# Сад обольщений

Игорь Павлович Сохань

Исторический роман, Афины, Эпикур.

/И. Сохань, "Сад обольщений", СПб.,Издательство: "Журнал "Нева"",2007,

ISBN 5-87516-116-7 /


Игорь Сохань

САД ОБОЛЬЩЕНИЙ

роман


Друг читатель, в этой книге будут описаны события, которые происходили в то незабываемое время, когда в Афинах жили прославленный религиозный деятель Эпикур, уповавший, кажется, совсем не без основания на то, что чувство наслаждения само по себе ведет к истинной жизни, и друг его юности, автор новой комедии, любимец богов и богинь, Менандр, который погиб так неожиданно: купаясь в заливе, он захлебнулся "черной стигийской водой". Рядом со знаменитыми философами и драматургами жило множество других великолепных людей, часто низкого, даже рабского происхождения: удачливые банкиры, торговцы, яркие артисты, и жаль, что невозможно описать их всех, тем более их родственников и друзей. Однако в этом романе будут действовать только на самом деле жившие в то время люди, ни о каких вымышленных персонажах не может быть и речи, потому что с общечеловеческой точки зрения все люди одинаковы, а имена-то у всех разные. Имена таких людей, как мудрый философ Эпикур из Самоса, темнолицый стоик Зенон из Кития долго хранит история, и мы знаем множество деталей из их жизни, сохранившихся в разных источниках, другие, такие как Мирон, Креофил, Херестрат, "одноногий" Дав, Лисия, принадлежали людям, которые по разным причинам не оставили после себя и следа, единственным свидетельством о них является этот лирический роман, изложенный в духе комедийной трагедии, благодаря которому читатели смогут познакомиться с давно забытыми и прежде малоизвестными людьми, которых, надеюсь, все сразу полюбят и будут следить за многочисленными перипетиями их судьбы с живым интересом.

Тех читателей, которые решат, что еще не вполне готовы углубиться в события столь давнего времени, автор просит не волноваться, спокойно продолжать чтение, поскольку в конце будет добавлено "Приложение, писанное рукой автора", в котором будут приведены факты и даны все необходимые исторические справки, а также показаны образцы одежды того времени: хитонов и хламид, женской и мужской обуви, которую носили тогда. Кроме того, автор намерен в заключительной части поместить графические изображения глиняных кувшинов, простых терракотовых чаш и сосудов, из которых обычно пили вино древние греки в последующие пять Олимпиад после скоропостижной смерти, а может быть, трагической гибели создателя Нового мира, великого завоевателя из Македонии. Его уже мало кто вспоминал в то исключительное, весьма неспокойное и совсем не доброе время, когда впервые предоставленные сами себе, лишенные веры в богов и богинь, эллины стали искать уединения, чувственности, смысла жизни, а величие и подвиг уже ничего не стоили, страдать и умирать больше было не за что.

Если, однако, по извечной рассеянности автора или в силу других объективных причин не будет добавлено приложения, переживать и обижаться не следует, потому что автор желает всем читателям всего самого хорошего, будучи уверен, что каждый желающий найдет в энциклопедии все, что его интересует о периоде, который принято называть эллинским, и уточнит хронологию. Автору осталось добавить, что события, описанные в романе происходили во время животворящего месяца Таргелиона, когда все живое, набравшись соков, радостно расцветало, чтобы с новыми силами плодиться, а после, будто проклятое, умирать.


Место,

Где чувствую себя в безопасности,

Без тревог и бурных желаний

Называю садом,

Но это, может быть, и не настоящий сад.


Часть первая


Бегство философов


1

Даже скромный человек

может иногда позволить себе

съесть кусочек сыра.


Ночью четверо путников, Креофил, Мирон, Лисий и Херестрат, пробирались в Афины. Скрытые тьмой, как актеры театральной маской, они разговаривали на живом языке, просто и без выкрутасов, словно герои новых аттических комедий.

Мирон: Я вот о чем думаю. Чего мы боимся?! Почему должны идти ночью, спотыкаясь и проклиная всех богов, одновременно к ним же взывая о помощи? Мы никого не убили. Если нас поймают, что нам грозит? Нас же не накажут плетью и не продадут в рабство. Это - Дельфы. Самое большое наказание, которое могут на нас наложить, - заплатить штраф, а для нас это все равно, что изгнание из города, откуда мы и так сбежали! Я вообще могу больше никогда в Дельфах не бывать. Я не знаю даже, где родился. Мне все равно, где жить: в Дельфах или в Афинах. Я слышал, когда был еще ребенком, что родители оставили меня у стен города, а кто-то подобрал и растил ради того, чтобы потом продать как раба на рынке, а когда он умер, я стал свободным, с тех пор я себя помню и путешествую с философами по разным городам.

Херестрат: А я! Я-то уж точно ни в каких таких ваших делах не участвовал! Значит, мне-то точно ничего не грозит! Мне тем более все равно, где жить, лишь бы было хорошо, друзья не ругали, а слушали, что я говорю. Мне даже моего дома не жалко! Правильно говорит Мирон. Если мы можем пройти здесь ночью, почему не можем днем? Нас четверо, и я хотел бы посмотреть на того, кто посмеет встать у нас на пути. Лисий, ты ведь можешь своей палкой победить любого.

Лисий: Могу, конечно, но не любого. Я один и палка одна, хотя у нее и два конца. Ты это спрашиваешь или просто так говоришь? Осторожно, учитель, не ступай туда, там камень!

Креофил (остановился и аккуратно перешагнул): Я тоже, как вы знаете, родился не в Дельфах, так что огорчаться нечего. В Афинах будет лучше. И потом, за нами уже никто не гонится. Хотя этого лучше не проверять.

Херестрат испуганно оглянулся, но никого не увидел. Успокоившись, внимательно посмотрел на камень, о котором предупреждал Лисий, и задумался, поразившись тому, что его друг сразу его заметил, и даже хотел воскликнуть: "Ты, Лисий, видишь ночью, как лиса!", - но ничего не сказал, побаиваясь рассердить молодого друга, потом обо что-то споткнулся и упал.

Лисий первый пришел Херестрату на помощь. Сбросив на землю мешок с едой, он протянул палку и закричал:

- Вставай, толстяк! Хватайся! На! Бери! Цепляйся за кусты. Держись, а то сейчас снова кувыркнешься и покатишься по склону. Я не пастух и поднимать баранов за шерсть не привык, мне такого, как ты, не вытянуть и не удержать даже за волосы.

Друзья рассмеялись, подождали пока толстый, неповоротливый философ встанет и выберется из кустов на дорогу.

- Почему Лисий меня все время дразнит?! Почему я все время падаю? - отдуваясь, огорченно и недовольно проворчал Херестрат.

- Потому что, хоть ты и не глупый человек, но ничего не видишь, когда говоришь или думаешь о чем-то. Что еще сказать? - упрекнул Мирон, отвечая на первый вопрос.

- А падаешь, потому что всегда голодный, шаришь глазами по сторонам, под ноги не смотришь. Вот и падаешь. Ты неповоротливый и толстый, - равнодушным тоном ответил Лисий на второй вопрос и добавил: - Когда тебе кажется, что ты думаешь, ты на самом деле не думаешь ни о чем, а просто спишь, поэтому ничего не видишь, как теперь. Лучше проснись и смотри под ноги...

Херестрат возмущенно плюнул и тут же выругался: "Посейдон тебя возьми!", - поскольку споткнулся снова.

Друзья опять рассмеялись, но на этот раз не стали ему помогать, а пошли дальше по ночной дороге.

