# Смех

Лев и Шаргородские

Александр и Лев Шаргородские


СМЕХ


... - и закройте крышку! - сказал он, - я пишу рассказ о смерти...

... Никогда раньше Кохба о смерти не писал.

- Я не знаю предмета! - кричал он, - как можно писать о том, чего не знаешь?! Вот умру - там увидим...

Абрам Кохба писал о жизни. Когда-то он смешил всю страну - 170 миллионов. Потом 210. 250! Все смеялись над его байками.

Говорят, сам тиран улыбнулся однажды в усы - тиран любил писателей, он сам в юности сочинял стихи - некоторые утверждают, что нельзя стать настоящим тираном, не побывав сначала поэтом...

Однажды тиран даже сфотографировался с Кохбой и группой товарищей. Потом товарищи оказались врагами народа, и Кохба их аккуратно отрезал, на всякий случай.

С годами остались Кохба и тиран.

Когда тиран сдох, остался один Кохба.

Еще при жизни, когда тирану становилось скучно, он приезжал к Кохбе, в его коммунальную квартиру, соседей закрывали в комнатах, кухне, туалете -там, где они в это время находились, и из каморки Кохбы несся зычный восточный гогот...

...Смерть навестила его в дороге - видимо, ей тоже стало грустно. Он ехал из России в Америку - она пришла к нему в Вене.

Что была Вена Кохбе и что был Кохба Вене?... Никого он там не смешил, никто его там не знал и на огромном кладбище собралось немного народу - жена Эстер, сын, прилетевший из Лос-Анджелеса и старики Эйнштейн, с которыми они познакомились в эмиграции.

- Мы к Эйнштейны имеем отношение довольно относительное, - предупредили они при знакомстве.

Старики плакали. Сын Кохбы, Бен, что-то пишущий в Голливуде, смотрел на весеннее небо. Жена улыбалась какой-то странной улыбкой.

- Плачьте, - сказал старик Эйнштейн, - плачьте, вам будет легче.

- Не могу, - сказала Эстер, - он мне запретил. Он просил, чтоб на его похоронах было весело, чтоб были улыбки, играл диксиленд. На оркестр у меня денег нету... У меня есть деньги только на улыбку... Он всегда говорил: "Когда я умру, чтоб вы смеялись, паршивцы! Это моя единственная просьба".

Старики Эйнштейны перестали плакать и начали вымученно улыбаться.

- Вы можете плакать, - сказала она, - вам можно.

- Ну, если он просил, - возразил Эйнштейн, - почему не выполнить последнюю просьбу? - он неестественно хохотнул. - Хиля, что ты такая, улыбнись, человек просил.

Легкая тень улыбки скользнула по лицу Хили. Бен смотрел на небо.

- Вы помните его рассказ, - начал Эйнштейн, - про двух китайцев в публичном доме...

Он долго рассказывал, смеялся, призывал смеяться старушку Хилю...

- Очень хороший рассказ, - сказала Эстер, - но это не его.

- А я вам говорю... - начал Эйнштейн.

- Это Бабель, - сказал сын.

- А я что говорю, - продолжил Эйнштейн, - Исаак Иммануилович...

Сын не ответил.

Тихий таинственный смех, как легкий ветер, пронесся над кладбищем. Подошел нищий.

- Кого хороним? - спросил он.

- Бабеля, - ответил Эйнштейн.

- Куда ехал Бабель?

- Бабель ехал в Лос-Анджелес, - сказал сын.

- Плохой город, - запричитал нищий, - богатый город. Я бывал всюду - и что я вам скажу: чем богаче город - тем хуже нищему.

В Стамбуле подают, в Танжере подают, даже в Крыжополе подают - в Лос-Анджелесе не подают... У вас не найдется двадцати шиллингов?

- Я беженец, - сказал Эйнштейн, - никаких шиллингов!

