# Конфликт

Станислав Кононович Славич

Конфликт


Повесть


1. ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ

С Татьяной договорились заранее, она обещала быть к двенадцати. Ближе к вечеру должна забежать мама, чтобы пройтись по сервировке рукой мастера.

Специально гостей не приглашали, но ожидалось человек десять - все свои.

Софья Петровна включила на кухне радио, надела передник, открыла дверцу холодильника и, обозревая его содержимое, попыталась, как всегда, наметить план. Надо было выступить достойно и в то же время не измочалиться к вечеру, добиться успеха малой по возможности кровью.

...Индейкой займется уже в самом конце мама, чтобы подать ее на стол, не подогревая. Буженину приготовит Таня - у нее она получается. Сегодня буженина должна быть отличной, рыжий мясник оставил окорок что надо. Правда, содрал за него соответственно, хотя и приговаривал: "по знакомству" и "только для вас, дорогой доктор". А иначе никак нельзя. Спорить не приходится. И верно ведь: по знакомству.

Закуски лучше приготовить в последний момент; наполеон нужно только разрезать... Значит, на ее, хозяйкину, долю остается заливная рыба. И Софья Петровна, вздохнув, начала чистить добытого тоже по случаю судака.

Радиоточку на кухне так и называли - ее радио. Во время последнего ремонта квартиры года три назад она специально проследила, чтобы сделали сюда проводку, и всякий раз, оставшись одна, включала это свое радио. Муж, а вслед за ним и дочка, посмеивались: ну в самом деле, зачем тебе производственная гимнастика или передача "На полях страны"? Она отвечала: вам, спортсменам и аристократам, может, и не нужно, а мне интересно. Хотя и ей в этом сплошном потоке интересно было далеко не все. Но попадалось интересное. И потом, послушав известия, можно было не читать газеты.

Да и слушала по-разному. Кое-что воспринималось, как ставший привычным шум воды из скрученного крана - на него и внимания не обращаешь, а то вдруг прорвется хорошая музыка или что-нибудь веселое.

Сейчас передавали не веселое, а бодрое, но ей и это нравилось. В этом дражайший супруг переделать ее не смог. Бодрость и уверенность в себе остались. Когда-то он объяснял их "закваской комсомольской богини", а теперь говорил, что в Софье Петровне "бушуют гены ее мамочки".

"Нам нет преград ни в море, ни на суше..." - пело ее радио.

Итак, имеем сорок лет. Много или мало? Хорошо или плохо?

Сейчас сорокалетних даже женщинами "средних лет" не называют. Тридцатилетние-то ("бальзаковского возраста"!) сходят за девочек. Следовательно, сорок - не много, а значит, и хорошо.

Физически - вполне в форме, пока никаких - тьфу, тьфу! - модных нынче болячек. А что касается службы, то все говорит само за себя. Если выдвигают, берут в аппарат, значит, считают, что человек полон сил и может. Такая теперь установка. И вот ее взяли.

Собственно, этот момент и был самым приятным, потому что "наверх" Софья Петровна не стремилась, после первого разговора попросила время на раздумье, сомневалась, а согласившись, специально оговорила, что останется на полставки в клинике. Это последнее можно было, кстати, и не оговаривать, все само собой разумелось. Вообще, как теперь понимала, она держалась тогда в несвойственном для себя ключе. Обычно решала быстро и уверенно, а тут вдруг сомнения и даже некоторая робость. Шутка ли, зовут в главные терапевты области!

Конечно, видела, что начальству, которое все наперед решило, ее сомнения нравятся. Зачем-то объясняла, что эти полставки ей нужны не ради денег, а чтобы не порвать с непосредственной лечебной практикой, что больше всего хотела бы заведовать пульманологическим отделением - у нее и диссертация по хроническим пневмониям и как раз (надо же!) место заведующего освободилось...

Временами казалось, что слушают ее, как хорошую, примерную девочку, надеясь сделать еще лучше и примернее.

Странное дело, еще совсем недавно она, как и большинство ее коллег, относилась к начальству несколько иронически: чиновники. А очутившись в этом кабинете, перед облеченными властью людьми, которые смотрели на нее доброжелательно, но и снисходительно, изучающе, которые собирались резко изменить ее судьбу, для которых проблема полставки в клинике (а обычно требовалось специальное разрешение и еще следили, не совпадает ли подработка с часами основной работы) была не стоящей отдельного разговора деталью, - столкнувшись с этим, испытала даже некоторый трепет. Вот о нем вспоминать было неприятно, но, очевидно, другие, сталкиваясь теперь с нею самой по работе, чувствуют нечто подобное. А она поднялась над какими-то мелочами и перешла в новое качество, перебралась, если говорить житейски, из общего вагона в купе. Это, пожалуй, чего-то стоило.

Только кухня и субботние постирушки, забота о дочери и напряженность, которая не покидала ее, когда бы ни подумала о муже, остались прежними.

Татьяна пришла раньше обещанного, и в четыре руки дела пошли живее.

- А где принцесса?

- После школы пойдет сразу к бабушке,- ответила Софья Петровна, заранее зная, что, примерно, будет сказано дальше.

- Балуете. Белоручкой растет.

Софью Петровну эти разговоры о воспитании раздражали. Почему-то активней всего их ведут те, у кого нет собственных детей. И великими педагогами становятся, как правило, бездетные люди...

- Я тоже росла белоручкой, а пришло время - и всему научилась.

- Попробовала бы не научиться! При нашем-то Ленечке!..

Еще больше раздражало, когда о муже говорили так вот - "наш Ленечка". Тоже нашли общее достояние. Почему-то каждая считает возможным заявить притязания. Таня, правда, старый и верный друг, хотя и тут...

- А что он подарил тебе?

- Посмотри сама. Сверток на серванте. Перевязан розовой ленточкой.

Таня вышла и сразу же вернулась.

- Не пойму, что ты все бурчишь? Не нравится розовая ленточка? И зачем врешь? Ленточка развязана, значит, подарок видела. Но молодец! Ай да Ленечка! В нашей дыре достать такое нужно уметь.

- А он и умеет.

- И прекрасно, - сказала Таня. - Хуже, если б не умел.

Работа спорилась в ее руках. Почти не глядя на кусок окорока, она ловко нашпиговывала его чесноком, и Софья Петровна в который раз привычно думала: какая хозяйка, жена и мать пропадает, засыхает на корню в Татьяне! Ей бы сад, огород, семью в полдюжины ртов - со всем бы справилась. Но ни мужа, ни детей не было, нет и, как теперь уже ясно, не будет. Слава богу, недавно появилась однокомнатная секция в кооперативном доме, а то и жилья своего не имела - мыкалась по углам. Нынешнюю свою квартирку вылизывала, как кошечка шкурку, но сама же и говорила: "Для кого? Ведь только ночевать и прихожу..." Ночевала она, как Софья Петровна отчасти знала, а отчасти догадывалась, не всегда одна, но большой радости, а тем более счастья это, кажется, не приносило. На людях держалась, однако, бойко и независимо. "Босяк фасона не теряет",- говорил о ней, посмеиваясь, "наш Ленечка", и были минуты, когда Софья Петровна подумывала, что ему о Тане известно больше, нежели ей, ближайшей Татьяниной подруге.

- Ты с какой ноги, кума, встала? Или недополучила чего сегодня?..

Во время таких встреч с глазу на глаз Татьяна иногда позволяла себе пошловатые и двусмысленные пассажи. Причем двусмысленность была не в словах даже, а в почти неуловимой скабрезной интонации. Делала это, как сама объясняла, "с психотерапевтической целью". Софья Петровна привыкла не обращать на них внимания, но сейчас слегка порозовела, хотела одернуть, хотя знала, что "этого босяка" не переговорить.

-...Тебя бы в мою холодную девичью постель... Запомни: от добра добра не ищут.

- По-моему, это не по адресу,- возразила все же Софья Петровна. Видит бог: в домашних своих делах ничего другого, помимо того, что имела, она для себя не искала. Подруга, похоже, с нею согласилась: живо чмокнула Софочку в щеку.

...А мясо было уже на противне, судака пора было вынимать из бульона...

- Лимон есть? - спросила Таня. - Так и знала. Вынь сверток у меня из сумки.

Когда Софья Петровна развернула в прихожей сверток и заахала, найдя в нем, кроме лимонов, французские чулки на резинке, Таня крикнула:

- Не вздумай и это отдать принцессе. Ей еще рано, а тебя мы должны сделать самой элегантной дамой области. Кто знает, в чьем обществе придется теперь бывать, а там, глядишь, - хохотнула она, - и раздеваться...

В этом была вся Татьяна. Лимоны в эту пору и в Москве непросто достать, а уж в нашем городишке... О чулках же таких едва слышали. И ведь себе доставать, искать не стала бы. Зачем только нужно прикрывать дружественность и доброту этим ерничеством...

- А ты знаешь, - сказала немного погодя Таня,- когда мы познакомились, мне казалось, что имя "София" тебе не идет.

Юбилей, как видно, располагал к воспоминаниям.

- Не понимаю,- возразила Софья Петровна. - Как может имя идти или не идти? Бывают, конечно, глупости, вроде Авангарда Ивановича пли Арчибальда Харитоновича, но обыкновенное, привычное имя - Софья или Татьяна, - как оно может "не идти"?

- Не говори. Был у меня друг сердечный по имени Юра, так вся любовь расстроилась из-за того, что я не могла называть его иначе как Егор...

- Не выдумывай. Не было у тебя никакого Юры.

- А ты уверена? Это было как раз в тот период, когда ты, движимая прекрасным патриотическим порывом, отправилась поднимать здравоохранение в нашей сельской глуши...

Напоминание об этом коротком периоде действовало на Софью Петровну по-разному. Иногда умиляло, а случалось, видела в том времени причину всех своих действительных и мнимых несчастий. Сейчас сказала только:

- И что же?

- Он, дурачок, ревновал. Считал, что у меня был до него какой-то Егор, которого я забыть не могу. А имя Егор ему просто было больше к лицу. Крепкий, надежный, но слишком прямолинейный человек. Сейчас жалеть, конечно, не приходится, а тогда до хрипоты доказывала, что Юрий и Егор суть модификации одного и того же имени - Георгий.

Это могло быть правдой, а могло быть и обычным Татьяниным дурачеством, поэтому Софья Петровна сдержанно улыбалась.

- Да ты не смейся. Он мне знаешь, что на это сказал? "Ах, еще и Георгий!.."

Теперь они смеялись обе.

- Однако, - сказала Софья Петровна. - А какое же имя мне идет?

Татьяна ответила не сразу. Сперва посмотрела внимательно, будто прицеливаясь (или прицениваясь?).

- Сначала мне казалось - Ольга. А теперь думаю, что Лидия.

- Ничего не понимаю.

- И я тоже. А разве все нужно понимать? Кое-что надо просто чувствовать. Почему одни любят блондинок, а другие брюнеток?..

- А ты кого любишь?

Таня хитренько улыбнулась:

- Такой роскоши я себе не могу позволить. Я люблю тех, кто любит меня.

Между тем. Софье Петровне вдруг вспомнилось: покойный отец, когда спросила его, как хотел бы назвать внучку (он не уходил из больницы почти сутки, пока она не разрешилась, благо отделение, которым сам заведовал, находилось под одной крышей), отец устало отмахнулся: "Хватит того, что тебя назвал Софьей. Довольно с меня ошибаться".

Тогда он еще с нашим Ленечкой не ладил... - усмехнулась Татьяна.

Софья Петровна промолчала: отец с зятем сходился трудно.

Но как ее уязвил тот ответ! Столько мучилась, так старалась, так жаждала теперь жалости, сострадания, любви... Отец, правда, тут же поцеловал ее и сказал: "Отдыхай. Ты хорошо потрудилась".

А имя дочери она дала сама - Надя. Не случайное имя - Надежда Леонидовна Забродина. Надежда.

- ...Ты знаешь,- говорила, нарезая лимон, Таня,- все дело, наверное, в том, что тебя называют Софой. Софа тебе решительно не идет. Я и сегодня это почувствовала, когда услышала от этой дуры Надъярных: "Наша Софочка, наша Софочка..."

- Она-то что?

- Говорит, тебя назначили председателем какой-то комиссии.

- Ну и что?

- Да как же: терапевт должен вынести суждение о работе хирургов. А где главный хирург области?

Татьяна считала, что имеет право знать подробности. В самом деле, не от Надъярных же узнавать что-то о своей ближайшей подруге! Сегодня и без того пришлось притворяться, будто ей все известно. Надъярных, конечно, хоть и похваляется званием доцента, как врач - ноль, дура, но баба хитрющая...

А Софья Петровна испытывала странное чувство. Здесь, на кухне, и именно сейчас ей предстояло совершить важный поступок, который определит многое в будущем. На короткий миг нужно решительно отстранить от себя паутину дружеских уз, не порвав, не разрушив их. И опять вспомнился тот давний эпизод в роддоме, когда отец тоже словно отстранился от нее. Их нежная привязанность осталась, но отец показал ей, что она уже не девочка, а мужняя жена, мать, женщина, которая сделала свой выбор. Ты хотела этого? Так распоряжайся-де собой сама.

Сейчас было по-другому. Надо было самой утвердить свою суверенность.

...Татьяна с любопытством ждала излияний и новостей, а Софья Петровна сказала:

- Так, милая, мы провозимся на кухне до вечера. А имениннице еще нужно принять ванну и уложить волосы.

Уже говоря это, поняла: не то, не то! Не умеет она, что ли, или не может?

Таня посмотрела на нее удивленно:

- Ты что - не хочешь говорить? Не надо! Или сама ничего не знаешь? Только не превращайся, кума, в индюшку. Это тебе тоже не идет.

Леонид Михайлович испытывал после тенниса легкую усталость и столь же легкий голод, обострявший обоняние. Подъезд встретил привычным запахом кошек. Одна метнулась ему под ноги.

Почтовый ящик был забит газетами, и он вынул их - медицинскую, экономическую, "Комсомольскую правду", "Советский спорт", с мимолетным раздражением подумав о своих клушах - жене и дочери, об их равнодушии к печатному слову. Жена заразила этим и дочку, а девчонке поступать в будущем году в институт и, похоже, в какой-то из гуманитарных, а там без газет, как они ни скучны, не обойтись.

Удивительные существа женщины! Могут поднять переполох из-за ерундовой простуды своего дитяти и не обратить внимания на что-то гораздо более существенное. Чтение газет и выступления - даже пустейшие - на семинарах - это же для студента гарантированная четверка, а то и пятерка на экзаменах по истории родной коммунистической партии, основам марксизма или как там теперь называется этот курс! А в один день или месяц к такому чтению себя не приучишь... Надо понимать!

Впрочем, это настроение не для сегодняшнего вечера...

Лифтом Леонид Михайлович, когда возвращался домой один, не пользовался и сейчас легко взбежал к себе на четвертый этаж. Еще на третьем почувствовал вкусные запахи, которые проникали на лестницу, и понял, что все силы - "команда" - в сборе и все готово к приему гостей.

У жены было какое-то особое чутье на него - это и льстило, и раздражало,- она даже под гром своего радио обычно ухитрялась услышать, как Леонид Михайлович открывает дверь, поэтому, сунув газеты в карман, а букет-под мышку (розы были роскошные и на улице привлекали внимание), он с особой осторожностью поворачивал ключ. Хотелось появиться с этими цветами вдруг, внезапно, обрадовать свою старушку, которой, надо признать, временами приходилось с ним не сладко. Поначалу все получилось, он уже зашел в прихожую и закрыл за собой дверь, но тут его увидела дочка. Леонид Михайлович заговорщицки приложил палец к губам, однако она то ли не заметила этого, то ли не захотела заметить, громка сказала:

- А вот и наш Ленечка!

У нее был странный, высокий, приятный, но ломкий голос. Однажды кто-то из знакомых, человек сведущий, заметил, что, если бы не эта ломкость, девочка могла бы петь и недурно.

Сюрприз был испорчен, но бог с ним.

Появилась Татьяна:

- Какие розы! И в эту пору!

Он поцеловал ее в щеку. В этот вечер ему особенно хотелось, чтобы люди были добры друг к другу.

- Ты маг и чародей,- сказала Татьяна, и он был благодарен ей за это.

- Неотразимчик,- улыбнулась дочка.

Уже не впервые Леонид Михайлович слышал от нее это дурацкое слово, но и на сей раз решил оставить без внимания. Однако теща уже вмешалась:

- Надежда! Как ты разговариваешь с отцом?

Считалось, что он потворством и бесхарактерностью портит дочь. "Вы же у нас великий либерал!.." - случалось, говаривала теща. Можно было, конечно, посоветовать ей прислушаться, как внучка разговаривает иногда с нею самой, но Леонид Михайлович и этого не стал делать: не будем ссориться... Он подошел к Полине Матвеевне, по-прежнему держа цветы в руках, поздравил с именинницей и тоже поцеловал в щеку.

Жена делала вид, будто очень занята у плиты, и не повернулась, даже когда Полина Матвеевна воскликнула:

- Софочка, ты посмотри, какая роскошь!

У тещи тоже был высокий, приятный, но как бы надтреснутый голос. Леонид Михайлович не переставал удивляться, как много его дочь унаследовала от бабушки, и остро чувствовал свое бессилие перед этим. Удивительный (хотя что уж тут удивительного - наверное, обычное дело, просто ему это кажется удивительным), удивительный прыжок в наследственности через поколение. Эдакая чехарда. Софья белобрыса и слегка курноса: несомненно хорошенькая женщина, но типичная чалдонка, внешне вся в отца своего Петра Сергеевича. А Надюшка смугла, цыганиста - вылитая бабка, хотя, может быть, и от него, Леонида Михайловича, втайне утешал он себя, тоже что-то есть.

Ему самому больше нравился северный, молочный, "аржаной", как он говорил, тип женщин, но, глядя на ставшую девушкой Надежду, он понимал покойного Петра Сергеевича: хороша была в молодости баба Поля, не по-здешнему хороша. Чувствовался Восток, но без горбоносости, без коротконогой грузности, которые там нередки.

А бессилие Леонид Михайлович испытывал оттого, что понимал: не только ведь голос и стать можно унаследовать, а и вздорность характера, упрямство, легкомыслие в житейских делах.

- Знаете, о чем я подумала, глядя на эти розы? - сказала Полина Матвеевна.

- Знаю,- мягко улыбнулся в ответ Леонид Михайлович, наклонился и поцеловал ей руку.

Он и в самом деле знал. В эту позднюю осеннюю пору с уже начавшимися зазимками, пожалуй, только еще один человек в их города мог бы принести такой букет жене - Петр Сергеевич. Но тому, надо признать, было легче. Петр Сергеевич был могущественный человек. Бабы - начиная с жены какого-нибудь Самого Главного и кончая уборщицей вокзального туалета - костьми ради него легли бы. Он был для них не только доктор, но как бы и пастырь, исповедник, советчик. Это, как, кстати, и многое другое, Леонид Михайлович понял уже после смерти тестя. Воистину то был последний из могикан. Теперь уж нет таких лекарей. Теперь спешка, суета, телеграфный стиль в разговоре; норовят отделаться прописями, а чуть что - отфутболить к узкому специалисту, тот же человек большей частью действительно узкий, а специалист сомнительный; теперь чуть что спешат - на стол, под нож, в онкологию.

Сколько, бывало, поздравлений приходило "дорогому Петру Сергеевичу" на праздники, а как хоронили его!..

Все еще держа цветы в руках, Леонид Михайлович подошел к жене и обнял ее. Почувствовал, как она напряглась и слегка шевельнула плечами, отстраняя. Ну и бог с ней. Так или иначе, все, кому нужно, увидели любовь и согласие. А теперь не худо бы перекусить.

Наде Забродиной все происходящее сейчас в доме казалось ужасно забавным. В то же время она побаивалась и даже стыдилась происходящего, потому что понимала: рано или поздно "наш Ленечка" задастся вопросом, как эта открытка попала в руки его жены. Человек он проницательный и сразу поймет, что бабушка ни при чем. Бабушка не из тех, кто может скрывать что-либо...

Словом, остается надеяться, что выяснять он ничего не станет, потому что будет ему не до этого. И поделом.

Но, даже если бояться нечего, на душе было гадко: как ни верти, а выходит, предала отца. Но кому предала? Матери! Предательство ли это?

Оправдание найти, конечно, можно: в самом деле, как прикажете вести себя дочери, в руки которой попадает письмо, изобличающее отца в супружеской неверности? Что делать с этим письмом? Она и в руках-то его с трудом держала - тряслись руки. Отдала маме.

Но что казниться, когда дело сделано. И потом, все происходящее было действительно забавно. Особенно смешно выглядел отец с этими цветами. И бабушка, которая тоже ничего не подозревает, радуется праздничности, миру и согласию в семье. Хотя отец, кажется, что-то унюхал.

Жаль маму... А Татьяна-то как снует, ни минуты не усидит на месте. По всему видно, хочет предупредить Ленечку.

А Ленечка углубился в щи. С каким изяществом ест! Кажется, что не у себя, на тесной кухне, на краешке стола, а на каком-нибудь дипломатическом обеде. Или на тех обедах щи не подают?

Надо признать, что Ленечка, несмотря ни на что,- прелесть. Не с кем и сравнивать. Может, и мать в чем-то виновата? Уж больно она стелется перед ним. Говорят же, что нельзя так перед мужчиной выкладываться... Но, с другой стороны, с ним просто невозможно по-другому...

Надя вспомнила прошлогоднюю школьную историю. Девчонки их класса почти поголовно влюбились в нового физика. Она только пожимала плечами, а однажды сказала подругам, что они просто тёлки и никогда не видели настоящих мужчин. Что тут поднялось! На этот раз ее власти не хватило, чтобы утихомирить девиц. Особенно старалась Машенька Белокурова, словно брала реванш за то, что вечно была в компании второй.

- Ах, ах! - дурачилась она. - Покажите мне, наконец, героя вашего романа...

И тогда Надя сказала:

- Хорошо, покажу.

- Когда же, сударыня, когда? - не унималась Машенька.- Мы сгораем от нетерпения!

Помолчав, Надя сказала:

- Приглашаю вас в гости. Пятнадцатого марта. Не всех,- жестко добавила она, а потом как бы смягчилась: - Ладно, приходите все.

Они озадачились и замолкли.

За две недели, которые оставались до назначенного срока, Надя полностью подтвердила свою домашнюю репутацию человека, умеющего добиться, чего хочет. То, что ее 16-летие будет отмечено в субботу вечером 15 марта в просторной бабушкиной квартире, возражений не вызвало. Надя, кстати, недавно была перепрописана в этой квартире, чтобы прекратить посягательства горжилотдела на избыточную площадь. Ожесточенное сопротивление вызвал пункт 2-й ее программы: Надя давно хотела иметь щенка шотландской овчарки, колли. На этот раз бабушка капитулировала, и отец обещал собаку достать.

Пункт 3-й Надя изложила так: поскольку за все ее школьные годы отец ни разу ("Подумать только, - демагогически восклицала она,- ни разу!") не был на родительских собраниях, он будет принимать вместе с нею ее гостей. Мама и бабушка, как захотят, а он - обязательно. Когда накануне в четверг он сказал, что должен ехать в командировку и вернется вечером в воскресенье, Надя заявила, что пусть поступает, как знает, только, вернувшись в воскресенье, он ее дома не найдет. Сейчас она и сама не знала, насколько серьезной была эта угроза и была ли она связана лишь с приемом гостей. Ультиматум произвел неожиданное действие, мама заплакала и бросилась обнимать ее со словами: "Она все видит и понимает! Бедная, бедная девочка!.."

Кое-что она и вправду видела (напряженность в доме) и слышала (разговоры матери с Татьяной о странных субботних и воскресных командировках отца), но многое не то чтобы не понимала, а просто не хотела понимать.

А еще ведь кипели страсти в школе. Все у нее что-то хотели выведать: правда ли, что приезжает из Москвы то ли ее дядя, то ли двоюродный брат-моряк? Правда ли то, правда ли это?..

В субботу она встречала гостей вместе с очаровательным полугодовалым рыжим (и роскошное белое жабо), остроносым, кареглазым щенком.

- Знакомьтесь, это Мики.

Машенька Белокурова протянула руку, и пес подал ей лапу. Машенька расхохоталась:

- Значит, это он и есть? Злая шутка! Ты, Забродина, умнее нас всех. - Это был ядовитый комплимент, потому что умнее всех в их компании считалась сама Машенька. - Наш физик, - продолжала она, - действительно щенок даже рядом с этим Мики. Мне сказали недавно, что он боится мышей и живет под каблуком у тещи...

Все были веселы, доброжелательны, хотя и немного скованы поначалу. Подавляла старая докторская квартира с высокими, отделанными лепкой потолками, книжными шкафами, тяжелой мебелью. Кажется, только Машенька Белокурова чувствовала себя здесь, как и повсюду, уверенно. Гостей пригласили сперва в Надину комнату (раньше в ней был кабинет Петра Сергеевича), а потом в столовую. Пили чай из сияющего медного, украшенного медалями самовара, резали огромный торт с шестнадцатью свечами...

Отец появился, когда все уже были за столом. Поцеловал, сел рядом, как-то незаметно взял ее руку, убрал со стола и надел колечко. Надя даже вздрогнула от радостной неожиданности, не смогла удержаться, выхватила руку, поднесла к глазам. Кольцо было тоненькое, девичье. Золотенькое с крохотным сверкающим камешком. Как он догадался? Как угадал размер?

Смеялись, пели, танцевали. Надя попросила отца пригласить Машеньку и наблюдала за ними. Отец что-то говорил, и Маша смеялась.

Надя тоже танцевала, но мало: не хотелось оставлять щенка, которым сразу норовили завладеть подруги.

Прием закончился рано. Надя со щенком вышла проводить гостей. И на лестнице, и у подъезда, и на троллейбусной остановке галдеж они поднимали невероятный, но Надя ждала своего и дождалась. Уже в самом конце рядом с нею, будто нечаянно, опять оказалась Маша Белокурова.

- А отец у тебя... Даже не ожидала...

- Что ты имеешь в виду?

- Не знаю. Шарм, наверное...

- А попроще ты не можешь?

- Не строй из себя дуру, - сказала Машенька. Бедняга, она не знала, что за все это - заносчивость, высокомерие - рано или поздно будет бита. - Шарм - обаяние. Но такое чувство, будто он желает всем добра и никому не завидует...

- Так и есть, - подтвердила Надя. - А чего завидовать, когда мы все его любим.

- Что значит - все?

- Ну вот, и ты тоже.

Машенька фыркнула было, но вдруг рассмеялась - ей это давалось легко.

- А что касается Мики, - сказала Надя, - то ты ошиблась. Мики - девочка...

- Но имя "Мики" в англоязычных странах... - заторопилась Машенька.

- Не знаю,- перебила ее Надя, - пока не бывала. А моя Мики - девочка, или, попросту говоря, - сука.

Оставшись одна, Надя еще раз полюбовалась колечком под уличным фонарем и медленно пошла в переулок. Ведя на поводке эту великолепную собаку, она воображала себя в длинном платье, выше ростом и старше годами.

С родителями по возвращении у нее состоялся странный разговор.

- Жаль, что вы родили меня одну.

- То есть?

- Надо было еще мальчика.

- А вдруг бы опять была девочка?

- Значит, надо было рожать, пока не получится мальчик.

- Это еще зачем?

- Потому что очень жаль, что на свете нет мальчика, похожего на моего папу...

Если бы она знала цену этим бесхитростным словам! Сколь многое за них простила ее мать отцу! Как они любили друг друга в ту ночь - с болью, слезами и молодым исступлением...

Однако что было, то сплыло. Сейчас другой праздник и ждали других гостей.

Отец покончил со щами, и бабушка вернулась на кухню. Она выходила, потому что ее раздражали плебейские вкусы зятя: на завтрак, обед и на ужин готов хлебать щи. Она не понимала, зачем эти щи, когда через час садиться за стол, когда уже готова индейка...

Мать, словно подчиняясь необходимости, пошла приводить себя в порядок. Татьяна воспользовалась этим: не обращая внимания на Надю, что-то зашептала на ухо Леониду Михайловичу. Незадолго до этого, вот так же не обращая внимания на Надю, она шепталась с мамой. Тогда Надя различила две фразы: "Так, может быть, и ты?" - чуть ли не с ненавистью сказала мама.- "Нет, к сожалению," - зло ответила Татьяна.

А сейчас Надя не слышала (и не хотела слышать) ничего. Она только испугалась, когда отец поднял брови и с непонятной рассеянностью скользнул взглядом по темному окну, по холодильнику и по ней, Наде. Он скользнул по ее лицу, как по бездушному предмету, и в его глазах не отразилось ничего.

Хотя бы скорее пришли гости! Но когда они пришли, выложили подарки, дружно сказали маме, как прекрасно она выглядит, и уселись за стол, Надя замкнулась на новой мысли: а что если Ленечкин "предмет" - одна из сидящих здесь дам?

Воображение гнусно копошилось вокруг того, чем этот "предмет" занимается, оставшись наедине с Ленечкой. Подступала тошнота. Надя примирилась с тем, что Ленечка занимается этим с матерью, но мысль еще о ком-то была невыносимой.

По привычке стала наблюдать за отцом, однако наибольшее внимание он уделял рентгенологу областной больницы, женщине, на Надин взгляд, очень некрасивой (все лицо в бородавках, фу!). Хитрость? Но кому тут еще уделять внимание? Уж не беременной ли четвертым ребенком (неслыханное дело!) жене патологоанатома Футеровича?..

Всех поразили цветы, и женщины дружно пели хвалу Лёнечке, укоризненно поглядывая на собственных мужей.

Против Надиного ожидания (или наоборот - как и следовало ожидать), все складывалось очень мило. Татьяна, верно, ни на шаг не отходила от матери, "давила на психику" и, кажется, довольно успешно.

Поскольку большинство собравшихся были медики, застольный разговор быстро вошел в профессиональное русло, и только Леонид Михайлович говорил с Футеровичем о караимах. Для Футеровича - единственного, может быть, на всю область караима-это была волнующая тема, а Леониду Михайловичу любопытно было услышать что-то новое, у него вызывал интерес загадочный, маленький, разбросанный по всему свету народ. Кроме того, Футеровки нравился ему сам по себе. Мужичок с ноготок, но никаких комплексов. Обычно в таких семьях возникает проблема каблуков: "Когда я без каблуков, мы одного роста..." Здесь ничем таким и не пахло. Лизе Футерович, судя по всему, думать об этом было просто некогда. Сейчас она отдыхала. Вышла из-за стола раньше других и устроилась в кресле возле журнального столика. Положила на колени последний номер "Здоровья", полистала, а потом то ли задремала, то ли задумалась. Надя сбоку разглядывала ее лицо с полуопущенными веками. Казалось, что женщина прислушивается к происходящему в ней самой.

Вечер благополучно катился к завершению, когда в прихожей задребезжал звонок. Он был резок и требователен, как всякий неожиданный ночной звонок. "Кто бы это мог?" - подумал каждый, и все замолкли.

Открыть вышла Полина Матвеевна. А дальше произошло нечто совершенно поначалу непонятное.

- Сюда, сюда, - говорила она кому-то в прихожей, - Несите ее сюда...

Она снова появилась в комнате, пятясь и раздвигая локтями портьеры. А вслед за нею зашел мужчина, держа перед собой корзину с цветами.

На вопрос, от кого цветы, сказал, что в корзине есть записка; рюмку коньяку не без сожаления отверг, объяснив, что за рулем, и тут по одежде, по облику все увидели, что он таксист; предложенную ему трешку небрежно-сунул в карман и был таков.

Не сказать, чтобы эти цветы были лучше тех, что принес Леонид Михайлович, но любопытства они возбуждали больше, и общественность с нетерпением ждала оглашения записки. Записка была в изящном продолговатом кремовом конверте, которые, как было известно в городе, делали на местной фабрике по московскому спецзаказу, и гласила: "Милой Софии Петровне Забродиной в знаменательный для нее день - с пожеланием ей самой и всем ее близким благополучия и счастья. В. В. Белокуров."

- Это который Белокуров? - сказала Полина Матвеевна.

Сам ее голос, высокий и чуть надтреснутый, показался особенно резким, потому что у всех остальных этот вопрос - "который?" - даже не возникал: Вячеслав Васильевич Белокуров был институтский профессор и виднейший в их городе хирург.

- Старик уже умер, мама, - сказала Софья Петровна. - Это его сын.

- Умер? А почему я не знала? - Она считала, что должна знать все. - Петр Сергеевич его не любил.

Однако давняя нелюбовь друг к другу двух уже умерших стариков никого сейчас не интересовала. Занимало другое.

"Отчего это Машенькин родитель вдруг ударился в гусарство?" - думала Надя Забродина. Она видела его однажды и нашла, что он слишком для Машеньки стар, смахивал скорее на деда - никакого сравнения с нашим Ленечкой. Странно, что мама и бабушка говорят о нем: сын старого Белокурова. Как о молодом.

Размышляя об этом, Надя в то же время пыталась поймать какую-то едва брезжившую мысль. Ничего не получалось. Мысль ускользала, как кончик вырвавшейся из пальцев резинки. Оставалось лишь ощущение того, что белокуровские цветы - их пышность, рассчитанная неожиданность их появления - должны помочь Наде понять нечто и в самой Машеньке. Вот так вдруг показалось.

О гусарстве профессора Белокурова думали - хотя по-разному - и другие.

"Узнаю старого ловеласа," - мечтательно улыбалась дама-рентгенолог, на лице которой были, кстати говоря, вовсе не бородавки, а родинки. Лет двадцать назад они смотрелись, надо полагать, иначе, выглядели мельче и даже придавали личику юной студентки своеобразную пикантность...

"Очень, очень вовремя," - думала Татьяна. Ей казалось, что эти цветы дают Ленечке хороший шанс спустить, на тормозах предстоящий щекотливый разговор.

"Однако,- многозначительно повторял про себя Футерович, - однако..." Он пытался сообразить, что бы все это означало. Стало вдруг очевидно, как существенно изменилось положение Софочки Забродиной. Кто бы мог подумать!

Только беременная жена Футеровича не думала ни о чем таком. Очнувшись от своих полумечтаний, полуснов, она сказала:

- А вы знаете, у Ивановых тоже были гости...

И все согласились с ней: да, пора по домам.

Но не сразу, не все сразу! Футеровичи, конечно, особь статья - у них дети. Футерович вообще герой - в наше время решиться завести четвертого ребенка это, знаете ли....

К концу вечера, как всегда, несколько разогрелся и воодушевился милейший человек, которого называли просто Васей. Бывший пациент Софьи Петровны стал другом дома, помнил все семейные торжества Забродиных, а последнее время стал все явственнее определяться при Татьяне, что вызывало шуточки, но и некоторое ожидание тоже. Это, кстати, ставило Татьяну в положение, когда она, хоть и досадуя, иной раз чувствовала себя обязанной принимать в Васе участие, вроде бы в чем-то отвечала за него. Как говорится: не было печали... Вот и сейчас Татьяна, подчиняясь этой неведомо как возникшей обязанности, пыталась его урезонить, а Леонид Михайлович подошел, приобнял:

- Конечно, конечно! - и подлил коньячку.

- Я вам вот что скажу, Леонид Михалыч, - продолжал милейший человек. - Эти штучки вашего профессора я вижу насквозь - жалею, что сам не сообразил, не додумался. А где выращивают эти гвоздички, мы тоже знаем - вместе с огурцами, луком-пером и редиской для обкомовской столовой. Сами строили теплицу...

- Какая разница? Все на земле растет.

- Не говорите. Там бросовое тепло от электростанции...

- А растениям все равно, какое тепло. Лишь бы тепло было,- нечаянно скаламбурил Леонид Михайлович.

- Растениям! А мне - нет. Я бы из-за этого побрезговал и космонавтом стать. На фига мне их ордена, если я не хочу пить воду, которую из мочи перегоняют! Противно!

- Надо бы успокоиться, Вася! - увещевала его Татьяна.

Понять ход мыслей, логику рассуждений этого милейшего человека было и в самом деле не просто.

- Вы же умный человек, Михалыч, и должны понимать разницу. Это они пусть как хотят, а мы-то видим разницу между тепличными гвоздиками профессора и этими розами. Вы хоть знаете, какого сорта розы? "Глориа деи"! А знаете, что значит "глориа деи"?

- Знаю, - улыбнулся Леонид Михайлович. - Божья слава.

- Точно! - торжествующе подтвердил милейший человек. - Зачем-то их так назвали!.. А я недавно говорил с садовником - не понимает даже смысла этих слов.

- Забылись. Историческая амнезия, - все так же улыбался Леонид Михайлович, и не понять было - ласково или насмешливо.

- Вы всё шутите. При чем тут эта ваша...

- Амнезия - потеря памяти. Какая уж тут шутка. Вполне серьезно. Спросите врачей, - Леонид Михайлович сделал широкий жест: врачей и в самом деле оказался полон дом. - Слова стали не нужны, их и забыли.

- Это только кажется, что не нужны!..

- Перестаньте спорить! - решительно вмешалась Татьяна. - Скажи лучше, как ты достал свои розы?

Это была то ли игра в поддавки, то ли некая, так сказать, наигранная комбинация: уж кому-кому, а Татьяне происхождение цветов было известно. Однако Леонид Михайлович непринужденно отыграл реплику:

- Мне было проще, чем Белокурову. Я-то готовился заранее...

Это была правда, и он сказал о ней с милой скромностью.

- А все-таки? - не унималась Татьяна, готовя самый эффектный момент. Леонида Михайловича эта настойчивая старательность заставила даже снова улыбнуться, хотя было совсем не весело.

- Цветы сегодня прилетели из Сочи, - сказал он и сделал паузу. - А что касается деталей, то в них нет ничего интересного.

- Позвольте, позвольте! - вмешалась на сей раз дама-рентгенолог. - В деталях, может быть, вся прелесть!..

Вся прелесть действительно была именно в них. Когда Леонид Михайлович начал рассказывать, Софья Петровна, скрывая раздражение, поднялась было, чтобы помочь матери подать чай и не слышать всего этого, но Татьяна усадила ее и сама отправилась на кухню.

- Надежде пора уже спать, - сказала Полина Матвеевна,- и Софочке надо помочь...

- Все понято с полуслова, - весело отозвалась Татьяна. - Подадим чай и отправим вас домой.

Молодые Забродины жили в окраинном районе новостроек, где после десяти вечера девице лучше не выходить на улицу одной.

- А может, пойдешь ты со мной? - предложила, появляясь на кухне, Надя. - А бабушка поедет с этой, которая в бородавках, и ее мужем. Они тоже живут в центре.

"Ах ты моя радость! - подумала Татьяна. - Тебе так хочется пообщаться со мной, что забыла даже об упрямстве: рано! не буду! не хочу!.."

- Ты же знаешь бабушку - она все равно не успокоится, пока не уберет со стола... А мне и правда завтра рано вставать.

"Ах какая примерная девочка!.. Верно, все верно, моя радость. Как и то, что тебе страх как хочется кое-что повыспросить у меня..."

Мелькнула мысль и о милейшем человеке Васе - в начале вечера у Татьяны возникли кой-какие планы в связи с ним, но теперь сказала себе: "Не гони лошадей!.." Может, это даже к лучшему. С Васей не надо спешить и самой проявлять инициативу. Пусть шевелится, совершает поступки и роет от нетерпения землю копытами, а там мы посмотрим...

Через несколько минут они с Надей ускользнули, попрощавшись только с бабушкой.

Чтобы не мучить ребенка, разговор завела сама Татьяна.

