# В полях

Александр Альбертович Смирнов

В полях


"А ночь лунявая-лунявая. И всё небо звёздами поутыкано..."


Откуда эта фраза?


Откуда-то из детства. Тогда она казалась смешной. Теперь эта фраза вспоминается, через две ночи на третью, и смешной уже не кажется.


Когда такая ночь - лучше. Хуже, когда ночь - хоть глаз выколи. Тогда приходится всё время светить фонариком, а когда едешь, периодически мигать фарами, чтобы куда-нибудь не въехать.


Сегодня ночь "лунявая", и "звездей" на небе хоть пруд пруди, хоть в мешок складывай.


Но звёзды в мешке мне ни к чему. Я помидоры складываю. И не в мешок, а в сумочку. Но сумочка хозяйская, килограммов десять-двенадцать входит. Бабушка-кротиха из сахарных мешков сама шила. Таких сумочек у меня в машине с десяток. И мешков с десяток.


Работаем...


Садишься на корточки, опускаешь фонарик до самой земли, чтоб издалека видно не было, светишь под куст, срываешь помидоры, и в сумочку.


Романтика!


Как две сумочки с горкой наполнишь, тащишь их в машину, берёшь пустые, и назад. Помидоров наберёшь, переезжаешь на другое поле, там свеклу дёргаешь, и в мешок, потом на третье - там морковка. Загрузишь машину полностью, под самый потолочек, и в город.


До трассы без света едешь, а потом врубишь его, и по газам, насколько силы в двигателе хватает, чтоб менты не догнали.


Менты тоже хитрые. Притаятся где-нибудь в лесополосе и ждут, когда машина с поля выезжать будет. Как заметят, тоже сначала без света несутся, а потом сразу и фары, и мигалку врубают - стой, дорогой товарищ, попался.


И начинают бодягу разводить. А суть бодяги в том, чтобы ты на них работать начал, то есть они тебе мешочки, ты эти мешочки загружать будешь, они под утро подъедут и заберут. Ну, ладно бы один раз, так нет же. Каждую ночь приезжать будут.


Оно как будто и понятно, им тоже кушать хочется. Но неужели же ты на свою ментовскую зарплату мешок свеклы купить не можешь? Ну, два мешка, ну три. Всё равно ведь больше за зиму не сожрёшь. Так нет же, привыкли, чтоб на халяву, и побольше.


Сколько мужиков на этом деле погорело, из тех, которые согласились на них работать. Да и какой нормальный мужик на ментов пахать будет? Поэтому, если кто им попадается, сразу же сам с работы уходит. Уж лучше без работы маяться, чем на дядьку пахать.


Но у ментов порода настырная, они всё равно ловить продолжают. Они без халявы, как без пряника. Ночами не спят, в кустах мерзнут, но ждут, когда же дурачок-работник в лапы попадётся.


А у меня ещё одна проблема. Я без прав катаюсь. Забрали права такие же менты поганые. И ведь как забрали!..


У меня-то с тех пор, как Малыш в моей жизни появилась, вообще не жизнь пошла - малина. В любое время и стакашку могу пропустить, и вообще рулём не связан. У Малыша тоже права есть. Она меня и катает.


И вот как-то вечером были у её родителей. Уже домой собирались (я там вообще предпочитаю долго не засиживаться), но папик-хряк пристал - ужинать. А ужинать - это значит, обязательно по рюмашке. Ему, видите ли, одному не лезет. Да всё ему лезет! Причём не только лезет, а проваливается, как в бездонную бочку. Но один сядет ужинать, жена-бегемотиха, если и нальёт, всё равно ворчать будет. Да много и не нальёт. Придётся в гараж бегать, добавлять. У него там всегда заначка имеется. А так, зять на ужин остался, повод есть, бутылка полагается.


Да я б эту бутылку!.. Пьёт-то он исключительно самогон! Причём собственного производства, который на продажу всем семейством в объёмах среднего ликёроводочного заводика гонят. Он ведь не зря при знакомстве кричал, что его половина города знает. Действительно знают. По статистике, говорят, сейчас алкашей больше половины населения. Вот полгорода к нему за самогоном и шастает.


А я и запах этого самогона терпеть ненавижу. Я и водку уже сто лет не пью. Но деваться-то некуда!..


Остались, поужинали, выпили.


Ему ещё и поговорить же надо. Вышли во дворик покурить. Он, как обычно, или о том, какой он в юности грозный был, весь район его боялся (врёт, конечно), или о том, какой он бравый солдат на службе был, или о том, как на работе воровал чего-нибудь. Но тихо, спокойно рассказывать не умеет, давит голосом. И не только голосом, пузом тоже напирает. Я на шаг отступлю, а он ещё ближе. Поэтому когда он рассказывать начинает, мы в одном конце двора, а когда заканчивает монолог, уже в другом. Так и двигаемся по двору, он напирает, я отступаю.


Слава богу, домой собрались, поехали.


Малыш за рулём, я рядом. Морду, перекошенную после самогонки, в окошко выставил - дышу ветерком. Дочурка на заднем сиденье под магнитофон песенки распевает.


И выпил-то я всего три рюмки, а всю душу выворачивает.


Подъезжаем к дому, Малыш поворачивает во двор, а чуть дальше, метров на сто, менты стоят. Увидели, что у них перед носом машина во двор сворачивает, и вдогонку.


Малыш спокойно к гаражу подъезжает, останавливается. Они тут как тут. Вдвоём подбегают, и давай мозги пудрить.


Один совсем ещё пацан, морда ещё в подростковых хотимчиках, в нижнем бюсте ещё детство играет.


- Вы, - говорит, - местами поменялись, пока мы подъехали.


Объясняю ему:


- Послушай, и подумай своей головой. Какой мне смысл пьяному за руль садиться, когда у жены такие же права. Я ж не с девочкой катаюсь. Вот дочка наша, вот гараж. Мы домой приехали.


