# Путешествие для одного

Борис Евгеньевич Штейман

БОРИС ШТЕЙМАН

## ПУТЕШЕСТВИЕ ДЛЯ ОДНОГО


< 1.Филемон


Филемон спит, уткнув лицо в подушку. Вернее, балансирует на зыбкой границе двух сред. Сна и воспоминания. Кажется, не будет конца этой раздвоенности...


Старинный парк. Центральная усадьба. Прокрадывается синева в прозрачный воздух, и он густеет. Филемон плывет по небольшому каналу. Темная вода. Кое-где ряска, опавшие листья. Вода ни тепла, ни холодна. Лицо опущено в воду. И не нужно дышать. Удивительно и радостно от этого. Пытается рассмотреть причудливые очертания, наплывы песчаного дна. В них какой-то очень важный смысл, в этих произвольных плавных линиях, намытых неторопливым течением. Одна, а рядом другая, почти такая же, но уже неуловимо другая... И уже нет от первой и следа. Филемон поднимает голову. Во дворце горят все окна. Взлетают, прочерчивая вечерний небосклон, красные, зеленые, жёлтые петарды, рассыпаясь в конце пути мелкими звёздочками. Фейерверк. Хлоп-чпок! Пахнет порохом. Стекаются к озеру женщины, шелестя кринолинами, в сопровождении элегантных мужчин в париках, камзолах и белых чулках. "Прелестные должно быть женщины", - думает Филемон. Скрипит между деревьев карета. Кричит зычно лакей:


- Иван! Слышь? Иван! Дёгтем бы? А?


- Да, будя тебе! - отмахивается другой.


- Ну, Иван! Ну, скрыпят же, мочи нет!


- А ты и не моги! Раз, нету! - хохочет в ответ. - Ишь, Манька, стерва, как идёт! Аж, гуляет вся! - мотает головой в сторону ядрёной девки в сарафане.


Они громко ржут, и один, подхватив самовар, быстро бежит к дому. "Кино", - вяло констатирует Филемон. Опускает голову и шлёпает неловко по воде руками. Нарочито. Ведь он пловец неплохой. Целый год отходил в бассейн. Во втором классе. Бабушка водила. Главное, после душа хорошенько просушить полотенцем волосы, а уже перед выходом на голову платок, а сверху шерстяную шапочку, чтоб не простыл. Прямо, стыдно было перед ребятами. Зато не болел. А остальные вечно фыркали носом и чихали. Чих-чих-апчхи! А Филемону ничего. Да, к тому же у него аденоидов нет. Удалили. А до этого бледный ходил, зеленый. Бабушке страшно обидно было, незнакомые люди, прохожие или в очереди пристанут бестактно: "Какой худенький мальчик! Бледненький. Вы его наверно не кормите?!" Филемоше смешно, а бабушке обидно. И котлетки, и супчики, и курятина. Просто, не в коня корм! И всё время с носоглоткой мученье. Наконец, проконсультировались у одного замечательного отоларинголога. Надо удалять, и никаких гвоздей! А то и сердце можно загубить через аденоиды... Повезли Филемошеньку. Кажется, зимой дело было. Да, точно зимой. Потому что удалять лучше, когда холодно. Кровь лучше застывает. Смутно всё, давно ведь дело было. Много воды с тех пор утекло. Уж никого и не осталось из тех, кто любил Филемошеньку. Только в памяти зарубка... Коридор, около двери стулья, на них напряженно застыли родители. Зашелся очередной пациентик нечеловеческим воплем. Сжалось у ожидающих сердце. Храбрится Филемошин отец, дрожит сердечко у Филемоши, а мама сама готова идти удалять аденоиды, только бы Филеньку освободить от таких страданий. Тают концы коридора во мгле, блестит дверь, вымазанная белой масляной краской да латунная ручка - центр мироздания. "Выйдешь - и сразу две порции мороженого! - бодрится папа. - Только зайдешь, я и побегу!" Нет уж давно ни здания этого, ни поликлиники, ни врача - известного специалиста. Когда кто-то маленький, обязательно кто-то старенький. И разбегаются они в разные стороны, всё дальше и дальше... Заходит Филемон, не подает вида, что страшно неимоверно, а тут и тазик, как специально, небольшой, с кровью, на табуретке, ну не совсем с кровью, а так, кровь с водицей на три четверти. Но удар по нервам приличный. А специалистам не до этого, им главное, дело чётко сделать, без осложнений. Замерло сердце у Филемоши. "Как дела, молодой человек?" - вопрошает врач с круглым зеркальцем на лбу. "Ничего", - выдавливает, озираясь, юный пациент. "Тогда пожалуйте сюда!" И уже сидит он в креслице. А там быстро ручки-ножки прихватываются браслетиками, чтоб не брыкался. И это уже и вовсе чудовищно... А потом бы заорать, что есть мочи, да воздуха нет. Застревают рыдания в горле. А уже всё и кончено! "Ну, ты, братец, настоящий герой!" - напутствует старичок-доктор. И медсестрица тоже вторит: "Ну, чисто, герой!" А там уже и мороженое наготове, и теряется всё снова во мгле, в бесконечных коридорах... Только бабушка измученная ждёт дома, ей просто не по силам такое мученье, поэтому и дома осталась...


Темная вода. Ни тепла, ни холодна. Где-то булькнула рыба. И пузырь лопнул, дойдя до поверхности. Дал несколько слабых кругов. Дерево наклонилось, полощет кончики пальцев...


Бежит Филемон домой из школы. Мешочек для обуви с пришитой белой тканью-наклейкой. Крутится мешочек, хлопает по портфелю. Филемоша вертляво мотается вслед за мешочком и портфелем. Непонятно, кто кого ведет...


Снова наклейка, только бумажная, на чемодане. Первый и последний раз в пионерский лагерь. Тоска, подташнивает слегка. Утром еле встал. А кругом весело, все возбуждены. Ребятишки гомонят. Родители дают последние наставления. Пионервожатые проводят проверки личного состава... Пробыл в лагере три дня. Жуткий клозет. На всю жизнь запомнился. Мутит. "От тоски", - думает Филемон. Наконец вырвало. А в столовой шум, гам, пионеры уплетают котлеты с макаронами... Оказалось, корь. Облегчение наступило в чистом изоляторе. Лица наплывают пятнами. Заботливые, всполошенные женщины в белых халатах. Надо срочно увозить! Иначе весь лагерь охватит злая инфекция!


Утром с трудом отыскали машину, "Победу". Врачиха, Филемон, шофер, приятельница шофера и какой-то дядька солидный напросился с портфелем. С трудом разместились. Поехали. Дядька выясняет, кто да что. Корь?! Как корь?! И запаниковал не на шутку:


- Давайте пересядем! Я, кажется, не болел корью. Нет, точно не болел! - "Караул!! Спасайся, кто может!" - Вы понимаете?! Или нет?!


- А я не могу в середине! - заартачилась врачиха. - Меня укачивает! Мне надо в открытое окно дышать!


Филемоша в легком забытьи. Ему всё равно. Температура. Мелькает быстро за окошком щербатое шоссе. Дядька сжался, запихивает платок в рот, преграждает путь бациллам.


- Что вы меня притискиваете?! Дышать нечем! - недовольно ворчит врачиха на дядьку.


- Как вы думаете, корь опасна? Я имею в виду, в моем возрасте! - снова паникует дядька.


Сумрак лестницы родного дома. Высокая двухстворчатая дверь с фанерным ящиком для почты. Слышны беззаботные звуки пианино. "Бабушка играет Шопена...", - думает Филемон...


Филемон встает. Бредет, шаркая тапочками по паркету, на кухню. Приоткрывает один глаз, ставит чайник, садится на круглый красный табурет. Закрывает глаза. "Пиф!" - зашипел чайник...


Здание школы, постройка начала века. Скорее, конца прошлого. Бывшая гимназия. Два входа-выхода, флигелёчки, пристройки, потаённые лестницы, черные ходы, библиотека, а на самом верху - спортзал. Плюхаются маты, стучит громко мяч. Дом полный призраков. Для тех, кто расстался с ним. Выглядывают призрачные фигурки из-за углов, поскрипывают двери. Поклоняются фигурки забытым кумирам, складывают свои легенды и мифы... Заперли в туалете самого директора! Не может быть! Да, точно, сам видел! Ну, и дела... Сильные мужчины, отчаянные головы, десятиклассники! Завуч Уюмов, красавец, брюнет, обнимал географичку. Весьма непривлекательную даму с большой грудью. Странно. Неужели не мог найти получше? Нет, это точно, сам видел. А вечером вообще гасят свет. Горит одна, две, то здесь, то там. Кружки, химические, физические - предлог для незаконных действий. Поцелуи, прикосновения. Бегут мурашки и темнеет в глазах. Неужели было только что?! А Уюмов засек в туалете курильщиков! И второгодник Бочка ему головой в живот и прятаться, скрываться... Раздевалка за толстенькой бронированной дверкой. На лестнице шеренга дежурных. Зоркий взгляд дежурного преподавателя, шарит по вестибюлю. Кто опоздал на зарядку?! Быстро сдать дневники!! Успеть, успеть спрятаться в раздевалке, между мокрых вонючих пальтишек. Переждать. А как снимут оцепление, бежать стремглав, сломя голову, в класс, успевая протиснуться в небольшую временную щель до прихода учителя...


Вечера встреч бывших выпускников. Лестница с отполированными дубовыми перилами на чугунном фигурном литье. Охи, ахи, смех, слезы, радость, грусть. Перемешано, заварено, крепчайший обжигающий чай! Собираются, только чтоб убедить неизвестно кого, что всё было. Тут уж все средства идут в ход. Даже лист для регистрации выпускников 1903 года. Пустой. Смешные уловки! Не находится ни одного древнего старичка в пенсне. На секунду щемит внутри. Как неожиданная потеря дна при купании... Хотя их устроят и призраки. Все, все способы хороши. Меркнет световой лабиринт. Идёт Филемон по длинному огромному коридору. А она поднимается по лестнице, замедляя шаг, роняя любовную записку... Волнуется плоть...


Сталкивается Филемон с черноволосой девочкой-девушкой в школьном буфете-ристалище. С горками винегрета и резиновыми пятикопеечными пирожками с повидлом, которые аппетитно вязнут на блестящих жадных зубах. Намагниченными глазами смотрят друг на друга, заново узнавая, прижатые воющей голодной толпой. И не могут оторваться, но растаскиваются нетерпеливыми сверстниками. Робок, застенчив Филемон. Неужели он может понравиться этой божественной девочке?! Да, нет, какая-то ошибка, не может быть! И пропущен важный, отчаянно важный момент!.. А девочка не робка, но не может же, в конце концов, первой броситься на шею. Это неприлично. Пылают щеки от такого предположения и потеют ладони. "Ну, какой дурак! Ну, действительно, какой дурак!" Может быть, и дожили бы до глубокой старости и не было бы ненужной возни и блужданий.. Но, по правде говоря, вряд ли. Романтично, конечно. Привлекательно. Даже гениально в своем роде, но, к сожалению, бредни. Ну, а вдруг? Никаких вдруг! Просто меняют родители девочки квартиру. То ли разводятся, то ли съезжаются с престарелыми родителями. Кто их разберет?! У них вечно что-нибудь. Но Филемон долго не грустит, другие ничуть не хуже, а есть даже лучше. Ну, право, и дурак! Это же надо! Да и девочке нравятся другие. И крепче, и выше, и красивей, а главное храбрее. Не такие нерешительные нюни. Единственно, успела узнать у подружек, а те всё всегда знают и примечают: "А ты влю-би-лась?!" И уже краснеют почему-то уши, но гордо так, с вызовом: "Ну, влюбилась, а вам что, завидно?" Конечно, завидно, очень завидно, что, прямо, заплакать можно. Так, единственно, что узнала, и что внутрь свалилось со стуком в самые закоулки, так это имя, странное довольно-таки и даже немного смешное имя. Филемон. Действительно, специально не придумаешь, даже если захочешь. Изредка, потом, когда вдруг тоска навалится: жизнь прошла, ну, не совсем прошла, а так, проходит, и ничего такого не было и закричать хочется: "Загубили-и!" - вдруг вспомнится эдакий школьный призрак, и то не сам, а имя. Чудное. И вызовет какое-то щемящее сожаление и улыбку, никуда не направленную, только самой себе...


А Филемон как страдал от своего имени?! Ну, за это спасибо родителям надо сказать, а точнее отцу. У них исстари заведено в роду, сына в честь деда называть. Так что все деды через одного Филемоны. Сохранился у Филемона портрет прапрадеда. Тоже Филемона. Серьёзный довольно-таки старик. С голубыми слезящимися глазами. Лысый. Но вида всё равно очень твердого и решительного, несмотря на возраст. Филемон иногда доставал из-за шкафа его портрет, стирал пыль, смотрел, воображал чужую прошлую, давным-давно ушедшую жизнь, но связанную с ним через век странным образом - родством. И набирался определенной душевной крепости от общения с предком. Уж больно тот был спокоен и уверен. Может быть, знал что-то важное? Филемон подмигивал ему заговорщицки и снова прятал за шкаф.


А в школе у всех прозвища, обычно по фамилии или другим примечательным качествам. Скажем, Мыльников - просто Мыло. Плаксина - Плакса. Тоже не обрадуешься! А Филемон - Мон. Ну, иногда, правда Чеком или Чекой, по фамилии. Это уже потом в зрелые годы имя ему стало нравиться. Не затасканное. Да и в старших классах уже ничего, вполне, звали Филом, на иностранный манер. Тоже неплохо. "Хелло, Фил! Как дела?"


Тщедушен от природы Филемон. Ручки, ножки тоненькие, грудь цыплячья. До революции непременно бы от чахотки сгорел. А тут стал истязать себя ежедневно гантелями, обтираниями и постепенно окреп. Хотя сохранил врожденную хрупкость, которой по привычке пытались пользоваться хулиганы, но уже с меньшим успехом. Практиковалось тогда, да и сейчас, кажется, бытует такой околошкольный пережиток: соберется эдакая компашка детишек из неблагополучных семей, а часто и из вполне благополучных, и начинают вымогать у остальных школяров по пятнадцать-двадцать копеек, в общем, кто сколько может. Уж дайте, не откажите в любезности! Обычно около школы поджидали. Их много, ну даже, если в данный момент и немного, то всё равно где-то там, потом вечером, в подворотне непременно будет много. Встретят, подкараулят и уж тогда несдобровать. Поэтому, хоть и унизительно, но тянешь потную ручонку с двугривенным. Злодейство, конечно, небольшое, но разврату в нем предостаточно и для насильников, и для потерпевших. Долго дрейфили Филемон и его приятели, но, наконец, собрались духом. А была среди лихих мздоимцев одна особенно гнусная личность, ненавидевшая всех в очках и шляпах. Он не только отбирал беспощадно медяки, но и непременно унижал, пугая чудовищным кастетом.


Надвинулась наглая прокуренная морда, прищурилась, осклабилась гнилыми зубами и шлепнула по щеке, несильно. Мол, предупреждение, не валять дурака и исполнять исправно свой вассальный долг. Ну, тут уж у всякого терпение лопнет! Кроме, конечно, заядлых трусов. Потемнело у Филемона в глазах. Метнулось бешенство, заслонило белый свет, и обрушилось возмездие на наглецов. Отчаянная завязалась драка. Тут уж отступать некуда. Нельзя! Хуже будет, если отступим. Потом ещё было несколько кровопролитных схваток. После чего уж только установился нейтралитет. Мы вас не трогаем, а вы нам не мешаете. И стали собирать подати у остальных покорных. Ну, это уже их дело, решили Филемон с ребятами. Но некоторая гордость и, в то же время, неудовлетворенность поселились ненавязчиво внутри, надолго...


Любят все Филемона. И мама с папой, и дедушка. Но особенно, наверно больше всех, бабушка. Буквально души в нём не чает. Хочется ей всё передать Филемону. И французскому его пытается учить, и на пианино. Сама три языка знает, да ещё вдобавок консерваторию закончила в стародавние времена. Но и Филемон отвечает тем же. Да и учится прекрасно. Впитывает, всё хочет узнать, запомнить, проникнуть в суть и уложить аккуратно в голове. Придёт после школы, отдохнёт, разложит ровненько учебники на диване, а сверху тетрадки. И начнёт по порядку щелкать. Выучил - в сторону, долой! Биология, зоология, пресмыкающиеся, моллюски, диковинные рыбы... Всё, всё хочет переварить Филемон и идти дальше вглубь. Электроны, атомы, а с другой стороны - история. Буквально кружится голова: империи, восстания... А тут ещё и полки с книгами, с беллетристикой, начинают затягивать постепенно. Неимоверно интересно всё. Заставлять не надо. Но вдруг охлаждение к школьной науке и даже разочарование. Нет конечного результата! Нет истины... О, горе! По-прежнему, пятерки, а чего их не получать, если пара пустяков. Но теперь только книги, книги, запой!


А вот по литературе - проблемы. Как сочинение, так мучения адские. Что писать - непонятно! Такой-то - типичный представитель того-то. И непонятно, хоть убей! Как его извлечь из книжной жизни и найти нужные черты. Маета! Особенно домашние сочинения. Тянет до последнего Филемон. И, наконец, к бабушке. "Ба! Напиши. А?" Сердится для вида бабушка, а сама довольна. Прекрасно знает литературу. Особенно Пушкина обожает. Садится и что-нибудь запросто, особенно на вольную тему. Легко, без напряжения. Уф... Ну, теперь быстренько за дело, переписать и гора с плеч. Да ты посмотри сначала! Да, что ты! Отлично, чудно! Чмок в щёку и быстро, в два приёма перекатывает. А потом снова за книгу или гулять. Звонят приятели, товарищи школьные, надо обсуждать мировые проблемы, а за сочинение пятёрка гарантирована...


А чайник уже вовсю урчит, шипит, разбрызгивает мельчайшие капельки. Вот-вот запрыгает крышка и вырвется белая струя пара...


Иногда приходит в гости Никита. Он старше Филемона почти на десять лет. Его отец приходился двоюродным братом Филемонову. Обязательно кормят Никиту сытным обедом. Да ещё что-нибудь вкусное сунут на дорожку. Он взрослый, рабочий человек. Слесарь! А раньше был учеником слесаря. У него грязь уже въелась под ногти. Он работает на заводе. Вдруг приносит в подарок духовое ружье и пульки. С премии. Закрываются они с Филемоном в комнатушке. Хоть и крошечная, и стена одна ненастоящая, сначала занавеска висела, а уже потом соорудили из досок и обклеили обоями, но всё равно почему-то до потолка не достаёт, Да, ладно, неважно, достаёт, не достаёт, главное, своя. И на двери крючок. Вот это важно. Руки чешутся пострелять. Суетятся, что бы приспособить под объект?! Наконец поставили на шкаф у стены старого деревянного орла с обломанным крылом, южный сувенир. Сами сели на диван, напротив, и давай в него пулять. Хоть и близко, но всё равно здорово. Чпок, чпок, летят пульки в орла, а тому, хоть бы что! Наконец, зарябило в глазах. Бросили ружье и развернули огромную карту.


- Слушай, как это так? Нас двести миллионов человек! И это только в нашей стране! А всего, кажется, два миллиарда! А? Ты только представь себе! - как какую-то чрезвычайную новость сообщает Филемон. - Не укладывается в голове!


- Подожди! Не горячись! Давай по порядку! - спокойно рассуждает Никита. - Вот мы с тобой - два. У нас в цеху - триста...


- Триста - это ерунда! - перебивает разгорячено Филемон. - А вот двести миллионов! А ты всего лишь крошечная единичка! Понимаешь или нет?! Ну, двоечка - это мы с тобой!


- Опять ты перебиваешь! На заводе у нас - пять тысяч человек! Идешь утром - сплошной поток! Ты только вникни!


- Ты опять не про то! С заводом всё ясно! А вот миллион!!! Только представь себе!


Задумывается Никита:


- Да, миллион - это трудно! Ладно, черт с ним! А то голову сломать можно!


- Нет, ты постой! Я вот тут как-то взял ватман и поставил на нём пятьдесят тысяч точек. Два дня угробил. Так то, точки... Ну, можно, конечно, на самолете подняться и вниз глядеть... Но ведь не получится, нет! Слишком велико расстояние... Ни черта не различишь, - задумчиво ведёт Филемон пальцем по карте.


- Ты скоро рехнёшься! Вот это, несомненно! - резонно возражает ему Никита. - Помяни мое слово! Надо бы тебе на наш завод! Эх, шикарно бы было! Да родичи тебя не пустят. И мал ты! Даже в ученики не возьмут!


- А выход всё-таки есть! - загадочно произносит Филемон и делает драматическую паузу. - Обрати внимание на эти тонкие красные линии. Это железные дороги! Доходит?


- Ну, ясно! Железные дороги! Ну и что с того? - не понимает Никита.


- А вот что! - торжественно объясняет Филемон. - Надо проехать по всем дорогам! Сто сорок тысяч километров! Я в справочнике смотрел. И всё увидишь! Конечно, всех не встретишь. Кто дома, кто на работе, ну, в больнице там. И не все вдоль дороги живут. Это всё понятно. Но повидаешь - дай бог!


От таких бестолковых разговоров у Никиты слегка кружилась голова. Ему хотелось поведать Филемону о настоящем деле. Как они все разом выходят курить и говорят о разных стоящих вещах. А потом снова за дело. И хотя у Лёшки тисочки получаются лучше, он тоже пилит будь здоров! А мастер сказал, башка у него, что надо. "Я - не я! Если из тебя настоящий работяга не получится!" Так и сказал! А вообще, конечно, отлично бы отправиться вот в такое путешествие. И ещё Галину прихватить с собой... из сборочного... И не пропади отец без вести, и он был бы такой же барчук... И не клепал бы эти дурацкие крючки.


Филемон же думает, что Никита ни черта не понимает. Но он - настоящий друг. И с ним было бы надежно. Одной рукой держит ружье.


Соседка. Роза Михайловна. Копошится на кухне. У своего кухонного столика. Филемон выключает газ. Вскипел чайник.


- ... нет, Филемошенька. Звездой первой величины я так и не стала. Хотя много работала. Много. Сейчас публика уже знает. Сколько труда и пота! Да, да, мой милый! Пота. Что бы быть легкой, красивой, изящной! Мне кажется, зря публику посвящают в закулисную сторону жизни...


"Неужели эта грузная старуха - та юная хрупкая бабочка-балерина?! - недоумевает Филемон. - А может быть, так... Разные фазы: сначала куколка, потом бабочка, а теперь вот соседка-старушка... Только так! Чтобы вызвать трепет перед всесильным временем. Неумолимым и насмешливым".


- По-моему, наоборот. Публика должна знать, прекрасное рождается из мучений, страданий, слез. В этом есть определенная закономерность... - из вежливости тихо отвечает Филемон.


- Нет, Филемошенька. Не надо всего этого. Публика должна боготворить артиста. Для них это сказочное существо. А тут никакой тайны. Ещё покажут, что ела на обед да сколько детей. Я, разумеется, не про себя. У меня не сложилась... Как я горевала в своё время?! Пришлось бросить сцену. Время было такое, да и первый муж был против. Он тогда занимал крупный пост... Нет, нет. Ни горьких сожалений, ничего.


- Всё померкло в дымке лет. Ну, а все-таки? Неужели не жаль?


- Представь себе, нет. С возрастом всё понимаешь иначе. Возьми к чаю печенье. Довольно-таки вкусное получилось.


- Ну, вы прекрасно выглядите, - страшно надоел Филемону разговор. Да и идти пора.


- Да, я знаю. Для своих лет, надо добавить, - засмеялась Роза Михайловна. - А потом работала в министерстве. Конечно, не сцена. А может, и к лучшему...


- Трудно сказать.


Сопягин - опытный работник. Не подведет. Понимает, работа у него ответственная, как... ну, скажем, как у хирурга. С малых лет на дороге. Начинал проводником, рос, потом бригадиром назначили, теперь вот инспектор по кадрам. Должен, должен видеть за анкетой человека. На то они и поставлены здесь. Можно сказать, санитары дороги. А ведь ситуация непростая: с одной стороны, не пропустить пьяницу, прогульщика, или, скажем, хулигана. Потом будут донимать из вытрезвителей да судов. А начальство сразу: кто взял? Раз, подняли учетный листок. Он, Сопягин... А с другой стороны, острая нехватка кадров! Приходится брать всякий элемент. Вот тут-то и не оплошай! Прояви и гибкость, и твердость! Много думает обо всём этом Сопягин и иногда советуется с начальством. Сидят они оба, опытнейшие работники, курят, ломают голову, пьют крепчайший чай и говорят озабоченно друг другу: "Да, брат Петрович, дела..." Потому что они оба Петровичи, да и дело у них не пустяковое. Дорога - это тебе не шутки! Объект важности чрезвычайной! Объяснять не надо!


Вот и сейчас! Пожалуйста! Хочет, понимаешь, ехать, сопровождать почтовые вагоны! Внимательно листает Сопягин паспорт Филемона. Изучает анкету. Переспрашивает:


- Значит, получается, вы хотите сопровождающим почтовых вагонов? Так?


- Я уже вам говорил, - начинает терять терпение Филемон. Рассматривает для успокоения плакаты, призывающие к осторожности. Особенно, когда под стрелой или на шпалах без спецодежды!


- Говорил-то, говорил, - хитро щурится Сопягин и приглаживает прямые волосы, аккуратно зачесанные назад. - А вот и непонятно, дорогой товарищ, - заглядывает в анкету. - Чекин. Русский. Образование высшее. Вот и образование высшее... А вот и непонятно, что вас, человека с образованием, привело к нам. Нам ведь и инженеры требуются. И оклад неплохой можем предложить. Сто сорок пять плюс премиальные, до двадцати пяти процентов набегает. А можно и в вычислительный центр! Каково предложеньице? А?


- Я же говорю, меня интересует сопровождающим вагонов! - барабанит Филемон пальцами по столу.


- Да, вы не волнуйтесь, товарищ Чекин! Разберемся! - успокаивает его Сопягин.


- Я не волнуюсь. Но вы меня маринуете уже битый час!


- А не собрались ли вы часом, Филемон Александрович, совершить большое ограбление почтового поезда? А? Филемон Александрович? - смеется Сопягин. - Читали наверно о происшествии на Британских островах? - И снова углубляясь в паспорт Филемона, в анкету, тихо бормочет: - Так вот у нас этот фокус не пройдет... И не думайте...


Обычно-то Сопягин только делает вид, что сомневается. Ему достаточно один раз взглянуть на человека, чтоб всё про него узнать и хоп, готово, как сфотографировал! А вот сейчас... Вспоминает Сопягин про одну статейку, как-то в газете напал, очень его поразившую и заинтересовавшую профессионально. Человек, кажется, армянской фамилии, обнаружил, что может понимать чужие мысли. Кто, что думает и вообще. Просто, настоящий феномен! Сначала стал выступать на эстраде, а, в конце концов, пошел в юридическую степь. Понятно, в угрозыске оно поважней будет. Но ведь и у нас дело нешуточное. Вот такого бы сотрудничка к нам, в аппарат, размечтался незаметно для себя Сопягин, особенно, когда исключительно трудный случай! Как сейчас! Снял бы, скажем, трубочку, набрал номер: "Так и так! Нужна консультация!" И не надо было бы ломать голову!


- Вы, часом, не злоупотребляете? - выразительно щелкает себя по горлу Сопягин, тянет время. Авось, и разрешится само собой. Улыбается открыто, мол, кто не без греха. - Мы с ребятами бывает. Когда футбол там или хоккей, а бывает и просто, - ну, ну, не стесняйся, выкладывай по-свойски.


Хотел, было, объяснить Филемон, что крайне редко, ну с друзьями иногда, но понимает - только один вред будет. И цедит хмуро:


- Не больше других!


- Ну, это значит не больше полведра за раз? А? - хохочет добродушно Сопягин, а сам думает: нет, не похоже, по лицу видно. - Ну, а все-таки, что привлекло вас в нашей работе? Если на чистоту!


- Ну, если на чистоту... - делает вид Филемон, что сейчас признается во всех смертельных мыслимых и немыслимых грехах. - То удобно очень! Не надо рано вставать - раз, - прищуривается Филемон. - А то перевели институт на семь тридцать. Вот и бегай спозаранку! А я, понимаете, сова!


"Придуривается, паразит, - думает Сопягин. Нравится ему чем-то этот парень, но нельзя поддаваться эмоциям. Нельзя! Сова!.. Нет, брат, ты, похоже, настоящий волк! Вот только не раскушу я тебя никак! Ну, да ничего! Разберемся!"


- А сколько отгулов накопится к отпуску! - продолжает Филемон. - В дороге ж 6eз выходных!


- Это верно, - разочарованно вздыхает Сопягин. - Но и у нас дисциплина! Не слабее, чем у вас на ящике... Но ведь перспектив никаких. А вы человек молодой, не будете же весь век по дороге мотаться!


- Не буду! - заканчивает разговор Филемон. - Значит, я так понимаю, не берете! Ну, и ладно, тогда, значит, пока! - и хочет забрать документы.


- Э, нет, дорогой Филемон Александрович! - снова добродушно улыбается Сопягин и придвигает к себе документы Филемона. - Этого я вам не говорил. А горячиться не надо! Если мы все начнём горячиться, это что же тогда будет?! А? А у нас до-ро-га! - и Сопягин поднимает вверх указательный палец. - Это понимать надо! У нас погорячишься и спокойно сделаешь аварию! А это, товарищ Чекин, сотни, а то и тысячи человеческих жизней! И рублей! Надеюсь разъяснять не надо?


- Не надо, - соглашается Филемон. - Значит, всё-таки берете?


- Вот ведь какое дело! У вас образование высшее, проработали шесть лет в хорошем НИИ... Может, натворили, что и к нам?! Уехал, а там ищи-свищи! А? - и видя, что перегнул, Сопягин сухо заканчивает: - Это я, конечно, шучу. А вы, как человек интеллигентный, шутку обязаны понимать!


- Обязан, - устало говорит Филемон. Он начинает потихоньку обалдевать от происходящего и уже плохо понимает, зачем же он, действительно, сюда пришел.


- Я, кажется, ошибся адресом. Прошу меня извинить... - бормочет он - Давайте-ка мой паспорт и оревуар. Как говорится, до лучших времен.


- Люди нам, конечно, нужны. Способные люди, со знанием языка особенно. О, как нужны, - Сопягин ставит ребро ладони к горлу. - Позарез! Но не могу же я оформить вас, человека с высшим образованием на такую работу! Вот что! - ему вдруг приходит в голову поразительно мудрое решение. - Поработайте-ка вы сначала ревизором на пригородных линиях! А? Мы к вам присмотримся, вы - к нам... А там видно будет.


- Ревизором? - переспрашивает Филемон и задумчиво заканчивает: - К нам едет ревизор...


- Вот-вот! - довольно поддерживает Сопягин. - Чувствую, сработаемся мы с вами, непременно сработаемся!


- Огромное вам спасибо. Весьма признателен, Польщен, весьма польщен, - Филемон забирает паспорт. - Но надо подумать. Как это у немцев, надо много, много денкен, - и, покачиваясь, выходит на улицу.


- Подумайте, - кричит ему вдогонку Сопягин. Он доволен собой. И как неожиданно просто удалось разрешить эту неприятную головоломку!


Он откидывается в кресле и думает, как хорошо, если бы побольше такого народу шло на дорогу. Работы всем хватит! Конечно, имеется своя специфика, и, что греха таить, непростая, но сработаться можно. Ох, как можно!


А Филемон дышит глубоко, стоя на крыльце деревянного дома. Всё как-то зыбко, нереально вокруг. Вдруг видит женщину удивительного сложения. Лицо её полно мрачной энергии, глаза излучают дикую силу. Она движется, ни на кого не глядя. За ней ватага каких-то людей. Она предводитель, настоящий атаман. "Грёзы..." - думает Филемон, ошалело провожая ее взглядом. Задумчиво трёт подбородок, что всегда делает в минуты напряжения. И возвращается к Сопягину.


- Кто это? - показывает в окно на удаляющуюся группу. Сопягин прижимает лицо к окну, плющит нос о стекло и радостно восклицает:


- Так, это ж наша Клава! Знатный труженик производства! Передовица! Все бы так работали! Но не сдержана. Режет правду-матку... Когда надо... и не надо. Временно бросили на прорыв. Возглавила бригаду ревизоров. Есть, есть чему поучиться! Ну, как? По рукам?!