- Вы можете дать долларами.- разрешил нищий, - 20 шиллингов сегодня всего полтора доллара. Вчера бы вам это удовольствие стоило два! Но что делать - доллар падает.

Сын протянул сотню.

Нищий начал рыться в карманах и, наконец, собрал всю мелочь.

- 63 шиллинга. Все, что сегодня заработал.

- Оставьте себе, - сказал сын, - выпьете за Бабеля.

- Вы откуда? - поинтересовался нищий.

- Из Лос-Анджелеса.

- Хороший город, - сказал нищий, - богатый город, почти Танжер..., - и, бормоча что-то на иврите, потащился к воротам.

Время тянулось. Плыли облака. Что-то пел юный тополь.

В отдалении, у свежевырытой могилы, толпились люди в смокингах, длинных черных платьях. Темнели зонтики.

Вновь появился нищий. Он жевал какой-то батон.

- Крупнейший психоаналитик, - он указал в сторону толпы, - ранние психозы, астрология и сексуальная совместимость, мрачное видение мира. Умер от ..., - он запнулся, - 20 шиллингов за информацию - не много?

- Я все еще беженец, - сказал Эйнштейн.

- А господин из Лос-Анджелеса?

- Не люблю повторяться, - сказал сын.

- Плохой город, - начал нищий, - бессердечный город, хуже Танжера... От чего умер господин Бабель?

- От жизни, - ответил сын, - с вас 50 шиллингов за информацию.

Нищий затрусил к свежевырытой...

У ворот кладбища затормозило такси. Из него выскочил раввин - молодой, высокий, стройный, и по-спортивному побежал к сыну.

- Вы заготовили, что я вас просил? Мое слово о покойнике? Быстро, быстро.

Бен Кохба достал сложенный лист бумаги.

- Не знаю, может быть не очень хороший перевод.

- Вы здесь все указали - заслуги, добродетели, чем он был ценен для вас, для мира, для евреев? Я же его не знал...

И, не дождавшись ответа, поскакал вслед за нищим.

Там уже ждали. Раввин извинился за опоздание, что-то пробормотал об антисемитизме таксистов, сделал трагическое лицо, достал бумажку и начал надгробную речь.

- Это был самый веселый человек, - сказал он, - он смеялся всегда. Он смешил народ. 170 миллионов. 240! Потом двести пятьдесят...

В толпе начался шорох. Никто ничего не понимал.

Покойник был всю жизнь мрачен.

- Он никогда не улыбался, - сказала дама в вуали.

- Какие сто семьдесят миллионов?

- От него выходили со слезами.

- Ш-ша! - зашикал шамес, - надо уважать память покойного.

- ...Смех, - продолжал раввин, - было единственное, во что он верил. "Мир, - говорил он, - уцелел, потому что смеялся". И он смеялся - над тиранами, идеологией, историей, географией...

- Когда? Где? Кто видел его смех?! - вопрошала дама в вуали.

- Возможно, он загнал его в подсознание? - спросил сосед.

- Ш-ша! - сказал шамес, - давайте уважать память покойного.

- ,,,- и он просил, - вещал раввин, - когда он умрет, чтоб мы смеялись. Он не оставил нам ни миллионов, ни домов...

- Во-первых, оставил...- возмутилась дама.

- Он оставил нам завет радости! - продолжал раввин. - Смейтесь, люди! - призывал он, - смейтесь и радуйтесь!..

- ...А, во-вторых...

Но ее никто не слышал. Все уже смеялись - никто не посмел нарушить последнюю волю усопшего.

- Смейтесь, - шептали даме, - неудобно, все смотрят.

- Но я никогда не смеялась.

- Это особый случай,- объясняли ей...

Волны смеха доносились до Кохбы с матерью и Эйнштейнов, потом хохочущая процессия прошла мимо них, расселась по лимузинам и умчалась.

Громче всех смеялась высокая дама в черной вуали. Ее золотые серьги раскачивались, и смех еще долго доносился уже откуда-то с Дуная...