Он выступать продолжает, кричит, что чуть ли не своими глазами видел, как мы пересаживались.


Я спрашиваю:


- Ты вообще когда-нибудь "Форда" изнутри видел или только на "Жигулях" и "Запорожцах" катался? Давай попробуем. Садись за руль и поменяемся местами, не выходя из машины.


Он посмотрел в салон, действительно засомневался. Но всё-таки попросил гараж открыть.


Открыли.


Ему делать нечего. Отдал документы. Пошли они к своей машине несолоно хлебавши, а я, дурак, возьми и скажи им:


- Эй, мужики, только видите гараж какой узкий. И вмятину на крыле видите? Это любимая моя как-то заезжала. Теперь боится. Так что в гараж я уж сам заеду. Не будете возражать?


- Да ладно уж, не будем. Заезжайте, - и пошли дальше.


Ведь сколько раз я, старая задница, с ментами сталкивался, а всё не впрок. Ну, дождись, пока они уедут, и спокойно заезжай! Так нет же, не дождался.


Только за руль сел, только в гараж тронулся, а этот прыщавый тут как тут:


- Ваши документы!..


- Да ты что, совсем...


Здесь многоточие не означает непечатное продолжение. Я фразу не договорил, не нашлось в лексиконе соответствующих слов. Так и замер с открытым ртом.


Потом они по рации омоновцев вызвать пытались, чтоб меня насильно на экспертизу везти. А чего везти? Я и так не отказываюсь, что принял. Но у них по протоколу полагается.


В общем, забрали права.


Конечно, можно было откупиться, но тут уж дело принципа. Такой падали ещё и деньги давать!..


Ходил потом к начальнику этой конторы. На удивление, похож он на папика-хряка оказался. Прямо близнецы-братья, только у начальника погоны под ушами. Шеи-то тоже, как у папика-хряка, практически нет.


Он, правда, выслушал меня, в селектор похрюкал, приказал протокол принести. Просмотрел бегло, и говорит:


- Нет такого закона, чтоб по двору можно было пьяным ездить. Мы и так вас только на год лишили, а могли на три. Приходите через год.


И всё.


Знакомый мент подсказал, что через полгода можно прийти поклянчить. Если за эти полгода за рулём не поймают, и повезёт к начальнику попасть, когда у него хорошее настроение будет. В общем, по закону через половину срока могут вернуть.


Пока без прав катаюсь. А куда деваться? Я ведь теперь колхозный сторож.


Можете себе представить меня в этой роли? Эдакий дед Щукарь, в тулупе и с берданкой на плече, вокруг правления топает, председательскую печать охраняет.


Только такие сторожа в далёком прошлом остались.


Чёрт его знает, мне и на сцене-то ни разу сторожей играть не довелось, а вот в жизни пришлось перевоплощаться. И это при моих взаимоотношениях с сельским хозяйством.


Нас тут целая бригада, все на машинах. Поля, значит, охраняем, чтоб урожай не воровали. Стараемся, можно сказать, в поте лица, изо всех сил, а всё равно воруют. Да ещё как!


Первая наша задача: посторонних на поле не пускать.


Казалось бы, какие в поле могут быть посторонние?


Ха-ха!


Утром бригады на автобусах приезжают, и в поле. А мы следим, чтоб из других бригад на наш урожай никто не позарился. Хотя у них такие же помидоры, такая же свекла, такая же морковь. Но есть и различие. В одной бригаде, например, картошка растёт, а у остальных нет, другая кабачками отличается, третья арбузами. Вот это отличие и является интересом одной бригады к полям другой.


Бывает, конечно, что и залётные жулики появятся, из города приедут, но это редко. Да и боятся чужие на поле заходить. Кое-где таблички стоят, гуашью написанные: "Поле охраняется злыми собаками". Они-то, глупые, не знают, что роль собак здесь мы выполняем, они в первую очередь сами сторожей ищут: вот, мол, тебе бутылка, пусти меня мешочек для семьи, для дома набрать.


В таких случаях, конечно, орать начинаешь: "Да вы что, с ума сошли?! Да меня за это в тюрьму посадят! Да вы сами уже под статью попадаете, за дачу взятки должностному лицу!..".


И так далее.


Эти не украдут, эти в худшем случае поедут у бригадира клянчить. Иногда и выклянчат. Возвращаются с записочками: "Саша дай мор св по меш". Без знаков препинания написано, на шифровку разведчика похоже. Но это значит, что можно его в поле пустить, чтоб по мешку морковки и свеклы набрал.


Если подсчитать, сколько он на бензин истратил, чтоб из города сюда и обратно доехать, примерно по той же цене, что и на рынке, получится. Но там живые деньги отдавать надо, а тут вроде как бесплатно. И самому в чужом поле поковыряться - удовольствие.


Но это так, мелочи.


В конце дня, после окончания работы, каждому труженику отоварка полагается. То есть, тем натуральным продуктом, который он сегодня собирал, с ним в энном количестве и рассчитываются. И эту загадочную цифру "N" ежедневно определяет бригадирша. Она здесь самая главная. Но зависит этот размер не от каких-то там норм или договорённостей, и даже не от её сегодняшнего настроения, а от ситуации. Если в этот момент подъедет агроном, председатель, или хотя бы бригадир другой бригады, тогда, дабы показать, что она бережёт и экономит колхозное добро, поменьше даст - по ведру, ну, по два. А если никого нет, и настроение хорошее, то и по мешку, и даже по полтора, разрешит вывезти.


Наша задача: при посадке в автобус следить, чтобы лишнего не утащили. Скажет бригадирша "по мешку", значит, следи, чтобы количество мешков, загружаемых в автобус, соответствовало количеству пассажиров.


