# Обмишурился

Александр Альбертович Смирнов

Обмишурился


В театре идёт открытое партсобрание.


Явка всех работников, в том числе и беспартийных, строго обязательна.


В повестке дня важнейший для работников культуры вопрос об одобрении очередного Решения Партии и Правительства о планах развития сельского хозяйства на текущий момент и перспективах увеличения поголовья крупного рогатого скота.


На собрании лично присутствует третий секретарь горкома партии, миловидная, но строгая женщина, инструкторы, заведующая отделом культуры горисполкома. Почётными членами президиума собрания, заочно и единогласно, избраны Первый секретарь горкома партии и Председатель горисполкома.


Докладчик долго и доходчиво пытается объяснить важность и своевременность данного постановления, какие, в связи с этим постановлением, открываются высокие перспективы для работников театра, какие неимоверные усилия они - работники театра - должны приложить для его выполнения и что в свете решений по данному вопросу уже сделано.


Все внимательно слушают с чувством глубокого удовлетворения.


Докладчик заканчивает выступление, облегчённо вздыхает, вытирает со лба пот.


Председательствующий предлагает перейти к обсуждению доклада и напоминает, что по регламенту выступления в прениях до 3-х минут, но можно, конечно, и больше.


- Пожалуйста, товарищи, кто желает выступить?


В зале уверенно поднимается одна рука.


Председательствующий кривится, как от зубной боли, злобно смотрит на поднявшего руку, и осторожно, так чтобы было не очень заметно, отрицательно качает головой. Потом он поворачивается к другому артисту, к тому, который по плану подготовки собрания должен был выступать первым, смотрит на него испепеляющим взглядом и знаками пытается заставить его встать. Тот испуганно пожимает плечами, кивая на поднявшего руку.


Председательствующий нервничает и с нажимом повторяет:


- Товарищи, спрашиваю ещё раз: кто желает выступить?


Поднявший руку встаёт и бодро отвечает:


- Я!


- Костя, ты по существу вопроса? - неуверенно спрашивает председательствующий.


- Конечно. Я вот что хотел сказать... У меня зарплата восемьдесят рублей...


- Костя, сядь! - грозно требует председательствующий.


Костя удивлённо смотрит на председательствующего, на высокое начальство, сидящее в президиуме, пожимает плечами и садится.


- Я ещё раз спрашиваю, кто желает выступить по вопросу повестки дня? - настаивает председательствующий.


- Я! - поднимается Костя.


- Я сказал: сидеть! - кричит председательствующий.


Костя испуганно садится.


- Зачем же вы так? - мягко вступает в разговор третий секретарь горкома партии, ведающая вопросами идеологии и культуры. - Пусть товарищ выскажется.


- Да нет... Не надо... - неуверенно возражает председательствующий. - Он у нас на каждом собрании выступает...


- Вот и хорошо, - настаивает секретарь. - Значит, умеет человек говорить. Пожалуйста, товарищ, говорите.


Председательствующий, безнадёжно махнув рукой, садится.


- Вот!.. - победоносно поднимается Костя, и, благодарно кивнув в сторону начальства, громко, уверенно продолжает: - Я что хотел сказать по существу вопроса. Зарплата у меня восемьдесят рублей. А мне уже скоро идти на пенсию. И что я буду получать? Да, я понимаю, у нас сейчас много хороших артистов, все они получают больше меня и потому играют главные роли. Хорошо. Это я понимаю. Я главных ролей не играю, но ведь надо же и совесть иметь. Мне ведь скоро на пенсию идти, а у меня зарплата восемьдесят рублей, хотя у других артистов...


По залу прокатывается шумок, хихиканье.


- И это не смешно, - возмущается Костя. - Это по существу вопроса. Я ведь столько лет в этом театре работаю, можно сказать, больше всех. Я ведь ещё до войны работал, потом во время войны работал, во время оккупации работал, после оккупации работал, даже теперь вот, и то работаю. А мне скоро на пенсию идти. Не справедливо получается, товарищи! У меня восемьдесят рублей, а я до оккупации, во время оккупации, после оккупации, а у нас артисты...


Костя сделал паузу, чтобы набрать побольше воздуха и продолжать, но заговорила третий секретарь.


- Я тоже думаю, что это несправедливо. У нас, как говорил Антон Палыч Чехов, нет маленьких артистов. У нас все артисты равны.


Она строго посмотрела на председательствующего и на директора театра.


Нависла тяжёлая пауза.


Все замерли в ожидании развязки.


Костя с надеждой переводил взгляд с секретаря горкома на директора и обратно.


- Понимаете в чём дело... - неуверенно начал директор. - Я лучше потом вам объясню...


- Ну, вот видите!.. - почти закричал Костя. - Опять несправедливо получается! Я ведь ещё до немцев работал, при немцах работал, даже теперь, при вас работаю. А у меня всё ещё восемьдесят...


Костя замолчал, увидев, что один из инструкторов наклонился к секретарю горкома и что-то быстро шепчет ей на ухо.


В следующее мгновение она вскочила и широко открытыми, полными ужаса глазами, уставилась на Костю. Руки её дрожали. Она медленно оглядела весь зал, несколько раз открыла рот, пытаясь что-то сказать, но, так и не издав ни звука, тихо села.


Первым нарушил гробовую тишину директор. Он громко кашлянул и сказал:


- Я предлагаю продолжить собрание по повестке дня. Этот вопрос не по существу.


- Да-да, - пытаясь взять себя в руки, поддержала секретарь горкома. - Этот вопрос не по существу вопроса, - и уже строго, твёрдым, командным голосом сказала Косте: - А вы, гражданин, садитесь... пока... Кто у вас следующий должен выступать?


- Он! - председательствующий пальцем указал на следующего.


- Пожалуйста, товарищ, выступайте. Мы вас слушаем.


Дальше всё шло по плану, но напряжение висело в воздухе до конца собрания.


После собрания, когда все с облегчением стали расходиться, Костя стремительно подошёл к директору и громко, так чтобы слышали стоящие рядом артисты, прошипел ему в лицо:


- За что вы меня так ненавидите?!


Директор взял его под руку, отвёл в сторону и тихо, так, чтобы не слышал никто, сказал:


- Костя, я тебя очень люблю, честное слово, но ты - полный идиот! Уж если выскочил со своей зарплатой, то хоть бы не кричал, что был в оккупации.


По выражению Костиного лица было видно, что он ничего не понимает.


- Ты при немцах в театре работал? А в театре что было - бордель? Ты работал в фашистском борделе, и хочешь, чтобы тебе партия за это повысила зарплату?


- А-а-а-а-й! - закричал Костя и громко хлопнул себя по лбу.


- Я же тебе говорил, подожди немного. Как только будет возможность, что-нибудь придумаем. А теперь... - сказал директор, и с сожалением развёл руками.


- Ай, дурак я, дурак!.. Как же это я... Как же это я обмишурился. Ай-я-яй!.. - причитал Костя, выходя из театра.


По щекам у него текли слёзы.


Прибавки зарплаты ждать было неоткуда.