Высоко поднимая колени, к ним бежал раввин.

- Начинаем, - повторял он, - начинаем, - и принялся считать присутствующих: айн, цвай, драй,.. нет, минуточку, - он принялся считать снова, - айн, цвай, драй,.. Драй?! Всего три человека?!

- Почему три, - спросила Эстер, - нас пятеро! Почему вы не считаете фрау Эйнштейн и меня?

- Фрау Кохба, - сказал раввин, - с каких это пор вы стали мужчиной? Мне надо десять мужчин, чтоб составить миньян. Без миньяна мы не можем начинать, без него мы ничего не в праве делать, а миньян - это не парламент! Туда женщины не входят. Мне надо десять мужчин - он вновь принялся считать - айн, цвай, драй, - появился шамес, - фир!.. Еще шесть, шесть!

И вновь, непонятно откуда, загадочно и тайно, прошелестел смех. Вдали замаячил нищий. Он опять что-то жевал.

- Тридцать шиллингов - и будет еще пять, - сказал он. - Я могу зайти в бухгалтерию?

- Хорошо, что напомнили, - обрадовался раввин и стал кричать в сторону конторки, - бухгалтер Гросс! Герр Гросс!

- Не надо кричать, ребе, - сказал нищий, - я зайду за деньгами в бухгалтерию и приведу.

- Вы зайдете после панихиды, - уточнил раввин.

Появился Гросс -маленький, округлый, в кипеле.

- Оставьте меня, наконец, с цифрами, - сказал он, - я не понимаю, кто я - бухгалтер или постоянный член миньяна?

- Я тоже всегда в миньяне, - вставил нищий.

- Вам за это хотя бы платят! - парировал Гросс.

- Хватит спорить! Довольно! - прервал раввин. - через час я уже должен быть там, - он указал куда-то в сторону юго-запада, - ищите недостающих членов!!

- Я никого не буду искать, - сказала Эстер, - я останусь с Абрамом.

Хиля осталась тоже, Бен Кохба пошел налево по кладбищу, старик Эйнштейн - направо.

Кладбище было действительно бескрайним, самым большим в мире - на нем "жило" в три раза больше людей, чем в Вене. Если это можно было назвать жизнью. Тут покоились люди всех национальностей и религий, всеми цветами сияла мечеть, поблескивала луковицами церквуха, печально стояла синагога.

Кохба выловил двух членов, старик Эйнштейн - трех. Эйнштейн был горд своим уловом.

- Можете отпустить бухгалтера Гросса, - сказал он.

Лицо его светилось гордостью - два выловленных им члена были в оранжевых буддийских халатах, с небольшими косичками сзади, третий носил белый бурнус.

Улов Кохбы был менее значительным - двое шотландцев из Шеффилда в клетчатых юбках.

Раввин потерял речь. Он долго пил какую-то гадость, предложенную ему нищим. Наконец, речь вернулась.

- Кого вы привели? - сипло спросил он.

- Мужчин, - ответил старик Эйнштейн, - все пятеро - мужчины, эти двое в юбочках - тоже.

- Причем здесь мужчины?! - раввин вознес руки.

Эстер сидела безучастно. Сын молчал. Слово брал все время старик Эйнштейн.

- Кто вам, наконец, нужен? - спросил он, - женщины не подходят! Мужчины - не подходят! Из кого состоит миньян, в конце концов?!

- Из евреев, - выдавил раввин, - миньян - не европейский парламент! И даже не Кнессет! В него могут входить только евреи, - он с интересом рассматривал выловленных. - Где вы их поймали?.. Почему вы пошли на чужие территории? Вам мало своей?..

- Театр абсурда, - произнес сын.

- Тут нету границ, - произнес Эйнштейн, - мы шли, куда хотели. Никто не спрашивал паспорта. Я спросил: "Вы пойдете на миньян?" - они согласились.