- Согласен, - отвечает Филемон.


А Сопягин кряхтит, шевелит плечами от избытка сил. Тесно, тесно ему в этом закутке! Насколько всё же интересней работать вот с такими людьми?! Тут вполсилы не сработаешь! Не выйдет! Радостным предчувствием наполняется его душа. Хочется раскрыть окно, пустить в кабинет свежий воздух, разогнать застоявшуюся кровь на живом деле. "Эх, ма!" - хлопает Сопягин кулаком по столу. Подскакивают папки с бумагами, красиво заточенные карандаши, фломастеры, шариковые ручки и скрепки.


Вечером на кухне. Соседка, Роза Михайловна, переворачивая оладьи на шипящей сковороде:


- Я тебя люблю, Филенька. Знаю с детства... Только поэтому... считаю себя вправе... Тем более родители твои... Сейчас чудачества, игра, а потом? Молодость пройдет, ваши сверстники достигнут определенного положения. А вы? Какое всё же отвратительное масло! А вы останетесь у разбитого корыта. В пятьдесят лет уже нельзя будет играть в железную дорогу...


"Пятьдесят? Очень, очень близко и одновременно далеко!" - не обращает ни: малейшего внимания Филемон на эту мудрую сострадательную болтовню. Но настроение всё равно почему-то портится, и Филемон думает: "Нельзя откровенничать с соседями... даже из жалости к одинокой старости..." Он прячется к себе в комнату и выходит на балкон: "Как сильно изъеден темный бархат... Всё моль проклятая... Даже небосклон, и тот не пощадила. Зато сквозь мелкие дырки виден сверкающий мир... Надо бы не забыть. Может пригодиться..."


2. Работа, как работа. Про неуловимого зайца


Душа Клавы заскорузла в борьбе с всякими нарушениями. Но равнодушного отношения к делу она выдержать не смогла, сорвалась и нахамила крупному начальству. Но, учитывая прежние заслуги, её лишь на три месяца перевели на "зайцев" да сняли портрет с доски почёта. Что её изрядно огорчило - она там выглядела в известной степени недурно. И многие мужики обращали внимание.


Как любую работу, она и эту делала чётко, добросовестно, с огоньком. Вот и сейчас с двумя пенсионерами она гнала по вагонам "зайцев". Те пробовали давить на жалость и совать просроченные сезонки, вызывая у Клавы лишь законное презрение. Набедокурил - умей ответить! Да, ещё с ними был этот, странный такой, новенький. "Стажёр, - окрестила она его. - Ну, ничего. Пусть поучится, студентик! Это тебе не шпаргалки писать. Школа жизни. Проверка на твёрдость".


Стажёр, по всей видимости, стеснялся. То усядется на скамейку, делая вид, что он здесь человек посторонний и оказался по простой случайности. То забежит вперед и с равнодушным видом прохаживается вдоль вагона, теребя фуражку. "Вот и работай с такими хлюпиками! Делай план!" - в раздражении горячилась Клава. Но всё же что-то смущало её, а что - непонятно. От этого она ещё больше злилась. И вообще эта работа не для неё. Негде выложиться. Ни рекорда, ничего. А её прямо тяготила страшная энергия, бродившая внутри организма и которую всё время приходилось сдерживать. "Как бы глупостей не наделать?!" - мелькали опасения, и она краснела, косясь на стажёра. Старики-пенсионеры принимали это на свой счет и успокаивали её: "Всё в порядке, Клавушка, не волнуйся! Доставим голубчиков в лучшем виде". Клава только рукой махала: "Разве вам, старым дуракам, понять женскую душу?!" И ещё больше суровела лицом и думала про Пашу, вернее старалась думать, какой он умный, хозяйственный, а готовит - пальчики оближешь! Редкий мужик. Не зря ей все бабы завидуют. Интересно, почему ей так повезло?.. Вот только детей нет. Прямо, настоящая беда. Ни она, ни Пашка на здоровье, тьфу-тьфу, не жалуются, а детей нет. Может, бог за что наказал? А родись маленький - было бы настоящее счастье... Но почему-то в её размышления вклинивался новенький. И она сердилась на себя за это. Просто позор какой-то! Пыталась гнать нелепые мысли. А в результате вспомнила, как первый раз увидела стажёра на ступеньках отдела кадров и, прямо обомлела неизвестно отчего. И сладко-тревожное и стыдное сталось внутри. "Сорок уже на носу, а он мальчик совсем ещё... юный... Ну, дура старая!" - одернула себя тогда. Уже после, приглядевшись, поняла, не такой уж и юный. Под тридцать небось. Просто фигурка тоненькая... Всё равно, студентик! И совсем не в её вкусе, хлипкий... Попыталась уговорить себя по-хорошему, а вместо этого поправилась: не хлипкий, а хрупкий. И глаза... Какие, не смогла объяснить. Ну, в кино иногда такие показывают... Неожиданно представила, как он её обнимает и жадно ласкает. И снова, покраснев пуще прежнего, еще больше рассердилась на себя за такие пакостные видения, замешкалась. И один ловкий заяц, опытный русак, обхитрил гончих, затаился, приняв вид безобидного столбика-бугорка. А потом загримасничал уже на перроне, показывая "нос" в мутное стекло отходящего вагона.


Филемон немного отстал от своих и, воспользовавшись моментом, юркнул обратно в вагон, который они уже проверили. Сел на свободное место, снял фуражку, отёр пот со лба и расслабился: "С непривычки суетно..."


- Я вижу, вы в этом деле новичок, - обратился к нему приятного вида мужчина средних лет.


Филемон нехотя кивнул.


- Вам будет небезынтересно узнать эту историю, - продолжил мужчина. - Даже чисто профессионально, не говоря уже о прочем. Вы уж извините, что так сразу. Но нет времени на предисловия. Скоро выходить. Так вот, я встретил его в Коктебеле, на пляже. Давно это было. Он обращал на себя внимание. Жара. Все раздеты, гомонят, носятся взад-вперед, в море и обратно. В общем, заняты обычным пляжным делом. Он был светловолос, кажется, высок ростом, голубоглаз. В белой рубашке с закатанными рукавами. Причем одна рука на перевязи, в гипсе. Этим-то он и привлекал внимание. Как только появился, около него сразу же образовалась небольшая группка молодых людей и девушек. Помнится, с ним была одна очень интересная девица, с распущенными по тогдашней моде прямым длинными волосами. Она подчёркнуто трогательно ухаживала за ним. Помогала снять рубашку, зажигала спичку, давая прикурить.


Одни говорили, что он студент театрального института. В нём действительно была определенная пластичность и выразительность. Другие же, наоборот, уверяли, что он учится на мехмате, в университете, очень одарен, и сейчас бьется над новым обобщением известной теоремы Геделя.


Его хорошо знали на многих железных дорогах. Но особенно - на южном направлении. Говорили, что начал он еще в школе. Убегал из дома, садился в первый попавшийся поезд и ехал, пока не снимали. Возможно, какие-то нелады были в семье. Не знаю... Ручаться за достоверность этих сведений не могу. В студенческие годы он продолжал ездить без билета. Может быть, не было денег, а может, из форса, удальства. Хотя вроде бы был из очень обеспеченной военной семьи. Отец чуть ли ни какой-то известный генерал. Ясно одно, это уже стало делом принципа. Да и легенда быстро гаснет, растворяется, если не получает необходимой пищи...


На юг он ездил три раза в год. Первый раз, на майские праздники. Там в это время на небольшой срок собирается очень пестрая публика. Тут и, так называемые, деловые люди со своими приятельницами, и представители богемы, и, конечно, нетерпеливая молодежь, стайками облепляющая прибрежные бары и кафе. Этот всплеск предсезонья обычно длится дней десять и как-то сразу же, резко затухает. Но люди успевают за это время совершить массу разных глупостей, о которых потом вспоминают с удовольствием или же со стыдом. Второй раз он появлялся на побережье в разгар сезона, в начале августа. Там уже обитала масса знакомых, друзей, приятелей. Вовсю вертелась обычная южная карусель. Третий раз он приезжал один, глубокой осенью. Мрачно бродил по берегу. Море штормило. Часами неподвижно наблюдал за игрой волн. Только ободранные пляжные грибы напоминали о летнем солнечном безумстве.


В тот раз он потащил с собой подружку. Это уже, безусловно, была наглость. Но он за неё жестоко и поплатился. Одно дело, когда ты один, свободный, с развязанными руками, легко мчишься по вагонам. А другое - когда на тебе висит такой груз! Причем хорошо зайцевать в большой компании, можно спокойно протащить и не одну, а трех девиц с собой! А тут, как назло, какие-то дела не дали ехать вместе со стаей. Задержался дня на три, и это стоило ему переломанной руки и испорченного отдыха. Он допустил в самом начале несколько непростительных ошибок. Появился слишком рано на перроне, а всё чрезмерная самонадеянность и ощущение безнаказанности. Хотя он был и неплохо загримирован, его всё-таки узнали. Доложили вокзальному начальству. Ну, тут уж было дело чести! Оно оперативно выделило двух самых опытных, самых лютых ревизоров. Это были матёрые стреляные волки. Профессионалы высшего класса. Они с остервенением неутомимо гнали его по поезду. Он уходил, петлял, проявлял чудеса изобретательности. Два раза даже бежал по крышам вагонов, оставив свою попутчицу с каким-то южным человеком в вагоне-ресторане. Только в Харькове им удалось оторваться от преследователей. В самый последний момент, уже на ходу они спрыгнули с поезда. Он оставил свой лучший вагонный ключ, заклинив им дверь. Через неё уже рвались ревизоры, предвкушая долгожданную победу. Именно этой проклятой дверью он и раздробил себе руку. В Харькове наложили гипс, и уже дальше довольно спокойно они доехали до Феодосии...


Что же все-таки привлекало его во всём этом? Неужели копеечная выгода?! Не мог наскрести денег на билет? Вряд ли... Тогда, может быть, удальство, риск, азарт, погоня? Игра молодой крови? Возможно... Но думается, он уже не был сам себе хозяин. Началось с пустяка: поспорим, проеду! На пари! А кончилось игрой, из которой уже не выйдешь по своей воле.


Да, это было давно... Говорили, что со временем он всё же остепенился и стал даже какой-то важной птицей. Чуть ли ни чиновником-референтом по особо важным делам в одном крупном министерстве!


Но вот, недавно мне пришлось прокатиться по служебным делам в Архангельск. Я вышел из купе покурить. И представьте, снова увидел его! Он опять мчался по поезду! Поседевший, почерневший лицом, всё в той же белой рубашке с закатанными рукавами он несся по вагону! За ним, громко стуча подкованными башмаками, гнались ревизоры. Почему на Север? Почему изменил своему маршруту? Мне хотелось побежать за ним, объяснить, рассказать, что всё знаю, понимаю и сам бы... Но дела, служба, семья... Его пустые глаза безразлично скользнули по моему лицу. И вся группа растворилась в конце коридора. Может, привиделось? Тем более мы с попутчиками уже немного тяпнули за знакомство...


- О-хо-хо! Чуть не проехал! - мягко вскочил мужчина и со словами: - Если встретите, не прозевайте! Желаю здравствовать! - выскочил из вагона.


Филемон обратил внимание, мужчина был в кроссовках. И это совершенно не вязалось с добротным костюмом и дорогим портфелем.


- Гражданин! Ваш билет!- с запоздалой догадкой крикнул вдогонку Филемон. Но только резко стукнули в ответ двери тамбура.


3. Дорожные страсти. Дома у Григория Ивановича.

Никита Романович едет за границу


Несётся электричка. Стучат на стыках колеса... Дремлют осоловелые от духоты пассажиры. Приткнулись детишки к своим мамашам. Без умолку трещат толстые и худые тётки, сообщая друг другу нескончаемые новости. Читает или бессмысленно смотрит в окно молодежь. Шлёпают по доморощенным столам-портфелям картами тёртые мужики. Идёт своя вагонная жизнь. Слава богу, без пьяного хулиганства и непрошенного мата. Едет электричка. Постукивают на стыках колеса...


Появился в вагоне плотный небритый мужчина, весьма лохматый. В расстёгнутой кургузой куртке явно с чужого плеча. Обвёл всех мутным смурным взглядом, как бы говоря: "Ну?! Кто желает?!" А на груди вдобавок табличка: "Меняю быку на индыку".


"С похмелья! Чудит..." - определил Филемон. А девочки-птички, рядом, повернули дружно головки и прыснули разом в кулачок.


А тому мало. Постучал крупным ногтем по портсигару, выудил оттуда папироску, закурил. Эдакое хамство! В вагоне курить! Но молчат все. Никому неохота связываться. Только пыхтят недовольно между собой. Филемон надвинул поглубже фуражку, прикрыл козырьком глаза. Засопел носом. Вроде как спит. "Почему молчат железные дорожники?! Безобразие! Они же при исполнении и... молчат! Написать бы куда следует", - тихо шипит гражданка напротив, прикрывая лицо платком. "Может, он того? - размышляет Филемон. - Тогда тем более не стоит связываться. Народ сразу смекнул... Конечно, если к женщинам начнет приставать... Встану, будто выхожу, и левой неожиданно, цзуки..." Мужик снова нагло всех оглядел и, брезгливо поморщившись, пошел в другой вагон.


Никита Романович, увидев мужика, не поверил своим глазам. Уж не сон ли, не наваждение адское?! Взглянул на окружающих и понял, нет, не сон, всё так и есть. Его охватило беспокойство непонимания, сразу сменившееся бешенством. Даже в глазах потемнело! Это же был вызов! Да, да, натуральный вызов! Но он быстро взял себя в руки. Встал и направился к мужичку.


- Вы, дорогой сэр, - вспомнив обращение одного шутника фрезеровщика, ласково начал Никита Романович, - зачем, позвольте спросить, курите? Или, может быть, вы не в курсе, что курить в вагоне нельзя! И вообще, что значит "быку на индыку"? Это уже совсем ни к чему. Абсолютно не надо. А? - и выжидающе замолчал.


Мужик удовлетворенно взирал на Никиту Романовича, выражая своим видом сожаление по поводу его предстоящей участи.


- Слушай! Старичок! Ты что, ноги промочил? - произнес он миролюбиво.


Никита Романович открыл от изумления рот. В голове сначала мелькнуло: "Откуда он про ноги знает?! - И сразу же допер: - Ах, вот как ты?! Гад! Издеваться вздумал! Надо мной?!" И Никита Романович, крепко обхватив мужичка, потащил его в тамбур. Мужик, бывший значительно выше ростом и мощней, вначале опешил от такого напора. А затем несколько раз стукнул Никиту Романовича сверху по голове кулаком. Они выкатились в тамбур и стали тузить друг друга нещадно. Снова сцепились и, наконец, упали.


За окном мелькали деревья, совершенно лишенные листвы по причине никак не наступающей весны. Филемон и не подозревал, что Никита сейчас выясняет отношения с мужиком в тамбуре соседнего вагона. "Поразительно похожи крона и корни... Именно, в осенне-зимний период... Надо бы поискать в природе ещё примеры подобной симметрии", - размышлял Филемон.


Старичок с большущими белыми усами, галифе-в-сапоги, с удовольствием наблюдал за поединком. Он исполнял замысловатый танец судьи ринга, приговаривая:


- Ну, петухи! Огонь, да и только! Давай! Давай! Я тоже такой был. В молодости! Чуть что не по мне, ух кипяток! Шашки наголо и айда! Ну, петухи!


Старик немного притомился, достал кисет, свернул козью, ножку, дыхнул. Погрузился тамбур в дым. Расцепились драчуны, закашлялись, замахали руками, завытирали слезы.


- Ну, ты, дед! И даешь! Ёшь-мошь! - проговорил мужик с табличкой.


- Это, что ж, флотский? - поинтересовался Никита Романович.


- Нет, голубчики вы мои! Теперь такой не делают! Вместе с кавалерией отошел! - и профессионально выдержав паузу, добавил: - Конский! Не слыхали, небось?! Эх, молодежь!


Никита Романович с мужиком дружно заржали.


- Не дерзить, щенки! - довольно прокукарекал дед. - Айда! Выходить! - подцепил неприятелей под руки и вытащил на перрон.


- Мировую пить будем! Не возражать! Молоды ещё!


Никита Романович вяло замотал головой. Но старик был неумолим. Мужик же аккуратно отряхнул от пыли табличку, оторвавшуюся в пылу сражения, и снова приладил её на грудь. Он был согласен мириться


- Ты, Романыч, мужик горячий? Горячий! И Миша - мужик горячий! И я в молодости был такой. Ещё когда в коннице служил. Чуть что не по мне, ух, как взвивался! Ты посмотри на Мишу. Ну? Разве он плохой мужик? - и Григорий Иванович умиленно поглядывал то на Никиту Романовича, то на Михаила. - То-то и оно.


Дома у Григория Ивановича Миша табличку снял, повесив её бережно на вешалку в прихожей. И сейчас сидел разморенный, добродушно тыкая вилкой в пустую тарелку.


- Да, что ты в пустую тарелку-то тыкаешь, голова садовая! Положи себе огурчика, селедочку возьми. Как следовает закуси! Как положено, по-нашему, по-русски, - опекал его Григорий Иванович.


- Теперь-то я вижу, к нему индивидуальный подход нужен. Парень-то он, видать, неплохой, - рассуждал степенно Никита Романович, снисходительно поглядывая на Михаила. Его тоже сильно разморило от выпитого и съеденного.


~ Вот то-то и оно, мил-человек! - вёл беседу Григорий Иванович. - И я в молодости любил почудить. Один раз пошли в конную разведку, а я своего Гнедка в зелёную краску покрасил. Для маскировки. Полосы ему такие на боках нарисовал. Ну, враг от такого, как говорится, опешил!


- Ну и что? - невнятно поинтересовался Михаил.


- Выиграли драгоценные секунды! Вот что!


- Распетушился! Сиди уж! - осадила Григория Ивановича вошедшая супруга, почтенная Мария Дмитриевна. - Выпьет рюмку, а гонору на десятерых.


- Пытается уязвить мое мужское самолюбие, - объяснил с удовольствием Григорий Иванович. - А я на это нуль внимания! Баба - она и есть баба. Одно слово - глупая баба! Не понимает. Сейчас дело, какое? Бабы рвутся к власти. Любым путём! В газетах об этом всё время толкуют. Но никак не придумают, как их, понимаешь, осадить. Но это делают одни только глупые бабы, вроде моей. А умные понимают, внешней показухи им не надо. Они на мужском самодовольстве сыграть могут. Мужик ведь, как индюк. Им только крути по-умному. Но у многих баб даже и до этого ума не хватает, - и сокрушенно закончил: - Не знаю, прямо, что и делать?! Не вижу выхода! Ты как, Романыч, думаешь на этот счёт?


Никита Романович не успел ответить на этот каверзный вопросик. Забренькал звонок-колокольчик в прихожей.


- Наверно, внучка моя, Райка, - высказал предположение Григорий Иванович, недовольно почесывая белый хохолок. И не ошибся.


Усталая и безразличная вошла в комнату Раиса. Закатное солнце странно изменило комнату. Белая скатерть казалась серой. Бутылка отливала чем-то мутным. Углы комнаты терялись в неожиданно наступившей мгле. В возникшей паузе окружающее казалось застывшим и пыльным. Хотелось взять тряпку и как следует всё протереть. Это и сделала по-своему почтенная старушка Мария Дмитриевна.


- Вы чего же это в темноте-то сидите?! Вилку мимо рта пронесёте запросто, -сказала она добродушно и включила чешскую люстру, засиявшую искусственным хрусталем.


"Не отличишь от натурального, - отметил Никита Романович. Дома у него была такая же. - Единственно, ценой".


Раиса, увидев сидящую за столом компанию, моментально оживилась, забыв про усталость.


- Добрый вечер, - промолвила она чинно и, не торопясь, добавила: - Раиса.


В каком-то фильме был, ну, точь-в-точь, такой же эпизод, и поведение героини ей тогда понравилось чрезвычайно.


Миша перестал тыкать вилкой в тарелку и стал буравить её своими маленькими ехидными глазками. Слегка привстав, он многозначительно произнес:


- Очень! Очень рады! - и чуть склонив голову, добавил: - Михаил! А это Никита, - небрежно махнув рукой в сторону Никиты Романовича.


Того слегка передернуло от такой наглости. "Нет, надо было ему мерзавцу, как следует всыпать", - мелькнули запоздавшие сожаления. Раиса ему понравилась.


- Я вас покину на несколько минут, - жеманно произнесла Раиса и, взяв под руку Марию Дмитриевну, удалилась с ней на кухню.


- Зеер гут, - отреагировал Михаил и, сморщив лоб, продолжил: - Просто, зеер гут! Другого не скажешь!.. У жены сейчас неполадки в организме, - объяснил он и, ханжески вздохнув, закончил: - В общем, можно сказать, свободный сокол...


- У неё цилиндр не держит или, может, полуось полетела? - не выдержал Никита Романович такого циничного отношения к женщине.


- Нет, уважаемый кузен! Опять вышла с вашей стороны ошибка! В деревне она, лечится молоком... от ожирения. Да и вообще, признаться, поднадоела-с мне кошмарно-с! Ещё есть вопросы?


- Вот ведь, баламут! - вовремя вступил в разговор Григорий Иванович. - Кузен? Вот что придумал?! - и с удовольствием повторил, хмыкнув: - Кузен! Ты лучше, Миш, сиди и закусывай. Закусывай, тебе говорят! А то сейчас снова сцепитесь. Райка, она баба такая, спуску не даст! Вы к ней лучше и не цепляйтесь.


Раиса быстренько привела себя в порядок на кухне. Последний раз взглянула в зеркальце. Осталась собой довольна и с легкой улыбкой вошла в комнату.


- Ишь, бесстыдница! - встретил её Григорий Иванович. - Глазищами так и играет. Грудь вперед! Разойдись, я иду!


- Вы, дедуня, мне не указ! Я своё положенное отработала. Имею право на законный отдых, - парировала Раиса. - И не компрометируйте меня перед людьми! А то, бог весть, что ещё подумают!


Она скромно присела на диван и стала листать принесенный журнал.


~ А Колька где? - не унимался! Григорий Иванович. - Опять на улице болтается? Небось, за уроки и не садился?!


- И опять вы, дедуня, мимо. Николай накормлен, напоен и сейчас делает уроки. А потом зайдет к вам на чашку чая, - отбивала все наскоки Раиса.


- Пожалуйста! На всё у неё готов ответ. Никак не пойму, за что её можно зацепить, - удрученно констатировал Григорий Иванович.


- Позвольте, Раиса, задать вам вопрос. Что это за журнал вы сейчас читаете? - неожиданно выпалил Никита Романович, чуть не плюнув с досады на собственную неуклюжую витиеватость.


- Уважаемый кузен! Это журнал мод. Под названием "Бурда"! - не дав ответить Раисе, объяснил Михаил.- Выходит в Федеративной Республике Германии. Сокращенно ФРГ.


"Бурда? - изумился Никита Романович. - Издевается снова? Нет! Он меня, точно, доведет сегодня!"


- Да, Никита! Миша прав, - мягко промолвила Раиса, уловив его замешательство. - Такое смешное название. Я сама первый раз хохотала до слез!


"Нет, вы только подумайте! Никита?! - забурчал Григорий Иванович. - Нашла себе товарища!"


- Сегодня обсуждали на работе новый индийский фильм. "Танцор диско". Все очень хвалили! - продолжила Раиса.


"А что, если возьму и приглашу ее в кино? Явно намекает... Некрасиво, конечно. Жена в доме отдыха, а я тут как тут... Хотя ничего такого в этом, в общем-то, и нет", - раздумывал-сомневался Никита Романович.


Михаил же повернул стул к Раисе и уже обращался только к ней:


- Признаться, я не поклонник индийского кино, предпочитаю больше индийскую философию. Просматриваю иногда французские комедии, итальянские. Ну и, конечно, лучшие отечественные образцы. А в принципе неважно ведь что, важно с кем!


"Ну, и наглец! Приглашу-ка его в коридор... Покурить. Иначе лопнет терпение, точно лопнет!" - начал заводиться Никита Романович.


- Вы где работаете? - перевела разговор Раиса.


"Где же я работаю? Наверно, лучше всего шофером", - остановился Михаил на таком варианте.


- На "Зилке" баранку кручу. Развожу продукты по магазинам. Между прочим, шофер первого класса, - с достоинством пояснил он.


- Значит, в одной системе, - подтвердила Раиса его догадку.


"Эх! Была, ни была! Приглашу её в кино, и точка!" - решился, наконец, Никита Романович. Но зазвонил телефон.


- Алё! Але! Слушаю! Слушаю! - заголосил в трубку Григорий Иванович.


- Ну, всё! Заалёкал, - покритиковала слегка мужа Мария Дмитриевна.


- Чтой-то бубнят. Не пойму никак, - растерянно повернулся к публике Григорий Иванович. - Вроде как тебя, Романыч!


После недолгих "да-да, хорошо" Никита Романович церемонно извинился перед присутствующими и пояснил:


- Вызывают. Срочно. Надо ехать.


Улыбнулся виновато Раисе:


- Мы с вами непременно ещё увидимся. Непременно!


Михаил беззвучно захихикал. Да и Григорий Иванович удивился последней фразе: "Надо же, и Романыч клюнул! И чем это она их так берет?!"


Проводив Никиту Романовича, он заявил:


- Государственный человек! Даже отдохнуть и то не дают... Вот и я таким же был... в молодости!


Раиса заинтересовалась Никитой чрезвычайно. Таинственный уход и вообще в её вкусе. Надо повыведовать о нём у Михаила. Аккуратно. Но тот отвечал туманно, уклончиво и переводил разговор на себя. Делать становилось нечего. Раиса засобиралась домой. Михаил вызвался её проводить.


После того, как все ушли, Григорий Иванович вслух заявил:


- Не пойму я! Умная наша Райка или всё же нет? Наверно, всё же нет! А жаль!


И включил телевизор.


У подъезда уже ждала серая заводская "Волга".


- Что за спешка такая? - спросил Никита Романович скорее себя, чем шофёра. Тот неопределённо пожал плечами и резко взял с места.


Никита Романович быстро шёл по пустынным коридорам заводоуправления. В приемной, несмотря на поздний час, толкалось несколько человек.


- Проходите, Никита Романович! Сергей Иванович уже спрашивал про вас, - произнесла секретарша.


Никита Романович толкнул дверь кабинета.


- Ну, здравствуй! Здравствуй, Никита Романович! - поднялся навстречу Полищук. Коротко мужественно пожал руку. А то будут трясти или того хуже, просто помажут потной ладонью. - Извини! Можно сказать, с постели поднял.


- Да, нет! Не с постели! С приятелями отдыхали, - возразил Никита Романович.


- Понятно, понятно! Это я так, образно. Тут вот какое дело. Мы с товарищами подумали и решили включить тебя в состав зарубежной делегации. Ты как на это смотришь? Будешь полномочным представителем нашего завода. Об ответственности говорить тебе не буду, сам понимаешь! Мужик ты грамотный! Справишься! Ознакомишься с иностранными достижениями в нашей области. Приедешь, лекцию нашим прочитаешь. Так что давай! С богом! Да, ещё Петрухин поедет. Ему не впервой. Да и веселей вдвоём. Ну, всё! Задерживать не буду. Времени у тебя в обрез. Собирайся, оформляй документы. Отъезд через три дня. Если что, прямо ко мне! Всё!


Снова крепкое рукопожатие, и Никита Романович очутился на улице. Немного обескураженный. "В чём ехать? Придется, пожалуй, в черном костюме. Жаль. Истреплется в дороге, - подумал смятенно. - Ну, их к чёрту с этой поездкой! Суета одна! И в цеху дел невпроворот". Решил, что надо предупредить супругу. Завтра.


До Звенигорода, где отдыхала Полина Григорьевна, добрался быстро. А там по дурости пошел не в ту сторону. Снег почернел, но таять не хотел. В ботинки набилось порядочно. "Как бы не заболеть! Вот будет фокус!" - мелькнули опасения. Наконец Никита Романович набрёл на какой-то деревянный забор. Пошел вдоль него и увидел калиточку, а над ней надпись углем: "Пансионат Академии На..." Последние буквы потекли. "Н-да, солидная вывеска! Ничего не скажешь! - изумился Никита Романович. - Не зря Полинке дали сюда. Дыра дырой! Наш профилакторий по сравнению с этим заведением просто дворец!" Протиснулся в дыру и отметил, что следов маловато. Странно. Внутри, правда, было поприличней. Всё убрано, ухожено. Слонялись по аллеям люди. "Может, для маскировки?!" - мелькнула дурацкая мысль.


На одной из аллей увидел супругу в ярком спортивном костюме общества "Динамо". Шла под руку с мужчиной средних лет. Тот нёс две пары лыж. "Уже весна на носу. А им всё нипочем! - неприятно поразился Никита Романович. - Ещё насчёт Раечки сомневался! Осел эдакий!"


Полина Григорьевна, увидев Никиту Романовича, страшно удивилась. Но смущения не выказала, а только сильно закричала издалека:


- Кит! Что случилось?


- Ничего! Успокойся! - ответил он, как можно, доброжелательней, но не удержался от подковырки: - Ты, что, член общества "Динамо" теперь?


Полина Григорьевна не обратила внимания на эту бестактность и поинтересовалась:


- Почему ты с заднего хода? И весь так извозился? И, подставив щеку для поцелуя, продолжила:


- Познакомься, Кит! Это Евгений Юльевич, доцент! Он такой любезный. Сопровождает меня на лыжных прогулках. А это Кит! Мой муж.


- Очень приятно! - сразу же откликнулся Турникевич. - Таким я вас и представлял!


"Интересно?! Каким это таким?!" - нахмурился Никита Романович и едко произнес в ответ:


- Я смотрю, тут много профессоров из магазинов!


- Ну, Кит! Как тебе не стыдно?! Честное слово! - укоризненно защебетала Полина Григорьевна. - Евгений Юльевич, бог знает, что подумает!


- Нет! Я не из магазина, - засмеялся довольно Турникевич. - Хотя подмечено верно... Я попрошу меня извинить, обещал партию в бильярд одному член-кору... из универсама. Надеюсь, ещё увидимся, - и затрусил грациозно по аллее.


- Ты совершенно невыносим, Кит! Что за глупая ревность?! Я же вижу! Ты совершенно напрасно нападаешь на Евгения Юльевича. Это милейший образованнейший человек! Знает три языка. И где он только не был! - защебетала Полина Григорьевна.


Никита Романович отметил, что Поля стала как-то совершенно иначе выражаться.


- Я уезжаю послезавтра... в Швецию, - по-прежнему сухо объяснил он цель своего визита.


- В Швецию?! - чуть не рухнула Полина Григорьевна. - Это как же так?! В Швецию?! Ты шутишь, Кит?


- А вот так! - уже с долей торжества ответил Никита Романович. И в двух словах объяснил суть дела.


- Могут ещё отказать, - боясь сглазить, произнесла Полина Григорьевна. - А меня почему не записал?


- Ты понимаешь, что говоришь?! Это же служебная поездка!


- Ну и что?!


- Ничего!


- Как же быть? А вдруг всё-таки откажут? Ну, или заменят кем-нибудь. Так бывает...


- Нет, верняк! - Никиту Романовича стал утомлять этот бестолковый разговор.


- Ведь тебя же надо собрать, - вслух засомневалась Полина Григорьевна. - А мне еще неделю здесь надо... Ладно! Я тебе всё напишу. Не вздумай надеть свой черный костюм! Наденешь серый в полоску. Он еще ничего?- и уже твердо закончила: - А мне привезешь тонкое кожаное пальто, с ламой. Это там копейки. Я тебе покажу! Тут у одной есть!


- Вряд ли хватит денег. Да и вообще! Будет у меня время по магазинам бегать?! - возразил Никита Романович. Он хотел привезти кое-что из инструмента для домашних поделок.


- Найдешь, найдешь время! Выбрать для единственной жены пальто! - неумолимо отрезала Полина Григорьевна.


Обсудили, кто присмотрит за Валеркой. Возраст-то опасный. Может и накуролесить. Только дай волю!


- Попрошу Ферапонта! Он не откажет, - предложил Никита Романович.


- Уж твой Ферапонт присмотрит! - съязвила Полина Григорьевна.


- А, что?! И присмотрит! - обиделся за друга Никита Романович.


Постепенно разговор вошел в нормальное русло. Становилось холодновато, и они направились в помещение.


