# Потерянный рай

Полина Ефимовна Слуцкина

П.СЛУЦКИНА


ПОТЕРЯННЫЙ РАЙ


Сцены из еврейской жизни


Пьеса в одной части с прологом и песнями


(трагикомедия)


Москва, 2000 г.


Полина Слуцкина


Потерянный рай

/Сцены из еврейской жизни/

Пьеса в одной части с прологом

песнями (трагикомедия)


Действующие лица


Молодая Тамара /Рива/ Гершкович

Немолодая Тамара /Рива/ Гершкович

Ее мать, Эсфирь Исааковна Гершкович

Сашка, любовник немолодой Тамары /Ривы/

Ораторы на митинге общества "Память" на Пушкинской площади:

Первый, молодой, упитанный с бородой, слегка обрюзгший

Второй

Третий

Четвертый

Пятый, без бороды

Первый человек из толпы

Второй и третий - люди из толпы на митинге

Две женщины из экзаменационной комиссии по приему в институт

Кадровичка

Кадровик

Глория Смит, американская миллионерша, молодая и стройная

Грег Смит, ее муж, американский миллионер

Капитан яхты Смитов

Служанка Глории Смит, негритянка

Рассказчик /в прологе/

Толпа на митинге на Пушкинской площади

Экзаменационная комиссия

Врач, санитары из психиатрической больницы, соседи Гершковичей


Действие в прологе происходит на яхте Смитов, плывущей по Атлантическому океану из Нью-Йорка в Лондон в июле 1947 г. Действие в основной части пьесы происходит в 70-е годы ХХ века и в 90-е годы в Москве.


ПРОЛОГ


Рассказчик. 1947 год. Место действия Атлантика. Чета миллионеров - Глория и Грег Смит - наконец-то собрались провести отпуск на собственной яхте отца Глории - короля зажигалок Роберта Макленона. Яхта идет прямым курсом в Лондон, где мужа и жену ожидают деловые встречи и светские рауты.

Каюта Глории. Глория - в постели. Служанка занята ее ногтями.

Глория /полуодетая в постели/. Ты мне делаешь больно. Видишь, уже кровь выступила, ты просто безрукая.

Негритянка, служанка /испуганно, еще ниже склоняясь над рукой хозяйки/.

Извините, мэм, извините, пожалуйста.

Глория /угрожающе/. Как только вернемся домой, всю прислугу заменю, всю!

/Негритянка плачет/

Глория. Ну, это уже ни к чему. Сейчас же брось плакать. Ты еще должна доделать свою работу. Да не расстраивайся ты так, просто я сегодня дурно спала и день точно будет неудачным.

Служанка /оживленно/. А что мадам видела во сне? Моя бабушка умела прекрасно разгадывать сны и это умение перешло ко мне по наследству.

Глория. А вот этого я тебе не скажу. Вряд ли твоя бабушка смогла бы отгадать что-нибудь подобное. Когда ты шла сюда, ты не видела, вышел ли мистер Смит из своей каюты?

Служанка /полируя ногти госпожи/. Да, мэм, он уже проснулся.

Глория. Какая сегодня погода? Впрочем, молчи! Я догадаюсь сама. Отсюда мне виден крошечный кусочек иллюминатора. Вот-вот. Крошечное незанавешенное пятнышко. По-моему, небо чистое.

Служанка. Совершенно верно, мэм. Сегодня день удивительно ясный и солнечный, просто занавески на иллюминаторах слишком плотные.

Глория. Я и без того кожей чувствую солнце. О, если бы не этот сон. А что делает мистер Смит?

Служанка. Он стоит на корме и любуется водой, мэм.

Глория. Отыщи мой купальный костюм и халат.

Служанка. Минуточку, мэм. Я только доделаю последний ноготок.

Служанка заканчивает свою работу и уходит. Глория в распахнутом халате выходит на палубу, и Грег спешит ей на встречу. Он улыбается. У Грега прекрасный загар. Он строен и широкоплеч.

Грег /коснувшись губами щеки Глории/. Добрый день, Глория, дорогая.

Глория /трется головой о плечо Грега/. Добрый день, Грег, милый.

Грег. Как ты спала?

Глория. Ты знаешь, когда ты ушел, я долго не могла заснуть, но почему-то снотворное мне принимать не хотелось. Я лежала и думала о тебе.

Грег /смеясь/. Мысленно продлевала наслажденье? Да, моя крошка?

Глория. Грег, как я люблю тебя. Я не хочу с тобой расставаться нигде и никогда.

/Глория обняла мужа и прижалась к нему.

Грег. Куда же я денусь, крошка? Когда газеты писали о нашем браке, все кричали о том, что он долго не продлится, если принять во внимание наши капризы и наши капиталы. Видимо, продажные писаки считают, что только неравный брак устойчив. Муж держится за деньги жены или наоборот. А у нас якобы слишком много и денег, и увлечений, чтобы мы долго держались друг друга.

