# Посвящения

Олег Геннадьевич Щуров

ПОСВЯЩЕНИЯ


* * *


Игорю Варламову


И что за блажь такая — выть


больным волчонком,


нанизывать на нити вый


слова по счету,


чтоб вытянуть себя в струну


неимоверно,


порхнуть на вешнюю луну


порывом ветра,


стать бесконечностью, ничем


иль насекомым,


влететь в течение речей


своих знакомых


и, набираясь среди них


вином исправно,


заваливаться между книг,


как между равных...


Я вновь простужен сквозняком


вокруг стоящих,


мои стихи порожняком


летят гремящим.


И потому, бродя в бреду


в своей пустыне,


в тебе имею я нужду,


как в аспирине.


Мы будем слушать соднова


через простуду,


и снова тихие слова


для нас проступят.


Философический пассаж


Игорю Егорову


Мысль, изреченная, есть вещь,


предмет в ряду других предметов.


Она не нравится... Но это —


причина, чтоб ее изречь,


внести в апорию времен,


поставить прямо на проходе.


Все преходящее в природе


к ней ринется со всех сторон.


Камнеподобные мужи


сойдутся вкруг нее на вече —


делить и пользоваться вещью,


тащить во временную жизнь.


(Но это время не объять


протяжностью полетов птичьих,


поскольку время есть отличье


предметов от самих себя).


Камнеподобные мужи,


бровями совершив движенье,


откроют в мысли завершенье


вне завершения души.


В них обнаружатся глаза.


Горя сознаньем воспаленным,


они застынут изумленно


и не найдутся что сказать.


* * *


Светлой памяти

Владимира Некрасова


Кем он был, простофиля и циник рябой


и бредовой мистерии мастер?


И чего потолок над его головой


от возвышенных мыслей вздымался?


Был он круглым Сократом: и плешь, и вино —


все на месте и даже с избытком.


От Сократа его отличало одно


только — джинсы и выбор напитков.


Были рюмки полны, и сосуды пусты,


и клубились друзья под парами,


когда он на подрамники ладил холсты,


и они наполнялись ветрами.


Он фрегат мастерил из каморки своей,


красил охрой и синим на белом,


шевелились во рту его сорок гвоздей —


он искуснейшим был корабелом.


Кем он ни был! Бушменом с отвисшей губой


и проконсулом Древнего Рима.


Он был ангелом бледным с бумажной трубой —


сигаретой по имени 'Прима'.


Обитателем дао и жидких небес,


книжным червем со взором горящим,


обладателем снега и сотни невест,


тростником и кимвалом звучащим.


Он был доктором добрым, лечил геморрой.


И финансовым был воротилой.


Переехал его 'Мерседес' золотой,


бриллиантовым дымом накрыло.


Все вмещалось в его непутевую жизнь.


Что ему — кем он был или не был,


если светлым фрегатом печальной души


он всплывает в открытое небо.


* * *


Василисе Портновой


Деревянное лето


опрокинулось в лужи.


В горьких травах кузнечик зудит.


Время к ужину.


Белый камень горит


ограненностью строгой.


Хемиун заправляет делами.


На стройке.


Утомленное солнце


получается толстым.


И присохшие к пяткам рабы


создают неудобства.


Грандиозны у зодчего планы —


тело бога хранить


под громадой горы —


на память.


Солнце быстро проходит.


Выгорают быстрее флаги.


(Срок хранения бога


указан на саркофаге).


Зажигают костры.


Запекается в них картошка.


Не пустыня — пустырь.


Ни на что не похоже.


След оставил в бетоне


к вину не воздержанный раб.


Птички пьют из него,


озираясь на Ра.


* * *


Вячеславу Пшеничникову


Какие тонкие материи —


на кружеве погоды ветреной


сплетать стихи из кроны дерева,


из паутинки между ветками.


В конторе точного количества


служить синоптиком поверенным


в делах циклонов атлантических,


непредсказуемых заведомо.


И жизнь прожить, как ожидание


налога страшного подушного,


но тень вчерашнего желания


ложится под ноги грядущего.


А между тем с брутальной силою


сквозь камни движутся растения,


слепцы порхают легкокрылые,


сидят, как Будды, неврастеники,


высот страшатся птицы малые,


на них звеневшие вчера еще,


и дарит небо щедрой манною


в садах Содома обитающих.


И боги, ставшие гербарием,


со старых досок осыпаются,


а небо новое и старое


все тем же словом называется.