4. Совершенно неправдоподобная мебельная история


Отъезд решено было отметить в ресторане. Тот находился неподалеку. Современное низкорослое зданьице. В ряду таких же. Под общим названием "Торговый центр". Ведь не каждый же день человека в загран посылают! Такое событие! Почище дня рождения будет!


Ферапонт по этому случаю приоделся. И выглядел даже торжественней, чем сам Никита Романович. От обоих крепко пахло лосьоном. "Как на свадьбу!" - удовлетворённо подумал Ферапонт.


- Слушай! А давай в центр рванем? - предложил он. - Посолидней будет!


- Пока туда доберемся, как раз закроют! - здраво рассудил Никита Романович.


- А ты, Ника, так и поезжай! Только к чёрному бы надо черный галстук... Ух, и закрутишь ты там с бабами! - любовался другом Ферапонт.


- Да ладно тебе, - оборвал его Никита Романович.


- А что?! И закрутишь! - не унимался Ферапонт. - Уж я бы там дал шороху! Точно тебе говорю!


Никита Романович вспомнил про жену. Там на аллее. С доцентом. "Какая-то странная она была... Не такая, как всегда... Суетливая",- - наконец определил он, и что-то неприятно кольнуло внутри. Пересилил себя и отмахнулся от глупых подозрений: "А то все проводы насмарку! Если себя распустишь... Приеду, обязательно с Раисой встречусь!" Это его сильно ободрило.


- Бабы, Поня! Не вопрос, - лихо сказал он, удивив этим Ферапонта, который отчего-то почувствовал легкое беспокойство.


- Давай! Пошли! А то прокопаемся, могут и закрыть! - заторопился Никита Романович.


Пошли дворами. К вечеру приятно подморозило. Запорхал мелкий снежок.


- Прямо, снова зима! - приподнято произнес Ферапонт.


Вытоптанная дорожка вела вдоль деревянного забора. Из-за него донесся шум. "Странно... И что это в такое время народ скопился? Чего им там, интересно, понадобилось?" - подумал Никита Романович.


- Что бы им там делать? - высказал недоумение Ферапонт. - Ну, да бог с ними! Нам не по пути. Нам в ресторан! - добавил, видя, что Никиту Романовича снедает любопытство и задержки не избежать.


- На минуту заскочим? А? - и, не дожидаясь ответа, Никита Романович протиснулся в большую дыру в заборе.


Ферапонт, досадливо махнув рукой, полез следом.


В большом дворе находилось много народа. Мужчины, женщины, некоторые с детьми.


- Чего ждем, товарищи? - негромко, но отчетливо спросил Никита Романович.


- Мебель ждем, Никита Романович, - ответила одна бойкая бабенка. - Целый год отмечаемся. Каждую минуту могут выбросить! Вот и дежурим каждую ночь. Боимся пропустить!


- Да, вот незадача, Никита Романович! - вступил в разговор какой-то дохлый мужичонка. - Сани вмерзли!


- Какие сани? - с подозрением посмотрел на него Никита Романович: "Уж не спятил ли?"


- Ну, на которых мебель вывозят! Примерзли! Боимся, вдруг начнут давать, а саночки и того. Ну и сорвется! Волнуемся, страшно сказать как!


- Где они? - ответствовал Никита Романович. - Поможем, Ферапонт? А?


- Отчего ж людям не помочь?! - без особого энтузиазма поддержал Ферапонт. С рестораном дело явно накрывалось.


Они подошли к большим основательно-таки примерзшим саням в углу двора. Впряглись в широкую лямку. Их окружили люди. Напряглись изо всех сил!


- Никита Романович! Фери! Давай! - подбадривали вокруг.


Что-то хрустнуло, кто-то крякнул, испуганно закричали женщины. Никита Романович с Ферапонтом оторвали сани и сделали в пылу ещё пару кругов по двору.


Постояли, покурили, остыли малость.


- Слушай, Понь! Людям помочь надо! Пойдем с директором потолкуем. Может, не ушёл ещё?


"Вообще-то вряд ли хоть одна душа в магазине... Но уж для очистки совести!" - подумал Никита Романович.


- А, ежели чего! Пусти ему, подлецу кровя, Никита Романович! - завопил мужичонка в каракулевой шапке. - А уж мы за тебя постоим!


Люди одобрительно загудели.


- Не подначивай! - остановил его Ферапонт. - Еще только в милицию попасть из-за вас не хватало!


Никита Романович и Ферапонт скрылись в боковом проходе двора и поднялись по заледенелым ступенькам к здоровенной обитой железом двери. "Да, там ни одной живой души нет. Почти уж ночь на дворе..." - подумал Никита Романович и застучал сильно в дверь. Та сразу же открылась, будто только того и ждали.


- Я бы хотел видеть директора! - обратился Никита Романович к продавцу, отворившему дверь.


- Пожалуйста, проходите! Я вас проведу, - вежливо ответил продавец.


Никита Романович, проходя по магазину, всё больше и больше изумлялся. Продавцы на местах, везде свет, все в фирменных халатах. Будто и не ночь вовсе.


Директор восседал за огромным столом, обойти который казалось нет никакой возможности.


- Вы что хотите, товарищи? - спокойно спросил их директор.


- Видите, какое дело, - начал Никита Романович. - Люди ждут мебель. Целый год отмечаются! Вот и сейчас собрались во дворе. Многие с детьми! Холодно. Не надо бы доводить людей до крайности!


- Мы сейчас мебель дать не можем, - объяснил директор. - Сейчас не конец квартала, ни тем более года. Дефицит даем, как правило, в это время. Для плана. Вы должны это понимать, товарищи!


"Ваньку валяет!" - начал закипать Никита Романович, и какой-то туман стал возникать у него перед глазами.


- Ты, что ж! Год, квартал! Издеваться, па-адлец, вздумал, да-а?! - заорал он и бросил с размаху на пол шапку. Стал срывать с себя пальто и топтать шапку ногами. - Не-ет! Надо, надо пустить тебе кровя! Не хотел! Видит бог, не хотел! - обернулся, ища глазами Ферапонта.


Тот испуганно выглянул из-за спины Никиты Романовича и выпалил, тараща глаза:


- Ты, что, а? Не признал? Это ж сам Никита Романович!


Директор по-прежнему невозмутимо поднялся из-за стола и ласково, но с упреком произнес:


- Почему же сразу не сказали, что вы Никита Романович?! - и повелительно крикнул вглубь коридоров: - Стакан воды! Быстро! Никите Романычу плохо!


- Никите Романычу не плохо, - ворчливо ответил Никита Романович, успокаиваясь.


- Можете пройти на склад и убедиться! Положение крайне плачевное. Крайне! Думаете, я не хочу порадовать людей? Очень даже хочу! Очень! - слегка обиделся директор.


Прошли на склад.


- Вот видите, - продолжал директор. - Немного импорта, но весь с браком! Ну, и наш отечественный. Тоже с браком.


Никита Романович, внутренне недоумевая, смотрел на импорт: "И за эдакой хреновиной целый год стоять?! Обили вытертым каким-то плюшем, громоздкое! А наш и вовсе, будто уже неоднократно... б/у, сильно поношенный".


- Думаю так, - предложил после небольшой паузы Никита Романович. - Надо дать импорт вперемежку с нашим. Будут брать!


- Хорошо, Никита Романович! Под вашу ответственность! - согласился директор.


Никита Романович и Ферапонт вышли во двор. Снежок прекратился. Высоко в темном поднебесье мерцали звёзды. Начали давать мебель. Две крепких бабенки в дубленках схватили по огромному креслу, а ихний мужичок, покрякав звонко, взвалил на себя диван с отломанными ногами. На санях вывезли еще несколько диванов. В основном суетились женщины. Они ощупывали плюш, дергали ножки.


Вдруг один мужик, как бы опомнившись, закричал на весь двор:


- Эй, вы, неблагодарные! А про Никиту Романовича и забыли сразу! Без него б нам шиш с маслом! Это чепуха, что без ножек или спинки. Это можно и самому приладить! А пусть-ка и он себе диван возьмет! - и мужик с восторженной благодарностью уставился на Никиту Романовича.


- Правильно удумал!


- Бери, какой приглянется! - доносились возгласы.


"На кой черт, мне диван?" - испугался Никита Романович.


- Что делать, Ферапонт? А?


- Придется брать. Решили отблагодарить! Отказать нельзя. Обидятся! - рассудил Ферапонт.


- Я на складе цену прочитал. Сто двадцать такая дура стоит! У меня только шестьдесят с собой.


- И у меня пятнадцать.


- Н-да, история... А собирались в ресторан. Погудеть, - с горечью заметил Никита Романович.


- Попраздновали, называется! И черт нас дернул на этот поганый двор заходить!


- Ладно, пойду с директором договорюсь. Остальное потом занесу.


Во дворе шла оживленная торговля.


Через некоторое время Никита Романович и Ферапонт понуро тащили диван с одной отломанной ножкой, сопровождаемые небольшой кучкой почитателей, заметно редевшей по дороге.


- Жена подумает, что я того, - задумчиво произнес Никита Романович, - А может, ещё рванем в ресторан, а? Ферапош?


- Если только с этой бандурой?! - саркастически усмехнулся Ферапонт. - Да, нет уж! Не успеть. Да и настроение не то. Теперь уж приезд твой отмечать будем.


Уже у самого дома они встретили Биолога. Тот, покачиваясь, тащил на спине огромное бревно, с трудом перебирая кривыми ногами и приговаривая: "Уж теперь-то не побегают!"


- Ты чего? - поинтересовался Ферапонт.


- Чтоб не бродили, - натужно объяснил Биолог, сбрасывая бревно на землю и устанавливая его поперек дорожки.


- На помойке нашли? - брезгливо кивнул он в сторону дивана. - Так и знал, что этим кончите! Лучше бы делом занялись! Перегородили бы дорогу у своего подъезда. Чтоб не шлялся народ туда-сюда! И дело с концом!


Биолог проживал на первом этаже и издавна боролся с проходящим мимо его окон людом. Сражался он беспощадно. Зимой обливал тропинку водой. Люди падали, крепко ругались и всё равно шли. Шли кратчайшим путем от автобусной остановки. Биолог бросал куски колючей проволоки. Люди ещё крепче ругались и снова шли. Теперь он решил устроить завал из бревен.


Никита Романович и раньше встречал Биолога. Тот с красной рожей постоянно озеленял территорию вокруг дома. "Вот, хоть и пьет, но приносит пользу", - не без одобрения всякий раз думал Никита Романович. Знакомы они не были, хоть и жили в одном доме. Но как-то недавно Биолог остановил Никиту Романовича, возвращавшегося домой после трудового дня.


- Слушай! У тебя тараканы есть? - не здороваясь, обратился он с напором.


- Есть, - не сразу настороженно ответил Никита Романович. Ему не понравилось, что тот сразу стал тыкать.


- Вот то-то и оно, - назидательно, будто уличая Никиту Романовича в крайне постыдном деле, констатировал краснорожий. - Я завёл пауков, понимаешь? Они переловили всех тараканов! Не буду тебе объяснять, как! Догадаешься сам! Натянули паутину и дело в шляпе! Но теперь нет житья от пауков! - и он молча уставился на Никиту Романовича.


Тот почувствовал себя неловко и уже собирался что-то сказать в ответ, как Биолог неожиданно продолжил:


- Ни хрена ты не понял! Хочу привезти из леса рыжих муравьев. Уж они-то наверняка осилят пауков! Но ведь потом и от них житья не будет! Ты как думаешь?


- Никак! - отрезал Никита Романович и повернул в свой подъезд,


- А-а, - о сожалением бросил краснорожий, как бы подтверждая для себя бестолковость Никиты Романовича, о которой он и раньше подозревал.


Сильно озадачил тогда он Никиту Романовича: "Рожа красная... Щеки толстые... Вмятина на лбу... Тараканы... Пауки... Коротышка ненормальный! А туда же... Биолог хренов!", - наконец разобрался он в своих ощущениях...


Никита Романович с Ферапонтом молча протащили свою ношу мимо Биолога.


- Откуда у него такая вмятина? - поинтересовался Никита Романович.


- А, вмятина? Хулиганы его как-то. Шумели под окнами. Он их гнать. Они его матом. Он прямо в исподнем на улицу. Под мухой вдобавок. А они решетку сняли перед подъездом. Ну, он туда и ухнул. Выскочил, а они ему палкой по башке! Сделали вмятину. Отлежался. Долго потом бегал, разыскивал. "Убью, - говорит, - гадов!" Но не нашел никого.


- Да, история ничего себе, - задумчиво произнес Никита Романович, представляя, как бы он сам носился за хулиганами в такой ситуации.


Дошли до своего подъезда. Поставили диван.


- Ну, чего? Закурим? - предложил Ферапонт.


Дружно задымили. "Луна, фонарики горят... Прелесть", - расслабился Никита Романович.


- Вот брошу выпивать и тоже заграницу махну, - неожиданно проговорил Ферапонт.


Жена его, давно уже наблюдавшая в форточку всю эту идиллию, не выдержала. Открыла окно и, высунувшись на половину, резонно возразила:


- Сиди уж здесь! Ну, кому ты там, спрашивается, нужен? Ещё осрамишься где-нибудь ненароком.


- Да, ладно тебе! Тут как тут, - раздраженно отозвался Ферапонт и, уже обращаясь к Никите Романовичу, добавил: - Пойду. А то видишь?! - кивнул в сторону окна. - Кукушка! В общем, успехов тебе! Не задерживайся там особенно. Ну, пока!


- Будь здоров! - хлопнул его по плечу Никита Романович, a caм подумал: "Заел Ферапонта быт, заел... Да... Печально, но факт!"


На следующий день Никита Романович позвонил Филемону из аэропорта.


- Филь! О Швеции что знаешь?


- Сильные лыжники и конькобежцы. Неплохая хоккейная дружина. Что же ещё? Да, очень сильный порнограф! Кажется, хорошая сталь.


- Порнограф?


- Что удивляешься? Порнография мощная! Не сомневайся!


- Чего привезти-то тебе?


- Если сможешь протащить, то журнальчик. На твой вкус.


- Не обещаю... Но постараюсь.


Не ожидал подобного легкомыслия Никита Романович. А с другой стороны, что? Холостяк. Дело молодое! Хотя, конечно, баловство изрядное!


В самолете Никита Романович огляделся. Мужики все были в джинсах, кожаных пиджаках и галстуках.


- Ты что вырядился, как на похороны? Первый раз в загран? - поинтересовался Петрухин.


Никиту Романовича аж в жар бросило: "Надо же, какую промашку дал! Говорила ведь Полина! Предупреждала! Эти-то тертые калачи..." Но вида не подал. А сразу пресёк насмешки:


- Посерьезней, товарищ Петрухин! Посерьезней!


А то стоит один раз спустить, сразу на шею сядут. Знает он этих балаболов!


В Стокгольме реклама, суета, дождь. В общем, своя жизнь. А у них встречи со стальными воротилами. На одном приёме какой-то магнат в частной беседе заметил:


- У вас костюм по самой последней моде! Не из Парижа ли он?


- Это шутка? - спросил строго Никита Романович девчушку-переводчицу.


- Ну, что вы?! - удивилась та. - Разве над этим шутят?! Не положено! Для мистера Лориксона главное - бизнес!


"Ну-ну", - удовлетворенно подумал Никита Романович и продолжил загранкомандировку.


5. Клава <


"Эх, сердечко ты моё бедное! Как разогналось... - прижала руку к груди. - Это ж надо, к мужику на квартиру иду! Просто спятила и всё!" Клава достала из кармана пальто бумажку и ещё раз прочитала адрес. "Зря отказалась! Зря! Встретил бы у метро. Поговорили, может, в кино сходили и разошлись бы по-хорошему... Ох, не к добру! Чует сердце не к добру всё это! Может, назад повернуть? И ну её, эту любовь к чертям!" Ну, это она так, будто есть еще выбор. А на самом-то деле, никуда уж не повернуть. И всякие там доводы, осторожность ничуть не помогут! Уж больно мощна сила, которая несет!


Обычно хорошего здорового цвета лицо её сейчас было бледно. Глаза блестели. Откуда-то изнутри поднималась противная дрожь, которую она с трудом сдерживала. "Эх, Пашка! - подумала с отчаянием и сразу же, отсекая жалость: - Ну, и чёрт с тобой! Катай свои пельмени хоть сто лет!" Разжала потный кулак и ещё раз посмотрела на записку: "Ишь, план начертил! - мелькнуло с неприязнью о Филемоне: - Предусмотрительный! Как мучиться меня заставляет, паразит!" Чуть не заплакала.


Вышла на бульвар, купила мороженое. Стала есть, не чувствуя вкуса. Встречные обращали на неё внимание, особенно мужчины. Но она ничего не замечала. Глаз выхватит что-нибудь спереди или сбоку: качели, ребенок... скамейка, дед с газетой... А так, сплошное мелькание, как в тумане или на поезде, если близко за стеклом природа или в туннеле.


В этом месте в центре она не бывала. Старенькие особнячки чередовались с новыми шикарными многоэтажками. "Народу-то не густо, - отметила машинально. - Не то, что у нас, в Нагатино... Жила бы себе в Иркутске, нет, в Москву потянуло... Всё из-за Пашки! Ну, и пеняй на себя!.. Всё глупости какие-то в голову лезут", - подумала, немного успокаиваясь. - Прямо, как малолетка разволновалась. Будто первый раз..." Стало немного смешно. Вспомнила последнюю встречу-столкновение. Она всё и решила. А до этого так, сплошные недомолвки да намеки. Хотя решено-то всё было, наверно, в первый paз, как встретились. Судьба? Почудилась ей в этом слове какая-то грусть и безнадежность...


Они столкнулись в дверях центрального здания. Дурацкие такие двери! Неловко как-то прижала его грудью. А он вдруг за руку её схватил и выпалил: "Давайте завтра! Встретимся!" И она тихо выдохнула: "Да..." Хорошо, никто не видел, а то позора был бы настоящий. И без всякой этой дурацкой чепухи, без разных подкатываний. Как настоящий мужик проявил себя. А может опытный ловелас?! Заранее знал, что не откажусь?! И ей стало неприятно от этой мысли. А всё равно теперь... как в омут. Потом отошли в сторонку, и будто разговор уж по делу какой пошел. Так ей казалось. Он и план нарисовал. И как-то само собой получилось, что она к нему домой. Вот только отказалась, чтоб встретил. Казалось, непременно увидит кто-нибудь из своих, и уж тогда разговоров точно не оберёшься.


Она свернула ещё в один переулок. Вроде этот?! Да, точно! Дом оказался старым, обшарпанным, наверно до революции ещё построили. Какие-то карнизики над окнами, завитушки. Сейчас времени нет на всякие украшения! Если такие финтифлюшки разводить, сколько ж человеко-дней потребуется?! Мужик в белой майке уставился на неё из окна. Хотела отругать его, как следует, дурака! Делать нечего, вот и пялится, глаза залил с утра!.. А может, в ночную идет? Ладно, пусть отдыхает, коль заняться нечем.


Ступила на первую широкую ступень, всю исхоженную, вытоптанную так, что ямка образовалась, и остановилась. "А может, действительно, к чертям! Повернуться и домой! Или в кино, на какую-нибудь комедию, отдохнуть по-человечески и уже, потом домой. То-то Пашка обрадуется, скажу, сняли с ночной или ещё что-нибудь... Наверно к телевизору прилип. Хоккей или "Вокруг смеха..." Представила его слегка покатые плечи, голубые чуть навыкате глаза. Бреется всегда гладко-гладко... Настоящий мужик, не то, что этот. Он бы этого одним пальцем... а может и нет! Интересно, изменял он мне или нет?! Всё какие-то глупости в голову лезут. А руки прямо ледышки! Поднялась к лифту ещё по нескольким ступеням. "Как Анна Каренина!" - попыталась усмехнуться и отметила, пахнет в подъезде чем-то старым, кислым... и кошками. Чуть не вырвало. Вспомнила древний диван с валиками. В старой иркутской квартире стоял. На нём ещё дед спал. Рюмку примет, свернётся калачом и храпит...


Поднялась на четвёртый этаж, увидела высокую двухстворчатую дверь, крашенную коричневой масляной краской. Старый фанерный ящик для газет с круглыми дырками. Хотя внизу были металлические, точно были, у лифта. И современная кнопка звонка, совсем как у них. Подняла глаза на беленький перламутровый овальчик на самом верху, над дверью. С числом шестнадцать.


Сверилась ещё раз с бумажкой-адресом и приложила палец с ярко-красным наманикюренным ногтем к кнопочке. Замерла на секунду и решительно надавила. Раздалось за дверью неприятное дзе-з-з. Остановилось сердце - вдруг кто из соседей?! Ой, срам-то какой будет! Послышались за дверью быстрые легкие шаги. Хотела спрятаться за выступ стены, но не успела.


- Я, буквально, на минуточку, - "ни здравствуй, ни прощай!", оторвалась фраза от её ярких полных губ, но до ушей Филемона на дошла. Кивнул машинально:


- Конечно. Проходи, - схватил за руку и втащил в прихожую. - Раздевайся! Я чего-то разволновался... Прямо-таки ужасно! - признался он.


- И я, - созналась Клава и сразу успокоилась.


Он провел её в комнату.


- Ну и потолки! - удивилась она. - Метров пять?!


- Да, старый домик. Наверно, снесут скоро, - добавил он.


На стенах висели картины вперемежку с пестрыми плакатами. Посреди застыл пузатый письменный стол с пишущей машинкой. Сбоку у стены притулился складной велосипед.


- Давай выпьем для разрядки, - предложил Филемон. - Ты против коньяку не возражаешь? - и, не дожидаясь ответа, плеснул в рюмку, которая поглотила заодно и свет от лампы.


- За непредсказуемое, что в нас есть, - провозгласил Филемон, чуть не подавившись от такой пошлости. Смахнул содержимое рюмки в рот.


Клава церемонно отпила небольшой глоточек, произнесла жеманно:


- Хороший коньяк! - взяла осторожно конфету и, вдруг махнув рукой: " Чего уж тут разводить церемонии?!", выпила залпом остальное.


- Мне кажется, я немного не в себе! Нет, правда!


- И вовсе вы, гражданка, преувеличиваете, - засмеялся в ответ Филемон.


- Ты только не перебивай! Ну, сам подумай! Сорокалетняя баба, замужняя, притащилась домой к юному, можно сказать, мальчику! И знаю-то тебя без году неделя!


- Вот и хорошо! Что без году неделя. А то тоска одна и томленье духа! И вообще поменьше ненужных комплексов. Кто да что! А во-вторых, мне тридцать два. А это уже возраст! Отлегло немного? - решил успокоить её Филемон. - Просто, юный вид. И больше ничего!


А Клаве уже всё, ничего не надо, а только бы уйти побыстрей. Исчезло наваждение, испарилось. А ведь не отпускало ни на минуту! "Видимо перехотела", - чуть не захохотала она. "Аккуратный", - отметила равнодушно, глядя, как стажер наполняет рюмки.


- Есть уникальные творения природы. Так вот вы, гражданка, из их числа. С чем вас и поздравляем! - начал Филемон. - Давайте-ка мы с вами выпьем за те самые сны, которые иногда сбываются! А?


"Она ни фига не понимает... Жаль. Главное, запомнить ощущения... Может, надо по-другому? Расчет, хитрость - все это муть. Я бы мог элементарно её перехитрить, но мне эти не нужно..." - мелькало в голове Филемона.


И вдруг нетерпение из глаз стажера передалось Клаве. Хлынула горячая волна. Он взял её руку, поднёс к губам. Осторожно, боясь спугнуть, поцеловал. Она отняла руку и стала расстёгивать блузку, обшитую кружевцами.


- Разреши я, - прошептал стажёр. - Это обряд...


Она встала, подошла к зеркалу. " Ну, и бесстыдница! - укоризненно покачала головой, вздохнула и озорно подмигнула своему отражению. - Просто, паразитка... Боже, как же хорошо было... Раньше, пожалуй, и не бывало так... А, может, кажется, что не бывало..."


- Майоль бы рухнул, увидев тебя, - произнёс скорее по инерции Филемон.


- Кто?


- Один весьма известный француз, скульптор. Лепил обнаженных женщин.


- Ну, французы до баб большие охотники! - с лукавой важностью проговорила Клава. - Это у них в крови! Нашим до них далеко. А нам бабам нравится... Когда мы нравимся и когда нас признают... Хоть так... А может, именно так? А? - добавила задумчиво уже для себя.


- Ты не только чудовищно красива, но и дьявольски умна!


- Да, уж ладно! Соблазнил, а теперь комплименты! - дразнит его Клава. - Не зря подружки предупреждали. Берегись его, Клава! По всему видно, опытный ловелас! Эх, не послушалась добрых людей!


- Да, беда, - сокрушается притворно Филемон. - Уж и не знаю, что и делать теперь?! Ну, а по поводу ваших хитрых мыслей скажу так. Возможно, эмансипация и возникла в результате фригидности, ну, а частично, из-за честолюбия одарённых женщин. Таких, как ты!


- Опять комплимент?! Мудрено... Но приятно, - стала одеваться, передумала и села на край стула. - Странно! Раньше всё было ясно и понятно. Как надо. Как правильно. И в душе покой. А сейчас всё сдвинулось с мест. Наваждение? Распущенность? Не думай! Я не такая дура! Знаю, все кругом так. Да и неважно, что все! Я не про это. Вот, к примеру, у меня дом, семья, муж, все бабы завидуют. Не пьет, не курит, всё в дом. Ну, какого ещё, спрашивается, рожна надо?! А на поверку всё кувырком! И не просто всё... может, это всё, как бы, сверху, ну, дом, в общем, вся эта правильная жизнь? Прикрывает в нас темное... но настоящее наше лицо?


- Иди ко мне, возлюбленная! Я открою тебе важную тайну! - загнусавил Филемон. - Одно из семи великих чудес света! Нет в мире спокойной воды, нет и прямой линии, хоть и известно всё на тысячу лет вперед! Бурлят страсти, пересекаются судьбы! Большая возня! Великая игра! Круто замешалось правильное с неправильным. Только неправильное - в угол ногой! Не хочется куда-то идти - идешь! Не хочешь с кем-то говорить - говоришь! И крутятся все эти "не хочу - сделал" внутри до поры до времени. Вырвутся, наконец, и уж отшибут всё остальное!


- Отшибут... - повторила Клава. - Как бы чего хорошего не отшибли!.. Домой что ли? Сколько уже время? Да и есть, прости господи, хочется. А у тебя, небось, и угостить даму нечем?!


- Даже обидно слышать! - возмутился Филемон. - Все есть, чтобы есть. Никаких волнений на этот счет. Шампанского дюжина, ананасы, анчоусы, ну и разумеется...


- Колбаса, сосиски, масло, сыр, - подхватила она. - Да и есть на ночь вредно. Думаешь, я много ем?


- Ничего не думаю! Это ты думаешь, что я думаю.


- Нет, думаешь. По глазам видно, думаешь! Нечего было приглашать! Раз так думаешь, то... и до свидания! - и она притворно засобиралась.


- Ты забыла еще пельмени! Непременная пища холостяка, - заулыбался Филемон.


Клава снова вспомнила про Пашу, и ей стало скверно. "Что сейчас делает? Что, что! Спит, наверно, а может... привел к себе какую-нибудь. А я тут убиваюсь. Засовестилась вконец. Да, ну, глупости, какие! А вдруг?" Ей захотелось помчаться домой и проверить: "Может, каждый раз и приводит, как я из дому?! Лезет всякая мура в голову..."


- Ты, что погрустнела? - участливо спросил Филемон.


- Да, так, разные угрызения... У тебя соседи есть? А то бы приготовила что-нибудь поесть... из ананасов, - ей сделалось весело, и она пересела к нему на диван. - Я, когда пришла, боялась, вдруг соседи откроют. Смешно?


- Не смешно. Есть одна старушка, да она к сыну уехала. Еще одну комнату временно заселили, а остальные пустуют. А когда-то шумно было. Такое творилось! Сейчас тишина. Дом под капитальный ремонт скоро... А старушка тихая, давно меня знает. Но утомляет иногда.


- Пошли на кухню! Покажешь, где что, - Клаве захотелось похлопотать, навести порядок и, как следует, накормить этого... этого худышку. - Ну, соблазнитель! Вставай! Хватит лодыря гонять! "У бабы должны быть бабские дела. Зря Пашка всё на себя взял, зря! Ну, и неблагодарная же я скотина! И вообще хватит об этом!" Она посмотрела сбоку на Филемона: "Ну, прямо, дитя! Нет, я точно спятила!"


Кухня была вся облезлая. Штукатурка местами отвалилась, по потолку шли трещины. В углах паутина. Краска облупилась. "Какое-то всё запущенное... древнее, - подумала Клава. - И тараканы должны быть... непременно".


- А вот тараканов нет! Не жди!


- С чего ты взял? - удивилась Клава. - Я и не жду! "Прямо, мысли читает!" - усмехнулась про себя.


Филемон долго переставлял табуретку. Наконец выбрал нужный ракурс, стал любоваться, как сноровисто, ухватисто действует Клава. Встал, потушил свет. Язычки пламени запрыгали в её глазах.


- Зачем погасил? - спросила она.


- Не видно?


- Видно, но зачем всё-таки?


- Так лучше... Ты должна видеть в темноте.


- Я действительно неплохо вижу в темноте, - удивилась она его прозорливости. - Откуда ты знаешь?


- Так, показалось... - неопределенно ответил он. - Ты ловко орудуешь! Уж, не в сговоре ли с каким-нибудь домовым? У меня так в жизни не получится!


- Ну, перехвалишь! А потом не понравится, - мягко откликнулась она. "Какой смешной всё-таки... милый... Болтает себе что-то... Милый чудак..."


- Знаешь, я в Иркутске родилась. Почти всю жизнь там прожила...


Филемон представил небольшую заснеженную улочку, сугробы, и она, юная, в валенках, вся разрумянилась, изо рта парок дыхания. Эдакая идиллия. Ещё ведра и колодец. А может и вправду так?


-... Иркутск - большой город. Конечно, с Москвой не сравнить! И как меня раздражает здесь все! Ты не поверишь?! И зачем сюда притащились?!


- Действительно, зачем?


- Что, не надо было? - обиделась вдруг Клава.


- Да, нет! Просто твои слова повторил.


- А... Пашу перевели. Как же я не хотела! И воздух здесь дрянной! И вода невкусная. Голова поначалу прямо разламывалась, даже спать не могла. А толчея?! Это же ума лишиться можно!


- А как ты на железную дорогу угодила? - поинтересовался он. "Может, действительно, не повезло ей? Жила бы себе в лесу... с лесником, или не смогла бы?" - Ты бы без людей смогла? В лесу, где-нибудь в сторожке? А?


- Не знаю, - протянула Клава задумчиво. - Не пробовала... Да и поздно уже в сторожке. А лесник кто?


- Лесник - я! Не смейся. Я в детстве мечтал лесником стать... Ведь тебе всего тридцать четыре! А ты сорок, сорок! Извела меня этим укором!


- Откуда ты узнал, сколько мне?! - удивилась Клава. - Прямо, отгадчик какой-то феноменальный!.. Я железнодорожный техникум почти что кончила. И отец мой на железной дороге работал, машинистом. Почти железнодорожная династия.


- А почему почти?


- Почему многие девчонки недоучки? Не думал?


"Действительно, почему?" - думает в замешательстве Филемон и предполагает:


- Может, ленятся?


- Ленятся! Как же! - передразнивает Клава. - Влюбляются! Вот и я влюбилась... В одного капитана. Ух, и любовь была!


Встает перед мысленным Филемоновым взглядом заснеженный Иркутск. Висят громадные сосульки. Протоптаны глубокие тропинки среди высоченных сугробов. Вьется дымок, растворяясь в морозном воздухе. Идет юная девушка в валенках, несет коромысло с ведрами, а за ней огромный капитан. Несмотря на мороз, на нем фуражка с крабом, и красные от мороза уши. Он хочет помочь Клаве поднести ведра, а Клава не хочет. Она строптива. И даже может огрызнуться: "Да, пошел ты! Знаешь куда?!"


- Это был весёлый капитан? - интересуется Филемон. - Ему тридцать пять, а тебе семнадцать? И откуда посреди материка такой морской волчище?


- Нет, нет, всё не так! - смеется Клава. - В этот раз ты сплоховал. Он в угрозыске работал...