Глория. Эти гнусные щелкоперы. Это стая маленьких, злых и завистливых шакалов. Они продают свой похоронный вой тем, кто им платит.

Грег /обнимая Глорию/. А мы вот уже четвертый год не можем друг без друга.

Глория /капризно/. Я чувствую, что мы сегодня опять проведем целый день в моей каюте... а мне хотелось позагорать. Я еще что-то хотела сделать... да, рассказать свой сон. Я заснула под утро и мне приснился самый странный сон, который я когда-либо видела в жизни...

Грег /обнимает свою жену/. Глория, пошли загорать на верхнюю палубу.

Глория. Пошли, милый.

/Муж и жена располагаются в шезлонгах. Они держат друг друга за руки/.

Глория. /Повернувшись к мужу/. Милый! /В ее голосе слышится тревога/. Ты у меня страшно умненький. Растолкуй мне мой сон.

Грег. Валяй, дорогая.

Глория. Мы с тобой никогда не расстанемся? Даже после смерти? /Глория сжимает руку мужа выше запястья/.

Грег /тоном отдающего приказ/. Глория, перестань думать о смерти. Ты просто испытываешь наслаждение от своих мрачных мыслей.

Глория. Милый, выслушай пожалуйста!

Грег. Да-да, я слушаю.

Глория. Представляешь, что мне снилось? Нет, ты только представь себе! Мне приснилось, что я родилась еврейкой и живу в России.

Грег. Глупости какие! Ты ведь терпеть евреев не можешь.

Глория. Не знаю. /Пожимает плечами/. Может быть этот сон был послан мне в наказание за то, что я не люблю евреев. Но это только самое начало. Слушай дальше. Я живу маленькой девочкой в еврейской семье, в которой и мама, и папа говорят: "Мы такие же, как все. И одновременно я вижу, что мы не такие, как все. Во дворе евреев больше нет, поэтому нас все так и зовут - евреями. Моя мама - толстая и суетливая еврейка, которая любит вкусно поесть больше всего на свете и закармливает меня. Поэтому я совершенно не похожа на прозрачных худышек из нашего двора. Они без конца меня дразнят и указывают на меня пальцами. Когда же, наконец, они принимают меня в свою компанию, случается самое ужасное. Моя мать из сна, конечно, которая крайне неразборчива в еде и вместе с тем патологически брезглива, избегает приучать меня к туалетам и сажает на горшок даже тогда, когда мне уже семь лет. И вот, когда я сижу на горшке в большой комнате и бесплодно тужусь, открывается входная дверь и в коридор заходят девочки и мальчики из моего двора. Они толпятся в коридоре и смотрят, как я сижу на горшке. Мне ужасно стыдно, страшно хочется закрыть дверь в большую комнату, но я не могу этого сделать, а мама спрашивает меня озабоченно: "Ну, как, уже покакала? Пока не покакаешь, гулять не пойдешь!" "Да что связываться с этой еврейкой! Пошли ребята!" - слышу я чей-то голос, скорее даже шепот, а, может быть, просто читаю мысли своих сверстников. Они хохочут и уходят, а я сижу на горшке и чувствую себя несчастнейшей из смертных. Потом я замечаю, что начинает раздуваться и распухать мое тело. Ноги становятся короткими и волосатыми, грудь - длинной и вислой, живот безжалостно выпирает из любого платья. Мне кажется, что на улице показывают на меня пальцем, а по ночам я плачу и прошу тихонько неизвестно у кого, потому что я твердо знаю, что Бога нет, я прошу вернуть мне мое стройное тело. /Глория вытягивает свои смуглые ноги, любуется ими, гладит свой втянутый живот, снимает лифчик и обнажает маленькую красивую грудь/. Мама видит, как я страдаю, и пытается утешить меня: "Ты самая красивая среди евреек", - говорит она мне про мое безобразное тело. И я никак не могу понять, то ли это телесный изъян калечит мою душу, то ли это душа, еврейская душа уродует мое тело. И мне кажется, что все смеются надо мной, изгоняя меня из своего общества, а на приемных экзаменах в колледж заваливают, потому что я еврейка и...

Капитан. Извините, мадам, что я побеспокоил вас, но у меня серьезное дело.

Глория. /Нарочито рассержено, кокетливо/. Капитан, как вам не стыдно входить в наш солярий безо всякого предупреждения?

Капитан /сдержанно/. Я очень виноват, я знаю, но дело не терпит отлагательства. Наш курс проходит через акваторию, в которой немцы, по непроверенным данным, оставили много мин. Ее надо либо обходить - но тогда придется делать большой крюк - либо рискнуть и идти напрямик.

Грег /поднимая голову и щурясь на солнце/. Сколько времени займет обходной курс?

Капитан. Дней семь или восемь.

Глория. Это очень долго. В начале августа я должна быть уже в Лондоне. Королева устраивает прием и мне необходимо на нем присутствовать, иначе переполошится все американское посольство. На меня там очень рассчитывают.

Грег /задумчиво/. Меня тоже ждут дела в Лондоне. Если я вовремя не объяснюсь с директором нашего филиала, я рискую потерять несколько миллионов.