- Ты замечала, как плохо мы начинаем относиться к людям, которым хотя бы по нечаянности сделали гадость? А? И хорошо относимся к тем, кому сделали добро... Правда, ты, моя радость, пока делаешь добро единственно самим фактом своего существования на белом свете...

Риторика, однако, Надю не устраивала.

- Ты сказала ему, что письмо принесла я?

- И тебе не стыдно спрашивать об этом? Какое ты все-таки дрянцо, моя радость... Объясни лучше, как оно попало к тебе.

- Нечаянно. Вышла гулять с Мики, вижу в ящике беленькое... Я его сперва и брать не хотела. Пусть, думаю, бабушка...

- Это хорошо, что ты его не оставила бабушке... Только этого нам не хватало... Но как додумалась отдать матери?

- А что надо было делать? - с несвойственной ей плаксивостью сказала Надя. - Отдать ему?

- Тебе сколько лет, Надюша?

- Сама знаешь - скоро семнадцать.

Надо было знать принцессу, чтобы оценить этот ответ. Будь ей хоть чуточку легче, только бы и буркнула - "Сама знаешь", а теперь все-таки выдавила: "Скоро семнадцать". Не хочет ссориться. Жалко девчонку. Она-то здесь ни при чем.

- В твои годы я понимала, что подметные письма надо просто выбрасывать.

(Ни черта она не понимала в ее годы, хотя и была куда более шустрой девицей. Шустрой от послевоенной нищеты, от голода, от незащищенности...)

- А если это правда?

- А ты как думаешь - это правда? - спросила Татьяна и спохватилась: зачем это я?

- По-моему, да. - Надя заплакала. - Ладно, пусть я гадкая, но он, он!..

- А если это неправда? - сказала Таня.

Надя перестала всхлипывать.

- Ты же сама знаешь, что правда. Неужели у всех взрослых отношения построены на лжи? Даже у этой, которая в бородавках, с ее мужем?

- Дались тебе ее бородавки! А она лучший рентгенолог города. И взрослые, между прочим, вырастают из детей... - Эта невеселая шутка прозвучала как оправдание, но Надя не обратила на нее внимания, думая о своем.

- А мама перед ним только что не стелется...

- Может, посоветуешь ей, как вести себя? Ее-то оставь в покое. Что ты в этом понимаешь? Она его любит. Когда-нибудь сама поймешь, какое это счастье так вот стелиться.

- Нет уж - дудочки. Со мной такого не будет.

- Не зарекайся, моя радость. Твоя мама была покрепче тебя. Насчет счастья я, конечно, загнула, но против себя не попрешь. Уж я-то насмотрелась на деловых женщин и не скажу, что они счастливее таких дур, как я...

"Зачем это я?" - опять подумала Таня. В самом дел е- зачем? Сказывалось, наверное, выпитое. Хотя сколько там она выпила!..

И вдруг мелькнуло: а ведь девчонка ревнует отца. Ей-богу.

А что касается деловых женщин, то это была давняя Татьянина мысль. Довелось наблюдать несколько таких, делающих карьеру. Что поделаешь, к сорока годам запас впечатлений позволяет любому из нас чувствовать себя наблюдателем. Особенно врачу. И, пожалуй, еще учителю. Софья Петровна изволят, правда, подтрунивать: какой ты, дескать, доктор? Обыкновенная косметичка. Только я название, что врач. Однако же не кто иной - сам Антон Павлович Чехов писал: в человеке все должно быть прекрасно - и лицо, и одежда, и что-то там еще. Вот мы и боремся с морщинами да прыщами, выполняя веление времени и завет классика. Что ж до наблюдений за жизнью, то лучшего места, чем кабинет врача-косметолога, и не сыщешь.

Пришлось наблюдать таких удачливых, "ушлых", таких железобетонных особ, что поначалу казалось: какие могут быть сомнения? Директор фабрики, премьерша драмтеатра, главная в городе по торговой части... Живут, как хотят и как считают нужным. А в конце концов выходило: не то.

Ну вот та же директорша. Лет пять назад ушел муж. Плюнул на роскошную квартиру, дачу, машину, на путевки в закрытые санатории и на хитрый магазинчик для начальства Татьяна нашла потайную тропку в этот магазин - принесенные сегодня лимоны были оттуда), плюнул на все, благо дети уже выросли, и ушел к тихой, скромной женщине, у которой нашел душевное спокойствие и уют. Директорша пережила это без особых страданий, а может, и вообще без страданий. Муж, человек обыкновенный, непробивной да и собою не видный, небось казался ей к тому времени чем-то вроде вышедших из моды туфель: еще крепкие, не износились, выбрасывать жаль и уже не наденешь. Вот дела-то!

Но главное, ей некогда было страдать. Как же: пленумы, сессии, совещания, командировки, поездки не то в Швецию, не то в Швейцарию в составе какой-то делегации... А теперь жалуется: и на работе пошли нелады. Ни начальство, ни сама она ничего не поймут. А причина - самая обыкновенная, бабья - за версту видна. Что же в перспективе? А все то же: знакомое нам одиночество.

Но директриса хоть детей успела в молодости родить. Ни ласки, ни тепла, ни просто сочувствия от них не ждет, но все же есть где-то дети и даже внуки. И к старости вдруг пробудилось от этого нечто сентиментальное. А у премьерши, которая пришла недавно советоваться по поводу дряблости кожи, и того нет. У этой не было времени рожать. Разоткровенничавшись, сказала, что домашний тиран у них кот. "Сиамский?" - "Нет, самый обыкновенный. Плебей." Когда подходит брачная пора, повсюду оставляет лужи, провонял весь дом. Надо бы выпускать или кастрировать. Но как выпустишь, если квартира на девятом этаже? А кастрировать жалко...

Потерянно улыбнулась, когда Татьяна перед зеркалом оттянула ей кожу на лице, на шее: "Старух играть не могу, не получается..."

Неужели это ей когда-то завидовали все городские девчонки, а Софочка после "Оптимистической трагедии" даже потребовала от Петра Сергеевича непременно достать ей, Софочке, кожанку!..

Нет, женщина не должна изменять своему естеству, приносить его в жертву или подчинять чему-либо. Счастья это наверняка не даст.

Но, с другой стороны, где же тогда ее собственное, Татьянино счастье?

Однажды довелось услышать, что у нее-де "удивительно пластичный" характер. Не поняла и даже готова была обидеться. Последовало объяснение: уживчивый, мягкий. Припомнила, что еще в школе Софочка фыркала: "Ты - как чеховская душечка. Как можно дружить с тем-то или с той-то?.." А Таня не находила в этом ничего плохого. Кажется, Петр Сергеевич сказал тогда, будто душечка нравилась Толстому. Петр Сергеевич говорил еще: "Ты слишком категорична, Соня.- Он называл дочку только так. - А люди бывают разные. Одни, как чугун, застывают в форме, куда их отлили, а другие, как вода, вино или молоко. Тут суть в том, что это. А молоко не перестанет быть молоком, оттого что его перельют в другую посуду". Татьяна готова была с ним согласиться, когда Софочка сказала: "Но оно прокиснет в нечистой посуде..." Петр Сергеевич улыбнулся: "Рано или поздно оно все равно прокиснет".

Давно это было, странно даже, что запомнился разговор. А молоко, кажется, действительно прокисло. Правда, и чугунно-твердой Софочке за эти годы досталось.

Проводив гостей и Полину Матвеевну, принялись за уборку. Будь его воля, Леонид Михайлович оставил бы все как есть до утра на кухне, но жена не терпела грязной посуды.

Возились молча, и молчание делалось в конце концов невыносимым. Позвякивали и позванивали тарелки, бокалы, ножи, вилки, когда их собирали со стола, а в комнате словно бы нарастало напряжение. Временами Леониду Михайловичу казалось, что жена просто источает враждебность, что от нее веет бессилием, отчаянием и даже ненавистью. Этакий коктейль.

Сам он испытывал досаду и раздражение, но их смягчала жалость. Он подошел бы к жене и сказал, что все, что волнует ее сейчас, яйца выеденного не стоит, а главное - то, что он любит ее и дочь, однако знал: это не будет принято, начнется выяснение мелочей, обстоятельств, и все они будут против него.

Молчать дальше тоже было нельзя.

- Любопытная встреча была у меня сегодня с Белокуровым, - сказал он.

Ее это должно было заинтересовать, и все же промолчала. Как он и ожидал - промолчала. Леонид Михайлович ощутил в уже знакомом коктейле новые ингредиенты: презрение, брезгливость. Будто на твоих глазах и впрямь составляют коктейль или смешивают краски.

Надо было найти точные, безошибочные слова, и он старался.

- Ты не думай, что я хочу уйти от разговора об этой идиотской анонимке. Если захочешь, поговорим и о ней, но профессор меня удивил. Ей-богу.

...Они и до того встречались на кортах. Но Белокуров вел себя как большой барин. Получалось это у него вполне непринужденно. Остальные должны были ухаживать за кортами - своеобразная плата за право играть. Вячеслав же Васильевич был свободен от каких бы то ни было забот. У него был постоянный партнер - преподаватель кафедры физвоспитания их института. А если тот почему-либо не приходил, бросал все дела и составлял ему партию обычно околачивавшийся здесь же тренер спортобщества. Ждать, когда освободится корт, или самому спешить освобождать его Белокурову не приходилось. Он появлялся, играл и уходил. Играл, кстати говоря, для своих пятидесяти пяти (или около того) весьма недурно, и это словно оправдывало его особое положение.

Леонид Михайлович находился в ином качестве. Он был, как все. Брал метлу, шланг, поливалку, ждал очереди. В этом тоже была своя приятность: разрядка; возникало подобие клуба. Человек все-таки нуждается в неформальном общении.

Себя как теннисиста оценивал спокойно и трезво, но, естественно, входил в азарт, радовался удачам, огорчался поражениям.

Они - Белокуров и Леонид Михайлович - не интересовали друг друга, пребывали в разных, так сказать, измерениях. Тем удивительнее было, когда сегодня профессор подошел к нему, дружески, как с давним знакомым, поздоровался, сказал: "Вы свободны? Может быть, сыграем?.."

- Ты понимаешь,- говорил Леонид Михайлович жене, - я, глупец, объяснил сперва его внимание своими успехами в теннисе. У меня, кстати, начали получаться выходы к сетке...

...Игра шла ровно и бесцветно, была под стать погоде - серой, осенней, слава богу, что без дождя. Но скоро Леонид Михайлович понял, что Белокуров держит игру в своих руках. Стоило Леониду Михайловичу проявить прыть, как Белокуров неожиданными и точными ударами одергивал его и ставил на место, заставлял думать о защите. Он набирал очки на своих подачах, хотя, как видно, не стремился к разгромному счету.

Досадно было проигрывать пожилому человеку, и Леонид Михайлович начал было горячиться, однако увидел, что все равно проиграет: слишком велика разница в классе. А горячась, можно показаться смешным.

В какой-то миг он определенно ощутил не только отточенность в игре партнера, но и стоящую за нею уверенность в себе, чуть ли не беспощадность. Это чувство пришло как раз после того, когда Леонид Михайлович чуть было не загорячился, по вовремя оценил положение. Все его наиболее удачные, как он считал, удары словно бы встречали стенку - ту самую стену, перед которой тренируются начинающие.

Не понять было: зачем Белокурову вообще эта игра с явно слабейшим (приходилось с горечью признать) противником? Его постоянный партнер томился рядом...

- ...Ему нужен был совсем не я!..

Закончив партию, они обменялись рукопожатием, хотя обычно после таких случайных встреч это не было здесь принято. Белокуров пошел рядом. "Вы напрасно проявили нерешительность. Надо было еще прибавить",- сказал он. Это можно было понять как ободрение, утешение, своего рода комплимент, но и как подтрунивание тоже: что ж ты, мол, дернулся, а по-настоящему пойти на обострение не посмел?.. Леонид Михайлович проблеял (как опять-таки готов был теперь признать) что-то в ответ и взял свитер, которым был накрыт его роскошный букет.

Это было удивительно: тусклый, промозглый, тонущий в сумерках день и вдруг цветы. В них была - как всегда в цветах - некая покорность судьбе, но было в этой обреченной красоте и нечто торжествующее. Они явились так, будто в грязной, полутемной комнате сдернули покрывало с мраморного изваяния.

"У вас какое-то событие?" - сказал Белокуров. - "День рождения жены," - объяснил Леонид Михайлович. Профессор оживился: "Софьи Петровны? Я ведь помню ее еще студенткой, такой почти, как наши дочери сейчас. Не спрашиваю, сколько сегодня Софье Петровке, но обязательно передайте мои поздравления..."

Он говорил еще что-то о Софье Петровне, о том, как рад ее успехам и надеется, что она со временем вернется в институт...

- По-моему, ему что-то от тебя нужно. Я подумал об этом еще тогда, а потом вдруг эта корзина...

- Ты как был, так и остался чужаком и в семье и в городе,- жестко ответила Софья Петровна.- Затеял разговор, чтобы напустить туману и спрятаться вместе со своими пакостями. Нашел чем пугать! Мы, чалдоны, народ крепкий, не то что некоторые хлюпики. Вот и Белокуров тебе всыпал. Поделом! Не стоило бы и отвечать на твои глупости, да не хочу, чтобы ты думал, будто и на этот раз одурачил меня, увел в сторону. Белокуровы давно хотят помириться с нашей семьей. Папа не любил старика - не знаю, что там произошло у них во время войны - они служили в одном госпитале... Презирал как человека, хотя и считал отличным хирургом. Я была на последнем курсе, когда старый Белокуров пришел к папе мириться. Профессор, завкафедрой пришел к простому врачу. Опять-таки не знаю, о чем они говорили, но вечером папа сказал, что младший Белокуров, Вячеслав Васильевич, делает мне через своего отца предложение... Ясно?

Ах боже ты мой! - воскликнул Леонид Михайлович со всем доступным ему сарказмом.- Как в лучших домах Лондона и довоенной Жмеринки. С полным соблюдением правил игры... И чего ж ты, милая, отказалась? Меня-то, твоей единственной любви, еще не было на горизонте...

- Потому что была дурой, - сказала со злостью Софья Петровна.

- К сожалению, ты ею осталась. Какие вы к чертям чалдоны! Среднеарифметические городские жители... Ты не знаешь, что было у отца с Белокуровым, а я знаю. Мне Петр Сергеевич сказал, потому что считал не чужаком, а родным и близким человеком, который несмотря ни на что будет жалеть и любить его тёлку...

- И ты жалел ее и любил... - тихо заплакала Софочка.

Столько беспомощности и отчаяния было в ее слезах! Что же остается, когда женщина выплачет и эти слезы? Ненависть? Пустота? По совести говоря, Леонид Михайлович испытал на миг нечто близкое суеверному страху. Не сам страх, а тревожное подобие его, сходное с тем, что чувствуешь, когда летучая мышь неожиданно и беззвучно мелькнет у твоего лица.

Он наклонился к жене, но она устало сказала:

- Отстань. - И провела рукой по глазам так, будто убирала паутину с лица.


2. РАБОТА

То, что ее начальник - заведующий областным отделом здравоохранения - испытывает к ней расположение не только как к дельному работнику, Софья Петровна поняла сразу. Такое случалось и прежде. С девических лет мужчины не обходили ее вниманием, и она принимала "его то как должное, то как нечто неизбежное, но всегда чувствовала себя способной справиться, так сказать, с ситуацией.

А теперь на первых порах появилось беспокойство. В данном случае сложности такого рода были совсем НИ к чему. Тем более, что заведующий был ей симпатичен - по-доброму, без всяких романтических оттенков. Хотелось быть с ним просто в хороших и, по возможности, ровных отношениях, а "это" вносило, как теперь говорят, нестабильность.

Многое зависело от того, как он поведет себя дальше. Вариантов немного: одни проявляют активность, другие ограничиваются туманными словами, намеками, взглядами - какой женщине не приходилось сталкиваться с этим набором знаков внимания! Но они требуют какого-то ответа, а просто отмахнуться, одернуть или не заметить, иногда значит - обидеть. Так, во всяком случае, это воспринимается некоторыми, леший бы их взял. Обычно Софье Петровне было на это наплевать, однако на сей раз осложнений не хотелось.

Был еще, наверное, путь эдакого ни к чему не обязывающего кокетства, дурашливости, игры. Но ей он не подходил. Недаром и покойный отец, и Татьяна считали ее слишком прямолинейной. Да и муж тоже, только называл это по-другому: "Ты не чувствуешь полутонов..." Сама Софья Петровна думала, что они ошибаются, к сорока годам жизнь кой-чему научила, но вот сейчас разыгрывать спектакли не могла и не хотела.

Между тем беспокойство оказалось преждевременным и напрасным. Был момент, когда Софья Петровна даже подумала: а не ошиблась ли, не выдумала ли невесть что? Странным образом испытала при этом не облегчение, а нечто непонятное - если не чувство потери, то все же некоторое разочарование и уязвленность. Удивилась сама себе и едва не рассказала обо всем Татьяне.

Однако потом все же убедилась, что самое первое впечатление ее не обмануло. Более того - увидела деликатность этого человека. Он наблюдал за нею весело и доброжелательно, а иногда как бы любовался ею, и это было приятно, внушало спокойствие и придавало уверенности, Софья Петровна в свою очередь стала присматриваться к шефу.

Мужик был не так прост. Как-то заметила, что ему не нравится название его должности - "заведующий". Однажды сказал, что у поляков она называется - "главный врач воеводства". Это-де звучит. А что - "заведующий"? Даже завмаг и завскладом стали директором магазина и начальником склада...

Говорил полушутя и надо бы, если уж отвечать, то также полушутливо, а Софья Петровна возразила, что у нас есть, мол, главный врач районной больницы и есть заведующий кафедрой в институте - вряд ли в этом случае "заведующий" захотел бы поменяться местом с "главным".

Он посмотрел на нее особенно пристально, как смотрят, когда хотят понять, случайно ли сказанное собеседником. Софья Петровна слегка покраснела. Нескладно получилось. Вспомнила, что когда-то он был главврачом именно районной больницы, а теперь идет слух, будто метит в заведующие кафедрой мединститута. Выходит, она его нечаянно этим подковырнула.

Честолюбив. Скрытно честолюбив. И вообще, подумала она, скрытен, как и должно быть в его положении, хотя выглядит доброжелательным. Но честолюбие не уживается ведь с настоящим доброжелательством...

Впрочем, успокоила Софья Петровна себя, нас его честолюбие не касается, оно этажом выше и направлено в какую-то совсем другую сторону. А раз так, то со мной вполне может быть действительно доброжелательным...

Жизнь столкнула ее в лице этого человека с одним из поколения сорока-пятидесятилетних, которое занимает посты и потихоньку продвигается наверх. Да и она, Софья Петровна, относится к нему.

Как обстоятельства разводят и сводят людей! Она ушла с кафедры, где, кстати, в недалеком будущем маячила доцентура, а он рвется на кафедру...

Ее уход ведь даже домашних озадачил. В самом деле: зачем ушла? Работы добавилось - раньше только и забот было, что о группе студентов, специализировавшихся по терапии, да о нескольких больных, которых вела. В деньгах не выиграла.

Некоторая власть и больше самостоятельности? Может быть. Хотя все это весьма относительно.

Потому что позвали и предложили? Предложили все-таки повышение, и в деньгах если не выиграла, то и не потеряла.

С особенной настойчивостью все это выясняла Татьяна. Стала даже непривычно, испытующе поглядывать на подругу, будто присматривалась или прислушивалась. Объяснила: "А шут его знает, чего еще можно от тебя ожидать..."

Леонид Михайлович, при котором зашел однажды такой разговор, усмехнулся: "Это в ней опять пробудился общественный темперамент". Ну что ж, не исключено, хотя признаваться себе в этом не хотелось.

Татьяна недоумевала еще и вот по какому поводу. То, что позвали и предложили,- несомненный факт. Но как заметили, как нашли и обратили внимание? Как это вообще делается? Какие существуют мерки? Может, подсказал кто-нибудь? Но тогда - кто? Софью Петровну на первых порах это тоже занимало, однако потом Татьянина настырность стала раздражать.

Для нее самой все в конце концов сводилось к одному: надоело. Опротивело толчение воды в ступе, насточертела бабья кафедра с вечными склоками, выяснением отношений и слезами. Но теперь, когда освоилась на новом месте, все чаще подумывала, как бы извлечь хоть какую-нибудь выгоду для дела, которым занималась, из того, что в городе есть мединститут. Думала, конечно, применяясь к своим масштабам, собственные возможности не переоценивала.

- А ты не от злости это, а? - спрашивала Татьяна.

- Помилуй, какая злость? На кого?..

- Да на весь мир.

- ...Ушла сама, никто не выживал, даже уговаривали остаться. Нас и на совещании недавно песочили: плохо используются вузовские специалисты...

- То, что на совещаниях говорят, дели на двадцать. А этих что еще можно заставить делать? Студентов учат, врачебные конференции проводят, больных консультируют...

Софья Петровна отвечала:

- Как они это делают, я, слава богу, насмотрелась...

Нет, пожалуй, все-таки не от злости хотела заставить институтскую публику ловить мышей. Но и некоторая злость была: баре, аристократы... На новой своей работе как-то обостренно это почувствовала. Вместе с тем всерьез цеплять побаивалась. Они ведь - эта публика - только до поры рохли, а попробуй тронь - сомкнут ряды, ощетинятся. У всех связи, повсюду родичи, друзья. "Как, впрочем, думала при этом, и у нас тоже"...

Главными качествами человека, облеченного властью, Софья Петровна считала наличие принципов и конструктивных идей. У нее самой с этим все было в полном порядке. Незыблемым правилом положила: куда бы ни приезжала, общение начинать с людей, а не с бумаг - с осмотра больных.

"Ах, ах! - говорила Татьяна.- Так красиво, и сразу производит впечатление: начнем с больных..." "А почему бы и нет? - думала Софья Петровна. - Что тут плохого?"

Но дело было не только в этом. По собственному опыту знала уровень коллег - районных эскулапов. Из этого уровня вытекала главная конструктивная идея: постепенно повсюду "внедрить" хотя бы по одному толковому терапевту. С виду скромная задача была, однако не из легких. Кое-где, по-видимому, ее так и не удастся решить, останутся вечные болевые точки: есть такая глухомань, куда знающего себе цену, опытного, зрелого и непьющего врача никакими калачами не заманишь. Да и предложить какие-нибудь особенные калачи Софья Петровна, увы, не могла.

С самого начала решила Город (вот так, с прописной буквы мысленно именовала областной центр в отличие от нескольких районных городков) на первых порах не трогать. И это, как поняла, совпало со взглядами начальства. Когда ее кандидатуру согласовывали, а потом утверждали, всякий раз упоминалось, что в пятьдесят восьмом - шестидесятом годах она работала в сельской больнице и имеет, так сказать, опыт. Получалось чуть ли не три сельских года. Во время первого разговора Софья Петровна смущенно заикнулась было, что в действительности работала немногим больше года, но сама же и осеклась: кому интересно слушать о ее беременности, о родах, об отпуске за свой счет? И потом все равно ведь не скажешь, как в конце концов отец, Петр Сергеевич, поехал в ту сельскую дыру, поговорил с кем нужно и - отпустили, вернулся с трудовой книжкой дочери, где все нужные отметки стояли честь по чести.

Однако мимолетное колебание было замечено и истолковано в ее пользу: приятно видеть скромность, которая не хочет, чтобы ей приписывали то, чего не было. А вообще, как поняла потом, никого это не интересовало, все было решено, и теперь соблюдался лишь ритуал.

Еще одно правило, которого Софья Петровна придерживалась,- намечать на каждую неделю, а то и на месяц вперед план. Чаще всего из этого ничего не выходило, однако убеждала себя, что какие-то опорные моменты необходимы и помнить о них надо, чтобы не потонуть во всякой чепухе.

Сегодня ее наметки рухнули с самого начала, когда секретарша шефа, дама представительная и, как говорили, влиятельная, хотя на чем держится ее влияние и существует ли оно вообще Софья Петровна понять пока не могла, вручила ей пачку документов, сказав:

- Тут есть кое-что спешное.

Вот так всегда. Нужна справка для обкома - это, конечно, самое спешное. Но почти такую же готовили недавно для облисполкома. Сохранился ли черновичок? Впредь надо оставлять себе копии...

Что еще? Жалоба. "Плоды просвещения"...

Вот от чего можно затосковать. О медицине судит каждый. О чем еще говорят с такой же легкостью? Разве что о футболе и хоккее. Знатоками чувствуют себя все.

Ругать врачей проще простого. Люди болеют и умирают. А ни болеть, ни умирать никто не хочет... Правда, Софья Петровна в этих рассуждениях не позволяла себе заходить далеко. Есть справедливые жалобы. Среди коллег встречаются редкостные тупицы. (Это всегда удивляло. Откуда они берутся при таком конкурсе в мединституты? Настоящая рубка, жестокий отбор на вступительных экзаменах, а потом встречи со студентами, которые едва тянут на тройки...) Но жалуются обычно не на них. Уж не потому ли, что тупицам нередко бывает присуща какая-то первозданная хитрость? Когда нужно, умеют поточить лясы, поддакнуть, посочувствовать, прописать какую-нибудь ерунду.

Чаще всего жалуются, потому что не хотят примириться со смертью, не могут согласиться с тем, что никто не виноват, что все мы смертны. Реже - ради самооправдания, чтобы снять с себя вину, хотя она иной раз так очевидна. Но что скажешь матери, которая по невежеству, лени или глупости потеряла ребенка, а теперь все спихивает на врачей? Приходится вымучивать никчемные слова: "Летальный исход оказался неизбежным ввиду поздней госпитализации, причиной которой было несвоевременное обращение..." И жаль эту бедную женщину и в то же время испытываешь к ней недоброе. Лжет ведь, и не во спасение, а так, по инерции. Хотя и эта ложь, если разобраться, имеет свои причины, просто не всегда нам дано узнать их и понять.

Случались трагикомические жалобы. Как-то Деду Морозу, главному хирургу, пришлось такую разбирать. Человеку сделали операцию. Диагноз сообщили только жене, самого больного перевели на инвалидность. А мужик, оклемавшись, задурил от безделья - водка, женщины... Это замечалось за ним и раньше. Жена в конце концов не выдержала и брякнула: у тебя, мол, рак, сдохнешь скоро, а туда же... Подумал бы, дескать, лучше о душе да о семье. А что ему душа? По современной науке, ее и нет вовсе. А семья - дочка замужем (и внуки есть), сын служит, жена давно насточертела. Когда услышал о раке и что смерть рядом, совсем сошел с тормозов. Продал, что мог, жену бросил, сошелся с какой-то девкой, и хуже ему не становится, помирать не спешит. Жена и написала жалобу на врачей, которые разбили ее семейную жизнь тем, что неправильно сказали о здоровье мужа. И смех и грех.

Однако что же выпало Софье Петровне на этот раз? Глянула на подпись: ветеран войны и труда такой-то.

Одно это не сулит ничего доброго: старики въедливы и времени у них предостаточно...

Да, главное: жалоба адресована прямо в министерство и прислана для проверки уже из Москвы. Как всегда в таких случаях, с жестким сопроводительным письмом.

О чем старик пишет? Но прежде Софья Петровна посмотрела на даты и удивилась: жалоба-то пришла из Москвы две недели назад, а срок разбора этих "плодов просвещения" установлен в три недели. Где же она пылилась и почему?

У заведующего было труднопроизносимое отчество. Его звали Гурий Иоанникиевич. Татьяна, когда на первых порах любопытствовала: ну, что там у тебя и как? - однажды заметила, что родителей и отчество себе, конечно, не выбирают, но этого Иоанникиевича вполне можно было бы в повседневном обиходе сократить до Ивановича или Аникиевича.

"Аникеевича, - поправил Ленечка. - Так правильней."

"Это зачем же сокращать?" - спросила Софья Петровка, и Леонид Михайлович как бы поддержал: "В самом деле..."

"Да хотя бы для удобства простых трудящихся."

"А ежели теперь это модно? - опять словно бы не согласился с Татьяной Леонид Михайлович. - Носить джинсы и быть Иоанникиевичем, прикуривать от французской зажигалки и числить свою родословную от протопопа Аввакума..."

Джинсы заведующий не носил, да в них ли дело? Софья Петровна давно поняла нехитрую игру этой парочки в таких вот случаях, но последнее время они объединялись против нее все чаще. Случаи были пустячные, несерьезные, а все равно досадно. Особенно когда это случалось при дочери. Но в тот раз дочь оказалась на ее стороне: "А по-моему, папа с Татьяной не правы. Не он же выдумал этого Иоанникиевича. Вот если бы он так назвал своего сына, было бы действительно смешно. А отказываться от того, что есть, по-моему, нехорошо: получается, будто он стыдится деревенских родственников".

Леонид Михайлович хоть и не сразу, но возразил: "Дело не в деревенских родственниках. У нас работает Махмуд Захарович. Кажется, таджик или туркмен. Никакой он не Захарович. Да и не приняты у них отчества. А вот называют как удобней. Он сам же и предложил. А у этого вашего госпитальера уж не претензия ли на самобытность? - Леонид Михайлович помолчал. - Хотя кто его знает - может, он и прав. Кому какое дело? Тем более, что это вполне безобидно..."

С этим, пожалуй, и Софья Петровна согласилась бы.

"А почему ты назвал его этим гос-пи-таль-е..." - послышался ломкий голосок Нади.

Леонид Михайлович оживился.

"Был такой монашеско-рыцарский орден - госпитальеры. Их еще называли иоаннитами. Вот я и вспомнил. Тогда же - это средние века - были храмовники, или тамплиеры. Ты должна помнить по Вальтеру Скотту. Один чудак мне недавно рассказывал, будто предпринимаются попытки возродить тамплиерский орден. Честно говоря, не представляю..."

Софья Петровна не стала сдерживать ироническую усмешку: сел на своего конька, сказывается гуманитарное образование...

Заведующий, когда зашла к нему, говорил по телефону, и разговор был, видно, не из приятных. Даже подумала: вот сунулась не вовремя. Но, положив трубку, он посмотрел на нее доброжелательно, как обычно. Он был рад ее видеть.

- Мне передали жалобу...- сказала Софья Петровна, собираясь объяснить всю сложность положения: ответ в министерство должен быть точным и убедительным, а времени в обрез...

Но Гурий Иоанникиевич, улыбаясь, упредил ее:

- Знаю, все знаю, - и опять посерьезнел. - Подвел милейший Дед Мороз. - Он снова на мгновенье улыбнулся - одними губами, как бы извиняясь за, может быть, неуместный фамильярно-шутливый тон. - И обижаться на старика не приходится, еще не известно, какими сами будем в его возрасте. Ночью схватило сердце - звонила его жена...

Еще раньше Гурий Иоанникиевич жестом пригласил Софью Петровну сесть.

- ...Кроме вас, поручить просто некому...

Это она понимала, но сроки, сроки!

- ...Он, кстати, кое-что успел сделать. Вы посмотрите бумаги у него в столе. Основные документы должны быть уже собраны. Вам с членами комиссии остается обобщить и написать справку...

Да! Нужно создать комиссию...

И снова Гурий Иоанникиевич упредил ее:

- В комиссии доцент Надъярных и начмед областной больницы - ваш добрый знакомый...

Он говорил не начальственно, не наставительно - скорее дружески. Наверное, это вообще должно быть присуще начальству - знать, как с кем разговаривать. Если это так, то с нею он нашел верный тон. Уходя, Софья Петровна знала, что все сделает к сроку. Но перед уходом Гурий Иоанникиевич сказал ей еще вот что. Сначала выдержал паузу, подводя черту под деловой частью разговора, а затем сказал:

- Хочу дать вам совет... Или рецепт? Только вы его, как говорят, в рецептуре, "divide in partes aequales" - разделите пополам. Ладно? - Несколько озадаченная таким предисловием, Софья Петровна кивнула.- Вы его, с одной стороны, забудьте, а, с другой, все же запомните. Как руководителю этой конторы мне невыгодно, чтобы вы его помнили,- Гурий Иоанникиевич рассмеялся, - а как человеку, который - как это точнее сказать? - испытывает к вам добрые чувства, мне вас жаль. Так вот: вы слишком серьезно, даже напряженно ко всему относитесь. А работа есть работа. В том числе и эта...

Одним пальцем, несколько небрежно - и это чувствовалось - он слегка подвинул ей жалобу, которую Софья Петровна, садясь в кресло, положила на стол.

- ...Будьте легкомысленней. Хотя бы иногда. Ладно?

Найдя все-таки черновичок прежней справки и поправив в ней по мелочам кое-что, Софья Петровна отдала ее машинистке. С этим было покончено, можно браться за жалобу.


Суть ее заключалась в том, что доктора погубили 20-летнего парня. Плохо ему стало внезапно, в районную больницу привезли на "скорой помощи", а дальше никакого лечения не было. Мать не отходила от него и все видела: порошки да капельки. Как ни просили родители перевести сына из районной больницы в областную, где есть настоящие специалисты, этого своевременно не сделали. Перевели, когда потеряна была всякая надежда...

Ветеран войны и труда Е.Н. Самохвалов считал это преступной небрежностью, требовал привлечь виновных в смерти его сына к самой суровой ответственности, а если это не будет сделано, грозил жаловаться выше.

Бедные люди! Конечно, все тут построено на эмоциях, но как их не понять!..

Важно, однако, самой не бросаться в крайности. Для этих несчастных все ясно. Медицина-то - "сфера обслуживания". "Покупатель всегда прав!" Значит, кто-то должен быть виноват...

Между прочим, в сопроводительной бумаге эта возможность тоже не отметалась, бумага требовала проверить оказание помощи на всех уровнях, прислать выводы комиссии, но послать также историю болезни и протокол вскрытия - это чтобы самим можно было разобраться. Автор бумаги, похоже, не заблуждался насчет своих кадров и не очень им доверял.

Историй болезни должно было быть две - из районной больницы и областной. Серая папка с тесемками лежала в столе у Деда Мороза. Там же были объяснения районных эскулапов. Старик и впрямь кое-что успел сделать.

Велик соблазн попытаться найти ответ сразу на все в этих объяснениях, и Софья Петровна не устояла перед ним. Почему-то обрадовалась, наткнувшись на фамилию начмеда районной больницы товарища Губадулина. Знала его давно, еще студентом - вела их группу. Был старше всех; положительный, тяжеловатый на подъем мужик. Из фельдшеров. В студенческие годы женатый и даже имевший детей. Это он сам так рекомендовался: товарищ Губадулин. И сейчас писал в объяснении: "Председателю комиссии по разбору жалобы гр. Самохвалова Е. Н. от начмеда Лосьвенской районной больницы тов. Губадулина В. С."

К сожалению, дальше он сообщал, что в период пребывания в больнице больного Самохвалова исполнял обязанности находившегося в отпуске главврача и был занят в основном монтажом котельной по переводу ее на жидкое топливо. С этим больным к нему обращались единственный раз: просили выделить санитарный транспорт для перевозки в терапевтическое отделение областной больницы, "который и был выделен".

Ну что ж, вздохнула Софья Петровна, по крайней мере можно надеяться, что предстоящей зимой в Лосьвенской больнице будет тепло. Тов. Губадулин, если берется за что-либо, то доводит до конца. Экзамены пересдавал по нескольку раз, но в конце концов получал свою "тройку"...

Объяснительная записка районного терапевта была пространней. Да, мать больного действительно просила перевести сына в областную больницу, но его состояние не внушало тогда опасений. Об этом шел разговор с областью, но не очень, как видно, серьезный. Болезнь-де известна, обычна - лекарства у вас есть, а мест у нас, в области, нет. Сказал об этом матери, она и отстала. Наверное, подумала Софья Петровна, мать даже обрадовалась, что врачи не находят у сына ничего особенного...

Так прошла неделя. И вдруг грянула беда.

"...Я лично позвонил в санавиацию. Мне ответила дежурная. Я просил вызвать к нам врача-консультанта. У меня спросили, что с больным. Я вкратце описал состояние больного. Дежурная просила подождать: она пригласит консультанта, и через некоторое время я разговаривал с заведующей терапевтическим отделением областной больницы Вишняковой В. Я. и доложил, что состояние больного тяжелое, нужно к нам приехать..."

Мужики, видать, заметались.

"Она просила рассказать подробнее, интересовалась транспортабельностью больного и посоветовала отправить его к ним..."

Итак, Вишнякова, судя по всему, сдвинуться с места не захотела. Шут ее знает, что тут оказалось главным - нежелание лететь на "кукурузнике" в эту осеннюю непогодь или действительная забота о больном? Думать о Вишняковой плохо не хотелось - толковый врач, отделение на хорошем счету, и дел в нем хватает.

Оставалось однако ощущение пустоты и суеты. Впрочем, там же лежало объяснение самой Вишняковой. Дед Мороз времени не терял. .

"30 августа (в субботу) мне позвонил лосьвенский районный терапевт по вопросу перевода больного Самохвалова, 20 лет, в областную клиническую, больницу..."

Софье Петровне не понравилось упоминание о субботе. Ах, какая доблесть! Даже в субботу она занята...

Но вот, кажется, то, чего до сих пор не хватало:

"...Я спросила, исключили ли хирурги острую хирургическую патологию органов брюшной полости..."

Конечно же, конечно! С этого и надо было начинать.

"Райтерапевт ответил: 26/VIII больной осмотрен опытным анестезиологом, который раньше работал хирургом, и он исключил острую хирургическую патологию органов брюшной полости, установив клинический диагноз: хронический холецистит, гастродуоденит, и откорректировал назначения..."

Это еще что за уровень: "опытный анестезиолог, который раньше работал хирургом"?.. Но, кажется, и Вишнякова это оценила:

"...Я рекомендовала срочно вызвать санавиацию для исключения острой хирургической патологии, что не было сделано..."

Последние слова кем-то подчеркнуты красным карандашом.

То ли из-за "опытного анестезиолога", то ли потому, что подчеркнутые красным слова звучали обвинительно, Софья Петровна насторожилась. А дальше вообще впору было запутаться. Районные деятели писали о внезапно разразившейся беде, о катастрофе и о своей беспомощности, которая заставила их снова звонить и взывать, а по Вишняковой выходило, что больного так или иначе должны были доставить к ней "в плановом порядке" и во вторник доставили...

Правда, к тому времени она сама заболела и с высокой температурой ушла домой, дав все необходимые распоряжения врачу-ординатору. Три дня болела и потому больного Самохвалова не видела.

Рядом с этими словами все тем же красным карандашом поставлен вопрос. Софья Петровна поморщилась: нельзя так вот всем не доверять. В том, что Вишнякова в самом деле заболела, она не сомневалась. Удивление вызывало другое: слишком уж жестко и холодно отмежевалась от истории, к которой все-таки имела касательство. На нее не похоже, репутацией дорожит. Объяснила бы хоть что-нибудь... Не может или не хочет? Тонная дама. Говорить с нею, конечно, бесполезно.

Что же происходило в отделении? Должно быть объяснение ординатора, но его нет. И Софья Петровна обратилась к тому, с чего, может быть, следовало начинать - к истории болезни.

Что за документ - история болезни! Сколько дискуссий кипело вокруг него в разные годы! Сколько лекарских проклятий из-за нудной и большей частью пустой писанины раздавалось и раздается! Оно и верно: писанина иной раз отнимает времени больше, чем общение с больным. И на эту писанину часто обращают внимания больше, чем на лечение. Но есть у истории болезни одно важное качество. Она может быть, как и люди, которые ее заполняют, глупой, небрежной, неряшливой, даже неграмотной - чего в жизни не бывает! - однако преднамеренно она не лжет. И причина не в чьей-то высокой честности. Просто люди, заполняющие историю болезни, не знают, чем все кончится, вынуждены писать, как есть, не могут заранее подогнать решение под ответ. Так было и в этой истории болезни из районной больницы.