- По особо важным делам, - продолжает, слегка меняя голос Филемон. - Вечер. Слабо горят фонари, рассеивая тусклый неверный свет, - приглушенно тянет он. - Крадутся двое, замышляя черное дело. Алкоголь туманит их рассудок, поднимая самую мерзость со дна души... Беспечная Клава, - Филемон ласково проводит рукой по её волосам. Она тихонько смеется, - почти Красная Шапочка, возвращается из драмкружка после затянувшейся репетиции. Весело размахивает сумочкой, напевая незатейливую песенку. Зловонный густой перегар ударяет в нос невинному созданию. Крик разрезает осеннюю ночь... Бредёт с задания усталый капитан. Некрасивый, но очень обаятельный человек с усами. Слышит крик и бросается на помощь... Ну, как? Продолжать? - спрашивает Филемон.


- Всё абсолютно не так! Я скоро в вас разочаруюсь!


- Не смейся с полным ртом! - строго предупреждает Филемон. - Все людские неприятности происходят, когда хохочут за едой!


Клава смеётся, ещё пуще. А Филемон наблюдает. Клава лезет своей ложкой в банку с вареньем. Хотя он поставил розетки. Это его умиляет.


- У нас за стеной семейка жила. Мать с дочерью, пьянь каких свет не видывал, - продолжила Клава рассказ. - Целый день трамтарарам, мужики, музыка, настоящая малина. Мы жаловались, жаловались. Наконец пришел он. А мне тогда действительно семнадцать было, это ты почти в точку... Так вот, пришел. И то потому, что вроде туда какой-то бандит стал захаживать, ну, может, и не совсем бандит, короче, он у милиции уже был на примете, поэтому Сергей и пришел. И стал через кружку слушать ихние разговоры.


- Как через кружку? - не понял Филемон.


- Очень просто. Прислонил пустую кружку к стенке, приложил к ней ухо, и всё слышно, о чём там болтают.


- Не знал. Надо будет попробовать, - замечает Филемон.


- Соседку подслушивать будешь? - смеется Клава. - Ты так не дашь мне дорассказать. Слушает, он слушает. Уже ночь, ложиться спать надо. А он не уходит. Еле мы его с матерью выперли. Потом-то он признался, что сразу в меня влюбился. А у него жена, двое детей. Я тогда, конечно, ничего про это не знала. Короче, он на следующий день снова является. Опять будто бы слушать надо. Ну, начали мы встречаться. А потом узнала, что жена, дети. Плакала страшно. А он ни в какую! Жену, говорит, не люблю, а детей жалко. Ну, бросила я всё, учебу, техникум и поехала во Владивосток. Он за мной! Настоящая драма была. Он на развод подал. Чуть не поженились. Устроился в таможне работать. А потом затосковал, да и я маялась страшно. А как расставались! Плакали оба... А потом через год Пашку встретила. Он в то время плавал, в загранку ходил, механиком. Долго он меня обхаживал. А потом через пароходство в центральный аппарат предложили. Ну и поехали, дураки, в Москву. Все - Москва, Москва! Повезло! Одна толкотня да вонь от машин!


- А магазины? А? - дразнит Филемон. - Нет, ты не скажи! Магазины у нас презнатные!


- Конечно, кто вырос здесь, родился. Тому хорошо. Вот для меня Иркутск - лучше не надо! Хотя Владивосток, пожалуй, покрасивей. Один океан чего стоит!


Замолчали, задумались.


- Ты скажи, почему у вас квартира так запущена?! - нарушила молчание Клава. - Здесь бы хороший ремонт, обои поклеить, побелить, пленкой обтянуть! Знаешь, как бы всё заиграло!


- А зачем? - морщит нос Филемон. - Всё равно скоро выселят. Смысла нет!


- Тебе могут комнату дать, на подселение. А теперь мы с тобой поженимся. Может, и двухкомнатную отхватим! - Клава с трудом сохраняет серьезный тон.


- Непременно поженимся, - поддерживает Филемон. - А что? Чем мы не пара?! Взяли и поженились! Я без шуток!


Клаве нравится такой ответ. Улыбается лукаво:


- Знаем мы вас! Обещать, все горазды! А на деле? Поматросишь и бросишь! - довольно хохочет.


- А тебе бы только поддеть благородного человека! Сказал - женюсь! Всё, точка! После того, что было, другого пути нет!


- Знаем мы вас! - тянет своё Клава.


Филемон обнимает её вкрадчиво, целует, чуть касаясь, и подталкивает в комнату. Она слегка упирается и шепчет:


- Ну, как вам не стыдно?! Баловник вы эдакий... А посуду кто мыть будет?..


Рано утром Филемон провожает Клаву до метро. Она входит в вагон, едет, делает пересадку, снова едет. Вспоминает вчерашний разговор: "Женюсь... Нет, любимый мой! В разной воде мы родились и плаваем на разной глубине... Так, случайно пересеклись. Это два, три месяца жар, пыл, а потом драться будем. Стыдиться друг друга! Ну, почему, господи! У нас с Пашкой детей нет?!"


А Паша уже в дверях, на работу спешит. Пристально смотрит на Клаву. "Странно как-то смотрит", - думает Клава и спрашивает:


- Ну, как ты здесь?


- Нормально, - отвечает Паша. Он человек немногословный.


- Как отработала? Устала? - и, не дожидаясь ответа, заканчивает: - Я приготовил... там, на плите, ещё не остыло. Иди, ешь...


"Вот сейчас возьму и расскажу всё... Интересно, что сделает?! Ударит? Может, убьет?!" - мелькают шальные мысли, а сама говорит:


- Спасибо, Пашенька! Беги, а то опоздаешь!


Уходит Паша. А Клава думает: "Всё! В первый и последний раз! Двойная жизнь не по мне!" И падает, как была, в одежде на диван. Плед колет лицо, и она засыпает.


6. Григорий Иванович стыдит алкоголиков и встречает Михаила


До открытия винного отдела оставались считанные минуты. Рядом оживленно хлопала дверь продовольственного. Сновала туда-сюда почтенная публика. Дверь была стеклянная. Многострадальная же дверь винного неоднократно ремонтировалась и под конец была просто забита фанерой. Около неё нетерпеливо переминалась разношёрстная толпа. Ожесточенно гремя пустой посудой и жестяными, утомленными ожиданием голосами. Казалось, мирок у винного настроен враждебно и даже агрессивно по отношению к домашнему мирку продовольственного. Но это было не так. Соблюдался жесткий нейтралитет, гарантировавший безопасность обеих сторон. Если что-то и вспыхивало в винном, то направлено было только вовнутрь. Повышенные тона, иногда толчки, а крайне редко и удары были возможны только между своими. Обе стороны иногда обменивались представителями. Одни особи, выполняя поручения семьи, заходили в продовольственный. Другие, обманув бдительность жён, отрывались к винному мирку. У каждого были свои заботы, в каждом кипели свои страсти.


Григорий Иванович, взобравшись неподалеку на пустой деревянный ящик, громко обращался к подходящим мужичкам:


- Старик Немудрякин приветствует охламонов, идущих на смерть!


Народ слабо поругивал его матом. Но Григории Иванович ничего этого не замечал. Ему грезились римские легионы. Они проходили перед ним стройными рядами, вколачивая сандалии в пыльную дорогу. Он величественно вытягивал им навстречу руку.


- Что за доходяга? - кивнул в его сторону один алкаш, захлебываясь кашлем и вытирая слезящиеся глаза на заросшей побитой роже.


- Да, ты что?! - удивился его приятель. - Это ж Григорий Иванович! Из седьмого корпуса! Известный кадр!


- Плохо кончит! - уверенно заявил первый. - Белая горячка! У меня было такое. Полежит в психушке, вылечат!


Вдруг Григорий Иванович увидел подъехавшую боевую колесницу. К магазину на большой скорости подлетел шикарный лимузин иностранной марки и, взвизгнув тормозами, остановился. Ожидающая публика молча вылупила глаза, плохо понимая, откуда звонят. Из авто, покряхтывая, выбрался Михаил и выволок за собой две огромные авоськи, набитые пустой посудой. Одет он был в коричневый плащ болонью, сандалеты на босу ногу и белую майку, выглядывающую из-под плаща.


Григорий Иванович проворно соскочил с доморощенной трибуны, подкрался сзади к Михаилу и закрыл ему глаза руками.


- Ладно тебе, Григорий Иванович! Не дури! - вяло отмахнулся от него Михаил. - Я тебя сразу заприметил, когда ты ещё на ящике витийствовал. На-ка, подержи лучше!


И он вручил Григорию Ивановичу одну из авосек.


- Что просвещаешь их, это хорошо! - Михаил был кроток и благодушен, что соответствовало тихой свежести наступающего дня. - Благодарности иметь не будешь, но уважение заслужишь! Даже если им объяснить, что тяга к спиртному есть следствие недостатка калия в организме, как говаривал один почтенный профессор, то и это их нисколько не обескуражит. Вот так то, дорогой мой старик! Слушай, чего-то зябко! - неожиданно закончил он.


- А ты бы брюки надел! Вот и зябнешь в своей болони!


- Не успел... А всё из-за твоей Раисы, Григорий Иванович! Пустился во все тяжкие! Не ценит она деликатного обращения! Обидела она меня равнодушным отношением к сексу.


- Это она может, - сочувственно откликнулся Григорий Иванович. - Избаловалась, да и работа у неё, сам знаешь какая! Способствует разным завихрениям ума!


- Слушай! - хлопнул себя по лбу Григорий Иванович. - Я тебя с Клавкой познакомлю, с племянницей. Раиса против неё тьфу, мокрое место! Вот Клавдия - это действительно дама... - он попытался подыскать подходящее сравнение, не нашел и, покрутя эдак пальцами, туманно закончил: - Вне всяких конкуренций!


- Любопытно,- равнодушно отреагировал Михаил. - Ладно, пошли, пора!


- А очередь? - остановил его Григорий Иванович. - Могут того, оприходовать!


- Не бойся! Не тронут, - и Михаил уверенно направился к дверям.


Многие лица вокруг излучали ту своеобразную одухотворенность, которая появляется у людей, одержимых сверхсильным желанием. Михаил отодвинул рукой какого-то мужичка. Очередь угрожающе зашумела и дала несколько недвусмысленных советов, регламентирующих поведение. Кто-то звонко хлопнул Михаила по спине. Он резко обернулся и ласково произнес:


- Кто?! - и вдруг взревев, добавил: - А это видели? - и показал на лацкан плаща, к которому был пришпилен значок "Мосмебельторг".


- Ну и что?: Видали мы таких! - крикнули запальчиво из очереди.


- Ну, если видали, другое дело! Тогда вон ребятишки, - Михаил показал большим пальцем в сторону лимузина, откуда глядело мордатое лицо, - позвонят и вас не будет. Теперь дошло?


- Видали мы вас в гробу, - уже без прежнего энтузиазма отозвался тот же голос.


- Ладно, хрен с ним! Не связывайся, - посоветовал другой.


- Вот это правильное решение! - заключил беззлобно Михаил.


Протикало. Дверь отворилась, и Михаила с Григорием Ивановичем под напором толпы внесло в магазин. Они проворно выгрузили посуду, и Михаил ласково, но властно произнес:


- Зинуля! Как обычно и ещё... - он задумался, оглядывая прилавок, - для Григория Ивановича флакон испанской мадеры.


Зина скрылась в подсобке и через мгновение появилась со свертком и бутылкой вина.


- Ну, что, дядя Гриш, поедешь с нами или как? - опросил Михаил, выходя из магазина.


- Ты, Миш, знаешь, - замялся Григорий Иванович, - я жизнь наблюдать люблю. Но вот Марья Дмитриевна... может не понять... Нет, пожалуй, воздержусь.


- Ну, тогда залезай в авто! Там обсудим в деталях, - решил Михаил, слегка подталкивая Григория Ивановича к машине.


Народ продолжал дефилировать взад-вперед, оттаскивая из магазина пакетики с молоком, батончики, буханочки и посыпая асфальт пшенкой из случайных дырочек. Серую утреннюю мглу растащило ветром, и теперь небесная лазурь в беспорядке свешивалась сверху, затекая некоторым её замечающим в глаза. Солнце волчком крутилось среди этого великолепного бесстыдства.


"Ну, и погода! Мать её так! - восхитился Григорий Иванович. - Только бы дразнить престарелых да больных!" Пролез в автомобиль и плюхнулся на мягкое сиденье.


- Это кто ж такой будить? - изумленно протянул один из мужиков, сидящих в машине.


- Ты, дядя Гриш, не бойся! Это свои ребята, с комбината. Роман по производству, а Ромка из планового, по зарплате специалист. Мужики, что надо, - разъяснил Михаил.


- Григорий, - представился Григорий Иванович.


- А по батюшке? - поинтересовался Ромка.


- А то как-то неудобно, - поддержал Роман.


- Вы, как никак, в возрасте, - добавил Ромка.


- Да, лучше так. А то не запомните, - заупрямился Григорий Иванович.


Михаил слушал, сдержанно ухмыляясь: "Интересно, что сейчас выкинет Григорий Иванович?"


- Ну, а все-таки, - угрюмо долдонили ребята.


- Ведь всё равно не запомните. Ну, да ладно! Григорий Полуэктович.


- А-а, Полуэктович, - протянули, переглянувшись, ребята. - Ну, и что? Запросто запомним. Было бы что!


- Григорий Иванович шутит, - объяснил Михаил. - Он известный испытатель человеческой природы!


- А-а, природы, - заулыбались ребята. - Ну, это нормально. Мы сразу поняли, что испытатель. Ну, что там, Миш? Открывай, посмотрим!


- Как обычно, - ответил Михаил, развертывал бумагу. - Две виски, две смирновской.


Григорий Иванович уставился на квадратные бутылки с замысловатыми этикетками.


- Это виски "Джонни Уокер" или по-нашему "Шагай Ваня", - разъяснил ему Михаил.


- Я и не знал, что у них такие имеются в наличии, - удивился Григорий Иванович. - Век живи, столько же учись, а всё равно не избежать, - подытожил он свои впечатления.


- У них и не такое есть, - заверил его Михаил. - Ну, так ты едешь с нами? А то ребятам скоро заступать.


- Сегодня ж суббота!


- Их попросили, план горит! А они такие, не могут отказать. Ребята молча кивнули.


- Не, Миш, не могу. Дела. Правнука надо воспитывать. Не дай бог, лоботрясом вырастет. Любопытно, конечно, посмотреть, как люди живут. Но не могу. Извиняйте, - сказал Григорий Иванович, безуспешно пытаясь открыть дверцу.


- Ну, ладно, - решил Михаил. - Вы, ребята, поезжайте! А я с Григорием Ивановичем пройдусь, потолковать надо. Вам две оставляю, а две себе, - и засунув бутылки в карманы плаща, выбрался вслед за Григорием Ивановичем.


Машина бесшумно скользнула в проулок.


- Пусть едут себе. Надоели! Только и разговоров, у какой тачки движок сильней, кто с кем, кого и как, - объяснил Михаил. - Ущербность духа!


- Пошли ко мне. Я тебе брюки дам, - предложил Григорий Иванович.


Они зашагали к четырнадцатиэтажной башне.


- Ты чего насчет племянницы Клавы говорил? - будто невзначай вспомнив, спросил Михаил.


Григорию Ивановичу нравилось общаться с Михаилом. Никак не мог он его для себя определить. Сначала думал, что тот изрядный бузотёр и возмутитель общественного спокойствия, но не без задумки. После сегодняшней встречи понял: он со связями в сферах и человек очень непростой. Почему-то припомнился Григорию Ивановичу дворник, ещё в те, давнишние времена. Ни за что не хотел подметать двор, а только целыми днями напролет поливал его из шланга. И брызги залетали в подвал, где они тогда проживали... Григорий Иванович настолько погрузился в воспоминания, что они проскочили мимо его дома. Михаилу пришлось повторить свой вопрос.


- Слушай, с Клавой-то какая неприятность вышла, - конфузливо стал объяснять Григорий Иванович. - Я, понимаешь, голова садовая, совершенно выпустил из своей канцелярии, что она, понимаешь, замужем. Экая накладка получилась!


- Не страшно, что замужем, - угрюмо возразил Михаил.


- Да и муж-то у нее золотой! Тихий такой мужчина, непьющий, всё в дом. Инженером работает в институте, а образование у него морское. Вот ведь какая история! Очень я его уважаю. Морской характер! И целый день у плиты. Готовит - пальчики оближешь! - увлёкся Григорий Иванович. - А рыбу солит! Если бы ты знал! - мечтательно закончил он.


- Чего ты меня уговариваешь?! Я ведь замуж за него не собираюсь! - стал заметно раздражаться Михаил.


- Да в том-то и дело, что золотой! И какого ж рожна Клавке надо? - наморщил лоб Григорий Иванович.


- Изменяет? - блеснул глазом Михаил.


- Что ты?! Она женщина серьёзная. Вот только не ценит, как подобает, я говорю.


Михаил удовлетворенно прикрыл глазки: "Ещё и Клава! Интересно, что за такая Клава?! Странно... Никаких предчувствий". Стал вспоминать последние сны. Нет, про Клаву ничего!


Михаил вдруг хлопнул себя рукой по лбу и заявил, что совершенно выпустил из .вида: договорились с одним доцентом встретиться в библиотеке и штудировать на пару Гегеля. Сунул бутылку в руки Григорию Ивановичу и резко свернул за угол.


- Только вместе, - запоздало крикнул Григорий Иванович. - Иначе не возьму!


Но Михаила и след простыл.


"До добра не доведет Михаила эта наука, - заключил напоследок Григорий Иванович и зарулил к своей Марии Дмитриевне на десятый этаж. - Человек он, прямо скажем, с большой загадкой для окружающих... До баб падок - это, несомненно! А до добра это ещё никого не доводило! Взять хотя бы дона Гуано! Пожалуйста! Скончался от рукопожатия!" Лифт не работал, и Григорий Иванович остановился передохнуть на девятом этаже.


7. Григорий Иванович принимает гостей


Дул пронзительный норд-ост. Уже неделю он гнал коричневую мутную воду к берегу. Она почти добралась до первых рыбацких сараев. Вдоль берега бегала серая в яблоки лошадь... "Откуда лошадь? - недоумевал Григорий Иванович. - Непонятно... Как она прискакала в мои воспоминания?" Всё вокруг было покрыто мелкой пылью и приобрело мертвенный сероватый оттенок. Песок скрипел на зубах. Стыли кости. Вся дивизия захлёбывалась едким саднящим кашлем. Бойцы понуро смолили махру и пили гадкий на вкус кипяток. "Этот проклятый ветер скоро выдует из нас всю боеспособность, - горевал ротный. - Чем бы поднять боевой дух?" "Да, именно так и думал наш ротный, - решил Григорий Иванович. - Ну, откуда, скажи на милость, всё-таки взялась эта проклятая лошаденка?!" Это не давало ему покоя. Лошадь резвилась и била копытами по воде. Григорий Иванович начал подозревать, что это кобылка фельдшера. Он не знал, что в это время одинокий в своей огромной квартире умирал старый-престарый профессор медицины. И в его меркнущем сознании возникали, путались и пропадали картинки давно прошедшего...


Григорий Иванович открыл глаза, потуже затянул шерстяной платок - его мучил радикулит, - и посмотрел на карту, пестрой скатертью лежавшую на столе. "Каждый раз его удивляло, что на карте море очень было похоже на озеро. Ну, на большое озеро! Понятно, конечно, масштаб и всё прочее. А всё равно было странно... Он отлично помнил огромные волны этого моря-озера. "Масштаб!" - снова уважительно подумал Григорий Иванович.


Колька, правнук, осторожно пинцетиком перебирал свои марки. "Филателист, - аккуратно выговорил про себя Григорий Иванович. - Вылитый отец... Куда, интересно, прибила злодейка-судьба подлеца-Николая? Приклеился, наверно, к очередной бабе или уж вовсе окончательно спился и переселился под забор".


- Вот не пойму я никак! Ну, какой толк в этих твоих марках? - начал приставать от нечего делать Григорий Иванович к правнуку. - Ведь никакой практической пользы, а один расход и порча зрения! Вон тебе уже и очки скоро пропишут. Весь сощурился!


- Не пропишут, дед. Не волнуйся! - не прекращая занятия, откликнулся Колька. - Не понимаешь, ты, дед, душу коллекционера. Не дано тебе испытать это утонченное наслаждение! Охотишься ты, к примеру, за редкой маркой. Годы жизни тратишь на поиск. И, наконец, добыча у твоих ног! С чем можно сравнить это ощущение?! - важно произнес Колька.


"Ишь, подлец, как вывязывает!" - изумился Григорий Иванович. Он не знал, что Колька повторяет слова, слышанные им на одной лекции в клубе филателистов.


- Есть марки, дедуня, которые стоят сто рублей! - назидательно продолжал Колька, любовно извлекая марочку из альбома и рассматривая её через лупу на свет. - А. то и тыщу!


- Ну, вот и продал бы такую марку, а денежки в карман! А то жахнет атомная бомба и пшик всем твоим маркам!


- Не жахнет! Не волнуйся. Не допустим! - успокоил деда Колька. - Учти, атомная война - это самоубийство всего человечества. А оно, как вид, стремится к выживанию и самопродолжению! Уж это тебе должно быть известно!


"Ну, паршивец! Как загнул! - довольно подумал Григорий Иванович. - Надо бы ему леща хорошенького влепить... Неужели в подлеца-Николая пошел?!"


Заклокал звонок: "Клон-клок-клин-дзень".


- Николай Николаич! Не слышь разве? - обратился дед к правнуку. - Колька! Поди, открой, стервец! - приказал с облегчением, а то ведь и не подступишься: "Самовыживание... Упрячет в дом престарелых и глазом не моргнет. Не дай бог дожить!"


Колька, не торопясь, вложил марочку в альбом и пошел в прихожую, Раздались возбужденные голоса и в комнату ввалились Михаил и невысокого роста кудрявый худыш в пенсне. Не обращая внимания на Григория Ивановича, они расселись вокруг стола и продолжили разговор:


- И мы членим, да, да, именно расчерчиваем, линуем этот монолит, этот лист, - горячо доказывал худыш, - и подписываем каждый квадрат! И тогда нам становится легче! Ты понимаешь, легче! - с нажимом произносил худыш. - И мы уже можем использовать это обозначенное сознание мира для исследования его самого, а затем и преобразования этих расчлененных кусков!


- Любопытно, весьма любопытно, - поддакивал Михаил.


- Но учти! Тем самым впадаем в ересь! Потому что уж виноваты! Разложили неделимое, и оно мстит. Но обратного пути нет! Ибо страх хаоса и безумия! И разочарованные и померкшие мы всё равно бредем дальше, великие и ничтожные одновременно. Подставляя уставшую грудь под ветер, а лицо под дождь! И не можем смириться с почетной функцией звена. Не из-за гордости. А из-за невозможности сравнить измеренный отрезок жизни с вереницей без начала и конца!


Худыш слегка выдохся и Михаил, повернувшись, наконец, к Григорию Ивановичу, произнес:


- Ну, здравствуй, здравствуй, дорогой старик! - поднялся и расцеловал Григория Ивановича к некоторой неожиданности последнего. - Сильный, самобытный ум! Доложу я тебе, Григорий Иванович! - продолжил он, кивая на худыша. - Генератор идей! Участвовали в жаркой схватке, скажу я тебе, по поводу роли Каллимаха в поэтическом процессе. Там и познакомились. Противникам досталось хорошо! Не сомневайся, Григорий Иванович! Кулаки до сих пор гудят! Кстати не грех и познакомиться.


- Филемон Чекин, - представился худыш, и пенсне повисло, болтнувшись на шнурке, ударив солнечным зайчиком в глаз Григорию Ивановичу.


Григорий Иванович почувствовал некоторое неудобство и, как бы, подтверждая его ощущение, Филемон беспокойно пробубнил, потирая виски:


- Что-то многовато сегодня электричества... в атмосфере...


Колька же никак не мог вставить марку на место и даже вспотел от усилий.


- Минуточку терпения, дорогие мои! Сейчас всё пройдет! Просто в спортивном магазине напротив выбросили последнюю партию кроссовок. Сейчас всё успокоится, - объяснил Михаил, судорожно оскалив зубы. Он острее всех чувствовал электричество.


И, действительно, напряжение, повисшее в комнате, стало слегка спадать.


- То-то у Марьи Дмитриевны в конце квартала частенько голова болит, да и меня иногда прихватывает, - обрадовано возвестил Григорий Иванович. - А оказывается, ларчик открывается совсем просто


- Но не будем о грустном, Григорий Иванович! Сегодня радостный день! - на подъеме произнес Михаил. - В "Мурзилке" опубликовали Филино стихотворение! Про ежа! Так Филемон Александрович?


- Точно так, - устало вздохнул Филемон.


- Хоть и про ежа! Но юмористическое и с глубоким подтекстом! А по этому поводу ведь не грех? А? Дорогой старик? Вот и вижу, как ты отвечаешь: не грех! - умильно подтвердил Михаил и снова обнял Григория Ивановича. - Что сделаешь?! Сентиментальное настроение.


Михаил вытащил из сумки с множеством молний и кнопочек полиэтиленовый пакет и вывалил на стол горку устриц.


- Ты чего это, Михаил? - удивился Григорий Иванович. - Что за ракушки такие диковинные?


- Устрицы, дедуня! - не отрываясь от марочек, пояснил Колька. - С шампанским идут весьма недурно!


- Да, Григорий Иванович! Внучок прав! Такое событие достойно устриц с шампанским! - по-прежнему с энтузиазмом провозгласил Михаил.


Филемон в оцепенении сидел на стуле, не принимая участия в разговоре. Ему хотелось ещё раз полюбоваться стихотворением, но это было бы как-то несолидно. Устрицы слабо попискивали и пытались подпрыгивать.


- Их что ж, живьем надо? - с брезгливостью полюбопытствовал Григорий Иванович.


- А действительно! - захохотал Михаил. - Устрицы, устрицы! А как их чертей потреблять?! Неплохо бы отварить. А с другой стороны, все витамины и выйдут, - задумался Михаил. - Думаю, можно и живьем! Ты, как полагаешь, Филемон?


- Живые твари! Невозможно... Никак! - чуть помедлив, ответил Филемон. - Конечно, моллюски... Нет, все равно, невозможно!


- А по мне, так ничего! Хотели лягушек взять, говорят - не сезон! Ведь событие-то какое! Надо эдак как-нибудь, а не просто с огурцом! Как считаешь, Григории Иванович?


- Что тебе сказать, Михаил! Вот бутылочку хереса твоего я сберег. Так что в самый раз будет!


- Обижаешь, дорогой старик! Обижаешь! - громогласно ответил Михаил. - Шампанским и только шампанским! Руководи, Григорий Иванович! - и в задумчивости добавил: - Ну, а потом можно, конечно, и хересу...


- Марья Дмитриевна в отлучке. К соседям поехала, ещё по старой квартире. Придется самим, - объявил Григорий Иванович, вставая.


- Да, вот ещё какой момент, - остановил старика Михаил. - Тут Филемон хотел узнать о твоём героическом прошлом. Ты, возможно, явишься в некотором роде прообразом или, как иногда говорят, прототипом. Ну, да Филемон тебе сам все расскажет.


- Я, Григорий Иванович, с вашего позволения, прочту маленький отрывочек, а вы скажите, что и как. В общем, своё мнение! - Филемон достал сложенный вдвое лист и стал читать: "Сильный ветер! Кажется бриз. Или нет? Кружит пыль, носится она бесприютно по солончаковой степи. Шрапнель застревает в горле. Скорей бы наступление! Подавился кашлем и выпил тухлой воды. Чуть не блеванул! Дома бы непременно блеванул... Вспомнил родной городишко, комнатенку... Зачесалась безумно голова. С наслаждением раздавил нескольких гнид. Вышел из палатки. Могучие темные грязные с пеной волны катались взад-вперед и били наотмашь по берегу. Увидел лошадь. Удивился. И чья ж это дохлятина?! Носилась пегая вдоль берега. Кто-то пытался взбодрить её и себя гиканьем, которое мгновенно пугающе исчезало в шуме прибоя. "Плохо без баб ", - подумал он и разул башмак, пошевелил красноватым пальцем, перемотал портянку. Вспомнил двух девок, которых они нашли на вокзале, ещё перед июньским наступлением. Помечтал немного. В горле снова запершило. Ещё выпил воды и, неторопливо свернув цигарку, закурил..."


- Ну, что ж, - подумав, сказал Григорий Иванович. - Всё верно. Только лошадь эта не беспризорная. А штабная кобылка, прикреплённая к фельдшеру. Я сам только что тоже всё удивлялся этой лошадке. А так всё верно. Молодец! - похвалил он Филемона и в задумчивости добавил: - Да, вот ещё что! Баб мы... э... нашли тогда не перед июньским наступлением, а перед июльским отступлением!.. А остальное всё точно.


"Вот ведь шельмец! - испытующе посматривал на Филемона Григорий Иванович, передавая ему тарелки и прочий инвентарь. - И как он умудрился про всё узнать?! Уму непостижимо, как давно всё было! Да... сильная, конечно, штука эта литература и прочее искусство! Ничего не скажешь... А может, натурально, телепатия? Хотя наука к ней настроена очень недоверчиво..."


Филемон же просто-напросто записал кое-какие воспоминания-впечатления своего престарелого дядюшки. Удалось как-то выудить... А точнее двоюродного дедушки. Филемон тоже был удивлен таким совпадением. "Видимо, всё у них уже изрядно стерлось. Вот и долдонят одно и тоже... А может, насмешничает? - Филемон незаметно стал разглядывать старика. - С виду прост, но в глазах любопытство... Да и Мишка о чём-то таком предупреждал, не помню. Не в этом суть! Старая болезнь - непременно разгадывать людей! Успокаивает, когда всё ясно..." Разложил на столе ложки-вилки, принесенные из кухни. "Хожу взад-вперед. Что-то делаю. Часы тикают. В голове процесс, думаю, анализирую, вспоминаю. Воображаю чужое время. Перебираю бытовой хлам... Ладно, будет!" - решил Филемон, снова исчезая из комнаты.


Раиса и идти-то к деду не хотела. Спрашивается, чего потащилась?! Единственное объяснение - у неё чутье на всякие сабантуи. Уже застолье пошло на спад, когда она появилась. Все выдохлись прилично. Она, тихонько приоткрыв дверь, поманила сына пальцем. Тот по-прежнему неутомимо перебирал марки, с интересом слушая раз говоры. Увидев мать, нехотя встал и вышел в коридор.


- Сынуля! Ты иди домой! Ужинай. Посмотри телевизор и ложись спать. Я скоро приду, - быстро проговорила Раиса шепотом, целуя сына.


- А ты? Пошли вместе! Я уже устрицами перекусил. Больше несколько дней ничего не смогу, - поморщившись, произнес Колька.


Вид матери ему очень не понравился. И что она говорит шепотом и хочет остаться - было ему неприятно и даже почему-то стыдно.


- Нет, Николашенька! Мне ещё надо с дедулей поговорить. Иди уж один, сыночек! Будь умницей!


Колька собрал марки и, проходя по коридору, опять с недовольством отметил, что мать крутится перед зеркалом. Не прощаясь, он изо всех сил стукнул дверью. "С характером", - заметила Раиса. Пристально осмотрела себя, пригладила на бедрах платье, поправила бретельки лифчика и осталась, в общем, собой довольна: "Будто и не вкалывала целый день! Вот только круги немного под глазами. Ну и ладно ..."


Сначала всё вроде ничего было. И Мишка шумно так обрадовался. А потом скучно стало. Раисе хотелось поговорить о чём-нибудь значительном. Ну, на худой конец, музыку включить, потанцевать. "И Мишка всё подмигивает. Будто уличной! - с раздражением подумала Раиса. - Прямо, идиот какой-то!" И буквально достал, всё время причитает, как тяжело за прилавком стоять да целый день на ногах. Она уже два раза его поправляла: не за прилавком она, а за кассой сидит. Там гораздо большее напряжение. По ночам замусоленные рубли снятся! И вообще, тоже, интерес большой про работу! Она уж и так и эдак, а он опять: не ценим тяжёлый труд, не уважаем. Нудный какой! Она даже не ожидала от него. А Филемон, тот к деду прямо прилип. Всё чего-то выспрашивает, записывает. А тот и рад. "Не удастся развеяться, - взгрустнула Раиса. - Ещё приготовить назавтра чего-нибудь надо... Возьму у бабули. У неё всегда что-нибудь есть" Засобиралась Раиса домой, завтра вставать рано. "А всё потому, что опоздала к началу, - решила она. - Ну, невелика потеря! А всё ж таки лучше б и не приходила! А то одно расстройство! Обманутые надежды!"