В общем, творческая работа. Я не шучу, это серьёзно. А творчество в том, чтобы не заметить, как они лишнее тащат. Но в тоже время, чтоб и бригадирша видела, какой ты строгий и принципиальный. То есть, надо не видеть то, что не видит она, и поднимать шум, если она что-то заметила. Потому что, с одной стороны, с бригадой ссориться не стоит, ведь они же тебе по утрам, перед окончанием смены, твою же отоварку собирают. С другой стороны, и службу показать надо, и характер.


Когда, например, на обед в автобус все беременные с поля идут, этого не замечаешь. А беременные буквально все. И девицы, и бабки старые, и мужики. Карманы тоже морковкой, свеклой набиты. Даже специальные баулы в штаны и юбки вшивают.


Казалось бы, ну сколько ж ты там, за пазухой, унесёшь? Ведь в конце дня мешок получишь. Нет, хоть пару морковок, хоть помидорину, а прихватить надо.


Да что ж мы за люди такие?!


Скажи человеку: "Вот тебе поле, бери сколько нужно", так мало того, что наберёт не сколько нужно, а сколько увезти сможет, даже если не съест, даже если сгниёт у него всё и выбросит, но всё равно тащить будет. Да ещё, если скажут, бери здесь, а не здесь, он, прежде всего, норовит взять именно там, где не разрешили. Даже если там то же самое, даже если хуже. Но тянет его именно туда. Ну не можем мы не украсть. Видно, уже в крови это, как теперь говорят, в менталитете.


А если вы спросите, кто ж ещё ворует, я отвечу - все! Хотя чисто теоретически это, может быть, и не совсем верно. Может, где-то в тихом углу и притаился ещё особый индивидуум, которого миновала сия всеобщая клептомания. Но он будет лишь тем исключением, которое подтверждает печальную аксиому. Впрочем, вряд ли вы такого найдёте. Но даже если сыщите, и причину выяснять начнёте, почему же такое исключение, то убедитесь, что не ворует он только лишь по причине собственной лени, которая раньше его родилась.


Видели бы вы, что в полях творится, когда председатель в отъезде!


Машины в очередь стоят. Здесь и агроном, и другие начальники, уж не знаю, как там их должности называются, и бригадиры на чужих полях пасутся, и весовщица, и завскладом, и кого только нет. Причём друг на друга поглядывают, и наглости другого удивляются:


- Ты ж смотри, сколько он нагрузил?! Ай, бессовестная морда!..


И свой мешок поплотнее утрамбовывают.


Да тебе ж, если ты весовщица, всё это на весовую привезут, ты что, там взять не сможешь?


А ты завскладом? У тебя ж это всё полгода гнить будет. Ты что, голодный останешься?


Но там это уже воровство, там это называется: украл, а здесь просто - выбрал.


Но тут же и другое понимание есть: "Ты смотри, сколько взял?! Вот молодец! Хороший хозяин. Всё в дом несёт. Да и я не хуже. Все берут, а я что, лысый?".


Чем больше возьмёшь, тем лучше о тебе люди думать будут.


А председатель обычно записочки бригадирше шлёт: "Маша, дай человеку мор. св. пом. по 1,5 т".


У него таких человеков каждое утро перед Правлением целая очередь выстраивается. И кто там взвешивать будет, по полторы тонны они в "КАМАЗ" с поля загрузили или меньше. Председатель разрешил, значит, можно.


Впрочем, он давно уже не председатель, и колхоз не колхоз, а какое-то там общество с какой-то там ответственностью. И как теперь должность председателя называется я даже не знаю. И никто не знает. У многих спрашивал, все плечами пожимают.


Как-то, в период работы в Союзе художников, мне один гражданин-товарищ визитку оставил. В ней после нового названия старого колхоза самым крупным шрифтом значилось: "ГОЛОВА ХОЗЯЙСТВА". Да-да, даже не глава, а именно голова. Тогда с художниками ещё посмеялись: если он голова, то должны же быть и остальные части тела.


Может, и наш теперь Головой числится, только все его по-прежнему называют - председатель. Но чаще по фамилии. А у него ещё и фамилия смешная, подстать должности - Метла.


Так и кричат с одного края поля на другой, предупреждая об опасности:


- Метла-а е-еде-ет!..


И все сразу создают видимость напряжённого, ударного труда: зады кверху, голову в землю. А бригадирша даже ростом выше становится и гордо наблюдает за ударной работой. Боятся его.


Но это всё днём происходит, под лучами, так сказать, яркого и палящего. Ну, иногда и при моросящем дождике не хуже получается. А вот когда ночь наступает, когда луна над лесополосой поднимется, тогда уж наше время приходит.


Машину загрузишь под завязку, и помчался.


Жалко её, трудягу, не предназначена она для таких ралли. На ней собственную задницу с комфортом возить положено, но что поделаешь?


Впереди Карп едет, Карпуша, напарник мой. У него хоть права на месте. Я на почтительном расстоянии, без света. Если его остановят, развернусь, и по газам. Машина мощная, и с грузом потянет. На трассе, конечно, ментовским "Жигулям" не угнаться, но на сельской дороге больно-то не разгонишься, а попытаться можно.


Карпуша - подполковник в отставке. Не старый ещё мужик, в полном расцвете сил. Замполитом служил. Как партию отменили, его с почётом раньше времени в отставку и выпроводили. И пенсия у него приличная, а вот, поди ж ты, не первый год колхозным сторожем промышляет.


На трассу выскочили. Теперь можно и обогнать его. На трассе по ночам менты не стоят, боятся. А в город нам всё равно с разных сторон въезжать. Ему по объездной, а мне прямо.


Вы спросите, кто ж наши поля охранять остался? Да никто. Что этим полям без нас сделается. Если кто и пошалит, так утром, на рассвете, порядок наведём, следы затопчем.


Хорошо, что живём мы с Малышом почти на окраине. Но перед въездом в город остановиться всё же приходится. Там иногда менты пасутся. Нужно подождать, пока другая машина вперёд проедет, если не остановится, значит, нет ментов, можно ехать. Затем несколько кварталов тёмными переулочками проскочить, и прямо к дому.


