# Как деда с бабушкой учили меня уму-разуму

Юлия Ивановна Шулепова-Кавальони

Когда я была маленькой, всяким премудростям жизни родители учили меня весьма своеобразно: мать - в основном, трёпкой, тряпкой и подзатыльниками, а отец - углом и упреками.

Настоящими наставниками были мои дедушка с бабушкой по материнской линии. Деда и бабушку по отцовской линии я никогда не видела: они умерли задолго до моего рождения.

Дедушка и бабушка мои, Скороход Петро Алексеевич и Скороход Ганна Мироновна, родились и большую часть своей жизни прожили на Луганщине, в Сватовском районе. Родители их были очень уважаемыми людьми в селе, так как отец бабушки был местным лекарем, а отчим деда - учителем местной церковно-приходской школы. Дед мой был весьма грамотным человеком: окончил 4 класса школы, знал и говорил хорошо по-русски и по-немецки. Немецкий он выучил в годы Первой мировой, когда был у немцев в плену. А бабушка грамоте не разумела, поскольку в те времена обучать в школе девочек было не принято. Они обучались, в основном, искусству ведения домашнего хозяйства. В разговоре бабушка общалась только на малороссийском суржике (смесь украинского с русским).

Дед был мастером на все руки и умел смастерить всякую вещь. В колхозе, а потом в совхозе он занимал всегда важные должности: кладовщика, бухгалтера, бригадира, завхоза. Во время Отечественной в оккупацию был переводчиком и много способствовал облегчению жизни односельчан при немцах. Бабушка занималась врачеванием народными средствами. Со всякими большими и маленькими болячками сельчане обращались к бабушке, а уж потом, если в этом была необходимость, по совету бабушки ехали к районным лекарям.

Из 11 душ детей у них в живых ко времени взрослой жизни осталось только трое: моя мать и мои дядья: старший дядя Володя и младший - дядя Федор.

К дедушке с бабушкой мать отправляла меня частенько, в основном тогда, когда отчаивалась сделать из меня человека. Её усилия на этом поприще обычно натыкались на мое безрассудное упрямство.

Бабушкино-дедушкино воспитание начиналось прямо с утра. Ровно в 7-00 бабушка включала на полную мощность старенький довоенный репродуктор-тарелку и сбрасывала с меня одеяло:

-Здимайся (вставай) скорийше, бо вже пивень (петух) заморывся спиваты! Зараз будем снидать (завтракать).

Я поднималась и сразу же подгребала на кухне к столу, который уже был накрыт к завтраку.

-Геть видсиля! - гнала меня бабушка. - Кожна жинка доперечь повинна нагудуваты (накормить) всяку худобу (животное) та чоловика (мужа), та всяку людыну, та помолитыся перед образами, а потим сама сидаты снидать. А ты ще и до рукомойника не дойшла, та лежанку не прибрала.

-Не слухай её, внука, вона баба! - говорит дед (о том, что я тоже в некотором роде совсем не парень, дед в расчет не принимает) - Як прокинулась (проснулась), так швыдче стримай на вулыцю, та гарцуй вокруг хаты разов десять, та потим гони на ставок (пруд), шоб охолонуться. Потим утрись рушником, а тоди ходы до стола. А лежанка хай до вечера стоит расхристанная, шоб не пришлось её опять разбирать.

Непонятно: то ли дед шутит, то ли серьезно говорит. На всякий случай я все-таки застилаю постель и умываюсь.

После завтрака бабушка обыкновенно спрашивает, чем я собираюсь заниматься в ближайшие часы?

-Не знаю... - я нерешительно ковыряю носком пол, поскольку все мои мысли и желания вертятся вокруг улицы, где меня ждут мои подружки.

-Ну тоди ось тоби килым та кошик, ходы в садочок та натруси мэни вишень, бо я повинна робыть варення.

Я неохотно беру коврик и корзинку и иду в сад. Ослушаться бабушку боязно. Бабушка уже не раз предупреждала, что если я не буду слушаться, то наладит деда отправить меня "до батькив". А ехать домой мне не хотелось: там со мной долго не церемонились, чуть что - сразу оскорбление или затрещина. Дедушка с бабушкой меня никогда не ругали, тем более не расправлялись физически, а только объясняли, как следует поступать в том или ином случае. Частенько журили, а бабушка еще обещала отправить домой, поскольку ледащих (ленивых) она на дух не переносила.

-Всяка людына повинна робыты, щоб зробыться людыной, - говаривала бабушка.

-Как это: зробыться людыной?

-А так, - объяснял дед. - Только в процессе работы человек становится человеком. Об этом еще Энгельс писал, что "труд сделал человека человеком".

