# Р.М. Рильке "Дуинские Элегии". Элегия восьмая

Ольга Слободкина

ЭЛЕГИЯ ВОСЬМАЯ


Посвящается Рудольфу Касснеру


Взглядом открытым

глядит существо

на простор.


Но

наши глаза

устроены так,

словно повернуты внутрь,

и, кажется, будто они

расставляют ловушки вокруг,

чтоб помешать существу

двигаться

в полной свободе.


Мы видим

лишь то, что снаружи, -

по выражению черт существа,

ибо даже младенцев

мы заставляем

вмиг обернуться

и оглянуться назад -

на устройство вещей,

а не смотреть на простор,

что лежит глубоко

во взгляде животного,

освобожденного Смертью...


Ибо лишь мы видим Смерть.


А животное

сердцем свободно

и всегда позади оставляет

мир своего разрушения,

а впереди него - Бог,

и когда оно движется,

движется только вперед,

ныне, и присно - вперед,

как течение весны.


А мы,

мы никогда не имеем -

и на единственный день -

чистое это пространство

пред нами,

куда раскрываются вечно

в вечном блаженстве

цветы.

Нам - всегда только мир

и никогда - в Никуда,

где - никаких "нет" и "не".

Нам не дано осознать

чистое,

без умышлений,

Нечто,

то, чем ты дышишь

и познаешь бесконечно,

но никогда не желаешь:

Ему

порой

отдается дитя,

но, вырастая,

обречено

выйти оттуда наружу.

Или же

тот, кто умрет,

тогда окунается в Это.


Ибо, приблизившись к Смерти,

ты ее больше не видишь,

но смотришь во вне Ее,

мимо...

Может быть,

только в тот миг

взглядом широким животного.


Любовники,

если бы не застилали

вид друг от друга,

смогли бы увидеть Все Это

так близко,

что изумились бы...


Будто бы по недосмотру

Оно открывается им

за спиною друг друга,

но не дано им

Его перейти...


И снова

мир возвращается к ним.


Вечно,

когда мы глядим на создание,

мы видим одно отражение

свободы

и сами его замутняем.


Или случается так,

что животное,

зверь в немоте,

голову вдруг поднимает

и хладнокровно

смотрит внутрь нас

и насквозь.


Вот что значит судьба:

лицом встать друг к другу,

и ничего, кроме друга,

и навсегда.


Если б животное,

то, что идет к нам

решительным ходом

и из другой стороны,

имело бы наше сознание,

оно вовлекло бы нас в вихрь

властною силой своей.


Но его существо

бесконечно ему самому,

непостижимо,

и без понятия

о состоянии этом -

чисто, как взгляд.


И там,

где мы ясно предвидим грядущее,

животное видит себя

во всем,

невыразимо-живое -

навек.


И все же

внутри теплого чуткого зверя

тяжесть гнетет

и забота огромнейшей грусти.

Так как к нему пристает

нечто, что часто

ошеломляет и нас, -

память,

воспоминание...


К чему бы сейчас

ни стремиться,

оно и правдивей, и ближе

было когда-то,

и единение с ним -

непостижимая нежность.


Здесь

всё - расстояние

там, где когда-то

было дыхание.


После первого дома

второй

кажется ветреным

и разнородным.


О, счастье мельчайших существ -

они навсегда остаются

в утробе, что их зачала.


О, счастье мошки,

что все еще скачет внутри,

даже в день свадьбы своей:

ибо утроба есть всё,

Бесконечность...


Ты погляди

на полууверенность птицы,

кажется, будто она

почти уже знает

два состояния

первопричинных начал

своего существа,

словно сознание Этруска,

что вышло из мертвого тела,

и его же фигура

крышкой на гробе лежит.


И сколь

ошеломлённо

все, чему нужно летать,

когда

покидает утробу оно.


Будто самих же себя ужаснувшись,

они содрогаются в воздухе.


Так же и трещина

дико по чашке скользит,

словно летучая мышь

прорвалась сквозь вечерний фарфор.


А мы

всегда и везде -

зрители,

смотрим на всё это -

на,

но не выше того.


Оно нас и так

переполняет сполна.


Мы ему место находим -

оно распадается.

Снова

мы ставим на место его,

и распадаемся сами...


Кто нас так развернул,

что всегда,

что бы ни делать,

мы подобны тому,

кто вечно уходит?


Как человек на последней вершине,

что покажет ему всю долину, -

в самый последнейший раз...,

кто обернулся

и, задержавшись на миг,

постоит -


так мы живем,

вечно прощаясь.