Теперь бегом наверх, Малыша будить. Мне дальше ехать нельзя, там менты почти каждую ночь пасутся.


Жалко её будить, красавицу, а что поделаешь?..


По мне, так глаза б мои на эти овощи не глядели. И у неё отношение примерно такое же, а вот любимые родственники...


Именно через её семейство я в эту авантюру и вляпался. Папик-хряк однажды говорит:


- Я тут это... того... В поля подменным сторожем ездил. Опять зовут, а мне на работу надо. Не поедешь? Надо же семью овощами на зиму обеспечить...


И улыбается, как будто даже с хитринкой.


- Ну, надо, так поеду, - отвечаю ему.


И поехал.


Раз на подмену съездил, другой. Потом кто-то из мужиков то ли ментам попался, то ли прихватил то, что не полагается. В общем, выгнали.


Папик-хряк чуть свет прилетел:


- Место освободилось! Сегодня заступать надо!


- Да ведь я за те два раза столько всего привёз. Неужто на зиму не хватит?


- Да ты что?! Такое место! Люди годами очереди ждут. Я бы сам пошёл, но там же работа сезонная, а мне стаж к пенсии зарабатывать надо.


Ему стаж надо. Не соображает, дурья башка, что всего на несколько лет старше меня. Как будто мне стаж не надо. Впрочем, не в этом дело. Я вообще сомневаюсь, что доживу до пенсии, но всё-таки такая хамская откровенность на нервы действует.


- А когда сезон заканчивается?


- Ну, как всё уберут. Где-то в конце октября, в ноябре.


Не так-то и много осталось, всего пару месяцев. В конце концов, для начинающего писателя (в моём-то возрасте!) просто заказной вариант. Сутки отдежурил, двое пиши. Да и на дежурстве, небось, свободная минутка выпадет. И, главное, отказываться как-то неудобно.


"Ладно, уж, - думаю, - пару месяцев потерпим, помучаемся".


Теперь вот вместе с Малышом мучаемся.


Она крепко спит. Обычно подмышку ко мне забьётся и сопит потихоньку. Иногда даже шепчет что-то во сне. А когда меня нет, так она калачиком свернётся под одеялом, и не видно.


Почмокал её в щёчки, в губки, в ушки, в глазки.


- Просыпайся, Малыш...


Глазки открыла, шепчет:


- От тебя костром пахнет...


- Дым отечества, дух полей и огородов. Вставай, Малыш, поехали.


- У-у... М-м-м... Угу.


Быстро встала, оделась. Даже губки напомадить не забыла. Сказано - женщина.


Поехали к любимым родственникам.


По пути ещё менты останавливали, но увидели, что девчонка за рулём, махнули - проезжай.


Папик-хряк в одних драных трусах по колено на улицу выскочил, мешок хватает.


Малыш ему:


- Пап, ты бы оделся.


- Так нет никого, кто меня увидит?


- Холодно, замёрзнешь.


Он гордо:


- Чушкины не мёрзнут!


Это уж точно. Такое пузо таскать, и на морозе вспотеешь. А под мешком сгибается, даже покачивает его. Слабоват мужичок-то, оказывается. И мне нелегко, но перед Малышом форс держу, не сгибаюсь.


Бабушка-кротиха нарисовалась, в фуфайке поверх ночной рубашки, распоряжается:


- Это тут ставь. А это сюда. Морковку высыпай прямо здесь.


- Зачем же высыпать?


- Я утром перебирать буду.


Высыпал.


Весь угол двора морковкой завалили.


Шучу:


- Ну что, до Нового года хватит? С голоду не помрём?


- Та хто его знает, може, и хватит, - улыбается, а глаза прячет.


Разгрузились.


- Ну, всё, спокойной ночи. Утром ещё отоварку привезу.


- А что там будет, в отоварке-то?


- Да то же самое.


- Ну, хорошо, хорошо...


Поехали.


Малыш за рулём зевает.


- Не спи, замёрзнешь.


Улыбается.


К дому подъехали.


- Беги. Спокойной ночи.


Поцеловались.


- Ты когда вернёшься?


- А чёрт его знает. Часов в десять, в одиннадцать. Ты спи сколько влезет. Приеду, разбужу.


- Как же, даст дочечка поспать. В семь часов растолкает, будет пытать, где папочка.


Ещё поцеловались. Побежала.


А, собственно, чего я брюзжу - там воруют, там жрут много. Да живут люди, как могут, как умеют, и слава богу. Как будто и не такой уж я старик, а ворчу, как старая бабка.


Но это я теперь молодым себя чувствую, с тех пор, как Счастье моё привалило, и смысл жизни появился. А прежде...


Сорок мне тогда стукнуло.


Я после тридцати день рождения вообще перестал отмечать. А что праздновать, чему радоваться? Повод выпить? Так его каждый день найти можно, было бы желание. Но подчинённые насели: "Как же так? Юбилей! Ах-ох!..". Пришлось немного потратиться.


Ну, поели, попили, добрых слов наговорили. Художники картинками одарили. Даже городское начальство сувенирной саблей, в натуральный размер, отметилось. Не иначе, как со смыслом: размахивай, мол, почаще, нам легче будет.


Слава богу, без скандала разошлись.


На следующий день выходной себе устроил. Сел с утреца за стол, бутылочку перед собой поставил - и задумался.


Даже страшновато стало от собственных мыслей.


Получалось следующее.


Больше половины жизни прожил - это факт. Пора подвести итог. О чём мечтал, чего хотел, чего добился, что ещё впереди?


Мечтал о театре.


Получил?