Глория /восклицает с воодушевлением/. Итак, идем напрямик. Только слюнтяи не рискуют.

Капитан внимательно смотрит поочередно на Глорию, потом на Грега и выходит.

Глория /капризно/. Дорогой, я устала от солнца. Я, пожалуй, пойду к себе.

Глория надевает лифчик от купальника и несколько секунд она как бы красуется перед Грегом, тонкая, загорелая. Грег поднимается, обнимает ее и они медленно, все еще обнявшись, идут в каюту Глории. На полпути они останавливаются, прижимаются друг к другу, целуются. Затем Грег наклоняется, поднимает Глорию на руки и несет.

Зайдя в каюту Грег бережно кладет Глорию на постель. Затем сам ложится рядом.

Глория /теснее прижимаясь к мужу/. Мне страшно, Грег.

Раздается взрыв. Сцена тонет во мраке. Когда включается свет, то сцена пуста. Светит солнце. На заднике - ровная морская гладь.

Рассказчик. 25 июля 1947 года в американских газетах появилась сенсационная статья под заголовком "Месть океана", в которой широкая публика оповещалась о таинственной гибели крупного бизнесмена, миллионера Грега Смита и его жены, очаровательной Глории Смит, дочери короля зажигалок Роберта Макленона.

А через три дня в России в семье Соломона Моисеевича и Эсфири Исааковны Гершкович родилась дочь, которую в честь бабушки назвали Ривой.


ЗАНАВЕС.


ОСНОВНОЕ ДЕЙСТВИЕ.


Сцена разделена на две части условно. Освещается то одна часть, то другая. Справа - митинг общества "Память" на Пушкинской площади, начало 90-х годов. Слева стоит стол и несколько стульев. Они занимаются персонажами по ходу развития действия. В левом углу сцены - входная дверь, а за ней небольшое пространство - коридор жилой квартиры.

Митинг.

Первый оратор /видимо, заканчивая свою речь/. Улетайте, пернатые, улетайте!

Свист, улюлюканье, аплодисменты. Вся толпа повернута спинами к зрителю, лишь докладчик обращен к зрителям в пол-оборота и освещен.

К толпе подходит немолодая женщина лет сорока. Она как бы стучится в спины и спрашивает:

Немолодая Рива. Извините, скажите, пожалуйста, о ком это он?

Если раньше спины стояли на некотором расстоянии друг от друга, то по мере того, как женщина задает один и тот же вопрос, одна спина вплотную подходит к соседней, а на освободившееся место встает спина предыдущего ряда. Спины - мужчины в пальто и пиджаках темного цвета. Женщина обходит со своим вопросом весь ряд справа налево, и только последний человек-спина оборачивается и окидывает женщину взглядом.

Первый человек из толпы /шипит/. Не мешай слушать! /приглядывается/ Про вас всех. Наматывай на ус, тебе это полезно знать.

Другая половина сцены.

Там стоит большой письменный стол, за котором сидят люди. Когда они занимают места - не видно. В данном случае сидит экзаменационная комиссия. К столу подходит молоденькая брюнетка. Она прижимает к себе исписанный листок бумаги. Видно, что она робеет. Она стоя протягивает комиссии экзаменационный лист.

Женщина из комиссии /ледяным голосом/. Садитесь. Ревека Гершкович. /Ревека садится/. А теперь, отвечайте по билету.

Брюнетка начинает что-то говорить про Льва Толстого и Андрея Болконского /слышны только эти имена/ и далее:

Ревека. Лев Толстой, по всей видимости, в образе князя Андрея Болконского воплотил героя времен Отечественной войны 1812 года. По всей видимости...

Экзаменатор /женщина/ /перебивает/. Вы уже во второй раз повторяетесь "по всей видимости".

Девочка сжимается и еще ниже склоняется над экзаменационным столом.

Ревека. Толстой, так сказать...

Экзаменатор. Девушка, ваша устная речь никуда не годится. Вы говорите не по-русски. Переходите к разбору предложения.

Ревека подвигает к ней тонкую полоску бумаги.

Вторая экзаменаторша. Взгляните, Клавдия Васильевна, обозначения недостаточно четкие, как будто бы абитуриентка не уверена, знает ли на русский язык или нет.

Ревека /вскрикивает/. Позвольте я сама расскажу /пытается отнять полоску бумаги у экзаменаторши/

Вторая экзаменаторша. У вас было достаточно времени для подготовки. Вы дали нам сырой материал. Достаточно, неуд.

Абитуриентка, плача, вскакивает со стула, бежит к боковой части сцены, открывает дверь, ее ждет пожилая полная женщина. Ревека кидается ей на шею.

Ревека /кричит/. Мамочка! За что они меня так, мамочка, за что?!

Женщина обнимает девушку, а та прячет свою голову у нее на груди и всхлипывая, повторяет:

Ревека. За что они меня так, мамочка?! За что они со мной так, мамочка?!

Митинг на Пушкинской площади.

