# Р.М.Рильке "Дуинские Элегии". Элегия Пятая

Ольга Слободкина

ЭЛЕГИЯ ПЯТАЯ


Посвящается

фрау Герте фон Кёних


Но скажи мне,

кто они,

эти скитальцы,

еще скоротечней, чем мы?


С детства гонимые

(ради чего?)

некоей волей,

что недовольна всегда.


Вот она крутит их

и выгибает,

швыряет

и дергает,

и поднимает,

и подчиняет,

тут же отловит,

и, кажется,

что они падают к нам

из маслянистого воздуха

и приземляются плавно

на истертый,

истрепанных нитей ковер

из своих бесконечных прыжков и кульбитов,

ковер, затерявшийся в Космосе...


Прилипнут к нему, словно пластырь,

будто окраинное небо поранило землю.

И, не успев распрямиться,

снова шеренгой своей нарисуют

неясно гигантскую и прописную

латинскую D,

будто хотят нам сказать:

Dasein - Бытие

или Dastehen - быть,


неумолимый обхват,

что крутит сильнейших мужчин -

вкруг и вокруг,

будто играет,

как Август Могучий,

что за обедом

согнуть мог одною рукою

тарелку из олова.


О, и вкруг этого центра

роза глядит,

расцветает

и снова теряет

свои лепестки.


Вкруг ее ножки

и пестика,

сраженных ее же пыльцой,

что опыляет

и плодотворит,

и родит

презрения фальшивейший плод,

так что они никогда не почувствуют

лощеный налет показного,

рождаемый

глупой ухмылкой.


И среди них -

тяжелоатлет,

хромой и морщинистый,

старый уже,

и теперь

он только бьет в барабан,

ссохшись под кожей своей,

будто когда-то

вмещала она

двух человек,

и второй

давно уж в могиле,

а этот его пережил

и продолжает свой путь,

оглохший

и иногда

слегка изумленный

под кожей своей овдовевшей.


Но молодой человек,

который бы мог оказаться

сыном монашки и шеи,

туго и мощно набит

мускулатурой и резвостью.


О, вы, все вы,

кому дали побыть

игрушкою боли,

когда, молодая,

она оправляется долго

после болезни...


И особенно вы,

кто падает денно

сотенно раз

недозрелым

с тяжестью,

знаемой только

плод`ом того дерева -

в едином движении

(идущим сквозь весны

и лето, и осень

быстрее воды

на несколько малых минут),

падают с шумом глухим

на могилу...


Порою

в паузе долесекундной

в лице твоем вдруг

может подняться

любящий взгляд,

обращенный

к матери, нежной так редко,

потом

он теряется в теле,

уходит с поверхности,

тонет,

этот застенчивый взгляд,

едва попытавшийся всплыть.


И снова

хлопнет мужчина в ладони,

и снова ты прыгнуть обязан,

прежде чем боль

к сердцу подступит,

всегда побежит впредь тебя,

почувствуешь ты

горение в стопах

в ожидании того,

что ее породит

и слезы подгонит к глазам...


И все же, вслепую...

улыбка...


О, возьми ее Ангел!

И ощипи ее,

травку целебную

с мелким цветочком,

поставь ее в вазу

и сохрани!


Пусть стоит она с теми блаженствами,

что закрыты от нас до поры,

вознеси ей хвалу

в урне прекрасной

с вычурной выспреннeй надписью:

Subrisio

Saltat,

что значит -

"Улыбка гимнаста"

(иль акробата).


И тогда ты, дорогая,

ты, чрез которую прыгнули

самые сливки блаженств -

молчаливо...


Может быть, юбки твои

осчастливятся милой тобой

или зеленый шелк-электрик,

туго сжимающий

твою крепкую юную грудь,

почувствует,

что он изнежен вконец

и не нуждается боле ни в чем.


Ты

на показ выставляема

снова и вновь,

но всякий раз разно,

как безразличия плод

на колеблемой чаше весов -

публично,

на людях

и ниже плеч.


Но где,

где то Место -

я ношу его в сердце -

там

долго-предолго

они не могли представлять,

но распадались,

словно животные,

не подходящие к случке,

там,

где и гири еще тяжелы,

и тарелки

еще продолжают звенеть,

вихря бесплодного палки...


И вдруг

в этом трудном Нигде -

Невыразимая Святость,

Место, чье Несказанное Имя

не произносится всуе,

где чистое слишком уж мало

неслыханно преобразится,

делая в воздухе сальто,

в пустотелое

нет, чересчур,


там, где задача

и с многозначным числом

разрешается вдруг

без остатка.


О, Париж...

Площади,

площади,

бесконечное зрелище.

Модистка

Мадам Ламорт

подвешивает и вьет

неустанные мира пути,

бесконечные ленты,

находит петлицы для них,

для юбок цветки,

кокарды,

муляжные фрукты,

притворно умершие

для дешевых и зимних

шапок

Судьбы.


Ангел!

Представим, есть Место,

незнаемо нами,

где

на Неизреченном Ковре

влюбленные

подвиги смогут вершить,

которые здесь невозможны,

бесстрашно-высокие трюки

биения сердца

под куполом Вечности,

башни экстаза,

длинные лестницы,

что подпирают друг друга,

и где никогда не бывало

пола иль плоскости...,

чтобы,

дрожа,

смогли бы они простоять

пред столпившимся зрительским кругом

бесчисленных и убаюканных мертвых...


И эти-то мертвые,

разве не бросят они

тогда

вечно копимые

и потайные,

безвестные нам,

но вечно ходящие

счастья монеты?

К ногам этой пары,

чья улыбка

стала в конце всех концов

правдивой и искренней -

Там,

На этом Ковре Совершенств...