Деду Морозу, по-видимому, пришлось ездить за нею.

Самый глухой, но и самый красивый район. Софья Петровна отличала среди деревьев разве что елочку, черемуху, березу, липу, рябину, но в этом ли дело - тамошний высокоствольный лес всегда казался ей прекрасным. Да он и был таким.

Запомнилось как-то услышанное, что один наш Лосьвенский район по территории больше Великого герцогства Люксембургского - что же говорить о всей области!.. Когда-то это нравилось, возвышало в собственных глазах: вот-де мы какие! Сейчас было безразлично. Толку-то... Как говорит Татьяна: жить в деревне хорошо, только зимой бегать до ветру холодно.

Небольшие деревеньки с сохранившимися кое-где деревянными церквушками, небольшие пашни... Но были и леспромхозы с множеством машин, а в последние годы поговаривали о строительстве огромного комплекса по производству фанеры, древесно-стружечных плит и чего-то еще.

Больница в Лосьве помещалась в трех одноэтажных деревянных постройках, расположенных буквой "П" и соединенных дощатыми тротуарами. Представила себе, как обошел все это Дед Мороз, расспросил одного, другого, полистал бумаги, поцокал вставной челюстью и махнул рукой: "Пишите..."

Легко сказать! А как признаться, что опростоволосился, если в результате - шутка ли! - человек помер...

Сейчас, когда известен финал, история болезни, запечатлевшая состояния теперь уже умершего человека, симптомы, диагноз, назначения, анализы на вклеенных листочках, описание кардиограммы, пометки об артериальном давлении, пульсе, температуре, казалась неуклюжей попыткой прикрыть смятение и беспомощность. Софья Петровна знала, однако, что это не прикрытие, а подлинная картина метаний, поисков истины, которая лежала, может быть, совсем рядом.

История болезни предстала как некий странный портрет. Будто вместо фотоснимка человека дали рентгеновский снимок.

Кстати, подумала вдруг, а почему и в самом деле нет рентгенограммы?

Папка Деда Мороза содержала только то, что касалось Лосьвы. Но что все-таки происходило потом, в Городе? Конверт для истории болезни из областной больницы оказался пустым. Хотя нет, в конверте лежала бумажка. "История болезни, объяснение Матвеевой, протокол вскрытия - у Надъярных", - прочитала Софья Петровна. Почерк был Деда Мороза.

Значит, ординатор - Матвеева! "Та самая" Матвеева или вернее - дочь "того самого" Матвеева...

Еще утром, услышав от шефа имя доцента Надъярных, Софья Петровна вспомнила вчерашний разговор с Татьяной. Так вот оно что! Надъярных тоже член их комиссии. А она вчера понять ничего не могла, с раздражением подумала о вечных слухах и сплетнях. И все же: до чего скора молва! Сама она понятия ни о какой жалобе не имела, а Надъярных уже что-то говорила Татьяне.

Впрочем, участие Надъярных к лучшему. Женщина энергичная, напористая - вот пусть и проявляет свои лучшие качества. Надо только поторопить. А может, и торопить не придется - лишь напомнить о себе и попросить вернуть взятые документы: Софье Петровне не терпелось ознакомиться со всем, чтобы быстрее покончить с кляузным делом.

Торопить и в самом деле не пришлось.

- Да-да нам нужно непременно увидеться, - сразу сказала Надъярных, когда Софья Петровна позвонила ей. - Думаю, сегодня же. Справка почти готова. Да, все ясно.

Она говорила, как бы отсекая возможные вопросы - эдакая властная манера. Не сказать, чтобы Софье Петровне это нравилось, однако решила не обращать внимания: в том ли главное!

Встретились после обеда. В разговоре - тот же напор и некоторая покровительственность:

- Не беспокойтесь, я уже во всем разобралась. Нравится нам или нет, но придется наказывать. Врачи, конечно, виноваты. Прежде всего в районной больнице. Лечение было неправильным. Я тут пишу: "Не было адекватной коррекции внутренних сред, вводились различные сильнодействующие лекарства вместо того, чтобы установить наличие острого заболевания, вызвать хирурга и оперировать больного. Хирург на консультацию не был вызван ни разу."

Как ни жаль районных эскулапов, думала Софья Петровна, но все это правда.

__ Так вы думаете, нужно было оперировать? - Она не то чтобы спросила, а скорее просто отметила показавшийся важным момент, но Надъярных посмотрела более чем выразительно.

- А вы сомневаетесь?..

Софья Петровна даже почувствовала неловкость.

- ...Зачем же тогда в комиссию включили меня и этого вашего Деда Мороза?

Верно: первоначально в комиссию входили два хирурга и сам облик у нее был, так сказать, хирургический. Исходили, видимо, из того, что и больной был хирургический. Софья Петровна могла бы, правда, спросить, зачем же тогда вместо Деда Мороза в комиссию включили ее, но это не имело смысла. Пикироваться не хотелось.

- Хорошо, с районной больницей ясно, а как, по-вашему, с областной?

- Не лучше. - Надъярных взяла со стола Деда Мороза пепельницу и достала из сумки папиросы. - Не возражаете?

Софья Петровна молча кивнула.

- ...Вишнякова вместо того, чтобы лететь в Лосьву, затеяла по телефону дискуссию...

- А лететь нужно было именно Вишняковой?

Софья Петровна не собиралась защищать тонную даму Вишнякову, но должна же быть справедливость. Лететь-то, судя по всему, следовало хирургу.

Надъярных затягивалась глубоко, а дым выпускала шумно. "Как мужик", - подумала Софья Петровна.

- Но обратились к ней. А потом эта дипломатическая болезнь. В результате в отделении осталась одна Матвеева...

- Та сама я...

- Вот именно. Что с нее спросишь?.. Спасибо, не побоялась быть хотя бы откровенной.

- Это она может.

- Еще бы - "дочь того самого Матвеева"... Вы читали ее объяснение?

- Оно у вас.

- Читать, собственно, нечего. Осмотрела - можете себе представить, как это было,- пригласила дежурного хирурга, тот тоже ничего не нашел.

- При чем же тут Вишнякова?

- А порядок в отделении? Коррекция начата тоже с опозданием, из терапии в реанимацию больного перевели через двадцать часов... Это уже стиль. Да, собственно, не думайте, будто я имею что-нибудь против Вишняковой. И в справке о ней ничего нет. Вот основной вывод: "Из-за поздней госпитализации в областной больнице, крайне тяжелого состояния больного заболевание не было распознано и в связи с этим не назначено нужное лечение".

Без сакраментальной фразы о поздней госпитализации не обошлось.

- Это все? - Софья Петровна вложила в интонацию всю осторожность, на какую была способна, но за вопросом все-таки угадывалось разочарование: негусто...

- Нет, почему же. Дальше - о консультациях.

Надъярных порылась в сумке, доставая новые листки.

Рылась, как показалось, долго, словно испытывала терпение собеседницы. Софья же Петровна терпеливо молчала, разглядывая ее. Вспомнила, как много лет назад удивилась, узнав, что доцент Надъярных - женщина да еще и с нежным именем - Таисия, Таисия Павловна. Как ее боялись студенты! Да и сейчас боятся: самый строгий экзаменатор. Татьяна, правда, говорит: вечный кандидат, вечный доцент. Но легко сказать, а попробуй сама стать доцентом.

Разгладила, наконец, свои бумажки.

- Вот: "В течение 15 часов больной наблюдался вызванными на консультацию дежурными хирургами. Из-за крайне тяжелого состояния больного, при наличии мягкого, не вздутого живота не была распознана острая патология брюшной полости..." Так... Затем перевели в реанимацию.

Она опять замолкла, шелестя бумагами. Перебить или поторопить было как-то неловко. Неужели это с прежних, студенческих лет осталось?

- Фамилии хирургов вы потом укажете?

Для справки нужны были фамилии. Но, спрашивая, Софья Петровна по-новому и неприятно ощутила перемену в своем положении. Раньше если и спросила бы, то просто из любопытства, а теперь - по долгу службы. И не спрашивала - напоминала, что нужно указать. Не только для справки - для выговоров и проработок: не распознали.

- Да-да, конечно.

Почему же сразу не указала?

Интересно, ее гложет, что приходится вести расследование под началом своей бывшей студентки?

Неприятно она все-таки курит. Как папиросный мундштук обслюнявила... Наверное, и ест неряшливо...

- Так... "В реанимационном отделении состоялся консилиум в составе заведующего кафедрой госпитальной хирургии профессора Белокурова..."

Софья Петровна сразу оживилась.

- "...и заведующего анестезиологическим отделением Лебедева. Был заподозрен тромбоз мезентериальных сосудов..."

Наконец что-то начало проясняться! Надъярных продолжала читать, а Софья Петровна думала, как неожиданно и удачно все разрешилось. Да если бы она с самого начала знала о причастности Белокурова, не было бы никаких сомнений и тревог. А то ведь подняла панику из-за сроков, засуетилась. Сейчас ей было жаль Таисию Павловну, которую коллеги называют по фамилии, а студенты и вовсе - "тетя Лошадь". Правда, упоминание о Белокурове заставило вспомнить об открывшейся вчера Ленечкиной пакости... Невозможно с этим примириться, невозможно!

Надъярных между тем читала:

- "...Отсутствие признаков механической кишечной непроходимости подтверждается клиническими признаками..."

- Спасибо, - остановила ее Софья Петровна. - Я дочитаю сама. Думаю, что основа для справки у нас есть. Вы меня очень выручили.

- Почему только вас? - возразила Надъярных. - Нас, членов комиссии, трое.

"Зануда, - подумала Софья Петровна. - Какая же ты все-таки зануда..." Спорить не стала, сказала лишь:

- Теперь отдадим это перепечатать, а завтра сговоримся о новой встрече. Втроем.

Вернувшись от машинистки, застала Надъярных разговаривающей по телефону. Открывая дверь, услышала:

- Передайте, что все в порядке. Он знает, о чем. Да, я скоро вернусь.


3. СЕМЬЯ (СТАРЫЙ ДОМ)

Жизнь на два дома имела не только свои преимущества, но и неудобства. Особенно это чувствовалось на первых порах. Стоило, скажем, заболеть Надюшке, и начиналась суета. Конечно, ей лучше было у стариков - бабушка не работает, дед - врач, квартира в центре города. Но, пожив у них, девочка делалась балованной, капризной. Да и Софье Петровне чисто житейски приходилось не легко.

Потом долго и тяжко болел Петр Сергеевич. Лежать в больнице не имело смысла, и он большей частью находился дома. Надо было помогать Полине Матвеевне, и тут Леонид Михайлович с Софочкой, как ни трудно было, оказались на высоте. Особенно Леонид Михайлович. Он проводил с больным, пожалуй, даже больше времени, чем Софья Петровна, частенько ночевал на раскладушке, которую ставили рядом с диваном Петра Сергеевича.

Может быть, тогда старик и раскрылся перед ним по-настоящему. Именно раскрылся, пустил к себе в душу, хотя не стремился скорее всего ни к какому раскрытию.

Горел ночник, медлительно и густо стекало время; ничто никуда не торопило. Может, суть как раз и была в этой ненадолго и впервые воцарившейся медлительности, неторопливости. Оба, и тесть и зять, знали, что вот-вот наступит миг, когда нить истончится до невесомости и кончик ее мелькнет (неожиданно и быстро, так что не успеешь подумать о том, чтобы ухватить, удержать его), мелькнет и неведомо где исчезнет. Но сколько еще до этого кончика?

Оба понимали, что приближается рубеж, после которого время Петра Сергеевича начнет иссякать стремительно и судорожно, как вытекают, агонизируя, давясь пузырями воздуха, остатки жидкости из перевернутой вверх дном бутылки. Но покамест время было густым и медлительным. Таким его делал сам Петр Сергеевич, который отмел тщетные надежды и пустые хлопоты, не позволил, чтобы вокруг него возникла никчемная суета.

Вряд ли ему нужен был собеседник в те бессонные ночи - просто слушатель. А может, и слушатель был не обязателен, а надо было отвлечься от боли, от ожидания затянувшегося конца. Но есть слушатель - и слава богу, и хорошо, что человек не чужой, не случайный, а свой, который и без того уже немало знает и, главное, готов принять твою версию, твой вариант правды, готовый просто поверить, не требуя нудных и часто пустых объяснений или доказательств. Что-либо доказывать или объяснять не было, как видно, сил и охоты.

С удивительной простотой и откровенностью говорил он о себе, своих близких и о чужих людях, не боясь, что эта откровенность может когда-нибудь обернуться против него самого. Ему это было уже не страшно.

Болезнь и смерть Петра Сергеевича сплотила их. Теща, до того не очень жаловавшая Леонида Михайловича, прониклась вдруг к нему чувствами - ни дать ни взять собачонка, которая, оставшись без хозяина, ищет, кто бы заменил его. Тогда они даже подумывали: а не съехаться ли? Плюнуть на эту окраинную квартиру и переехать в дедовское жилье... Однако Леонид Михайлович почти сразу же спохватился. Упаси и помилуй! Здесь, в своей двухкомнатной секции на четвертом этаже, он сам себе хозяин, никому не обязан. Что бы ни произошло в семье, никого, кроме него, жены и дочери, не касается. Там же, хоть и четыре комнаты, у него самого собственного угла не окажется. В собачонку превратится он сам, а хозяйкою будет ныне несчастная Полина Матвеевна, которая, придя в себя, опять станет тем, кто она есть, - человеком добрым, но вздорным, привыкшим признавать только Петра Сергеевича и считаться только с ним. Будь она стара и беспомощна, никуда бы, конечно, не делись, но теща-то - ровесница Октября, осталась вдовой в пятьдесят три года. Еще чего доброго снова выскочит замуж. Сейчас это модно. Последние свои суждения Леонид Михайлович, правда, не высказывал, как помалкивал и кой о чем другом.

Словом, воссоединение под одной крышей не состоялось, но известная перестановка произошла. Надя обосновалась у бабушки. А это означало жизнь опять на два дома, трату денег, времени и все-таки неуверенность.

Вечная неуверенность, ожидание чего-то неведомого, что может приключиться!.. Особенно страдала Полина Матвеевна, у нее это стало едва ли не пунктиком. "Опять приезжали,- говорила, случалось, она, и Леонид Михайлович уже не знал, правда это или плод ее мнительности. - Приезжали, но к нам не зашли. Были внизу - там квартира по планировке такая же..."

Однако пару раз какие-то люди из жилотдела или исполкома приезжали на самом деле, осматривали под разными предлогами квартиру. Однажды это было при Наде, и она изображала, как удивлялись визитеры толщине стен, высоте потолков, просторности кухни и прихожей, добротности оконных переплетов и дверей, красоте паркета, сверкающей меди старых ручек и кранов, изящному эркеру в гостиной (снаружи, с улицы он выглядел, как фонарик, а внутри - уютный будуар), переглядывались и обменивались жестами, смысл которых не вызывал сомнений: да, это то, что надо.

На хозяев - бабушку и внучку - они почти не обращали внимания, и тогда решительная девочка Надя заявила, чтобы они больше не приходили. Во-первых, потому, что из-за этого волнуется бабушка, а во-вторых, ничего у них все равно не выйдет. Здесь выросло три поколения нашей семьи, сказала она патетически, начиная с прадедушки, который построил не только этот дом, но и тот, между прочим, в котором находится теперь горсовет. Если же, пригрозила она напоследок, не оставите нас в покое, то я буду жаловаться в Москву своему дяде, и уж он, будьте уверены, найдет на всех управу.

"Что ты наделала! Как ты могла!.." - шепотом причитала Полина Матвеевна, когда эти люди ушли. А Леонид Михайлович в который раз дивился дочери. Житейских расчетов она покамест по молодости явно была чужда. Но для нее жить в этом доме значило нечто большее. Она воспринимала его чуть ли не как родовое гнездо.

Удивительно, но факт: от них отстали. Почему и надолго ли - не понять, однако оставили в покое. Нелепая, если по совести, жизнь...

До прошлого, девятнадцатого века у нас, кажется, не было таких домов. Строили каждый для себя, кто что мог. Кто дворец, кто особняк, кто скромный домик, а кто халупу. Но для себя. Казармы и тюрьмы не в счет, они существовали всегда. А это был многоквартирный дом - тогда их называли доходными.

Тем, кто строил такие дома, их собственный жизненный уклад должен был казаться нерушимым. Иначе не стали бы вкладывать капиталы. Интересно, успели вернуться денежки?

К забродинской семье вопрос отношения не имел, родитель Петра Сергеевича был лишь архитектором, но все равно интересно.

Как быстро разлетелся этот казавшийся незыблемым уклад! А ведь выглядел действительно несокрушимым. Сегодня, читая книги тех времен и о тех временах, удивляешься: как могли люди не чувствовать близости катастрофических перемен!.. Может, так когда-нибудь будут читать нынешние книги и говорить о нас?

В "Ниве" за девятьсот четвертый, кажется, год (добротно переплетенные комплекты старых журналов лежали в докторском книжном шкафу) Леонид Михайлович нашел роман Потапенко. Вначале привлекло то, что это тот самый Потапенко, известный некогда беллетрист, чье имя так часто по разным поводам упоминается рядом с именем самого Чехова. Как не воспользоваться случаем составить собственное мнение о нем!..

Название у романа было претенциозное, вычурное, да и сам он показался скучным. Помещик-либерал задешево отдает землю в аренду крестьянам, не зная, что вокруг этого затевается спекуляция, что за всем стоит сын его управляющего, эдакий жох, рассчитывающий нагреть простофилю-барина... Тема в свое время модная, а сейчас сама по себе решительно никому не интересная. Обычная судьба всех сочинений такого рода...

Но вот что поразило. Один из персонажей говорит помещику: что, мол, ты делаешь? Ты же на двадцать пять лет за бесценок уступаешь землю. Она вернется к тебе теперь только в 1929-м году... Одумайся!

И смех и грех. На дворе стояло предгрозье, а они его не хотели видеть. Им казалось, что далекий 1929-й тоже будет их временем. Они строили планы на этот год! Знали бы, каким он будет...

Да что Потапенко! Даже те, что метали бомбы, охотились на царя и министров, не представляли себе, как далеко зайдет дело. То есть хотели, конечно, переустройства мира - на меньшее не соглашались. Но вряд ли собирались расковыривать весь муравейник.

Расковырянным муравейником оказался и этот дом. В конце концов здесь уцелела единственная семья. Леонид Михайлович ни о чем не расспрашивал, но старик сам заговорил об этом. Дело в том, что родитель Петра Сергеевича оказался и после революции нужным человеком. Ну, а кроме того, квартира была не из лучших, да и семья тогда была не маленькая. Уплотнять не стали.

Однако же были там и другие нужные люди - инженеры, врачи, но то ли сами рассеялись, то ли сковырнули их...

Петр Сергеевич говорил о мутациях которые переживают также семьи, общества, государства. В наше время они случаются чаще. Ведь мутации происходят, по-видимому, в немалой степени благодаря внешним воздействиям, а сейчас, когда ослабели внутренние связи, они - эти воздействия - особенно сильны. И каждое, считай, поколение переживает ломку. Отдаленный результат предвидеть зачастую невозможно, но тогда нечто в их семье произошло - какой-то жесткий качественный скачок, который помог уцелеть. (А теперь, думал Леонид Михайлович, он странным образом отыгрывается в элегических и в то же время не лишенных практичности настроениях Нади.)

Рассуждения Петра Сергеевича о мутациях показались любопытными. Пытался представить и сопоставить прошедшие в этих стенах поколения, их едва складывавшийся и тут же разрушавшийся уклад, их вкусы, моды, их возможности и притязания - до чего же все это было разным! Но что интересно: казалось, именно сейчас завершается какой-то очередной неимоверной протяженности круг и многое возвращается к исходной точке, внешние приметы которой - замысловатые прически женщин, бороды мужчин, стремление иметь собственный экипаж, отдельную квартиру... Круг, разумеется, не замкнется, это попросту невозможно, прически, экипажи, квартиры теперь иные, и сопутствует этим внешним приметам тоже нечто совсем другое и новое, никогда прежде не бывшее. Словом - время не то.

Новое перемешалось с неожиданно воскресшим старым так, наверное, было уже не раз, а, может, так было всегда. В свою очередь размылись сами представления о том, что есть новое, а что старое. Раздражающе стали звучать призывы к энтузиазму, бескорыстию, самопожертвованию. То есть все по-прежнему слушали и даже сами произносили их, делали вид, что соглашаются с ними ("Встречный план!" - "Социалистическое соревнование!" - "Коммунистический субботник!"), но никто не принимает их всерьез: устарели, надоели.

Еще недавно быть бедным и тем более происходить из бедных считалось добродетелью, а сейчас бедности стыдятся. Еще, казалось бы, не так давно золотой крестик и обручальное кольцо сдавали в "Торгсин" за харчи, а теперь с ночи занимают очередь в ювелирный магазин, прослышав, что завезли кольца, цепочки или броши. Однако недовольство жизнью не уменьшилось, оно сделалось даже большим.

Кстати, о крестике. То, что его с недавних пор стали носить напоказ, конечно же, дань моде. Но есть тут и нечто большее. Не возврат к вере - увы, нет. Но некий вызов. А может, и не вызов, а как бы заявление: вы сами по себе, а я сам по себе" Вам не нравится? Ну и шут с вами. Вам и дамские брюки, и длинные волосы у парней, и джинсы, и джаз тоже не нравились.

Никто не вспоминает о партмаксимуме; эфемерным, как и следовало ожидать, оказался аскетический стиль партийцев, выдвиженцев он сменился полной своей противоположностью.

Все это отразилось и на жизни старого дома, который неожиданно выглядел новее построенных недавно домов. Внешне он был несомненно свежее и приятнее их. Но произошли перемены и "в содержании"... Как-то незаметно расселили жильцов нескольких коммунальных квартир по окраинным микрорайонам. Жильцы при этом не пострадали, переселяя, им давали, как правило, отдельные секции в современных блочных домах. Но суть дела была не в этом. Бывшие коммуналки с висящими на кухне и протянутыми вдоль коридора бельевыми веревками, с множеством выключателей и лампочек в том же коридоре и на кухне (у каждого свое), с табличками на входной двери - такому-то звонить один раз, такому-то - два, а такой-то и четыре - возвратились в свое первоначальное состояние, снова после ремонта стали просторными апартаментам! на одну семью. Так соседями Забродиных стали областной прокурор, один из секретарей обкома, главный режиссер театра, а теперь и еще кто-то, загонявший свою черную "Волгу" прямо под окна, на тротуар.

Возле этой машины Леонид Михайлович и увидел в уже наступавших сумерках Надю с собакой. А рядом - какого-то старика, который сердито стучал клюкой о тротуар. По-видимому, происходило что-то неприятное.

Леонид Михайлович хотел было броситься на помощь дочери, но Надя демонстративно повернулась к старику спиной и пошла прочь, ведя Мики на поводке. А навстречу ей уже спешила с противоположного угла Татьяна.

То, что Надя не стала ввязываться в скандал, было хорошо, но уж больно резко - до дерзости - она ведет себя последнее время. Да вот и сейчас повернулась и ушла с таким пренебрежением... Хотя кто его знает, что там случилось. Старость отнюдь не всегда признак мудрости.

Леонид Михайлович видел, как обрадовалась Мики Татьяне, вскакивала на задние лапы, норовила лизнуть лицо, а Татьяна со смехом отбивалась и пятилась, оберегая свое светлое пальто. Потом вся троица направилась в сторону сквера, где обычно выгуливали собаку. Мики царственно шествовала чуть впереди, а Татьяна и Надя выглядели как сопровождающие ее лица. На ходу Татьяна оглянулась на старика: видимо, Надя рассказывала о происшествии.

Провожая их взглядом, Леонид Михайлович подумал, что Татьяна заняла слишком большое место в жизни дочери, и почувствовал не то чтобы ревность, но некоторую досаду. Сомневаться в привязанности, даже преданности Татьяны не приходилось, и все же нормально ли, что она потеснила - пусть невольно - отца и мать? Что касается себя самого, то, думал он, наступает пора, когда главной советчицей девушки становится мать, но жена, словно бы ничего не замечавшая, вызывала раздражение. Тоже еще великая деятельница! Сегодня вернется небось демонстративно поздно, не будет разговаривать, отвечать на вопросы, и в квартире станет уютно, как в склепе... Все давно знакомо, но легче не делается. Подумал, правда: "А на кой мне бес это легкомыслие? Не мальчик, пора угомониться..." Но тут же вернулся к прежнему: сама и виновата... Если бы знала, как мне все надоело, право, успокоилась бы... Да что с нее спрашивать - "ушла в общественную жизнь"... Лучше бы поинтересовалась, каким опытом делится с ее дочерью бойкая и разбитная подруга.

Эти мысли о Татьяне - сам понимал - были несправедливы, гадки, приходили в недобрые минуты, но приходили. Он стыдился их, потому что по-своему любил Татьяну, ценил за то, чего не нашел в жене - был у Татьяны сочувственный интерес к его, Леонида Михайловича, ковырянию в старых книгах, альбомах, журналах. Пустое занятие? Может быть. Но ведь не все же функционировать. Да и сама Татьяна не чужда была книжным, театральным интересам, проявляла вкус. Ленечка, случалось, говорил ей то, что не решился бы сказать жене, и все-таки...

Лет десять назад Татьяна "подзалетела". Спрашивать от кого было бесполезно (при всей своей общительности Татьяна была скрытна в том, что касалось ее личных дел), да Леонид Михайлович поначалу и не знал ничего, лишь заметил еле уловимый шорох в доме. А однажды нечаянно услышал: "Нет, Сонечка, рожай лучше ты второго - помогу выходить". Сказано было искренне, хоть и горестно. Такое не забывается. А Надежда! Ведь возится с ней с пеленок. И все же...

Леонид Михайлович усмехнулся, вспомнив, как та же Татьяна посмотрела на него хитренько, проницательно и сказала: "А ты, Ленечка, демократ только для себя. А вообще - жуткий домостроевец, сторонник феодально-байских пережитков". Так или иначе, но то, что Таня занималась сейчас дочкой больше, нежели мать, его определенно раздражало.

Глядя им вслед, он подумал и о том, как счастливо и гармонично пережила Надя подростковый возраст, когда дети нередко бывают угловаты и неуклюжи. Судя по бабке, на которую она похожа, можно надеяться, что столь же гармоничной физически она останется и впредь. Правда, бабка, по нынешним понятиям, совсем еще молода...

А ведь дочь наверняка уже в кого-то влюблена... Кстати, мутации, о которых говорил Петр Сергеевич, в семьях связаны во многом (а может, и главным образом) с женитьбами и замужествами детей. Кого она приведет в дом? Почему-то был уверен, что Надя не уйдет, а приведет кого-то. Но даже и в том случае дочь станет совсем другой...

...- Ты знаешь, - говорила Надя,- а животные лучше нас. Глупее, конечно, но лучше. Среди людей тоже ведь достаточно дураков, а каждого кто-то любит. Ум или глупость - это еще не самая главная оценка...

Спорить Татьяне не хотелось, и она ответила только:

- А мне всегда казалось, что лучше с умным потерять, чем с дураком найти.

- Почему же тогда мы все так любим маленьких детей? Они-то интеллектом не отличаются...

- Надеемся, что вырастут такими же умными, как ты.

- Нет, правда. Люди тоже страшно глупы, особенно взрослые - у них это заметнее. Не во всем, конечно. Денежки они считать умеют и если обмануть нужно друг друга... А вообще глупы. Ведь что должно отличать человека? Духовность. Да ты не смейся, - Татьяна вовсе не смеялась.- Это не я выдумала. Духовность. А что у них все время на уме?..

- Что же?

- Такие пошлости, что и говорить не хочется.

"Деточка! - подумала Татьяна.- Если бы ты знала, какие пошлости у них большей частью на уме!.."

- А послушай, - продолжала Надя, - о чем говорят люди. Ради этого не стоило приобретать дар речи. Лучше бы семечки щелкали. Ты думаешь, случайно дети рано или поздно разочаровываются в родителях?

- Ты уже разочаровалась? А наоборот не бывает? Когда родители разочаровываются в детях?

Говоря это, Татьяна подумала: "Кажется, первый раз в жизни выступаю с позиций стариков..."

- Родители в своем разочаровании сами виноваты. Они слишком многого ждут от нас. А нам от них нужны только справедливость и честность.

- Ой ли. Ты не забыла еще что-нибудь? Заботу, например, и любовь?

- Заботу и любовь даст своим щенкам и моя Мики...

Татьяна улыбнулась (аутотренинг: "Не позволяй овладеть собой отрицательным эмоциям. Подумай о приятном и улыбнись, заставь себя улыбнуться...").

- Уж не она ли натолкнула тебя на сравнение людей и животных?

- Нет. Тут есть один пьяница. А у него собачка. Трезвый он еще ничего, а когда напьется, издевается над собакой. А она ему все прощает. Я однажды пробовала заступиться, когда он ее ударил ногой, так - представляешь? - она на меня же и бросилась. А когда хозяин свалится, она его стережет, облизывает блевотину с лица, никого к нему не подпускает. Не думай, что какой-нибудь огромный пес. Спаниэль. Такой симпатичный, хоть очень худой и грязный...

Татьяне не понравилась отстраненность, с какой Надя это говорила. Даже глянула исподтишка на девочку с тревогой. А та выглядела рассудительной, степенной. Удивительные пошли дети! Там, где родители размахивали руками и рвали голосовые связки, они спокойненько произносят суждения. Может быть, за этим кроется некий холодный огонь? А может, нет ничего, кроме опустошенности и разочарования?

- Ты взяла случай необычный...

- Почему? Спиваются очень многие, просто не у всех есть собака для сравнения.

- А если взять для сравнения другую пару?

- Например?

- Тебя и Мики. Ее ты тоже считаешь лучше себя? Надя посмотрела озадаченно и рассмеялась.

- Ловко ты меня.

- Да уж не ловчее, чем ты. Ты мне скажи: откуда это у тебя?

- Что?

- Не финти. Сама же говорила о честности.

Отстегнув поводок и пустив Мики на свободу, Надя с минуту вертела узенький ремешок с карабином-защелкой и наконец сказала:

- И ты, как все. По-вашему, если человек думает не так, как вы, его обязательно кто-нибудь этому научил.

- Ладно, считай, что мне уже стало стыдно.

- Нет, ты посмотри, как живут люди. Я не говорю о событиях великих и переломных: они зависят от воли людей не больше, чем погода. Погода, климат тоже ведь в какой-то степени зависят от нас: сведем леса - обмелеют реки, образуются степи, пустят скот - возникнет пустыня, начнется сушь. Вот и зависимость. Так же и с войнами, революциями, в которых мало, кстати, радости. А если их отбросить, жизнь вообще оказывается мелкой и скучной.

- Все-таки откуда ты этого набралась?

- Из школьного курса, - ответила Надя с вызовом. - Читаю у классика: "Завидую внукам и правнукам нашим, которые будут жить в таком-то году" - это нам тему для сочинения дали. А я посчитала и вышло, что живу несколько даже позже. Потом глянула по сторонам: есть ли чему завидовать?..

- По-моему, ты слишком буквально все понимаешь. Чисто детское восприятие, а воображаешь себя взрослой.

- Конечно! - сказала Надя саркастически. - А это какая черта - чуть что усаживать на горшок: вот-де твое место...

- Фу, барышня, как грубо! А я с тобой, как с серьезным человеком. Хотела даже пример привести, тоже из школьного курса.

- Интересно.

- Чехов, по-твоему, серьезный человек или трепач?

- Ну, знаешь, я тоже могу сказать "фу"...

- Извини - поняла. Чехов человек не просто серьезный, а совестливый и порядочный. Он тоже всё мечтал о будущем, о хорошем, о светлом. А мог ли такой человек писать одно, а в жизни делать другое? Что же он делал? Помогал строить школы, больницы, сам лечил людей, помогал голодающим. Скучно! Он доктора Дымова из "Попрыгуньи" назвал "великим человеком" - это мне твой дедушка Петр Сергеевич говорил, - а что в этом Дымове особенного? Есть, значит, что-то.

- Мы совсем о разном говорим, - сказала Надя. - Ты вот о дедушке вспомнила, а я думаю: неужели и он был таким же обманщиком?

- Ты, милая, сегодня разболталась, - рассердилась Татьяна. Догадаться с кем и в связи с чем Надя сравнивает дедушку было не трудно.

- А вы всегда так, когда нечего сказать: разболталась, многое себе позволяешь, замолчи... Если не обманывал, то потому, что был старым. Он на сколько лет старше бабушки? Почти на двадцать?

- Вот что, моя радость. Я тебе не мать, воспитывать не собираюсь, но всякое свинство выслушивать тоже не намерена.

- А разве это не правда? - с поразительным на Татьянин взгляд упрямством твердила Надя. - Женился, когда ей и восемнадцати не было. Я посчитала недавно. Бабушка родилась в 1917-м, а мама в тридцать пятом...

- Ну и что?

- А ему самому уже под сорок было.

- Ну и что?

- А то, что я давно уже все понимаю, а вы считаете меня маленькой дурочкой. Если хочешь, могу объяснить: с молодой женой не очень-то побегаешь - как бы она сама бегать не начала...

- Господи, какая пошлость! Ты, кажется, права: Мики не просто лучше, а умнее тебя. Животные не способны хотя бы на пошлость. И если бы не знала, о ком говоришь! Что ты все выдумываешь!

Говоря это, Татьяна понимала, что выдумать что-либо Надя могла только с помощью бабушки. Что за беспокойное создание Полина Матвеевна! И не Полина ведь вовсе, а Пелагея. О том, правда, никто почти не знает, но в этом она вся. Не Пелагея, как в паспорте, а Полина - так "интеллигентнее". Не просто жена известного в городе врача, а существо капризное и балованное. Такой она отнюдь не была, но быть такой казалось признаком утонченности и принадлежности к какому-то высшему кругу. Своего мужа Петра Сергеевича трепетала - вот уж кто действительно был для нее существом высшим. И вместе с тем даже в последние годы, имея замужнюю дочь, не прочь была изобразить из себя молоденькую жену при старике, намекнуть на какие-то романтические обстоятельства, которые соединили их.

Все это при том, что была надежной и верной женой, в которой Петр Сергеевич никогда, кажется, не усомнился, А были годы разлуки, ставшие особенно страшными после того, как Петр Сергеевич безвестно пропал на войне в конце сорок третьего. Татьяна хорошо помнила то время, они с Софочкой были уже школьницами. Полине Матвеевне шел всего двадцать седьмой год, в городе полно военных - здесь формировались войска для отправки на фронт,- работала в госпитале сперва санитаркой-нянечкой, а потом медсестрой (единственное после замужества время, когда пошла служить) - смотреть на мужиков как на мужиков не хотела, высохла и почернела, как галка... В ней проснулось что-то истовое, непонятное девочкам, стала даже захаживать в церковь. Но все это будто отрезало, едва летом сорок пятого пришла первая весточка от Петра Сергеевича, а спустя полгода появился и он сам.

То время тоже не хотелось вспоминать. Другие пришли героями, победителями, а Петр Сергеевич с клеймом: был в плену. Сейчас странно и дико делается, что это тоже ставили человеку в вину, но ведь было, было... И если уж говорить об этом, как не вспомнить, что не кто иной - Полина Матвеевна сказала тогда: "Господи! Какая чепуха! Пройдет все и забудется. Главное, что жив остался, жив!"

Петр Сергеевич отнес эти слова за счет ее легкомыслия. А оно и впрямь почти сразу же стало возвращаться. Полина Матвеевна словно тяжкий груз сбросила, снова переложила на мужа свою ношу, свои заботы и оказалась права. Во всем права.

- Ты хоть знаешь, как твоя бабушка первый раз появилась в этом доме? - сказала Татьяна. - Кем она была? Нянькой! Нянькой твоего дяди Сергея, которого ты, по-моему, и не видела никогда. Она пришла сюда деревенской девчонкой, для которой электрический утюг был чудом техники. Душ в ванной она называла дождичком...

Почему именно это сказала? Татьяна сама не могла понять, отчего так распалилась.

- ...У дедушки умерла первая жена - ты хоть слышала об этом?

Конечно, слыхала, но что ей до этой первой жены, до незнакомой чужой жизни, которая, едва вспыхнув, тут же погасла? Что нам всем до сонма мертвых, которые унавоживают землю?..

Овальная деревянная рамка с фотоснимком молодой женщины и сейчас висела в бывшем кабинете доктора. Пыль с нее Полина Матвеевна всегда вытирала сама, и было в этом нечто. Не позволила убрать или перевесить и после того, как в этой комнате поселилась Надя. Портрет стал привычной деталью обстановки, но Татьяна, случалось, его рассматривала, и всякий раз по-новому. Сперва было пустое, нечаянное любопытство, а потом - стремление понять, что могло привлечь и привлекало умнейшего, ироничного Петра Сергеевича в женщинах, что вообще привлекает мужчин? Женщина на фотоснимке была мила и, по-видимому, смешлива... И все? Нет, ничего нельзя понять!

- Ты знаешь, кем была бабушка?

Татьяна сразу пожалела о сказанном. Об этом в семье не любили вспоминать. Да и зачем девчонке знать? Но Надя уже вскинулась:

- Кем?

- Раскулачивали людей и ссылали - слышала?

- Так она была кулачкой? - Надя оттопырила губку, выражая удивление, но тут же отвлеклась: - Мики, ко мне!

Рядом с ее царственной собакой появилась заискивающая, грязная дворняжка. Несчастный пес вызывал брезгливость, и Татьяна отогнала его.

Дурацкий разговор. Не нужно было и начинать. Девчонка так себе треплется, расчесывает какие-то свои прыщики, а она, Татьяна, завелась совершенно напрасно. Ведь ничего не сможет ей сказать - не решится да и не имеет права.

Не так давно помер девяностолетним почти стариком тогдашний (в давно прошедшие времена) начальник железнодорожной милиции - последний, кажется, из всех (исключая, конечно, саму Полину Матвеевну), кто помнил эту историю.

"...Я еще, хе-хе, предупреждал Петьку, Петра, хе-хе, Сергеича: смотри, как бы она тебя не обокрала. Промышляла-то чем бог, как говорится, пошлет. Я это хорошо помню. Мы ее поначалу приняли за цыганку. Потом видим: одна, а с цыганами такого не бывает; босячни нашей не чурается, а цыгане держатся отдельно... Нас говор ее сбил нездешний. Забирали несколько раз. Удрала как-то из линейного отделения в форточку. Тоненькая была. Дежурный Евсюков только отвернулся, глядь - нет ее. Хе-хе... Даже под стол заглядывал - не мог поверить. И ни за что не хотела признаться, как зовут и откуда. Шпана называла ее Полькой-кусочницей. Ну я, конечно, обо всем дознался. Их, весь эшелон, пригнали с Кубани. Половина, считай, в дороге дуба врезала, а остальных здесь тиф добил. Приехали-то под зиму, едва успели несколько землянок вырыть, спали на нарах вповалку..."

Он ухмылялся, будто чего-то не договаривал, давал понять, что еще немало знает и мог бы порассказать, да вот то ли не может, то ли не хочет. Однако расспрашивать (а старик явно ждал этого), задавать вопросы было противно, тем более, что ни сама Полина Матвеевна, ни Петр Сергеевич ни о чем подобном и по прошествии многих лет, когда тех ссыльных заменяли новые ссыльные, а этих - уже после войны - другие, не упоминали. Правда, Полина Матвеевна несколько раз говорила - отрешенно и спокойно, как о чем-то давно переболевшем, - что она с пятнадцати лет круглая сирота и никого, кроме этой семьи у нее нет на белом свете.