Второй оратор /пожилой/. Граждане! Кто действительно проводил в жизнь и готовил сталинские репрессии против русского народа, кто организовал революцию, кто такие красные комиссары? Евреи, дорогие товарищи. Бронштейн-Троцкий, Свердлов, Ленин, у которого, как известно, мать была еврейка по фамилии Бланк, Лазарь Каганович, по приказу которого был взорван храм Христа-спасителя и погублены сотни тысяч русских храмов и реликвий, и многие, многие другие. Несть им числа. Отцы и деды всех евреев, живущих среди нас, извели цвет русской интеллигенции, крестьянства и духовенства. Инородцы всех мастей на протяжении семидесяти лет советской власти пили кровь русского народа. А кто заправлял ими? Евреи, дорогие мои, евреи.

Митинг шумит. Гул толпы. Аплодисменты. Свист. Немолодая еврейка /Ревека/ стоит позади толпы, как вкопанная.

Освещается левая половина сцены. За столом сидит женщина /кадровичка/ лицом к публике. Спиной сидит молодая Ревека, немного повзрослевшая.

Ревека. Я вам звонила и вы сказали, что в ваш институт требуются преподаватели английского языка. Вы сказали, что имеется и ставка, и полставки.

Кадровичка. Какой институт вы кончали?

Ревека. Педагогический. Вообще-то я мечтала об отделении русского языка и литературы, но так уж получилось.

Кадровичка. Вы молодо выглядите для своих лет. Преподавателю надо уметь поставить себя. Вы такая хорошенькая. Студенты любят красивых преподавательниц. Наверное, не замужем еще?

Ревека. Нет.

Кадровичка. У нас выйдете. А глазки у вас такие черненькие, студенты заглядываться будут на хорошенькую и молоденькую грузиночку.

Ревека. Я не грузинка, я еврейка.

Кадровичка. /подвигает себе анкету и паспорт, внимательно их изучает/. /Тон грубый и недовольный/. Не огорчайтесь /видно, сама страшно огорчена/. Найдутся и такие, которые евреечек любят, но вообще-то на должность преподавателей у нас большой конкурс. Отбор очень жесткий.

Ревека /робко/. Но ведь вы по телефону сказали, что есть и ставка, и полставки, а о конкурсе даже не упомянули.

Кадровичка /грубо/. Что вы меня на слове ловите?! Тогда не сказала, сейчас говорю. Какая разница?! Оставьте ваш домашний телефон. Если вы нам потребуетесь, мы вам позвоним. До свиданья. /Уходит/.

Ревека звонит в дверь в углу сцены. Открывает ее мать.

Мать Ревеки. Ну как? Взяли?

Девушка обнимает свою мать.

Ревека. Мамочка, не взяли, и скорее всего, не возьмут. Мамочка, а разве нельзя было в детстве купить у паспортистки другую национальность? Разве паспортистки не брали взяток?

Мать. Девочка моя! Что за глупости лезут в твою голову. Здесь не взяли, в другом месте возьмут.

Ревека /она отстраняется от матери/. /Произносит со злобным упрямством/. Не возьмут, вот увидишь, не возьмут.

Затемнение на левой половине сцены. Освещается митинг.

Толпа гудит, свистит и аплодирует.

Третий оратор. А кто сейчас заправляет нами, дорогие мои соотечественники? Кто спаивает, кто лечит-калечит русский народ, кто хрипит на сцене, на магнитофонах и по радио, морально разлагая наш великий, духовно чистый народ? Алла Пугачева, настоящая фамилия которой Певзнер или Шапиро, доктор Илизаров, еврейский бард Высоцкий и компания.

Аплодисменты, улюлюканье, свист.

Затемнение. Освещается левая половина сцены. Кадровик сидит лицом к публике, Ревека - спиной. Передает ему анкету и паспорт. Вынимает их из сумки и отдает так, как будто они жгут ей руки.

Мужчина очень долго читает анкету и сверяет ее с паспортом.

Кадровик. Какая фамилия у вас некрасивая - Гершкович. Не сможете вы у нас работать. Молодая очень.

Ревека. Так вы же сказали по телефону, что вам требуются переводчики.

Кадровик. Нам нужны со стажем, девушка /ненатурально произносит, косясь в анкету/ Ревека э... Соломоновна, со стажем. А кто вам наш телефон дал?

Ревека. Подружка дала.

Кадровик / с подозрением/. А она как узнала?

Ревека. Не знаю.

Кадровик /жестко/. Нам нужны хорошие люди и хорошие переводчики. А вас я не знаю и подруг ваших не знаю. /Помолчав/. Звякните нам месяца через два.

Ревека. Так вы уже к тому времени весь штат наберете.

Кадровик /немного загадочно/. Может быть и наберем, скорее всего наберем, а вдруг нет, а вдруг?! Всякое бывает. До свидания, девушка.

Ревека звонит в дверь. Открывает мать. Мать молча смотрит на дочь.