Креофил, которому пришлось бросить школу и бежать, продолжал успокаивать себя, что поскольку он не жалкий изгнанник, то в будущем боги пошлют ему большую удачу, чем у него была, говорил:

- На нас нет вины в том, что произошло. Когда они узнают, как это случилось, никто не станет нам мстить. Я рад, что все бросил. В Афинах начну новую жизнь и все у меня будет по-новому.

- И у меня, - поддакнул Херестрат, рассчитывая, что теперь, когда он окончательно связался с Креофилом, ему тоже боги наконец ниспошлют большую удачу.

- Школу открою новую, - уверенно заявил Креофил. Мы живем в такое время, когда философ не должен искать где и как заработать на жизнь. Учеников везде полно. Я это знаю. Все хотят слушать философов и у них учиться, так что без еды мы не останемся. Мне много не надо. Я пещеру везде могу найти. Рабыню куплю. Самую прекрасную и добрую аттическую наложницу, какую на рынке найду. Нарочно куплю, чтобы все об этом говорили. Поживу с ней, а потом отпущу.

- Правильно. Я тоже, - обрадованно воскликнул Херестрат и, по-видимому, размечтался о спокойных аттических рабынях, потому что в темноте друзья услышали, как ноги толстяка философа скользнули по камням, и он поехал вниз по склону, ругаясь и хватаясь за камни и кусты.

Никто не обратил на него внимания и не остановился, чтобы помочь. Друзья пошли вслед за Креофилом, уверенно шагавшим вперед, продолжая рассуждать вслух о том, как у него все будет хорошо:

- Теперь у меня все будет новое. Я, пожалуй, как только войду в Афины, сброшу старый хитон и куплю новый. Тогда все это запомнят.

- Я тоже, - закричал Херестрат, который все слышал, выбравшись на дорогу и быстро догнав друзей.

- А если твои ученики придут в Афины в твою новую школу, неужели ты их прогонишь? - спросил Мирон. Он сам был учеником Креофила и помог учителю отплатить ученику воришке, который издал книгу "О множественности миров", включив в нее все, чему учил учитель, но даже не упомянул его имени.

Креофил был самым известным философом в Дельфах. Несколько лет назад в пещере недалеко от города он открыл школу и учил всех, кто к нему приходил, не брал за это денег, довольствуясь тем, что сами ученики приносили ему. Он был того же возраста, что и Мирон, а Херестрат был старше всех. Лисий, самый младший, недавно пришел в школу, тогда и произошла история с книгой. Креофил с Мироном отколотили воришку так, что тот еле выжил. За то, что тот украл у учителя "Множественность миров", он получил "множество палок". Креофилу с Мироном пришлось бежать к Херестрату, который жил по дороге в Афины, а Лисий увязался за ними, поскольку больше никого не знал в Дельфах.

Когда Мирон поинтересовался у учителя о том, что он будет делать с бывшими учениками, если те придут в новую школу, Креофил остановился и обернулся.

- Если придет тот кривоногий прохиндей, который издал книгу, обворовав меня, я больше не буду лупить его палкой, это не доставит мне никакого удовольствия. Я буду учить всех, кто придет, по-новому и пусть слушает кто хочет, а что я еще могу делать в такой ситуации?.. - сказал он. Поскольку никто не нашел, что возразить, Креофил пошел вперед, а остальные последовали за ним.

Некоторое время друзья шли молча друг за дружкой. Город, в который они направлялись, был далеко, им предстоял еще целый день пути. Креофил остановился, потянулся, чтобы распрямить спину, и предложил сделать привал, чтобы перекусить. Мирон сразу сел на землю отдохнуть. Лисий достал лепешку и сыр, которые нес в платке, привязанном к своей палке. Херестрат подошел последним и, отдуваясь, тут же попросил:

- Мне дайте сыра, пожалуйста.

Лисий решил подшутить над толстяком и, положив между двумя кусками сыра камень, протянул его Херестрату, упрекая:

- А не ты ли утверждал, что человек должен быть хозяином своей еды, иначе еда станет его хозяином?

- Я это говорил, когда достаточно имел вкусной еды и мог есть, что хочу, а жил в своем доме. Это было верно вчера. А сегодня правильно, то, что правильно сегодня, то есть иначе, - заявил Херестрат, озабоченный тем, чтобы ухватить в темноте кусок сыра и ничего не уронить.

- Значит, если ты голоден, ты учишь одному, а если сыт - другому. Ты - софист, друг мой, а не философ и совсем не думаешь об истине, - хмыкнул Мирон и плюнул, показывая, как мало уважения у него к Херестрату и к такому образу жизни.

- Ну и что? Что плохого, если кто-то любит хорошо поесть? Я не такой, как вы, хотя у нас много общего. А что, по-твоему, философ не может быть софистом? Вот, спроси Креофила, он ведь тоже говорит иногда, как софист, хотя его и называют киником. А он и сам не знает: киник он или нет. Если существует множество миров, как он всех в этом убеждает, соглашаясь с Эпикуром, то почему люди обязательно должны быть одинаковыми? Человек иногда может быть не таким, как всегда. Это обычно имеют в виду, когда говорят: "Он был сам не свой". Тогда - это другой человек, уже не киник и не стоик, хотя на самом деле он остается тем же самым. Это понятно? Значит, даже скромный человек может иногда съесть немножко сыра! - объяснил Херестрат и, довольный своими рассуждениями, широко открыл рот, решительно цапнул зубами бутерброд, клацнул по камню, но не смог раскусить то, что ему подсунули.

- Тут камень! - возмутился он и выплюнул кусок зуба, а Лисий тут же ехидно ответил:

- А как ты думал?! Я же предупреждал. Я говорил о камне, а ты нес чепуху, как глупая старуха, и никого не слушал. Помнишь, когда мы шли, я предупредил, что там камень, и ты споткнулся? А теперь хотел откусить от этого камня и сломал зуб.

- Ты говорил о другом камне, - обиженно возразил Херестрат, убежденный, что его обманули и он ни в чем не виноват.

- А откуда ты знаешь? Ты что такой мудрый, что умеешь угадывать мысли? Тогда я такой же и умею предсказывать будущее. Посмотрите на него! Если он - царь Эдип, тогда я - сфинкс. Но ты ничего такого не умеешь. Если бы боги наградили тебя даром хотя бы понимать чужие мысли, ты бы не был таким, как ты есть. Почему ты ничего не слышишь и ничего не видишь, - когда хочешь есть, как теперь, например? Перестань сосать свой сломанный зуб. Это невыносимо! Меня уже тошнит от этого. Когда толстый сосет свой зуб, это все равно, что тощий чешет, знаешь что?..

Друзья опять рассмеялись, продолжая есть, а Мирон, не часто, но метко шутивший, обкусывая по краям кусок черствого хлеба, улыбнулся сладко, широко, с наслаждением и, почесав у себя то, о чем говорил Лисий, промычал:

- А что плохого? Ем и чешу. Мне и вкусно, и приятно!

Херестрат потянулся, чтобы ущипнуть Лисия, но тот каким-то образом заметил это и ударил друга по руке. Херестрат не стал больше сердиться, потер ушибленную руку, отбросил камень, сложил корки сыра вместе и с удовольствием откусил, поскольку был страшно голоден, больше ни о чем не думал и ничего не боялся. Проглотив, почти не пережевывая, хлеб и сыр, он нетерпеливо, и с обидой попросил Лисия:

- Ну, дай еще. Или ты такой вредный, что не дашь? Я не наелся. Мне этого до утра не хватит. Не забывайте, что я бросил ради вас дом, а вы ничего еще не сделали ради меня.