"...А теперь, хе-хе, смотри, какая важная дама..." Он знал цену этой даме и давал понять, что цена эта - ломаный грош. И все же в его смешке и словах Татьяна угадывала нечто похожее на удивление и бессилие человека, которого если не прямо обманули, то непонятным образом перехитрили. Похоже, ему казалось даже, что перехитрили не только его самого, но и всё, что он некогда представлял, олицетворял своей персоной.

То, что эту Польку-кусочницу не загнали опять в таежный спецпоселок или не отправили в колонию, - фиг с ней. Тут для собственного успокоения достаточно было мысли, что он мог это сделать. Мог! То, что разрешил докторишке (он осматривал задержанную шпану на предмет выявления заразных болезней) взять девчонку к себе в няньки, тоже не вызывало сожалений. Лучше нянька, чем воровка и подзаборница. Но то, что они как бы забыли об этом, не испытывали благодарности, то, что докторишка сделал раскулаченную, босяцкую подстилку, о которую ноги вытирали все, кому не лень, чуть ли не барыней, ж сейчас злило до невозможности.

А он ведь не просто разрешил, закрыл глаза, но и бумажку подмахнул, по которой шустрый доктор прописал ее, выправил хлебные карточки, документы. Полька-то первые год - полтора духу боялась милицейского, а теперь - смотри ты! - семейка в начальство выбилась, сам прокурор у нее, бывшей ссыльно-поселенки, сосед по подъезду...

Татьяна далеко не впервой сталкивалась с таким вывертом человеческих чувств. Казалось бы, помог ближнему, ему это пошло на пользу - радуйся! Нет. Ежели этот ближний ступил чуть дальше границ, которые ты сам - пусть неосознанно - установил для него, это вызывает уже зависть, раздражение, а то и злобу. Пусть бы ближний и благоденствовал, но как жук в теплом навозе, и чтоб не высовывался. А то смотри какой дамой стала! А дочка ее, а зятек неизвестного роду-племени...

- ...Ну так что же ты? - с некоторым нетерпением сказала Надя, взяв собаку на поводок.

- Не стоит об этом, а? И не вздумай говорить об этом с бабушкой - я тебя как друга прошу...

Надя помолчала, теребя ремешок, и сама перевела разговор на другое. Вот такие теперь умные и высокосознательные дети. Разговор однако не далеко ушел от прежнего.

- Ты заметила, - говорила Надя, - чем старше люди, тем больше они любят вспоминать прошлое? О войне, голоде, лишениях. И чуть ли не обижаются на молодых, когда те недостаточно, как им кажется, сочувствуют. Так что же - надо притворяться? Как я могу сочувствовать, если не знаю, что это такое? Ужасно любят рассказывать о своих несчастьях, особенно о болезнях. А другим это скучно.

Бесхитростная естественность этой девочки иногда ставила в тупик и казалась (а может, и в самом деле была?) черствостью.

- Ты слишком прямолинейна,- сказала Татьяна. Ей почему-то вспомнилось, как в домашнем сочинении по "Мертвым душам" Надя расписала Собакевича - какой тот хороший человек, лучший во всем романе: и крестьяне у него сыты, и избы стоят крепкие... Взрослые спорили с ней до хрипоты, бабушка, которая ничего в этом не понимала, но внимательно прислушивалась, хотела просто порвать тетрадку, а девчонка невозмутимо стояла на своем. - Ты слишком уж прямолинейна...

- Но разве это не правда? Люди ведь большей частью только на словах сочувствуют.

- Ты же знаешь, что это не так.

- Нет, так. Сочувствовать - значит чувствовать то же самое. А как я могу всей душой сочувствовать, если не знаю, что это такое? Боль или голод нужно испытывать самому, а иначе получается притворство.

- Да нельзя же так категорично! Люди из других стран сочувствуют, например, голодающим в Индии и стараются им помочь - в чем тут притворство? - Татьяна улыбнулась (аутотренинг: "Возьми себя в руки, не злись - от этого портится цвет лица и появляются морщины..."). - Знаешь, давай поставим опыт - поголодаем сами...

- Давай!- обрадовалась Надя. - А как долго?

- Для начала дня три.

- Так мало?

- А ты пробовала когда-нибудь ничего не есть три дня?

Первое испытание ждало через несколько минут. Вернувшись домой и помыв лапы собаке (Мики сама пошла в ванную), они услышали:

- Мойте руки и живее за стол.- Полина Матвеевна до сих пор со всеми ними (кроме, пожалуй, зятя) обращалась как с детьми. - У нас сегодня ветчина.

Татьяна с улыбкой посмотрела на девочку. Та сглотнула слюну, но решительно сказала:

- Мы не будем.

Татьяна знала, однако, что так легко от бабушки не отделаться. Полина Матвеевна была убеждена: если ребенок потерял аппетит, значит, он нездоров. Объясняться не хотелось - пусть это берет на себя Надя, и Татьяна с блудливой поспешностью откланялась.

Поздно вечером у нее зазвонил телефон.

- Ну как ты? - с торжественной значительностью спросила Надя. Она говорила почти шепотом - по-видимому, чтобы не слышала бабушка.

- Ты о чем? - притворилась непонимающей Татьяна.

- Я хочу спросить: а чай пить можно?

- С сахаром или, как всегда, с вареньем? - саркастически сказала Татьяна. - Какой же это будет голод? Можно пить только воду. - Она поймала себя па том, что испытывает нечто похожее на злорадство. - Воды пей сколько хочешь.

- А ты сама ничего не ешь?

- За кого ты меня принимаешь? - Свое возмущение Татьяна выразила спокойно, зная, что иногда это действует сильнее, и подумала: а пожалуй, и в самом деле надо слегка перекусить.

Она уже хотела, как всегда на ночь, выключить телефон, когда раздался новый звонок. Значит, не миновать все-таки объяснений с Полиной Матвеевной... Но это была Софочка.

- Что вы там с Надеждой затеяли?

- Ты о чем, кума? И почему не здороваешься? Или рядовые труженики для тебя теперь мелочь пузатая?

- Перестань ерничать. У меня и без того забот хватает, а тут эта паршивка объявляет голодовку и второй день в рот ничего не берет...

Татьяна едва не рассмеялась: второй день! Баба Поля явно перегнула палку.

- Ну и что? Раньше люди постились и ничего дурного не было. Был даже великий пост. Весной, по-моему. А у мусульман на какой-то праздник целый месяц не едят с восхода солнца и до заката. А теперь - вспомни - разгрузочные дни...

В ответ послышались короткие гудки: Софочка в сердцах бросила трубку.


4. СОМНЕНИЯ ;

Разложив на следующий день бумаги, Софья Петровна никак не могла свести концы с концами. Так иногда бывало у матери с пасьянсом. Полина Матвеевна в таких случаях простодушно сама с собой хитрила, сама себя обманывала, чтобы все сошлось, а иногда сердито сгребала карты, разрушая хитроумную, но незадавшуюся комбинацию.

Эта привычка раскладывать пасьянс осталась с войны. Сперва просила погадать на трефового короля поселившуюся у них старуху из эвакуированных, а потом и сама овладела премудростью. Занятие пасьянсом придавало Полине Матвеевне вид созерцательный и самоуглубленный, даже значительный. Но лишь до тех пор, пока все ладилось.

После возвращения Петра Сергеевича занятие потеряло свой первоначальный смысл, однако "интеллигентная" привычка понравилась и осталась. Сохранилась, правда, и эта манера раздраженно сгребать карты, если пасьянс не получался.

У Софьи Петровны, впрочем, и характер был другой, и дело на сей раз оказалось посерьезнее.

Не понять было: то ли она невнимательно слушала вчера Надъярных, то ли Таисия Павловна, когда читала, второпях опускала из своей справки кое-что. Сейчас Софья Петровна находила некоторое несоответствие этой справки другим документам - истории болезни, например. А ведь посылать в Москву надо все вместе, наверняка кто-то будет читать и сравнивать. Нельзя же выставлять себя перед людьми из министерства болванами!

Надъярных пишет о "наличии у больного мягкого, не вздутого живота", отчего-де и не была распознана острая патология брюшной полости. А в истории болезни совсем другое и не единожды: боли в животе, живот вздут. Странно. Надо бы отметить противоречия и разобраться в них, не дожидаясь, пока ткнут носом другие. Для того и комиссия.

Вот так понадейся на кого-нибудь... Все нужно делать самой, проверять каждое слово, и тебя же еще будут обвинять в буквоедстве. С милейшей "тети Лошади" взятки гладки, написала и ушла в сторону. Ей что - она ученая дама, может быть рассеянной.

Папку с документами Софья Петровна с вечера взяла с собой, вертела и читала так и эдак. Утром перед работой забежала к матери посмотреть, что там вытворяет Надежда, и тоже не удержалась - достала, раскрыла, чтобы еще перечитать. На минутку уединилась с матерью на кухне, а вернувшись, нашла дочь с протоколом вскрытия в руках.

- Что вы там придумали с Татьяной? - спросила резко.

Надя посмотрела на нее как-то отрешенно и только сказала:

-Бр-р-р...

Софья Петровна заглянула ей через плечо. Протокол был открыт на главной части:

"Труп молодого мужчины правильного телосложения, пониженного питания, живот не вздут..."

Озабоченно подумала: "Вот опять о том же. А что если Надъярных взяла свои данные отсюда, не заглядывая в историю болезни? Но можно ли так?"

"...Кожные покровы бледны, с серым оттенком, перчатки липнут к грудным мышцам..."

- Как это перчатки могут липнуть к мышцам? Ему что - кожу содрали на груди? - Надя сделала жест, как бы раздирая грудную клетку, и добавила, словно открыв что-то для себя: - У тебя что - каждый день такое?

Софья Петровна хотела бы и готова была откликнуться, поговорить, тем более, что дочь последнее время отдалилась от нее, но время поджимало, раздражение не проходило, и она сказала с прежней резкостью:

- Не морочь мне, пожалуйста, голову. Я спрашиваю: что у тебя за очередная блажь?

Надя вскочила вдруг и, даже не глянув на опрокинувшийся при этом стул, бросилась из комнаты.

Ей стало плохо. Она плакала и корчилась в спазмах над раковиной. А Софья Петровна стояла рядом, совершенно от неожиданности растерявшись. И тут на нее коршуном налетела Полина Матвеевна, оттеснила в прихожую, сняла с вешалки пальто, сунула в руки.

- Иди, иди к себе на службу. Доктора! Вам только крокодилов лечить...

Не дожидаясь, пока Софья Петровна оденется и уйдет, она обняла внучку, похлопала по щекам, вытерла лицо как малому ребенку.

- Успокойся, моя ласточка. Поди приляг...

А Софью Петровну саму впору было утешать. Она чувствовала себя без вины виноватой и несчастной. Хорошенькое начало дня!..

И в то же время мимолетно думала: в медицинский девчонке идти нельзя (лелеяла все-таки эту мысль). Коль ее так развезло от протокола вскрытия, то что же будет на настоящем вскрытии! От папочки, от нашего Ленечки унаследовала эту чувствительность... Не дай бог тоже станет ни павой, ни вороной.

Уже с работы позвонила, узнала от матери, что с Надей обошлось, и начала раскладывать бумаги.

Софья Петровна хотела было позвонить Надъярных, но передумала. Как раз этого пока не следует делать. Что, собственно, она скажет? Вчера внимала каждому слову, а сегодня, толком ни в чем не разобравшись все вроде бы ставит под сомнение. Не солидно.

Боялась угодить со своими вопросами в лужу. Стать же посмешищем было для Софочки смерти подобно.

Сомнения однако оставались. Сколько ни листала содержимое своей папки - чудились неопределенность и зыбкость. В истории болезни это в конце концов можно понять: не разобрались, метались и описывали, в сущности, умирание человека. Но неопределенность открылась вдруг и в протоколе вскрытия. По совести говоря, может, и не нашла бы ничего такого, если бы не пришлось задаться этими вопросами о животе. А они потянули за собой остальное. Отчего он умер, этот двадцатилетний парень? В самом деле - отчего?

Окончательный, патологоанатомическнй диагноз был, как теперь казалось, многословен и невнятен. Софья Петровна специально выписала его на отдельный листочек, чтобы все время иметь перед глазами.

Хотелось поговорить, посоветоваться с кем-то. Но с кем? Татьяна отпадала - какой из нее врач? Хотя нет, неправда - Татьяна иногда поражала проницательностью и точностью суждений. Сейчас не стала обращаться к ней, чтобы не ронять, так сказать, себя, чтобы не возомнила приятельница о себе слишком много, а отчасти, может быть, из-за Нади. И вообще, кто знает отчего еще, по вот не стала.

С кем же поговорить? И вспомнила Футеровича.

Как она раньше о нем не подумала! Сама же считала самым толковым в городе специалистом по этим посмертным диагнозам...

Порывшись в блокнотике, начала звонить ему на работу. Футеровича просьба о встрече нисколько, похоже, не удивила, однако замялся:

- Дай подумать. К тебе на службу я не пойду, а у меня здесь спокойно поговорить тем более не удастся... Слушай, если тебе не терпится, приходи к нам домой к двум часам. Лизе можешь не звонить, я сам ее предупрежу.

Вариант несколько неожиданный, но выбора не было - Софье Петровне действительно не терпелось. Выходило, будто напросилась среди бела дня в гости. Спустилась в столовую, где кормились работники Дома Советов, взяла в буфете торт, предупредила секретаршу шефа, что, возможно, опоздает с перерыва, и отправилась, благо это недалеко и можно не втискиваться в вечно переполненный автобус.

Полтора десятка комнат и комнатушек, которые занимал областной отдел здравоохранения в коридорном тупичке, напоминали коммунальную квартиру, где все знают все обо всех или, по крайней мере, стараются узнать. Софья Петровна подумала об этом, когда, уже одевшись, выходила из своей комнаты и снова встретила секретаршу. Готова была поклясться, что та специально покинула свое место в приемной, чтобы еще раз увидеть Софью Петровну. Понимающе улыбнулась, скользнув взглядом по коробке с тортом, и проследовала мимо. Что хотела дать этим понять? Шут ее знает. Может, просто то, что все видела и усекла. А увидела она торт. А с тортами, ясное дело, по служебным делам не ходят...

Впрочем, бог с ней. Так, наверное, и нужно. А то отпусти чуток вожжи, все побегут в разгар дня - кто в парикмахерскую, а кто по магазинам.

А может, присматривается к новому главному специалисту, чтобы составить мнение о нем для начальства?..

Лиза встретила ее обычной своей тихой улыбкой. Похоже, что к приходу гостьи она надела халат посвежее и наскоро причесалась. Софья Петровна начала было извиняться за вторжение, но сразу поняла: все эти слова не нужны.

Беря торт, Лиза сказала с упреком:

- Ну зачем вы...- и добавила: - Раздевайтесь и проходите. Муж скоро придет.

У них была трехкомнатная квартира из тех, что называют "распашонками": большая комната и из нее двери в две маленьких. В большой были разбросаны на кошме игрушки и среди них всякая всячина - молоток, фонарик, саночки...

- Дети что - дома? - спросила Софья Петровна.

- Только младший. Что-то с животиком. А старшие - один в школе, а другая в садике.

- Я вижу, он у вас богатырь, - Софья Петровна кивнула на лежащие в куче игрушек тяжелые гантели.

- Не говорите. Пыхтит, а к себе тащит. Видит, как отец упражняется с этими гирями, и сам туда же...

- И регулярно он упражняется?

- Каждое утро. И еще бегает в любую погоду. А потом холодный душ...

Футерович открывался с неожиданной стороны. Не знала этого за ним.

- Каждый день? Герой...

Ни уязвить, ни обидеть не хотела, сказала скорее добродушно, но Лиза сочла нужным объяснить, как бы заступиться за мужа:

- Что поделаешь. С такой оравой, как у него, надо быть здоровым.

А ведь верно - весь груз на нем... Понимала это всегда, но сейчас, глядя на отяжелевшую Лизу, на разбросанные по комнате игрушки, обостренно это почувствовала.

- А вы знаете, я подумала, что дети помогают нам сохранять молодость. Пока в доме есть маленькие, невольно чувствуешь себя молодой...

Особенность Лизиного лица была в доброжелательной улыбке, которая напоминала тихое, мягкое свечение. Однако сейчас, как казалось, Лиза улыбнулась чуть скептически. Не улыбнулась даже, а просто слегка выпятила нижнюю губу.

- Не говорите только, что завидуете мне.

- Часто говорят?

- Почти каждая женщина считает своим долгом.

- И вы не верите?

- Завидовать - значит хотеть для себя того же. Наверное, так?

- Наверное,- согласилась Софья Петровна. - Не знаю, хочу ли я того же, тут ведь зависть еще и к уверенности, решимости... Надо по-прежнему любить друг друга...

- Боюсь, что вы идеализируете. В жизни немалую роль играет и случай. - Лиза сделала гримаску, из которой можно было понять, что распространяться на эту тему она не будет, а поверить ей, право, стоит.

- Все равно молодцы,- сказала Софья Петровна, но заметила, что Лиза чуть поморщилась, и поправилась: - Нет, не то это слово - вы извините меня. Просто я хочу сказать, что приходится жертвовать. Особенно женщине. Училась, кончала институт, а потом пеленки. И отношение к этому было неправильное. Глупое отношение. Даже слово придумали: домохозяйка. А кто из нас хотел быть домохозяйкой? Рвались в летчицы. А теперь спохватились: демографический кризис и, куда ни глянь, в семьях по одному ребенку... - Эта тирада не произвела, признаться, на Лизу никакого впечатления, она не чувствовала себя ни молодцом, ни героиней и только прислушивалась к чему-то. Софья Петровна спросила: - А кого вы хотите теперь - мальчика или девочку?

Но ответил ей уже сам Футерович. Маленький, крепенький, иссиня-черный, он, появившись, пожал руку Софе, поцеловал Лизу и сказал:

- Общественность требует девочку.

Футерович сказал:

- Сперва обед - потом дела.

Как Софочка ни упиралась, ей тоже пришлось сесть за стол.

Футерович был решителен, весел и громкоголос. За это последнее сразу же поплатился. Услышав его, в кухню, где они расположились, пришлепал двухлетний мальчишка - уменьшенная копия отца. Он был бос, в длинной, до щиколоток рубахе и с фонариком в руках.

- Это еще что за явление? - удивился Футерович.

- Не жажигается, - сказал мальчик и протянул фонарь.

- Это ужасно, - сказал Футерович, беря фонарик. - Но как ты мог встать без разрешения и прийти босиком? Кто у нас самый главный?

- Ты, - сказал мальчик.

- Неправда. Самая главная у нас мама. Как она прикажет, так и будет. Мама, что ты нам приказываешь?

Лиза сдерживала улыбку.

- Возьми Виталика и отнеси в кроватку.

- А как же фонарь? - Футерович переглянулся с сыном.

- Его починит Боря, когда вернется из школы.

- Будет выполнено, - сказал Футерович и взял сына на руки. В дверях оглянулся: - А поцеловать Виталика можно?

- Один раз,- сказала Лиза.

А Софья Петровна думала все о том же: пока в доме есть маленькие, мы сами остаемся моложе...

- Ребята, какие вы счастливые! - сказала она, когда Футерович вернулся.

- Можем поделиться опытом, - усмехнулся Футерович и принялся за еду. - Напрасно пренебрегаешь, марципанов у нас нет, а грибной супчик - прелесть. Простая, здоровая пища.

...И Софья Петровна поймала себя на том, что в чем-то все-таки завидует Лизе. С каким удовольствием она следит за тем, как муж ест! И сам он чувствует, видит - радуется этому вниманию. Право. Подумала: а ведь когда-то, еще в студенческие годы, Толя Футерович недвусмысленно интересовался ею, Софочкой. Тогда это казалось ей смешным...

Завидовала Лизе еще и потому, что в этой семье муж берет на себя главное - решает, как быть и что делать. Сама Софья Петровна устала от необходимости решать.

- ...Девочка нам просто удобнее,- говорил между тем Футерович. - Для равновесия: два брата и две сестры. Борькины вещи перешиваем Витальке, так же будет и с девочками. Но примем и мальчишку...

Лиза подала к чаю торт.

- О, значит, есть и марципан! Твоей заботой? - Он подмигнул Софочке. - Но тут я - пас.

- Боишься растолстеть?

- Перейдем лучше к делу.

С самого начала Софья Петровна решила, что проще всего сразу дать ему посмотреть бумаги.

- Концы с концами не сходятся, - пожаловалась она. - А справку отправлять в Москву... Ты у нас любитель таких кроссвордов, вот и глянь.

Еще со студенческих лет знала его особенность: читал медленно, весь уходил в текст, даже брови сводил от напряжения - только что не шевелил губами. Когда-то это раздражало, воспринималось как признак туповатости, но затем стало ясно преимущество его манеры: Толе Футеровичу достаточно было прочесть конспект или учебник один раз. При этом запоминал не дословно, а вышелушивал ядрышко.

Чем дольше наблюдала за ним сегодня, тем больше он ей нравился. Нет, совсем не в том плане, какой он сам имел в виду, проявляя к ней интерес в молодые годы. Тогда все получилось правильно: Софочка внесла в их отношения дружески-насмешливую нотку, и Толя сразу все понял. Сейчас он нравился ей спокойной уверенностью в себе, надежностью, которая исходила из него.

- Требуется диагноз,..- сказал с усмешкой, потирая руки. Он их не просто потирал, а мял, как бы массировал, так, что вздувались бицепсы, неожиданно мощные для его небольшого тела. Руки напоминали клешни краба, но ничего неприятного в этом не было. - Любопытно...

- Недаром же ты считался у нас самым умным, - улыбнулась Софья Петровна.

Футерович оставил это без внимания. Помолчал. Он и в суждениях был нетороплив.

- Запуталась, говоришь... Но это, - он кивнул на бумаги, - все чужие слова. А собственное твое отношение?

- Будь у меня определенное отношение - зачем идти к тебе? И потом, я не хирург...

- Ясно, - кивнул он несколько небрежно, все еще будто раздумывая. - Ты знаешь, боюсь я свое мнение навязывать.

- А ты не бойся,- как бы подзадорила Софья Петровна.

- Давай договоримся так: ты должна разобраться во всем сама....

- А ты что-то здесь углядел?

- Не перебивай.- Он сказал это спокойно, негромко, но посмотрел внимательно и строго, как двадцать лет назад, когда она в разговоре с ним впервые соскользнула на тот дружески-насмешливый тон, который внес во все ясность. Тогда, помедлив, принял по необходимости этот тон, а сейчас повторил: - Не перебивай, а слушай. С кем-нибудь другим я вообще не стал бы об этом разговаривать, просто посоветовал бы получиться, посмотреть старые институтские учебники...

Софья Петровна слегка покраснела. Он что же - решил все-таки показать кто есть кто и кто чего стоит? Оглянулась назад, на Лизу, но та, оказывается, неслышно вышла из кухни, оставила их одних.

- ...Самое смешное то, что все тут проще пареной репы, а кроссворд действительно есть.

- Как же так?

Футерович снова и как-то недобро усмехнулся.

- Вот гляжу на тебя и вижу ясные черты провинциальной простоты, как сказал А. С. Пушкин. Другой человек, правда, назвал это святой простотою...

- Погоди ты со своими словечками, я и дома их слышу на каждом шагу, - открыто на этот раз раздражилась Софочка (знала, что может себе позволить).- Ты будешь говорить по существу?

- Обязательно. Вот фраза в протоколе вскрытия: "весь тонкий кишечник повернут влево на сто восемьдесят градусов". Прочти ее вслух десять раз и запомни, а я пока выйду.

Он и в самом деле оставил ее.

Фраза, которую вышелушил Футерович, затерялась в средине текста и не привлекала внимания. Она была не в диагнозе, перечитанном несколько раз и выписанном на отдельный листочек, а в той самой описательной части, которая сегодня так некстати вызвала интерес Нади. "Труп молодого мужчины правильного телосложения, пониженного питания..." и т. д. Потом с протокольной бесстрастностью говорилось о восходящей кишке, подвздошной кишке, двенадцатиперстной кишке, а после - о толстом кишечнике. В этом ряду и стояла та фраза. Софья Петровна перечитала еще раз: "Весь тонкий кишечник повернут влево на 180 градусов..." Что из этого следует? И следует ли из этого что-нибудь вообще? "...Кишечник темно-красного, почти черного цвета..."

Получалось, как в детской игре "холодно-горячо", когда одна из девчонок искала или угадывала что-либо, а остальные ей подсказывали: "Холодно, холодно... Тепло... Горячо... Опять холодно..."

Нечто подобное случалось и на экзаменах. К счастью, Софочка рано поняла, что экзамены нужно уметь сдавать. Толя Футерович, безупречно зная материал, вымучивал свои пятерки, а то и не получал их, потому что вылезал с собственным (никому, кстати, не нужным) мнением или готовился не по тому учебнику. А достаточно было прочитать конспект, преданно посмотреть в глаза, ввернуть при случае: "Как вы говорили в лекциях..." На это клюют и умные люди, что же говорить о дураках!.. Важно было по реакции экзаменатора почувствовать "холодно" или "горячо". Маленькие хитрости!

Сейчас было явно "горячо". Давно знакомое и, кажется, катастрофическое слышалось в словах, которые вышелушил Футерович. Надо бы вспомнить, подхватить намек... Правда, у Толи бывали и завихрения, слишком уж разыгрывалась фантазия. Там, где все ясно, как дважды два, он иногда залезал в дебри...

- Не спит, шельмец, - сказал, возвращаясь, Футерович.

- Я посмотрю его? - предложила Софья Петровна.

- Стоит ли? Утром был педиатр, да и я как-никак доктор... Вернемся к твоему кроссворду. Теперь, когда усвоена первая фраза, ключ, так сказать, ко всему, сделаем следующий шаг по кремнистому пути познания...

Он и раньше ударялся, бывало, в такую вот шутливую велеречивость - чаще всего, если хотел сказать что-то важное. Другие становятся в позу, а у него была как бы антипоза.

- ...Повторение - мать учения. В ученые труды не мешает заглядывать и после защиты диссертации. Так заглянем же! - Он раскрыл, принесенную с собой книгу. - Читай и познавай!..

Софья Петровна взяла книгу, ничем не выдав нетерпения. А читать было всего два абзаца. И никаких открытий они для нее не содержали. Конечно! Конечно же! Фраза, которую точно выудил Футерович, была самой главной. Она неоспоримо подтверждала, что у больного был заворот кишок и его нужно было - это говорилось в книге - немедленно, немедленно, немедленно оперировать. Осознав это, Софья Петровна почувствовала гнев, даже ярость.

"Дура! Безмозглая дура! - Почему-то подумалось прежде всего о Надъярных. - Я тоже хороша, но хватило же ума посоветоваться с умным человеком. А эта бестолочь - доцент кафедры хирургии, консультирует больных, учит студентов... Ей, видите ли, все ясно... Красиво бы мы выглядели с ее справкой в Москве!.."

- Дай мне на день - два эту книгу.

- Нет, - сказал Футерович.

- Неужели думаешь, что могу зажилить? Сейчас, правда, все помешались на книгах, но это же не Евтушенко и не Шукшин...

- Нет, - повторил Футерович. - Все мои книги надписаны, и эта тоже.

- Ну и что?

- Ты сама - понимаешь? - сама должна была доискаться. А чего стоит главный областной терапевт, который бегает на консультацию к какому-то Футеровичу?

"Логично, - подумала Софья Петровна, - логично... Хотя..." И неожиданно для себя самой спросила:

- Ты уже слышал об этой истории? Он не удивился. Ответил:

- Слышал.

- И что же?

- Я даже догадывался, зачем нужен тебе.

- Зачем же морочил голову?

Она уже собрала бумаги, завязала тесемки на папочке и сунула в хозяйственную сумку. Отметила: на этот ее вопрос Футерович отмолчался.

- Зато теперь ты во всеоружии... Ладно, бери книгу.

- Не надо,- сказала она.- Не хочу тебя подводить - вдруг кто-нибудь и в самом деле увидит твою подпись... Возьму в библиотеке. Дай лучше я тебя поцелую.

Не хотелось уходить с осадком в душе.

Футерович оказался на высоте.

- Лиза, - крикнул он, - можно Софочка меня поцелует?

- Только один раз, - сказала, появляясь на кухне, Лиза.

Закрыв дверь за Софочкой, Лиза спросила:

- Ты чем-то недоволен? Неприятный разговор?

- Да вот думаю, что, пожалуй, надо было ей еще кое-что сказать.

- Почему же не сказал?

- Трудный вопрос. Потому что не уверен.

- В чем?

- Собственно, по существу дела я сказал все, что мог, а остальное - нечто привходящее.

- Тогда не стоит и переживать.

- Наверное. Пусть сами разбираются в своих хитростях.

- А она за этим приходила?

- В том-то и дело, что нет. Наша Софочка, как ружье: стреляет в ту сторону, куда его повернут.

- По-моему, она всегда тебе нравилась,- возразила Лиза.

Сказала это, стоя спиной к нему, моя посуду, голос был тихий и ровный, но Футерович встрепенулся:

- С чего ты взяла?

- А разве это не так?

Она с улыбкой повернулась к нему. И улыбка, и взгляд были кроткими, однако Футерович не обманывался этой кротостью - в ее нынешнем положении Лиза, случалось, становилась и обидчива, и ревнива. Пожалуй, только он один это и знал, скажи кому-нибудь - не поверит. Удивился неожиданному повороту разговора. Это надо же: прожить столько лет вместе и, как казалось, душа в душу, чтобы однажды вдруг услышать...

Футерович не заблуждался насчет истинного смысла и серьезности Лизиного вопроса - его не раз поражал этот феномен, который называют интуицией.

Что-либо объяснять, доказывать или опровергать не стоило; он улыбнулся в ответ и сказал:

- Конечно. Мы всегда были друзьями. Я ей подсказывал на экзаменах, а она делилась со мной бутербродами на переменках.

Он приобнял жену, поцеловал и добавил:

- Поди приляг, пока Виталька не проснулся... А мне пора бежать.

Последнее слово осталось, однако, за Лизой:

- Видел бы ты сегодня себя со стороны... Перья распустил, как петух...

Кипеть раздражением против Надъярных было бессмысленно - себе обойдется дороже. Ее надо принимать такой, как она есть, а еще лучше - не иметь с ней в будущем никакого дела. Вздорная баба и путаница, если только слово "путаник" употребляется в женском роде... А в самом деле, употребляется ли? Футерович небось и это знает. Забавно все-таки: похожий на турка Футерович знает, а она, Софья Забродина, - нет.

...Как-то Ленечка говорил, что в языке мы теряем тонкость и многообразие оттенков, то, чем деды-прадеды владели, не зная словарей и школьных правил. Неизбежное-де следствие миграций и урбанизации...

Вспомнив так некстати о муже, она помрачнела, но взяла себя в руки, почти физическим усилием заставила снова переключиться на другое. Воспоминания о Ленечке (а значит, и о его пакостях) сейчас ей вовсе ни к чему. Переключаться всегда было не просто, но теперь это удавалось. Надо только вызвать еще что-нибудь раздражающее, неприятное.

...Футерович-то, оказывается, не без комплексов... Да и могло ли быть иначе! Все мы с комплексами. А этот к тому же с детства, небось ощущал свою хилость и малость. Что может быть для мальчика, парня, мужчины неприятнее! И тогда: раз ты мал, то обязательно должен стать сильным. Человек втихомолку (так почему-то представилось ей) "накачивает" себя, наращивает мышцы. Занятие, должно быть, нудное, однообразное, требующее упорства и прилежания. Наверное, вырабатывает и какие-то черты характера. Человек хочет добиться уверенности в самом себе, не быть маленьким. Как он этого хочет! А получается ли? Кой у кого это стремление самоутвердиться становится гипертрофированным... Но это тоже Ленечкина мысль. Впрочем, его ли?

А Футерович главное сказал, чисто профессиональная консультация получена, за это - спасибо. Хотя наверняка знает больше...

Оставалось чувство неловкости оттого, что сама опростоволосилась. Мало того, что не нашла, не увидела главное, но и вполне прозрачный Толин намек не помог. Конечно, можно найти себе оправдание: беда, мол, нынешней узкой специализации. Сказались-де годы (с сожалением можно признать - долгие годы), отданные пневмонии и еще раз пневмонии. За всем не угонишься. Однако теперь нужно гнаться за всем.

Не терпелось вернуться на службу и снова разложить свой пасьянс. Так лучше думалось. Она даже заторопилась, но тут же замедлила шаг, потому что знала свой недостаток: при быстрой ходьбе походка делалась некрасивой, тяжелой, грубой. Давным-давно, еще в школе, Татьяна как-то изобразила Софочке, как она ходит, когда спешит, и это навсегда запомнилось. С тех пор следила за своей походкой и присматривалась к другим. Тоже ведь комплекс, разве не так?

Не стоит гадать, о чем умолчал Толя Футерович. Соблазнительно подумать, почему он это сделал. Но ответ будет малоприятен: что ему твои заботы? Он давно уже Анатолий Яковлевич, а не Толя, и у каждого из нас своя котомка за плечами...

Софья Петровна вряд ли смогла бы сказать, откуда вдруг взялась решимость. Она будто снизошла на нее и повела за собой, диктуя поступки - один за другим.

Было серо, гадко, слякотно. Дождь перемежался снегом, и грязная, скользкая кашица размазывалась под ногами. Прохожие спешили, выглядели смешно и нелепо, как в старом кино с прыгающими кадрами и дергающимися фигурками. А Софья Петровна, словно наткнувшись па что-то, остановилась на углу у перехода. Как щепка, застрявшая в ручье. Вокруг нее сразу образовались людские водовороты. Остановилась неожиданно для себя, точно подчиняясь чужой воле. И наконец решилась, бросилась, через дорогу - совсем не в ту сторону, где находилась ее работа.

Видимо, эта решимость была у нее и на лице, потому что в библиотеке, куда влетела, ее встретили удивленно: что, мол, стряслось? А она потребовала старый институтский учебник по хирургии брюшной полости. Это удивило еще больше. Всего-то? Накануне вели серьезный разговор, условились, что для главного терапевта будут откладывать новейшие работы из последних поступлений, и вдруг этот ветхий учебник... Старуха-библиотекарша, которая чувствовала себя неотъемлемой частицей местного ученого медицинского мира, скептически поморщилась, но Софья Петровна не стала ничего объяснять.

Футерович выдал прекрасную фразу. Как это он сказал: "С кем-нибудь другим я вообще не стал бы разговаривать, просто посоветовал бы посмотреть старые институтские учебники..." Ну что ж, посмотрим, а при случае и еще кому-нибудь посоветуем...

Вернувшись на службу, Софья Петровна не стала, как собиралась вначале, раскладывать пасьянс, а поспешила в соседнюю комнату, где делили стол два других главных специалиста. Софью Петровну интересовал главный патологоанатом.

Один стол на двоих не располагал к усидчивости, вероятно, поэтому почти всегда пустовал, но сейчас Софья Петровна была уверена, что застанет кого ей нужно. И застала.

(Она не знала, что здесь ей уже прилепили кличку - Извините-пожалуйста. И сегодня был разговор:

- А где наша Извините-пожалуйста?

- Софья Петровна? Понесла куда-то торт...

Но и они, выходит, не знали ее, потому что судили только по этой манере обращаться. А сейчас Софья Петровна Забродина была совсем другой. Такой ее побаивалась даже Татьяна, говорившая: "Ты, подруга, как танк: давишь всех подряд...").

Заглянув в комнату и увидев кого надо, она сказала:

- Мне нужен журнал конференций.

И была сразу же понята. Имелся в виду журнал, где протоколировались разборы таких вот неприятных случаев. Почему-то была уверена, что этот разбирался. И точно! Такого-то числа в конференц-зале областной больницы состоялась клинико-анатомическая конференция по разбору случая смерти в терапевтическом отделении Самохвалова, 20-ти лет...

Областной патологоанатом была похожа на овцу. Кургузая, полненькая, на тоненьких жилистых ножках и с маленькими ручками. Сходство увеличивала прическа: волосы закручены на ушах в два кренделя. Когда-то волосы были естественного рыжего цвета, теперь приходилось подкрашивать. Овца не хотела уходить на пенсию, и пока это удавалось.

- Что-нибудь случилось? - спросила она.

А Софью Петровну интересовало пока одно. Просмотрела список ("На конференции присутствовали...") и наконец нашла: Футерович.

Быстро пролистала протокол - среди выступавших Толи не было. Не захотел впутываться - ни тогда, ни теперь. Ну что ж, бог, как говорится, ему судья. Теперь, во всяком случае, ясно, почему не пожелал встретиться на работе - ни у себя, ни у нее. Предпочел вести беседу дома...

Ясно и то, что дело-то, выходит, не так просто. Как бы не оказалось, что Дед Мороз заболел совсем не случайно.

Порывшись в бумагах, снова нашла записку: "История болезни, объяснение Матвеевой, протокол вскрытия - у Надъярных." Почерк явно Деда Мороза. А для кого он" собственно, писал? Слабостью памяти, несмотря на возраст, не страдает.... Так для кого же записка? Уж не для нее ли, Софьи Петровны? Не готовился ли старик заранее к своему внезапному ночному сердечному приступу? Безжалостная, признаться, мысль, но отметать ее пока нельзя.

- Что случилось?- послышалось снова, и сам голос уважаемой коллеги показался Софье Петровне лживым: прекрасно ведь знает все, что произошло.

- Вы были на этой конференции?

- На которой?

А это уже совсем по-детски. В тетради большого формата, напоминающей амбарную книгу, был единственный- тот самый - протокол. Софья Петровна даже не ответила. Суховато сказала:

- Как председатель комиссии прошу написать ваше собственное суждение о причине смерти Самохвалова.

- Когда? - проблеяла коллега.

- Прямо сейчас.

- Мне нужно посмотреть материал...

- Сейчас и посмотрим. Тем более, что вы с ним уже знакомы.

- Успеем ли?

- До конца работы еще целый час.

- Я полностью согласна с профессором Белокуровым, - предупредила коллега.

- Вот и хорошо. Давайте посмотрим, что говорил Вячеслав Васильевич.

Ей и самой было интересно. В самом деле, что он говорил?

- Присаживайтесь, пожалуйста,- пригласила коллегу. - Если не возражаете, я буду читать вслух.

Однако прочитанное Софью Петровну разочаровало. Не ожидала. Не хотелось думать дурно, но почти такой же блудливый тон, как у Надъярных. С одной стороны - то, а с другой - это. А в конце три осторожные, взвешенные фразы: "Казалось бы, функциональные изменения привели к смерти. Можно было где-то раньше произвести оперативное вмешательство. Случай расхождения диагноза со всеми предыдущими диагнозами". И все.

Софья Петровна продолжала листать журнал и будто слышала голос Белокурова: неторопливый, умудренно-спокойный и, как приличествует случаю, печальный.

- С чем же вы тут согласны? - спросила коллегу.

- В самом начале Вячеслав Васильевич говорил о спайках.

- Но дальше профессор Соколова говорит, что трудно поверить в спаечную болезнь, так как больного никогда не оперировали...

- Вячеслав Васильевич говорил о врожденных спайках.

- Но вот вопрос патологоанатому, который доложил результаты вскрытия: "Врожденные спайки или приобретенные?" Ответ: "Думаю, приобретенные."