Ревека. Мамочка, поехали в Америку /рыдает и кричит/. Немедленно, сейчас.

Пойдем в синагогу, пусть нам сделают вызов.

Мать. Страшно, деточка ехать с нажитого места. Как там устраиваться? Как там на нас смотреть будут. Сколько лет в Москве прожито.

Ревека /разочарованно/. Так едут же люди.

Мать /с неожиданной злобой/. Вот из-за тех, кто уезжает, к нам в нашей стране и недоверие такое. Из-за них тебя и на работу не берут. А в Америке, думаешь, легко устроиться? Не переживай так, доченька. Вот мне Ирина Израилевна еще в одно место позвонить предложила. Там и евреи есть, но много, поэтому могут и не взять.

Ревека /раздраженно/. Туда, где нет евреев - не берут, а если есть, то, как всегда, их там слишком много. Что делать, мамочка, не знаю. /Закуривает/.

Мать. Не кури, дочка, одну за одной, береги здоровье.

Ревека. Вечно ты, мама, со своими советами не вовремя.

/Уходит со сцены/.

Затемнение. Освещается митинг.

Четвертый оратор /мордатый, без бороды/. Дорогие браться по крови. Родные мои. Истинно русские никак не могут объединиться, а евреи объединились много лет и даже веков назад. Еврейские масоны - жидомасоны и сионисты давно уже поклялись на крови высасывать все соки из русского народа и работать на пользу мирового еврейства и прежде всего жидовского государства Израиль. С этой целью они заполонили все наши учебные и научные институты, изо всех сил стремятся занять ключевые места в экономике и правительстве. Кто заправляет нашим правительством? - жидомасоны, кто заполонил наши больницы, нашу науку, наше радио и телевидение, наши министерства - жидомасоны и сионисты, которые прячутся под русскими фамилиями и псевдонимами. Поэтому нам, русским, надо объединяться в единой величайшей патриотической борьбе с жидомасонами и сионистам. Скажем наше великорусское "нет" заговору жидомасонов.

Аплодисменты, улюлюканье, крики: "Долой жидомасонов из правительства!", "Гнать их из России!", свист.

До этого внимательно слушавшая немолодая Ревека, стоявшая спиной к зрителям и в некотором отдалении от людской массы, стремительно бежит к телефону-автомату в крайнем правом углу сцены, набирает номер и говорит в телефонную трубку. Видно, что она очень взволнована.

Тамара-Ревекка. Сашенька, это я, Тамара. Ты сегодня дома без жены, да? Ах, жена на даче! Сашенька, я должна тебя видеть, обязательно, милый, мне так страшно. Я еду, Сашенька, ладно? До встречи.

Левая часть сцены освещается. Комната. Стол с бутылкой водки, двумя стаканами и закуской, среди которой крупные соленые огурцы. Саша и Тамара сидят, чокаются и пьют.

Тамара-Ревекка. Сашенька! Ну, скажи мне, за что они нас так?! Ну какой из меня жидомасон?!

Сашка /немолодой полный мужчина, небрежно одетый/. Не о тебе, Томка речь, а о других из вашего племени. Как устроят какую-нибудь еврейскую лавочку, так нашему брату русскому и соваться туда нечего, не пустят.

Тамара-Ревекка. /почти не слушая/. Сашенька! Я ведь и имя сменила, Ривой меня называли при рождении, Ревекой, а теперь я Тамара.

Сашка. Вот-вот, стыдишься, значит, своего еврейского племени, сама не знаешь отчего, а стыдишься. Значит, совесть в тебе осталась, смутную вину чувствуешь перед нами, русскими.

Тамара-Ревекка. А отчего мне виниться? Мои деды и бабки только пострадали от революции, дело у них отняли, и большевиков среди них не было.

Наливают, пьют.

Сашка. А отец и мать? Сама говорила, что они получили при советской власти высшее образование. Не иначе за тем, что бы нашим братом русским командовать. Теперь для каждого еврея каяться черед пришел /Сашка очень пьян/, каяться за чужих предков и за своих. Покайся, Томочка, легче станет, я тебе говорю.

Тамара-Ревекка. А я и каюсь, Сашенька, каюсь, только от покаяния мне еще страшнее становится. Что с нами будет?

Сашка. А ты кайся, дура, кайся за всех, кого наша Расея выкормила, выучила, а они, как волки, которые все в лес смотрят, на Америку и Израиль то есть. Плохо вашему брату у нас, ведите ли, голодно!

Тамара-Ревекка. /снимает со стены гитару, напевает/. Перебьют нас всех, перережут.

/С неожиданной силой начинает петь под гитару/.


Перебьют нас всех, перережут,

На востоке лишь только забрезжит,

Переловят всех, пересолят

На кровавом российском восходе.


Мы интернационалист,

Хоть и знает, что дело нечисто

По соседству живущий русский

С ликом узким и взглядом тусклым.


Признаемся - мы просто евреи

Из шинка и из бакалей,

Мы не сеем, не жнем и не пашем

И взаймы мы даем только нашим.