Филемон же чрезвычайно доволен и даже уговаривает Григория Ивановича ехать вместе, сопровождать вагоны. Михаил же ухмыляется, ловко он Райку проучил! Не будет нос задирать! Ну, это у него по нетрезвости такие мысли. Иначе бы он такого мальчишества не допустил... Допоздна засиделись у Григория Ивановича. Уж и Марья Дмитриевна пришла из гостей, и Григорий Иванович стал носом клевать. Только тогда и ушли.


8. Весьма значительные лица


Ананий Фёдорович - не обычный пёс-барбос. И дело не в том, что он сенбернар, а не, скажем, дворняга подзаборная. Ананий Фёдорович полусобака-получеловек! И удивляться тут нечему! Во всём виновата эволюция. Мучительный процесс! Лучше не вспоминать. И Ананий Фёдорович не вспоминает. С тех пор, как часть собачьего племени поселилась около человека, начался этот нелегкий путь. Одни, и их подавляющее большинство, так и остались полнейшими собаками. Приспособились, конечно, в меру сил, научились хитрить, смотреть преданно, лизать руки, визжать недостойно, когда их чешут за ухом. Анания Фёдоровича, прямо, трясёт всего при подобных проявлениях. Ведь тень от такого безобразия падает и на него, Анания Фёдоровича! А это - совершенно нестерпимо! И он теряет своё обычное благодушие, стервенеет и обычно даёт хорошего пинка этим представителям. Ректора это всегда страшно удивляет, а у Анса вызывает одобрительную улыбку...


Так вот, вторая, меньшая часть, превратилась в полусобак-полулюдей. Естественно, сохраняя чисто собачью внешность. А вот внутренний мир претерпел существенные изменения. И когда хозяева наших полу-полу и их гости удивляются и ахают: "Нет! Это, просто, невероятно! Какая умная собака! Непостижимо! Нет, вы только посмотрите, посмотрите, как она смотрит! А?! Вы только посмотрите!" - это вызывает у Анания Фёдоровича и ему подобных лишь недоумение. Они никак не могут взять в толк, ну чему уж тут так удивляться? Право... ну, на самом-то деле... а?


Конечно, когда Нан, то собака. Так его и кличет ректор: "Нан! Ко мне! Принеси тапочки, Нан! Не сочти за труд! Нан, поприветствуй Игнатия Ильича!" и тому подобное. И всё с дурацкой усмешкой. Хотя лиши его любимой собаки, загорюет ректор. Привык к нему, как к родному. Да и Ананий Фёдорович привязан к ректору и тоже относится к нему довольно снисходительно. А просьбы его выполняет только из любезности.


У ректора много уникальных вещей: ружья охотничьи отменного качества, коллекционные вина, картины, есть и редкостные, и он, Нан. У Анания Фёдоровича черный, гуттаперчевого вида, нос и длинная белая с жёлтым шерсть. Из которой вяжут варежки и носки. К этому Ананий Фёдорович относится одобрительно, потому как практичен. Не пропадать же такому добру, как его шерсть!.. Хоть Ананий Федорович мыслит и сумбурно, клочьями висят мысли в его собачьей голове, логические несоответствия сечет сразу. Вот взять, ректора! Ведь небольшого ума! А почему же тогда вяжут из его, Нана, шерсти носки и варежки? Это же ужасно умно! Жуткая несостыковка! Лучше не думать! И Ананий Фёдорович не думает. В отличие от обычного человека, который бы непременно сломал себе голову на такой штуке! У Анания Фёдоровича много подобных ценных качеств. Он, к примеру, очень настойчив. Вот втемяшилось ему в голову соображение относительно чудо-кости огромного размера, закопанной около горбатого мостика. И он всё изроет, а найдет непременно эту проклятую чудо-кость. Хотя никогда её там не было и быть не могло!


Бывали в жизни Анания Фёдоровича и неприятные минуты. Особенно когда он сталкивался с полулюдьми-полусобаками. У этих внешность чисто человеческая. А вот внутри... Однажды они чуть не сделали из Анания Фёдоровича две шапки или три... Ну, да об этом лучше не вспоминать. И Ананий Фёдорович не вспоминает. Зачем заниматься самоедством?!


К Ансу Ананий Фёдорович по-настоящему привязан. И прощает ему многое, чего другому бы ни за что не простил. Унизительные обливания водой в дождливую погоду и то прощает. За что же интересно такое небывалое отношение? А вот за что! Во-первых, Анс разыскал настоящую родословную Анания Фёдоровича и выяснил, что того зовут Ананий Фёдорович. А то Нан, да Нан! Кого хочешь, начнет раздражать. Во-вторых, Анс очень напоминает Ананию Фёдоровичу тех самых рыцарей, ну, за большим столом! Которые ещё часто швыряются костями. Конечно, Анс несуразен. Это ясно! Но рыцарь и должен быть несуразен. Тут Анания Фёдоровича не собьешь! Да ещё на шее у Анса цепь, а на запястьях разные браслеты и цепочки. Конечно, браслеты чудовищные. На одном выгравировано: "Не балуй!", а на другом - "Коля! Не балуй! А то..." Прямо, рыцарь с помойки! Но так Ананий Фёдорович думает, когда сердится на Анса. А вообще у Анса длинные белые волосы до плеч. А как он разговаривает с людьми?! Высокопарно, витиевато, но... по-доброму! Как и подобает настоящему рыцарю. Конечно, многих слов Ананий Фёдорович не понимает. Голову-то бог послал собачью. Но интонацию ловит моментально. А она настоящая! Тут ошибки нет... Конечно, Анс тупица! Как-то они гуляли, и к ним подошла весьма старая женщина. И несколько раз сказала так Ансу. А тот громко захохотал в ответ. "Мамаша..." - решил Ананий Фёдорович, хотя слово "тупица" встретил впервые. Но собачье чутье в таких вещах осечки не дает. Если бы Ананий Фёдорович знал, что Анс уже десять лет как получает высшее образование, то он бы, конечно, понял, почему "тупица". А так, поди, догадайся! "Сейчас мы в академии ", - разъяснял Анс иногда знакомым-приятелям. Ананий Фёдорович сначала путал и полагал при этом, что надо идти к желтому зданию, где ректор работал ректором. Но потом допер, что это академический отпуск...


А сколько Ананий Фёдорович бился над вопросом, где ректор разыскал Анса. Разумеется, ректор видный мужик, хозяин и всё прочее. Но чтоб такого выгульщика найти, это ж каким умом надо обладать?! Опять несостыковка! Но тут уж Ананий Фёдорович обратного хода не дает, а докапывается до сути. Может, просто повезло? Нет, не то... Просто, у ректора много уникальных вещей! Вот, и выгульщик уникальный! Пока Ананий Фёдорович до этого догадался, у него вся шерсть чуть не вылезла от напряжения! Но зато после он ещё больше стал себя уважать. Прямо, распирало всего от почтения к собственному интеллекту...


Каждое утро ровно в девять, а иногда ровно в девять десять или чуть позже Анс выводил Анания Фёдоровича на прогулку. За что и получал от ректора сорок рубликов ежемесячно. "Чихал я на этого барсука и на его барсучьи денежки! - каждый раз думал Анс, пряча небрежно конверт с вонючими рублишками в задний карман штанов. - Они мне всё равно погоду не сделают!" Натянув на руку ременную петлю тончайшей выделки, выкатывались они в прозрачную свежесть утра, а подчас и не в очень прозрачную. "Я попал в рабство к Ананию, к этой мерзкой собачонке..." - мелькало в голове у Анса. Ананий Фёдорович, прознай он про эти мысли, обиделся бы смертельно. Они выкатывались на набережную к таким же прогульщикам и разного рода собачонкам. "Всё ж таки дисциплина... Стал бы иначе в такую рань вставать?! А во-вторых, пользительный моцион! - утешал себя Анс. Ананий Фёдорович каждый раз возбужденно тащил Анса к одному и тому же месту у небольшого горбатого мостика и только там успокаивался. "Здесь зарыта сахарная косточка, - догадывался Анс. - А возможно, некогда целая вкусненькая небольшая тушка". По дороге он раскланивался с необычайным достоинством со знакомыми выгульщиками. "Вон богатый чудак, молодой... со своим..." - не успевали додумать, дорассуждать прочие, спешащие на работу.


В дождливую погоду Анс затаскивал Анания Фёдоровича к себе, ибо жил неподалеку, и уже перед уходом поливал слегка для блезира тёплой водой. Вызывая сильнейшее раздражение Анания Фёдоровича... Очень достойная пара, очень. Бегут каждый день по набережной... Бегите, но не очень засматривайтесь на тёмную воду. Там бывают разные отражения...


Надюха и Верка. Поскрипывает металлически дужка ведра. У Верки для тепла коричневые мужские носки со слабыми резинками, закрутились наружу маленькими валиками. А поверх надеты старые кеды.


- Промочишь ноги! Дурёха! - предупреждает Надюха.


- Ну, умора! Ну и фингал у тебя! - смеётся Верка.


Настроение у них отличное. В сумке, старой облезлой две бутылки бормотухи.


- Чего ржешь?! Кобыла! Ну, гады! - трогает осторожно кровоподтёк Надюха. Но не обижается на Верку, потому что в сумке слабо позвякивают две бутылки. Но об этом, тс-с, ни слова!


За подснежниками... За подснежниками! А потом у метро вжик! И по червонцу. А что? Может, и по червонцу! Очень может быть.


"Ну, и алкашки! Ну, и рожи! Серые с розовым. Тьфу, на вас! Ничего женского! Привлекательного!" - возмущается про себя испуганно, представляя возможное, почтенный глава семейства.


"А мы на тебя клали... с прибором! Заплесневелый бобёр!" - молча безразлично отбивают пас бабенки.


- Билет будем брать? - забрасывает крючка Верка.


И громко дружно хрюкают, давясь кашлем, весело. Забираются на платформу сбоку по приставленным кирпичам. Тряся несвежими подштанниками.


- Эй, молодой! Помоги! Чего вылупился?!


А Анс смотрит сквозь них, вдаль. Только что проводил Анания домой. Решил развеяться за городом.


- Может, переспать хочешь? - задирается Верка.


- Ну, вот ещё, - снисходительно отвечает Анс и, помедлив добавляет: - Ишь, что удумала!


- Мы за подснежниками, - объясняет миролюбиво Надюха. - Ведь весна вот-вот! Ещё пропустишь, не дай бог!


Залезают все в подошедшую электричку и располагаются вольно. Одна звезда на небосклоне у Верки с Надюхой. Ослепительной яркости! Замелькали пригороды. Скоро и лес! Здорово! Во рту горит. Язык совсем высох, как листик одинокий. Далее першит. Звезда заблестела уж совсем нестерпимо! Верка вопросительно посмотрела на подружку. "Давай!" - ответил её нетерпеливый взгляд. Верка достала бережно бутылку, откупорила ловко и припала ровно на два глотка. Надюха знает, Верка честная баба, не подведет. Ровно два булька. И припала сама, обтерев тыльной стороной горлышко. Звезда спряталась за набежавшие тучи.


- Ты хороший парень! - сыто-благодушно произнесла Надюха. - Родители у тебя есть? Небось, научные работники?


- Тебе кто по глазу дал? - засмеялся в ответ Анс.


- Намек поняла! Зря обижаешься! Я так спросила.


- Вы ошибаетесь, сударыня! Никаких обид, - Анс отвернулся к окну.


- У меня сынок Васенька у мамки в деревне живет, - заплакала неожиданно Надюха. Ей вдруг стало скучно. - А мы оторвались от почвы и вот результат! Город не принял нас, - закончила она сурово. - А какие мы были, мальчик, румяные, ядрёные! А теперь смотрим на мир только через стекло!


- Врёт она всё! Больше слушай её! Актриса чёртова! - засмеялась Верка. - Она в городе Страсбурге родилась. Ещё сыр такой есть! У ей отец был дипломат!


- Вам алкоголь замусорил голова, - не поворачиваясь, грустно с акцентом прошептал Анс, думая: "Если их как следует отмыть, то они ещё ничего... могут сгодиться".


Электричка остановилась. Девки подхватили ведро и двинули к выходу.


- Ну, ты, кавалер, идешь что ль? - на ходу бросила Верка. Она была помоложе и в ней ещё не всё потухло.


Не торопясь, встал Анс, поправил наборный кавказский ремешок, цепочку и с достоинством прошествовал к выходу.


- Ну, и барбос! - обрадовано вскинулся старикашка с тараканьими усами. Григорий Иванович любил наблюдать жизнь в электричках.


- Сам ты барбос! - отбрила его Верка, обидевшись за Анса. Теперь он был вроде как свой.


Поезд стоял дольше положенного. Дверь нетерпеливо захлопнулась за гоп-компанией. Анс махнул кому-то рукой.


- У тебя с машинистом блат? - захохотала Верка.


- С ревизором, - снизошел до ответа Анс.


- Денёк, денёк-то какой! - вскрикнула тонко Верка. - Ну, теперь давай бог ноги!


9. Турникевич


Очень уютный кабинет. Турникевич сидит за резным письменным столом и чертит диаграммы взаимодействий. Все мысли, всё его существо подчинены магнетизму. Всё, буквально всё объясняется через него. Настораживает опытного исследователя подобный универсализм. Не должно быть такого. Искушен Турникевич в научном поиске, знает, чем чревата такая легкость в искании. Нет, не должно быть ошибки! А как прекрасно магнитные явления прикладываются к людским отношениям. И классификация подбирается, ещё так, вчерне, не окончательно... Небольшой группой стоят индивиды с феноменальным магнитным полем. Он их назвал "магнитусами" или сокращенно "магнусами". Крупные исторические фигуры, выдающиеся дети человечества. Сильно они формируют среду и воздействуют на исторический процесс. Рядом с ними теснится пестрая группа - "магны". Мощны они очень, но копят поле внутри себя. Здесь и крупные ученые, и художники, и религиозные деятели, и прочие мастера. А дальше уже "магнитики", "майники", а под конец просто "железики". Захватывающе интересно изучать взаимодействие "магнитусов" с "магнами". Последние иногда пропускают сквозь себя поле "магнусов" и нейтрализуют его собственным полем. Некоторые же, обладающие недостаточным потенциалом, подчиняются... Турникевич чертит магнитные портреты исторических деятелей прошлого. Какие страсти, драмы таятся в замысловатых переплетениях силовых линий!..


Открытие века!.. Щурится Турникевич, закуривает толстую коричневую сигару и смотрит сквозь седые клубки дыма на письменный прибор с медведем. Сжимает тот в могучих лапах чернильницу, норовит раздавить. Пересаживается Турникевич, попадает в другие объятия - кожаный двухместный диванчик из финского гарнитура-кабинета. Очень уютно... Катает стройная негритянка табачный лист на чуть полноватой ноге. Жгучее солнце выжимает капельки пота из бархатистой кожи... Колониальный миф. Наверняка, автоматы, блестят никелированной поверхностью... Конечно, диванчик - типичная подделка под старину. Но уж очень подходит к столу и книжному шкафу. Блестит стекло, глядит из-за него корешками вековая книжная мудрость. Зашифрованная черными значками-крючочками человеческая культура. Душа человечества, запрятанная под стекло...


Вьется дымок. Плывут мысли в голове. Снова садится Турникевич за стол. Чертит магнитные силовые линии, лепит свой магнитный портрет. Не получается что-то... Стоят перед глазами горы, сечёт в лицо снежная горнолыжная пыль... Ледяные шапки. Солнце. Женский смех. Стрекочет подвесная дорога... Чувствует он какой-то зуд, нетерпение. Пора, пора в путь! Сконцентрировал внимание на могучей лапе медведя... Отплыло всё в сторону. Только лапа, только... всё сознание на ней...


Просидел вроде как полчаса, а посмотрел на часы - и пяти минут не прошло. Очистилось сознание, чётким, резким стало окружающее, а мысль всепроникающей, острой, как игла. Сохранить бы эту просветлённость, проницание... Стал сосредоточенно собирать дорожный саквояж. Движения, как на операции. Хорошо, что шефа нет. Можно пуститься в свободный полет. Куда? А неизвестно... Только прихоть, выйти на любой станции...


Снял трубку, набрал номер клиники, ласково заурчал баском:


- Да, да... только во вторник... Подготовьте питательные среды... Нет, спасибо, Наташенька... Не беспокойся, оппонентов я беру на себя... Не будет Андрей Андреевича, Георгий Федотович не откажет... Ну, что вы, Наташенька! Папе огромный привет!


Разбросана жизнь Турникевича во времени и в пространстве. Надо бы докторской заняться, а тут новое увлечение - магнетизм. "Возраст, - думает Турникевич, разглядывая в зеркале свою мужественную физиономию. "Голова ученого спортсмена", - констатирует с насмешкой. Нравится, нравится ему собственная голова с коротким чуть седоватым бобриком волос на крепкой жилистой шее... Режим, тренировки, а потом, бац! Всё под откос. Чтоб потом с ещё большим удовольствием возвратиться к прежней размеренной жизни. Светлые насмешливые глаза... Правда, сорок два и не за горами унылая пора, если дотянешь, конечно. Нужна такая оговорка, нужна. Суеверен Турникевич, не так, чтоб очень, в меру. Ну, ничего! Рано унывать. Придумаем что-нибудь, сумеем утешить себя, извлечём полезное и из этой грустной ситуации. На то и ум даден...


Турникевич родился учёным. Крайне смышлёное личико на первых фотографиях. Ну, тут, правда, родственники помогли. Есть у него, сохранился, стоит на ножках старинный альбом с кожаными дверцами, с бронзовыми женскими фигурами, охватывающими эти дверцы. А там толстые старинные фотографии, и люди весьма достойные: адвокаты, профессора, художники и даже одна баронесса. Совершенно случайно, как объяснял Турникевич. Только за счёт личных качеств окрутила барона, а не по наследству или богатству.


Учёный учёным, а уже в классе втором бежал по заиндевевшему двору разгоряченный, в компании девочек и орал во всё горло: " Курица! Сними варежки!" А вся компания хохотала озорно вслед за своим признанным кумиром-остроумцем.


В институте увлекся жизнью бактерий и прочих возбудителей, бросился на поиск первопричин болезней. Неплохо преуспел. Попал даже в список блестящих молодых, которые должны в нужное время принять эстафету, заменить матёрых академических старцев. Упоительны были эти годы, перспективы фантастические, успехи, публикации, выступления... Женился на дочке одного очень маститого и не по расчету, а так, естественно, само собой. Потом блестящая защита, творческий взлет, упорный труд, признание и вдруг... Шипят угольки, идёт чуть сизый дымок, волнуя вечерний воздух, одним словом, пропал интерес, двигался ещё некоторое время по инерции, а потом раскрыл гороскоп и точно, резкая смена интересов, поиск абсолютных истин. Ну, тут уж... против звёзд не попрёшь!


Но положение на кафедре прочное, особенно и не заметил никто ничего. И раньше считался несколько эксцентричным. Пошли увлечения. Зачастил на ипподром. Влюбился в это прекрасное зрелище, в напряжение стройных мелькающих ног, в дивную красоту тела, в засасывающую игру страстей, в азарт неимовернейший, но... и тут остыл. Расстался с первой женой и так, не почему. Просто устал от семейной жизни. Разошлись легко, по-дружески, как и поженились, естественно... Женщин любил бесконечно, ценил, был знатоком, но никогда не добивался. Закатывал очередную жертву в кокон из благородства, мужества и чуть пренебрежительного, но дружелюбного остроумия. Что, в целом, можно было бы назвать своеобразным обаянием.


Боязнь старости толкнула на второй брак, хотя не было еще и тридцати пяти. Скончался совершенно внезапно старый друг, ещё с детских школьных времен. Собственно, и не встречались почти последнее время. На похоронах оказались только он да старушка-мать покойного. Это его потрясло. Он испугался, да так, что совершил вскоре ужасную глупость, и страшно потом раскаивался... Жену все находили премилой и умной женщиной. Родилась дочь. Это отсрочило расторжение брака на пять лет. Спасали только бассейн и горные лыжи. Наконец и с этим этапом было покончено. Стряхнув с себя окончательно брачные узы, он понял, институт брака явно устарел! Только свободный полет, прихоть, мгновенная причуда могут вернуть ему мир, краски, вкус и радость жизни. Он внезапно бросал всё и ехал, летел, шёл, плыл, куда глаза глядят, подвергая себя влиянию любых мелких случайностей, изменяя направление мгновенно, не создавая никаких планов! Это было упоительнейшее дело! Скольжение без погружения... Проходила неделя, две, а то и пара дней, он возвращался к прежнему образу жизни. Снова сидел в своем любимом кресле, пускал клубки дыма, слушал музыку и вспоминал мелкие дорожные узоры, которыми так богата жизнь путешествующего человека...


Турникевич застегнул саквояж, надел короткую куртку и вязанную шапочку. Тщательно запер свое жилище-крепость. Завёл свой, видавший виды, старенький автомобиль и поехал в аэропорт. По дороге передумал и свернул на вокзал. Машину бросил на стоянке, правда, включив противоугонное устройство. И пошёл к расписанию. Его внимание привлёк молодой человек, странно, бесцельно плавающий в толпе отъезжающе-приезжающих. Турникевич остановился и стал наблюдать, пытаясь разгадать закон его движения. Наконец понял, тот двигается в такт людскому прибою. Турникевичу это понравилось, и он тоже попытался, но не получилось. Прибой всё время выбрасывал его к стенду с расписанием. Тогда он решил добраться до неизвестного и расспросить его о секретах движения.


- О, это не сложно! - ответил неизвестный и показал ряд нехитрых приемов, позволяющих держаться наплаву.


Они стали вместе качаться на волнах и беседовать об особенностях исландской саги. Турникевича с непривычки стало немного укачивать, и они отошли к железному барьерчику, отгораживающему пути от вокзальной площади. Познакомились. Неизвестный представился! Филемон. В этот момент к ним присоединился крепкий сухой мужичок. Обильные возлияния последних дней зажгли яркий свет в его ещё зорких глазах. Мужичку хотелось поведать симпатичным столичным хлопцам, - а то, что это были приличные ребята, тут сомневаться не приходилось, он людей сразу видит, - о том, как их принимали. И как всё было славно! И гостиница, и экскурсии и ресторан... И всё ветеранский ихней армии комитет - такой молодец! А вместо этого почему-то говорил, что всё было, как надо, по пятнадцати рублей на день выходило! Ребята качали и качали головами и притворно восторженно ахали. Он гремел медалями, сложенными в синий портфель и пояснял, что уже дошел до нормы и поэтому их туда сложил, а то ещё выйдет недоразумение и через это стыд. Ветеран опекал совершенно уже нетрезвого мужичонку по имени Сашка. Что сделаешь?! Приклеился к нему! Вот теперь и следи, а то пропустит ещё свой поезд. Сашке было под шестьдесят, и он периодически что-то мычал, выталкивая "м-м-м" сквозь гнилые зубы. Сашка, разъяснил ветеран, ездил к жене в Харьков, но там её не нашел и теперь, сильно огорчаясь, ехал обратно к себе в Казань. Объявили Сашкин поезд, и он бросился бежать зигзагами, сшибая чемоданы, и провожаемый крепкой руганью вокзальной публики.


Турникевич и Филемон стали прощаться с ветераном. Тот напоследок всё-таки сознался, что зять его работает на вертолете, называет его батей и очень хорошо зарабатывает. Неожиданно вернулся Сашка и радостно возвестил, что ехать домой расхотел, а решил продолжить поиски жены, которая, в общем-то, ему совершенно не нужна, но отступить он не может, потому что здесь принцип, и предложил вмазать. "За такое не мешает", - согласился, немного подумав, ветеран.


Турникевич с Филемоном шли старыми московскими улицами. Оба были коренными москвичами, любили старую Москву и были ее знатоками. Выяснилось, что Турникевич жил до переезда недалеко от Филемона, и они даже ходили в одну школу. Только Филемон пошёл, когда Турникевич её уже окончил. Филемон прекрасно разбирался в канализационных люках и рассказал Турникевичу много любопытного об их истории. Постепенно разговор стал плавать и кружиться вокруг каких-то ничего не значащих пустяках и, как бы невзначай, перешел в сферу денег.


- Денежки бывают большие и маленькие, - разъяснял Турникевич Филемону природу денежных знаков. - Причем их величина сильно меняется во времени и в пространстве! Это очень важный момент! - и для пущей убедительности поднял вверх указательный палец. - А второе, самое, пожалуй, главное, заключается в том, что деньги есть ничто иное, как... кровь человеческая! - и насладившись недоумением Филемона прибавил: - Человек тратит свою жизненную энергию на приобретение денег. А её каждому индивидууму отпущено строго определенное количество! Вот поэтому-то люди и относятся к деньгам оч-чень болезненно! Инстинкт самосохранения! - удовлетворенно завершил Турникевич.


- Это, безусловно, любопытно, Евгений Юльевич! Но не так уж и важно, - держал ответную речь Филемон. - Главное - это их задача! Они подтачивают разные благородные категории. Такие, как достоинство, честь, верность, любовь и так далее. Именно в борьбе с денежными знаками закаляются эти понятия! Иначе они бы давно стали пустым звуком!


Довольные собой и друг другом они ещё коснулись вопроса вегетарианства. Выяснилось, что оба мечтают стать вегетарианцами, но в силу хлопотности никак не могут на это решиться. Это обстоятельство сделало их почти друзьями. Ещё они сошлись на том, что женщины гораздо большие инопланетяне, чем все настоящие инопланетяне вместе взятые! Но контакт с ними, несмотря ни на что, всё-таки возможен и, безусловно, необходим!


Турникевич предложил Филемону сделать его магнитный портрет. Да и расставаться не хотелось. Что за театр без публики?! А что есть общение, как не театр, хотя бы одного зрителя?! И они отправились к Филемону.


Турникевичу страшно понравилась затея Филемона ехать сопровождающим. И он сам начал подумывать о большом железнодорожном путешествии. Но опасался, что может засосать! Но это не мешало ему слегка завидовать Филемону, особенно серебряным пуговицам на тужурке. Филемон же в свою очередь считал необходимым вставлять в разговоре с Турникевичем разные квази французские словечки типа "энтрасижан". Они придавали беседе определенную изысканность.


Даже в гостях Турникевич не смог отказаться от некоторых своих привычек, соблазнив на следующий день племянницу Розы Михайловны некую Сусанну. Она приехала погостить и немного застряла. Филемон тоже собирался соблазнить Сусанну, но так и не собрался. Всё какие то дела отвлекали. Теперь он немного жалел, жалела и Сусанна.


Турникевич сидел в трусах за столом и ел с аппетитом картошку с селедкой. Картошку с маслом, селедку с луком. У Розы Михайловны была неплохая обстановка. Сама она по-прежнему находилась у сына. Полиэтиленовая плёнка, закрывавшая сиденье стула, чтобы не завозили, неприятно холодила ноги Турникевича. Сусанна лежала неподалеку за японской ширмой, мелко исписанной черными иероглифами - рассказами Акутагавы. Сусанна болтала голой ногой, поддразнивая Филемона и как бы говоря: "Ну! Видишь теперь, дурак, чего лишился?! Сам понимаешь, перед таким человеком не устоишь!" Филемон слегка мстил Турникевичу, любовно начищая свои серебряные пуговицы. И без того нестерпимо блестевшие. Он быстро разгадал его слабость.


- Вы, Филемоша, человек не наших дней, - говорил Турникевич, ковыряя картофелину. От неё шел чудесный парок. Он накладывал на картофелину маленький кусочек маслица и посыпал сверху укропчиком. - Вы - человек будущего! И я, признаться, вам завидую. Вы предвосхищаете прогресс. Да, да, не смейтесь! Вы спросите, как я представляю себе будущее? Охотно отвечу! Всё ненужное уйдёт под землю, всё нужное поднимется в воздух. Города, в нынешнем понимании, исчезнут!


Свет проник в окно, ударил в картофельный пар, поиграл с пылью, пощекотал Сусанну и удалился.


- Произойдет восстановление природы! Мы будем жить в небольших по размеру коробках. Передвижных! Ну, скажем, на воздушной подушке. В определенных местах будут торчать две трубы. Нет, лучше не торчать... А стоит только разгрести хвою, и вы увидите две трубы. Одна - жизнеобеспечение, другая - информационная. Подсоединяете свой домишко, и всё готово. Имей только гаечный ключ! - картофелина подплыла и исчезла в розоватой пещерке. - Хотите, можете остановиться среди моря. Или подняться на высокую гору! Друзья могут путешествовать вместе, организуя из своих жилищ причудливые стоянки-орнаменты. Сколько свободы для творчества!


- Оригинально, но... не рентабельно, - откликнулась Суси из-за ширмы. - Разобщённость - раз! Разрушение социальных институтов и связей - два! Неразбериха - три! Совершенно не годится! Только если по определенным маршрутам... Например, маршрут выходного дня... Над этим еще можно подумать.


- Нет, Филемоша, женщины стали поистине невыносимы! Своей глупой рациональностью они лишают меня аппетита!


- Факты - упрямая вещь, Центик! - мягко возразила Суси.


- Почему, Центик? - поинтересовался Филемон.


- От доцентик, - пояснил Турникевич, вставая. - Дайте-ка всё же примерить вашу форму. Не могу удержаться!


- Неплохо сидит, - задумчиво произнес Турникевич, оглядывая себя в зеркале. - Нет, ей богу, неплохо!


"Вот тебе и доцентик..." - не мог скрыть улыбки Филемон.


10. Роз-Мари и Филемон


Голос сурово предупредил, что поезд проследует со всеми остановками. Филемон расстегнул верхнюю пуговицу казенной рубашки. Заерзал, устраиваясь поудобнее. Прислонил висок к оконной раме, прикрыл глаза: немножко бы подремать... Что-то мешало. Мысли путались в успокаивающемся сознании... На одну чашу весов вскарабкалась корысть мира, тайная пружина движения. На другую он поместил жалость своей души, чуть не захлебнувшись в слезах. Страдание вызывает жалость. Оно есть отклонение, лишение... Но что-то все-таки мешало!


Приоткрыл один глаз. Улыбается робко жгучая брюнетка, сидящая напротив. В серых глазах тепло, безликая доброжелательность на смуглом, почти оливковом лице. Филемон чуть заметно улыбается в ответ и анализирует: "Улыбка-сообщение? Тогда о чем? Тайная, непонятная информация? Или же просто улыбка миру, блеск драгоценного камня?" Она немного отводит взгляд. Колеблется Филемон, наконец, решается и шепчет вкрадчиво:


- Прошу прощения, сударыня! Не сочтите излишне назойливым! Эта улыбка - сообщение? Или я ошибаюсь? Хотя, право, я ошибаюсь крайне редко, крайне, но всё же бывает. А с кем не случается? А?


Роз-Мари искоса глядит на Филемона. Интересует её этот молодой человек с тонким бледным лицом, а точнее, несоответствие между обликом и форменной одеждой. Обожает она всё таинственное и необычное. Не отвечает сразу, наслаждается возникшей паузой. В вагоне тихо-тихо. Пассажиры замерли, устремив на них свои неподвижные любопытные птичьи взгляды. Вопрос Филемона застывает в воздухе. Приклеивается фраза одним концом к оконному стеклу. "Какая замечательная сцена!" - удовлетворенно думает Роз-Мари.


Филемон нисколько не смущен. В форме он чувствует себя свободно. Будто и не он вовсе.


Наконец отвечает Роз-Мари, мелодично-мелодично, почти поёт:


- А я, грешным делом, решила, что вы потребуете мой билет. На проверку. Посему улыбка эта - маневр. Пыталась отвлечь ваше внимание, сударь. Ведь я еду без билета, - и замолчала ехидно.


"Как славно бы выпустить из пары-тройки подушек перья. Они, медленно кружась, плывут по вагону... А потолок залепить паутиной! Как было бы чудесно целыми днями плести липкую ажурную паутину изумительной красоты!" - думает Роз-Мари, и глаза её мечтательно увлажняются, придавая ей ещё большую привлекательность.


- Я с вами совершенно согласен, - произносит сочувственно и очень серьезно Филемон. - Хотя сам бы предпочел бесцельно поухать эдаким забытым филином. На каком-нибудь болоте прелестной темной ночью. Среди голубоватой тины. И немножко подсвечивает луна из-за туч...