- Однако спайки все-таки были,- улыбнулась коллега.

Сейчас она совсем на напоминала овцу.

- Судя по всему, были,- согласилась Софья Петровна.- Но вот еще вопрос вашему патологоанатому: "Непроходимость кишечная была?" Ответ: "Нет."

- Правильно,- подтвердила коллега.

И Софья Петровна почувствовала, что настал тот самый миг, который нельзя упустить.

- Но как же ей не быть, когда весь тонкий кишечник повернут влево на сто восемьдесят градусов?.. Это написано у него же в протоколе вскрытия. Смотрите. - Софья Петровна подвинула ей загодя извлеченный из папочки протокол.

Знала, что это произведет впечатление, хотя неприятно было так вот рассчитывать каждый свой шаг вместо того, чтобы поговорить просто и откровенно.

"Не Футерович ли задал вопрос о кишечной непроходимости? - подумала вместе с тем. - Похоже. Выступить не решился, а вопрос все-таки задал. Вопрос есть вопрос и не более, однако можно в нем усмотреть и намек: не считайте, мол, нас идиотами... Но зачем и кому намек, похожий на кукиш в кармане?"

- Ну и что? - вяло возразила коллега.

- Извините меня, пожалуйста,- тихо сказала Софья Петровна, испытывая неловкость от того, что приходится загонять человека в угол,- вы же прекрасно понимаете: это типичная картина заворота кишок.

Коллега опять сделалась неуловимо похожей на овцу. Все дело было, видимо, в наклоне головы. Молчала. Долго молчала.

- От вас не требуется писать, кто прав, кто виноват,- продолжала Софья Петровна, понимая, что наступил решающий в этом разговоре момент. - Только диагноз.

- Режете вы меня без ножа,- сказала коллега тоскливо. - А если я ничего не напишу?

- В таком случае мне придется специально сказать об этом в справке на имя министра.

Нет, дело не в наклоне головы, а в выражении глаз...

- Тогда, может, завтра?

Отпускать ее, ничего не добившись, было нельзя, и Софья Петровна положила на стол чистый лист бумаги.

- Пишите.

- Тогда я только так: "В ответ на ваш запрос сообщаю..."

- Можно и так.

Почерк у коллеги оказался неожиданно четким и твердым. Когда она ушла, Софья Петровна еще раз перечитала ее докладную записку на имя председателя комиссии. В ней главный патологоанатом области сообщал: "Смерть больного последовала от многих причинных факторов, развившихся в связи с основным заболеванием - механической непроходимостью тонкого кишечника."

Подумала: а нужна ли эта записка? Стоило ли ради нее выкручивать руки (или ноги?) этой овце?

Кстати, прямо о завороте так и не написала, а механическая непроходимость понятие более широкое. Нет ли в этом какой хитрости? Она ведь овца только с виду...

Еще раз вспомнила о Футеровиче. Постарел и поумнел. В споры не лезет. Жаль. Правда, не дает сбить себя с толку мнимой ученостью. Как бы ему в прежние времена понравилась диалектика Вячеслава Васильевича Белокурова! Студентам она и теперь нравится. А практический врач Футерович ее отмел. И даже предостерег старого друга Софочку. Шепотом.


5. МУЖ

Леонид Михайлович добирался на работу пешком, хоть было и не близко. Началось это, когда еще жили в центре, на старой докторской квартире. Кстати говоря, дочери было с ним тогда по дороге в школу. Потом перебрались в новый район, на окраину; автобусы вечно переполнены, решил, что пешком - здоровее и проще. Так и вошло в привычку. Позволял себе схалтурить, как сам же и говорил, только в особо непогожие дни.

Этой прогулки да занятий время от времени теннисом оказалось достаточно, чтобы выглядеть хорошо. Посмеивался: другие ограничивают себя в еде, питие, придумывают нагрузки и все равно при малейшем послаблении режима тяжелеют, делаются грузными. А он, Леонид Михайлович, не сдерживает себя ни в чем - ест, сколько хочется, не занимается скучной утренней гимнастикой, но вот - легок и подтянут. И все само собой, без малейших как будто усилий. Теннисом занимался просто ради удовольствия, а утренняя прогулка давала возможность побыть "наедине с своей душой", подумать о своем.

Посмеивался, правда, добродушно. Понимал: в этом ему повезло. Зато в другом та же природа (или что там скрывается под этим понятием) словно бы все уравновешивала, не наделив напористостью, пробивной силой. Прямолинейность жены иногда раздражала, однако вызывала и зависть. Пусть у нее тоже нет ясно выраженного чувства цели (оно вообще, по-видимому, присуще не столь уж многим), но в той суете, которая именуется жизнью, ее ведет "инстинкт пророчески слепой" и ведет, кажется, правильно, потому что позволяет реализовать себя, найти применение, не противоречащее тому, что заложено в человеке. Леонид Михайлович считал, что сам он такого применения себе не нашел.

"Разбрасываетесь, сударь, и суетитесь. А в результате теряете, как сказал бы шахматист, темп..." Говоря это самому себе, понимал, что куда как снисходителен. Понимал, но не тревожился. А чего, собственно, тревожиться? А теперь вдруг почувствовал: цейтнот.

Ведь что такое жизнь? Неумолимая последовательность поступков или, как сказал бы тот же шахматист, ходов. Они могут быть значительными и пустячными, могут вести к победе и к поражению. Могут и никуда не вести - бывает же бег на месте. Их цена может быть разной. Но в любом случае они требуют времени.

А на что пошло его время? Последние полтора десятка лет отданы монстру по имени НИПКТИ. Если даже согласиться, что монстр - слишком сильно сказано, легче от этого не станет. Уже лет пять как Леонид Михайлович был уверен, что их НИПКТИ (научно-исследовательский проектно-конструкторский и технологический институт) не нужен никому, кроме тех, кто возле него кормится. Может быть, он даже вреден - какое-то количество химиков, биологов, математиков, инженеров занимается шут знает чем, а ещё Писарев говорил, что мартышкин труд не есть работа...

Удивительно было, что Леонид Михайлович оказался тут самонужнейшим человеком. В обычной своей манере посмеивался иногда: "Что бы вы делали без меня?..."

Делали бы то же самое - переливали из пустого в порожнее, но таких публикаций, как теперь, не имели бы.. Уж это точно.

Пятнадцать лет назад, когда только пришел сюда, составлять статьи, доклады, речи даже нравилось. Не сравнить с прежней учительской каторгой. Разглядывал в газете свою статью, подписанную директором или его замом, испытывая некое странное удовольствие: эк я ему загнул!..

Надо сказать, что Леонид Михайлович и поставить себя сумел. Недолго ведь было разменяться на сочинение резолюций и приветственных адресов, стать палочкой-выручалочкой для каждого. Да к нему и ринулись поначалу соискатели, диссертанты и прочие. Отсек, ни с кем, однако, не поссорившись. А это - поставить себя должным образом - было так же важно, как и освоить правила игры, проблематику, терминологию. Освоил.

Сперва над ним еще держали бездельника - заведующего отделом. Эта должность была чем-то вроде места ссылки перед уходом на пенсию разных неудачников. Сначала был снятый с работы редактор областной газеты, за ним последовал не поладивший с первым секретарь горкома по пропаганде. Отдел назывался тогда редакционно-издательским. Но в конце концов справедливость восторжествовала, при очередной перетасовке завом сделали самого Леонида Михайловича. Подумать только: когда-то воспринял это как торжество справедливости...

Институт задумывали с размахом. Предполагалось, что приедут научные светила, но они то ли за столицы цеплялись, то ли видели надуманность затеи, возникшей на гребне очередной волны.

В своей склонности к сравнениям - иногда натянутым и далеким - Леонид Михайлович находил что-то общее между судьбой принявшего его под свой кров НИПКТИ и возникшей тогда же модой на синтетику. Как все вдруг запрезирали х/б! Спешили переоблачиться в капрон, нейлон и прочее. Думалось ли, что пройдет не так уж много лет и визитной карточкой качества, моды станет пристроченный к рубашке или джинсовым штанам ярлычок - "cotton 100%"...

Но нет ли перста указующего в том, что его собственная, Леонида Михайловича, судьба оказалась так тесно связанной со случайным переплетением обстоятельств? И работу, которая наконец-то показалась подходящей, и собственную квартиру впервые получил именно здесь (столичные доктора-кандидаты ехать не спешили, а жилой дом - не частый случай - уже построен).

И смех и грех: закрыть что-либо иной раз труднее, чем открыть. Кому-то ведь надо взять промашку на себя, проявить немалую, как оказывается, смелость. А вдруг что-нибудь окажется не так? Если кто-то в инстанциях не согласится? А в городе, где такой вот НИПКТИ реально существует, выполняет план, посылает людей в подшефный район на картошку да и самим фактом своего существования придает городу престиж, за него будут бороться.

Словом, закрыть не решались, но отщипывали то одно, то другое. Редакционно-издательский стал сперва отделом научно-технической информации, потом отделом передового опыта, а теперь - отделом внедрения. Собрали все вместе. Деградация, конечно. И как тут не подумать о себе: да кто же ты есть?

Об учительском прошлом жалеть не приходилось. И не жалел. Звали в газету - пренебрег и тоже не жалел. Но и здесь все сходило на нет. Во времена расцвета положение было даже оригинальным: филолог в проектном институте. Оригинальным, но вполне естественным. "Знакомьтесь: наш старший редактор - дипломированный филолог". Звучало солидно, говорило и о содружестве муз. Но что делать филологу в отделе внедрения научных разработок?..

Когда редакторских должностей не стало, Леонида Михайловича сделали старшим инженером, и это вызвало нарекания разных контролеров и ревизоров: "Что это у вас учитель русского языка разгуливает в инженерах?.." Пришлось уступить, сделали исполняющим обязанности, и. о. старшего инженера, и в этом был привкус униженности. Одним словом, впору было с грустью повторить:

Жизнь пронеслась без явного следа.

Душа рвалась. Кто скажет мне, куда?

С какой заране избранною целью?

С Леонидом Михайловичем это случалось - какие-то строчки привязывались на день-два, а то и больше. Начинен был строчками еще со студенческих лет. Нет, сам не сочинял и не пел под гитару. Но суждение мог и готов, был высказать.

Сперва как бы сами собой накопились заметки о поэтике Тютчева и Фета - поразительно было непонимание современниками сделанного ими, - а однажды, лет пять назад, почти неожиданно для себя, лихорадочно и торопливо, ни на что не рассчитывая, написал статью - толчком стало предстоявшее стопятидесятилетие Фета.

Не рассчитывал как будто действительно ни на что, но, когда работа была сделана, сам перестучал ее на машинке и, как камень бросают в воду, послал в московский журнал. Бросил этот камешек и приказал себе не думать о нем. В конце концов, может же он позволить такое! Даже так рассуждал, посмеиваясь уже над самим собой: другие крадут, лихоимствуют, а он позволил себе украсть всего лишь три рабочих дня у НИПКТИ. Не убудет!

Не надеясь ни на что, чего-то все-таки ждал сначала. Потом, когда скромно отшумел юбилей, махнул рукой и перестал ждать. До его ли статьи этим журнальным деятелям! Распечатали ли они хотя бы бандероль с нею? Каждый озабочен своими делами. Что им какой-то провинциал! Слава богу, что никому не сказал об этой своей выходке... А через полгода пришло письмо, в котором его благодарили за внимание (!), отмечали оригинальность некоторых наблюдений (без уточнения, каких именно) и сожалели, что не смогли использовать статью, поскольку номер журнала был спланирован заранее. В искренность сожалений Леонид Михайлович не очень поверил, но кончалось письмо приглашением присылать новые работы, и в конверт была вложена "авторская карточка" - нечто вроде короткой анкеты. Заполнять ее не стал, однако и не выбросил. Так и лежала уже который год в домашнем письменном столе среди набросков о Тютчеве и Фете. В общем, строчки вспомнились не случайно.

...все мечты, все буйство первых дней

С их радостью - все тише, все ясней

К последнему подходят новоселью...

К себе это полною мерой покамест не относил, до последнего новоселья было еще не близко, но вот с некоторых пор пришло как бы его предчувствие.

Вернее, не так. Если даже допустить, что в жизни существует одно-единственное главное измерение, все равно есть и промежуточные финиши; на пути к финалу нужно подняться (или опуститься) на несколько ступенек и на каждой оставить часть самого себя. Первые ступеньки удивительным образом не заметил - пробежал. И прошло время, когда был в своем кружке самым молодым и самым подающим надежды. Неужто это было? Перестал быть самым голодным и самым неустроенным... Но это разве потеря?

Трехэтажное институтское здание высилось вровень с соседней жилой пятиэтажкой и в сравнении с нею явно выигрывало. Город для НИПКТИ не поскупился, отдал бывшую мужскую гимназию, построенную в самом центре на пожертвования купцов и лесопромышленников. Купцы тоже когда-то не поскупились: главная лестница была широкой, мраморной, актовый зал просторный, с хорами, библиотека отделана резным деревом, коридоры широченные, классы огромные... Институт взамен построил новую большую десятилетку. Типовой проект не отличался изысканностью, но гороно устраивал больше: слишком дорого содержать роскошное старое здание. Зато теперь оно заиграло. Лозунги, портреты, красочные щиты в вестибюле, а в коридорах диаграммы, стенды, модели созданных в институте машин и установок... Леонид Михайлович над этим тоже немало потрудился.

Город, хоть и областной центр, был сравнительно невелик, и как же тесно в нем все оказалось переплетено! В прежней гимназии учился тесть Петр Сергеевич, а новую школу построили как раз к тому времени, когда в первый класс пошла Надя...

Отдел внедрения находился на втором этаже, рядом с кабинетом директора, и Леонид Михайлович заглянул по пути в приемную.

С секретаршей Верой Венедиктовной (Веве - обычно называл ее дружески-фамильярно Леонид Михайлович) отношения были наилучшие, и он приветствовал ее тоже Фетом:

Встает мой день, как труженик убогой,

И светит мне без силы и огня,

И я бреду с заботой и тревогой.

Мы думой врозь,- тебе не до меня...

Веве оторвалась от почты, которую разбирала, улыбнулась:

- Ошибаетесь. Мне как раз до вас, - и протянула несколько бумаг с резолюциями директора.

На том бы утренний ритуал и закончился, но в приемную зашла Лина.

- Как хорошо, что я застала вас. Вы очень заняты, Леонид Михайлович?

Все еще улыбаясь, он пожал плечами, показал бумаги: на работе, мол, не принято говорить, что делать нечего. Как бы призывая в союзники Веве, повернулся к ней и был потрясен ее взглядом: Вера Венедиктовна смотрела на них с Линой - цепко, жадно, заинтересованно. Спохватившись, она мгновенно притушила этот взгляд, но Леонид Михайлович все уже понял, догадка уже осенила его, и теперь он заботился только о том, как бы себя не выдать.

- Что-нибудь случилось? - спросил у Лины, хотя все знал заранее.

- Если найдется минутка, спуститесь вниз - нужно подписать протокол последнего собрания...

На том собрании он председательствовал, а она была секретарем.

Лина ничего не заметила - то ли по своей бесшабашности, которая па первых порах так нравилась Леониду Михайловичу, то ли потому, что взгляд милейшей Веве был короток, как удар ножом. Вера Венедиктовна опять склонилась над почтой, но Леониду Михайловичу казалось, что ее ресницы подрагивают от сдерживаемого желания глянуть еще раз, а руки лишь машинально перебирают конверты.

Теперь он знал, кто написал анонимку. И почувствовал облегчение: фактов у Веве никаких, все построено на интуиции и таких вот мелких наблюдениях. Леонид Михайлович опасался большего.

Но зачем ей это понадобилось? Уж он-то всегда так хорошо, так дружески к ней относился... Даже когда она вышла замуж за этого своего чудака, по сути городского сумасшедшего, не позволил, в отличие от некоторых других, ничего, что могло бы зацепить или обидеть.

А замужество было странным. 35-летняя женщина вышла за вздорного старика вдвое ее старше, за изобретателя-маньяка, известного под кличкой "Перпетуй" (от "перпетуум-мобиле").

В шуточках по этому поводу недостатка не было - Перпетуй осточертел всем в институте, благо времени пенсионеру не занимать. Резвились до неприличия. Но при чем тут Леонид Михайлович Забродин, который все понимал - женское одиночество, крах надежд (а они ведь были когда-то, были!) - и не позволял себе ничего такого?..

Значит, вот кто написал анонимку! Странное дело, но это будто камень сняло с души. Он даже не очень сердится на Веве. Едва не рассмеялся. И мысли пошли несерьезные - о том, кто же непосредственно водил перышком, а кто сочинял... А он их держал, так сказать, за интеллигентов.

Ах ты белая мышка, шалунья Веве... (маленькую, светленькую, будто припыленную Веру Венедиктовну называли за глаза "белой мышью"). Уж не в том ли причина, что ему Леониду Михайловичу, пришлось как-то писать в комитет но делам изобретений злой по необходимости ответ на жалобы старика? Но было это до замужества. Значит, все же запомнила и поставила в вину. Значит, нежная страсть уже тогда снедала голубка и горлицу...

Однако из приемной вышел, не подав вида, хотя и понял, что Веве его встречный взгляд усекла. Пусть это и будет для нее карой: опасение, что расшифрована.

Леонид Михайлович избегал этих встреч на работе. Не нравилась ему обитая железом дверь в конце коридора первого этажа (за нею находился спецотдел, ведавший секретной перепиской и кадрами, а в нем работала Лина), не нравилась комната с зарешеченными окнами, не нравился сам отдел, не хотелось, чтобы кому-нибудь показалось, будто он зачастил сюда - это могло бросить тень на человека. Лине, правда, говорил другое - о возможных сплетнях - и тоже, выходит, оказался прав. Но сейчас надо было идти, и он предупредил в своем отделе, что идет просмотреть протокол перед отправкой в райком. Можно было и не предупреждать, но решил, что так лучше.

Лина встретила его оживленно и весело. Одним движением сорвала свои очки и бросила в ящик стола (она не любила, когда он видел ее в очках, хотя и вынуждена бывала мириться с этим), защелкнула тяжелую дверь на внутренний замок (в комнате никого больше не было) и со смехом бросилась Леониду Михайловичу на шею.

Ему, по совести, было не до этого, и потом не любил он, когда мешают пиджак, галстук, бусы, когда надо не помять кофточку и не растрепать прическу, когда в любой момент может раздаться стук или звонок, однако обнял, приласкал, погладил и, откинув прядку, поцеловал за ухом. К счастью, Лина была из женщин, которые все понимают, с нею было на редкость легко. И сейчас она тут же оторвалась от него, сделала шаг назад, помахивая перед лицом Леонида Михайловича ключиком.

- На три дня, на три дня... - напевала она.

Чего-то в этом роде он и ждал. Какая-то подруга или знакомая куда-то уехала или куда-то делась, и комната на три дня в их распоряжении.

Комната! Проблема всех проблем. Летом приходилось ведь встречаться и "на пленэре". Предложила это, кстати говоря, и именно в такой форме ("А что если на пленэре?") сама Лина.

Леонид Михайлович не переставал удивляться ее раскованности и свободе; будь он ханжой, сказал бы даже: ее бесстыдству. Но Леонид Михайлович ханжой не был. Посмеиваясь, он говорил иногда, что осуществляет единство слова и дела, переводит на язык реальности то, о чем пишут поэты. Лина говорила иначе: "Если нам хорошо и это никому не мешает, то что же в этом плохого?"

В чем-то он видел в ней родственную душу. В Лине без очков. Потому что очки ее преображали, как маска. Принимала посетителей, выступала на собраниях совсем другая женщина, которую невозможно было представить "на пленэре".

А теперь надо выразить радость, и он улыбнулся той своей простецкой и чуть дурашливой улыбкой, что должна была означать некое обещание. Вместе с тем следовало сообразить, как этот ключик соотнесется с нынешними домашними обстоятельствами. С одной стороны, семь бед один ответ. Опять же: вести себя сереньким козликом все равно, что признать свою вину. Но и обострять обстановку не нужно. Во-первых, куда еще больше? А во-вторых, жаль Соню, жаль Надю.

В последние годы Леонид Михайлович, почти не отдавая себе в том отчета, все чаще полагался на "мудрость случая". Из этого вовсе не вытекало, что он его вяло и бездеятельно ждал. Случай надо заметить, оценить; иногда он открыто не проявляется, возникает как бы намеком - вот и пойми этот намек, воспользуйся им. Но теперь и усилий никаких не понадобилось, потребовалось одно: не спешить. Лина сказала:

- Только знаешь, милый, на всю ночь сегодня не получится...

Вот и хорошо. Это ведь то, что он сам должен был рано или поздно сказать.

- А где это?

- Пятая остановка отсюда. В Слободке.

- Новые дома?

Кивнула. Она посмотрела на него доброжелательно, весело, но и чуть насмешливо. Современная женщина, которая берет инициативу и свои руки.

Взгляд раздражал. И Леонид Михайлович сказал:

- Послушай, езжай в райком, отвези протокол и вызови меня оттуда...

Взгляд изменился, стал вопрошающим. Не поняла.

- Езжай и звони, что я зачем-то срочно понадобился. В глазах опять появились чертики.

- Встретимся на остановке?

- Нет уж, лучше в приемной у самого главного...

- Ну Ленечка... - Губы дрогнули,- Ну мужик... А не боишься?

- Я?

- Да я ведь не о работе...

- И я не о ней, - Леонид Михайлович обнял Лину, сказал тихо: - С тобой можно не бояться. Ты не только лошадка, ты ж наездница...

Она отстранилась, испытующе глянула в глаза, чуть улыбнулась и ласково ударила его - нет, не ударила, а просто коснулась кончиками пальцев щеки. Получилось почти столь же изящно, как если бы в руке у нее был веер.

К себе наверх Леонид Михайлович поднимался в отличном настроении: вот так нужно перехватывать инициативу. Радовало и то, что внизу коридор был пуст и никто не видел его выходящим из той комнаты: не станешь же каждому объяснять" что заходил в спецотдел всего лишь подписать протокол партсобрания...

Спустя час Лина отыскала его по телефону в кабинете директора. Это была подготовленная случайность. И не надо было ничего говорить, отпрашиваться. Директор сам послал: с райкомом отношения портить нельзя. Зовут - беги.

Лина ждала у приемной 1-го секретаря. Дала адрес и поехала вперед. А он еще прошелся, мелькнул в разных местах - отдел пропаганды, кабинет партпросвещения..." Захватил" кстати, инструктивный текст доклада о 58-й годовщине Великого Октября. Так удобно: и про международное и про внутреннее положение, и весь набор нужных цитат. Остается добавить несколько фраз об институтских делах... Заглянул в буфет - иногда там удавалось перехватить кое-что. И сейчас повезло: у стойки никого не было, и буфетчица изловчилась сунуть ему сыру и пару пачек приличных сигарет.

Вот теперь - можно ехать.

Район этот Леонид Михайлович знал. От полудеревенского пригорода с грядками и палисадами почти ничего не осталось. Неподалеку от троллейбусной остановки экскаватор с натугой и скрежетом выдирал из земли остатки какого-то фундамента. Стоявший рядом на очереди кирпичный дом был пуст: окна нижнего этажа заколочены, верхнего - выбиты, кусок крыши сорван. Дом старый, трущобный, о таких говорят: "клоповник", но смотреть на его пустоту, покинутость и обреченность было неприятно.

Как резко, однако, изменился за считанные годы облик города! Раньше скромно набирал высоту, поднимался этажами по мере приближения к центру, а сейчас двух-трех-этажные центральные улицы казались окраинными. На Слободке строили большей частью кооперативные девятиэтажки. В одной из них жила Татьяна. С некоторой опаской подумал о ней и решил: вряд ли. Разгар дня, Татьяна на работе. Да если и встретит, не продаст.

Зашел в магазин, пошарил глазами по полкам. Взял бутылку шампанского. Хорошо, что портфель захватил с собой...

Все было как надо. Он мог быть доволен собой и был доволен.

Хотя, бог ты мой, причина довольства в том, что женщина рядом лежит притихшая и умиротворенная. Как сытая кошка.

А Лина вдруг рассмеялась и живенько повернулась к нему.

- Все-таки это свинство, что до сих пор в домах не топят...

И натянула на обоих сбившееся в ногах одеяло и затормошила Ленечку.

- Ах, миленький, какой же ты молодец...

А чуть позже:

- Нет, нет, ты меня не понял. У нас еще будет вечер.

А сейчас выпей глоточек и успокойся. Не то я надену очки...

Он как-то не выдержал, сказал, какое чувство вызывают у него ее очки.

И Леонид Михайлович потянулся к столику, который стоял рядом, взял сыр, преломил... Мимолетно подумал, как ему повезло с этой Линой. И жаль было, что придется расстаться. Тут уж ничего не поделаешь. Затягивать нельзя, и письмишко, сочиненное Веве, тому подтверждение.

Он и так уже дошел до некой точки плавления - случалось, хочется говорить какие-то слова, а это тоже опасный признак.

Лина слов не боялась, но то были неопасные слова, она говорила не о себе, а о нем, и временами ему казалось, что словами она будто пришпоривает его. Поистине не только лошадка, но и наездница...

А ведь поначалу отнесся к ней, как к придорожному кусту, как к траве, от которой может отщипнуть каждый, и вот он тоже не удержался.

А может, так оно и есть?

- Протокол приняли? - спросил Леонид Михайлович.

- Застегни. - Сидя на кровати, она повернулась к нему спиной и свела лопатки. - Завтра сам понесешь.

Он промедлил, и она нетерпеливо шевельнула лопатками.

Руки были тонки, плечи узки, от затылка вниз серебрился пушок. Поразительна эта кажущаяся женская слабость, в которой столько силы и готовности. Всякий раз думал об этом, как об открытии.

- А зачем идти мне?

Еще не поздно взять ее за плечо и опрокинуть. Она сделает вид, что рассердилась, слегка прикусит ему губу или мочку уха, слегка вопьется коготками в спину. Слегка - чтобы не осталось следов. За этим угадывался опыт, и он думал о нем иногда с ревностью, и это тоже было опасным признаком.

- Надо сделать отдельную выписку о Файнштейне. Есть, оказывается, специальная форма...

Ах, боже ты мой! До чего же она серьезна и деловита!

Он потянул ее за плечо и понял, что она ждала этого. Значит, и в этом опередила...

А потом она нежно, заботливо, ловко ухаживала за ним, и это была как бы плата, и он принимал ее, приходя в себя, будто после потрясения.

- Сумасшедшенький, бешеный... - говорила Лина, разговаривая сама с собой - так матери ведут себя с детьми.- Но все равно он у нас лучше всех... Только сегодня ничего больше не будет, никакого вечера - хватит ему измываться над бедной Линой...

Удивительно, но это сюсюканье не раздражало, не казалось ни глупым, ни пошлым. Не хотелось думать (хотя такие мысли мелькали), искренна ли она, молодая женщина, в своих хвалах ему, почти сорокапятилетнему потрепанному мужику, или просто льстит, подогревает.

Как она хочет казаться простодушной! И до чего же хитра! Но ведь и он не лучше. Усек это - "ничего сегодня больше не будет, никакого вечера" - и обрадовался. Не на это ли и рассчитывал?

Который, кстати, час? Надо хотя бы к концу дня снова показаться на работе...

- Странная все-таки история с этим Файнштейном...

- Ты, кажется, думаешь, что я знаю больше тебя?

- Ну, все же спецотдел...

- Глупенький... Ты из-за этого спецотдела и ко мне заходить боишься. Как бы кто не подумал чего. А теперь это делается совсем не так...

- Что делается?

- То самое.

- Не так, а как же?

Лина засмеялась:

- Могу познакомить с человеком, который все объяснит.

Нехороший получился смех.

- Спасибо. У меня и других забот хватает.

- Вот и молодец, - сказала с тем же смешком, в котором пробивалось нечто от "Лины в очках". - Зачем лезть, если за уши не тянут...

Из-под двери холодком повеяло, даже зябко стало. И впрямь пора бы уже топить в домах.

Не надо было заводить разговор. Дался ему Файнштейн. Мог бы, в конце концов, расспросить его самого, если так интересно. Но к старику ни с того ни с сего подходить и расспрашивать неудобно, а тут получилось само собой.

Раньше не обращал на этого Файнштейна внимания, хотя можно было, подумав, подивиться 75-летнему полуинтеллигентному еврею, работавшему в институте простым столяром.

Впрочем, "полуинтеллигентными" (так определил про себя) были только сухощавое носатое лицо и облаченная в простой, опрятный, старомодный костюм поджарая фигура. Руки тяжелые, рабочие. Такие руки наживают за долгие годы труда.

Уже когда Файнштейн заговорил там, на собрании, Леонид Михайлович заметил, что у него "летящий профиль", напоминающий портреты Мейерхольда.

Вспомнилось где-то читанное, будто Мейерхольд на репетиции приходил с наганом. Хотел, видно, чувствовать себя и чувствовал большим революционером и комиссаром. Неужели и этот был таким же?..

На собрании кто-то спросил: "А где вы служили в продотряде и где проводили коллективизацию?" Леониду Михайловичу и самому было любопытно. Кто-то другой крикнул: "Какал разница!" Но старик ответил с готовностью: "В Пирятинском районе Черниговской области, на Украине."

Как он картавил!

И опять Леониду Михайловичу вспомнился давний, еще студенческий случай. Был у них тихий парень из деревенских, фамилию которого до последнего курса путали. Он был Вододохов, а норовили вечно записать Водоходовым. Готовились к зачету по советской литературе. Ленечка читал вслух Багрицкого:

Хлеба собрано немного -

Не скрипеть подводам.

В хате ужинает Коган

Житняком и медом.

В хате ужинает Коган,

Молоко хлебает,

Большевистским разговором

Мужиков смущает:

- Я прошу ответить честно,

Прямо, без уклона,

Сколько в волости окрестной

Варят самогона?

Что посевы? Как налоги?

Падают ли овцы?..

И вдруг этот Водоходов взорвался: "Его-то какое собачье дело?.." Все обалдели.

Сталин уже помер, языки чуток поразвязались, да и с Багрицким было непонятно: то его исключали из программы, когда боролись с космополитизмом, а книги выбрасывали из библиотек, то вот опять восстановили (а книг, естественно, нет, потому и вслух приходилось читать) - но так или иначе, прозвучало это, будто гвоздем по стеклу.

Ленечка спустил все на тормозах, как дурацкую шутку. Чувствовал, что букет тут сложный: и попахивает и словно бы пованивает... А сейчас думал: значит, и этот учил мужиков жить, произносил перед ними речи... И если бы только произносил речи! А реквизиции, раскулачивание, высылки!..

Конечно же, занимались этим и другие, не картавящие, и даже составляли большинство; их тоже ненавидели и проклинали, но этот наверняка особо запомнился. И небось годы спустя, когда где-то в спецпоселке заходил разговор о том, кого как раскулачивали (опасные, а потому тайные разговоры), одни говорили: "К нам комиссар приезжал в кожанке", а другие: "А у нас был жид."

Давняя, в сущности, история: если украл русский - украл вор, если же украл еврей, то украл еврей. Впрочем, то же можно услышать о цыгане, татарине, грузине.

О продотряде разговор зашел как об участии в гражданской войне, но Леонид Михайлович не заметил в связи с этим у собравшихся никакого пиетета. Что-то, видно, выдохлось в памяти людей. Или переменилось за последние годы?

"А в Отечественную что делали?"

"Отбывал срок в лагере, - ответил Файнштейн и поспешил добавить: - Полностью реабилитирован и восстановлен в партии с сохранением стажа."

Так он еще и сидел! Спрашивать за что не имело смысла - это здесь все понимали. Проще спросить, с какого года сидел - это иной раз больше объясняло.

"А почему остались здесь?"

"Не к кому ехать, семью уничтожили немцы."

"Фашисты, - поправил его голос из зала. В поправке был свой смысл: в городе осело немало сосланных в годы войны поволжских немцев, несколько человек работало и в институте. - Фашисты!" - поправили Файнштейна.

"Да, немцы," - то ли не понимая, то ли не принимая возражения, сказал старик.

И только тогда, на фоне спокойствия зала (в памяти людей и впрямь что-то выветрилось; да ведь и то: обычная, не раз слышанная история...), только тогда стало очевидно, как этот Файнштейн взволнован. Нет, конечно же, он просто не понял возражения, он думал о своем. Комнату ему дали - огромное спасибо! И район неплохой и хорошие соседи. Но, говорят, можно выхлопотать персональную пенсию как старому коммунисту и участнику гражданской войны. Даже если останутся все те же 65 рублей, станет легче: прикрепят к спецполиклинике, к спецмагазину, придется платить только половину нынешнего за квартиру и электричество...

До чего же он был несчастен и жалок в этой своей практичности! Типичный неудачник. У евреев есть какое-то хорошее слово - определение для таких. Но много ли удачников среди стариков? Что-то не припоминается. Наверное, это закон жизни: ерепениться, суетиться, а в конце концов почувствовать себя неудачником и махнуть на все рукой. Нет, нельзя доживать до старости...

- ...Говорят, твоя жена стала начальницей... - сказала Лина.

- Говорят, - согласился Леонид Михайлович, не понимая, однако, к чему бы это.

До сих пор они, не сговариваясь, соблюдали соглашение: не касаться домашних дел друг друга. О ее делах он и в самом деле ничего почти не знал. И не хотел знать. Но это, как видно, мужская позиция, а женщина так не может.

Господи! Откуда это взялось: "как трава у дороги"? И надо же (110 - мне кажется, не хватает одной странице)

- Почему? - мягко сказал он. - Ты хотела, чтобы я был женат на уродке?

Отмолчалась. А Леонид Михайлович потянулся к ней. Он и в самом деле с неожиданной остротой почувствовал (или вообразил?) это сходство. У Сони, правда, волосы светлее, она только недавно стала их подкрашивать, когда появилась седина. А в общем, тот же "аржаной" тип - с некоторой резкостью, взрывной силой, даже грубоватостью, которая, однако, воспринимается не как черта характера, а его, так сказать, изюминка (не вкус, а скорее, привкус).

Он потянулся к ней, не добиваясь и не желая ничего, кроме тихого примирения, но Лина отдернула руку и раздраженно повела плечом. И тут он почувствовал ярость и обрадовался ей. Это тоже напоминало давние, в пору их молодости, стычки с Соней, возникавшие иногда из ничего, когда слова были, как камни, а первые прикосновения отвергались с отвращением и брезгливостью - это обычно и выводило его из себя. И возникало что-то дикое, постыдно-прекрасное, о чем после и вспоминать было нельзя, а потом она тихо плакала, прижималась к нему, зацеловывала своего Ленечку, иногда казнилась и просила прощения, хотя чаще всего ни в чем не была виновата. Да тогда никто и не бывал виноват, просто сгущалась вдруг туча и разражалась грозой...

Вот такую, несколько лет уже не испытываемую вспышку, он почувствовал и теперь и не стал сдерживать себя (хотя мог сдержать), дал ей выход, зная или надеясь, что только так может ошеломить и подчинить (а сейчас ему этого очень хотелось) Лину, эту девку, эту дрянь (распалял он себя), которая вообразила о себе и позволяет бог весть что.

А потом она стала вдруг как отрезанный ломоть. Сделалась не то чтобы чужой, а ненужной. И думалось уже: да зачем это? Зачем это все - самоутверждение, стремление к какому-то призрачному торжеству - зачем все это нужно? И дорога была только возможность устало раскинуться на смятой простыне, умеряя дыхание.

Мрачновато глянул на Лину. И встретил удивленно-веселый взгляд. Она чмокнула его и живенько, как ни в чем не бывало, вскочила - ни дать ни взять секундант на ринге в перерыве между раундами хлопочет вокруг своего подопечного. И по-прежнему прибормотывала:

- Дурачок... Тебе что - восемнадцать?.. Или думаешь, что Лина жадная? А она скромная девочка, ей нужно совсем немного. И не злись, не злись, хоть тебе это очень идет... Вот уж нахал - он еще хочет, чтобы Лина любила его мадам... Конечно, мадам хорошо с таким Ленечкой. И не хочет понять, что ее сожрут, если будет дурить... И дочку провалят, не возьмут в институт...

Он закрыл глаза, чтобы не видеть ее, сдержался, чтобы не сбросить прохладную, с острыми коготками руку.

- ...Ну вот, а теперь Лина займется собой...

"Репортаж"... - подумал Леонид Михайлович.

Лина вышла, и почти сразу же зашумела вода в ванной.

Оставшись один, Леонид Михайлович окинул взглядом комнату: стало вдруг любопытно, у кого он оказался в гостях.

Палас на полу; большой ковер ниспадал от потолка и прятался за широкой тахтой, на которой теперь возлежал Леонид Михайлович. Рядом - низенький столик и торшер. Противоположная стена вся закрыта полированной "стенкой"; в центральной ее части посуда - фарфор, много хрусталя, индийские кувшинчики и блюдечки из перегородчатой (так, кажется, это называется) эмали, безделушки...

Ближе к окну несколько застекленных полок были заняты книгами. Они стояли блоками - собраниями сочинений или сериями. По цвету корешков, по надписям на них и суперам Леонид Михайлович узнал Большую Советскую Энциклопедию, Библиотеку всемирной литературы, недавние сравнительно издания Чехова, Тургенева, Пушкина, тридцатитомник Достоевского, на который сам он так и не смог подписаться... Несколько плебейски выглядели книги ЖЗЛ с серенькими корешками, а в ходу была, по-видимому, только библиотека современной фантастики.

На дальней, противоположной окну стене висела чеканка. Ширпотреб.

Нет, что-либо определить невозможно.

Лина вышла уже одетой.

- Ты еще не готов?

- Думаю о нашем разговоре... Операция у отца прошла нормально?

Она пожала плечами:

- Швы сняли, диету отменили... - И вдруг глянула остро, проницательно: - А ты хитрец. Почему решил, что была операция?

- А что же еще?

- Ладно, - сказала она. - Собирайся и уходи, а я ликвидирую следы нашего пребывания.

В ее тоне появилось что-то новое, не понравившееся ему, какая-то не фамильярность даже, а развязность. Так, подумалось, должно быть, меняется тон собеседников - явного жулика и благопристойного джентльмена, - когда жулик вдруг выясняет, что они собратья по профессии - только благопристойный джентльмен крадет не в рыночной толпе, не в трамвайной давке, а облапошивает сограждан за карточным, скажем, столом. Или это показалось?

- Можно позвонить?

- Звони.

Он набрал номер и попросил Татьяну.

- Нахал,- улыбаясь, сказала Лина. - TУT же назначает свидание другой...

Принимая шутку, Леонид Михайлович тоже улыбнулся. С Татьяной договорился о встрече после работы. Обнимая его на прощанье, Лина пробормотала:

- Лучше бы уж снова пришел сюда вечером...

Он опять улыбнулся:

- А говоришь - Лина добрая, не жадная...

Думал между тем все то же: "Надо кончать, надо кончать..."

Перед тем, как выпустить его, она выглянула на лестничную клетку. Было слышно: наверху кто-то вышел из лифта.

- Иди!

Он выскользнул, будто вор, но выпрямился и пошел вниз непринужденно и уверенно. Дверь сзади закрылась беззвучно.

Идя от дома к троллейбусу, Леонид Михайлович подумал, что Лина, наверное, смотрит ему вслед, и прибавил шагу: как раз подходила машина.

Не терпелось поговорить с Татьяной, хотел даже ехать к ней сразу же, но одумался, представив себе обстановку косметического салона: бабы в масках, с компрессами, под колпаками, и Татьяна, которую рвут на части. Нет, сейчас разговор не получится. Пусть будет, как условились.