- Хотели заработать, - сказал нищий, - но, слава Богу, миньян - это только евреи! Иначе я б разорился, - он повернулся к детям разных народов: - Можете быть свободны...

Раввин посмотрел на часы.

- Боже, меня уже ждут там. - рука опять полетела на юго-запад, - прошу вас, хватайте такси, гоните в город, в это время там полно евреев -

у Оперы, на Грабен, на Юденплатц. Нам не хватает всего четверых! Фир менч! Без бурнусов и юбочек!

Старик Эйнштейн и Кохба взяли такси. Они ехали молча.

- Эйнштейн, - наконец сказал Кохба, - вам не кажется, что откуда-то доносится смех? Я слышу его все время, будто прибой...

- Я вам честно скажу, - ответил Эйнштейн, - я глуховат.

...На Юденплатц они встретили большую группу евреев. Сгрудившись вокруг памятника Лессингу евреи с аппетитом жевали фалафели. Великий философ незаметно глотал слюну...

- Что за вопрос, - сказали евреи, - мы в Вене на один день, мы еще не видели этой оперы, чтоб она сгорела, но мы все едем на миньян! Что за вопрос?! Святое дело!.. Куда ехал усопший?

- В Лос-Анджелес, - выпалил Кохба, - он ехал в Лос-Анджелес!..

На Юденплатц стало тихо.

- Та-ак, - протянули евреи, - мы в Вене на один день. Мы еще не слушали оперы. Приехать из Тель-Авива в Вену и не услышать "Розен Кавалир"?!!..

Эйнштейн чувствовал себя виноватым.

- А клигер!! - повторял он, - не мог сказать, что ваш папа ехал в Израиль!

- Не кляните себя, - сказал Кохба, - он туда хотел. Он поехал в Штаты из-за меня. Если б я не поселился в Лос-Анджелесе - у нас бы уже был миньян. Но я люблю Лос-Анджелес, старик Эйнштейн, - ай лав Лос-Анджелес!

- Ду ю лав Лос-Анджелес?!! - на них двигалось несколько громких, с золотом в ушах загорелых мужчин с магендовидами на шеях и с золотом в ушах - мы, - тоже! Они начали обнимать Кохбу, хлопать его по спине, плечам.

- Эйнштейн, - сказал Бен, - возьмите их на себя. Я сегодня не в настроении видеть загорелые лица...

- Это миньян, - сказал Эйнштейн, - вы не понимаете, что это миньян!

Он обратился к американской группировке:

- Вы уже слушали оперу?

- Мы не ходим в оперу, - ответили американцы, - мы пьем пиво, ездим на лошадях и приглашаем вас покататься с нами.

- Май френдс, - сказал Эйнштейн, - сегодня не день прогулок. Мы не в поисках развлечений, мы в поисках миньяна...

Американцы рьяно кинулись помогать, они забросили кареты и согласились ехать на кладбище.

- Тем более, он ехал к вам, - добавил Эйнштейн, - в прекрасный

Лос-Анджелес.

Что-то вроде холодка пробежало по загорелым лицам.

- В Америку? - переспросили они.

- Йес, йес! - подтвердил Эйнштейн.

- Советские евреи должны ехать в Израиль, - сказали американские евреи и умчались в пролетках.

...Кохба сидел на венских камнях. На его лице появилась улыбка.

- Чему вы улыбаетесь, Кохба?- спросил Эйнштейн.

- Вы слышите смех? - спросил Кохба.

- Я вам говорил, что я туговат на ухо, - ответил тот, - но мне кажется, вы правы...Кто-то смеется...

Они опять начали поиски.

Время торопливо, беспрерывно били куранты, евреев не было.

Вдруг, в кафе, в "Музеум", где сиживал Фрейд и даже что-то написал Стефан Цвейг, они увидели двух евреев - таких они даже в России не встречали.

- Даже в Мариуполе таких не было, - сказал старик Эйнштейн, - но я бы все-таки уточнил.