- Вы читаете чужие мысли? Или же я стала думать вслух? - насмешливо вопрошает Роз-Мари.


Настроение, испорченное с утра мерзкими сослуживцами, стало улучшаться. "Это же надо такое сказать?! У Женьки лучший бюст в отделе?! Какая неслыханная наглость! - Роз-Мари случайно услышала, как мужчины обсуждали в курилке женщин. - Конечно, она недурна, мило одевается, но лучшая? Это уж слишком!"


Ужасно уютная квартирка у Роз-Мари. Первый муж был музыкант. Глупый, глупый! И чем он прельстил Роз-Мари? Непонятно! Второй - инженер. Необыкновенно остроумный! Всё время хохотала. Иногда до икоты. А денег не хватало. Стали ссориться, скандалить...


Изящно склонилась Роз-Мари над томиком Кафки. Наслаждается изощрёнными зримыми обобщениями великого мастера. Попадает яблоко в спину Грегора, ёжится Роз-Мари - больно и страшно! Убегает она под кровать... Расстёгивает пуговицы тонкой белоснежной рубашки.


И чувствует, как отвечает Филемон, с трудом выдираясь из грёз и воспоминаний. Он расположился на ковре, на полу, разложил непринужденно своё тело, бросив рядом форменную куртку. Пребывает где-то на дачной лужайке. С нежным личиком, засунутым в круглые нелепые очки. Лет двенадцать ему. Уже пятый час читает Толстого, уже всё сдвигается вокруг, рябит, как будто смотришь через самоварный дымок. Буквы подпрыгивают, выскакивают из строк. Встаёт, пошатываясь. Бредет. Разместились неподалеку, в тени пожилые люди. Сидят в соломенных креслах. Застыли на мгновение. Замер дымок папирос над седым бобриком волос. Блеснула золотистая оправа очков. Повис разговор. Оперлась костлявая рука о перила. Снова потёк разговор. Почему они в пижамах? Странно... Полосатые пижамы. Может, так было принято тогда? Или уже кто-то болен? Тщится вспомнить Филемон эту важную подробность. Нет, не может!


А в глубине участка бродят родственники, знакомые и совершенно незнакомые люди. Обсуждают важные дачные пустяки:


- Какой чудесный денек!


- А я предпочитаю попрохладней! Какова вода в пруду?


- Недурна, но я не купаюсь. Чего-то страшно да врачи...


- А клубника, прямо, тает во рту!


- Как вы можете, есть немытую?!


- Какая ерунда! Вот так подул: фу! И готово!..


Готовы уже разбежаться по семейным пыльным фотографиям. Ещё чуть-чуть и... едет Филемон на велосипеде мимо той же дачи. Другие люди. Кто-то катит детскую коляску. Другие люди снимают дачу...


Филемон - поздний ребенок. Есть, есть в этом определенная опасность. Успевает он получить большую порцию любви от близких, но и рано остается один... Если бы родители не помешали, успел бы он, точно успел протянуть руки, схватив одной старую дряблую, а другой - ребячью гибкую, но такую же хрупкую и обрести через это прочность...


Всё чётче и чётче проступает облик Роз-Мари. Очень выразительна и пластична она на фоне стены. "Как на картине", - отмечает Филемон. Подскакивает пружинно, делает кувырок и встаёт в боевую стойку. Напряжено тренированное тело, взгляд зоркий, ни тени страха!


Хохочет Роз-Мари:


- Настоящий дикарь! Ну, разве можно так пугать?!


Кувырок, ещё кувырок! Попытаться стряхнуть груз прошлого. Освободиться от воспоминаний. От ощущения непоправимости и потери. Вперед, только вперед! Свободный и весёлый парень! Улыбнуться, приоткрыв белоснежные зубы. Снизить уровень проникновения и восприятия! Главное без любви! Она не даст воспарить. Прочь, прочь всё! Один, один, один... Дин, дин, дин... Нет! Я, я, я... Я-a-а!


- Что с вами, сударь? - поднимает голову Роз-Мари, будто проснувшись. Нежно целует Филемон священную смуглую шею. Скользит белый хлопок.


- Сударь! Вы меня неправильно поняли! - строго произносит Роз-Мари. - Как вы себя ведете?! Да, что же это такое, в конце концов! - и, не выдержав, смеётся и тихонько тянет к себе Филемона...


"Главное, театр. Смена ролей, костюмов, героев... - думает она лениво. - Играть, играть, играть... пока не упадешь... И чтобы тайна, и немножко страха. Но несильного, когда темно и одна в комнате... Для терпкости... Для остроты... Во всём бабка-испанка виновата, - смеется. - Наверняка, в роду были колдуны..."


- Не без того, - шепчет Филемон. - И ты из того же теста.


Проносится мимо юная бабушка-испанка, корабль, дым, трубы, канаты, капитаны, каштаны, мичманы, фуражки, толпа...


- Неужели я говорю вслух? - бормочет Роз-Мари и уже громче: - Нет, это ты ведьмушонок! Ты читаешь чужие мысли! Бесстыдник!


"Как она восхитительна! Неужели скоро надоест и будет в тягость?" - грустит Филемон.


- Что такое старость, Лемончик? - в унисон вторит Роз-Мари.


- У женщин - преждевременный износ лица и связанные с этим огорчения, - оживляется Филемон. - У мужчин - невозможность спать с женщинами, - заканчивает сосредоточенно.


- Не оригинально, Лемон... Натурализм, - осуждающе вздыхает Роз-Мари.


"Красное и черное, - шепчет она. - Только два цвета... Как заклинание этого вечера... Ярко накрасить губы... ярко, ярко... Бренчит монисто, бренчит гитара... Нет, нет, нет... Слишком грубо, прямолинейно!.. И хорошо! Назло! Вульгарно! Вся прелесть в сознательной вульгарности и бесшабашности..."


Вытекает из колонок музыка Брамса и сразу испаряется, насыщая воздух. В щадящем, ласкающем режиме... в обработке...


11. Некоторые встречи Григория Ивановича с Ансом


У Григория Ивановича есть такая особенность - если кого заприметит, то непременно снова повстречает. Это уж закон! Вот и бредет он, не торопясь, - а куда спешить, раз на пенсии, - к тому самому горбатому мостику. А там уже молодой человек наблюдает за водой в реке, и собака рядом вовсю шурует лапами. Вежливо кланяется Григорий Иванович и интересуется:


- И как же называется твой барбос?


- Ананий Фёдорович! - небрежно ответствует Анс, рассматривая сверху вниз это забавное доисторическое насекомое с огромными усами.


- А-а, значит Ананий Федорович, - обрадовано кивает Григорий Иванович. Это полностью подтверждает его теорию, что человека хлебом не корми, а только дай вволю повыламываться перед себе подобными. - Так, так, значит еще и Фёдорович! Выходит, батюшка его был Фёдором!


- Не обязательно, любезнейший старик! - снисходительно ответствует Анс.


- Так-так-так, значит и не обязательно вовсе, - удовлетворённо хмыкает Григорий Иванович. - Ну и какой же оне являются породы?


- Сенбернар, уважаемый! - улыбается в усы Анс. У него тоже усы, очень похожие на Немудрякинские.


- Значит, сын Бернар, а сам по отчеству Фёдорович, - кивает утвердительно Григорий Иванович и со словами: "Желаю здравствовать!" удаляется вверх по горбатому мостику.


Сплошное кругом изгаление, - перебирает в задумчивости сту пени Григорий Иванович, - И даже вовлетсают животных. А все от скук? Ведь из него бы вышел неплохой автомехакик!" - решил неожиданно Гр? горий Иванович. - Сейчас. молодежь очень тянется к автомобилям..."


"Очень ироничный дед... - думает Анс и немного сверлит ему взглядом спину. - Презабавнейший осколок!"


У Анания Фёдоровича по утрам в голове страшный сумбур. Обрывки мглы и между ними крутятся кое-какие образы и мыслишки. Самый сильный - видение какого-то замка, где то ли он, то ли его давний предок, собрат, дружок лижет огромную, просто фантастичестсую, чрезвычайно вкусную кость. И сородичи рядом страшно возбуждены и повизгивают радостно. Образ этот очень отчетливый, очень! "Всё остальное только мерещится по утрам, - формулирует Ананий Фёдорович свои ощущения и удовлетворённый резво тянет Анса назад по набережной. "Какая все зто чушь! Условный рефлекс! Безусловный рефлекс!.. Первая сигнальная система, вторая..." - вихрем проносится в его собачьей голове.


По происшествии некоторого времени, уже перед вечером прогуливался Григорий Иванович по набережной. Солнце почти уже зашло и напоследок косо бросало свои лучи из-за легких облаков на воду, создавая при этом необыкновенное бликование. Чуть поддувал легкий теплый ласкающий ветерок. Григория Ивановича одолевали мысли и различного рода заботы. Он беспокоился о судьбе правнука Николая, о его чрезмерном увлечении марками. Ведь вполне может получиться из него балбес зкстра-класса, если вовремя не обратить на него изрядного внимания! В задумчивости теребил он свои великолепные усы, как его чуть не сбила с ног свора собак, тащившая за собой упирающегося Анса. Собаки дотянули Анса до знаменитого горбатого мостика и остановились, как вкопанные, тяжело дыша и вьсовывая длинные языки.


Григорий Иванович неторопливо приблизился к этой компании и, приподняв шляпу, приветствовал Анса:


- Давненько, давненько не встречались! Вижу, Ананий Фёдорович зря времени не терял. Успел сильно размножиться!


- Это не есть заслуга Ананий Фёдорович, - протирая платком вспотевший лоб, с акцентом ответил Анс. - Кстати очень удачный встреча! У меня к вам есть деловой предложений, - и меняя тон, уже нормально продолжил: - Вам, как мне думается, ведь не помешают сто двадцать рубликов?! - и увидев вопросительный знак в глазах Григория Ивановича, добавил: - Объясняю! Да, недурно бы познакомиться! Ансельм!


- Григорий Иванович Немудрякин! - представился Григорий Иванович.


- Прекрасное сочетание! - одобрил Анс. - Так вот, уважаемый Григорий Иванович! Прогулятъ одного песика стоит сорок рубчиков в месяц! Вы ведь пенсионер, не правда ли?


- Персональной значимости!


- Тем паче, Григорий Иванович! А мне надо отлучиться ненадолго А сто двадцать рубликов, я уверен, вам не повредят!


- А при чем здесь сто двадцать? Что-то я не пойму! - тянул время Григорий Иванович, уже прекрасно все понявший.


- Один ректор - одна бульдожка, три ректора - три бульдожки! Это я условно, - терпеливо втолковывал Анс Григорию Ивановичу нехитрую арифметику. - Теперь помножим сорок на три и получим сто двадцать. А это уже не кот начихал! Как вы уже наверное догадались.


- Да, это не кот начихал, - продолжал сомневаться Григорий Иванович. - Всё же как-то неудобно, совестно. У меня бесплатные лекарства, могу и в санаторию забесплатно махнуть и прочие льготы. Вроде,получается, сколько ни дай - всё мало!


- Чисто по-человечески, Григорий Иванович, мне ваши сомнения понятны! И я вам крупу, то есть рублики, не навязываю!


- Да я понимаю, что ты! - махнул рукой укоризнено Григорий Иванович.


- Их у меня с удовольствием попасут! Желающих навалом. Я же, можно оказать, дело создал! Конечно, если б все ректорские, было б лучше. Некоторая однородность, почти поток, но не удалось найти. Вот эта, - стал представлять собак Анс, - из артистического мира, а эта из военной области. Предлагал еще один завмаг. Нет, не подумайте, крупнейший универсальный магазин! Одних продавцов около тысячи. Но предпочел с торговлей дело не иметь Ты - мне, я - тебе. Разъедает начисто, не успеешь и глазом моргнуть!


- Я так понял, ты всё-таки в ПТУ поступил, - для оттяжки времени сменил тему Григорий Иванович, указывая рукой на форменную куртку Анса: "Ведь как в воду глядел!"


- Да, нет, Григорий Иванович! Собираюсь сопровождать одного начинающего почтмейстера. У него и тужурку взял на время. Поедем Россию мать смотреть. Благо в академии, - Ананий Фёдорович, внимательно слушавший разговор, утвердительно покачал головой. - Может, прихватим с собой двух легкомысленных девиц на перевоспитание. Хотя друг почтмейстер пока против... Ну, ладно, Григорий Иванович! Всё выпытал, всё выяснил. Не тяните время! Да или нет?! И вообще я начал в вас сомневаться. Вот с ПТУ промашку дали. Даже и не знаю, можно ли вам доверить собачек?! - сморщил в сомнении лоб Анс.


- Да, соблазнительное дело... С другой стороны, правнук Николай Надо бы ему репетитора, чтоб по-французски обучал... В общем, задача с несколькими неизвестными!


В этот момент на мостике появился всадник на роскошной белой кобыле. Драгоценная упряжь блестела и неприятно резала глаза. Пурпурный плащ трепетал на ветру. На груди всадника висела удостоверяющая табличка: "Король британцев Георг". Рядом бежали борзые. Георг молча взглянул на Григория Ивановича и Анса. Ананий Фёдорович и два других пса резко рванули, и Анс от неожиданности упал, изрядно испачкавшись. Георг медленно растаял в начинающем лиловеть воздухе.


- Нет, ты видел?! - возмутился Григорий Иванович. - Докатились! Короли уже без всяких разъезжают! А расскажешь кому-нибудь, засмеют или того хуже... А может, с дипломатической миссией? Тогда, конечно, другое дело! - предположил Григорий Иванович.


- Это галлюцинация, - снисходительно усмехнулся Анс, отряхивая грязь. - Обычный морской мираж! Нет, вижу, рискованно доверять вам собачек. Вы что-то плоховато ориентируетесь... Видимо, по причине преклонных лет, - закончил с сожалением.


- Ты, что спятил?! Какой мираж?! Где ты здесь море увидел?! - возмутился Григорий Иванович на такой неслыханный поклёп.


- Ну, не морской, так речной. Посмотрите, что с водой творится Какие отражения и комбинации. Немудренно! - и Анс махнул рукой в сторону реки.


Там действительно происходило что-то невообразимое. Зыбь вместе с отраженными облаками и домами создавала совершенно фантастические картины плюс странный липкий воздух.


Григорий Иванович махнул рукой, пытаясь проверить консистенцию воздушных масс и, неожиданно хлопнув себя по лбу, произнес:


- Тьфу, прости господи! То-то у короля рожа знакомая. Да и табличка эта! Ну, Михаил, опять выкомаривает. Надо ж загримировался как! И не узнать! И лошадка-то неплохая. Уж можешь мне поверить очень даже неплохая! Ну и паразит! - закончил с восхищением.


- Я рад, Григорий Иванович, что вы нашли этому правдоподобное объяснение. Но мне, к сожалению, пора! Вы обдумайте моё предложение, но очень не затягивайте. Всего наилучшего!


Собачки дернули и Анс, буквально, полетел вслед за ними по на бережной. Шёлковое белое кашне, небрежно обертывающее шею, вытянулось за ним в прямую линию.


- Да и мне пора, - крикнул ему вдогонку Григорий Иванович. - Дела! Сам знаешь... Да и Марья Дмитриевна по головке не погладит.


И он двинулся в другую сторону, раздумывая о судьбе Михаила. Как бы тот не допрыгался со своими штуками!


12. Ферапонт недоумевает


Известие об уходе Полины Григорьевны потрясло Ферапонта. Никак не укладывалось в голове: "Как можно уйти от такого человека?!" Вот если бы Никита бросил Полину Григорьевну... Тоже, конечно, совершенно невероятное дело. Но понять всё же можно. А тут?!


Правда, Ферапонт недолюбливал Полину Григорьевну - уж больно много о себе воображает! Но сути дела это не меняло. Как Полина Григорьевна, которую он, тем не менее, считал умной и даже довольно хитрой женщиной, так могла себе навредить?!


Переполненный всеми этими соображениями, он решил поделиться с одним своим приятелем, человеком преклонного возраста, весьма проницательным, чей жизненный опыт он уважал. Валериан Карлович служил выдавальщиком инвентарных сумок в близлежащем продуктовом магазинчике. Да и жена дала задание купить сыра.


Войдя в магазин, Ферапонт сразу же устремился к Валериану Карловичу.


- Стоит только отлучиться заграницу! Как раз! И готово! Увели из-под носа! Вот так-то, Валериан Карлович! - возбужденно понёс Ферапонт.


Валериан Карлович имел твёрдую привычку никогда и ничему не удивляться. И хотя он никогда не видел Ферапонта таким взволнованным, вида не подал.


- У кого, Ферапонт Галактионович? - тактично осведомился он, проявляя будто бы из вежливости некоторую заинтересованность.


- Как у кого?! - не понял Ферапонт. - У Никиты Романовича! У такого человека!


- Я так понимаю это дело, Ферапонт Галактионович! Полина Григорьевна покинула Никиту Романовича и ушла к другому мужчине.


- Да, да, да! Тысячу раз да! От такого человека?! - повторял Ферапонт, как попугай. - Уму непостижимо!


- И к кому же, позволю себе спросить? - продолжал всё основательно выяснять Валериан Карлович.


- Кажется, к какому-то профессору. В доме отдыха познакомились!


- Ну, это несколько проясняет суть вопроса. Я безусловно уважаю Никиту Романовича. Но... - и Валериан Карлович поднял вверх длинный видавший виды указательный палец. - Первое! В домах отдыха всегда заводятся разные знакомства. Помнится, меня послали от ма газина. Горела путевка. Надо было выручать! В Сочи, правда, зимой. Познакомился там с совершенно очаровательной женщиной. Тоже, представьте, выдавальщицей инвентарных корзинок. Время пролетело неза метно... Впрочем, мы отвлеклись. Второе! Полина Григорьевна - дама не без претензий. Она часто захаживала к нам за сыром...


- Так ведь и я за сыром! - ошеломленный таким совпадением завопил Ферапонт.


- Минуточку, Ферапонт Галактионович! - остановил приятеля Валериан Карлович. - Видимо, Никита Романович не удовлетворял её интеллектуальным потребностям. Не исключено, что именно здесь и зарыт корень зла!


- А что профессор?! - снова запальчиво вскрикнул Ферапонт, обидевшись за друга. - У Никиты Романовича меньше трехсот в месяц не выходит!


- У профессора меньше пятисот рэ не бывает, - снисходительно пояснил Валериан Карлович, приподняв левую бровь и улыбнувшись очень мягко. - Да и не в деньгах дело. Духовные ценности! Уважаемый Ферапонт Галактионович! Часто перетягивают материальные выгоды. Хотя, конечно, бывает и наоборот... А Никита Романович весь в работе. Человек дела!


"Умён, чёрт! Ничего не скажешь! Старый корзиноед! Как мне самому не пришло это в голову?!" - подумал Ферапонт и снова вспомнил про сыр.


- Чёрт! Я чуть про сыр не забыл! - неожиданно выпалил Ферапонт, напугав изрядно Валериана Карловича.


- Это не страшно. Его всё равно нет. Если бы ты предупредил, я бы тебе отложил с утра, - успокоил он Ферапонта.


- С утра! - хмыкнул Ферапонт. - Кто ж его знал, что понадобится, с утра! Ну, ладно! Бывай здоров! Побегу! - простился Ферапонт и направился вон из универсама.


По дороге он встретил Биолога и, хотя ничего не хотел ему говорить, не удержался:


- Стоит только отлучиться заграницу! Как раз! И готово! Увели жену! Из-под носа!


- Так я и знал! Слушай! И чего тебя, дурака, потянуло заграницу?! Всё от того, что ты пить бросил! У тебя из-за зтого помутнение мозгов! - Биолог был, как всегда, навеселе.


- Я не бросил! - обиделся Ферапонт. - Это у Никиты Романовича жену увели. А ты решил, у меня?! - от такого предположения Ферапонт громко расхохотался. Это ж надо! Такое удумать! Ну и дурень! Он представил, как какой-то профессор с длинным крючковатым носом, в очках и шляпе уводит его Любашу.


- Так я и знал! - снова безапеляционно заявил Биолог. - Слушай! Зазнайка твой Никита! Вот поэтому и увели. Не будет задаваться! - Биолог близко поднёс своё красное шершавое лицо к носу Ферагтонта и покрутил перед ним пальцем. И не дожидаясь ответа заковылял дальше.


От такой наглости Ферапонт остолбенел и лишь молча плюнул ему вслед.


Забежав в другой магазин и купив там сыр, он повернул домой, раздумывая над судьбой Вовки, сына Никиты Романовича: "Может, для Вовки и ничего... Тот его устроит в институт или еще куда...", - и, наконец, немного успокоился.


13. Чердачный житель


Михаил проснулся в дурном расположении духа. Ещё не открыв глаза, ещё полностью не выйдя из сна, а сон был отменный, заказной - Михаил всегда заказывал сны на неделю вперед, так было всем удобней, хотя иногда обстоятельства менялись и это удобство превращалось в явное неудобство, ну хотя бы, когда приходилось спать за обоями, а снился обычный, хоть и заказной, но типично кроватный сон, и Михаил пыхтел и ворочался в крайне неловкой позе, распластавшись по стене, и у хозяев обычно после этого кое-где отставали обои, - он понял, всё не так. Он даже не хотел раскрывать глаза, на столько всё было не так. Но сон кончался, уже шли последние кадры и чтобы не увидеть роковое слово "Конец", он заставил-таки себя открыть глаза.


Сны у Михаила были ещё к тому же вещими. И он про это знал. Но так как большая часть сна проходила иносказательно, а то и вовсе зашифровано, да ещё самые важные, ключевые моменты он утром забывал, то об их вещем смысле догадывался позднее, сопоставляя уже совершившееся событие с ночными ребусами. Сначала Михаила это ужасно раздражало. Он обладал сокровищем, восполь зоваться которым не мог. Но вскоре привык и стал получать удовольствие от самого процесса. Да и вообще, лучше так, чем вообще ничего. Отрубился и с концами. А утром вскочил и помчался на службу, будто и не было ничего.


Михаил открыл глаза и снова закрыл. Успел увидеть сквозь небольшое оконце сегмент беловатого неба. Затекла поясница. "Почки... - подумал невесело. - Ленивые черти! Так и в гроб вгонят! Надо заняться здоровьем... И не откладывая". Эта мысль вселила в него некоторую искусственную бодрость. Он потянулся, вытягивая по очереди ноги пятками вперед. "Ещё и вены! - мрачно констатировал он. - Не за горами варикоз... Ровно через тысячу триста семьдесят один день". Диагност он был отменный. "Если не приму меры!" Последняя мысль стегнула его приказом, и он энергично сбросил ноги. Подошел к зеркалу. "Ну и рожа! - с тоской всмотрелся в своё угрюмое отражение. - А мешки, мешки-то какие! И ведь пилюль хороших совсем не осталось. А где сейчас найдешь подходящую траву?! Когда завтра, глядишь, снова снег пойдет!" И он укоризненно пожал плечами. Подошел к окну. Заскрипела открываемая рама. Свежий воздух с мелкими росинками дождя вызвал приятный озноб.


Михаил всегда жил только на чердаках. А нормальные чердаки остались лишь в старых домах. Вопросы прописки доставляли ему уйму хлопот. Он из принципа не пользовался подложными документами или же двойными экземплярами, хотя сделать это было ему пара пустяков. Собственно назвать их чердаками, в прямом смысле, было нельзя. Не какие-нибудь там старые захламленные нежилые помещения, где развешивается для просушки белье да иногда проносятся летучие мыши. А настоящие чердачные помещения, вполне оборудованные для жилья и, как правило, со всеми удобствами и телефоном. Единственно, пол, потолок и стены не образовывали привычного параллелепипеда. В последнем жилище, например, одна стена была полукруглой, вогнутой. В углах постоянно скапливалась пыль, с которой Михаил безуспешно боролся. Стены уходили ввысь под очень острым углом и наверху было всё время темно. Иногда слышалось хлопанье крыльев. Летали голуби, как в каком-нибудь заброшенном храме. Но гадить, не гадили... Но главное, на чердаках прекрасно хранилось прошлое! Разные истории смешивались друг с другом, составляя неповторимый терпкий коктейль. Которым Михаил наслаждался в редкие часы досуга... Да и обзор, что и говорить, совсем был другой из полукруглого оконца.


Последнее время Михаилу приходилось часто менять место жительства. Дома шли на снос. Вместо них выстраивались шикарные прочные башни с прекрасными подъездами и ухоженными газонами. Михаил в основном крутился вокруг Арбата. Понимал, скоро придется крепко задуматься о постоянном жилье. Или же всё-таки воспользоваться связями и законсервировать на определённое время домик, где он проживал последнее время.


Он снова подошел к зеркалу, пригладил взлохмаченные волосы. "Сорок два... Ни семьи, ни положения, ничего. Ни-че-го! А ведь вот-вот старость, одиночество, болезни... Седые виски... Да и дело становится всё сомнительней и сомнительней. На что я угробил свою единственную неповторимую жизнь?! Мне плохо...- пожаловался он. - Меня надо спасать..." На днях ему приснился сон. Он ехал по каким-то делам в метро. Народу битком. Давка. И он познакомился с... испанкой. Странно! Она была очень и очень... "Может быть, она меня спасет? - погрузился в размышления Михаил. - Хотя откуда в общественном транспорте иностранный гость? Тут поможет только логика!.. Может быть, туристка, студентка... или из посольства? Ну, почему тогда в метро?" Он напряженно сморщил лоб. "Вот откуда морщины!.. Для студентки старовата. Лет тридцати... Надо набраться терпения и ждать!" В своё время он дружил с одной испанкой... Кармен... И даже больше, чем дружил... Боже! Как давно это было!..


Он вспомнил эту историю. Улыбнулся. Настроение немного улучшилось, и он почистил зубы. "У каждого в жизни есть своя испанка!" - пришла на ум сакраментальная фраза. Михаил оскалился, проверил чистоту зубов. "Хоть зубы и волосы пока не выпадают. И то спасибо!" Горячая вода не всегда поднималась на чердак. И Михаилу приходилось сильно напрягать волю, заставляя нерадивных людей в бойлерной повышать давление на выходе. При этом по Всемирному закону компенсации у Михаила падало верхнее артериальное. Поэтому часто он просто согревал воду в чайнике для утренних процедур...


За завтраком его снова стали одолевать пораженческие настроения. Зря он ушел из циркового училища! Сколько лет читал там курс "Иллюзия и мечта"! Кругом юные талантливые лица с надписью "Все впереди!" Надежды, вера в успех... Потом попросили. Лекции незаметно превратились в курс "Традиции в мечте". А это было совершенно не по профилю. Можно было двинуть в университет. Но туда не брали, всё было забито да и образование не то. На самом-то деле и лучше, что он "ушел-его-попросили". Можно было целиком посвятить себя делу - созданию нетрадиционных ситуаций. Материал накопился огромный. В принципе, он тянул на докторскую. Выводы напрашивались удивительные и совершенно неопровержимые. Михаил хотел заставить обывателя выйти за рамки его обывательской сущности. Но тот просто отворачивался от Михаила, от его проделок, штук, уловок и штучек. Клевали же на Михаила люди и так слегка сдвинутые относительно нулевого деления и начинали с ним активно взаимодействать. Михаил терпел форменное поражение. А с другой стороны, нестандартные ситуации обогащались, становились интересней, вовлекая в свою орбиту разных любопытных субъектов. И подчиняя их, да и самого Михаила своим внутренним процессам развития. В конце концов Михаил оставил свою мессианскую затею, плюнул на обывателя: "Ну, и чёрт с вами! Живите, как можете!" - и весь отдался игре. Порой все эти затеи казались ему полной бессмыслицей, и он начинал хандрить, пить, клялся чго бросит всё к чертовой матери и займётсяi серьёзной наукой. Да и с реквизитом было непросто. Последняя неумная выдумка с Георгом стоила массу труда - достать хорошего конягу, приличную одежку! Пришлось побегать!.. Тут уж Михаил шёл буквально на всё. Работа есть работа! Нажимал на все связи, общался с пренеприятнейшими людьми, от которых, как правило, всё всегда зависело. И даже пользовался тем, что он хороший диагност. Для себя - ничего, для дела - всё! И оно доставляло радость...


Ему неимоверно повезло тогда, в электричке. Когда познакомился с Григорием Ивановичем. На какого человека удалось выйти! Григорий Иванович постоянно перехватывал инициативу в игре. Которую предлагал ему он, Михаил! Поразительно! И какая вся порода! Раиса, Колька, Марья Дмитриевна, а ещё где-то Клава... А беглый муж Николай? Тоже, видимо, фрукт, каких мало...


Заканчивал завтрак Михаил уже в неплохом настроении. Неожиданно пришло в голову, что пора позаботиться о престарелых родителях. Они жили в Бибирево в хорошей квартирке. Пенсия, свежий воздух с Москвы-реки. Много ли надо старикам? Правда, горюют, что внуков нет. Да и он редко показывается. А вообще зря он связался с родителями! Раньше никогда не обзаводился... Пожалел старичков, проявил слабость и вот, пожалуйста, результат! Они его поведение не одобряли. Хотели, чтоб остепенился и снова пошел в цирковое училище на преподавательскую работу. Особенно они не одобряли его заобойных дел. "Пора повзрослеть, Мишенька! Ну, сколько можно?!" Как-то по глупости рассказал им о своём увлечении. А для Михаила это было не только хобби. Но они этого не понимали. И немудренно! Ведь родители никогда не понимают своих детей. Другое поколение!


Михаил забирался в какой-нибудь квартире под обои, реже под ковёр и показывал оттуда рожи. Происходило это примерно так. Ходит человек по квартире, ходит. День, два, год, два и ничего. А потом посмотрит случайно на обои и видит - вовсе там не цветочки-крючочки. А голова человеческая. С носом и прочими атрибутами. Причём, очень и очень интересная головка. Бывает, женская, встречается и детская, а иногда попадётся мужская... да ещё, не дай бог, с рогами... Или же забавное животное увидит или ещё что-нибудь вполне диковинное. Примется звать родственников и говорить:


- Смотрите, смотрите! Как интересно! Это глаз, а здесь ухо!


Те смотрят, смотрят и ничего не видят.


- Ну, как же вы не видите?! - удивляется человек и начинает тыкать пальцем, водить по стене. В основном, конечно, дети быстренько всё это углядывают и друг с другом делятся своими открытиями. Необязательно голова покажется, может быть, и зверёк какой, растение забавное или другая чертуковина...


Вот у меня, к примеру, стоит у стены старинный книжный шкаф. Резной. По бокам в завитушках-финтифлюшках. А посмотришь опытным взглядом, да это ж черти! Причём, на пару озорных один такой серьёзный, что, хм... жутковато-с становится. Ну, со шкафом более или менее ясно. Всё баловство от книг. А вот когда обои, это Михаил развлекается... А может, и нет! Просто вы в детство впали или фантазия, бог знает от чего, разыгралась. И ложитесь-ка вы лучше в постель. Спать! Потому как завтра трудовой день. А невыспавшихся да к тому же опаздывающих на работе не любят! Не мне вам объяснять!


Михаил закончил завтракать уже под вечер. "Вот так весь и день прошёл! За завтраком... Вот она холостяцкая жизнь!" - подумал не без горечи. Со временем у него с детства были нелады. Да и сорок два ему уже исполнялось десять лет подряд... А раньше было сорок три. Он на это внимания не обращал, чтоб не перегружать мозг. Сорок два так сорок два. "Сколько есть, все мои! - любил он повторять. - Да и кому нужно это буквоедство?!" Михаил живал в разные времена. Помнил многих исторических людей. Вернее не их самих, а те времена. И вообще-то тогда был не сам Михаил, а другие Михаилы. И в то же время он сам! Тут крылась определенная загадка! Он, не он, а многие и в то же время он! Но никогда не связывался с родителями, никогда...


Пора было собираться. Через полчаса встреча с Раисой, о которой она и не подозревала. "Может, действительно, к чертям всю эту собачью жизнь! Усыновлю Кольку. Будем вместе марки собирать... А потом объявится Николай-старший... Тьфу! И что это со мной сегодня?! Ночью всю дорогу якоря снились. Тьфу!" Он достал из своего обширного гардероба потертую кожаную куртку и кепку. Покрутился перед зеркалом. Кепку отложил, а надел картузик с крылышками и буквочкой "Т". "Скажу, с продовольственной ушел на такси... А таксисты народ лихой! День - утром, день - вечером!" Заломил лихо фуражку и пошел. Через двадцать три минуты Раиса дожна выйти из пригородной электрички и встретить его, Михаила! А пока еще дремлет в слегка покачивающемся вагоне...