- Знаешь, на что ты похож? - сказала Татьяна при встрече. - На обсосанный леденец. - И для наглядности втянула щеки.

А я и есть такой, - криво усмехнулся Леонид Михайлович.

- Что-нибудь случилось?

- Как сказал бы моряк: поступило штормовое предупреждение.

- А если попроще?

Не вдаваясь в подробности и никого не называя, Леонид Михайлович рассказал об услышанных сегодня странных словах. Татьяна вначале слушала недоверчиво:

- Так, значит, и грозятся: "Сожрем, если будет дурить"? - А потом неожиданно легко согласилась: - Это у нас могут.

Но упоминание о Наде ("Дочку провалят, не возьмут в институт...") ее взорвало:

- Вот сволочи! Негодяи! Девчонка-то при чем?..

Она не на шутку разошлась, и Леонид Михайлович досадливо отмахнулся:

- Как раз это меньше всего меня волнует: у Нади и мыслей нет о медицинском...

- А если бы были? - не унималась Татьяна. - В этом ли дело? А сам факт низости? Девчонка им помешала... Да ты не выдумал ли все это?

Леонид Михайлович в ответ выразительно промолчал.

- Значит, правда... Просто шайка какая-то. Но такое может только баба - и сказать и придумать.

- Хорошего же ты мнения...

- И о тебе не лучшего. Раньше всегда говорила: Ленечка просто добрый, любознательный и силенок у него чуть больше, чем у других, а теперь вижу: обыкновенный кобель. Связался с какой-то...

- Перестань. Я не за этим пришел.

- А зачем же?

- Кто занимается хирургией в том хитром госпитале, где лежит ее папаша?

В отличие от большинства женщин, которых еще долго несет по инерции на эмоциональной, черт бы ее забрал, волне, Татьяна способна была притормозить, тут же вернуться к делу. Леонид Михайлович определял это как мужской склад ума. И теперь она сразу оставила ругань, услышав вопрос, так сказать, по существу.

- Вот ты о чем... Консультирует там Таисия Павловна Надъярных, доцент с белокуровской кафедры.


6. ВОЕННЫЙ СОВЕТ

Татьяна не ожидала, что милейший человек Вася займет вдруг такое место в ее жизни. Несколько раз ловила себя на том, что улыбается беспричинно и вполне, как сама же определила, глупо.

Еще до вечера у Забродиных он звонил несколько раз, добивался встречи. Татьяна начала даже злиться: да прояви же ты решительность - подстрой сам эту встречу, подкарауль на улице, ворвись в дом, наконец, но не нуди. А этот спрашивает в понедельник, не сможет ли она пойти с ним в театр в пятницу. Тоже театрал!.. До пятницы еще дожить надо, и кто знает, как сложатся обстоятельства. Ты приди с билетами, уговори, уведи, уволоки, а не получится - порви к чертям эти билеты!..

Что-то в таком роде и высказала по телефону под аккомпанемент шума и гама, царившего в косметическом салоне.

Больше всего она не любила занудства. Думала, что Вася поймет и отвяжется, а он и в самом деле однажды ее подстерег. Был столь суров и мрачен, что вызвал к себе сочувственный интерес. Уж не болит ли у него живот, спросила Татьяна. Нет, не болит, ответил совершенно серьезно. А спустя минуту предложил выйти за него замуж.

После этого ему бы повернуться и уйти. Татьяна сама отыскала бы его в тот же вечер. Ей-богу. И нафантазировала бы с три короба, и, чего доброго, вообразила бы себя влюбленной. После этого ему хотя бы помолчать, дождаться ответа, а он стал прояснять обстоятельства. Сказал, что вдов (это она знала), но дети выросли и в помощи не нуждаются ("Неужто есть еще дети, которые не нуждаются в помощи?" - подумала Татьяна и даже вспомнила анекдот, состоящий всего из одной фразы: "Мы обречены помогать своим детям до самой их пенсии"). Вася между тем говорил, что работает главным механиком стройтреста, обеспечен, хочет поменять "Ладу" на "Волгу", имеет дачу, что квартирный вопрос они решат таким образом: Татьяна переедет к нему в трехкомнатную, а ее квартиру они отдадут младшей Васиной дочери (формальности он берется устроить)...

"Ты смотри, - думала Татьяна, - как он все распланировал..."

- Когда же? - спросила.

- Что?

- Ну это - жениться...

- Если паспорт с собой, в ЗАГС можем сходить хоть сейчас.

Это ее и добило. Сначала чуть было не расхохоталась, а потом едва не расплакалась, хотя на слезы была скупа.

- Болван, - сказала она.- Сходить можно в лес по грибы, сходить можно до ветру... Оставьте меня,- перешла почему-то на "вы".

Уже дома, придя в себя, больше всего удивлялась этому своему великосветскому: "Оставьте меня".

Вася, однако, ее не оставил. В первый момент, видимо, был ошарашен; как видно, долго и напряженно думал оба всем, а через день вечером позвонил домой:

- Ты извини меня, дурака... Не с того, конечно, надо было начинать, но неловко - не мальчик же... А вообще ты мне нравишься. С первого раза, когда нас познакомила Софья Петровна...

Слышно было плохо, в трубке потрескивало.

- Ты откуда звонишь?

- Да тут недалеко, из автомата. Потоптался у подъезда, а зайти не решился... - Голос был искренний и жалкий.

- Ладно, я еще не сплю, если решишься, заходи.

Он зашел. Был сперва суетлив и неуверен. Нерешительно достал бутылку коньяку. Она молча приготовила закуску. Потом выпили по рюмочке, и как бы отпустило.

Вот после этого случая Татьяна и заулыбалась, закудахтала, почувствовала себя - смех и грех! - невестой.

Ее не очень занимало Васино положение, серьезность его намерений и тому подобное. А вот нелепый разговор о цветах, который он затеял с Ленечкой на дне рождения, вспоминался по-доброму. Остальные смотрели тогда на подвыпившего Васю иронически, а Татьяне понравилось, что он знает название этих роз. Трогательным показался и сам его нынешний приход. Крепкий, знающий себе цену мужик переломил гордыню, позвонил, покаялся...

Однако кое-что и тревожило. Говорила себе: не принимай близко к сердцу. Что будет, то будет. Но нечто помимо ее воли уже выпустило свои коготки и покалывало, и царапало.

Вот и сегодня. Позвонила, велела не приходить, потому что вечером будет занята. Услышав в ответ бурчание и недовольство, сначала даже самодовольно улыбнулась: давай, мол, давай... Потом, чтобы выпустить пар, объяснила: буду у Забродиных по важному делу, касающемуся Софьи Петровны. Думала, что этого достаточно, но нет, бурчание продолжалось: хватит-де околачиваться по чужим домам и греться у чужого огня, теперь у тебя должен быть свой дом, и я требую... Не дослушав, Татьяна положила трубку.

Предупреждение Татьяны, рассказ о странных угрозах не произвели на Софью Петровну, казалось, никакого впечатления. Даже обидно - специально договаривалась о встрече, пришла сюда, на старую квартиру, ждала целый час... Софочка только что не отмахнулась. Стоило ли ссориться с Васей?

С гораздо большим интересом Софья Петровна слушала Надю, которая рассказывала о своем сегодняшнем происшествии. Слушала, устроившись в старом дедовском кресле (теперь и не делают таких), сочувственно улыбалась, кивала.

А Надя рассказывала о бездомной собаке, которую увидела в самом центре города. Там, напротив почтамта, есть одно неприятное место. С одной стороны улицы почтамт, а с другой - универмаг. Вечная толчея. К тому же перекресток, трамвайные линии.

И вот в этом скрежете, шуме, многолюдстве, осенней слякоти Надя увидела одинокую, бездомную собаку, До чего же она была жалка и несчастна!

Тротуар тесен, узок. На нем полно спешащих, раздраженных людей, и собака бежит от них туда, где просторней - на проезжую часть, на трамвайную колею, не понимая, что там истинная, смертельная опасность...

- Ты знаешь, о чем я подумала? - говорила Надя. - В мире становится тесно не только для слонов, китов или львов, но и для собак. Мы захватили все...

Собаку сперва обдала жидкой грязью пробегавшая мимо машина, потом она едва не угодила под трамвай, а когда Надя попыталась прогнать ее с проезжей части на тротуар, вконец затравленный пес, не понимая, что ему хотят добра, сам раздражился, оскалился, зарычал на Надю и сделался совсем несчастным в этой своей беспомощной раздраженности.

- Ну что тут поделаешь? Он рычит, вагоновожатая на меня кричит - я ей дорогу загородила, машины брызгаются, прохожие смотрят, как на ненормальную - связалась с собакой... Я ушла,- печально и будто оправдываясь сказала Надя.

Татьяна представила, как это было... "С девчонкой все-таки что-то происходит. А родители заняты черт знает чем, и конца пока не видно."

- Молодец, - сказала она.- От имени всех бездомных собак - я тоже была бездомной собакой - выношу тебе благодарность. А кто будет чистить пальто? Бабушка?

- Я сама. Оно еще сохнет.

- Уже почищено,- проворчала Полина Матвеевна, заходя в комнату.

Девочка вызывала у Татьяны тревогу. Столь многое было в ней до боли знакомо. Вспоминалась собственная, такая, казалось бы, недавняя молодость с ее обостренной, почти болезненной восприимчивостью, страданиями, смутными надеждами, ожиданиями, которые, увы, кончились ничем. Не ждет ли и ее, единственное и лелеемое дитя, всего лишь вереница лет, заполненных пробами и ошибками?..

- Итак, - сказала Татьяна, - доброе дело частично вознаграждено. Я имею в виду вычищенное бабушкой пальто. А теперь хотелось бы послушать маму...

- Да, мам, - перебила ее Надя,- а правда, что бледная немочь - название совершенно конкретной болезни?

- Правда.

- А я раньше думала, что это вообще. А правда, что врачам запрещают выписывать некоторые лекарства?

- То есть?

- Ну, если их нет в аптеках.

- Зачем же прописывать то, чего нет.

- Я не об этом, и ты прекрасно понимаешь. Тут дело во вранье. Запрещают прописывать даже то, что заведомо поможет. Из-за дефицита. Чтобы не было скандалов.

- А зачем нам скандалы? - снова вмешалась в разговор Татьяна.- Знаешь, как это называется?

- Что? - с вызовом сказала Надя. Она дулась на Татьяну. Это надо же: сама втравила ее в эту голодовку и сама же обо всем проболталась, выставив Надю едва ли не дурочкой...

- То, что ты говоришь. Пустое мудрствование - вот как это называется. Нет - значит нет. А теперь позволь мне расспросить кой о чем твою маму. Ты была у начмеда? - спросила она Софью Петровну.

- Это у которого жена в бородавках? - опять перебила Надя.

- В родинках, а не в бородавках, бородавки я бы давно ей свела. И ничего страшного в этом нет. В старину дамы специально наклеивали на лицо мушки. Для пикантности.

- Бр-р-р. Хотя бы волосы состригла...

- Так была или нет?

- Собственно, почему я должна идти к нему? - с видимой неохотой отозвалась наконец Софья Петровна.

- Ты, кума, меня удивляешь. Он что - уже не член комиссии?

- Он - член, я - председатель. Понадобился - вызвала.

- Ах вот даже как! Молодец - далеко пойдешь. И что же наш Митя?

- Он Дима, а не Митя. Он не любит, когда его называют Митей, - сказала Надя.

К Мите надо было привыкнуть, чтобы понять, что он за человек. Добродушнейшая круглая, всегда улыбающаяся физиономия, чуть спотыкающаяся речь... Леонид Михайлович, увидев его впервые, шепнул жене на ухо: "Он что - подшофе?" А ведь ничуть не бывало!

Это мешало ему очень. Особенно при первом общении с больными. Слава богу, юмор у него действительно был и хватало ума вести себя большей частью так, как предписывала созданная самой природой маска. Иногда он, кажется, эксплуатировал ее. А то, что это все-таки маска, хотя, может быть, и невольная, Софья Петровна увидела, когда застала его однажды дома за любимым занятием - выпиливанием. Лицо было сосредоточенным и строгим. Но оторвался от лобзика, фанеры, наждака, лака, и возникла глуповатая на первый взгляд улыбка. При виде ее хотелось сказать: "Ну что ты вечно улыбаешься?"

Однако же разве не знаем мы примеры прямо противоположные: человек, суровый и строгий с людьми, расплывается в улыбке при общении с любимой кошкой или щеглом, которого держит в клетке? Пусть уж лучше будет так, как у Мити...

Тогда же подумала обо всех этих хобби: вот медсестра вяжет ночью на дежурстве, чтобы не задремать, и это прекрасно; но когда врач в свободное время занимается какой-нибудь ерундой, то лучше бы он только ею и занимался... Впрочем, опять же решила, что неправа - Митя был неплохим врачом.

- Привет Снегурочке! - сказал он, появляясь на пороге.

Это была его придумка: поскольку старика - главного хирурга - зовут Дедом Морозом, должна быть и Снегурочка...

- Извини, пожалуйста, что пришлось вызывать, но нам пора собраться всем вместе. Сейчас должна подойти Таисия Павловна.

- Я-то зачем? - улыбался он.- Я в этой истории - мальчик для битья. Договаривайся с ней, а я подпишу что угодно.

- То есть как это?

- Очень просто. У меня и проект приказа готов: Вишняковой строго указать, Матвеевой строгий выговор...

- А тебе самому? - невольно тоже улыбнулась Софья Петровна.

- Повинную голову меч на сечет, но выговора не миновать. По должности. Знаешь, бывают члены всяких важных коллегий и комитетов по должности. А есть люди, которые получают выговора по должности. Все правильно.... Однако не сам же я буду сечь себя. Об этом вы, наши благодетели, позаботитесь.

Вроде бы шутка... Но в то же время он решительно замахал руками, когда Софья Петровна попыталась всучить ему для ознакомления свой проект справки. Не стал, читать - давай, мол, лучше поговорим о чем-нибудь более интересном.

- Что за ребячество! - упрекнула Софья Петровна, начиная сердиться.

- Ничего подобного,- продолжал он улыбаться. - Просто не стоит терять времени. Мы виноваты и готовы послушно подставить места, по которым бьют. Тут одни вопрос: что подставлять?

- Да пойми ты - надо смотреть шире. Больница клиническая, базовая для института, а кафедры ведут себя в ней, как столичные солисты на гастролях в провинциальном театре.

- Не знаю, не знаю. Я даже в кино не хожу, довольствуюсь телевизором.

- ...А может, он прав? - сказала Татьяна. - Ты ведь и сама толком не знаешь, чего хочешь.

- Я? Хочу выполнить поручение, которое мне дали. Установить истину.

- Которая, кажется, никому не нужна. Они сами все знают и обо всем договорились. Нашли даже козла отпущения.

- Я вижу. Матвееву.

- Конечно. Ту самую.

- Почему вы ее называете "та самая"? - спросила Надя.

- Потому что Матвеевых много, а эта - единственная. Та самая.

- Не понимаю.

- Делает что хочет и никого не боится. Пока папа при должности.

- Папа, кажется, зашатался,- заметила Софья Петровна.

- Значит, и она скоро будет, как все. А пока резвится. Знаешь, я ей даже завидую иногда. А она в самом деле виновата?

- Там все виноваты, она просто бесхитростно пишет, как было.

- Так уж и бесхитростно... Ей нравится быть "ужасным ребенком". А Митя знать ничего не хочет. Ай да Митя! Его беспокоит одно: почему будут бить, что придется подставлять - физиономию, загривок или что-нибудь еще. Для него лучше "что-нибудь еще"...

- Меня секретарша наша удивила... - Софочка, кажется, разговорилась. - Рассказала историю на тему: живи сам и дай жить другим.

- Любопытно. Ты не спросила - по собственной это инициативе говорилось или кто-то ее попросил?

- А чего спрашивать? Во-первых, не скажет, а, во-вторых, и так ясно.

- Что? - спросила Надя.

- Мне кажется, самой ей лезть в это совсем незачем.

- Не говори,- возразила Татьяна. - Такие любят совать свой нос во все дырки. Тут комплекс: хочется чувствовать себя не просто мелочью пузатой, а лицом значительным. Ты права в другом: она слышит и знает многое, А что наша милая тетя Лошадь?

- Вы как у нас в школе - всем даете клички,- оживилась Надя. - У нас новый физик появился - молодой и довольно симпатичный, некоторые девчонки даже влюбились. А я присмотрелась и вижу: похож на богомола. Знаете, жук есть такой - богомол. Вот и он - ручки сложит, головку наклонит, а мы все хохочем. Это я ему прилепила: богомол.

Прочитав написанную Софьей Петровной справку, Надъярных сказала:

- Весьма неожиданно. - И спросила, обращаясь к Мите: - Это ваше общее мнение?

Митя, надо отдать ему должное, промолчал. Ответила Софья Петровна:

- Пока только мое.

- Неожиданно и опрометчиво. Что удивляет больше всего.

Надъярных и в самом деле смотрела на Софью Петровну с холодным удивлением, как смотрят на выскочку, парвеню, показавшую вдруг свое истинное лицо. Так разглядывает начальство недавнего своего выдвиженца на крупный пост, который, не успев как следует усесться в кресле, прилюдно учинил пьяный дебош и попал в вытрезвитель. Такого не прощают. Или того хуже: так смотрят на неблагодарного, который, будучи допущен, пользуясь доверием, узнав все изнутри, льет затем грязь, поносит благодетеля, возомнив о самом себе бог весть что. Тут и разочарование (а на вид был такой надежный человек) и просто: фу!.. Сам взгляд в таком случае намертво перечеркивает будущее, а то и сулит: ты еще у нас попляшешь!..

- Где вы откопали этот диагноз? Его нет ни в истории болезни, ни в протоколе вскрытия... Для вас, как я вижу не существует авторитета более сведущих людей... - Надъярных отодвинула справку так, будто отстраняла от себя самое Софью Петровну. - Этого я не подпишу.

- Скандал, - сказала Татьяна. - Так прямо встала и удалилась?

- Не сразу. Заглянула в приемную, но к заведующему не зашла.

- А Митя?

- Не проронил ни слова. Потом поднялся: "Я тоже, - говорит, - пойду."

Леонид Михайлович, который уже некоторое время как пришел, подвел итог:

- Сильный ход. Это я о Надъярных.

- Не вижу ничего сильного, - возразила Татьяна. - А что ей еще оставалось делать? Доказывать? Спорить?

- Но это и есть сильный ход. Поднялась и ушла, зная, что Митя у нее в кармане, что Соня остается одна. А если еще поднажать, припугнуть...

Софья Петровна посмотрела на Ленечку удивленно: ты-то откуда знаешь? Ведь не был же, когда Татьяна рассказывала об этих нелепых и глупых угрозах...

Татьяна поспешила на помощь:

- Я звонила ему на работу. Ленечка еще сомневался - стоит ли тебя расстраивать...

Скривив губки, Софья Петровне покачала головой: ах, какая трогательная забота!..

- Был неправ, - отыграл Татьянину реплику Леонид Михайлович. Но было в этом смиренном признании и нечто большее.

Татьяна еле заметно одобрительно кивнула.

- Решать, конечно, придется Соне, - сказал Леонид Михайлович, - но каждый из нас думал об этой ситуации и, может быть, есть смысл...

- Есть, - подтвердила Татьяна.

- Может быть, есть смысл, - продолжал он, - прикинуть разные варианты. Даже если все пойдет по-другому, это никогда не мешает.

А Софья Петровна видела его насквозь, понимала нехитрую игру. Для Ленечки все происходящее - удобный случай показать, что, несмотря на свои пакости, он хороший. Да и пакости ли это? Шалости - вот как это называется.

"Сукин сын..." - думала она и от обиды, от этого лицемерия, от собственной беспомощности готова была заплакать...

Надя села на широкий подлокотник кресла и обняла мать. Жаль было ее. Но она сама, Надя, никогда ничего подобного не допустила бы. И к жалости невольно подмешивалось презрение.

Софье Петровне виделось что-то унизительное в сегодняшнем разговоре, однако никуда ведь не денешься: одна, в самом деле одна.

Да и этот, хоть и сукин сын, но не чужой человек и зла определенно не желает.

- Давайте рассуждать, - продолжал Леонид Михайлович. - Случайно Соня оказалась в этой комиссии или нет?

- Этого мы не узнаем,- сказала Татьяна.- Ее назначили, потому что заболел Дед Мороз, а болен он или нет, знает только он и никто больше. Человеку под семьдесят. Мог заболеть, мог сказаться больным, но могли и вытолкнуть на больничный...

- Я могу точно узнать, - послышался вдруг высокий надтреснутый голос Полины Матвеевны, и все заулыбались: забавный у них получался военный совет! - Ко мне приходит убирать женщина, которая убирает и у них. Это такая болтушка и любит выпить... Сегодня она работает там, а завтра будет у меня.

Полина Матвеевна сказала это, не переставая заниматься делом: распускала старый свитер и сматывала нитки в клубок.

- Но зачем старику притворяться? - удивилась Надя. До чего же ее голос похож на бабушкин!

- Ты лучше мне помоги и не лезь в разговоры старших, - сказала Полина Матвеевна. - А старики ничем не лучше молодых. Каждому кажется, что жизнь еще не кончилась. На иного посмотришь: такой беззащитный и слабый, такой почтенный и добрый старичок... А вы поинтересуйтесь, каким он в молодости был.. А этот всю жизнь притворялся. Когда зимой пятьдесят второго до нас докатилась эта история с врачами-убийцами...

- Что-что? - навострилась Надя. - Какие врачи-убийцы?

- При чем тут это? - раздраженно сказала Софочка. - Давайте вспомним еще о царе Горохе...

- Да, но этих убийц стали и здесь выискивать, и ваш Дед Мороз перед каждым собранием был болен, чтобы не сказать ни да, ни нет...

- Не самый худший вариант, - заметил Леонид Михайлович. - Другие пальцами тыкали.

- Ни-че-го не пойму... - страдала Надя, и это заставляло злиться Софью Петровну.

- Но ваш тесть Петр Сергеевич открыто заступился тогда за гинеколога Финкеля... - продолжала свое баба Поля.

- И что это дало? - недобро сказала Софочка. Ее бесило то, что этот разговор затеяли при дочке. Зачем? И она не спрашивала - напоминала.

- Так рассуждают все, пока их самих не коснется, - ответила Полина Матвеевна. - Ничего не дало. Финкеля посадили. Но нашелся же человек, который сказал правду этим хулиганам. Вы представляете, они обвиняли Финкеля, будто он нарочно делает русских женщин бесплодными. С ума сошли. Петр Сергеевич так и сказал. А его самого тогда трепали за сотрудничество с немцами...

- Мама! - воскликнула Софья Петровна.

- Это правда? - спросила Надя.

- Что? - вмешалась Татьяна. Для нее это было как бы продолжение их недавнего разговора.

- Ну, сотрудничество...

- Твой дедушка не захотел бросить раненых и попал с ними в плен. А потом был врачом в лагере военнопленных, спасал наших же людей. Ясно? Ну и семейка! - Татьяна вскочила и сделала несколько шагов по комнате. - Девчонка не знает, что за человек был ее дед!..

- Правильно, Танечка, правильно! - поддержала Полина Матвеевна.

- Да и вы хороши,- отмахнулась Татьяна. - До сих пор кофе с булочкой в постель принцессе подаете...

Леонид Михайлович думал между тем об этом феномене - памяти. Гены, человеческая память... - как беспощадно иной раз прошлое с их помощью вторгается в сегодняшний день, даже когда о нем, о прошлом, кто-то хотел бы забыть.

А Надя встала (она все еще дулась на Татьяну), демонстративно поцеловала бабушку и, не сказав никому ни слова, ушла в свою комнату.

- Мы, кажется, отвлеклись, - вернулся к прежнему Леонид Михайлович. - Как я понимаю, с Дедом Морозом все более или менее ясно...

- Вот именно - более или менее, - сказала Татьяна.

- Но тогда новый вопрос. Этот ваш госпитальер... У него есть свой интерес в этой истории?

На сей раз он обращался прямо к жене. Софья, Петровна пожала плечами. Сама об этом думала. Как понимать разговор с заведующим, его совет не относиться к делу слишком серьезно? Тогда услышала доброжелательные и сочувственные нотки, но не было ли это предупреждением?..

- По-моему, он порядочный человек, и единственное, чего боится, это скандала.

- А без скандала можно обойтись?

- Не получается, - Софья Петровна ответила почти виновато.

Она была очень мила в этот момент. Чуть золотились волосы под лампой, заботы и усталость подсушили, облагородили лицо, а взгляд исподлобья придавал ему мрачноватую настороженность, тревожащую живость.

- Хорошо, тогда в чем корень конфликта? - Леонид Михайлович поспешил оговориться: - Мои вопросы могут показаться наивными, но представь, что тебе придется доказывать свою правоту не у себя на работе, а еще где-то. В чем суть?

Софья Петровна не спешила с ответом, и тогда не выдержала Татьяна:

- Суть в том, что лучше всего, когда жалоба не подтверждается, а тут она верна по всем статьям... Да-да! Одно дело получать благодарности и совсем другое - нахлобучки. Желающих не находится.

- Но почему же, - усмехнулась Софья Петровна, - Митя готов.

- Митя! Уж не принимаешь ли ты его улыбочки за чистую монету? А он хитрее тебя во сто раз. Небось, удивляется: чего это она мечется - не понимает, что ли?

- Не исключено, - сказал Леонид Михайлович. - Митя не хочет выходить за рамки сценария.

Софья Петровна готова была с этим согласиться и вместе с тем думала: "Послушать их, так выходит, что повсюду хитрости, намеки, интриги... Как при кардинале Ришелье... Ну вот тот же Митя: ведь встречаемся, дружим домами, недавно на дне рождения был..." Сама сознавала наивность этих рассуждений (такое впору бы Наде) и не могла все же отрешиться от мысли, что происходит какая-то нелепость.

- Да и в Мите ли дело? - говорила Татьяна.- Ты же прекрасно понимаешь, о чем и о ком речь!

- Может, я неправильно вела себя с Надъярных? Может, надо было помягче - сперва убедить ее?

- В чем? В том, что она дура и стерва? Перестань, кума, притворяться и работать под наив. Ты дергаешься, потому что не знаешь, как вести себя. Замахнулась, а ударить боишься. Да ты не сердись. Я не осуждаю. Ты думаешь, я знаю, как вела бы себя сама? И всем нам ясно, что дело совсем не в Надъярных, не в Мите, а ...

- Вот этого я не могу понять! - перебила Софья Петровна. - Ну пусть ошибка, просчет, и финал ужасный, но как наслоилось на это все остальное: склоки, подозрения?.. Неужели он позволяет этой Надъярных...

- Обманывать себя? - саркастически спросила Татьяна. - Ну-ну, подруга, давай! Искренне заблуждаться ты уже научилась...

- Перестань,- попросил Леонид Михайлович.

- А что переставать!? Хорошо, - вдруг согласилась она,- давайте подождем, пока этот симпатичный человек Белокуров перекусит пополам нашу Софочку...


7. "НАДО ИСКАТЬ КОМПРОМИСС..."

Совещание с утра дважды откладывалось, было скучным и, главное, Софьи Петровны по существу не касалось: подготовка к зиме. Ну и собрал бы администраторов, хозяйственников! Нет, в сборе весь синклит: яблоку в кабинете негде упасть.

"Будто люди сами не знают, что надо готовиться к зиме! - раздраженно думала Софья Петровна. - А если знают, то почему плохо готовятся? И поможет ли им эта говорильня?"

На прибывших из районов лежала своеобразная печать - смесь праздничности и затрапеза. Одеты тщательней обычного - ехали-то к начальству, в область, однако помяты - сказывались часы тряски по местным осенним дорогам в крытых брезентом вездеходах.

Софья Петровна заметила своего бывшего студента товарища Губадулина - он, видно, по-прежнему заменял в Лосьве главврача. Заматерел мужик.

Вспомнила докладную, в которой он вполне профессионально уклонился от объяснений по поводу случившегося злоключения: занимался-де переоборудованием котельной, было не до больных... Чем только не приходится заниматься этим беднягам главным врачам! Впрочем, говорят, что так не только в медицине. Человек называется инженером, техником, экономистом, а занят шут знает чем...

Садясь рядом, Софья Петровна спросила шепотом: "Как котельная?" Спросила шутя и вовсе не ждала ответа, а Губадулин вскинулся, оживился, полез в портфель за бумагами, заговорил о каких-то форсунках... Софья Петровна почувствовала неловкость, приложила палец к губам, кивнула в ту сторону, где поднялся, чтобы начать совещание, заведующий. Глупая получилась шутка.

Софья Петровна решила ускользнуть в перерыве, но не удалось. Шеф сказал: "Вы мне будете нужны." И сидела, слушала, ждала. А понадобилась только после совещания. По вопросу, конечно же, никакого отношения к этому сборищу не имевшему. Когда остались, наконец, вдвоем, Гурий Иоанникиевич сказал:

- Ради бога не сердитесь, но вы не поняли меня, и я сам, кажется, виноват. Я только хотел, чтобы вы не исчезли до конца дня. Незачем вам было слушать эти разговоры о двойных рамах и утеплении водопровода. А сказать, что можете уйти, было уже неловко. Тут ведь свои бюрократические тонкости. С одной стороны, люди не любят сидеть на таких совещаниях, а с другой - считают свое участие признаком принадлежности к какому-то избранному кругу... - Софья Петровна поморщилась, и он в ответ понимающе улыбнулся. - Однако нет худа без добра - теперь вы увидели сразу все наши главные кадры. Когда-нибудь пригодится. - Пожаловался: - Черт знает сколько времени уходит на пустяки... Ладно, вернемся к нашим делам. Нас навестил сегодня профессор Белокуров... - Сказано было с известной долей шутливости, но и вполне уважительно. Уважительность и ирония как бы смягчали друг друга. - Вячеслав Васильевич всячески выражал вам свою симпатию и сожалел о возникшем вдруг недоразумении...

Гурий Иоанникиевич подумал, что нашел, кажется, верный тон. Собственно, этот верный тон он нашел сегодня с самого утра.

Тылы Дома Советов выходили на зеленую, не тронутую пока реконструкцией улицу Куйбышева (бывшую Екатерининскую). На нее смотрели и окна кабинета заведующего облздравотделом. Это было удобно, особенно летом, когда работали с открытыми окнами. Однако главнейшие отделы исполкома выходили окнами на центральную городскую площадь, посреди которой спиной к зданию в несколько вычурной, почти балетной позе стоял бронзовый Ленин. По этому поводу местные остроумцы говорили: "Хорошо некоторым - и в белом доме, и за спиной у Ленина..." Дом Советов перед майскими праздниками белили.

Новая, недавно поставленная скульптура Гурию Иоанникиевичу, откровенно говоря, не нравилась. Глядя на нее, испытывал раздражение. Неймется этим художникам, каждый норовит выдумать что-то свое, фокусничает; нет для них ничего святого, вот и Ленина изобразили в какой-то порхающей позе. Конечно, поскольку поставили, угрохали уйму деньжищ, значит это зачем-то нужно, но прежний памятник (он теперь на Привокзальной площади), хоть был поменьше и отлит из бетона, Гурию Иоанникиевичу нравился куда больше - своей непритязательностью, привычностью (и в других городах видел такие), простотой.

В кабинете, глядящем на тихую улицу, спокойнее, а летом (особенно по утрам) в открытые окна вливалась такая свежесть... Да это ли в нашей жизни главное? В районной больнице свежести (притом истинной, черемуховой) было куда больше, а ведь расстался с нею без сожаления. Руководящие окна выходили на шумную, пыльную центральную площадь и вообще не открывались, но в них вмонтированы кондиционеры. И сами кабинеты, и те, кто сидел в них, и те кого вызывали туда, были посолиднее.

Как в связи с этим не подумать об извечном житейском раскладе! Вначале мечтой было поступить в институт. Потом ее сменила другая - не мечта даже, а острое, почти страстное желание: закончить бы побыстрее, получить диплом, назначение, перестать зависеть от посылок и переводов, которые присылает мамаша. И это позади. Затем еще одна ступенька и еще одна. Всё в норме. И вдруг однажды тебя осеняет: задача решается правильно, но та ли это задача, которую должно было поставить перед собой?

Поступал в институт, когда еще свежа была память о войне, о голоде и холоде. Нацелился в медицинский, потому, что врач всегда, всюду и всем нужен. Специальность, с которой нигде не пропадешь. Все правильно. После четвертого, кажется, курса звали на военный спецфакультет. Уклонился и правильно сделал, потому что в армии врач - лицо десятистепенное, и погоны у медиков в то время были маленькие, беленькие. В армии при всех прочих данных широко может шагать тот, на ком с юношеских, лейтенантских лет большие и притом золотые погоны пехотинца, танкиста, летчика. Да вот самый наглядный пример: радист, электрик, тот же врач, проплавай они хоть всю жизнь в морях, никогда не выбьются в капитаны. Прямая дорога к этому у судоводителя, штурмана.

Гурия Иоанникиевича все-таки свернуло на карьерную, административную стезю, и пришло понимание себя, понимание того, что его не могло не свернуть. А по-настоящему широко шагать по этой стезе в наше время (опять-таки при всех прочих, конечно, данных) будет, не врач, пусть даже кандидат наук, а инженер, агроном, экономист, получивший к тому же диплом Высшей партийной школы, а то и Академии общественных наук при ЦК. Из здравоохранения в эти школу и академию, кажется, и не посылают никогда. Зачем? Достаточно собственных курсов и институтов усовершенствования.

...Впрочем, можно радоваться и тому, что окна кабинета все-таки выходят на улицу, а не во двор-колодец.

Во дворе обычно стояли одна-две черные машины в ожидании высокого начальства. Для остальных стоянка была на площади.

Гурий Иоанникиевич увидел, как подъехала к воротам легковушка и привычно, по-хозяйски шмыгнула во двор. Узнал светло-бежевую "Волгу" профессора Белокурова. За рулем, как всегда, сидел сам. Вот человек, который все рассчитал правильно. Его невозможно представить за рулем "Москвича" или "Жигулей". Он не просто заполняет все пространство, в котором находится, но и умеет вполне непринужденно сделать так, что все видят, когда ему тесно, и считают своей обязанностью подвинуться.

Завидовать бесполезно, потому что все равно не научишься вести себя так уверенно и спокойно. Этому, видимо, не научаются, это, должно быть, сидит в крови, возникает само собой без специальных усилий, как, скажем, начинают расти усы и борода у мужчины.

Завидовать не надо и потому, что следующий шаг - озлобиться. А озлобленный человек - конченный человек. Нужно быть доброжелательным. Ни к чему не обязывает, а внушает симпатию, доверие.

Гурий Иоанникиевич испытал необъяснимое желание посмотреть, как Белокуров выйдет из машины, кивнет шоферам, ожидающим своих хозяев (каждый из этих приближенных, доверенных шоферов сам по себе фигура, с которой приходится порой считаться, но Белокуров и для них барин), небрежно (однако без показной небрежности сопляков, щеголяющих обладанием собственной машиной) захлопнет дверцу и, не оглядываясь, пойдет в дом. Он может протянуть кому-нибудь из этих шоферов ключи: "Посмотри, у меня что-то барахлит карбюратор", и балованный царедворец примет это как знак доверия одного из членов августейшей семьи.

Вот так сумел себя поставить Вячеслав Васильевич Белокуров.

А в вестибюле ему улыбнется и козырнет постовой милиционер. И все вообще будут ему улыбаться до тех пор, пока улыбается он сам.

Очень хотелось посмотреть. Желание было мальчишески острым. Но для этого надо выйти в приемную, глянуть в окно, у которого сидит секретарша, и тем привлечь ее внимание, дать повод для всяких досужих домыслов. Этого позволить себе он не мог.

"Ну и пусть. Приехал-то этот барин все-таки ко мне. Сейчас пожалует..."

Предстоящий разговор не сулил ничего приятного, однако Гурий Иоанникиевич все обдумал и был готов к нему. Обдумал еще вчера, когда условливались о встрече. Цель визита по телефону не обсуждалась, причина была ясна обоим. Почти из ничего возникло вдруг недоразумение и породило странные толки. Профессор относился к ним спокойно, но ясно, что пора с этим кончать.

Это понимал и Гурий Иоанникиевич. Его позиция была вполне корректной. Дружественный, так сказать, нейтралитет - самое большее, что могла позволить должность. По крайней мере, внешне.

Доброжелательность Гурия Иоанникиевича была искренней, и вместе с тем про себя он посмеивался над тем, что профессору, кажется, слегка прищемили хвост. Иначе сам не стал бы вмешиваться. Ну что ж, иногда это не мешает. Даже приносит пользу, излечивая от гордыни. Не дай только бог, чтобы он это отношение к себе учуял...

Ради встречи с Белокуровым Гурий Иоанникиевич отодвинул на полчаса намечавшееся на утро совещание. Время истекло, а Вячеслав Васильевич все не появлялся. В кабинет заглянула секретарша, когда раздался звонок внутреннего телефона.

- Гурий Иоанникиевич? Приветствую вас... - Он узнал голос председателя облисполкома. За все время работы это был третий личный звонок. Обычно (что тоже случалось не часто) председатель соединялся через своего секретаря или просто вызывал к себе. Личный звонок в жизни работника аппарата немаловажное событие, и Гурий Иоанникиевич, даже находясь на другом этаже, в другом крыле здания, напрягся, подтянулся: что случилось? - С вами будет говорить профессор Белокуров.

- Голубчик, извините меня, - послышалось вслед за этим, Говорил Белокуров. - Я здесь рядом, вы разрешите зайти?

"Артист... - подумал Гурий Иоанникиевич. - И прохиндей. Похоже, что в ход пошли силовые приемы..."

- Всегда рад вас видеть, - ответил он Белокурову, а секретаршу попросил перенести совещание еще на час.

Глядя на Вячеслава Васильевича Белокурова, и впрямь можно было подумать: артист. Тренированный голос, легкая и свободная манера двигаться, непривычный для провинции галстук-бабочка (в горошек) и выглядывавший из кармана уголок белоснежного платка...

Встречая его, Гурий Иоанникиевич вышел из-за стола.

- Забавный анекдот мне только что рассказали...

Вячеслав Васильевич был улыбчив и безмятежен, словно только за тем и пришел, чтобы пересказать анекдот. Анекдот был банальный (о неожиданно вернувшемся муже, жене и любовнике), но смешной.

- Это мне рассказал, - Белокуров кивнул куда-то вверх и в сторону, где, как следовало полагать, находился кабинет председателя, - в связи с предстоящей поездкой.

Еще одной особенностью Вячеслава Васильевича было то, что он говорил о своих делах так, будто все о них знают - не могут не знать. Ничего, мол, удивительного - компанейский человек, живу открыто, у всех на виду. При этом, по убеждению Гурия Иоанникиевича, был хваток и скрытен, в клинике и на кафедре чувствовал себя вполне хозяином. Народ у него не распускался, за работу держались даже санитарки - поговаривали, что у Белокурова собственная метода материального стимулирования...

Ни о какой "предстоящей поездке" (кто? куда? зачем?) Гурий Иоанникиевич понятия не имел, но промолчал.