Лисий, не раздумывая, отдал Херестрату свой хлеб и пробормотал:

- Какой ты противный. Теперь я понимаю, почему ты бежал с нами, хотя никто тебя и не выгонял из города. Ты, видно, сам понимаешь, как ты всем там надоел. Представляю, каким ты будешь, Херестрат, в старости, если уже теперь голоден и глуп, как собака. На, вот, ешь, только больше не говори, что тебя обидели.

Херестрат схватил кусок сыра и сунул в рот, а Лисий откинулся на спину и, закрыв глаза, стал думать о том, что, по-видимому, его очень беспокоило и из-за чего он так на всех злился.

Пережевав сыр и запив его водой, довольный Креофил, которого все слушались и за которым следовали, отрыгнул, отошел в сторону, чтобы облегчиться, потом вернулся, нашел место у скалы, расстелил циновку, лег, положив под голову котомку с книгами и свитками, и заявил:

- Скоро зайдет солнце, мы не сможем далеко уйти. Давайте остановимся, отдохнем, а потом на заре посмотрим, не сбились ли с дороги. Можно сильно ошибиться, если долго идти по звездам, особенно когда их на небе почти не видно. Ночью все холмы так похожи друг на друга, как серые кошки.

Херестрат засуетился, достал циновку и вначале подошел к Креофилу, но не найдя рядом с ним удобного места, посмотрел на Мирона и Лисия, которые не спешили ложиться, и проворчал:

- Я хочу лечь там, где тепло и не дует, а мне не дают. Почему боги меня так не любят? Или богини?! Чем я вам не угодил, вечнопрекрасные? Что я мог такого сделать?!

Херестрат наконец выбрал место для сна под кустом, лег на циновку, завернулся в роскошную и теплую дорожную хламиду и тут же уснул как убитый. Мирон с Лисием отошли в сторону, чтобы помочиться, но Лисий, каким-то образом находя дорогу во тьме, пошел дальше, чтобы нарвать травы и листьев для сна.


2


Я хочу жить так, чтобы чувствовать,

что свободен от этой жизни.


Мирон остался один, вернулся, лег на спину рядом с учителем, поерзал туда-сюда, чтобы камни раздвинулись и не давили в спину, и расслабился, привыкший спать где и как придется. Лисий вернулся с листьями в плаще, бросил их рядом с Мироном и, ничего не говоря, лег спать.

Мирон что-то шептал сам себе. Он смотрел на звезды, в изобилии показавшиеся, когда похолодало, на небе, и о чем-то думал. Лисий, ложась, увидел широко раскрытые глаза друга и через некоторое время спросил:

- Ты тоже хочешь купить наложницу?

Он положил руку Мирону на плечо. Голос у Лисия был сладким, нежным и ласковым, не таким как обычно, а хитрым, как вертлявый, пушистый хвост лисы.

- У тебя на хорошую девочку даже денег нет. Ты говорил, что имеешь всего сорок драхм. За такие деньги можно купить только старую костлявую египтянку. Скажи честно, зачем тебе такая? Ты сам можешь делать все, что и она. Или ты готов терпеть, чтобы тебя тискал кто угодно, лишь бы самому не терять время на такие дела? Может, ты хочешь купить молодую фракийку на двоих с нашим толстяком Херестратом, у которого наверняка на такие дела деньги есть?

- Секс еще никогда никому не приносил пользы, но и вреда не делал никому, - мерным голосом возразил Мирон, повторяя слова, которые сам услышал от кого-то. - Конечно, лучше купить молодую рабыню, хотя я и против этого. Не думал об этом. Я не так молод, как ты, мне нужна женщина. Это ты, пока молодой, можешь наслаждаться сам собой, а мне это уже скучно.

- Тогда за два обола можешь сходить к гетере и не думать больше об этом целую неделю.

- Кто будет тратить триобол на такое дело? Я лучше гороховый суп куплю, буду пить только воду, зато буду сыт два дня. Да я об этом не думаю.

- А о чем ты думаешь, скажи? - Лисий, подвинулся ближе, так что прижался коленями к другу.

Мирон пошевелился, отпихнул в сторону Лисия и ответил:

- Если существуют другие миры, там люди не могут быть иными, чем мы. Иначе эти миры для нас чужие и мы ничего о них не можем знать. Значит, мы должны были или жить там раньше, или родиться снова после смерти в этом мире.

- Ты сейчас говоришь, как Херестрат, - перебил Лисий. - Лишь бы говорить и думать, что изрекаешь великие истины. Учитель плюнул бы на тебя, если бы услышал, какие ты говоришь глупости. Если существует множество миров, почему люди там не могут быть другими, не такими, как мы? Любой египтянин отличается от тебя больше, чем собака от кошки, но ты никогда не станешь египтянином или скифом, как пес никогда не может стать кошкой. Множество миров возникает и существует не для того, чтобы мы жили вечно, ведь мы не боги, не умеем, как учит мудрый Эпикур, бесконечно радоваться жизни, поэтому, если есть один мир, может быть и другой, отличный от него. Даже Херестрат это понимает.

Мирон посмотрел на спящих друзей и сразу не возразил. Херестрат храпел и ворочался во сне, сопя и отдуваясь. Креофил спал тихо и безмятежно.

- Возможно, ты прав. Я не думал об этом. Конечно миров должно быть неисчислимое множество, как капель дождя, как листьев на деревьях или как звезд в небе. Я не об этом сейчас хотел сказать. Пойми, Лисий. Я хочу быть свободным от этой жизни, - возразил Мирон, и его громкий, густой, приятный голос разносился так широко и высоко, словно он разговаривал не с лежащим рядом другом, а с небом, богами и звездами. - Если не будет другой жизни, значит, я буду навсегда привязан к этой, как был прикован к скале несчастный Прометей, а его печень каждое утро клевал орел, терзая так, как нашу жизнь пожирает безжалостное время. У каждого должно быть несколько учителей. Как есть множество богов, так есть и множество истин.

- Ты говоришь, как Херестрат о своем желудке. Можно иногда не есть, но зато потом набить брюхо, как голодный раб. Если ты еще не забыл, наш учитель Креофил говорит, что всякий может найти свободу в этой жизни. Главное - потерять то, что имеешь, больше ни к чему не привязываться, чтобы больше не потерять, стать свободным и жить так, как ты сейчас или, например, я. Или ты не чувствуешь себя свободным, счастливым, а думаешь, как стоики, что есть в этой жизни что-то выше нас, надо терпеть и, главное, научиться терпеть эту жизнь, потому что только тогда будешь свободным.

- Я так не думаю. Свободу можно найти, а можно и не найти. Если ты еще не забыл, нам пришлось бежать. Еще неизвестно, поймают нас или нет, и что с нами будет там, куда мы направляемся. Если нет иных миров и другой жизни, значит, может получиться так, что ты не найдешь лучшей жизни, а будешь прозябать в страданиях, как беспомощный больной старый раб, которого все ругают, который всем мешает, но от которого никто не может избавиться. Умрешь, как раб, и больше никогда не узнаешь, какое оно "то", чего ты хочешь. Если есть иные миры, в которые мы когда-то попадем, значит человек свободен и может не бояться того, что окружает его в этом мире или будет окружать потом. Я не такой, как ты, - признался Мирон, по-прежнему глядя вверх на звездное небо. - Ты, как мне кажется, вообще ничего не боишься или как-то научился сам подавлять в себе страх. Мне кажется, ты был когда-то смертельно напуган, а потом, как это случалось со многими известными философами, победил страх глубокими размышлениями и теперь больше ничего не боишься, потому что знаешь, что бояться человеку нечего. Боятся можно только смерти. А когда умрешь и тебя уже нет - кто будет тогда бояться? Ты это понял и поэтому стал таким.