Очень русским мы надоели

Оттого, что когда-то посмели

Взять наганы и пистолеты -

Точат колья на наших за это.


Приходили евреи в Россию

Голоногие и босые,

А теперь они копят богатство -

Святотатцы, ох святотатцы!


А евреи в Америку едут -

Продают они русскую веру,

Ну, а те кто остался на месте,

Грабят русских с армянами вместе.


Перебьют нас всех, перережут,

На востоке лишь только забрезжит,

Переловят всех, перекосят

При российском кровавом поносе.


Тамара-Ревекка замолкает и кладет голову на гитару.


Сашка /сразу протрезвев/. Ну, что ты, Томочка, совсем забурилась. Не нагоняй на себя страху. Мы народ на подьем тяжелый, мирный. Успокойся, милая, обойдется все, вот увидишь, не будет в России никакого кровавого поноса, это я тебе говорю. /лезет целоваться/. Ну, успокойся, кукленок мой, не будь такой скучной. /продолжает обнимать и целовать Тамару/.

Затемнение. Освещается митинг.


Пятый оратор /худой, улыбчивый, коротко стриженный, без бороды/. А я, лично, например, против того, чтобы евреи уезжали. Пусть приносят пользу матушке России. Вот они жалуются, что их на работу не берут. А у нас и своих русских кадров хватает, но работы, тяжелой работы, в России столько, что и на евреев останется, если они ничем брезговать не будут. Россия - страна большая, необъятная страна. Я бы им так сказал: "Вы не бойтесь, господа евреи, природного русского человека. Делайте ему добро, и он отплатит вам добром. А что касается погромов - не беспокойтесь, господа, понапрасну. Ни один волос с вашей головы не упадет. Это я вам говорю. И никто вас из России не гонит. Трудитесь, господа, трудитесь. Россия-матушка вас отблагодарит".

/Достает гитару, долго настраивает, напевает: "Евреи едут, никто не гонит", а затем громко

начинает/.


Евреи едут - никто не гонит.

Евреи едут - боятся крови.

Восток иль запад - не все равно ли?

Евреи едут - боятся крови


Ты что, старушка, не торопилась?

Для вас Канада уже накрылась.

Оставь Расее свои брильянты.

Тащи на запад одни таланты.


Куда, куда ж вы, друзья евреи,

Зачем бежите вы из Расеи?

Жила Расея одним дурдомом

До боли близким, до слез знакомым.


Евреи едут, куда пускают,

Пока Расея их отпускает,

Евреи едут и полукровки -

Миллионеры, плуты-плутовки.


Пока все цело - душа и тело -

Кровь забурлила, кровь закипела,

Ее бы надо пустить немного -

Тогда бы не рвались вы так в дорогу.


Вы что, евреи, офонарели?

Уж спали б лучше в своей постели -

В ней слишком мягко - не от того ли

Вам захотелось нужды и воли?


Зачем же воля нужна евреям?

Всю жизнь сидели по бакалеям.

У нас ли мало нужды и воли?

Растили лес бы, пахали поле.


Пошто в Расеи вам стало тесно?

Копить брильянты неинтересно?

Еврей бросает здесь золотишко -

Ну это слишком, уж это слишком!


Переродилась ваша порода.

Вот воспитали в семье урода.

Еврей, просящийся на волю -

Аника-воин, Аника-воин.


Что ж, пропадайте в своей пустыне.

Не приживетесь вы в Палестине.

А нам здесь на дух никто не нужен -

Нам будет лучше, вам будет хуже.


Прочь из Расеи, перерожденцы

Теперь вы просто переселенцы.

Вы ж только в паспорте евреи,

Душой и телом вы из Расеи.


Мы ж вас назначили, евреи

Чтоб как напьешься, так бить вернее,

А вы всерьез решили смыться - повтор 2 раза

Других назначим - от нас не скрыться

А вы всерьез решили смыться,

Назначим новых - от нас не скрыться.


Жидкие хлопки. Свист.

На переднем плане два человека /мужчины/ из толпы митингующих стоят лицом к залу, остальные спиной.

Первый. А у меня была одна сарочка в любовницах. Я ей так и говорил: "Жидов ненавижу, а тебя люблю". Сначала слушала меня с улыбкой, но однажды после этих моих слов встала с постели, оделась, собрала вещички и дверью хлопнула.

Второй. И не вернулась?

Первый. Нет. Не поняла дура, что я ей это не со зла говорил. Да и какое ей дело до других? А вот вдруг солидарность проявила.

Второй. А может она тоже, ну, жидомасонкой была.

Первый. Да вроде нет, не похоже это на нее. А может быть, и была, черт их, жидов, разберет. Здесь особая хитрость нужна. Я человек простой.

Второй. А вот я хоть и простой, но подозрительный.

Первый. Вот-вот, и я такой же. И слава Богу, что не вернулась. А то послушаешь этих горлопанов на митингах и начинаешь думать черти-чего про этих евреев. И слава Богу, что не вернулась. В любом случае, мне никакой радости от нее не было бы. Подозрения бы задушили.