Михаил шёл по перрону, поигрывая ключами. Навстречу задумчиво двигалась Раиса, неся огромную сумку "Адидас".


- Вот это встреча! - заорал Михаил.


Раиса вздрогнула, очнулась от своих дум и строго, не узнавая, взглянула на Михаила.


- А, Миша! - заулыбалась она. - Вы как здесь?


- Ну, что за церемонии между старыми друзьями?! Не вы, а ты! - он подхватил её сумку. - Ого! Тяжёленькая сумчонка!


"Вроде бы без этой сумищи должна была быть, - подумал недовольно. - Кожаный плащ. Расстёгнут. Итальянские туфли. Всё точно! А сумка? Странно..."


- Мне девчонки из гастронома уже под самый конец принесли. Вырезки хорошей, колбаски... Колька любит. Ну, как не взять? - виновато стала оправдываться Раиса.


- Никаких оправданий! Суд доказал вашу вину! Прошу в воронок!


Они быстро пересекли площадь перед Ярославского вокзала, кишащую людьми, спешащими и ждущими. Раиса рассеянно ловила на себе взгляды мужчин и думала уверенно, с ленцой: "Значит, ещё ничего! И это после трудового дня... И не бумажки перекладывала... Вкалывала не хуже, чем у станка... Ну и хорошо! Здорово, что Михаил подвернулся! Говорит, на машине. Вообще красота! Мужик он интересный, но... прилипчивый. Теперь, небось, не отстанет... И прошлый раз как-то странно себя вел..."


Сели в машину. Михаил лихо закрутил баранкой.


- Вы теперь на такси? - равнодушно поинтересовалась Раиса. - Вроде бы на продовольственной трудились? Если мне память не изменяет.


- У вас, Раечка, чудесная память! Только из-за вас, можно сказать, натурально, сменил коня! - а сам подумал: "Вот так! Никакого удивления... Способен вызвать у женщины лишь сочувственный интерес. Дожил!"


Он включил магнитофон и положил руку ей на колено.


- Не надо, Миша! Щекотно, - произнесла утомленно Раиса. - Надо следить за дорогой, а то сами знаете. Дорожнотранспортное происшествие и аут! К тому же так намоталась за день, что... дальше некуда!


- Тогда так, - искусственно бодрым тоном произнес Михаил. - Сейчас восемнадцать ноль ноль! Час отдыхать, приводить себя в порядок, а в в девятнадцать тридцать - в кино. Ваш любимый фильм! "Танцор-диско"!


- Лучше в другой раз, - вяло засопротивлялась Раиса. "Чего это я выкаблучиваюсь?! - поинтересовалась у себя Раиса. - Мужик и так, и эдак! Да и мужик-то не какой-нибудь там. А очень начитанный и интеллигентный... И ведет себя образцово скромно".


- Другого раза не будет! Фильм идет последний день. Иначе я обижусь и тогда всё! - мрачно закончил Михаил. - Быть беде!


- Ну, ладно, ладно, Миша! Надо только Кольку покормить. Болтается наверняка где-нибудь...


- Он у Григория Ивановича.


- Откуда вы знаете? - удивилась Раиса.


"Я её сегодня соблазню, - неожиданно решил Михаил, задержав взгляд на нежной шейной ямке. - Или выхожу из игры, и я больше не Михаил!"


- Звонил деду. Он и сказал, - мгновенно соврал Михаил. "Я становлюсь вульгарным вруном! Что со мной делают женщины... А ведь эта толстуха, - уже угрюмо рассудил он, - даже не сможет ничего оценить... Как это все горько!"


Запахло полынью.


- Обожаю полынь... Этот лосьон, - сразу же поправилась Раиса и задумчиво добавила: - Интересно, почему человеку одно нравится, а другое - нет? Может, воспоминания детства? Как вы думаете?


Михаил чуть не проскочил от удивления на красный свет.


- Ответ должна дать генная инженерия, - солидно ответил он. - У неё громадные достижения... Воспоминания, конечно, тоже играют свою роль и связанные с ними эмоции! Хотя, думаю, много, много ещё здесь неизведанного и есть, есть, куда приложить руку нашим славным исследователям!


- Так я и думала... А "Танцор-диско", Миша, это хорошо, то что нужно. Сто лет в кино не была, - Раиса почувствовала прилив сил, жажду жизни и развлечений: "А то так и жизнь пройдёт, без радости..."


- А после кино можно и развлечься где-нибудь... В ночной бар заскочить! Ну, да не будем загадывать! Загадаешь, обязательно не выгорит. Проверено! - машина подъехала к дому Раисы.


Михаил дотащил сумку до квартиры.


- И так, ровно через час! Сверим часы! - задрал манжет, постучал ногтем по стеклу циферблата, пояснил: - С двумя будильниками! Джапан! Экстра-класс!


Зажмурил один глаз, фатовато сверкнул другим и, насвистывая "Рио-Риту" удалился.


После кино они шли бульварами. Шелестели юной листвой деревья. Слабо подсвечивали фонари. На скамейках серели парочки. "Какой шикарный вечер! - думала Раиса. - А ещё сомневалась идти, не идти. Порывами набегал ветер, ударяя в их разгоряченные лица. От Раисы приятно пахло французскими духами и немного распаренным после сеанса телом. "Ко мне не стоит, - размышлял Михаил. - Волноваться будет, что Колька один... Лучше к ней..."


- Едем к тебе, - как о чем-то давно решенном, сообщил Михаил.


Раиса едва заметно кивнула головой. Взяла Михаила под руку и прижалась к нему. Она довольно-таки давно не была близка с мужчинами и испытывала сейчас легкое волнение. Она внушила себе, что без этого вполне можно обойтись. Есть дела и поважней. Работа, воспитание сына... И без труда переживала своё одиночество. Последний раз... Они отмечали какой-то праздник. Приехал замначторга по галантерее. Мужчина за пятьдесят, но очень холёный и настоящий аристократ. Раисе он понравился. Но не так, чтоб сразу в постель. Да и подружки... всё на глазах! Ни к чему... Но то ли вино, то ли ещё что. Позволила себя увезти... Большого удовольствия не получила. Лишь чувство досады осталось на себя за совершенную глупость! Даже разрядиться не удалось...


Сейчас же она получала более тонкое удовольствие. От игры нервов, от ожидания, от чуть душного запаха города, от темноты, от вкрадчивого разговора. В общем, от всего. Михаил тихо рассказывал о дальних трассах, об опасностях, подстерегающих даже опытного водителя. О горных дорогах, о коварных попутчиках, которые оказываются на поверку настоящими бандитами. Ей было интересно. "Он меня гипнотизирует", - с удовольствием думала Раиса, позволяя вести себя, куда угодно...


Не торопясь, подошли они к дому Раисы.


- Странно... Что-то свет горит! - испуганно прошептала Раиса.


И они уже бегом бросаются к подъезду.


Раиса возится с ключом. А Михаилу уже ясно - сорвалось! И он не удивляется, когда распахивается дверь. И на пороге появляется долговязый приятного вида мужчина в тельняшке, с лёгким ветерком алкоголя. Сзади то появляется, то пропадает довольная Колькина физиономия. Рот до ушей.


Раиса отшатывается, прислоняется к стене. На неё нападает столбняк. Выдыхает:


- Николай... Нет мне от тебя житья...


У Николая на руках, между большим и указательным пальцами якоря. Не зря они снились Михаилу! Мелькает у него на мгновение шальная мыслишка - сцепиться с этим зкс-мужем. Покатиться с ним кубарем по лестнице, учинить настоящий дебош! Дать выход страстям. А то у соседей никакой радости последнее время, а одно разочарование от окружающей жизни. Но лишь улыбается такой мыслишке и заявляет устало, деловито, чтоб слышали соседи, прильнувшие к дверным глазкам:


- Мы с Раей товарищи по работе! Принимали допоздна товар! Устали, как черти! Так что, пока! До скорого! Оревуар, в общем!


- До свидания, дядя Миш! - догоняет его на лестнице Колькин голосок, отталкиваясь эхом от стен, провожая до выходной двери.


Вместо глухой досады и чудовищного разочарования Михаил испытывает необыкновенную легкость. "И хорошо, что накрылось мероприятие одним местом! - назидательно объясняет Михаил несуществующей публике. - Потому что... без любви! А без любви не годится! Да и перед Григорием Ивановичем было бы неловко. Втёрся в доверие, отношение как к родному. А он взял и соблазнил внучку! Хорош гусь! Нечего сказать!.. Хотя она сама, кого хошь соблазнит... Да и у меня были весьма серьёзные намерения. Побаловался бы и ... бросил! Серьёзней не бывает! А то свадьба! Глупость и морока! Она в фате, я во фраке... Называется, допрыгался! Да и зачем мне такую обузу на шею брать?! Кольку воспитывать! Сам не знаешь, как дальше жить....Просто, помутнение рассудка, да и только!.. Куда ж теперь всё же податься?" Хочется ему отмочить что-нибудь по-настоящему хулиганское, но ни реквизита, ни зрителей и он... пересиливает себя. Иначе уж просто будет дискредитация всего самого святого! Хохочет Михаил над происшедшим, хотя ни один встречный-поперечный бы не догадался, так хмуро и неприступно его лицо. Решает ехать к одной знакомой, искусствоведу, специалисту по лаковой миниатюре, заслуженному работнику отрасли. И уже с ней спокойно вкусить радость грешной любви...


Юные девицы, толкущиеся в подземном переходе, строят ему глазки. "Акселерация, шутя, победила мир..." - с тревогой думает Михаил, улыбаясь ночным бабочкам. Те одобрительно вэмахивают зкзотическими крылышками, демонстрируя на мгновение уникальный узор... "Хватит ли на мой век баб?!" - обеспокоено думает Михаил, спускаясь в недра метро.


14. Циркачи


- Почему ты каждый раз так визжишь?! - Михаил уставал после выступления, был раздражён и недобро высился у двери.


- Как ты груб! Мужик! - отвечала презрительно Роз-Мари, не поворачивая головы, пуская тоненькую струйку дыма под потолок небольшой актёрской уборной. - Да, да, мужик! И не надо так на меня смотреть! Я сама кого хочешь напугаю... если, конечно, захочу...


Она утомлённо рассматривала своё отражение в большом круглом зеркале. Его повесили по её настоятельной просьбе вместо старого облупленного прямоугольного. Роз-Мари приподняла указательным пальцем правую бровь, отчего лицо её приняло ещё более удивленный вид. "С приподнятой бровью у меня потрясающе загадочный вид, - подумала лениво. - Неужели опять не обойтись без скандала?! Это становится ритуалом... Но могут быть морщины. Жаль!" И она с сожалением, вэдохнув, уронила руку.


- Тебе не понять! Пусть это смешно, но я каждый раз боюсь, что ты заденешь меня своей дурацкой пилой! И потом надо выкладываться до конца! Ты же сам говоришь: не халтурить! А это представление! Ты понимаешь, пред-став-ле-ни-е!


- Кажется, ты боишься не зря! В один прекрасный момент я действительно ошибусь, - мрачно заявил Михаил.


- Неужели я должна лежать в этом вонючем ящике с постной рожей?! Или расточать сладкие улыбочки, как последняя дура?! - на самом деле ей страшно нравилось, что надо укладываться именно в такой нелепый черный ящик.


"Настоящая артистическая семья, - удовлетворённо думала Роз-Мари. - После представления сцены... уже для себя. Немного в итальянском стиле... Нет, это всё уму непостижимо, как здорово! Кажется, в один из таких моментов я поднимусь под потолок и буду смотреть на всё это со стороны. я - на себя "не-я". А потом не вернусь. Так и останусь под потолком... А Роз-Мари будет дальше играть, но уже... без меня! Фантастика!.. Так и рехнуться можно!"


И уже довольно закончила:


- Ну, ладно тебе! Будет! Мой дракон!


За тонкой стенкой грустно сопел слон.


- А мне кажется, ты хочешь, чтоб наш номер сняли, - ворчливо упрекнул её Михаил. Сел рядом и начал смывать грим. - Сколько мучений было с названием. Теперь ещё твой визг! Это же просто... неприлично, в конце концов! Чёрт возьми!


Михаилу непременно нужно было назвать номер "Осень". Это соответствовало глубинному состоянию его души... Сон, как и предполагал Михаил, оказался вещим. Он познакомился с Роз-Мари в метрополитене. Она ехала с Филемоном. Была страшная давка. Роз-Мари с Михаилом толкались больше всех. Пытаясь занять лучшее место поближе к выходу. Всех, буквально, задергали, когда кому выходить. Хотя ехать было ещё прилично. Да и люди всё время менялись, одни заходили, другие выходили. А они всем невероятно мешали своим беспрестанным мельтешением. "Два идиота!" - подумал про них Филемон. Но на остановке они успели выскочить, а Филемона снова засосала в вагон входящая толпа. "В этой дурацкой активности есть своя правда..." - решил ещё тогда он.


Роз-Мари чутко уловила состояние Михаила. Неожиданно для себя самой предложила организовать номер. Михаил мучился ужасно, прежде чем придти к окончательному решению. Трудно, очень трудно было расставаться с делом всей жизни. А что делать?! Пройдёт еще десять лет, ему будет за пятьдесят. Да, да! Ему, Михаилу, за пятьдесят! Потом ещё десять. Шестьдесят! Неважно, сколько точно. Но рано или поздно будет. И он, почти старик, будет ходить по вагонам. Просто, безумный старик, на шее табличка. Нет, не быку на индыку... А "Умалишот". И буквы лучше выпилить лобзиком. Будет смешнее. Или же кончить дедом Морозом в фирме "Заря". И где-нибудь на пустыре, на свалке со строительным мусором новогодней ночью разодрать в клочья ватную бороду!..


Эти сцены, как неотвязный кошмар, преследовали его. Сначала предложение Роз-Мари он воспринял, как шутку. Потом, как призыв к предательству. И лишь как следует подумав, решил - и нет вовсе никакой измены правому делу. Всё то же, только билеты, те же зрите ли, только время указано и число. Но даже и не это повлияло на окончательное решение. Просто он знал, сон вещий! И как ни крути, ни дергайся, ни ломай игру, ни тасуй карты, всё равно будет то, что будет! Он верил в судьбу! Теперь понятно, почему ему непременно, просто необходимо было дать номеру такое название. Он должен был уйти достойно!


Художественный совет упирался до последнего. Михаилу стоило большого труда убедить всех в единственности и необходимости такого названия. Они выходили на манеж в плащах, шляпах, с зонтами. Сверху из-под купола летели осенние листья. Красные, жёлтые, багровые, целый дождь из листьев. С ними была проблема. На дворе весна. Где достать осенние листы?! Можно было бы наделать искусственных. Не отличишь! И даже лучше, пользуйся хоть сто раз! Но Роз-Мари считала, что нельзя начинать с обмана. Помог Филемон. Сходил в школу, где когда-то учился. Вечером. И забрал все свои старые гербарии.


После представления Роз-Мари ползала по манежу и собирала листья, годные для следующих представлений. Это было трогательное зрелище. Которое видели только уборщицы...


Так вот, музыканты наигрывали тихую грустную мелодию. Униформисты вкатывали на арену огромную циркулярную пилу. Это было дерзкой новинкой. До Михаила в подобных номерах использовалась обычная двуручная. С пилой тоже были свои трудности. Отдельные члены худсовета упрекали Михаила в слепом подражении западным фильмам ужасов. И вообще циркулярная пила чужда нашему цирку! Михаил же делал ставку на НТР. В век космоса было стыдно не идти в ногу со стремительным прогрессом. Это был точный ход! Идти в ногу хотели все.


Роз-Мари долго, грустно смотрела на пилу. Даже у самых хладнокровных и циничных зрителей сжималось сердце. Больше всех, как обычно, переживали дети. Роз-Мари подходила к агрегату. Осторожно трогала пальцем ужасные, свирепые зубья и делала попытку бежать. Но униформа плотной стеной закрывала выход с манежа. А шпрехшталмейстер пожимал сокрушенно плечами, мол, номер объявлен. Показывал рукой на публику, мол, собрались и ждут. Да и вообще, какого чёрта! Билеты проданы и поздно дурить. Раньше надо было думать! Брал Роз-Мари под руку и отводил к пиле.


Михаил безмолвно следил за происходящим неподвижным злодейским взглядом. Весь вид его говорил: есть пила, значит будет и жертва. И ей не уйти! Роз-Мари неожиданно лихо взмахивала рукой: эх, будь, что будет! Сбрасывала плащ и шляпу, оставаясь в блестящих трусиках и таком же бюстгальтере. На голове чалма со сверкающей диадемой. С плеч вниз струится белый переливающийся прозрачный плащ. На руках браслеты, ноги в серебристых туфельках. Она была очень хороша! Оркестр наигрывал развеселую мелодию. Подняв правую руку, Роз-Мари элегантно делала круг по манежу, срывая первые бурные аплодисменты. Какие это были минуты!


После выступления она часто думала, ведь могла бы всю жизнь просидеть над переводами рецептов испанской кухни... Или же линия судьбы всё равно привела бы её к Михаилу? А затем в цирк! Она вглядывалась в ладонь и не находила ответа...


Михаил медленно расстёгивал плащ и, не снимая, подходил к пиле. Делал пробное включение, демонстративно нажимая пальцем на большущую рыжую кнопку. Пила, как бы нехотя, преодолевая лень, набирала обороты. И начинала жутко реветь, требуя пищи. Михаил распиливал деревянный брусок, разлетавшийся далеко в стороны на куски. Удовлетворенно ульбался, мол, слава богу, всё в порядке! А то вдруг подведет?! Ведь, электрическая, а не какая-нибудь там! Окончательно снимал плащ и шляпу, оставаясь в черных атласных шароварах и чёрной чалме с пером и камнем. Немного поигрывал мощными мышцами и приглашал Роз-Мари.


Та делала последнюю попытку: вставала на колени и умоляюще складывала руки. Михаил по-прежнему жестом указывал на ящик. Что ж, делать нечего, и Роз-Мари покорно в него укладывалась. Михаил со стуком хлопал крышкой и вешал внушительных размеров амбарный замок. Униформисты поднимали ящик, показывая его публике со всех сторон. Чтобы все моли убедиться - никакого подвоха! Михаил небрежно приглашал неверующих подойти. Обычно никто не подходил. Только Филемон, когда бывал на представлении, спускался на манеж и придирчиво осматривал ящик. Дёргал замок, показывая, что остался другом Роз-Мари. Она благодарно улыбалась в ответ. Это было несмешно, с одной стороны ящика торчала одна голова, а с другои стороны - ноги.


Михаил, не торопясь, распиливал Роз-Мари на две части. Именно в этот момент она и визжала отчаянно, леденящим душу криком. Обе половины ящика поднимались в воздух и некоторое время плавали на небольшой высоте. Свет на мгновение гас...И Роз-Мари появлялась с сияющей улыбкой из противоположного входа, спускаясь вниз по лестнице из публики, подняв обе руки. Зрители восторженно аплодировали, и Роз-Мари победно совершала круг по манежу. Михаил делал удивленную гримасу, пожимал плечами, показывая на летающие ящики: мол, совершенно невероятная женщина! Ничто её не берет! Потом Михаил устраивал ещё разные штуки: пускал огонь, рвал цепи, глотал шпаги. Но всем было ясно, это уж от досады, что сорвалась распилка.


У Филемона каждый раз, когда Роз-Мари сбрасывала плащ, ёкало в груди. И он думал, как всё же славно, что они вовремя расстались и не успели надоесть друг другу. И Роз-Мари, кажется, нашла своё счастье с Михаилом. Филемон заходил к ним в уборную и приносил Роз-Мари цветы. "Ну, как?" - каждый раз спрашивала Роз-Мари. Филемон поднимал вверх большой палец и обещал осенью насобирать для неё отборных листьев. Филемон думал, как хорошо, когда человек всё-таки находит своё рабочее место...


Михаилу же после представления всегда бывало грустно. Он размышлял о законах и закономерностях. Начинал с мечты, а кончил чистой иллюзией Хотя теперь у него была и престижная работа, и... в общем, всё, что нужно. Да и в цирковой семье их приняли хорошо. Михаила уважали. Он частенько рассказывал об особенностях средневекового балагана и даже выступал с лекциями. Причем с такими подробностями, что даже старые зубры открывали рот. Конечно, и там были мелкие злодеи. А где их нет?! Но и они не приставали к Михаилу. Роз-Мари поведала как-то, что он изрядный псих и вообще человек с тёмным прошлым. Так что связываться опасались. Мало ли что!


Роз-Мари страшно понравилось жилище Михаила. Она даже и не представляла, что такое возможно. Конечно, они часто ссорились. И дело доходило чуть ли не до драки. С бурными примирениями в конце. Всё это продолжалось до тех пор, пока в один прекрасный вечер Роз ни заявила в ответ на упреки Михаила:


- Какой же ты все-таки... мужик! Так знай, у меня будет ребёнок! Надеюсь, хоть это на тебя подействует!


Это действительно подействовало. Михаил пропал. Где он был, так и осталось тайной. Появился через три дня. С новым цветным телевизором и цветами, И повёз Роз-Мари знакомиться с родителями. Те обрадовались чрезвычайно, стали звать её наша Розочка-Мариюшка и заявили, что теперь могут спокойно умереть.


- А кто же будет с внуками нянчиться? - нахмурившись, строго спросила Роз-Мари.


Ну, тут уж радости не было предела.


Но появилась у медали и обратная сторона. Инженер по технике безопасности, узнав от кого-то из болтунов про беременность Роз-Мари, запретил номер. Повеяло катастрофой. Уж если номер снимут, то потом шиш восстановят! Репертуар утвердят, места займут и поезд, как говорится, ушел!


Роз-Мари устроила жуткий скандал в месткоме. Уверяла, что месяца три ещё может спокойно распиливаться, а потом будет работать в плаще до родов. Но инженер был неумолим:


- Я из-за вас в тюрьме сидеть не хочу!


И был по-своему прав.


- Ничего не сделаешь! Будем искать замену! - решил Михаил.


Но тут категорически воспротивилась Роз-Мари:


- Знаю я эти замены! Ничего не случится, если полгодика поработаешь один!


- Как один?! А пила? - изумился Михаил.


- А вот так! - ответила Роз-Мари. - В крайнем случае... попросим Филемона. Он не откажет!


- Ну, знаешь! Это уж чересчур! - возмутился Михаил. - Это уже называется... - но, вспомнив про положение Роз-Мари, уже мягче закончил: - Просто, чёрт знает что!


Но Роз-Мари резонно заявила, что ей нельзя волноваться. Иначе будут неприятности с ребенком. Короче говоря, пришлось идти на компромисс. Роз-Мари после долгого упрямства наконец согласилась на замену. Но только на Полину Григорьевну!


Полина Григорьевна работала в цирковой бухгалтерии. Пользовалась авторитетом. Имела хорошее профсоюзное образование и постоянно избиралась в местком. Ни к какому профессору она не уходила. А просто на время переехала к матери. Она действительно увлеклась Турникевичем. Был легкий флирт. Но не более.С Роз-Мари они очень быстро сдружились. И немудренно, что Роз-Мари предложила именно её.


- Но она же в возрасте! - пытался возражать Михаил. - И несколько толстовата!


- Посмотри на себя! - парировала Роз-Мари.


Полину Григорьевну уговаривать не пришлось. Теперь номер, носивший ранее эротически-элодейский характер, превратился в маленькую домашнюю сценку. Полненькая Полина Григорьевна уютно укладывалась в ящик и, когда Михаил начинал пилить, вращая глазами, громко хохотала.


- Почему вы смеётесь, сударыня?! - шипел Михаил.


- Щекотно, Мишенька! - стонала Полина Григорьевна.


Никита Романович про фокусы своей супруги ничего не знал. А сыну Полина Григорьевна запретила что-либо рассказывать отцу. Боялась, снимут с номера, узнай Никита Романович. Человек он примечательный, и чем чёрт не шутит!


В общем, шла обычная цирковая жизнь. Михаил втянулся. Немного обрюзг. И иногда подумывал, что неплохо бы снова тряхнуть стариной и выйти на большую дорогу! Но то уже были просто мечты... Когда же узнал, что Филемон отправляется в почтовом вагоне, понял, это последний шанс, как следует побузить напоследок! Но программа есть программа и договор есть договор. Так что с поездкой ничего не получалось! Но, как говорится, в каждом деле есть свои плюсы и свои минусы. И Михаил слегка успокоился от такой житейской мудрости.


15. Обычная восточная мудрость


Григорий Иванович сидел у себя на верхотуре в гедеэровском крутящемся кресле, обшитом по бокам дерматином, а снизу было проложено что-то клетчатое, похожее на плед, но не плед. "Чтоб грело, - думал Григорий Иванович и сразу же себя опровергал: - Хотя навряд... наверняка синтетика. У них она дешёвая, сосед ещё говорил. А вот меха, хлопчатка и всякая натуральность очень в цене!.. Уж точно, какая-нибудь синтетическая дрянь!"


Григорий Иванович был не в духе, хандрил и думал о смерти: "А чего её бояться?! Это только дураки боятся. А кто понимает, что осознанная необходимость, тому ничего. Вот я, к примеру, понимаю, и мне ничего. Ни-че-го!" На сей раз почему-то этот железный довод не действовал. "А что, если в глину положат? - от такого предположения он сильно огорчился. - Обязательно надо сходить в Совет ветеранов и строго-настрого предупредить, чтоб место было сухое!.. Марье Дмитриевне не сладко будет одной, ох, не сладко! Горевать, конечно, будет, убиваться. А потом, может, и найдет себе какого-нибудь старичка. А что? И найдет. Она дама хозяйственная и ещё весьма... недурна. Конечно, не то, что раньше. Кто ж спорит?! Но ещё вполне привлекательна". И Григорий Ивавович не без удовольствия вспомнил, как на неё посматривает старичок с первого этажа. Инвалид первой группы. "Ишь, старый хрен!"


- Мария! Хватит варить! Пойди отдохни! А то опять свалишься! - закричал он на кухню.


- Это когда ж я свалилась?! Чего опять придумал?! А? - сразу же откликнулась Мария Дмитриевна.


"А говорила, в ушах шумит", - с удовлетворением отметил Григорий Иванович. Хотел было ещё спросить, что она будет делать после его смерти. Но передумал. Всё равно правду не скажет. Потому что не знает. И хорошо, что человек про себя наперед ничего не знает. А то бы много сгоряча разной чепухи напорол... Ну, пока себя обслужить сможет, одна поживёт. А потом, может, к Райке, а может... и в богадельню. Это предположение его испугало. "А ведь ни бога, ни чёрта не боялся..." - подумал он и после небольшой паузы вслух произнес: - И не боюсь!


- Ты чего там? - встревоженно отозвалась Мария Дмитриевна.


- Да, так, ничего, - ответил Григорий Иванович.


"Подумаешь, богадельня! Одно слово, а так, обычный дом отдыха... А вообще что-то я действительно зажился. Даже странно и некоторым образом неестественно. Может, бог про меня забыл?.. Вот Иван, как глупо погиб. Всю войну отмахал. А так бы сейчас вместе сидели. Оба пенсионеры. Даже странно. Было бы два, три сына. Как было бы хорошо... А пьяница тот наверно отсидел и живет себе припеваючи. Небось, снова ездит... людей сшибает. Всё от водки от этой, от неумеренности, от бескультурности... И ведь не болею ничем. Тьфу, тьфу! Чёрт! Чтоб не сглазить! - стал искать деревяшку, чтоб постучать. Не нашел и стукнул по ручке кресла. - Вот только радикулит иногда прихватит. И чего это мысли такие пошли? А вот чего! Не грех и о душе подумать... А всё-таки жаль старушку, одна останется. Хорошо бы, конечно, вместе... Нет, пусть уж поживёт, сколько захочет... И квартира отличная, и пенсия, и телевизор смотри, не хочу! И с людьми хорошими общайся. Чего, спрашивается, еще надо?!"


Григорий Иванович крутанулся в кресле и стал смотреть в окно. Какой обзор! Можно целый день вот так сидеть, только глазей себе сверху вниз на баб! Тьфу, чёрт! Какая ерунда всё-таки лезет на язык! Он вспомнил подвал, в котором работал в молодые годы. Вот там действительно был обзор, хоть ничего толком и не видать было. Какие крали проходили! Теперь таких нет! Вымерли, одна мелюзга осталась... Посмотришь и... смотреть не на что!


Григорий Иванович походил на кусок сильно пересушенного дерева. Морщинистый, коричневатый, сучковатый. Без воды! А потому не могущий гнить. Просто в один момент треснет пополам и готов! Уныло свешивались вниз белые усы. Но по-прежнему непокорно торчал седой хохолок на на лысоватой голове.


А что, если бы ему предложили сначала прокрутить всю эту шарманку, ну всё, в общем, всю жизнь?! Как бы он поступил? Все почему-то говорят: нет или даже - ни за что! Мол, мы своё пожили! Может, хитрят? Понимают, что всё равно ни хрена не выйдет! Потому и говорят так! А он, чёрт его дери! Наверно бы согласился! И Григорий Иванович даже крякнул и подскочил в своём креслице от такой, можно сказать, дерзости. А что?! Ей богу бы, согласился! И даже душу бы заложил, ядрёна корень!


Хандра начисто прошла. Его внимание привлекли маленькие фигурки внизу. Что-то в них было знакомое. Они двигались к дому какими-то рывками. Останавливались, размахивали руками и снова устремлялись вперед. "Верно, спорят о чем-то... Да, ведь это Раиса с Колькой! И ещё какой-то мужик с ними!" - догадался Григорий Иванович и закричал:


- Райка с Колькой движутся в нашем направлении! И с ними мужик! Сколько тебе говорить, чтоб не трогала бинокля!


- Какой ещё мужик? - прокричала в ответ Марья Дмитриевна.


- Не знаю, не разобрать! Спорят чего-то!


Надо бы за биноклем встать. Сколько предупреждал, чтоб не убирала с подоконника!.. Кто бы это мог быть? - стал ломать голову Григорий Иванович, но ничего не приходило на ум. - Верно, сосед знакомый... из нашего дома, навеселе. Вот и пристал чёрт с разговорами!


Раздался звонок, звоночек. Заохала Марья Дмитриевна. Заорал восторженно Колька и в комнате появился Николай-старший. "Матерь божья! Явился-таки подлец" - успело мелькнуть в голове. И Григорий Иванович очутился в крепких объятиях. Николай-старший несколько раз приподнял его. Григорий Иванович завырывался и наконец освободился, отскочил и плюхнулся в кресло. Николай-старший сделал два шага назад и с восторгом закричал:


- А дядя Гриша-то по-прежнему - орел! Настоящий орел! Ничуть не изменился! - и тотчас, повернув голову к Раисе, зашептал: - Да-а, старик-то как сдал! Ай-яй-яй! - состроив на лице гримасу неподдельного удивленного огорчения, зацокал языком. И снова громко с обаятельнейшей улыбкой: - А тётя Маша просто шикарно смотрится! Изумительный вид!


Марья Дмитриевна, скрестив на животе руки, с опаской посматривала на мужа. Махнула рукой:


- Да, ладно тебе! Забаламутил! Не успел войти! Это где ж ты пропадал? Уж не сидел ли где? Да, нет! Тогда бы уж сообщили о твоих художествах!


- Два года и шесть дней! - ответила Раиса.


Колька участия в разговорах не принимал. Деловито протащил сумки на кухню и выкладывал припасы, чутко прислушиваясь к происходящему в комнате.


Григорий Иванович уже хотел было едко поинтересоваться: "Доколе же ты, подлец, будешь нам душу мотать?!" Но передумал и решил воздействовать молчанием. Так будет покрепче, а то с него, как с гуся вода.


- Вот, пожалуйста, явился, не запылился! А ему что, ему - ничего! - вступила в разговор Раиса.


- Ты, что?! Не понимаешь?! Стариков нельзя волновать! - строго остановил её Николай-старший. - Забыла, что я тебе говорил?


- Говорил, говорил! Тебе людям в глаза смотреть не совестно? - не унималась Раиса.


Улыбка мгновенно соскочила с лица Николая.


- Затормози! - холодно процедил он. - Иначе уйду! И гудбай навсегда! - заходили желваки на его лице.