- Ты сейчас говоришь, как Эпикур. Если бы учитель услышал, он бы опять на тебя плюнул. А я скажу, что у тебя в голове ничего нет, только сомнения, мечты и глупые мысли. Ты верно сказал, что тот, кто боится только за себя, смерти бояться не должен. Но когда у тебя есть те, кого ты любишь, тогда у тебя есть причина бояться смерти. Ведь смерть - это разлука навсегда, а человек этого боится. Как можно этого не бояться? Разве что, когда все, кого ты знаешь, любишь, умрут вместе с тобой. Тогда, конечно, бояться нечего, но только непонятно, зачем это делать? Если никого близкого у тебя нет, друзей нет, значит, бояться нечего. Хотя это ничего не меняет, потому что никто не знает, кто кому близок, а кто далек. Мирон, ты должен знать, что у тебя есть друзья. У тебя есть учитель, я, твой друг Лисий, даже Херестрат станет тебе другом, если ты согласишься слушать и записывать всю ерунду, которую он говорит.

Мирон был недоволен тем, что говорит Лисий, но не стал отвечать, даже не улыбнулся, когда тот пошутил.

- Ты умеешь говорить очень непонятные вещи. Или это у тебя такие шутки? Ты намного старше, чем выглядишь, и нарочно, как актеры, чтобы казаться моложе, выщипал на руках волосы? Это так, Лисий? Ты такой гладколицый, у тебя даже на ногах ничего не растет. Как это понимать? У тебя в глазах иногда блестит такой огонек, как у сатира. Знаешь, мне тебя хочется за это отколотить или обнять и расцеловать, чтобы ты не приставал больше. У тебя есть такой дар, ты умеешь говорить так едко и противно, что злость берет. Но я не знаю, что за этим стоит. Может быть, это и есть свобода? Мне кажется, твой смех, то, как ты едко шутишь, высвобождает тебя и возносит куда-то. Или это мне только кажется? О чем ты думаешь? Неужели ты ничего не боишься? Ты моложе меня, а кажется, уже достиг большего, чем наш учитель или кто-нибудь другой. Или ты понимаешь, что такое страх, но не говоришь об этом, а только отшучиваешься. Я уже сказал, мне кажется, тебя кто-то напугал до смерти, но ты как-то выкарабкался, хотя и стал после этого злым. Я всегда чувствовал это, когда ты шутил...

Лисий ничего не ответил, промычал невразумительно:

- Ыыы...Ыыгуу. Не злой я... Просто шучу, как умею. Откуда ты знаешь, когда я злюсь, а когда шучу? Не бойся, я хороший..., - и подвинулся к другу поближе, положил не только руку, но и голову ему на плечо. - Спи. Как ты можешь знать, что такое злость? Ты ведь другой. Ты давно с философами? Или ты это чувствовал и раньше? Это как в воду смотришь или в чистое серебряное зеркало и думаешь: кто там? Кто на кого смотрит? Ты на него, или он на тебя? Если кто-то смеется или злится - что это значит? Кто над кем смеется? Кто злится? Понимаешь? Осталось не так много времени, давай спать, только больше не толкайся. Я не люблю этого и вообще смертельно устал. Спокойной ночи.

- Спокойной... - прошептал Мирон, но глаза не закрыл, а еще долго лежал, глядя на небесный свод и разговаривал о чем-то сам собой, пока Лисий во сне обнимал его руку, точнее предплечье, прижимаясь, что-то шепча, даже постанывая. Мирону это было не очень приятно, но и не слишком мешало. Он только удивлялся, как может Лисий, такой же, как он, человек, так от него почти во всем отличаться.


3


Плох философ слова которого никто не записывает.


Четверо философов, направившись в Афины, собрались вместе довольно случайно.

Креофил был самым известным из них, и куда бы он ни пришел, в Афины или в другой город, мог сказать, что он - Креофил из Дельф, и наверняка многие философы слышали его имя. Даже, несмотря на то, что трактат "О множественности миров", в котором Креофил спорил с Эпикуром, утверждая, что миры различны не потому, что атомы иногда отклоняются, а потому, что сталкиваются и потом вращаются, вовлекая в коловорот другие атомы, что создает разнообразие миров. Именно этот трактат был издан учеником-воришкой, имя которого никто больше не упоминал. Хотя Креофил жил, как киник, учил как учат киники, но интересовался математикой, тем, как устроен мир, как вращаются атомы, как они сталкиваются и разлетаются. Обо всем этом думал Креофил и этим отличался от других киников. Однако жил он очень просто, как живут все киники.

Херестрат был рожден на Лесбосе, потом приехал в Дельфы. Он давно интересовался философией, но был от рождения настолько бестолков, что, говорят, сам приплачивал ученикам, чтобы те к нему приходили слушать то, что он говорит и, главное, записывать. "Слова, сказанные вслух, ветер унесет, как листья. Кто будет за ними гнаться, чтобы собрать? А слова, которые записаны учениками, останутся навеки, как древние платаны в священной роще", - любил повторять Херестрат, довольный, что ученики все за ним подробно записывают, и был уверен, что через сто или двести лет будут помнить многих, но читать только его единственного и самого знаменитого киника - Херестрата с Лесбоса.

Мирон был ровесником Креофила и учеником. Он много странствовал с разными философами, был очень красив и в общении приятен. Его лицо было так странно устроено, словно верхняя и нижняя части жили отдельной жизнью, как-будто были разного возраста: подбородок опушен редкими кудрявыми волосиками, губы изогнуты, словно он ел сладкую вишню, но глаза, казалось, смотрели сосредоточенно и хмуро, резкие складки прорезали высокий упрямый лоб. Он ходил в старых грубых сандалиях, завернувшись в хламиду, которая иногда спадала, открывая правую руку и плечо.

Лисий выглядел младше всех и к нему так все и относились, потому что он был похож на прислугу-мальчика, и никто не знал, сколько ему лет. У Лисия были узкие плечи, тонкие руки, тонкая шея, а бедра хоть и тощие, но широкие, как у старой ослицы. Он был самым скрытным из всех четверых, никогда ничего о себе не рассказывал: откуда он родом и с какими людьми встречался, никому не позволял до себя дотронуться, даже Мирону, которого, казалось, любил. Судьба у Лисия была необычная, самая необычная из всех четверых. Когда-то он был совсем другим, жил в доме своего отца в Арголиде недалеко от Коринфа, был не костлявым юношей с широкими бедрами и короткими волосами, а красивой девушкой, на которой готовы были жениться многие богатые и знаменитые люди. Его тогда звали Лисией и он был дочерью купца Патэка, брал уроки у самых лучших учителей, которых приглашал отец домой, умел драться на мечах, на палках, умел решать математические задачи, читал философа Платона, но не любил ни его, ни Аристотеля. Несколько лет назад Лисия вышла замуж за друга отца, пожилого, умного, доброго лекаря, родила сына, но все ее родные погибли, когда в Сикион высадились воины диадоха Деметрия, который шел с войсками захватить Афины. Ферма, на которой жила летом семья Лисии и куда приехал погостить ее отец, была сожжена, а саму Лисию забрал воин, на своих руках вытащивший молодую женщину из огня. Он отвел ее в свой шатер, но когда вечером приказал постелить постель и омыть ноги, получил отказ и в споре неожиданно был убит. Лисия защищаясь, обрушила на спасителя-воина кувшин с вином и еще несколько раз в ярости ударила его по голове, и тот упал замертво: осколок кувшина через глаз повредил мозг. Лисия собрала в тюк одежду воина, разрезала шатер и сбежала, переодевшись мужчиной и перетянув платком груди, чтобы не привлекали внимание мужчин. Стала жить одна, забрав все деньги, которые были закопаны покойным мужем на кладбище позади сожженного дома: об этом месте она узнала, следя когда-то за мужем. Она стала называть себя Лисием из Коринфа, сыном Патэка, использовав свое настоящее имя и разыгрывая из себя покойного младшего брата, которого никто уже не помнил.