В полном объёме, даже с хвостиком. Какая-никакая, пусть провинциальная, но и слава была, и любовь зрителей, и цветочки, и поклонницы. А в столицы никогда и не рвался. Однажды, было, попробовал с Ленинградским академическим театром поработать, когда уже замдиректора был, так месяца не выдержал, взвыл:


- Извините, господа хорошие, видно, не дорос я до ваших столичных академий. Не могу я на ваше лизоблюдство, мелочность и дешёвые интриги смотреть. Отпустите, христа ради!..


Слава богу, по-доброму отпустили, остался в провинции.


О власти мечтал?


Как будто нет.


А почему тогда от должности не отказался? Значит, сидел внутри какой-то червячок?


Ну и что эта власть - всласть? Покомандовал?


Как будто и покомандовал...


Но в этом смысле утешение есть. Вроде бы зла никому не делал, на чужих костях карьеру не строил. Что знал, то знал, чего не знал, учился. Умника из себя не строил, по принципу: "Я начальник - ты дурак", не жил. И через годы те, кем командовал, не сторонятся, худым словом не поминают, и руку при встрече подают. Да и до сих пор вот в начальниках хожу, творческими людьми, художниками, руководить приходится.


А чего ими руководить?


Ну, всё-таки кто-то же должен за порядком следить, документы подписывать, штаны в кабинете протирать.


А надо ли тебе это?


Да как будто и нет.


А чего тогда сидишь, не уходишь?


Так ведь...


Ну, что "так ведь..."? Ведь давно вывел для себя и усвоил истину: ценность человека не в том, что он имеет, а в том, от чего отказаться может. Ведь ничего из того, что имеешь в этой жизни, в могилу с собой не унесёшь - ни добро нажитое, ни должность, ни знания и умение, ни даже талант твой, там тебе не понадобятся. И чем легче человек со всем этим при жизни расстаётся, тем выше и чище его человеческая суть, тем больше он после себя здесь оставит. Не на сберкнижке, не в недвижимости и т.д., а в душах, в сердцах людских. А это куда важнее. Возможно, только это там и зачтётся.


Ну, так если ты это понял, если это самое главное, откажись, уйди. Займись тем, что тебе интересно, в чём сможешь достичь чего-то большего, и больше после себя оставить.


А чем? Чем заняться?


Ну, это уж, брат, тебе самому решать.


И вот тут страшно стало.


Хорошо, - думаю, - начнём с другой стороны.


Как там говорится, что человек должен сделать в жизни? Дом построить, сына вырастить, дерево посадить. Что ещё? Неужели всё? Да ведь больше-то ничего из таких истин и не припоминается.


Ну ладно, посмотрим.


Дерево посадил?


Да уж, слава богу, и не один десяток. Правда, всё больше на кладбище, у могил друзей, товарищей, родственников. Наверное, зачтётся, тем более, что не для себя сажал, не в своём огороде.


Дом построил?


Нет, но зато пять квартир по стране бросил. Или театру оставлял, или просто так. И ведь хорошие квартиры были, живи да радуйся.


Отчего же бросал?


А зачем мне квартира в той же Кинешме, если я там жить не собираюсь? Менять её, квадратные метры выгадывать? Да буду ли я этим заниматься? Нет, не буду. Может быть, и глупо, но, опять-таки, не моё это дело. Наверное, живут теперь в них люди, может быть, даже счастливо.


Зачтётся?


Возможно.


Сын?


Это особый разговор, но, если по большому счёту, конечно, ещё мальчишка, конечно, ещё проблемы, но ведь, как мужичок-то уже состоялся.


Велика ли в том моя заслуга?


Может, и не так уж велика, но хочется надеяться, что не без моего участия состоялся. А уж какой есть, такой уже и будет, переделывать поздно. Конечно, набьет ещё шишек. Но с другой стороны, как его учить, чему, если многого и сам ещё не понял. А что понимал, что считал хорошим и правильным, сегодня люди глупостью считают. Да и взаимоотношения с сыном уже по принципу: "Не учи меня жить, лучше помоги материально".


Получается, что и в этом вопросе моя миссия в прошедшем времени.


Так что же осталось?


И опять - ничего.


Так зачем же ты живёшь, чем занимаешься, что оставишь после себя?


И - пауза.


Ну, хорошо - деньги.


А зачем?


Как это зачем? Совсем, что ли, приболел?


Как будто ещё нет, но всё-таки, если разобраться. Развлечения, вино, женщины? Так всё это я уже проходил. Меня уже и компания больше трёх человек утомляет.


Ну, не себе - сыну. Заработай, и оставь.


Так ведь, если сын не дурак получился, то и сам на хлеб заработает, а если не сможет, так и мои деньги не помогут.


А ты много денег оставь, так, чтобы если и дураком жить будет, то всё равно на жизнь хватило бы ему. Ну, давай, организуй дело, крутись, заколачивай бабки, руби капусту!


Так ведь и это не моё занятие. Ведь тоже пробовал - не моё. Честно больших денег не заработаешь, только украдёшь. Прежде хоть государство богатое было. У богатого всегда есть что украсть. Теперь государство само смотрит, как бы с тебя получить или хоть клок, как с паршивой овцы, сорвать.


Ну, не у государства укради.


А у кого? У конкретного живого человека? А вот это у меня не получится, вот этого позволить себе не могу, это уж точно не умею.


Но ведь если этот человек богатый, значит, он сам у других ворует, и в своё время у того же государства куш отхватил.


Это его проблемы, а я не могу.


А что ты вообще можешь, что умеешь, что знаешь?


Театр знаю. Хорошо знаю, весь, от гвоздика в декорации до буквы в афише, от актёрских переживаний до дебета с кредитом. Всё прошёл, всё знаю, всё умею.


Так почему не занимаешься этим, не реализовываешь себя, других не учишь, не создаёшь шедевры на зависть грядущим поколениям или хотя бы не участвуешь в их создании?


Так ведь...


Что?


Так ведь не востребован, не зовут. Видно, не то время.