- Не надо, - сказал Кохба, - взгляните в их глаза, Эйнштейн. Вся боль нашего народа. Века гонений, изгнаний, инквизиция. Вы видите в них костер инквизиции?

- Я вижу, - ответил Эйнштейн, - но я бы все-таки спросил.

- Послушайте, Эйнштейн, если вы читали описания древних хабиру, - евреев, живших в ХIII веке до нашей эры и завоевавших Ханаан - так это они. Это хабиру, Эйнштейн!

- Возможно, они и хабиру, но я все-таки спрошу, на всякий случай, - он приблизился к их столику:

- Я извиняюсь, вы сами откуда будете?..

Хабиру подняли большие черные глаза, отодвинули черный кофе.

- Из Израиля, - сказали они.

- Братья, - сказал Эйнштейн, - не найдется ли у вас часа, чтобы проводить в последний путь отца этого молодого человека. Он ехал в Израиль и не доехал...

В глазах хабиру заблестели огни.

- ...он хотел жить с вами, на одной земле, братья, под одним небом. Вы где живете?

- На территориях, - сказали хабиру.

- И он хотел туда же! - воскликнул Эйнштейн.

- Что? - вскричали хабиру.

- Да, он хотел в самый опасный уголок! Он хотел быть на передовой, писать с автоматом за спиной, вместе с вами по ночам охранять свой дом, землю предков, он не позволил бы этим хозейрем швырять камни в детей,

женщин, стариков!

- Берегитесь! - крикнул Кохба.

В голову старика полетели чашки, пепельница, сахарница, полная песка.

- Интифада победит! - орали "хабиру".

- Сын Бабеля, пригнитесь, - сказал Эйнштейн, - у них в запасе горшок с геранью.

- Мне все равно, - сказал Кохба.

Герань пролетела рядом.

- Если мир-идиот, не будьте хотя бы идиотом вы! - сказал Эйнштейн. Он выхватил из штанов "Мальборо" и швырнул пачку в "хабиру".

- Я был минометчиком, - кричал он, - они у меня получат, эти хозейрем!

- Интифада бессмертна! - орали "хабиру".

- Запустите в них чем-нибудь, - просил Эйнштейн, - я видел у вас трубку...

- Пойдемте, - сказал Кохба, - пойдемте. - У меня умер отец...

- Простите, сын Бабеля, - сказал старик Эйнштейн.

Они пошли на Опернграссе. Громыхали трамваи на Ринге, деревья уже распустились, в парке все так же играл Моцарт.

- Хозейрем, - повторял старик Эйнштейн, - новая пачка. 25 шиллингов... Половина пособия!.. Чтоб они сгорели!

- Как вы думаете, что нам играет Моцарт? - спросил Кохба.

- Моцарт нам играет Фрейлахс, - сказал Эйнштейн.

Они сели и молча смотрели на белый памятник.

- Вы мудрый, Эйнштейн, - сказал Кохба, - вы старый и мудрый. Скажите, зачем миру столько абсурда? И разве смерть - это не абсурд?

- Сын Бабеля, - вздохнул Эйнштейн, - Моцарт кончил свой Фрейлахс и я вам могу сказать: с чего вы взяли, что со старостью обязательно приходит мудрость? У меня, например, со старостью пришел радикулит...

Сейчас казалось - смех исходил из Моцарта.

- Вы знаете, - произнес Кохба, - у меня такое ощущение, что отец не умер. Что он где-то сидит и пишет этот рассказ - рассказ, который сегодня разыгрывается на наших глазах. Я вижу рассказ, который он сейчас пишет...

- А кто вам сказал, что это не так? - неожиданно ответил Эйнштейн. -И забудьте вопрос "почему"? Даже в Торе нет "почему".

- Почему? - спросил Кохба.

- Думайте о том, что можно понять... Думайте о миньяне - десять человек, евреев, мужчин...

За решеткой затормозило такси. Из него выскочил бухгалтер Гросс и начал кричать через прутья решетки.