Утром, когда все четверо проснулись, Креофил выглядел отдохнувшим и как всегда уверенным в себе. Его узкая коротко остриженная бородка, обрамлявшая широкие скулы была расчесана, словно только что подстрижена цирюльником. Казалось, что Креофил собирался идти на площадь и с кем-нибудь спорить или рассуждать о вращении атомов с учениками.

- Вставайте и больше ничего не бойтесь. Если нас до сих пор не догнали, значит, уже не догонят. Нам еще долго идти. И мы пойдем, потому, что настоящий философ должен жить в Афинах. Я рад, что боги распорядились так, чтобы я отправился в этот город. Там столько философов. А что это значит? Это значит, что там есть много учеников. Как иначе они все смогли бы там жить? А где есть молодые люди с потребностью познать мудрость и научиться понимать самих себя и жизнь, там всегда будет с кем поговорить, и я смогу там жить. Идемте. Вы готовы? У нас все равно еды нет. Спустимся в долину и там попьем воды из ручья.

- А я бы и поел чего-нибудь, если достанем, - заметил Херестрат, но настаивать не стал и первым пошел вниз, туда, где на лугу паслось стадо овец, бегали собаки, но пастухов не было видно.


4


Какой философ откажется жить в Саду?!


Вечером, когда солнце садилось по правую сторону от путников, четверо друзей наконец вышли на холм, с которого открывался вид на знаменитый город. В нем никто из них никогда не был, но, увидев дальнюю полоску моря и Акрополь, возвышающийся на противоположном холме, друзья узнали вид, о котором слышали многочисленные рассказы, и радостно закричали, славя богиню Афину, покровительницу города. Однако Креофил не долго восторгался и сразу остудил общий пыл:

- Не следует идти в такое время дальше. Смотрите - там никого нет, - он указал пальцем на длинную узкую дорогу, зажатую с двух сторон цепочкой домов ремесленников, которая вела к воротам в город и по которой, как было видно, в разных направлениях шло несколько людей. - В город уже никто не идет. Значит мы не успеем. Уже поздно. До ворот отсюда идти долго. И зачем? Я привык спать на земле. Еще неизвестно, где придется спать там и сколько это будет стоить.

На это ему ничего не возразили, и даже Херестрат, шумно вздохнув, ничего не сказал.

Четверо философов сели на холме, молча глядя на великий город, который вот-вот должна была поглотить глубокая тьма.

Мирон первым нарушил молчание, сказав то, о чем подумал, с присущей ему прямотой и рассудительностью:

- Креофил, здесь нет пещеры, в которой можно жить и учить. В этих холмах даже лис не найдет место, где вырыть нору.

Эту тему поддержали все. Оказалось, все четверо думали об одном: как жить в этом новом городе, в мире, в котором никто из них еще никогда не жил.

- Я бы пошел в Сад к Эпикуру, - продолжил Мирон. - Пока нас никто не знает и нам негде жить, лучше побыть несколько дней у садового философа. Я слышал рассказы о нем и знаю, что в этом саду можно переночевать, и это лучше, чем идти в церковь. У нас хватит денег, чтобы купить еду и как-то прожить несколько дней, а потом посмотрим. К нему все философы приходят.

- Приходят и уходят. Но я согласен, что нужно идти к Эпикуру, - сказал Лисий. - Уж лучше жить у него, чем слушать жалобы Херестрата, который всегда голоден и думает только о том, как ему в жизни не повезло. Он всегда думает только о том, где и что можно съесть. Поэтому ему так не везет.

Херестрат не обиделся, а, наоборот, высокомерно и гордо заявил:

- Я и сам не пойду в этот сад. К этому садовнику. Травоеду! Я не хочу так жить. Я не такой, как вы. Я люблю мясо зайца, сваренное в горшке с луком и чесноком. Еще посмотрим, кому повезет. Я лучше всех устроюсь в этом городе. Да я и сам давно сюда хотел. У меня здесь есть знакомый. Я вам еще не говорил о нем, и не скажу.

- Ну скажи, скажи. Мы все тебя просим. Даже я. Сейчас на колени встану и живот тебе почешу, хочешь? Только скажи, - язвительно ответил Лисий, впрочем, с неподдельным интересом.

- Этот знакомый, имя которого я вам не скажу, здесь очень важная персона. Он был рабом человека, который раньше и сам был рабом, но после смерти хозяина женился на его жене. А хозяин его был знаменитым банкиром. Теперь и он стал банкиром, да еще более знаменитым, чем его хозяин. А я знаю его раба, - объяснил Херестрат, поскольку понял, что в его запутанной истории о двух рабах никто ничего не понял. - Я бы отдал все наши деньги ему и только ему. Он платит семь процентов в год. А это, если посчитать, очень много. Если мы наберем пол таланта, - и Херестрат с усилием потряс в воздухе рукой, будто в ней был целый талант, - мы уже больше никогда ни в чем не будем нуждаться и сможем жить, где захотим, хоть в саду Эпикура.

- Учитель, вы, наверное, сойдетесь с Кратетом. Я останусь тогда с вами, - подумав, уверенно заявил Мирон, не обратив внимания на слова Херестрата.

Херестрат рассердился и ответил:

- Зачем нам этот Кратет? Кто он такой? Мы вдвоем с Креофилом стоим больше, чем все эти афинские собаки-философы вместе взятые. А почему? Потому что мы с Креофилом как братья. Мы как одна скала. Только он правая сторона, а я левая, или наоборот, смотря с какой стороны от нас стоишь и смотришь. Мой дом - это его дом, чему учит он, тому и я учу. Так что нас двоих будут слушать больше, чем какого-то Кратета и тем более Эпикура, этого философа без философии. У меня тоже был сад и росли в нем и оливки величиной с фигу, и виноград, и колодец у меня был свой, и свое вино, ну и что? Мы с Креофилом денег не берем. Кому нужны деньги, если все равно не знаешь, на что их потратить. Лишь бы нас слушали, и лучше, чтобы записывали, а деньги нам и так принесут. Мы их отдадим под проценты рабу-банкиру, о котором я говорил, ему боги помогли стать свободным. А теперь подумайте, если боги помогли ему, значит, и нам помогут. Это лучше, чем ждать, когда деньги принесет кто-то из учеников. Главное, побольше отдать банкиру.

- Как жаль, что мы не можем войти в этот город сегодня. Поскорей бы накормить этого толстяка-обжору. Он со своим банкиром и процентами скоро нас заговорит. Я сдохну, как старый осел, которого кормят только одуванчиками, - обреченно, но и с ехидством заметил Лисий, отличавшийся злым и насмешливым языком.

- Да, тут пещеру не найти, - промолвил Креофил, глядя на низкие холмы, окружавшие город, и думая о своем. - Мне пещера теперь не нужна. Я уже понял, что тут, у моря, не так, как было в Дельфах. Тут теплее. Вы видите? Я могу учить где попало, хоть под деревом, хоть в колоннаде, лишь бы приходили.

- Я приду, - не думая, ответил Мирон.

- Я тоже, - посмотрев на друга, сказал Лисий.