Ах, время не то? Нашёл виноватого? А жизнь-то уходит. Так что же ты оставишь после себя?


И вот тут я сказал себе - стоп!


Ведь сколько лет собирался, и всё откладывал, всё руки не доходили, всё некогда было. А жизнь-то действительно уходит. Может быть, уже пора, а то ведь, и правда, не успею.


Так бросай всё, садись, пиши, создай шедевр, оставь после себя хоть что-то значительное, важное!


Ну, шедевр - не шедевр, а...


И решил я - пора, действительно пора за книгу садиться.


Правда, ещё полгода раскачивался, не решался работу бросить. Может, просто боялся. Ведь прежде уже был безработным, и на пшённой кашке без масла сидеть приходилось. Знал, как это трудно, как мучительно. Не сам факт ухода с работы, он-то как раз и в радость, и с лёгкостью. И не сама нищета, безденежье, пугает, но всё-таки и жить как-то надо.


А как жить - неизвестно.


Но всё-таки решился.


А, как получится, - думаю, - так и получится.


Ушёл с работы, продал старенького "жигулёнка", и сел.


А теперь вот - в полях сижу...


Пока размышлял и воспоминаниями развлекался, доехал до поля.


Объехал вокруг, остановился.


Тишина.


Вдалеке, за лиманом, огоньки мерцают, над головой время от времени летучие мыши проносятся, сверчки на разные лады заливаются. Благодать!.. Только спину ломит и руки саднит.


Помыть их, что ли?


Помыл руки, вернулся в машину, закурил.


Вскоре и Карпуша подъехал.


- Всё нормально?


- А то!..


Собрались пообедать или поужинать, или позавтракать. Времени-то - половина четвёртого.


Сели к нему в машину, харчи разложили.


- Может, по стаканчику? У меня есть, - предлагает Карпуша и бутылку самогонки показывает.


- Да у меня тоже есть. Только не хочется. Я самогонку вообще не люблю.


- Да ты что? Натуральный продукт! Для себя делаю!..


- Нет, спасибо.


- Ну, смотри. А я выпью. Да утра выветрится.


У меня, и правда, теперь в машине постоянно самогонка имеется.


Здесь каждому сторожу на смену десять литров бензина полагается. А мне бензин ни к чему, у меня дизель. Но не оставлять же. Я этот бензин папику-хряку отвожу, для его "жигулёнка". Он меня за это самогонкой снабжает. Я эту самогонку колхозным трактористам везу, а они мне солярку с тракторов сливают. Литр самогонки - канистра солярки. Вот такой бартер получается. И все довольны. Кроме бригадирши, конечно. Она орёт на пьяных трактористов, возмущается:


- И где только они эту самогонку берут?!


- Может, сами делают, - предполагаю я.


- Да куда там! А то я не знаю, кто у нас гонит, и кто кому даёт. Негде им самогонки взять, а вот берут же где-то.


Я поддакиваю.


Знала бы она, что это я их самогонкой снабжаю. Потому у них солярки и не хватает, хоть и заправляются часто.


Карп мужик весёлый, разговорчивый. Стакан в себя влил, редиску в рот кинул, хрумтит, спрашивает:


- А ты знаешь, почему японцы, китайцы, корейцы, ну все эти восточные, такие узкоглазые?


- Не знаю.


Он на Дальнем Востоке служил, много восточных баек знает.


- А едят они что? Ну, какая у них национальная пища?


- Собаки, что ли? - предполагаю я.


- Нет, собаки это у корейцев. Ну, в кино всегда показывают. Что они своими палочками едят?


- Не знаю. Крабов, наверное.


- Крабов! Откуда у китайцев крабы? Рис они едят, вот что. А что от риса бывает?


Я пожимаю плечами.


- Запор бывает! Ты когда на толчке сидишь, дуешься, а ничего не получается, ты морду кривишь, щуришься? Нет, ты скажи, щуришься?


Мои плечи опять выражают неопределённость.


- Вот! А у них это национальная еда. Значит, у них постоянно запор. Вот они веками дулись, щурились, потому узкоглазыми и остались! Приятного аппетита!..


И он громко хохочет.


- Тихо, Карпуша, кто-то едет.


Он выключил свет в салоне. Мы опустили окошки, прислушались.


- Что-то непонятное, - прошептал Карп.


Где-то невдалеке слышалось тарахтение мотора, но звук был какой-то приглушённый, совсем не похожий на шум автомобильного двигателя и, главное, нигде вокруг не было видно света фар.


- Смотри, - я толкнул его в бок и показал вперёд.


На фоне уже начинающего светлеть неба, прямо по линии горизонта двигался странный тёмный силуэт.


- Ага-а! - с азартом протянул Карп, заткнул бутылку резиновой пробкой и, включив зажигание, рванул с места.


Машину швыряло из стороны в сторону. На полу позвякивали банки с едой. Налетев на кучу собранной за день и не вывезенной свеклы, мы чуть не перевернулись. Но свет он не включал. Только когда мы выскочили на дорогу, идущую вдоль поля, по которой двигался непонятный силуэт, он врубил дальний свет.


Впереди слабо замелькали два светоотражающих огонька.


- Да что это за хреновина едет?! - воскликнул Карп, добавил несколько крепких матюгов, и ещё сильнее надавил на газ.


Расстояние быстро сокращалось, и вскоре стало понятно, что впереди движется одноместный мотороллер с кузовом, а в этом кузове, уцепившись за борта, полусидит, полустоит маленькая худенькая бабулька. Причём расположилась она лицом к нам, и, стало быть, противоположным местом по ходу движения. Одета она в чёрный матросский бушлат с блестящими пуговицами и закутана тёмным платком крест-накрест, как кутают маленьких детей перед зимней прогулкой. На морщинистом лице с открытым ртом - выражение страха и обречённости.