-Так это он про обезьян писал, ну, или про первобытных людей.

-Которые и нынче не хотят трудиться, подобны первобытным людям, или даже еще хуже. Они паразиты, живущие трудами других людей.

Становиться паразитом в мои жизненные планы не входило, поэтому я старалась не перечить старикам в вопросах труда. В конце концов, я считала, что обязана помогать дедушке с бабушкой, поскольку они уже старенькие.

После сада я ожидаю, что теперь бабушка позволит мне пойти погулять. Но бабушка отправляет меня к дедушке. Обычно он возится в сарае, который у него оборудован под столярно-плотницкую мастерскую.

У дедушки в мастерской интересно: много всяких нужных изделий, инструментов. Пахнет деревом, смолой, клеем. Дед сидит на стульчике и мастерит новую корзинку из ивовых прутьев.

-Лозину трэба хорошенько вымочить и пропарить, чтоб она была гибкой, мягкой и не ломалась, а потом делай из нее, что хочешь, - объясняет дед.

-Здорово у тебя получается! Дай мне попробовать!

Дед охотно отдает мне свою полукорзину, и я принимаюсь с удовольствием над нею пыхтеть. Дед терпеливо показывает, подсказывает, поправляет. Наконец, вместе с дедом мы доплетаем корзину. Осталось только вплести ручки.

-От молодец, внука! - хвалит дедушка. - Дуже гарно получилось! Спасибо! - И позволяет мне "трошки побегать" с подружками. - Тильки не забувай про обид, або баба впьеть на тэбе лаяться будет!

Часам к трем-четырем мой живот заставляет меня вспомнить об обеде. Бабуня встречает меня как-то подозрительно сочувственно:

-Хиба исты тоби жадаты? А мы с дидом усе пойилы. Ты ж не прийшла, так мы с дидом помиркувалы (подумали), шо ты и без обида обийдешься. А якшо йисты надо, так ось тоби миска, из чавунка налий борща, та снеси на печку. А с погриба принеси молоко в глечике, або узвар. А хлиб доси ще на столи.

Я беру миску и набираю из чугунка еще не остывший борщ и иду с миской во двор, где на летней печке варится бабушкино варенье. Притуляю рядом с тазом свою миску и отправляюсь в погреб за кувшином с компотом из сухофруктов.

После моего обеда бабушка отправляет меня на чердак разгребать вишню, которая там сушится.

-Визьмы, доню (детка), дробыну, та ходы на горище и перегорни кильки раз вишни.

Я тупо смотрю на бабушку, так как не знаю, что такое "дробына" и "горища".

Дед со смехом поясняет:

-Дробына, внука, это лестница, а горище - чердак. Там вишню следует хорошенько переворошить.

Хорошо, когда дед вовремя приходит на помощь.

Жили дедушка с бабушкой дружно, без каких-либо споров и раздоров. Если у них и были какие-нибудь разногласия, то они никогда не выясняли между собой отношения, хотя были сами по себе очень разными.

Дед был очень спокойным, уравновешенным и невозмутимым по натуре. Чтобы вывести его из равновесия, надо было очень хорошо постараться. Да и то своего гнева или недовольства он не проявлял бурно. Если на кого-то был зол или сердит, то молча уходил прочь, отстранялся от всех на какое-то время и замыкался в себе. Свои эмоции и желания он не демонстрировал. Только однажды я была свидетельницей того, как дед серьезно рассердился и проявил вслух свое отношение к человеку.

-Вот курва! Тьфу! Прости, Господи! - сказал он вслух, прочтя письмо от своего младшего сына, который жил со своей семьей в Черкасской области.

-Чого ты, батько? - встревожилась бабуня. - Хиба шо погано там у них?

-Не приедет он до нас с внуками погостить, - ответил дед. - Жинка до нас не пущаеть. Кажет, шо дуже больна.

Жена дяди Федора с самого начала не желала признавать родителей мужа. Да и всех мужевых родственников тоже. Она презрительно обзывала всех нас "кацапами" и "москалями", которые, по её мнению были людьми второго сорта. Свое презрительное отношение она всячески внушала и мужу, и своим детям. Когда же дядя Федор пытался как-то общаться с родителями, она искала разные уловки, пресекая все его попытки.

Деда с бабушкой это очень расстраивало. И на этот раз дед хлопнул дверью и ушел к себе в мастерскую. Бранных слов ни дед, ни бабушка никогда не употребляли в своей речи. Самое страшное ругательство у них было: "курва" и "бисова душа".