- Приходите, приходите, - пробормотал Херестрат. - Чем больше будет ходить бесплатно, тем скорее придут те, кто принесет деньги. Я думаю, в этом городе за два месяца мы можем заработать больше ста драхм, и тогда не будем больше думать ни о каких деньгах, а только о том, чтобы наши мысли записывали, а впоследствии читали, потому что человек живет только тогда, когда за ним записывают, а если о нем никто потом не вспомнит, значит, он прожил, как вол, или как баран, или как пастух. А надо жить, как боги, о которых мы знаем все.

Сначала никто ничего не сказал. Лисий посмотрел на Херестрата. Лицо молодого философа сморщилось и в его глазах проявилось столько боли, словно его на костре приносили в жертву суровому и кровожадному египетскому божеству.

- Значит, если у тебя есть жена, дети, дом, к тебе каждый день приходят знаменитые друзья, но никто о тебе не пишет, ты живешь, как вол, и это ничего не значит, а когда дом сожгли, а тебя продали в рабство и отправили на галеры, но написали об этом в книге какого-то толстого, старого, сварливого и безумного философа, тогда ты живешь, как бог. Хотел бы я послушать, что ты скажешь, когда тебя самого продадут на серебряные рудники и каждый день будут стегать плетью, сделанной из воловьих жил, поскольку из тебя вряд ли выйдет хороший работник и тебя надо будет наказывать.

Никто ничего не добавил. Херестрат вначале сильно испугался и отпрянул от Лисия, но потом быстро успокоился, обиженно встал и, уходя спать, проворчал:

- Почему меня Лисий все время обижает? Он злой. Он вырос худым и бедным. А я тут при чем? Он почему-то решил, что он умнее и может меня постоянно обижать, лишь потому, что я его старше и уже в теле...

Лисий хотел было что-то сказать и готов был даже плюнуть, но удержался и молча отвернулся, а Мирон, защищая младшего друга, вдруг сам ответил Херестрату, и говорил он непривычно долго:

- Потому что, Херестрат, ты часто говоришь такое, о чем не думаешь. Так нельзя. А мы потом думаем о том, что ты сказал и поэтому бываем недовольны и переспрашиваем. Лисий вовсе не хотел тебя обидеть. Если бы ты помнил, что произошло, ты бы не говорил глупостей и не упрекал других, а, наоборот, благодарил. Вспомни, как ты ночью оступился и покатился по склону. И наверняка бы разбился. Лисий первым протянул тебе палку и потом, когда ты был голоден и стонал. Он хоть и пошутил над тобой, но отдал свою долю, а не мне или учителю.

Креофил не стал больше слушать друзей и ушел спать, сказав только одну фразу:

- Вы не о том сейчас думаете и ни о том спорите.

Херестрат едва слышно проворчал:

- Я вас всех ненавижу, вы мне зуб сломали, обижаете, не кормите. А я часто есть хочу, - и ушел за камень, откуда тут же донесся его голос, только уже не вздорный и раздраженный, как раньше, а жизнерадостный и веселый.

- Идите сюда, здесь можно замечательно опорожниться на ночь. Тут такое место! Отсюда такой чудесный вид. На всю жизнь запомнишь! Идите ко мне. Давайте сделаем это вместе. На память.

- Спасибо, Херестрат, но сидеть рядом с твоей задницей и смотреть на город совсем неинтересно, - ответил Мирон.

- А слушать, как тебя там пучит, между прочим, и отсюда неприятно, - бросил Лисий.

- Как хотите, - хрипло проворчал Херестрат и со стоном стал тужиться, а когда запор прорвало, стал радостно тарахтеть, словно кому-то диктовал. - Я согласен, что человек должен жить ради удовольствия. А что доставляет большее удовольствие, чем опорожнение в хорошем месте, тем более после хорошего ужина в конце долгой дороги. Мое самое приятное воспоминание о том, как в Дельфах я возвращался поздно вечером домой после пирушки и проходил мимо театра. Ворота почему-то оказались приоткрыты. Я вошел внутрь, а меня после обильной еды так крутило, что уже не мог терпеть, присел на сцене на корточки - и мне стало так хорошо... Я смотрел на ряды пустых сидений, на вершины гор, на звездное небо, на полную луну, которая все освещала, и было тихо-тихо. Когда у меня отошли газы, раздался звук. На него откликнулось эхо, словно меня приветствовали тысячи зрителей. В хорошем месте, чтобы его запомнить, надо всегда опорожниться.

В голове Херестрата было перемешано все, что он слышал о стоиках, Эпикуре, о том, чему учил киник Креофил. Ему ничего не ответили, словно никто его не слышал. Он вышел из-за камня, запахиваясь в хламиду, зевнул во весь рот и лег рядом с Креофилом, готовый сразу уснуть.


5


Только Мирон знает всех этих женщин.


Лисий с Мироном остались на склоне холма глядеть на долину, море и думать о том, что делать и как жить в новом городе.

- Правда, что женщины в Афинах никуда не выходят и ничего не боятся? Они сидят дома, и мы с тобой никогда их не увидим? - спросил Лисий, чтобы разговорить Мирона, повернув голову и посмотрев на него.

- Ты и вправду, значит, родился в Арголиде, раз этого не понимаешь. А я думал, ты не хотел говорить о себе правду и врал, когда рассказывал, что ты - сын Патэка из Коринфа. В Аттике не так, как у вас. Тут все граждане живут в домах, у тех, кто победнее, жена сама должна ходить каждый день в торговый ряд покупать еду. Не волнуйся, Лисий, нам-то что? Тут живет много женщин. Увидишь сколько! На нас с тобой хватит. Знаешь, сколько там их? Я всегда хотел попасть в Афины. Раньше у меня не получалось. Теперь я благодарен, что сама судьба привела меня в город, о котором мне столько рассказывали.

- Что ты будешь делать завтра, когда мы наконец войдем в Афины? Бросишь Креофила и сразу пойдешь в Сад?

- Нет, я останусь с ним. Если мы будем жить в Афинах, с учителем я увижу всех: и старого Кратета, который с такой похвалой отзывался об учителе, и Эпикура, которого, я заметил, ты так любишь, хотя и ругаешь, и Зенона, который возле стен Акрополя в Красочной колоннаде, называемой здесь Стоя, учит всех, кто его слушает и, говорят, теперь стал самым известным философом в Афинах. Его слушателей называют зенониями. Их теперь там знаешь сколько? А ты что будешь делать? Я вижу, ты решил уйти от нас. Пойдешь к Эпикуру и будешь жить в Саду?

- Еще не знаю. Буду жить, где смогу, а там увидим. Давай спать. У вас с учителем завтра будет трудный день. Я тоже должен повидать кое-каких своих знакомых. Не только у Херестрата есть старые друзья.

- А кто у тебя? И ты молчал? Ты же никогда не был в Афинах!

- Это не мои друзья. Это друг отца. Я тебе говорил, что дом, в котором я раньше жил, был разорен и сожжен. Тогда погибли все мои близкие, и я остался один.

- Ты хочешь жить у друга отца? Смотри, если у него есть дочь, он захочет выдать ее замуж за такого красавчика, как ты, и даст хорошее приданое, а потом ты должен будешь думать только о том, как купить дом и пять-шесть фракийских рабов за пять мин. Ты не сможешь больше заниматься философией.

- Не волнуйся. Я не женюсь. В этом могу поклясться самой Афиной. Я занимаюсь философией, потому что мне это нравится. У меня уже была семья: и дом, и дети, и рабыни. Я не говорил тебе. Они все умерли, когда погиб отец.

- Видишь! Я же говорил. Я видел, что в твоей жизни произошло что-то страшное. Ты останешься жить у друга твоего отца. Я это вижу. Так будет. И я тебе никогда больше не увижу.