Карп вплотную подъехал к кузову мотороллера, продолжая слепить бабульку дальним светом. Из её распахнутого рта вырывалось что-то среднее между хрипом и визгом.


- Ага-а!.. - ещё азартней воскликнул Карп и резко свернул с дороги на морковное поле.


Машина опять запрыгала, как горный козёл. Карп стал обгонять мотороллер, выдавливая его с дороги на другое поле, на котором возвышались крупные валуны свежевспаханного чернозёма.


Мотороллер свернул, увяз передним колесом в пахоте, сильно накренился на бок. Бабулька с воплем выпала из кузова, но тут же подскочила и схватилась за борт, не давая мотороллеру перевернуться. Дед, сидевший за рулём, высоко подпрыгнул, но удержался в седле и продолжал газовать. Двигатель мотороллера надсадно ревел, а задравшееся заднее колесо крутилось с бешеной скоростью.


Карп выскочил из машины и, крепко матерясь, заорал на деда:


- Ты какого... тут катаешься... по ночам?!


Дед что-то мямлил в оправдание. Карп продолжал орать и материться, используя полный набор армейских примочек, типа: "Здесь тебе не тут!", "Молчать, я вас спрашиваю!" и т.п. В конце концов, он приказал деду вытаскивать своего "козла", в смысле мотороллер, разворачиваться и мухой дёргать домой на печку.


Дед засуетился, вытаскивая мотороллер на дорогу.


Карп вернулся в машину и шумно выдохнул:


- Фу-ух! Хоть душу отвёл! Развелось, понимаешь, жулья! Честному человеку плюнуть некуда! - и громко захохотал.


На следующий день другая смена сторожей нашла в лесополосе два мешка свеклы. Видимо, за ними и ехали дед с бабкой. Но мы узнали об этом только в следующее дежурство.


Когда дед с бабкой уехали, мы вернулись на прежнее место.


- Ну, что там, банки наши побились? Жульё долбанное, пожрать спокойно не дадут, - не унимался Карп.


Он включил в салоне свет. Мы вышли из машины и стали собирать с полу и выбрасывать на землю рассыпавшиеся вареники, макароны, редиску, хлеб.


- Да ладно, потом приберусь, - сказал Карп, открывая бутылку. - Может, потянешь?


- Нет, спасибо. Поеду на арбузы. Можно ещё пару часов поспать.


- Ну, давай.


Я сел в свою машину, приехал на арбузное поле, улёгся на заднем сиденье.


Сон навалился сразу. Я видел хохочущего Карпа, потом папика-хряка, сидящего в драных трусах перед своей чудо-мясорубкой.


А мясорубка у него действительно необычная. Она крепится на каком-то специально сваренном из металлического уголка каркасе и соединяется с украденным где-то электромотором. Моторчик вращает вал, и... только закладывай.


Папик, громко сопя, брал из кучи огромные помидоры и заталкивал их в мясорубку деревянной колотушкой. А из мясорубки вытекала кровь. Потом он выхватил из помидорной кучи маленького старичка и тоже пытался затолкать его в мясорубку. Старичок упирался, визжал, а папик-хряк бил его колотушкой по голове, кривился, щурился, и был похож на японского борца сумо.


От этих ударов я и проснулся. На стекло падала чья-то неясная тень, и незнакомая рука негромко стучала в окошко.


Я взял фонарик, осветил стоящего у машины смуглого парня лет тридцати, опустил стекло.


- Ну, ты спишь! - радостно сказал он. - Я стучу, стучу. Слушай, брат, как бы это... арбузами разжиться?


- Нет, - ответил я, окончательно просыпаясь. - Не получится.


- Слышь, брат, я такой же, как и ты, только рыбой занимаюсь. Давай так: я у тебя арбузов, а тебе рыбки, а? - он жалобно улыбнулся.


Я молча закурил, сделал несколько затяжек, вышел из машины, потом ответил:


- Давай. Только вечером стулья, а всё остальное потом.


- Понял! - радостно воскликнул он и побежал к стоящему невдалеке видавшему виды "Москвичу".


Через мгновение он плюхнул у моих ног почти до половины наполненный мешок и распахнул его.


Я посветил фонариком и увидел в мешке и серебристых лещей, и серых судаков, и золотисто-красных сазанов.


Один из этих сазанов, самый крупный, будет потом лежать в морозилке у любимых родственников аж до Нового года, и я собственноручно буду запекать его в духовке.


- Годится? - спросил паренёк, сверкнув золотым зубом.


Я кивнул.


- До утра не протухнет?


- Да ты... - обиделся он. - Сегодняшняя! Только сетки потрусили.


Я взял мешок и понёс его в свой багажник.


- А это... куда тут лучше двигаться? Где арбузы покрупнее?


- Вон видишь три огонька на том берегу? На них и топай. В принципе везде одинаковые, но там трава поменьше. Только машину за посадку отгони. Арбузов накатаешь, потом подъедешь, погрузишь. И если кто появится, с поля не вылезай, спрячешься, переждёшь.


- Понял, - радостно сказал он и побежал к своему "Москвичу".


Я подошёл к костру, разведённому ещё вечером, до наступления темноты и остывшему за ночь, подкинул хворосту, стал разжигать. Спать уже не хотелось.


В лесополосе зашелестело, затрещали поломанные ветки и вскоре прямо на меня вышли трое парней.


- Да вас тут целая бригада, - удивился я.


- Ну да, чтоб побыстрей, - ответил один из них, и они пошли в поле.


Костёр разгорался. Звёзды немного потускнели, небо, там, где вскоре взойдёт солнце, почти совсем посветлело, но луна, уже клонившаяся к горизонту, светила ещё ярко.