- А почему бы вам тоже не принять во всем этом ("В чем?") участия? Хотя да, - Вячеслав Васильевич как бы вспомнил что-то. - Не все сразу. Подождем. Как, кстати, у вас с языками? А то, знаете, года два назад был казус. Некая дама - не будем ее называть, - доктор филологии, села в лужу: ни английского, ни французского, ни немецкого... Было ужасно неловко. И вообще, каждый раз желательно иметь своего человека, знающего язык. Удобней. Пришлось взять это на себя. Французский у меня с детства. Знаете, группы такие дошкольные были во главе с дамами-фребеличками. Наша Мари Этьеновна - забавное сочетание, не правда ли? - говорила с нами только по-французски. Как я проклинал и ее, и французский - рвался играть в футбол... Так что делайте, голубчик, выводы...

Тут, наконец, Гурий Иоанникиевич сообразил что к чему. Наш Вячеслав Васильевич еще ведь и общественный деятель, председатель местного отделения общества дружбы с кем-то, президент, так сказать, и теперь, как видно собирается в очередной вояж укреплять международные дружеские связи.

А вообще впечатление было такое, будто их разделяет не стол, а канава, через которую Белокуров уже перепрыгнул и теперь подбадривает, даже протягивает руку симпатичному ему человеку. Ввериться этой руке было страшновато: освободишься ли потом? И нельзя оттолкнуть ее.

"С языком, когда потребуется, у нас будет все в порядке..." - думал, терпеливо слушая его, Гурий Иоанникиевич. Мысль скользнула было в сторону, подумалось о судьбе языков, о том, сколь незаменим и обязателен был когда-то французский, как громко и нагло зазвучал вдруг немецкий... Пресек эту мысль, чтобы не отвлекаться.

Кто-то, помнится, сказал однажды о Белокурове: он-де может утопить в словах все, что угодно. Сказано зло, но несправедливо. Более того - глупо, ибо свидетельствует: человек беседовал с Вячеславом Васильевичем и ничего не понял. А профессор обладает истинным умением вести беседу. Не просто о чем попало. То есть о чем угодно, конечно, но даже разговор о погоде получит у него нужные направление и смысл, И сейчас ведь не просто болтовня, а все рассчитано, чтобы произвести впечатление и нажим. Только так.

- Да! - спохватился вдруг Белокуров. - Главного-то я вам не сказал. Все о себе и о себе. С публикацией все в порядке. Ждите в одном из летних номеров.

Он определенно хотел этим обрадовать, потому и преподнес как сюрприз. А Гурий Иоанникиевич все уже знал и подмывало сказать, что знает. Однако сдержался.

Гурий Иоанникиевич собирался защищать докторскую, и потребовались публикации. Статья в журнале была принята, да вот залежалась. Разговор с Белокуровым об этом зашел как-то между прочим, и он сам вызвался подтолкнуть, хотя нужды в этом, как тогда же подумал Гурий Иоанникиевич, пожалуй, не было. Ему уже обещали непременно дать статью летом, так что Вячеслав Васильевич не сообщил ничего нового. Впрочем, пусть считает это своим успехом, если так хочется. Хуже от этого не станет.

- Спасибо. Новость приятная.

- Кстати, Николай Николаевич, с которым я разговаривал, входит в экспертную комиссию ВАКа,.. - многозначительно добавил Белокуров.

А вот это, видимо, важно. Гурий Иоанникиевич улыбнулся в ответ на многозначительную улыбку профессора. ВАК сейчас свирепствует, почтенные диссертанты-докторанты там не более чем жалкие соискатели, переплетенных в папочки трудов великое множество... Словом, иметь доброжелательного человека в ВАКе не мешает...

- Я засиделся однако, - сказал Белокуров, глянув на часы. - Да и вас со всех сторон тормошат. Слишком беспокойное место... - Он сочувственно покачал головой.

Во время их разговора несколько раз трезвонил телефон, но Гурий Иоанникиевич просил перезвонить позже. Заходила секретарша, извиняясь и говоря: "Это срочно", оставляла какие-то бумаги.

"Ну-ну, давай", - мысленно подтолкнул собеседника Гурий Иоанникиевич, понимая, что начинается главное.

- До меня дошли толки, что расследование, порученное Софье Петровне Забродиной, пошло странным путем...

- Вы ннформированней меня, - сказал Гурий Иоанникиевич. - Может, пригласим Софью Петровну?

- По-моему, лучше вам поговорить с нею самому.

- Хорошо, - согласился Гурий Иоанникиевич. - До сих пор я считал некорректным вмешиваться... - Белокуров удивленно поднял брови, и Гурий Иоанникиевич поспешил объяснить: - Как я понимаю, вы сами шефствовали над всем. Мы вместе назначили комиссию...

Белокуров досадливо поморщился.

- Вся беда в том, что Софья Петровна не специалист. Я хотел сказать - не хирург.

- Но это ваша мысль поручить расследование именно ей.

- Каюсь,- развел ладони Белокуров.

Это можно было понять и как сожаление о том, что Софья Петровна вообще появилась здесь, на своей нынешней должности. Ведь это он, Вячеслав Васильевич, предложил в свое время: "А что если взять Забродину?" И вот теперь: "Каюсь".

Гурий Иоанникиевич был несколько даже смущен. Это что же выходит: я тебя породил, я и убью? Слова поперек сказать нельзя? Да и было ли сказано слово?

- Я думаю, все уладится. До сих пор претензий к ней не было. За дело взялась, я бы сказал, горячо.

- По разуму ли горячность? Я знаю за Софьей Петровной один недостаток: слишком прямолинейна. На первый взгляд не так уж и страшно. Но иногда недостаток становится бедой. К власти человека нужно поднимать постепенно, каждая ступенька - фильтр. Тогда исключаются случайности. Селективный, так сказать, подход. А с Софьей Петровной, боюсь, была допущена поспешность. Не ошиблись ли мы? Что толку в горячности, когда не знаешь, чего от нее ожидать?

До сих пор все шло правильно: Гурий Иоанникиевич больше слушал, чем говорил. Но сейчас не мог понять, чего хочет профессор: припугнуть, приструнить через него, Гурия, Софью Петровну или поставить на ней крест? И то и другое не нравилось. Не мог понять и позицию Белокурова по отношению к себе: он что - наставляет, гвозди, так сказать, вколачивает или вызывает на спор?

Лучше, было бы и на этот раз подождать, промолчать, но Гурий Иоанникиевич сказал:

- Я почему о горячности - это подкупает. А то ведь гораздо чаще видишь: и не холоден, и не горяч. Помните: ты тепел, и я изблюю тебя...

Взгляд Белокурова повеселел, стал заинтересованным и удивленным.

- Вы что - из староверов?

- Село было единоверческое.

Вопрос не удивил - ход мыслей профессора легко просматривался: среди староверов немало книжников, вот в память отрока Гурия и запала не раз слышанная от отца или деда фраза из писания...

- Странно все-таки устроен человек, - сказал Белокуров. - Ну что нам, современным людям, эти двуперстия, гайтаны, кафизмы, кондаки, когда в мире все перемешалось? А вот обрадовался, будто родственника встретил: наша семья тоже из староверов. Однако единоверцы, должен вам сказать, самое оппортунистическое крыло: с одной стороны - староверы, а с другой - приглашали священников официальной церкви... Одним словом, - он тонко улыбнулся, - бойтесь оппортунизма.

Вроде предупреждения. Разговор вернулся в свою колею.

- И потом, почему вы решили, что мне нравится, так сказать, тепленькое? Отнюдь. В делах я предпочитаю холодную трезвость суждений.

"Чего он тянет, кружит вокруг да около? - думал между тем Гурий Иоанникиевич.- Не решается прямо сказать? Ждет, когда это сделаю я? Но не слишком ли многого хочет? Это уже противу правил..."

В самом деле, уважаемому профессору пошли навстречу в главном: была создана такая комиссия, как он хотел. Чего же еще?

- Чтобы снять обвинение в оппортунизме, - сказал Гурий Иоанникиевич, - я спрошу вот о чем: после встречи с Софьей Петровной в приемную заходила доцент Надъярных - почему она так и не зашла ко мне?

"Игра в поддавки... Право, игра в поддавки. Открещиваться от оппортунизма, прибегая к обинякам!" Ничего другого, однако, не оставалось. Спросить Белокурова прямо, что ему нужно, было тоже против правил игры. Хотя спрашивать, в сущности, нечего, все ясно. Есть вещи, о которых не говорят - о них догадываются. И поступают соответственно.

- Я же говорю: расследование пошло странным путем. Надъярных просто не может с этим согласиться - ее подпись тоже должна стоять под справкой. А странность в том, что Софья Петровна размазывает историю, каким-то краешком задевая и нас. Самое пикантное: истинные герои своей вины не отрицают - она очевидна. Но Софье Петровне этого мало. Ей нужна сенсация. Как молодому прокурору громкий процесс.

"Ерунда какая-то", - думал Гурий Иоанникиевич. Неприятна была сама мысль о предстоящем объяснений с Софьей Петровной. Придется просить не цеплять белокуровскую кафедру, а можно ли ее в этом случае не трогать? Дед Мороз недаром все-таки заболел... И потом ведь просьбы такого рода сами по себе шиты белыми нитками. Да что говорить - неловко. С Дедом Морозом поговорил бы, пожалуй, запросто, а с Софьей Петровной неловко. Сам виноват, допустил какой-то сантимент, что-то постороннее в отношениях.

- Отмести все это не составит большого труда, - говорил Белокуров. - Но нужно ли создавать прецедент? И потом - воленс-ноленс, - а Софья Петровна сталкивает нас с вами. Лично вас и меня.

"Сукин сын. Без угроз не обошелся. И дело представил совершеннейшим пустяком, хотя из-за пустяка сам не стал бы суетиться..."

Гурий Иоанникиевич почувствовал вдруг усталость и удивился этому.

- А что, собственно, грозит кафедре? - Спросил тихо, без вызова, но что-то неприятное в вопросе так или иначе было.

Белокуров ответил спокойно и наставительно:

- Ничего. И дело не в этом. Когда вы сами станете заведовать кафедрой, что, я думаю, не за горами, вы увидите: это особый мир, который возлагает особую ответственность. Завкафедрой, если хотите, сюзерен, король в своем крохотном королевстве. Подданные должны чувствовать себя за его спиной надежно и спокойно. Полученное наследство он должен передать в целости, а не растрясти его. Наследство же это - вес, авторитет кафедры.

"Заболеть бы, как Дед Мороз,- подумал Гурий Иоанникиевич, - и пусть расхлебывают кашу сами..." Но тут же испугался этой слабости и подавил ее. Подспудно поднималось раздражение не только против профессора, но и против Софьи Петровны: ей что - больше всех нужно? Он, заведующий отделом, готов принять удар на свое ведомство и, значит, на себя, а эта что-то мудрит и выискивает. Понимал, что не прав, убеждал себя, что все делается Софьей Петровной скорее всего из самых добрых побуждений, и ничего не мог поделать. По давней привычке оценивать собственное состояние, пытался взглянуть на себя со стороны и ничего утешительного не видел. Случись это с кем-нибудь - пренебрежительно поморщился бы. Душевный дискомфорт из-за раздвоения или даже "растроения" (если оно возможно), а может быть, и еще большего расщепления чувств, желаний, опасений. Что касается Софьи Петровны, то к ней несомненно испытывал симпатию, в основе которой лежит (если быть откровенным хотя бы с самим собой) элементарнейшее влечение. И до поры это был бодрящий, тонизирующий элемент. До той поры, пока не стала нынешняя дилемма.

Привычка к самоанализу стала тревожить с некоторых пор. А не само ли это копание? Попробуй провести грань!.. И то и другое - самоанализ и самокопание - некий заряд, может быть, даже одинаковой силы, но с разными знаками. Вот в чем, пожалуй, суть.

Раньше видел в этой привычке, в способности по-мужицки трезво оценивать себя, преимущество, а теперь стал подозревать в своей склонности к рефлексии некий опасный симптом.

- ...Самое грустное, - говорил Белокуров, - что причиной конфликта стала Софья Петровна. Мы ведь знаем друг друга практически всю жизнь. Я, во всяком случае, помню ее с детства. Наши отцы дружили, работали вместе, служили в одном госпитале на фронте...

О старом Белокурове Гурий Иоанникиевич слышал. Большой, говорят, был хирург. А ведь действительно получается престолонаследие...

- ...Хорошо помню ее старшего брата...

- У Софьи Петровны есть брат? - почему-то удивился Гурий Иоанникиевич.

- В Москве. Не знаю толком, чем занимается, но что-то, связанное с заграницей. Одним словом, ничего личного у меня против нее нет.

- А кто муж Софьи Петровны?

Белокуров ответил не сразу. Помолчал. Посмотрел на Гурия Иоанникиевича с любопытством и наконец сказал:

- Кто он? Смазливое ничтожество.

Софья Петровна подивилась и обрадовалась тому, как сходно они относятся к только что закончившемуся совещанию. В самом деле, неужто тому же Губадулину непременно надо было ехать из-за этой его форсунки двести верст? Подкупала откровенность, с какой Гурий Иоанникиевич говорил об этом. Видно, наболело. Сочувственно подумала и о том, сколь многим приходится заниматься шефу. Попробуй хотя бы просто упомнить все наши снабы, сбыты, конторы, управления...

- Я мельком видела Вячеслава Васильевича, но мне он ничего не сказал.

- А что он мог сказать? Ни у него, ни у меня никакой информации, кроме того, что Надъярных отказывается подписывать справку.

Поверить в это было невозможно, но спорить не стала. Он говорил по-прежнему дружески, и Софья Петровна ответила в тон:

- А ту справку, что подготовила она, не могу подписать я.

- Однако надо же как-то поладить.

- Другого выхода нет,- согласилась Софья Петровна.

- И что же?

- Надъярных не стала меня даже слушать.

- А в чем суть расхождений?

- В диагнозе.

- Это расхождения между вами и ею?

- Да.

- Но она все-таки хирург...

Софья Петровна промолчала, и то было выразительное молчание: "Вот именно - все-таки..."

- А что говорит вскрытие?

- Мы с Таисией Павловной по-разному понимаем то, что оно говорит.

- Хороший специалист далеко не всегда хороший руководитель...

- Честный и принципиальный человек, - добавила Софья Петровна.

Подумала: а ведь Анатолий на самом деле был бы отличным главным патологоанатомом, не чета этой крашеной овце, которой собственное начальство не верит.

- Как, вы говорите, его?..

- Футерович Анатолий Яковлевич.

- Странная какая-то фамилия...

- Член партии, - сказала Софья Петровна, - опытный специалист.

- Хорошо, допустим. А не получится ли - представьте себе так: уговорим начальство, проведем через инстанции, утвердим, а он в один прекрасный день подаст заявление, помашет нам ручкой и уедет?

- Куда? - спросила Софья Петровна.

Он долго молча смотрел на нее, пока Софья Петровна не поняла, наконец, в чем дело. Покраснев, сказала:

- Но он же не...

- А кто он?

- Господи! Вылетело из памяти. Есть такой маленький народец. Их даже немцы не тронули...

Пальцы шефа беззвучно постукивали по стеклу, и Софья Петровна подумала: а ведь он невропат. Совсем не такой крепкий человек, как ей поначалу казалось. И почувствовала тревогу, заподозрила игру. Трудно ли изобразить доверительность!..

- Ладно, все это умозрительно, - сказал Гурий Иоанникиевич, - а сейчас перед нами реальность. Это заключение - ваш единственный козырь?

Теперь, однако, Софья Петровна была настороже. Коли речь пошла о козырях, то стоит ли раскрывать, все свои карты?

- Я абсолютно убеждена, что оно верно.

- Надъярных небось так же уверена в своем...

Софью Петровну покоробило это уравнение заведомое - теперь не сомневалась - лжи и правды, но и на сей раз, как и при первом в их разговоре упоминании о Надъярных, она промолчала.

При чем тут Надъярных! Сам Вячеслав Васильевич Белокуров не дал себе труда разглядеть или хотя бы заподозрить у этого несчастного больного заворот кишок... Вот о ком речь, вот о чьем престиже пекутся. Может, и поздно было оперировать, может, и не выдержал бы, но если ошиблись, прозевали (и на старуху бывает проруха!), то скажите об этом прямо. Вот в чем суть.

Ни о чем таком Софья Петровна не сказала, но Гурий Иоанникиевич уловил перемену.

- Боюсь, что мы невольно обостряем события. Когда люди расходятся во мнениях, надо искать компромисс...

Он был по-прежнему деликатен и терпелив, хотя теперь, по правде говоря, Софья Петровна подозревала за этим терпением некую заинтересованность. Жаль было шефа, хотелось ему помочь, хотелось быть покладистой и снисходительной, понимала, что вот, может быть, и конец их славным отношениям, сожалела об этом. Хотелось плюнуть на все - ведь в конечном счете отдуваться будет он, шеф: главную бумагу, ответ, подписывать ему и только ему. Пусть подписывает, если хочет. Да, но имя Софьи Петровны тоже мелькнет - в самом низу, уже после его подписи, одной строчкой: "Исполнитель С. П. Забродина". Ее-то зачем выставлять дурой? Как могли они не спросясь впутать ее в эту историю? Неужели не понимают, что это двусмысленно и оскорбительно?

- Хорошо, - сказала, не поднимая глаз, - давайте искать компромисс вместе.

- Как вам это представляется?

- Соберемся - комиссия, вы, Белокуров - и все решим.

- Ну что ж, если другого выхода нет, будь по-вашему...


8. ОЖИДАНИЕ

День начался с того, что Веве сказала:

- Прекратите называть меня этой собачьей кличкой и оставьте свои замашки!

Не сказала даже - взвизгнула. Взгляд полыхнул ненавистью. За что? Черт бы их побрал - нашкодят и сами же ищут виноватых.

"Замашки" Леонида Михайловича заключались в том, что он обращался к ней с подчеркнутой и несколько шутливой галантностью.

Оставалось только пожать плечами, что и сделал.

Причина выяснилась чуть позже. Не нужно было говорить об анонимке Лине! Она не удержалась и подпустила какую-то шпильку Веве...

Надо отдать должное Лине - сделала это расчетливо, ничего прямо не сказала, так что Веве своей реакцией по существу выдала себя. Однако и Лина тем самым раскрылась. Ее имя в анонимке не было ведь названо. И все это равносильно объявлению войны. Зачем? Может, у Лины какие-то собственные планы? Неприятно. Да и сама она была ему сейчас неприятна. Очки ей как-то особенно не шли, а брюки подчеркивали кургузый зад, торчащий живот... При этом заговорщицки улыбалась и даже подмигивала.

Леонид Михайлович спросил себя: смог бы он появиться с такой женщиной в сколько-нибудь чопорном, по-настоящему приличном обществе? Смочь-то смог бы, но впечатление вызвал бы невыгодное. Вульгарна.

Еще большей неожиданностью был звонок милейшего человека Васи.

- Привет, Михалыч. Надо повидаться. Дела никуда не денутся, а тут, может, судьба человеческая решается... Если хотите, могу вашему директору позвонить, чтоб отпустил, я его знаю.

Интересные отношения: он ведь не так-то прост, в своих кругах - фигура, а у Забродиных в роли простака. И Ленечка называет его Васей, а он Ленечку Михалычем, хотя разница в годах лет десять - Вася, старше.

Приехал в институт, пошли в холодновато-пустынный актовый зал, закрылись, чтоб никто не мешал, в комнатушке за сценой. Вася волновался, а Леонид Михайлович недоумевал: что ему нужно?

- Об этом легче по-мужски за чаркой говорить, но не хочу откладывать на вечер. Я к вам насчет Татьяны, Михалыч...

Удивился безмерно, но сразу подумал: а почему бы и нет? Он вдовец, она холостячка. Тут другой вопрос: пара ли они? Но кто это знает наверняка, кто может сказать заранее? А сама идея, пожалуй, неплоха.

- Чем же я могу помочь? - Улыбнулся: - Только не подумайте, что я против... По-моему, это было бы здорово. Татьяна прекрасный человек, уж мы-то ее знаем...

- Об чем речь, Михалыч. Иначе и разговора не было б. Однако взнуздать я ее не могу...

- Ну, это известно как делается. Мне вроде неловко и говорить.- Леонид Михайлович продолжал дружески-сочувственно улыбаться.

- Да тут все в порядке. - Вася крякнул. - Прошли через этот этап, а толку пока никакого.

Ленечка посмотрел на простака Васю недоверчиво и удивленно, а тот опять крякнул.

- Да вы не подумайте - все о'кей. Но я же не мальчик, чтоб на одной ножке прыгать. Мне нужна жена, хозяйка...

"Быстро они, однако, - подумал Леонид Михайлович. - Чего только не творится у нас за спиной!"

- Ас ней самой вы об этом, говорили?

- Да если б не говорил, стал бы я вам морочить голову? Посмеивается в ответ и может совершить ошибку. Это я, Михалыч, точно говорю. Я к вам зачем пришел - подействуйте на нее через Софью Петровну, а потом мне скажете как и что. По-дружески. Ничего плохого в этом нет. Намерения у меня самые благородные...

И снова подумал: а почему бы и нет? Забавно было наблюдать милейшего человека Васю в таком взъерошенном состоянии. Однако что все-таки думает об этом сама Татьяна? Лучшей партии ей не сделать... Не сказать, чтобы Леонид Михайлович горячо желал ей именно такого замужества, но в самом деле: почему бы и нет? Впрочем, это их дело. Любопытно поговорить с самой Татьяной, но через Софочку, даже лучше: будет повод восстановить отношения, помириться.

Кстати, что там у нее, у Софочки, сейчас?

- Мама звонила?- спросила Татьяна.

- Нет. А ты что, сегодня не работаешь?

- Выходной по скользящему графику. Знаешь, что это такое?

Однако Наде скользящий график был неинтересен. Татьяна не раз говорила ей как о недостатке об этом неумении или нежелании хотя бы чуть-чуть из вежливости подстроиться под собеседника, поддержать разговор, но многого не добилась. Вот и теперь Надя раздумчиво спросила:

- Что ты думаешь о боге? - Ее высокий, ломкий голос казался иногда жеманным.

- При чем тут бог?

Понимаешь, мне дали недавно книгу...

- Что за книга? - Татьяна встревожилась не без причины: по рукам в городе стали ходить запретные книги, кое-кто даже имел из-за этого неприятности. Из мединститута выгнали и отдали в солдаты, в стройбат, двух студентов. Это носило именно такой характер: забрили, не дожидаясь очередного призыва. Отца одного из парней вышибли из партии.

Книги были, как рассказывали, и самоделочные - наколотые на скоросшиватель листки, густо заполненные машинописью, - и настоящие, отпечатанные заграницей,

Как их провозят? Как они попадают в нашу глушь? Об этом шел разговор у Забродиных. Денечка еще заметил, что с интересом почитал бы Набокова - много о нем слышал, а в руках не держал ничего.

Софочка при этом неодобрительно молчала, Надя с явной заинтересованностью мерцала глазами и только Татьяна сказала: "Давай-давай... Для полного счастья нам не хватает, чтобы тебя начали трепать, а Софочку для профилактики выгнали с ее руководящей работы. Набоков - так ты, кажется, сказал? - этого, наверное, стоит..."

Словом, Надя тревогу поняла, ответила с иронической усмешкой:

- Не беспокойся. Москва, издательство "Наука", тысяча девятьсот семьдесят третий год... Просто хочу проверить свои мысли. Вот он пишет: "Несомненно, у читателей возник вопрос: откуда взялось то первоначальное газовое облако, из которого в дальнейшем образовались скопления галактик и галактики?" Сам ставит вопрос. Понимаешь? И - не отвечает.

- С ума от тебя сойдешь, моя радость. При чем тут все это?

- Погоди,- остановила Надя. - Дальше он пишет: "Примерно двенадцать миллиардов лет назад вся Вселенная была сосредоточена в очень маленькой области. Многие ученые считают, что в то время плотность Вселенной была такая же, как у атомного ядра. А еще раньше, когда возраст Вселенной исчислялся ничтожными долями секунды, ее плотность была значительно выше ядерной. Проще говоря, Вселенная тогда представляла собой одну гигантскую "каплю" сверхъядерной плотности. По каким-то причинам капля пришла в неустойчивое состояние и взорвалась... Возникает естественный вопрос: не означает ли это, что около двенадцати миллиардов лет назад было "начало света"?" Это опять он сам спрашивает и снова не отвечает...

"Мне бы твои заботы",- подумала Татьяна, однако ответила вполне миролюбиво:

- Что же тебя беспокоит?

- Ты слушай дальше. Вместо того, чтобы сказать "да" или "нет", он пишет: "Отсюда один шаг до представления, что двенадцать миллиардов лет назад был сотворен мир... Надо сказать, что церковники широко использовали и используют описанное одно из возможных следствий наблюдаемого разлета галактик для религиозной пропаганды. На этом примере видно, как церковь пытается использовать выводы современной науки, предварительно исказив и извратив их..." Представляешь? А зачем их искажать, когда все и так ясно! Эти выводы принадлежат всем, и он просто боится, как бы его самого не заподозрили. А дальше сплошные противоречия. Вот послушай: "Вообще само понятие "время" при таких огромных плотностях может потерять всякий наглядный смысл. Столь же бессмысленно говорить в таких условиях о каком-то "начале времени"..." Представляешь? Но ведь сам же чуть раньше писал: "...когда возраст Вселенной исчислялся ничтожными долями секунды..." А разве доли секунды это не время? И чуть дальше: "...высочайшая цель - найти во Вселенной реальные следы первых мгновений жизни Вселенной..." Значит, было какое-то "начало времени"!

Татьяна озадаченно молчала. Не ко времени все это, не ко времени! Вот - даже получился каламбур. Но девчонке нужен этот разговор и уклоняться от него не следует, хотя Татьяна ничего почти не поняла, кроме того, что автор книги, судя по всему, отрицает какое-то "начало времени" и тут же сам говорит о нем, об этом начале...

- Может, он о времени в каком-то ином смысле?

Надя будто только этого и ждала.

- Хорошо. Тогда давай подойдем с другого конца. Вот он пишет: "Основным атрибутом Вселенной с точки зрения философии диалектического материализма является ее объективное существование и познаваемость". Но представь себе верующего человека, который признает объективное существование Вселенной...

- Ты знаешь такого человека? - осторожно спросила Татьяна.

- Знаю,- ответила Надя с некоторым вызовом.- Но дело не только в этом.- Татьяне показалось, что Надя явно торопится уйти подальше от вопроса о некоем совершенно определенном человеке.- Не только! Он говорит о познаваемости и сам же признает, что пока не ясно, есть ли вообще решение такой важнейшей, основной проблемы, как скачок от неживого к живому...

"Черт знает что", - думала Татьяна. Помнится, в курсе психиатрии говорилось о склонности некоторых подростков в пубертатном периоде к пустому мудрствованию, об упорном интересе к вопросам мироздания, о холодности и даже неприязни к родителям. Это дурной признак. Но, с другой стороны, девочка жива, активна, все в ее поведении мотивировано, и это - тоже вполне осмысленный интерес... Зачем только ей все это!? Хотя - господи! - обо всем ли мы можем сказать, зачем нам оно? Зачем-то, значит, нужно.

- Любопытно,- сказала она.

- Правда? - обрадовалась Надя. - А вот послушай еще: "Огромное разнообразие звезд, включая сюда и нейтронные звезды, планеты, кометы, живую материю с ее невероятной сложностью и много еще такого, о чем мы сейчас не имеем даже понятия, все в конце концов развилось из этого примитивного плазменного облака. Невольно напрашивается аналогия с каким-то гигантским геном, в котором была закодирована вся будущая, невероятно сложная история материи во Вселенной..." Ты знаешь, он мне даже нравится. Кое-что пишет понарошку, а это вот - всерьез. Он говорит ген, а можно назвать по-другому...

И однако же в ее серьезности было что-то, пугающее Татьяну.

- Ты думаешь... - сказала она, показывая вверх.

С поразившей Татьяну проницательностью Надя угадала притворство и игру.

- Ты напрасно тычешь пальцем в потолок. С таким же успехом можешь тыкать во все стороны.

"Ах ты паршивка!" - подумала Татьяна. Она протянула руку и взяла книгу. Библиотечной печати на ней не было, но на внутренней стороне обложки было написано: "А. Чернышев".

- Это что же - тот самый человек, который признает объективное существование Вселенной?

Надя покраснела.

- Как же его полностью величать? Авенир? Авксентий? Или Акакий?

Надя фыркнула, засмеялась.

-Алеша.

Уже легче. Сверстник, значит, а не какой-нибудь козел, вздумавший так вот охмурить девочку... Надя продолжала смеяться.

- Чего ты?

- Я же тебя вижу насквозь со всеми твоими хитростями!

- А у меня никаких хитростей нет, я просто боюсь за тебя. Этот твой Алеша с кем-нибудь еще ведет свои беседы?

Видно было, как Надя словно бы застыла, затвердела. Ну и характерец у девчонки!

-При чем тут он? Он как раз считает, что объективное существование Вселенной означает ее существование помимо бога...

- Вот как... А ты? Хотя ладно, это не имеет значения...

- А что имеет значение? - с вызовом сказала Надя.

- Имеет значение то, что, если ты не перестанешь болтать, тебя вышибут из комсомола и дадут такую характеристику, что в институт и на пушечный выстрел не подходи... Не спеши! - остановила Надю. - Не говори мне эти слова - "Ну и пусть!" Подумай о родителях - с них будут шкуры драть на партсобраниях за плохое воспитание своего чада... Но что ж это Софья молчит? Позвонила бы, что ли...

Был момент, когда Гурий Иоанникиевич тревожно засомневался: а вдруг Белокуров не захочет прийти? Придумать отговорку не так ведь и сложно. В самом деле, поставим себя на его место: какого лешего идти? Что такое эта Софочка Забродина в сравнении с ним, могущественным и повсюду вхожим человеком? Стоит ли снисходить, самому впутываться в разбирательство, исход которого и без того ясен?

Вячеслав Васильевич сказал, однако, что придет, тем более, что у него есть и другие дела в Доме. Не удержался, добавил это последнее. И все-таки полной уверенности не было.

Встретиться договорились в четыре, к концу рабочего дня. Софья Петровна, узнав об этом, была несколько разочарована - ей хотелось решить все побыстрее. Да и Гурию Иоанникиевичу тоже.

Его тревожила не столько сама нынешняя ситуация, сколько то, что ей сопутствовало. Собственное положение Гурия Иоанникиевича оказалось неожиданно сложным. В области шла борьба за власть. Наверху, по-видимому, все было решено, не хватало, может быть, последней решающей подписи - эта подпись, как судейский свисток, должна была остановить драчку, дать передышку ж внести в дело ясность. А пока схватка продолжалась, стороны сохраняли надежду, хотя для кого-то она была призрачной. Но для кого? Этого, как всегда, внизу не знали, а верить слухам опасались: у каждого была рука и неизвестно, которая из этих рук в самый последний момент окажется сильнее.

По инерции ехали комиссии с целевыми и фронтальными проверками, перепахивали ворохи бумаг и собирали урожай справок. Недолго было просто так, за здорово живешь попасть под колесо. Нужна была осторожность.

А началось с того, что зашатался Матвеев. Вот уж поистине столп. Дубина стоеросовая. Топляк. Не сразу и поймешь, как мог вынырнуть.

Личная преданность! Великое дело. Во все времена. У людей и зверей. В стае шакалов есть главный, а есть другой, который заглядывает ему в глаза и все время виляет хвостом. За это ему лучшие объедки после главного. В шайке блатных рядом с паханом всегда вертится шестерка. (На блатных Гурий Иоанникиевич насмотрелся, когда сразу после института был врачом в ИТЛ. Там же приняли в партию. Предлагали перейти в кадры, но, слава богу, понял что к чему, отбарабанил положенные по назначению три года и отвалил в сторону. Строка в личном деле между тем осталась и принесла свою пользу - попал в резерв на выдвижение.) То же в аппарате. Особенно это проявляется, когда какого-нибудь Н.Н. пли М.М. переводят на новое место с повышением, и он комплектует свою команду, Тут-то и выныривает такой топляк. Его шанс - личная преданность. Без этого никому не нужен - так бы и плыл до самой пенсии в безвестном, погруженном состоянии.

Личная преданность - тоже деловое качество. Не надо ее только переоценивать, потому что человек лукав. Сколько больших начальников могли бы повторить: "И ты, Брут!.." Матвеев был, однако, человеком надежным. А погорел на чепухе. Стреляли лосей в заповеднике. Затем была банька, застолье со свежениной. А потом шофер сбил мальчишку на деревенской улице.

Дело совсем было замяли, когда кто-то, оставаясь в тени, дал ему новый толчок и сделал это расчетливо и ловко: теперь удар направлялся не только в Матвеева, но и в его покровителя в первого.

Расчетливость проявилась и в выборе момента - область как раз провалила план по лесозаготовкам - за них отвечал Матвеев. А ловкость чувствовалась в том, что компромат попал в Москве сразу на соответствующий нужный: стол, минуя промежуточные фильтры.

Об этих материалах болтали разное. Будто в них говорилось, что Матвеев, когда вылез из машины, едва держался на ногах, будто бы его даже сфотографировали в самом непотребном виде. Чепуха, конечно. Гурий Иоанникиевич точно знал, что машина, сбив мальчишку, не остановилась, а Матвеев вообще до утра ничего о несчастье не знал, потому что спал на заднем сиденье. Шофер был, видимо, тоже выпивши, но не признавал этого, а поскольку экспертизы не было, то оставалось одно - факт наезда. То, что не остановился после наезда, объяснил болезнью, сердечным приступом у тов. Матвеева. Надо было спешить. Потому-де и гнал. К счастью, мальчонка остался жив...

Шофера из обкомовского гаража отчислили, ценя однако все то же - личную преданность: сам влип, но хозяина пьяной харей перед народом не выставил. Такое всегда зачтется, и это каждый знает.

Эти и некоторые другие деликатные подробности стали Гурию Иоанникиевичу известны, потому что имел свои рычаги (лекарства, путевки, справки, больничные листы), а, следовательно, и достаточно надежные источники информации. Знал, например, что фотоснимки действительно были, но вовсе не те, что живописала молва. Сфотографировали грузовик, который шел следом за "Волгой". Его остановили - этот шофер не посмел проскочить мимо - и местный умелец щелкнул несколько раз: саму машину (так, что была видна эмблема заповедника - голова лося) и четырех сохатых, лежавших в кузове.

Во всей этой истории брезгливое удивление вызывала мелкость того, на что клюнул Матвеев: охота, выпивка... И ведь не первый такой случай. Даже в газетах приходилось читать о похожем и всегда удивлялся: до чего падок народ на дармовщину! Берут на грош, рискуя потерять все.

Суть, однако" была для Гурия Иоанникиевича не в этом. Сложность его собственного положения была в том, что сам он до сих пор никак в здешних кругах не вписался. Ни причин, ни явных признаков плохого отношения вроде и не было, но чувствовал: первый его недолюбливает. А в таком положении известно какая жизнь и работаю

Словом, грядущие перемены могли бы оказаться весьма кстати. Гурий Иоанникиевич (и не он один) вычислил, что тем человеком, который, оставаясь в тени, дал новый толчок делу Матвеева и замахнулся на первого, был председатель. Но тогда, если перемены произойдут, многое в отношении к нему, Гурию Иоанникиевичу, будет зависеть от председателева дружка, от Белокурова. Вот такие получаются пироги...

Позвонил Футерович. Хотел говорить небрежно, а голос звучал неуверенно, как бы виновато.

- Что слышно?

- Пока ничего.

- Я хотел бы сказать кое-что...

- Слушаю.

- Разговор, пожалуй, не телефонный. Может, зайти?

Софья Петровна ответила не сразу, и Футерович как-то заторопился:

- Хочу кое-что добавить... по этому делу... Она все еще молчала.

- Алло! - напомнил о себе Футерович.

- Подожди,- сказала Софья Петровна. - А что, собственно, добавлять? - Однако подумала, что так не долго и обидеть старого друга. Честно говоря, слегка попинать его хотелось, но не стоило. - Народу здесь полно, поговорить не удастся. - Она приводила его вчерашние доводы. - И эта твоя овца тоже на месте...

- Какая овца?

- Крашеная. На тоненьких ножках. Ваш главный патологоанатом. Лучше скажи: вопрос на конференции ты задавал?

- Я.

- Так и подумала. А сейчас зачем тебе ввязываться?

- Незачем, конечно,- с оттенком некой мучительности согласился он.

Футерович подумал, что Софочка ведет себя с ним с непримиримостью женщины, которая не прощает единожды проявленную робость.

- Тебе тоже не стоило бы очень ввязываться...

- Не выходит, - улыбнулась она, и Футерович почувствовал эту улыбку.

- А ты постарайся.

- Постараюсь.

- Я серьезно. - Понимаю.

- Это как осиное гнездо...

- Пожалуй.

- Послушай, - не выдержал наконец пустого перебрасывания словами Футерович, - плюнь на них. Тем более, что этих здешних деятелей - ты знаешь, о ком я говорю - и винить особо не приходится. Разве только в том, что запутались и заврались. Больной был в коматозном состоянии...

- Ладно,- сказала она, - ты прав. Как малыш?

На этот раз отмолчался Футерович - причем тут малыш?

- Спасибо за беспокойство, - сказала она. - Не казнись. Извини и будь здоров - меня зовут к начальству.

Никто никуда ее не звал, просто надо было как-то закончить этот бесцельный разговор.

-А мама хороший врач?

Вопрос, на Татьянин взгляд, был некорректный. В самом деле, а если бы на него нельзя было ответить утвердительно? Не скажешь ведь сыну либо дочери, что их мать или отец никчемные работники...

- Она доброжелательный, внимательный и знающий свое дело человек. Этого тебе достаточно?

- Пожалуй.

Вот оно, нынешнее поколение. Судит и снисходит. Впрочем, почему только нынешнее? Не так ли было всегда? Сами судили и снисходили, теперь дошла очередь до нас, теперь нас судят и к нам снисходят...

-А мама спасла хоть одного человека?

Почему-то вспомнилось, как сразу после войны соседский Колька спрашивал вернувшегося домой отца: "А ты убил хоть одного фрица?"

- Думаю, что да. Но это не всегда бывает так прямо. Разобралась в сложном случае, назначила правильное лечение - значит, спасла...

- А бывало, чтобы человек из-за нее погиб? Мне кажется, ни один врач не обходится без ошибки.

- Только ли врач!


- Но у врача это страшней. Ошибся и загубил кого-то. Я бы, наверное, всю жизнь помнила, мучилась...

- А почему ты этого мальчика, Алешу, не пригласишь в дом?

Татьяна попыталась перевести разговор на другое, однако Надя заупрямилась:

- Давай не будем об этом, ладно? Я же не спрашиваю о каких-то твоих делах.

Это попахивало дерзостью, но, с другой стороны, что поделаешь - надо приспосабливаться к взрослости девчонки, принимать ее как должное... В конце концов, будем справедливы: разве сами мы не отстаивали со всей решимостью свою независимость? Не удержалась все же от шпильки:

- О чем же угодно тебе говорить?

- Давай лучше помолчим. Ты знаешь, я и сама думаю: почему до сих пор нет звонка от мамы? Обычно она с работы звонит, даже когда нет причины, просто так, а сегодня знает, что мы ждем ее звонка...

От суетливости Софочку предостерегал еще отец. Говорил об этом, обычно поглядывая на Полину Матвеевну (мать и впрямь была слишком моторна) или в ту сторону (обычно в сторону кухни), где она могла находиться. Полушутливо-полусерьезно Петр Сергеевич сетовал, что вот-де дочка унаследовала от матери не стать, не цыганистую красоту, а манеру чуть что впустую хлопать крыльями. Однако это было скорее предупреждением, воспитательным моментом. Характером Софочка пошла в отца.

И сейчас, чтобы не задергаться в ожидании и тревоге, Софья Петровна решила ехать в больницу.