Затмение. Освещается левая половина сцены. Комната. Двое: Сашка и Тамара-Ревекка продолжают пить.

Тамара-Ревекка. /очень пьяна/. А вот ты бы на еврейке женился? Только правду говори.

Сашка. Сейчас или смолоду?

Тамара-Ревекка. В молодые годы?

Сашка /неуверенно/. Нет, наверное.

Тамара-Ревекка. И мой первый на мне не женился. Спал со мной, спал, а жениться - ни в какую. Говорил, что родители против, еврей какой-то его папаше дорогу перебежал, вот он, папаша то есть, всех евреев возненавидел. А мой якобы не хотел родителей огорчать, а, может быть, просто не хотел на мне жениться.

Сашка. Подумаешь, разлюбил, может статься.

Тамара-Ревекка. Нет, не разлюбил. Как женился, сразу меня разыскал и слезно молил стать его любовницей. Ну уж тогда-то я ему кукиш показала.

Сашка /привлекает ее к себе/. Ах, ты моя гордая Сара-Рива-Томочка. С чего это ты такая? И в кого это? Я в вас, евреях, никогда особой гордости не замечал.

Тамара-Ревекка /отстраняется/. Какая есть. /Берет гитару и задумчиво начинает напевать: "Я девочка-евреечка...", потом голос крепнет и начинает петь с душой/.


Я девочка-евреечка

Любила я Володечку

А он меня - совсем чуть-чуть

А, может быть, нисколечко,


Володька, голубь сизенький,

Меня он привораживал -

Как он слова нанизывал,

Когда за мной ухаживал.


Признался мне, что срок тянул,

Теперь толкает золото,

Спины не гнет, полно забот,

Но без серпа, без молота.


На грех развеселилась я,

Проговорила с радостью:

"Тебе с судимостью нельзя,

А мне с национальностью


Уедем в дальние края,

С тобой хоть на край света.

Еврейка я, нет у меня

Обратного билета.

Родной ты будешь мне всегда,

Как дорога Россия,

До смерти будут верить я

В глаза твои шальные".


Он отстранился от меня -

Глаза отводит в сторону:

"Какая я тебе родня? -

Орлы мы, а не вороны.


Коль захочу, так я взлечу

И облечу полсвета,

Но с воронихою летать

Большого смысла нету".


Он встал, оделся и ушел,

А я одна осталась,

Нам значит, вместе не летать? -

Мой друг, какая жалость!


С тобой хотела, значит, я

Взмыть в поднебесье милое,

А ты побил меня крылом,

На землю сбросил силою.


Теперь я знаю, я тебе

Уж не родня, не ровня.

Не надо завтра счастья мне,

Так плохо мне сегодня.


Тамара пропела песню и сидит молча. Хочет налить себе из бутылки, но бутылка пуста.


Сашка. Ну вот, совсем раскисла, ясонька моя. И водки не осталось. Давай телевизор включу - может, отвлечешься, мало ли что в жизни случается. Крепись, сарочка моя. Требовательная ты к жизни очень. А сколько русских баб без мужей?! А вот мы вдвоем и нам хорошо вместе. Вместе и телевизор смотреть веселее. /Обнимает Тамару, потом подходит к телевизору и долго с ним возится, переключая с программы на программу/.


Сашка. Тьфу, опять евреев показывают. /Переключает./ И здесь евреи! А еще говорят - уехали, а вот вас по телевидению сколько! /Разговаривает с телевизором, одновременно переключая его/. Ну, куда вы все высовываетесь, куда и зачем? Что, вам больше всех надо, что ли?


Берет гитару и начинает громко петь, подмигивая Томе.


ТельАвидение


Нам видение или видение -

Нам явление ТельАвидения.

Наша русская Палестина -

Что ни вечер - одна картина:


Там евреи сыты и гладки,

Значит, там у них - все в порядке.

Там евреи живут, как боги,

Если стонут, то от изжоги

Кто сказал, что они несчастны?


Там евреи смеются-хохочут,

Ну а тот, кто смеяться не хочет,

Будь то русский, еврей иль татарин,

Кто от века неблагодарен,

Кто бунтует, дерется с ОМОНом

Под российским под небосклоном -

Тех откармливать очень вредно,

Потому что характер скверный.


А с российских высот ТельАвидения

Чтоб дивились и ненавидели,

Расцветают евреи улыбками

Над российскими почвами зыбкими.


Говорят, прут евреев тысячи,

Несмотря на отъезд убыточный,

В Израиль, ФРГ и Данию,

Позабыв сказать: "До свидания!"


Нам свободней должно становиться,

Раз евреев берет заграница,

Но в Москве по чьему-то желанию

Размножают их почкованием,

Чтобы все их живьем увидели

В ТельАвиденьи, в ТельАвиденьи.


И поэтому может статься -

Нам с евреями не расстаться.

Только взглянем мы в телевизор -

Нам евреи бросают вызов.