- Увидишь ты меня, увидишь! Я просто хочу посмотреть на них. Если мне с ними будет хорошо, я останусь. А если они окажутся чужими, и я никогда не смогу назвать их друзьями, неужели, Мирон, ты думаешь, что я останусь у них в доме и тем более женюсь? Пойми, я только хочу увидеть человека, о котором мне столько рассказывал отец. Я не очень доверяю учителю. Нам пришлось бежать и мы должны теперь тут начинать новую жизнь. Я не уверен, что в этом городе нам будет с ним легко.

- Я понимаю. Только не забудь меня, когда удача улыбнется тебе. Я верю, что это произойдет, и ты станешь самым знаменитым философом в этом городе. Ты умный, Лисий, ты видишь мир не так, как я. Мне раньше казалось, что ты злой, я не очень верил тебе, и думал, ты совсем не думаешь о том, что такое добро и свобода, но теперь мне кажется, ты найдешь в этом городе и новых друзей, и последователей. Поверь, я не говорю такие слова ради какой-то тайной цели, но уверен, что через пять лет ты станешь известным философом, как Платон и Аристотель, и у тебя будет когда-то своя школа.

Лисий посмотрел на Мирона с удовольствием, однако насмешливо возразил:

- Платон и Аристотель потратили жизнь на то, что не стоит. Они философствовали и придумывали, как подтвердить то, о чем они говорят, и опровергнуть то, что могут об этом сказать другие. Они готовы были драться, как петухи, но забыли, что если мы умрем, то весь этот мир умрет с нами, и тогда незачем будет об этом думать. Поэтому мне Эпикур, садовый философ, над которым Херестрат и учитель потешаются, намного ближе. Он живет тем, во что верит и учит жить, как живет сам. Если он пишет об атомах и объясняет, как устроена вселенная, так это только потому, что его об этом спрашивают. А зачем спрашивать того, кто ничего не знает? Он ведь не знает, что на это ответить. Понимаешь? Почему пастуха никто не спрашивает, откуда и куда плывут по ночному небу звезды? Почему облака такие разные? На них дует много богов или один? Философов спрашивают, спрашивают обо всем. И Эпикур должен придумать, как ответить. Философ, настоящий философ, он как пастух и идет со стадом туда, куда оно само хочет. Никто никогда не должен его об этом спрашивать. Если не нравится, не спрашивай и не запутывай, уйди в другое стадо. Я люблю учителя и готов быть с ним, но мне есть чего бояться, хоть ты этого и не замечаешь.

- Я теперь вижу, что и ты боишься. Но я думал, ты победил страх. Если нет, значит ты живешь очень дурно, притворяешься и выдаешь себя не за того, кем ты на самом деле являешься, - жестко и недовольно возразил Мирон, услышав в словах Лисия новые мысли, которые он даже не ожидал услышать от друга.

- Нет. Я живу хорошо! - воскликнул Лисий. - Я не притворяюсь. Я просто так живу. У меня было всякое в жизни: страшное, как ты уже знаешь, и радостное, что не так часто бывает, но что так хорошо потом вспоминать... Теперь я вижу там за холмом, вон там, - Лисий показал рукой, - дом моего друга. Друг моего отца будет и моим другом. Я сделаю все, чтобы это было так.

- Я тоже верю, что боги пошлют мне удачу и я никуда отсюда не уйду. Или умру в этом городе... - пробормотал Мирон. Помолчав, он вдруг позвал: - Лисий!

- Что!

- Если ты откроешь школу, но у тебя не будет учеников, ты мне сразу скажи. Ты меня только позови! У тебя будет столько учеников, сколько захочешь. Если будет нужно, я готов буду стоять три дня с поднятыми вверх руками перед храмом Афины, молиться и просить помочь тебе, великому философу Лисию, сыну Патэка, который пришел в это город из Коринфа. А если захочешь уехать, скажи мне, так и быть, я уеду с тобой. Не думай, я это говорю с какой-то целью. Поверь, еще никто никогда не действовал на меня, как ты, и меня не отталкивает даже то, что ты иногда жесток, и корыстен. Запомни, если ты ищешь то, чего я не понимаю, только объясни, и всегда помогу тебе.

- А если ты встретишь женщину, похожую на меня... Как сестра-близняшка, что ты сделаешь?

Мирон расплылся. Его широкая улыбка показала, что ему это понравилось, но потом он вдруг изменился, будто в него бросили комком грязи.

- Если я встречу кого-то, кто похож на тебя, я отдам все, что у меня есть, чтобы ее поскорее продали в рабство и увезли отсюда как можно дальше.

- Ты говорил, что я злой, - тихо и спокойно, но очень серьезно ответил Лисий. - А сам какой? Запомни. Никого не надо продавать в рабство, тем более, если он похож на меня. Никого!

- Да ты что? Сердишься? Я же пошутил. Никого я не буду продавать. У меня нет никого и никогда не будет. Я что не понимаю этого?! Да я бы сам купил и отпустил кого угодно, только у меня нет таких денег. Я вовсе не думаю об этом. Просто хотел показать, как к тебе отношусь и что верю, ты когда-нибудь станешь самым знаменитым философом. Ты ищешь свою философию и найдешь. Она будет ясной, чистой, прекрасной, и никто не сможет спорить с тобой, никогда наш толстый старый Херестрат не победит тебя. Я вижу, ты, Лисий, знаешь, что должен осознать человек, чтобы чувствовать себя свободно и без страха, куда бы он ни пришел, и как бы боги не изменили его жизнь. У тебя был хороший отец, он многому тебя научил: и на палках драться, и философию понимать, и даже готовить еду ты умеешь, как сириец. Наверное, отец много денег на это потратил? Поэтому ты так любишь его. Тебе повезло в жизни, хотя ты его потерял. У меня, кроме тебя и учителя, никого не было, кого я мог бы любить как брата.

- А как сестру? У тебя никогда не было женщины, к которой бы ты был привязан? - спросил Лисий, и его высокий голос дрогнул.

- Была одна девочка, - пробормотал Милон, глядя на звезды и дергая край хламиды. - Рабыня. Кажется, критянка. Я так и не смог ее купить. У меня не хватило денег. Ты даже не можешь представить, как мне этого хотелось. Как только ее увидел я, сразу почувствовал к ней такую тягу. Я стоял на базаре, смотрел на нее и кусал губы, отирал пот подолом, а мои ноги дрожали, но я ничего не мог сделать. Представляешь? Она была такая маленькая, стройная, испуганно смотрела по сторонам, как будто ее продавали впервые. Потом я успокоился, поняв, что не создан для такой жизни. Но во сне я часто вспоминаю это и думаю о том, как бы я жил, если бы тогда смог купить критянку.

- Никто не знает, для какой жизни он создан, - недовольно возразил Лисий низким и хриплым голосом. - А я, думаешь, создан ходить из города в город? А тот раб, о котором говорил Херестрат, теперь банкир. Я тоже слышал о нем. У него столько денег, сколько триста таких, как мы, не заработают за всю жизнь. Ты всегда говорил, что хочешь быть свободным.

- Хочу конечно... - вздохнув, ответил Мирон.

- Вот и будь. У тебя чистое сердце.

- Чистое, потому что живу не им, а умом, - многозначительно объяснил Мирон, но Лисий его не слушал, нервно крутил в руках палку и говорил о другом.

- Поэтому ты хочешь свободы, но боишься ее. А будешь жить сердцем - будешь презирать свободу и чувствовать себя так, как только что отпущенный раб.

