# Коктебельский дневник 1988 года

Ольга Слободкина

Рисовать

легче всего

горы.


Поставишь карандаш,

и рука

плавно скользит вверх и вниз

по линиям длинного неба.


Целовать

легче всего,

когда любишь.


Коснешься руки,

и душа

плавно и длинно скользит

по линиям Вечной Женственности...


сентябрь 1988


* * *


Как хорошо идти берегом моря,

когда Бог играет во всем теле,

лучится в сердце.


Вдыхать соленый воздух

и плавать радужкой гладкого глаза

по голубой глади равногладкой.


Врезаться босыми ступнями

в сероватый песок прохладный

и чувствовать, как молодо Ветру

касаться щекою неба.


* * *


Шарю неверной ступней

по острым камням дна,

сбиваемая волной.


Одна?

Одна.


А море - там, у дальних гор, -

такая синева,

что тонет взор.

Глазам укор.


Ты все одна?

Одна.


Там, за горами - тишина.

Пустеющий простор.


Опять одна?

Опять одна.


С тех самых пор.


1-2 октября 1988


* * *


Воздух


Я девочкой одиннадцатилетней

играю в камешки

на набережной морской.

Из детства, всех премудростей несметней,

вбираю воздух - легкий и живой.


Ух, какой воздух! Радостный, летучий!

Щекотно шарит волосами по щеке

И заметает след звезды падучей

На ветренном песке.


Смущаясь тем, как ночью куралесит,

Мешая Малую Медведицу с Большой.

А сам-то ничегошеньки не весит

И думает, что это хорошо.


И детский воздух делает прозрачным

Все, что казалось мрачным и больным.

И вечер на чужом участке дачном

Становится родным, моим.


И пар от чая мягкого так мягко

Впадает в воздух, ввинчиваясь ввысь.

Там чайка, как безмачтовая яхта,

Висит воздушно головою вниз.


1 октября


* * *


Кара-Даг замирает сфинксом

Над лазуревой гладью морской.

А может, все это снится?

Как снится, что ты - со мной?

Как снится синяя птица

зимородок

снежной зимой?


1 октября 1988


* * *


Ветер! Ветер! Выдуй мою боль!

Вдуй в меня мудрую детскую голь.

Ветер! Ветер! Не вдувай в меня

Оперенность взрослого с умом воробья.


* * *


А скалы в своей скальности так скальны,

так молчальны,

так величавы...


Ты поворачиваешь руль вправо,

внимания на них не обращая.


Ты, как в железной застежке,

древний Талмуд на иврите.


Я бы открыла, прочла,

да вот загвоздка -

языка не знаю.


"Ой! Смотрите!

Дельфины! Дельфины!

Видите"?


Ну, все.

Снова скалы наваливаются громоздко.


Дорога вьется вверх и вверх серпантином

И так же закручивается твоей сигареты дым.

Меняются за окном картины.

А ты, хоть все и проходит, остаешься чужим.


Может, оттого я и не старею,

что Время в скальности души твоей застыло.

И нет на свете древнего еврея,

что перевел бы мне Талмуд твой терпеливо.


Ведь древние - светловолосы, голубоглазы...

Опять загвоздка - видишь?

Стали теперь, турецкая примесь,

совсем другими.


Иврит забыли,

придумали какой-то идиш.

Так что с чтением Талмуда

ничего не выйдет.


И мне остается глядеть на застылые скалы.

Они в своей скальности так скальны,

так величавы.

Но ты, внимания на них не обращая,

легко и плавно поворачиваешь руль вправо.


3-4 октября 1988


* * *


Я пишу стихи плохие.

Хиппи хихикают:"Хи-хи!"

Лихие

хилые хиппи -

обхихикивать

чужие стихи.


Но

стихия моего стиха

не стихает,

хоть лихие хиппи

так нехило хихикают:


"Ха-ха".


октябрь 1988 год


* * *


Жизнь только здесь и больше нигде.

В этой холодной прозрачной воде.

Нет ни Москвы, никаких забот.

Плаваю у Золотых ворот.

В Лисьей Бухте голова не пухнет.

Не болит живот.


5 октября 1990


* * *


Как тихи

сухие кусты

вниз головой на окне.


Связка красного лука.

Ночь.

Звон комара.


В паутине запутались сны.

Спит паук.

Палка бамбука

в дальнем углу замерла.


Я слышу дыхание

Бога Ночной Тишины

и робко касаюсь

мягкой его щеки.


А где-то,

в другой тишине,

утопаешь Ты

и рядом с тобой -

Она.


октябрь 1988


* * *


Это был танец.

Игра.

Пляска рук.

Пляска пальцев

на дачном столе.


Блюзы лука.

Баклажанов брейк-данс.

Крутизна их знакомства.

И Вы - во мне.


А потом все распалось,

рассыпалось в прах

и повисла, ненужной,

моя рука.


А Ваша, глупая,

курила впотьмах.


Все не так.

Или так.

А?


октябрь 1988


* * *


Вулканом извергалось

шампанское в бокале.

И лампа загляделась

на бисер пузырьков.

Качалась с удивлением,

стеклянный шар в капкане,

не ведающий родственных

прибрежных маяков.


А маяки светили

потусторонним светом,

проглядывая зябко сквозь слякотный туман.

Как лампа над шампанским, не ведая, что где-то

есть родственник со светом,

попавшийся в капкан.


* * *


Дача в Коктебеле. У Габричевских


В воздухе уж не хватает йода.

Мелкий дождь. Играют тихо блюзы.

Джемпер к клетку, красные рейтузы...

Это - я. Все остальное - Федор.


Как здесь мрачно. Как здесь напряженно.