Я смотрел на игривые языки пламени и думал о том, как приеду утром домой, поцелую своих девчонок. Они быстро оденутся, потому что нужно опять ехать к любимым родственникам, отвозить отоварку. Приедем туда и дочурка сразу побежит к телевизору, смотреть мультики. А потом, когда будем уезжать, закатит сцену, но, сев в машину, сразу же успокоится. Папик-хряк будет на работе, а, значит, разгружать отоварку придётся самому. Бабушка-кротиха будет сидеть во дворе, перебирая морковку, лук или помидоры. Придётся ей помогать. Потом тёща-бегемотиха будет звать к столу, обедать и, если отказаться, она, конечно, обидится. В общем, домой попадём часа в два, а то и в три дня. Спать ложиться будет уже глупо, придётся терпеть до вечера. Но и за книгу садиться в таком состоянии смысла нет. Да и сколько я смогу просидеть - час, два? Лучше... Да, лучше покувыркаюсь с дочуркой, может быть, почитаем недавно купленный букварь. Потом Малыш приготовит ужин, я выпью вина и завалюсь спать.


А завтра утром нужно будет опять ехать туда же, грузить в машину то, что останется от переборки, и везти на рынок, чтобы сдать оптом по дешёвке и получить хоть какую-то денежку. Впрочем, денежка получается не совсем уж абы какая. Зарплата-то здесь мизерная, видимо, из расчёта, что всё равно воровать будут. А за один такой рейс на рынок можно получить больше, чем официально платят за месяц. Мужики, которые с начала сезона работают, говорят, что уже на новые машины себе наскирдовали. Ну, да бог с ними.


А на рынок ехать, это значит, опять таскать мешки, опять к вечеру буду уставший и сонный. Ещё нужно заправиться и желательно помыть машину. И пораньше лечь спать, потому что на следующее утро опять на дежурство.


А что же книга? Неужели действительно счастливая спокойная жизнь и творчество несовместны?


Да полно, много ли я написал, когда жил на даче, когда был глубоко несчастен и одинок, когда была уйма свободного времени. А ведь тоже не получалось.


В чем же причина?


Да, конечно, во мне. Может быть, в моей лени, может быть, в страхе перед тем, что будет потом. Ведь если я её закончу, что останется в этой жизни?


Как это, что останется?


У меня есть Счастье, есть смысл. Теперь есть.


И что же пришло с этим Счастьем, с этим смыслом?


Поля, овощи, мешки, самогонка, полмешка рыбы...


Но ведь это временно. Вот закончится сезон, и...


И что?


Неужели я отказался от своей идеи и просто ищу оправдание? Как же тогда всё то, что уже написано, сделано?


Ну, это не пропадёт, точно не пропадёт. По собственному опыту знаю, что сделанное никогда не пропадает.


Было как-то на гастролях, в столице одной из союзных республик. Остался вдруг без денег. Не совсем вдруг, но так уж получилось.


Сначала кудрявая на недельку из другого города приехала - гастрольный романчик. Потом мать в отпуск пошла, а ехать некуда, пришлось тоже на недельку пригласить. Потом глядь - в кошельке ветер. До суточных ещё неделя, до зарплаты и того больше, и в холодильнике пусто.


Несколько дней преферансом кормился. Потом и у партнёров деньги кончились.


А когда мать ко мне ехать собиралась, попросил её пару моих сценариев привести. Хотел поработать над ними, почистить. Она не стала в моём архиве разбираться, взяла несколько папок и много лишнего привезла.


Дальше всё, как в сказке.


Были тогда такие конторы - Научно-методический центр народного творчества и культурно-просветительной работы. Я и прежде с ними иногда сотрудничал, и платили прилично. Решил попытать счастья в другой республике. Узнал, где находится такая контора, пришёл. Они мои сценарии по отделам раздали, сразу читать начали, что-то поправить просили, переделать. Я ручку достал, и здесь же редактировать начал. Целыми страницами стихотворные тексты экспромтом выдавал. Они даже обступили меня, с любопытством наблюдали.


Не помню, какая у меня тогда зарплата была, рублей сто двадцать, может, сто тридцать, но точно помню, какая у меня была сумма, когда выходил от них часа через четыре - пятьсот сорок рублей. Специально машину к бухгалтеру домой посылали, чтобы её привезти и со мной сразу рассчитаться.


Ещё помню, вечерний спектакль в тот день "в шахматку" играли, целые эпизоды выбрасывали. Ещё бы! В гостинице на столе коньячок, шампанское, закуски...


Да, в общем-то, заработать всегда получалось, а вот тратить и копить никогда не умел.


Ещё молодым актёром был, всё мечтал машину купить. И не ради удовольствия, нужна была машина, потому что постоянно, кроме основной, ещё две-три работы имел. Там драмкружок, там Народный театр, там на разовую постановку пригласили, да ещё в школе студию вёл. Бывало так, что на дополнительной работе платили больше чем на основной. А уж все зарплаты за месяц приличную сумму составляли. Но одна из зарплат почти полностью на такси уходила. Иначе не успевал с одной работы на другую. Получался замкнутый круг: машина нужна, чтобы везде успевать, а работаю в нескольких местах, чтоб на машину заработать. Но долго машину купить не получалось. На жизнь хватало, на "Запорожца" хватало, а на машину нет.


А теперь что?..


Костёр сильно разгорелся. Мои жулики мешки с арбузами к краю поля подтащили. Один за машиной побежал. Загрузили под завязочку. Двое помощников на переднее сиденье втиснулись, сзади места нет. Смуглый подбежал, пожал руку:


- Ну, спасибо тебе.


- Будь здоров...


"Москвич" совсем просел. Поехали, шурша брызговиками по дороге.


Небо посветлело, и луны уже нет. На траве роса поблёскивает. Рассвет.


Сел в машину. На правом сиденье книжка лежит: "Мой век, мои друзья и подруги", воспоминания Анатолия Мариенгофа, Вадима Шершеневича, Ивана Грузинова. За всё дежурство так и не открыл её ни разу. А под ней блокнот с ручкой. Кое-что написать собирался. Тоже не притронулся.


Некогда...