- А лучше б и не приходил! - отвернувшись, вохлипнула Раиса.


"Так ему, гаду! - удовлетворенно констатировал Григорий Иванович. - Сейчас и я тебе, подлецу, задам!.. Нет... Молчанием тебя, мерзавца, изничтожу!"


- Ну, ладно, ладно. Сейчас за стол сядем и потолкуем обо всем! А то, чего за разговор на пустой желудок?! У меня и обед, как раз поспел, - и Марья Дмитриевна увела Раису на кухню.


- Эх, дядя Гриш, дядя Гриш! Частенько я тебя вспоминал. Идем, бывало, по экватору. Море блестит. Ночь. Красотища необыкновенная! А звёзды в три раза больше, чем здесь! Не меньше!


Так и тянет Григория Ивановича объяснить, что звёзды, что у нас, что в тропическом климате, везде одинаковые. Только видимость, что разные и всё! Но сдерживается с трудом.


- Рыба по бокам шасть, шасть. И тишина, только машина гудит, - мечтательно рассказывает Николай и вдруг, резко прерывая, спрашивает: - Ты что, дядя Гриш?! Язык проглотил? Или на ухо тугой стал?


"Дерзит, провоцирует меня, мерзавец! Будто я не понимаю! Ну, да я тебе сейчас покажу, язык проглотил... Нет, не буду. Он только этого шельмец добивается!"


- Может, ты обет, какой дал? - ехидно интересуется Николай и кричит на кухню: - Тетя Маш! С дедом-то всё в порядке? А то странный какой-то!


Григорий Иванович встаёт, берёт с полки бинокль и смотрит через него в окно: "Чтоб не видеть... А то не совладаю с собой и шарахну его чем-нибудь по башке!" Николай встаёт рядом и тоже вглядывается вдаль.


- Вот тоже, бывало, стоишь на вахте, смотришь, смотришь, а кругом на сотни миль одна вода... Кстати, что-то я запамятовал, сколько ж одна морская миля километров будет? Кажется, полтора? - хитрит Николай.


Но Григорий Иванович застыл у окна, не обращает внимания на мелкие крючки-хитрости.


- Да, вот ещё что! - будто невзначай, хлопает себя по лбу звонко Николай. Высок он и жилист. Сильно продубили его лицо алкогольные и морские ветры. Носат и глазки невелики. Но есть какая-то располагающая легкость в облике. То улыбка мелькнёт, то прищурится, то... и всё, как бы невэначай... - Ведь, чуть не забыл! Ведь я ж тебе, дядя Гриш, из дальних странствий подарочек привёз! Настоящий, можно сказать, заморский презентик!


Достаёт из кармана небольшой свёрточек, громко шуршит бумагой, распаковывает сувенирчик.


Крепится из последних сил Григорий Иванович, откладывает, не хотя, бинокль, смотрит равнодушно мимо Николая. А тот мнёт бумагу, не показывает презентик. "И не разберёшь! - думает с досадой Григорий Иванович. - Что всё-таки привёз, подлец?!"


- Небольшая экзотическая новинка! Восточная, если так можно выразиться, мудрость! - гнусавит Николай. - Ну, а поточнее, хитрая восточная головоломка, сделанная коварными мадрасскими умельцами. Оригинальная и единственная в своём роде! Как говаривал наш старпом, мужчина знающий и даже весьма, уникальная вещь! Да, дядя Гриш, не поверишь! Предлагал мне за неё набор интересных открыток или подержанный "Мерседес", на выбор! Уж так, говорит, вещь эта оригинальна и очень мне по душе! Ничего, говорит, не пожалею! Даже пытался в карты её у меня выиграть, но не получилось! - Николая понесло. - Наоборот! Я у него выиграл этот самый подержанный "Москвич"! Виноват, "Мерседес"! Но потом сжалился я над ним, и он сумел-таки отыграться!


"Ну, пошел вратъ... Мерседес! Надо же брехло какое! Всё ж таки, что такой за сувенир?" - снедает любопытство Григория Ивановича. Крепится из последних сил старик.


- А я ему - не могу! Рад бы, но не могу. Это, говорю, подарочек для любимого родственника, дяди Гриши! Так ему и сказал: не могу! Да, дядя Гриш! Ты не поверишь, на что я его выменял в Стамбуле?! Ни за что не угадаешь! Хоть лопнешь!


"Стану я лопаться из-за твоего барахла! Шиш тебе с маслом!" - сердится Григорий Иванович.


- На карандаш! - громко возвещает Никорай.


- На карандаш?! - не выдерживает Григорий Иванович. - Ну и горазд ты вратъ! Николашка!


А Николай делает вид, что и не переиграл он вовсе Григория Ивановича. А так оно всё и идет у них мирно и ладно. И беседуют они, будто вчера только и расстались.


- Очень даже может быть! Григорий Иванович! Именно, что за карандаш! И я тебе сейчас всё объясню, - он ставит на стол какие то маленькие фигурки. - Они там очень пристрастились к разному дурману. Берут, понимаешь, карандаш. Вынимают преаккуратнейшим образом начинку, то есть, грифель, а по-научному, графит. Набивают вместо него туда анашу и тому подобное. И курят себе в превеликое удовольствие! И при этом хорошо балдеют!


- Что ж у них там карандашей, что ли нет? - по-прежнему подозревает розыгрыш Григорий Иванович. - Так я тебе и поверил, трепачу!


- Обижаешь, дядя Гриш! Ты хоть человек и почтенный, заслуженный ветеран! И много повидал, конечно, на своем веку, но... многого и не видел! И без понятия о зарубежный нравах! Ты ж в Стамбуле не был? Не был!


Григорий Иванович думает, жаль не успел побывать во многих заморских местах. И теперь всякие летуны да перекати-поле берут над ним верх.


- А дело в том, что у них с древесиной слабовато. С нами ни какого сравнения! Не то, чтоб совсем нет. Есть конечно. В основном, всякая ерунда. Без этого нельзя. Без древесины в природе трудно. Но! - Николай торжественно поднял вверх сильный кривоватый палец. - У ихних карандашей плохо отделяется грифель! Вот так-то, дядя Гриш! Да, ты посмотри, посмотри! Головоломка прехитрющая! Мы всей командой голову ломали. Ночами не спали и, - он цыкнул, - не смогли! Не хватает, - Николай звонко постучал себя по голове, - шариков и ещё чего-то... забыл, чёрт! А вспомнил - терпения!


- Ерунда, наверно, какая-нибудь, - ворчит Григорий Иванович и крадётся к столу крошечными шажками.


- Мне ихний самый дружок, который уступил эту штукенцию, так сказал: ни за что бы, говорит, не отдал этот талисман! Семейная реликвия, от отца к деду, а точнее, наоборот. Но уж больно пристрастился к дурману! Кто, говорит, разнимет драчунов, тот сразу успокоится, станет смирный и узнает очень важную вещь. Очень! Я, признаться, сразу подумал про тебя, дядя Гриш. Уж кому-кому, а тебе ума не занимать! - закончил нарочито обиженно Николай. - А не нравится, так я обратно возьму!


- Возьму, возьму, - ворчит Григорий Иванович. - Я тебе, возьму! Интересно знать, как это ты всё так здорово понял. Ты что ж, успел китайский или там турецкий освоить? - хитро щурится Григорий Иванович.


- Вопрос по существу. Я, конечно, по-английски или там по-французски могу, а вот эти пока еще нет. Врать не буду! Но боцман наш, с ним вместе и выбирали, владеет восточными свободно... Ты меня, дядя Гриш, не лови!.. Чего-то подустал я от этих разговоров. Пойду погляжу, как на кухне дела.


Григорий Иванович крутит в руках двух борцов. То ли китайцев, то ли малайцев. Из бело-жёлтой кости. Думает уважительно: "Из слоновьих костей... Какого гиганта загубили из-за пустяiка... А может от старости издох. Так что печалиться не нужно..." Плотно сцепились борцы-драчуны, скользят друг об друга, а расцепиться не могут. Можно даже и повращать их, а вот разделить никак! Мешает голова одного, цепляется в последний момент за подбородок другого. Кругом повернешь - нога не даёт. Вправо вбок - рука мешает. А на спинах у борцов какие-то насечки. Надевает Григорий Иванович очки, всматривается. Прыгают перед глазами палочки, точки. Ничего не разобрать! "Тут последнее здоровье потеряешь, а не то, что успокоишься..." - трёт глаза Григорий Иванович и вдруг кричит громко:


- Колька, подойди ко мне! - и, подумав, добавляет ласково: - Внучок! Беги-ка сюда! - "А то придет ещё Николай-старший чего доброго. Опять зарядит свою волынку про заморские чудеса. Интересно,конечно, но и обидно сильно, что такой байстрюк всё это высмотрел".


Вбегает Колька:


- Тебе чего, дед? А то я там колбаску режу! Некогда!


- Что-то я не пойму! Глаза уж не те! Что там у них на спинах накорябано? Погляди! У тебя глаза-то ещё ничего. Не успел, небось, своими марками себя довести!


Снисходительно берет Колька головоломку. Рассматривает важно, не торопясь. Крутит в руках.


- Уникальная вещь, дед! Повезло тебе! Батя привез? - и не дожидаясь ответа, продолжает: - Одиннадцатый век! Не позже! А надпись здесь на санскрите! Немудрено, что не понимаешь!


"И откуда только, шельмец, всё знает?! Просто ума лишиться можно!" - думает Григорий Иванович, но вида не подает:


- Понятно, что на санрите. Ну, а прочесть-то можно?


- Почему нельзя?! Всё можно... Повезло, словарь у меня с собой. Как знал, взял у одного товарища по клубу. Просто так, для интереса...


Хочется Григорию Ивановичу одёрнуть Кольку: лучше б математику с физикой учил, а не скриптами разными голову себе забивал! Но молчит, сдерживается. "Это что ж получается?! Под старость лет не могу правнука своего приструнить как следует?!" - начинает кипятиться Григорий Иванович. Но вспомнив, что сам и заварил всю эту кашу, остывает.


- Так вот, - тихо говорит Колька, листая словарь. - Сейчас разберемся. Думаю справимся. Дело нехитрое.


Копается Колька в словаре и наконец победоносно откладывает его в сторону:


- Есть! Готово! Значит так, у этого, который сейчас слева, надпись такая: " Я есть ты ". А у другого - "Ты есть... он". Да, всё точно.


- И всё? - недоверчиво спрашивает Григорий Иванович. - Может, перепутал чего?


- Как в аптеке, - ставит Колька головоломку на стол. - Это, дедуля, я понимаю, обычная восточная мудрость.


- Обычная восточная мудрость? Вот я тебе сейчас дам леща! Тогда узнаешь восточную мудрость!


- Я в переводчики не набивался! - обижается Колька. - Я ж не виноват, что ты не понимаешь! Я и сам не понимаю. Но что восточная мудрость - это факт!


- Ну, ладно, ладно... Факт... Беги, режь колбасу, а то чего-то в горле пересохло со всеми этими... головомойками!


Шумит в голове у Григория Ивановича. "Я есть ты, а ты, значит, есть он!.. Ну и ну! Чушь собачья!.. А с другой стороны, одиннадцатый век! Тогда глупостями не занимались. Некогда было. Да... дела... Удружил Николашка, нечего сказать... Надо будет при случае Михаилу показать. Он человек опытный, не то, что эти брехуны! Что один, что другой..."


Крутит Григорий Иванович борцов-драчунов и ни черта! Аж в пот стало бросать! "Рехнусь я на этой почве напоследок... Точно, рехнусь! Отступить - характер не позволит. А осилить не смогу - годы не те. Засадил он меня в капкан, подлец! Не по злобе, конечно, но засадил... - думает Григорий Иванович. - А может, специально свинью эту мне подложил?! Чтоб я на старости лет умом тронулся... А Николашка по всему свету будет трезвонить, как я от этой фиговины ума лишился... Ну, стыдоба! Подумать страшно!" - мелькают панические мысли в голове...


Уже давно ушли гости дорогие. Тёмный вечер опустился за окнами Перемыта посуда, убрано всё, как и не было никого. Попили, поели от души, как исстари заведено на Руси. Заодно и обговорили всё. Решили, Кольке, как ни крути, отец нужен. Хоть и подлец, и баламут ненадёжный, бродяга одним словом, а отец. И мальчишка, по всему видно, привязан к нему. Да и Раиса, хоть и видная баба, а никого по-серьезному так себе и не нашла. Так что пусть живёт. Да и не выписывал его никто. Так что и закон на его стороне. Ну, а если ещё раз удерет, то всё! Николай сидел, молчал, пил, как будто и не про него вовсе разговор. Тёмная душа, не поймешь, что у него внутри! А Раиса думала, может, лучше б и не появлялся. Вспоминала несколько раз за столом Никиту Романовича и Михаила. И становилось ей себя сильно жаль при этом.


Дремлют у телевизора Григорий Иванович и Марья Дмитриевна. "Эх, ма, - думает Григорий Иванович. - Пару рюмок выпил и всё! Готов, раскис!" Скверно от этого на душе. Страшное дело - старость. Не сама по себе. Бессилием. Хочешь, а не можешь! Не успеешь перестроиться согласно времени, всё! Труба тебе! В короткий срок свернёшься. А другой успеет и желания у него разумные, по силе. Тому ничего... Толковый парень этот Филемон! Болезненно проходит, говорил, ломка динамического стереотипа! Умно и верно! Еле запомнил! Вот они, молодёжь! Всё знают, даже чего и пережить-то не успели. И то знают. И верно. Возьми он сейчас, скажем, мешки с мукой носить. Раз и готово! Разрыв сердца! По-научному - инфаркт! Эх, наплевать бы на всё! Схватить бы мешок, побежать... Скрипит деревянная лестница. Мельница шумит... Сколько ни бегал, всё равно возвращался к Марье Дмитриевне. Такой бывало, зуд весной, нет мочи терпеть и бежишь, куда глаза глядят... А потом совсем стали мозги заскакивать. И уже снится Григорию Ивановичу, что он не Григорий Иванович, а Николай. И стоит уж под парами белый пароход. Небо голубое и скалы сплошь по бокам. А провожает его Марья Дмитриевна и в этом какой-то срам, потому что он Николай. А она молодая, красавица, глаз не оторвать! Он в белом кителе с золотыми галунами. А Николай вроде бы и не Николай, а Михаил. И с ним в обнимку Раиса. Это уже форменный позор. Для него, Николая Но всем хоть бы что, путаница страшная! Но, как будто, так и надо! Никто ничего. Одни цветы и улыбки. И он, Николай, вот-вот уплывет туда, в открытое море. А ветер довольно сильный, и объявляют по радио, что рейс отменяется в связи с плохой погодой. И одна волна огромная показалась на горизонте. Но все спокойны. Он, Григорий Иванович-Николай, видит её опытным морским глазом и понимает, никого она не пощадит. А кругом беспечная суматоха. Хочет Николай-Григорий Иванович всех предупредить, а голос пропал. Всё ближе волна. Ну, теперь уж точно кранты всем!..


Дёргается рука у Григория Ивановича, спихивает головоломку с дивана. Падают на пол драчуны и разлетаются в разные стороны. Просыпаетс он, смотрит тупо на пол и говорит вслух:


- Вот тебе и восточная мудрость!


- Ты чего, дед?! - встрепенулась и Марья Дмитриевна. - Приснилось что?


- Приснилось, приснилось! Ты лучше погляди! Головоломка сама решилась!


- Ну и что? - не понимает Марья Дмитриевна, нагибается, подает фигурки Григорию Ивановичу.


- А вот что! - раздражает Григория Ивановича супруга, не может должным образом оценить важное событие.


"Сейчас мы их снова соберем и снова разъединим", - шепчет удовлетворенно он. Соединяет с лёгкостью, крутит, вертит, а разъединить не может. "И какого лешего я её обратно собрал?! Старый идиот!... Николашка ни за что не поверит! А как бы славно и поло жить ненароком ему под нос этих драчунов. Сначала одного, а потом другого". Он снова, как бы случайно, роняет головоломку на пол. Но из этого следует чистый нуль: фигурки и не думают распадаться. Кажется Григорию Ивановичу, что они наоборот, ещё плотнее прижались друг к дружке. Снова он повторяет эксперимент и снова ничего. С силой он бросает их на пол. Вздрагивает Марья Дмитриевна и спрашивает без особого удивления:


- Ты что, дед?! Рехнул совсем?!


Не отвечает Григорий Иванович на глупый вопрос и думает: "Она меня точно доконает! Головоломка эта проклятая! Или она меня или... я её кому-нибудь подарю!" - принимает он мудрое решение, успокаивается и уже с удовольствием смотрит телевизор.


16. В ожидании зелёного света


Не торопясь, идёт Филемон. Есть ещё время до отьезда. И сталкивается лицом к лицу с Клавой. Как тогда. Смотрят в оцепенении друг на друга. Филемон первый очнулся:


- Куда ты пропала?! Где только не искал тебя?! Хотел даже домой к тебе ехать. Уже и адрес в отделе кадров раздобыл!


- Тише, да тише ты! Люди смотрят! - останавливает его спокойно Клава. - Исчезла говоришь? Влюбилась, вот и исчезла. Только не воображай много! Сейчас уже не люблю тебя. А встречи наши добром бы не кончились. Ты куда сейчас?


- Да, вот, отъезжаю. С почтой. На юг.


- Как и хотел, - задумчиво произносит Клава. - Ну, ладно, пока! Счастливого пути! И не гляди на меня так! Люди кругом!


Повернулась, чтоб идти, снова взглянула на Филемона и добавила:


- Ребёнок у меня от тебя будет!


- Ребёнок?! - ошеломлённо переспросил Филемон. Открыл рот от изумления. Тупо повторил: - Как ребёнок?!


Клаве в первый момент, как увидела Филемона, захотелось плакать. Теперь же её разбирал смех: уж такой у него был дурацкий вид!


- Ты не знаешь, что от этого бывают дети?! Так удивился! - произнесла с мягкой усмешкой. - Сначала хотела Пашке всё рассказать, а потом передумала. Зачем?! Кому нужна эта правда?! Только ударит больно! Он так обрадовался, когда узнал. Да и ни к чему трагедии разводить... Ну, ладно, счастливого пути!


- Как пути? - никак не мог прийти в себя Филемон. - А ребёнок как же?


- Наш с Пашей будет! Так лучше! Я все варианты передумала, ночами не спала... Да и тебе лучше! Ты, вон, уезжаешь... Ну, всё! Пока!


Обняла Филемона, крепко поцеловала в лоб. И ушла, раздвигая грудью людскую толпу.


Обескураженный добрёл Филемон до багажного отделения. Присел на лавочку, задумался. Где-то будет расти его ребенок!.. Никак не укладывалось в голове... К которому он не будет иметь никакого отношения! Довольно дико всё же... И главное от него ничего не зависит! Все варианты передумала, ночь не спала... Его мнение побоку, на него наплевать!..,. Роль отца вспомогательна! Его легко может заменить любой!... Паша, к примеру, или Володя.... Чудовищное неравноправие! Феномен отцовства... Другой бы рад радёшенек, что в покое оставили. Как был свободен, так и есть! А он в хандру впал, затосковал! Чего огорчаться-то?! Что привязаться не удалось?! Почему ж так жаль себя... Может, втроём бы и воспитывали ребёнка... Который ещё и родиться-то не успел... Вокзальная суета отвлекла внимание. Проносились мимо очумело люди с поклажей. Пора двигаться. Не хватает ещё, в рейс опоздать!


Поодаль от почтового вагона на краю платформы расположилась живописная группа. Анс с собаками. Элегантный Турникевич в охотничьем костюме, посасывает трубочку, поглядывает насмешливо, рассказывает анекдотец. Надюха с Веркой. Чистые, отмытые, непьющие вот уже два месяца, стройные и привлекательные. В центре Григорий Иванович в сопровождении Николая-старшего. Уговорил-таки Николай, убедил домочадцев, что рискованно отпускать Григория Ивановича одного. Всё-таки возраст немалый! Как ни крути! А так под надзором. В случае чего и лекарство какое купит в аптечном ларьке и запить даст. Да и сообщит, ежели чего. "Тьфу на тебя! - взъярился тогда Григорий Иванович. - Это я про тебя сообщу, ежели чего!"


Стоят безразлично. Делают вид, что ни к почтовому ведомству, ни к железной дороге никакого отношения не имеют. А так, праздно шатающаяся публика, то ли встречают кого, то ли провожают. И лишь в самый последний миг заскакивают возбужденные известным риском в вагон. Хлопают дверкой. Трогается состав. Гомонят путешественники, располагаются. Кажется, пронесло! Вроде не засекли! Уф!


Ананий Фёдорович возликовал страшно. Ему до самого последнего момента не верилось: наверняка что-нибудь да помешает. И когда остальные бульдожки стали безумствовать от радости, Ананий Фёдорович тоже стал носиться по вагону. Чем удивил сильно Анса.


Филемона же они сразу стали раздражать. Хотя чего элиться?! Сам зазвал. Но понять его можно. Крепко выбила его из колеи встреча с Клавой. Да и Николай трещит без умолку:


- Нет, нет, братцы! Сухой закон! Как договарились! А не то, сопьемся! Как пить дать, сопьемся! - всё время весело приговаривает, убеждая не существующего противника. - Да и зачем? Что нам плохо что ли?! Весело, братцы вы мои! А дальше - больше! Дальше - до-ро-га! Это ж понимать надо! Выскочишь, бывало, в одной майке за папиросами к ларьку или чего в буфете перехватить, а он родимый уже дёрнулся и пошел себе потихонечку. Проводница, я их хозяйками зову, машет руками, сердится. А как вы думали?! Она же за всех отвечает. Да! С них потом крепко спрашивают, если отстал кто или ещё какое чепе. Подскочишь на подножку... Эх, ма!.. А здесь вообще шик-модерн, гуляй - не хочу. Сами себе хозяева! А алкоголь - яд! И ещё какой, братцы вы мои! Это я вам с полнейшей ответственностью заявляю. Особенно разные там портвешки и прочие примыкающие к ним плодово-выгодные. А здоровье, братцы вы мои и милые дамы, не купишь ни за какие коврижки! Вместо этого дурного дела лучше книжку какую-нибудь оригинальную почитать. И уму и сердцу!


Праздник царит в вагоне. Все потешаются над болтовней Николая, строя уморительные рожи и хохочут друг над другом. Собаки, чувствуя всеобщее веселое расположение, носятся с визгом, лижут мимоходом руки путешественникам и вносят во всё ещё большую неразбериху. Ну, не здорово ли?!


Да и Филемон постепенно отошёл от своих мрачных дум. Не портить же людям настроение! Стоит у окна, улыбается добро. Проносятся мимо подмосковные станции. Движется в попутном направлении колёсный транспорт, сворачивая и исчезая из поля зрения по своим надобностям. Мелькают маленькие огородики во множестве рассыпанные вдоль железнодорожного полотна. Станции сменяются полустанками. Исчезают, едва успевая возникнуть, столбы, домишки, перелески, поля - всё, чем богата мелькающая за окном поезда и уносящаяся куда-то назад российская природа средней полосы.


Народ стал осваиваться, располагаться и готовиться к дорожному закусону. Это вызвало у Николая новый взрыв оптимизма:


- Самое дорожное дело - это чай! Хорошенько его заварить, покрепче, а то не чай, а не разбери что! Прихлёбываешь себе чаёк, хорошо с баранками и книжечку какую-нибудь почитываешь. Красота! А надоело, можно и в окошечко глянуть... Вот только решётки эти самые на окнах, как-то немножко того, навевают... Понятно, в целях безопасности, а то посылки вмиг растащат. Бывало и такое в моей практике. А так, пусть только сунутся. У нас гвардия подобралась, будь здоров! Себя не пожалеем, а посылки в обиду не дадим!


Николай выдохся, присел на край полки и стал кормить Анания Фёдоровича колбасой. Тот сначала ни в какую, но потом счёл неудобным отказываться, могла выйти обида, и съел несколько кружочков.


Турникевич подошел к Филемону:


- Предлагаю пари. Наш любезный друг Николай-старший продержится до Тулы. Ставлю бутерброд с сыром на вашу форменную пуговицу.


- Идёт, - согласился Филемон и хлопнул Турникевича по ладони. Он верил в людей.


Забавная история вышла с браслетами Анса, теми самыми, помоечными, с надписями. Оказалось, что их Николай ещё в Сингапуре приобрел, по случаю. За понюшку табаку. Да, да, именно за понюшку и нечего удивляться! Там одному иноземцу курить страшно захотелось, а у Николая в кармане беломорина наша родная завалялась. Ну и вышел ченч! А соединялись браслеты цепочкой. Такие игрушечные иаручники. Цепочку сразу долой, разумеется. А на браслетах боцман нацарапал. Первый раз, когда Николай вахту проспал. А второй - когда чуть от линкора не отстал. Ну, а потом посеял их где-то в походе.


- Ну, а надпись эта: "...а не то..."? Что означает? - не поняли слушатели.


- Странный вы народ! Сразу видно, с морем дела не имели. А не то - за борт! Вот что! Закон моря! Ну, а в лучшем случае лет пять галер! - разъяснил строго Николай и захохотал довольно.


И все облегченно заулыбались, а то вдруг правда - за борт?!


Жужжит, бьётся в неистовстве о стекло безумная муха вранья. Зажата между оконными рамами...


Думает с грустью Анс: "Тесен мир..." и отдает один браслет Николаю.


- Да, на кой шут он мне?! - не берет Николай.


- На память! - объясняет Анс.


- Ну, если на память...


Первым загрустил Григорий Иванович. Долго ёрзал, сопел и наконец произнес виновато:


- Скоро будет Тула... Неспокойно, милые мои, на душе. Говорю откровенно, хотя немного и стыдно. Ну, да все свои! Как там Марья Дмитриевна? А вдруг приступ или инфаркт хлестнёт, не дай бог! А я тут прохлаждаюсь! Надо, дорогие мои, возвращаться!.. Чёрт! Это ж надо! В кои-то веки соберётся настоящая компания! Тут бы гулять да гулять!.. И эх!


Встрепенулся встревоженно Николай.


- Не переживайте, Григорий Иванович! - попытался успокоить старика Филемон. - Я и сам, признаться, беспокоился, как там Марьн Дмитриевна?! И даже немного удивлялся вашему хладнокровию в этом вопросе... Но как вы теперь один доберетесь до дома? Конец ведь не близкий!


- Не один! - вступил Анс. - К сожалению, уважаемый Филемон, я с барбосами тоже! Иначе они всех пожрут. Это сейчас они в прекрасном настроении, а дальше... Я их знаю, житья не будет. Да и всё равно, первое же начальство нас ссадит. Как пить дать! С треском! А так, прокатились вери гуд! Главное, пережить атмосферу отъезда. Да и Григорию Ивановичу веселей будет, а мне - с ним! Берёшь двух бульдожек на себя, любезный старик?


- Отчего ж не взять! Доставим твоих обормотов лучшем виде!


- Ну и слава богу! - возвестил Николай. - А то уж думаю, кто посылки охранять останется?! Да и тебе, дядя Гриш, интересно будет узнать, как тут всё получится! А кто ж тебе расскажет, как не я!


Григорий Иванович стал собираться и незаметно подсунул Филемону под подушку "восточную мудрость". Прощаясь, заметил мимоходом:


- Я тебе тут один презентик сунул под подушку! Когда Николашка отвяжется, покрути! Ему только не показывай!


Выходящие расцеловались со всеми на прощание и исчезли, как только поезд приостановился. Будто и не садились. Всем стало немного грустно и неуютно. Так всегда бывает, когда выходят люди, к которым уже успеваешь привыкнуть в дороге.


Николай стал резаться о девчонками в дурака и рассказывать небылицы из своей бродяжной жизни. Только слышно было: "Хи-хи, ха-ха" да ещё: "Представьте себе! Я сам удивился до невозможности!"


Следующим оказался Турникевич. Когда поезд притормозил у какого-то богом забытого полустанка, а за окном слегка вэбаламутилась чужая жизнь в виде бредущих куда-то граждан с обветренными лицами, в сапогах и стеганных куртках, да женщина в красном плаще с коляской свернула за станционное деревянное здание с вывеской-названием то ли "Журавлики", то ли "Журавельки", и две девчонки протарахтели на велосипедах, Турникевич обнял Филемона и со словами:


- Ты же знаешь, как я к тебе отношусь, старина! - спрыгнул с подножки, махнув оставшимся на прощание рукой.


- Да... Распадается компания... Ну, народ подобрался! - горько усмехнулся Николай. - Вот соберись с такими в разведку! Как чувствовал! Гнать их надо было сразу в три шеи! Гнать! Ну, ничего! Нам больше достанется! И к тому же самый коленкор - два на два. Правда, девчата?


Надюха с Веркой неопределённо засмеялись.


- Девки - первый класс! Поверь мне! Я в этих делах секу! - зашептал горячо Николай Филемону на ухо.


Филемон согласился и подумал, что Николай, конечно, парень ничего, но будет надоедать.


Девочки вдруг стали приводить себя в порядок, подкрашиваться и прочее. А потом буквально прилипли к окнам и на вопросы Николая.:


- Вы чего, мамзели?


Досадливо отмахивались. Николай выразительно покрутил пальцем у виска, недоуменно пожимая плечами.


Когда поезд подъехал к очередной станции, девочки стали неудержимо кокетничать с группой слоняющихся по перрону офицеров. Те, наконец, не выдержали и один из них прокричал:


- Куда путь держим, недотроги?


- А вы, случаем, не женаты, господа? - деловито поинтересовалась Верка. - А то ведь стоянка две минуты!


- Никак нет, недотроги! - прокричали хором офицеры, защелкали каблуками и закурили франтовато сигареты. - Можете проверить в штабе наши личные дела!


- Нам надо личную жизнь устраивать! - объяснила Филемону Надюха. - Тем более , мы завязали! Сам понимаешь!


Схватив свои фирменные сумки с пожитками, вихляя отчаянно бедрами, выскочили на перрон.


- Ну и чёрт с ними! Баба с возу паровозу легче! - не скрывая досады, прокомментировал Николай. - Мы и не таких найдем, товарищ! Не волнуйся!


Филемон был доволен. Хорошо бы и Николая потерять где-нибудь по пути.


Николай, насвистывая, стал ходить взад-вперед по вагону. Они молча снова перекусили, и Николай заявил мрачно, что сухая ложка рот дерёт. И съел оставленный Турникевичем бутерброд с сыром. Сделал ещё одну попытку взбодриться - спел, подыгрывая себе на гитаре, трогательный романс про портовую проститутку, вернувшуюся к честной жизни. И улёгся на полке лицом к стене.


Ночью Николай разбудил Филемона. Поезд стоял. Посвистывали тепловозы, перемигивались станционные огни, суетились у вокзала пассажиры.


- Орёл, братишка! - дохнул перегаром Николай. - Ты уж извини, предаю тебя. Кореша встретил. Говорит, наш линкор уже под парами. В Копенгаген идем. Потом ты сам сказал: сухой закон! А я этого не люблю. Так что прощай, товарищ! Не поминай лихом!


"Ну и чёрт с вами! - снова засыпая, подумал Филемон. - Можно подумать, их кто-то звал! Дураки! Да и неприятности были бы по начальству с такими... наверняка..." Филемон повернулся на другой бок.


Поезд свистнул, дернулся и пошёл наматывать километры пути, пожирая электроэнергию.


Стало сниться что-то очень хорошее и главное совершенно беззаботное... Поезд резко затормозил, и Филемон проснулся. Сунул руку под подушку. Гладкие теплые фигурки. Вспомнил: презентик! На ощупь приятный, уже хорошо. Вытащил, поставил на столик. Зажег ночничок. Полюбовался на борцов. А может, не борцы? А друзья? Обнялись при встрече после долгой разлуки-дороги и стали силой меряться?


Филемон достал чистый лист бумаги. Задумался. Вывел крупно: "Записки сопровождающего". Зачеркнул. Снова задумался. Написал. "Заметки путешествующего" и в скобках: "по казённой надобности". Потянулся. Встал. Открыл окошко. Дохнула ночь. Ворвались шорохи, неясные звуки. Шёпот то ли леса, то ли степи. Высунул голову. Горел не мигая красный глаз дракона. Погас. Вспыхнул желтый. Свистнул робко тепловоз, так по привычке, не от души. И вдруг загудел мощно, что есть силы, заявляя о себе окружающему миру. Через мгновение, через секунду, вот-вот дадут зелёный, а может, и раньше...


(C)