Низко светит потолок татарский.

Тени западают удлиненно

На диван изнеженный и барский.


Вместо люстр - плетеные картины.

Мебель старая так больно пахнет детством.

Плод пустой декоративной дыни

Провисает рядом, по соседству.


На окошке - маленьком, угрюмом -

Камни коктебельские застыли.

Тяжело дышать мне, трудно думать,

Двигаться средь этой лживой пыли.


Пифосы. Камины. Стулья. Вазы.

Все неправда. Сонные картины

Влипли в стены. И дверные лазы

Спутались с обманной паутиной.


Этот дом - фантазия больная

Фединого (был ли вовсе?) деда.

Я захлебываюсь, я не знаю,

Как мне выплыть из ночного бреда.


Вдруг приоткрывается пространство...

Вижу дом, но только там, в России.

Он стоит, как мера постоянства,

По сравнению с этой Киммерией.


Завтрак. Кофе. Молоко. Лепешки.

На Большой Веранде накрывают.

Маме, папе, Боре, Наде, Лешке,

Баб Ирине, деду Марку - Оля знает.


Наверху, в старинном кабинете,

Есть соломенное креслище-качалка.

Cо всех сил качаются в нем дети.

Это вам не гаммы из-под палки.


Во дворе Лямпурики гнездятся.

Кто такие - только дед и ведал.

Даже гости возражать бояться

На Большой Веранде за обедом.


Как светло, как чисто и как просто

Нам живется... А как спится сладко!

Где же вы, мои кривые сосны!

Где совенок, найденный на грядке?


Где девчонка с вечным вышиванием -

В платье голубом, в сандалиях белых.

Буль-де-нежек* где очарование?

Где кислина вишен недоспелых?


Кружат по стеклу ночные блюзы.

Курит "Беломор" хозяин дома.

С ним прощаются и джемпер, и рейтузы.

Здесь все чуждо им. Все незнакомо.


_____________________

* от франц. Boule-de-niege (снежные шары), калина махровая


* * *


Я хожу-брожу по рынку

И во все глаза гляжу.

Алюминиевая крынка

Так гремит в моей корзинке,

Что и слов не нахожу.


Вот айва, она скульптурна -

Кто-то вылепил ее.

А малина так пурпурно,

Легкомысленно-ажурно

Кажет здесь свое бытье.


Помидоры - те надуты.

От натуги налились.

Так посмотришь - фу-ты, ну-ты.

Но..., раздеты и разуты,

Все лежат пупками вниз.


Вот орех - другое дело.

В панцире. Не прошибешь.

В нем свое он прячет тело,

Чтоб оно не похудело.

Ну, а если ссохлось тело,

то - ореховое дело,

то - ореховая ложь.


Рядом - груды винограда.

Взгромоздились гроздь на гроздь.

И сияют так, как надо.

Ведь внутри у них - услада.

Аж из-за седьмого ряда

Видит их приморский гость.


Яблоки сегодня скр`омны -

Маловаты, не красн`ы.

В уголке лежат укромном,

За железным, за бидоном.

Впрочем, в этом нет вины.


Ниткой связана петрушка -

Так далёко не уйдешь!

Хоть и сочная макушка,

Но - такая вот петрушка -

Ноженьки подрезал нож.


Так кого же выбирать мне?

Все так дивно хороши.

И брожу ничейной сватьей

Среди сей съедобной братии

И глазею от души.


октябрь 1988


* * *


Осеннее лето. Октябрь. Коктебель.

Море синеет немыслимой синью.

И Кара-Даг, заколдованный зверь,

Невыразимо красивый.


Не тушь, не фломастер, не акварель,

Не карандаш и не масло.

Не угль, не сангина и не пастель -

Всяка попытка напрасна.


Глазу и то не дано проследить

Все эти сгибы и складки.

Лунных цветов, японских вееров,

Крылья гл`адки.


Крокусов райских оранжевый пест

Вздрагивает недотрогливо.

Чёртова Пальца карающий перст -

Строптивое `огниво.


Таинственность сиреневой Сююрюк-Каи

Почти сюр-реальна.

А прозрачность в Лисьей Бухте воды

Идеальна.


Все ж, живопись лучше, чем стихи,

А музыка лучше живописи.

Но лучше музыки - живые цветы

Жимолости.


Осеннее лето. Октябрь. Коктебель.

Море синеет немыслимой синью.

Не тушь, не сангина и не пастель...

Невыразимо красиво.


октябрь 1988


* * *


В день отъезда из Феодосии


Белый домик, увитый плющом,

Черепичная крыша ободрана.

Я гуляю. Одна. Не вдвоем.

На плече моем - сумка немодная.


Кто поставил из камня забор?

Кто придумал эти растения?

На калитке - железный затвор.

За калиткой - цветов видения.


Этот вечер застрял в мостовой,

В редкозубье кривой Феодосии.

Я одна. Этот город - не мой.

И уже середина Осени.


Время лижет деревьев листы,

Двуязыкое - красное, желтое.

Погруженное в мир немоты,

В зазеркалье витрин отраженное.


октябрь 1988


* * *


Tristia.

Воспоминание о вечере на даче у Арентов


To Lena Tur


Ты, как всегда, молчала в этот вечер.

Глядела на огонь.

И ветки ветел гладил теплый ветер,

И пр`ядал Звездный Конь.


И, как обычно, напряженно-нервно

Застольный разговор

Сгребал минуты наших жизней мерно,

Словно никчемный сор.


А ты молчала, сидя у камина.

К щеке текла рука.

Сама своя. Сама с собой едина.

На все - издалека.


октябрь 1988


Конец