Палата у нее была небольшая, но смешанная. В самом начале говорила с начмедом Митей, что надо палату профилировать, да сама же потом и напортила - засомневалась. Сперва хотела вести легочных больных (проще, знакомее), потом решила заняться сердечниками, а теперь назревал новый поворот в круге ее интересов. Митя наблюдал все это, посмеиваясь, говорил, что, право, ей лучше на те же полставки пойти в Ильичевскую больницу - не будет по крайней мере проблем: прописывать лекарство или не прописывать (в том смысле, есть ли оно в аптеке и не слишком ли дорого), назначать процедуру или нет. В больнице имени Ильича эти проблемы, как известно, не стоят.

Софочка, однако, считала, что обыкновенная больница ей удобней. Обделять больных вниманием отнюдь не собиралась, но в "Ильичевке" публика капризная, важная - ей в любой момент вынь да положь лечащего врача, а как это совместить с нынешними обязанностями главного терапевта? В обычной же больнице можно было самой и гораздо свободнее планировать время. Что же касается Мити, то с некоторых пор подозревала, что он просто хочет по возможности деликатнее выжить ее. На шута ему иметь в подчинении собственное начальство?

Решив отправиться в больницу, Софья Петровна даже повеселела. Впервые поймала себя на мысли, что с облегчением хоть ненадолго покидает контору. Подумала: а зачем ей вообще нужны были перемены? Занималась бы врачеванием...

Она почувствовала нетерпение на пути в больницу. Господи, какая же ерунда эти ее нынешние бумажные хлопоты по сравнению хотя бы с тем, что можно сделать для бабули! Если, конечно, удастся что-нибудь для нее сделать...

По-настоящему бабуля привлекла ее внимание не сразу. Сначала Софья Петровна рассердилась на начмеда Митю: сунул ей в палату старуху, заведомо обреченную на умирание.

Сама, правда, и устыдилась: надо же как-то размещать этих несчастных.

Сперва во взгляде бабули увидела только смирение. Обычно такие обреченные смотрят на доктора с мольбой, отчаянием и все-таки с надеждой - надо в ответ притворяться, врать... У этой же старухи в выразительном, без тени склероза взгляде были тихое смирение и покорность судьбе. На дежурный вопрос - на что-де жалуетесь, что беспокоит, даже попыталась улыбнуться: разве, мол, не видишь? Она была предельно истощена.

Тумор между тем, как явствовало из истории болезни, не был локализован. Сначала Софья Петровна не придала этому значения - доводов в пользу рака (обширной, по-видимому, опухоли с метастазами) было предостаточно.

Старуха стала занимать ее и просто как личность. Уходящий, а может, и совсем ушедший; в прошлое тип.

К ней ежедневно приходили дочь и зять (тоже пожилые люди) и все сокрушались, что не могут взять маму домой. По их понятиям, нехорошо было, что она умирает в больнице. Обращались они к матери по-старому, по-деревенски: на "вы".

В один из таких приходов у Софьи Петровны и возникло вдруг первое сомнение. Дочь коралла старуху чем-то домашним, и бабуля, как показалось Софье Петровне, не просто принимала, так сказать, пищу, а ела с аппетитом. Опять же этот взгляд... А что если... Нет, нет! Не надо только спешить с выводами.

В ординаторской, куда зашла, чтобы оставить пальто и надеть халат, Софью Петровну встретили с настороженным вниманием. Задерживаться не стала, направилась в палату. Вот где ее по-настоящему ждали, вот где ей были рады.

Удивительное чувство вызывало это понимание своей нужности. Впервые и с необыкновенной, поразившей ее саму остротой она испытала нечто подобное совсем по другому поводу, но тоже в больнице. Вскоре после родов, когда первый раз принесли кормить Надю. Софочка неумело, с излишней, как потом поняла, осторожностью трясущимися от волнения руками пристраивала ее у груди, разглядывала сморщенное личико, животик с наклейкой из лейкопластыря на пупке, крохотные ручки, ножки (на одной из них болтался клеенчатый ярлык с надписью: "Забродина. 15/III, 8 час. Девочка. 3100") и чувствовала при этом нечто непередаваемое и ранее незнакомое: никому до сих пор она, именно она не была так нужна, как этой беспомощной крохе.

Молоко было, пошло легко, охотно, и было состояние, будто она отдает - с наслаждением - часть себя дитяти, которое тоже есть часть ее самой.

Потом все это несколько притупилось, огрубело, как, скажем, грубеет с возрастом кожа. Грубеет, но все же первой воспринимает холод и тепло.

Не сказать, чтобы в те молодые годы она была плохим врачом, но больные относились к ней, новенькой докторше, достаточно равнодушно и, как сама теперь понимала, были, в общем, правы. Перелом произошел настолько незаметно, что впору спросить: а был ли перелом? Просто что-то накопилось, что-то созрело, пришло время - и стала вдруг замечать в глазах людей ожидание и надежду. Сейчас и бабуся смотрела на нее вот так же.

Старухе было лучше. Кто-нибудь другой этого, пожалуй, и не заметил бы, но Софья Петровна видела: лучше.

Подошла палатная сестра. С самого начала она недолюбливала Софью Петровну и не считала нужным особо скрывать это. Пару раз бурчала о врачах-гастролерах. То, что именно эта недружественная, медлительная толстуха оказалась здесь палатной сестрой, Софья Петровна тоже относила на счет Мити. Но что поделаешь! Говорить что-либо бесполезно: сестер не хватает, и это всем известно. Назначения выполняет, а ее настроения никого вроде бы не касаются: хочу - хмурюсь, хочу - улыбаюсь, уж это, извините, не ваше дело... Спасибо, что не дерзит при больных.

На этот раз толстуха даже подошла необычно. Во-первых, ее не пришлось звать - похоже, сама дожидалась Софью Петровну. И было на круглом, обычно брюзгливом лице подобие смущенной улыбки. Показав глазами на старуху, сестра наклонилась к Софье Петровне, которая сидела на краешке кровати, и шепнула:

- Ей лучше... И дочь, когда была, заметила.

В прежние времена Софочка непременно вскинулась (бы, хоть как-то, а показала бы свои торжество и радость, теперь же только кивнула:

-Лечение оставим прежнее.


За этим их и застал начмед Митя, появившийся вдруг в палате. При нем Софья Петровка не удержалась:

- Думаю, дня через три наша бабуля начнет подниматься. Хватит лежать, дома внуки все равно не дадут покоя...

По лицу старухи текли слезы. Она шептала что-то. Софья Петровна пригнулась, чтобы расслышать.

- Не внуки, говорит, а правнуки. Внуки у нее уже взрослые.

Перехватила Митин взгляд, где были недоумение и осуждение: что, мол, за цирк ты устроила? Она понимала этот взгляд: можно ли в таком случае столь легкомысленно давать обещания? Ведь рядом лежат другие больные... Была, однако, уверена: никакого рака здесь нет. Спрятались за рак, потому что не сумели найти ничего другого. А у старухи - крайне редко встречающийся в этом возрасте тиреотоксикоз. Впервые мысль о нем забрезжила, когда увидела ее выразительные глаза. А вся выразительность от пучеглазия. Облегчение принесли уже первые дозы препаратов. Вот так-то, уважаемые коллеги...

Получился нечаянный праздник. Первопричиной была, конечно, бабуля, но неожиданной оказалась и сегодняшняя перемена в сестре-толстухе. Признала! Что ей, казалось бы, это признание! Но, выходит, было нужно и оно. Почувствовала себя свободней и раскованней, поняла: работать будет легче. Праздник.

И в палате стало веселее. Это ведь только считается, будто остальные больные не знают, что бабулю положили сюда умирать. Прекрасно все знают.

Мите проще всего было бы присоединиться к коллеге - одновременно подчиненной и начальнице - в осмотре больных. Но он шел с другим и потому увидел себя незваным гостем на семейном торжестве. А здесь и в самом деле хоть ненадолго, а возникла вдруг одна семья с общей радостью: бабуля выздоровеет. А уж если она собралась подниматься, то нам сам бог велел...

- Вы зайдите ко мне, когда освободитесь,- сказал Митя.

При посторонних они были на "вы".

Софочка Митю поразила. Возиться с этой старухой, разыгрывать комедию перед больными в то время, как... Да что говорить! Можно подумать, что здесь без нее не обошлись бы.

Поразительна склонность людей переоценивать свои вес и значение.

Та же Софочка. Могла бы наконец и догадаться, какое ей место отведено.

Накануне Митя говорил об этом с женой, но разговор не получился. Жена отмахнулась: "Софочка всегда была воображалой..." Что за манера говорить друг о друге - будто им до сих пор по шестнадцать лет! В том ли суть! Воображай себе на здоровье - строй глазки, тряси подолом. Тут-то, однако, дело.

Наколобродила в конторе, подняла волну, а теперь примчалась в больницу спасать бабку. Незаменимый врач! Пора бы понять, что и эти полставки, и палата - не более чем синекура. Вот и пользуйся ею потихоньку, не шебарши...

Софья Петровна зашла со все тем же счастливым выражением.

- Хочешь пари, что старушку я вылечу? Через две недели уйдет отсюда своими ножками...

Как бы сквозь улыбку Митя поморщился. Софочка расхохоталась:

- Что с тобой? Будто уксуса хлебнул.

- Да знаешь, как-то неловко заключать пари о здоровье больных.

- Фу-ты, ну-ты! Какой строгий моралист! Ты же сам ее на тот свет списал, а я берусь вылечить. Что же тут дурного?

- Лечи, - с обычным добродушием согласился он. - А когда собирается хурал?

- Забыл, бедненький? - Прекрасно знает: сам будет на нем.

- Задаст тебе трепку Белокуров...

- Ну и пусть. - Она готова была удивиться своему беспечному тону. - Во-первых, за битого двух небитых дают...

- Это когда-то было,- заметил Митя.

- А во-вторых, лучше с умным потерять, чем с дураком найти.

Мите хотелось бы знать, кого она имеет в виду, но сказал только:

- Не задирала бы старика...

- Во-первых, я не задираю, а во-вторых, для меня он не старик - он, чтоб ты знал, когда-то ко мне даже сватался.

- Что ты все "во-первых" да "во-вторых"... - Митя опять поморщился как бы сквозь улыбку, но вдруг расплылся настоящей обыкновенной своей улыбочкой: - Постой-постой! Сватался, говоришь?

- Говори лучше, зачем зазвал, а то я и о тебе слушок пущу.

Она видела этого Митю насквозь. Тоже ведь ждал. Не прошло и пяти минут, как возник в палате. Сейчас будет оправдываться и предупреждать. Зачем только злится? Хотя и это можно понять. Так уж устроен человек: у самого рыльце в пушку, а злится на других.

- Ты учти: я буду вызывать огонь на себя.

- Ах, как красиво! Наконец-то я слышу настоящего мужчину... А что еще тебе остается? Ты думал, я буду уговаривать все спихивать на других?

- Погоди...- сказал он несколько озадаченно.

- А чего годить? Действуй. Как задумал, так и действуй.

Глянув на Митю, Софья Петровна увидела, что он слинял. До чего жалок! До чего мы все жалки! Даже делая гадость, хотим чувствовать себя правыми, а когда отнимают эту возможность, хватаемся за другое: воображаем себя несчастными. Вот и этот...

- Ты знаешь, - сказала она, - целый день думаю: что я забыла? А сейчас увидела телефон и вспомнила: надо позвонить домой...

Софья Петровна взяла трубку, но Митя сказал:

-Выключен.

Трубка и в самом деле молчала.

-Какой-то хитрец всю ночь названивал по междугородной. Прислали счет, а платить нечем. Главбух не дает денег, говорит, что по этой статье все уже израсходовано.

Похоже, он рад был перемене разговора, хотя сам же его и завел.

А Софочка ощутила тоску и тревогу. На кой черт ей все это нужно? Вот уж поистине в чужом пиру похмелье.

Из пустяка выросло нечто. Так царапина приводит иной раз к гангрене, к ампутации руки или ноги.


9. ПОБЕДА

Это было как на сцене в эпизоде с непомерно затянувшейся паузой. Молчали. Надя ушла к себе писать домашнее сочинение. Полина Матвеевна вязала - время от времени слышалось легкое позвякивание спиц. Впрочем, иногда Полина Матвеевна вздыхала, видно вспоминала о чем-то. Глядя на ее сосредоточенное, печальное лицо, Леонид Михайлович думал: а ведь эта вздорная, неумная старуха - самый, пожалуй, интересный человек из всех нас. В ее жизни были великие потрясения, испытания, а может быть, и страсти. Сама жизнь висела на волоске... А что мы?

Другое дело, что она смотрит на былое приземленное и буднично, удары судьбы воспринимает просто как очередные неприятности, но если подходить к жизни по большому, как теперь любят говорить, счету, то баба Поля несомненно трагический персонаж...

Татьяна листала какую-то Надину книгу об устройстве Вселенной. Но думает небось все-таки о своем Васе... Леонид Михайлович усмехнулся: сочетание - Вселенная и Вася - показалось забавным. Хотя, собственно, почему бы и нет? Говорят же, что человек - это целый мир. С мириадами клеток, которые, в свою очередь, дробятся на мириады молекул и атомов, а те состоят из великого множества разных частиц... Что вверх, к небесам, что вниз, к. клозету, материя неисчерпаема. Недаром некий шутник, сравнил нашу солнечную систему с атомом, который изверг немыслимый великан. Изверг вследствие метеоризма - вздутия живота от скопления газов в своем великанском кишечнике. Название-то какое - метеоризм...

Но если человек - это целый мир, то выходит, что мир в таком случае может быть умным, глупым, коварным, жестоким и так далее...

...Любопытно, что получится у Татьяны с этим Васей. Он-то из тех мужиков, которые привыкли добиваться своего.

А сам ты? - спросил себя.

Мысли были скачущими, пестрыми. Думалось одновременно и о жене, которой наверняка достается сейчас, и о Лине, с которой надо кончать. Подумал почему-то о муже Лины и вообще о мужьях. Из отношений с некоторыми своими возлюбленными Ленечка понял, что мужья, по-видимому, никогда не знали их такими, какими знал он: раскованными, яростными, свободными. Бедные мужья! Хотя, с другой стороны, нужно ли их жалеть, если лошадки сами возвращаются в стойла тихими, умиротворенными и даже с некоторым комплексом вины. А это, в свою очередь, заставляет усерднее налегать на хомут...

Потом без всякой связи с предыдущим вспомнилось сегодняшнее (уже когда возвращался с работы) впечатление от женщины в троллейбусе. Такое милое, значительное, тонкое лицо... И вдруг, когда выходила, увидел жилистые, худые ноги. Сразу развеялся весь романтический флер. Сам понимал, что это пошло, несправедливо, даже гадко. Однако что поделаешь! Так уж есть. Или дело все-таки в нем самом, в Ленечке?..

- Вы бы хоть телевизор включили, что ли, - сказала, снова появляясь, Надя.

- Мультики? - спросила Татьяна.

В доме подтрунивали над этой слабостью. Взрослая девочка, могла, разинув рот, смотреть детские мультфильмы.

Надя досадливо поморщилась.

- Не получается? - посочувствовал Леонид Михайлович. Видно, у дочки что-то не ладилось с сочинением. - А какие темы?

Смирив гордыню, Надя молча протянула листок. Там значилось:

1) Твой нравственный идеал.

2) От Корчагина до героев целины.

3) Вечно живые (по книгам советских писателей о Великой Отечественной войне).

- Что ты выбрала?

Надя указала карандашиком на первую строку.

- А почему не третью? Надо выбирать, что проще. Взяла бы, скажем, "Звезду" Казакевича. Все ясно и понятно - никаких чрезмерных сложностей. И в то же время трогательно, чувствуется талантливый человек. По-своему вещь мастерская. Все рассчитанно, функционально и не без изящества.

Я хотела написать о дедушке. О том, как он остался с госпиталем, хотя и знал, что это означает,

- М-да. - Леонид Михайлович был озадачен.

- Но я не знаю подробностей...

- А он никому ничего не говорил,- сказала Полина Матвеевна.

- Откуда же стало известно?

- После войны его разыскал один из раненых.

- Ты знаешь,- осторожно начал Леонид Михайлович,- я думаю, дедушка был бы против того, чтобы ты об этом писала.

- Наверное. Потому что это о нем самом. Если бы о другом, он не был бы против. Но сейчас дедушки уже нет...


- Ты не боишься, что подумают, будто ты хвастаешь своим дедом?

- Нисколько.

- Ладно,- снова вмешалась Татьяна. - Твой папочка кружит вокруг да около, чтобы не потерять расположение единственного чада, а мне терять нечего. Чего ты умничаешь, моя радость? Вообразила себя Антониной Коптяевой?

- При чем тут Антонина Коптяева!..

- Молодец, у тебя хороший вкус. Я хотела сказать - Жорж Занд. Но чего ты суешь свой нос, куда не надо? Тебе что нужно: удивить мир или получить пятерку за домашнюю работу? Ну напишешь, как твой дедушка Петр Сергеевич, благороднейший и честнейший человек, сознательно пошел на муки фашистского плена, потому что не мог бросить раненых и убежать. А тебе скажут: остальные что же выходит - убегали? А они не убегали, а с боями прорывались к своим сквозь кольцо окружения...

- Но раненых бросили!

- А что им оставалось делать?

- Это циничные рассуждения. Дедушка-то не бросил.

- За что и заплатил полной мерой. Напиши еще, что человек он был наблюдательный, умный и заранее знал, что платить придется не только в плену, но и после войны, поскольку сдача в плен считалась преступлением, а он, как ни крути, по существу сдался.."

- И напишу.

- Умница. А тебе скажут, что в этом есть нечто от бесхребетной жертвенности, отголоски чуждой: нам христианской морали. Вообразил, видите ли, невесть что. Раненых ему стало жалко, о врачебном долге вспомнил... Товарищ Сталин другому учил и не этого требовал - ему такая чувствительность была не по нраву. Алеша твой, кстати, какую пишет тему?

Надя покраснела, уловив удивленный взгляд отца: что, мол, еще за Алеша?

- Третью.

- Молодец. Далеко пойдет. Уже понял, что богу богово, а кесарю кесарево.

- Ты неправильно понимаешь эти слова.

- Да уж куда мне! Но я хочу сказать: он понял, что можно говорить среди своих, в узком кругу, а что на собраниях.

-Неужели ты тоже так думаешь? - обратилась Надя к отцу.

От необходимости отвечать, от жалкой необходимости учить девочку житейской мудрости Леонида Михайловича избавило поскуливание вдруг обеспокоившейся Мики и послышавшийся вслед за этим стук входной двери.

- Мама! - воскликнула Надя. - Наконец-то!

- Ну что? Что? - тормошила ее Надя.

- Дай ей сперва поесть,- добродушно ворчала Полина Матвеевна.

Вид у Софьи Петровны был измученный, как после бессонной ночи.

- На черта похожа,- сказала она, поправляя волосы перед зеркалом и слабо улыбаясь.

- Ничего, поешь и снова порозовеешь, - ответила Полина Матвеевна. Она знала свою дочь.

Все, включая Мики, которая не переносила одиночества, перебрались на кухню. Благо, кухня в старом доме была не чета нынешним.

- Итак?.. - приступила наконец к расспросам Татьяна.

Софочка ответила все той же неопределенной улыбкой - в ней было даже что-то жалкое.

- Да ты что! - всполошилась Татьяна.

- Нет, нет! - заторопилась Софочка. - Все в порядке. Просто я до сих пор в себя не приду.

- Давай по порядку. Белокуров был?

Вячеслава Васильевича встретили оживлением. Вряд ли он специально рассчитывал свое появление, но точнее рассчитать было невозможно. Казалось, ждали только его. Да так оно, собственно, и было. Где-то замешкалась "овца" - главный патологоанатом, - но на это не обратили внимания.

- Начнем, пожалуй,- сказал Гурий Иоанникиевич, - Прошу, Софья Петровна...

Процедуру заранее не обговаривали, и Софье Петровне почему-то представлялось, что все будет иначе, что заведующий возьмет на себя больше, изложит суть возникших расхождений, затем с защитой своей позиции выступит Надъярных, а уж потом - она. Чепуха, конечно. С чего бы это предоставлять ей, Софье Петровне, какие-то удобства и выгоды! Решилась - бей. Бей первой. И не жалуйся потом, если получишь сдачи.

Но вот тут-то и почувствовала, что решимость оставила ее. Все доводы, казавшиеся такими вескими и убедительными, вдруг как бы измельчали. Показалось неслыханной дерзостью, хуже того, глупостью то, что она заварила эту кашу. И все вообще ее поступки последних дней представились в ином свете. Как она могла поверить той идиотской анонимке?! Ленечка, конечно, фрукт, но не до такой же степени!.. А что если какая-то дрянь написала это, чтобы внести раскол в их семью? Какую же роль она, Софочка, играет в таком случае?

А ее заносчивая уверенность с бабкой! В том, что заподозрила ошибку и обнадежилась, нет никакой беды, но не глупо ли болтать об этом, бросать вызов?.. А что, если нынешнее облегчение - всего лишь короткая отсрочка перед смертью?

В таком же свете увиделась и эта история. Ведь на что решилась! По существу, обвинила уважаемого профессора в некомпетентности и лжи. И только ли его одного!

Да кто ты есть? Так ли уж сама безупречна? Тебе ли не знакомо чувство беспомощности перед смертью? Разве на твоих глазах не умирали люди, казалось бы, беспричинно, и даже вскрытие не могло иной раз толком объяснить, что с ними произошло!..

Тем более случай хирургический. А была ли ты сама по-настоящему хоть раз в шкуре хирурга? Всей-то образованности твоей по этой части грош цена. Полистала несколько популярных книжек, поболтала с приятелем-неудачником и на таком уровне пытаешься вести спор с мастерами, специалистами!..

Отступать было некуда.

- Со студенческих лет, - сказала Софья Петровна, - у меня осталось в памяти, что диагноз заворота тонкой кишки труден. Наибольшее внимание при расспросах больных врач должен уделить болям... Однако на последнем этапе, во время консультации Вячеслава Васильевича, больной был в бессознательном состоянии...

Она могла видеть сразу обоих - Белокурова и заведующего. Лицо Гурия Иоанникиевича было непроницаемым, и все же Софья Петровна угадывала одобрение (он и в самом деле рад был примирительному тону). Будь Гурий Иоанникиевич недоволен ею, нашел бы способ дать это понять, а открытого одобрения и не ждала.

Белокуров поднял было брови при упоминании его имени-отчества, потом печально поджал губы: да, больной действительно был безнадежен. Увы. Еще до этого по его лицу мелькнула тень снисходительной улыбки, вызванной, видимо, студенческими воспоминаниями Софочки.

- Не знаю, почему начала с этого...

- По-моему, очень удачно. Сразу назвала истинный диагноз, то есть выявила предмет разногласий. Сделала это твердо, но не резко.

- Мне, когда была студенткой, и правда, повсюду бросалось в глаза: "диагноз труден", "прогноз неутешителен"... Да ты помнишь, наверное, как я хотела уйти с третьего курса. Если бы не папа...

Татьяна кивнула: помню. Полина Матвеевна, вспомнив об этом, вздохнула.

Леонид Михайлович слышал об этом впервые и, признаться, удивился: не ожидал от нее такой чувствительности даже в молодости.

Надя, забившись в угол, напряженно свела брови.

Софья Петровна и сама понимала, как важно было в самом начале хотя бы вскользь обозначить главное. Белокуров пропустил это мимо ушей (или сделал вид?), но Таисия Павловна Надъярных нервически поморщилась и вскинула голову (вот откуда кличка - "тетя Лошадь"!), показывая несогласие.

- ...Но расспросы расспросами, а существуют объективные данные. Их дают лабораторные и рентгеновские исследования. В данном же случае рентген не был сделан, что непростительно.

Это не вызвало возражений.

- ...В клинике известен случай, когда диагноз был поставлен лишь на основании понижения хлоридов крови. Но рентген и тогда делался!..

Софья Петровна поймала себя на том, что, как курица, кудахчет одно и то же: анализы, рентген... Сколько можно топтать этих районных эскулапов! С ними и так ясно. На товарище Губадулине (его специально - зачем? - вызвали) давно уже лица нет...

И потом, это неправильный путь. Она не должна втягиваться в спор по частностям. Надо вернуться к главному.

Никогда не думала, что бить первой так трудно! Но ничего другого не оставалось.

Помедлив несколько секунд (в эти секунды почувствовала общее скрытое напряжение), Софья Петровна сказала:

- Однако суть дела сейчас в другом: кафедра в лице доцента Надъярных этот диагноз отвергает...

- Почему?

Это нечаянно выскочил товарищ Губадулин и тут же сжался на своем стуле. Нет, не быть ему главным врачом - слишком простодушен... А Софья Петровна подхватила вопрос, он был для нее как подарок. Ну что б она делала, если бы все промолчали? Надо было бы продолжать, доказывать, опровергать. А теперь сказала:

- Почему? Я думаю, на это лучше ответит сама Таисия Павловна Надъярных.

И села.

Леонид Михайлович понимал жену. Говорят, что лучшая защита - нападение. Но это не всегда так. Многое зависит от характера. Есть, к примеру, спортсмены и даже команды, которые действуют на контратаках, то есть отражая нападение. И побеждают. О некоторых боксерах так и говорят: "Он любит работать вторым номером".

Шеф явно озадачился, а Белокуров снова удивленно поднял брови. "Ну и бедлам же у вас",- словно бы говорил он.

Вполне возможно, что Софье Петровне пришлось бы снова вставать и продолжать свою речь, если бы Надъярных проявила больше выдержки, отмолчалась. Да ей достаточно было просто не торопиться, затянуть паузу, и наверняка тот же Гурий Иоанникиевич под требовательным взглядом Белокурова сказал бы что-нибудь вроде: "Почему же, Софья Петровна? Продолжайте. Мы слушаем вас". И никуда не денешься! Но тетя Лошадь, вздернув голову, ринулась в бой.

- Вот тут-то, наверное, и началось...- сказала Татьяна.

Софочка кивнула.

- Я ничего не поняла. Ты сказала всего несколько слов и села. Почему? Надо было сказать о них все, что думаешь!.. - вмешалась Надя.

- Погоди, погоди, моя радость,- остановила ее Татьяна.

- У меня и мысли не было о каких-нибудь хитростях...

А вот в этом Леонид Михайлович жене не поверил.

Это ей сейчас кажется, что не думала ни о каких хитростях. А мозг дьявольски изворотлив, в нем рождаются порой такие планы и мысли, что вслух ни за что не выскажешь. Иногда не хочешь о чем-то думать, а все равно думаешь. Мозг - он как бы сам по себе. Он в тебе, и в то же время словно отдельно от тебя...

- ...И мысли не было о каких-либо хитростях, просто язык не поворачивался при всех сказать прямо, что доцент Надъярных...

- Врет? - подсказала Надя.

- Зачем же так грубо, моя радость? В таких случаях говорят: ошибается или дает неверную интерпретацию...

- А получилась хитрость, я как бы спровоцировала ее. Надъярных вскочила: "При чем здесь заворот кишок? Откуда взялся этот надуманный диагноз?"

- А Белокуров?

- Молчал. Ему, по-моему, было неловко.

- Не идеализируй ты его, бога ради.

- Ну почему же! Надъярных-то все время сыплет терминами, демонстрирует ученость, но апеллирует, так сказать, к нему: встаньте, мол, Вячеслав Васильевич, и отбрейте наконец эту выскочку!

- А он?

- Ждал, по-моему, что вмешается Гурий. А тот замкнулся и молчит.

Не надо было приходить, понял Вячеслав Васильевич. Он посмотрел на Гурия Иоанникиевича, и тот ответил до странности пустым взглядом. Это как же расценивать? И вообще - что все это значит? Не глупый ведь человек - чем же тогда объяснить эту маску сфинкса? Решил, что Белокуров больше не нужен? Или вполне уверен, что Белокуров справится сам?

- Не на крючке ли он у этой дамочки? Софья Петровна, надо признать, для своих сорока лет вполне ничего, хотя некоторая дряблость кожи уже заметна...

С запоздалым сожалением подумал о начале всей истории. Черт дернул его положиться на этих олухов из районной больницы! Ведь только сейчас узнал, что даже рентген не был сделан. Неужели стареем и притупилось чутье на опасность? А был же сигнал, когда Дед Мороз заболел. Тогда и надо было дать отбой. Тогда еще можно было и амбицией не поступаться - просто развести руки и пожать плечами. А теперь нужно спускать на тормозах.

Странно, что Софочка так воинственна. Неужели ее до такой степени раздражила Надъярных? Вполне может быть.

Надъярных, кстати, выдохлась, и пора вступать в игру самому. По совести говоря, не думал, что дойдет до этого...

Белокуров помедлил, глядя на Гурия Иоанникиевича - не пожелает ли все-таки тот что-нибудь сказать, - но заведующий лишь кивнул, предоставляя слово профессору.

-Софья Петровна весьма кстати напомнила всем нам о трудностях в диагностике. К сожалению, это и в самом деле так. Софья Петровна, как я понимаю, даже пошла нам навстречу, упомянув о бессознательном состоянии больного, - видимо, чтобы объяснить нашу ошибку, наш, так сказать, недосмотр. Спасибо вам за сочувствие.

Белокуров слегка поклонился Софочке, и это вызвало негромкий, сдержанный, но явственный смешок.

Напрасно он вел себя таким образом. Должен бы помнить, с кем имеет дело, что и с кем может позволить себе... "Ты-то чего?" - подумала Софья Петровна, глядя на смеющегося товарища Губадулина.

-Не надо,- остановил неуместное веселье Вячеслав Васильевич. Он умел держать аудиторию в руках. - Я говорю вполне серьезно. Не так уж часто нам приходится сталкиваться с истинно сочувственным отношением к себе... Другой вопрос, нужно ли оно именно сейчас? Я, если не изменяет память, предположил в разбираемом случае тромбоз мезентериальных сосудов, и это нашло достаточное подтверждение. Почему же вы, милая Софья Петровна, так безапелляционны? Почему речь идет о завороте кишок?

Софочка встала. Можно было бы сказать, что она послушно встала.

Сколько лет прошло с тех пор, когда она, юная студентка, вот так же поднималась и шла сдавать экзамен или зачет ему, обаятельному и, даже на их девчоночий взгляд, еще молодому преподавателю...

- Я могу ответить сразу же.

-Ну-ну,- подбодрил он.

Софья Петровна полезла в сумку.

-Без шпаргалок! - весело воскликнул, войдя в роль, товарищ Губадулин. Уж не бес ли какой его сегодня подзуживал?

А ведь и впрямь получалось забавно.

- Вячеслав Васильевич всегда слыл либералом, - сказала Софья Петровна,- особенно со студентками. Поэтому позвольте мне все же воспользоваться шпаргалкой.- Она достала из сумки книгу, раскрыла и прочитала: - "Заворотом тонкого кишечника называют такую форму острой странгуляционной кишечной непроходимости, которая возникает в результате заворачивания петель кишечника на 180-360-540 и даже 720 градусов". Это из учебника для мединститутов. Третье стереотипное издание. - Она показала учебник жестом циркового фокусника, перегнулась через стол и положила его раскрытым перед Белокуровым. Она, казалось, тоже вошла в роль, но было в этом нечто настораживающее, если не угрожающее. - А вот еще шпаргалка... - Софья Петровна достала листочек из папки. - У больного, как оказалось, "весь тонкий кишечник повернут влево на 180 градусов, темно-красного, почти черного цвета..." И так далее. Это из протокола вскрытия.- Листок она тоже положила перед профессором. - И последняя шпаргалка: "Вскрытие показало смещение (поворот на 180 градусов) петель тонкого кишечника..." Это из справки доцента Надьярных.

Софья Петровна выдержала паузу и оглядела всех. Игра закончилась, никто не смеялся. Только сейчас обратила внимание на Митю - он даже чуть наклонился в сторону, чтобы лучше видеть ее, Софочку. Будто сидел в театре на неудобном месте. Но ведь сам небось выбрал, чтобы не мозолить глаза начальству, чтобы не заставили, чего доброго, подняться и что-то говорить. Гурий был все так же непроницаем, но теперь хмурился: такого хода не ждал, надеялся, видимо, на что-нибудь помягче. Извините - поступаем, как умеем, как находим нужным. А если у вас есть в этом собственный интерес, действуйте сами.

Белокуров покраснел - уж не подскочило ли давление? Что поделаешь, шер ами, что поделаешь...

Софья Петровна сказала жестко:

- Надеюсь, все то, что я прочитала, вы уже сопоставили. Неужели кто-нибудь здесь всерьез думает, что, заменив слово "заворот" другими словами - "поворот" или "смещение",- можно изменить сам диагноз? Я думаю, будет достойней и проще, если мы посмотрим правде в глаза и назовем вещи своими именами.

Села.

- Ты, кума, даешь...- сказала Татьяна тихо.- Честно говоря, не ожидала. Тебя не Софьей надо было назвать, а Викторией...

Леонид Михайлович вскочил, подошел к жене и поцеловал ее. Он смеялся:

- Вот и отомщены все мои поражения на кортах! Победа! Настоящая победа! И так будет со всяким, кто покусится...

- На что? - дружески-насмешливо спросила Татьяна.

- Это мы сами знаем... - Он радовался еще и потому, что почувствовал, понял: прощен.- Я считаю, что с институтским учебником и с этими цитатами получилось просто гениально. Ведь они все хотели свести на нудный, псевдоученый спор о частностях: потел больной перед смертью или не потел? А Софочка ткнула профессора и доцента носом в обыкновенный учебник. И концовка прекрасна: хватит, мол, коллеги, валять дурака и притворяться. Нашкодили - отвечайте!

Последняя Фраза была лишней. Ненароком хлестнул себя самого и понял это сразу. Вот так всегда: перебор. Но Софочка, милая Соня на сей раз тоже смеялась. Все поняла, оценила, но смеялась. Хорошо, когда человеку не изменяет чувство юмора.

Полина Матвеевна, с улыбкой глядя на зятя, как всегда, думала: балаболка, лоботряс, но что поделаешь - дочери с ним хорошо и не будем гневить бога...

- А ты чего, моя радость, надулась, как сыч? - обернулась Татьяна к Наде.

Девочка выглядела не печальной даже, а скорбной.

- Противно,- сказала она.- Вы так радуетесь этой своей победе, что делается противно.

- Это еще почему? - удивился Леонид Михайлович.

- Да вы же совсем забыли об этом несчастном парне...

- О ком?

- ...который так ужасно погиб. Даже имени его не вспомнили. Никто вам не нужен. Все о себе, о себе... А его черви сейчас едят...

Она встала и вышла из кухни.


10. СOUP DE MAITRE

Как ни гадко было на душе, с Гурием Иоанникиевичем Белокуров простился вполне дружески, словно говоря: мало ли что случается на службе... Надъярных на ходу сказал: "Не спешите - я вас подвезу". Это следовало понимать как приказ, и она послушно поплелась вниз ждать хозяина возле бежевой "Волги". Предстояла выволочка, хотя, если разобраться по существу, не так уж была и виновата.

Сам Вячеслав Васильевич решил подняться этажом выше. Надо было проверить внезапно мелькнувшее подозрение. Что если "наверху" все вдруг переменилось? Даже представил себе, как это могло случиться. Москва усмотрела в том, что происходит среди начальства нашей богоспасаемой области, обыкновенную склоку и решила одним махом разогнать всех. Очень даже может быть. Похожий слушок был. В таком случае остается предположить, что Гурий обо всем этом уже знает, и тогда в его сегодняшней маске сфинкса нет ничего загадочного - Белокуров ему действительно не нужен...

Подозрение было, впрочем, маловероятным. Не просто маловероятным, а выпадающим, так сказать, из общего стиля, который Вячеслав Васильевич за долгие годы хорошо изучил. Сразу всех никогда почти не убирали. Могли убрать всех, но не сразу - делали это, как правило, поочередно: следующий всегда сохранял надежду, что уцелеет и тем яростнее бил землю копытами, топил предыдущего.

Но вообще то, что касается большого начальства, как правило, окутано тайной. Даже ему, Белокурову, не все удавалось понять и тем более узнать. Ясно видел лишь: младшие трепещут старших и зависят только от них; информация сверху вниз дозируется предельно жестко. Не очень удобный мир, но приспособиться можно.

Председатель никого не принимал, однако для Вячеслава Васильевича было, разумеется, сделано исключение.

- Я на минутку, - сказал Белокуров. - Хочу напроситься в гости...

Такими были их отношения.

- ...Хочу как бы между прочим осмотреть Елену Константиновну. У нее все в порядке, не смотри на меня испуганно, но я уезжаю на целый месяц.. И появился новый швейцарский препарат - возможно, мы им заменим таблетки, которые она принимает. Это надежнее.

- Спасибо. Не знаю, что бы мы и делали без тебя...

- Пустяки. Новости есть?

Председатель улыбнулся:

- Только что звонили: подписан указ. Будет в завтрашних газетах.

- Тьфу, тьфу, не сглазить бы,- сказал Белокуров и постучал по столу. - Поздравлять буду завтра, когда сам прочитаю...

Пятьдесят председателю исполнилось месяц назад. Представление к ордену послали вовремя, а указа все не было - это и вызывало беспокойство.

- Да нет, теперь уже никто не сглазит. Сказано было со значением.

- Тогда позволь обнять тебя.

Вот все сомнения и разрешились. Можно было даже посмеяться над самим собой. Взбредет же в голову такая чепуха! Неужто его настолько выбила из колеи сегодняшняя история? Нехорошо. Нельзя распускаться.

Неторопливо идя вниз, отвечая на приветствия, Вячеслав Васильевич продолжал размышлять о разном.

Ах, отец Гурий, отец Гурий!.. (Как неожиданно и забавно это возникло - "отец Гурий"!). После только что состоявшегося визита Вячеслав Васильевич даже не злился на него. Другое дело, что безнаказанным все это оставлять нельзя - тут уж ничего не поделаешь...

Усаживаясь за рулем поудобней, Вячеслав Васильевич сказал Надъярных:

-Все еще огорчаетесь? Не надо. Вы тут ни при чем. Нам нужно было сразу правильно оценить обстановку.

Она-то как раз была "при чем", да перевоспитывать бесполезно.

Шел дождь, и Белокуров сделал крюк, чтобы подвезти ее к самому дому.

-С удовольствием зашел бы попить чайку, но боюсь сплетен,- сказал шутливо.- Молва, она, знаете, беспощадна...

В этот миг и родилась та самая счастливая мысль, которая рано или поздно должна была родиться.

-Молва беспощадна,- повторил он. - Недавно мне кто-то сказал, что у почтеннейшего Гурия Иоанникиевича, у нашего преподобного отца Гурия роман с Софочкой Забродиной... Да-да. Я, представьте, вот так же открыл глаза. Конечно, не поверил, а вчера он сам спрашивает: что за человек муж Софьи Петровны? Я хотел остеречь его, а потом подумал: стоит ли?.. А что если это пойдет на пользу делу? И, как видите, не ошибся. Сегодня у них все получилось лихо... - Белокуров помолчал, чтобы дать этой лошади привыкнуть к новой для нее мысли. - Жаль, если кто-нибудь вмешается в эти отношения, а?..

Доцент Надъярных понимающе улыбнулась. Она продолжала улыбаться и после того, как бежевая "Волга" скрылась за углом.

А Вячеслав Васильевич, сидя за рулем и тоже улыбаясь, силился вспомнить фразу, которая удивительно подходила к этому случаю. И вспомнил: coup de maitre - мастерский прием - вот что говорят в таких случаях французы.