Бабушка была бойкая, хлопотливая и прыткая. Сидеть без дела на месте было не в её натуре. По соседкам сплетничать она не шлялась и у себя особо не принимала. Разве что по делу какому ходила к родычам или еще к кому-либо. Как-то, я видела, пришла к бабушке соседка (не знаю, по какому делу) и давай бабушке выкладывать всякие сельские новости. Бабушка в это время спокойно занималась своими делами: помыла посуду, покормила курочек, сходила на баз за кизяками для печки, нарвала на грядке укропа и зеленого лука. Потом соседка сама потихоньку удалилась.

По воскресеньям дедушка с бабушкой отдыхали. После похода в "церкву" бабушка накрывала в большой комнате стол белой скатертью и выставляла всякие "выходные" кушания, которые приготовляла накануне: пирожки или пирог, неизменный борщ, "картоплю" с курочкой, квашеную капусту и соленые огурчики. А еще ставила графин с красным домашним вином. Дед обычно садился "посередь" стола лицом к двери на свое место и разворачивал газету (неважно, какой давности), а бабушка пристраивалась рядышком по правую руку деда. Мое место было сбоку.

-И шо там пишуть? - спрашивала бабушка.

-Всяко-разно, - важно ответствовал дед. - Проклятые капиталисты впьеть разогнали демонстрантов в Ольстере. Стреляли в людей басурманы.

-И шо, мабудь, впьеть война? - испуганно спрашивала бабушка.

-Ни-и, - успокаивал дед. - Побоятся. У нас бомба атомная.

Потом дед с бабуней отпивали по глотку вина и приступали к трапезе.

Я убегала на улицу к подружкам. В воскресенье мне разрешалось гулять хоть до вечера.

А дедушка с бабушкой до вечера сидели за столом, попивали по глоточку вино и спивали разные украинские песни.

Пели они прекрасно и самозабвенно! На два голоса. Песен они знали много. Когда заканчивались украинские песни, принимались петь русские.

-Як же гарно поють Скороходы дида с бабою! - нередко слышала я восторженные отзывы соседей и прохожих.

Однажды бабушка потянула меня "в церкву".

-Не пойду! - заупрямилась я. - Я в бога не верю!

-Цыть! - испуганно перекрестилась бабушка. - Грех так балакать, лихо накликать! Допоможешь мене икону донесть, шоб освятить.

Икону бабушке подарил гостивший недавно дедов двоюродный брат, живущий в Рубежном. Икона была очень красивая с красочно оформленным окладом. Изображала лик Богородицы с Младенцем.

-Ходы, ходы, внука! - сказал дед. - Бабушке трэба допомочь. В церкви дуже цикаво поють жинки. Тебе понравится.

Сельский храм находился довольно далеко от дедовой хаты. Нужно было пройти улицу почти от начала до конца, затем пройти еще по шляху до моста через реку и еще подняться в гору. Храм стоял на горе. Бабушкина икона к концу пути показалась мне совсем тяжелой.

"Хорошо, что пошла, - подумала я, - а то как бы бабуня сама её тащила?"

В храме действительно было красиво, чинно и благостно. Церковное песнопение мне очень понравилось. Было в нем что-то трогательное, притягательное и умиротворяющее. По настоянию бабушки я поставила у какой-то иконы свечку и перекрестилась.

По дороге домой я спросила у бабушки, разве можно некрещенным и неверующим креститься?

-А ты, доню, крещена, - ответила бабушка. - Я сама крестила тебя, когда ты была совсем еще маленька. А шо веруешь, або нет, так до веры довидэ Господь тебе, як в разум прийдешь.

Вечером после десяти по улице и в домах электричество отключалось из соображений экономии. И кому надо было, зажигали керосиновые лампы. У дедушки с бабушкой тоже была керосиновая лампа. Они обычно её не зажигали, потому что укладывались спать рано.

Я же любила перед сном обязательно что-нибудь почитать. Просто уснуть не могла без чтива. Поэтому я зажигала свой заветный фонарик, который всегда брала с собой в дорогу и принималась читать очередную повесть или роман.

-Шо цэ такэ?! - в первый же вечер возмутилась бабушка, обнаруживши в доме такое неуважение к режиму. - Ховай скорийше фонарь и швыдче спать!

- Нехай читае! - заступился за меня дед. Поднялся, принес из чулана керосиновую лампу и зажег её. - Так-то гарно будет, и очи не загубишь.

Потом объяснил бабушке:

-Якшо дытына читае, то большая польза для головы и для души. Ты, вон, в икону молишься, а дытыня в книжку заглядае. Большой людыной станет, если много будет читать, да не станет ледащей.