- Где вы шляетесь? Я ищу вас по всей Вене - для миньяна не хватает двух человек.

- Мы же их как раз ищем, - ответил старик Эйнштейн.

- Да вас не хватает, вас! - вопил бухгалтер, - мы уже всех нашли.

Он запихнул их в такси. На заднем сиденьи кто-то сидел - это были двое "хабиру".

- Арабы! - закричал старик Эйнштейн, - это арабы!

- Ша! - успокоил Гросс, - посмотрите в их глаза- печаль, инквизиция, века гонений. Вы видите пламя костра?

- Я его очень хорошо вижу, - сказал Эйнштейн.

- И потом - вы хотите похоронить отца, герр Кохба?

- Что же вы молчите, сын Бабеля, - махал руками Эйнштейн, - это же чистейший абсурд!

- Все правильно, - сказал Кохба, - так должно было кончиться. Это папина концовка. Это его почерк. Он где-то сидит и пишет. "Хабиру" еще закидают миньян камнями. Это будет репризой...

- Не несите ерунды, - Гросс нажал на газ, - это члены миньяна... Машину подбрасывало, Эйнштейна кидало на "членов".

- Отдайте сигареты, хабиру, - сказал он.

Те вежливо протянули пачку.

- Тут не хватает трех сигарет, - сказал Эйнштейн, - отдайте сигареты!

- А вы отдайте кофе, - сказали "хабиру", - в чашках был кофе.

- Нет, - протянул Эйнштейн, - я, кажется, поеду в Израиль! Я, кажется, возьму в руки ружье!..

- Сначала миньян, - попросил Гросс.

Они приехали на кладбище. Солнце садилось, становилось холодно, у ребе в руках уже была бумажка.

Все встали у гроба, ближе всех - "хабиру".

Легкий смех пронзил вечерний воздух.

- Ша! - сказал шамес, - ша!

Смех стал легче и светлее.

- Сколько раз я должен повторять! -шамес был недоволен.

Наконец тишина нависла над кладбищем. Ребе несколько раз оглянулся, взглянул на часы и начал читать:

- Это был самый грустный человек на земле,.. - сказал ребе.

Сын понимающе кивнул головой.

- ...Никто и никогда его не видел смеющимся, - продолжал ребе, - даже улыбка не озаряла его лица...

Смех поднимался откуда-то из земли.

- ...друг Фрейда и Юнга, он с детских лет...

Кохба видел бледнеющее лицо матери, шатающегося Эйнштейна.

- Бабель был другом Фрейда?- недоумевающе спросил он.

- И Юнга, - ответил Кохба.

Эстер онемела. Смех поднимался все выше. Кохба еле сдерживал не то слезы, не то улыбку.

- Открытая им зависимость между знаками Зодиака и ранним гомосексуализмом позволила...

- Что он говорит, - спросила Эстер, - тут какая-то ошибка!

- Нет, нет, - сказал Кохба, - все правильно...

- Тут какое-то недоразумение.

- Все верно, - повторял Кохба, - это он, это все пишет он.

- Кто он? - не понимала она.

- Папа, - сказал Кохба, - это папин рассказ. Ты не узнаешь его почерка?..

"Я идиотка, - подумала мама, - я не должна была его вызывать из Лос-Анджелеса. Он может свихнуться".

- Плачьте, дети мои, - взывал ребе, - рыдайте. Стенайте!

Он прошелся по сухим глазам шелковым платком и спрятал бумажку.

Заплакали только "хабиру". Запел хазан. Светлый смех перекрывал его завывания.

Начали опускать гроб.

Он раскачивался на канатах, напоминая качели, накренялся, стукался и, наконец, открылся.

Абрам Кохба лежал там с блокнотом и ручкой в руках.

- Дадут мне когда-нибудь поработать или нет? - раздраженно спросил он. - И закройте крышку! Я пишу рассказ о смерти...