В старину еврей был покорным,

Ну а нынешний - стал откормленным,

Чтобы в сытых глазах его видели

Марку "Сделано в ТельАвидении".


Допевает и замолкает.


Тома /пьяно кричит/. Сволочь ты, видеть тебя больше не хочу!

/Убегает, хлопая дверью/.

Занавес закрывается.

Занавес открывается. Комната. Квартира, в которой Тома живет вместе с матерью.

Тома стоит перед дверью, открывает ее ключом, Тому встречает мать.

Мать. Томочка! Где ты была, детка?

Тома /грубо/. Не твое дело.

Мать. От тебя опять пахнет спиртным и табаком. /Укоризненно./ Ты же давала мне честное слово, что не будешь больше пить.

Тома отстраняет мать и не смотрит на нее, проходит и садится за стол, закуривает, потом начинает ходить по комнате. С ней явно что-то произошло.

Мать. Что с тобой, детка?

Тома. А вот что. Я не еврейка, слышишь, жидовская сволочь, я не еврейка. Это вы, жиды проклятые, меня сделали еврейкой, на муки обрекли.

Мать /Испуганно/. Что с тобой, девочка моя?

Тома. Убирайся к чертям собачьим! /Хватает со стола хрустальную вазу и замахивается на мать./ /Вопит./ Я американская принцесса, вы с моим так называемым папашей выкрали меня по приказу КГБ их американского посольства и удочерили, у, чекисты проклятые, а теперь всех русских подговариваете, чтобы они издевались над моим еврейством, а я не еврейка вовсе. Это мне все дорогой в голову пришло, я все поняла, все ваши дьявольские замыслы поняла и раскусила. Я настоящая американская принцесса, богатая и красивая. Все мои родственники - американцы и англичане, а не евреи. Убирайся отсюда, женщина, убирайся, если смерти боишься. Это ты всех на меня натравливала - учителей, кадровиков, врачей, любовников. /Глядит невидяще на мать и с вазой в руках наступает на нее./

Мать /с криком/. Моя дочь сошла с ума, помогите! /Открывает входную дверь и скрывается за ней. Дверь захлопывается и с лестничной клетки доносится стук открываемых дверей и слышны голоса соседей: "Что случилось, Эсфирь Исааковна?" и голос матери громче всех: "Помогите, моя дочь сошла с ума!"/

Тома сидит за столом, опустив голову на руки, вся изможденная, без сил, потом вскакивает, закрывает дверь на все цепочки, срывает со стены фотографии, рвет их в клочки, разбивает об пол рамки и снова садится. Стук в дверь. Начинается песня за сценой, голос Томы-Ривы, она продолжается во время всего последующего действия, происходящего в слегка замедленном темпе. Действие происходит под песню, никто из действующих лиц не произносит ни слова, шумы приглушенные.


Я припадошная.


Я припадошная, суматошная

Я блажная, всеми брошенная,

Вот на ключ запирают дверь -

"Ты навеки наша теперь".


Я припадошная...


Я искала себе учителя

Находила одних мучителей,

Я мечтала найти любовника -

Отдавалась одним чиновникам.

Я искала себе исповедника

Между Богом и мной посредника,

Натыкалась на собеседников,

Собутыльников и бездельников.


Я припадошная...


Припадала к ногам начальников:

"Вы начальники, мы молчальники,

Разрешите ученой стать,

Прикажите на службу взять!"

Припадала к ногам чиновников:

"Вы чиновники, вы любовники,

Я давно поджидаю вас -

Утвердите заявку в ЗАГС"

Припадала к ногам послушников:

"Вы святые, прекраснодушные,

Замолить я грехи хочу -

Разрешите купить свеча!"


Я припадошная...


Приоткрыл мне учитель двери -

"Убирайся с моей постели!

Я тебя научил всему!"

И шагнула я прямо во тьму.

А начальник меня приметил -

Разобрался в моей анкете.

На карьере поставил крест -

"Нет в науке свободных мест!"

И любовник спросил анкету,

Как входного к себе билета -

Положил он анкету в стол

И сказал: "Твой поезд ушел!"

А послушник сказал: "Некрещеная

Ты чужая нам, ты ведь черная!

А таких даже на порог

Не пускает российский Бог!"

Закрутилась тут пыль столбом

Распростер мне объятья дурдом.

Вот за мной запирают дверь -

"Ты навеки наша теперь!"


Я припадошная...


Продолжение действия: милиционер и санитары выбивают дверь, за ними входят соседи и мать Томы. Тома пытается вырваться, они ее скручивают, связывают после небольшой борьбы, кладут на диван. Врач делает укол, санитары и врач сидят, курят, ждут, пока Тома перестанет дергаться и заснет. Мать плачет. Тома, наконец, засыпает. Вносят носилки, кладут на них Тому и проносят среди расступившихся соседей. Мать остается одна. Она плачет, сидя в кресле, хватается за сердце и потихоньку сползает с кресла. Занавес закрывается. Песня должна окончиться, когда закроется занавес.


КОНЕЦ.


4