- Ты не думай, Лисий, я хорошо знаю женщин. Боги создали мир, в котором сродное стремится к сродному. Образованный человек хочет жить с образованными, и только женщины в силу своей природы всегда стремятся к противоположному. Поэтому мы от них всегда страдаем. Когда ты решишь жениться, чтобы женщина родила тебе детей, похожих на тебя, не спеши радоваться. Потом ты поймешь, что сначала надо было найти наложницу, чтобы хорошо проводить время, а еще лучше завести подружку-гетеру, которая всегда была бы рада тебя видеть и не отвергала бы ради денег, не принимала бы другого. Ты смог бы к ней приходить всегда, когда хочешь. Но для этого все равно надо иметь деньги, потому что женщины все делают ради денег, поэтому ты должен уметь выбирать с кем дружить и где встречаться с женщиной. Уж лучше не думать об этом, а жить с друзьями.

- Ты думаешь, что женщина, если ты ей понравился и если она думает, как ты, живет как ты, встретив тебя, захочет кого-то другого? - раздраженно переспросил Лисий.

Мирон не обратил на это внимания и ответил:

- Женщины - это мелкие, вертлявые существа, как атомы, они прилипают к кому-нибудь и вертятся, выпираясь вперед. У них такая природа. Если будешь с этим бороться, только отравишь себе жизнь. Ты еще молод, Лисий, и не знаешь всех женщин.

- А ты знаешь всех женщин... - проворчал с насмешкой Лисий.

- Женщины - прекрасные существа, только надо иметь возможность ими наслаждаться, а если у тебя таких денег нет, если ты - философ, у тебя нет дома, нет слуг, тогда лучше не впускай женщин в свой дом, в свой мир, потому что они все отравят. Понимаешь, Лисий? Не сердись, я старше тебя, ты даже не представляешь, сколько я видел таких женщин.

- Теперь я понимаю, что ты видел. Ну, ладно. Что об этом болтать. Я очень рад за тебя. Пора спать. Давай ложись, сейчас быстро уснешь и снова увидишь свою рабыню-критянку. Будешь мучиться, думая о ней. Мучайся, мучайся. Спокойной ночи. Я хочу спать. Скоро вставать. Ты не забыл, что учитель поднимет нас рано утром?

- Постой, давай обнимемся и поклянемся, что будем друзьями до самой смерти, -предложил, расчувствовавшись, Мирон и протянул руки Лисию. Он был восхищен его словами и поведением.

- Будем друзьями, будем.

Лисий, однако, не стал обниматься с Мироном, отошел в сторону и лег спать.

Мирон подошел, лег рядом с другом на спину, положил голову на руки и, глядя на звезды, думая обо всем, о чем хотелось, ждал, пока легкокрылый сын Гипноса Морфей приблизится к нему в образе танцующей нимфы или прекрасной стройной и пугливой рабыни-критянки, и он уснет счастливым и спокойным.

Лисий лежал отвернувшись, свернувшись в комок и сжавшись, как лисенок. Он думал о том, что делать в городе, в который его вместе с друзьями привела судьба. Недалеко от города, между Афинами и Пиреем, портом, где было много иноземцев, жил Горгий, друг отца Лисия. Он был уже стар и давно не выходил из дому, а делами занимался его сын. Но Лисий знал, что в память об отце его примут радушно и сам старик, и его сын. В доме Горгия должен был появиться Лисий, сын Патэка, поэтому Лисии и там придется играть роль своего брата. Зато живя у Горгия, она могла наконец найти способ, как, выйдя в город, переодеться женщиной и ходить в своей обычной и природой предназначенной одежде. Только надо было вначале где-то купить красивые волосы, которые можно будет прикалывать к голове, и украшения, чтобы выглядеть красивой свободной девушкой. Эти мысли заполняли голову Лисия, пока он засыпал, думая, что будет делать в Афинах и как поведет себя Мирон, когда увидит Лисию в образе прекрасной девушки, молодость, стройность и красота которой несравненно превосходят все, что он когда-либо видел, и все женщины, о которых Мирон рассказывал, и даже рабыня-критянка, которую он не смог купить, останутся посрамленными, и он никогда больше не будет о них вспоминать. Об этом думал Лисий, путая, кто он - беглец, бродячий философ-киник или молодая вдова, потерявшая: детей, мужа, отца и вынужденная скитаться среди чужих людей, пить вино, как мужчины, одеваться, как мужчины, смеяться, как мужчины, и всегда быть готовой защитить себя, попав в чужой и злобный мир.

Думая об этом, Лисий притянул к себе камень, обнял, чтобы иметь, чем защититься и чувствовать себя в безопасности, и прошептал:

- Он еще увидит, какая я. Мирон, ты не туда стремишься. Жизнь - это не поток. Это поступок и решение. А я... А он...

Ранним утром Креофил проснулся, когда ученики и старый друг Херестрат еще спали. Дельфийский философ завернул в циновку драгоценные свитки, написанные им еще в молодости, которые всю ночь лежали у него под головой, опустил котомку на землю и, оглядевшись, спустился к скалам, помочился, пожевал шалфей, росший среди камней, улыбнулся, подумав о чем-то, расчесал бороду, вытягивая пальцами длинные скрученные волосы, чтобы лицо выглядело опрятно и никто не сказал, что пришел с севера какой-то варвар, любитель каши и чеснока. Креофил улыбнулся, представив, что будут говорить, когда он войдет в знаменитый город, снимет хламиду, тунику и побежит в порт, чтобы купить новую одежду, но не потому, что она ему нужна, хотя поменять тунику уже давно пора, а потому, что хочет быть свободным. Он скажет об этом так, чтобы все услышали и запомнили, а потом повторяли: "Я пришел в этот город свободным. Именно так должен жить человек, кто бы он ни был - раб, иноземец или гражданин свободного города, чтобы ничего не бояться".

Вернувшись к спящим друзьям, Креофил поднял руки, как делал когда-то в детстве, и впервые за многие годы попросил богов:

- Пошлите мне удачу, и пусть никто никогда меня больше не выгонит, особенно отсюда, из этого города.

Затем Креофил всех разбудил, громко хлопая в ладоши и притопывая, будто танцевал на веселом пиру в честь любимого бога. Друзья-философы с удивлением посмотрели на киника Креофила, который всегда поражал своим поведением, а сейчас исполнял замысловатый танец, хлопая в ладоши и уверенно ступая по камням, как циркачи на площади, которые ходят по кругу, жонглируя кувшином, подбрасывают его в воздух и, падая, подхватывают. Мирон вскочил, готовый поддержать учителя и, тоже хлопая в ладоши, стал ритмично подпрыгивать, поднимая высоко колени, и запел густым голосом:

- Пусть будет счастлив всякий, кто пришел в этот город вместе со старыми друзьями, и пусть новая жизнь не отуманит ум его и не отгонит прочь от них.

Лисий долго смотрел на Мирона, наконец не выдержал, вскочил, чтобы показать, как надо танцевать и, раскачиваясь, словно в руках у него был звонкий бубен, в который он исступленно бил, закружился в безумном восторге, словно был не странствующим молодым философом, а менадой, спутницей бога. Херестрат тоскливо смотрел на друзей, не зная, что делать и как участвовать в общем веселье. Он не нашел, что сказать, и вскоре все увидели, как грузный киник, скорчившись, пошел за скалу, откуда утром открывался замечательный вид на Афины.


Часть вторая.


Философы ссорятся и расходятся.


1


Туда идите, там собираются все такие как вы.


Афины произвели на философов разное впечатление. Мирон оглядывался по сторонам и казался постоянно удивленным. Пораженный, он иногда поднимал голову вверх, чтобы с удивлением и со священным ужасом посмотреть на стены Акрополя, и бормотал восторженно:

- Вот это да! Вот это город! Тут можно жить!

Он здоровался со всеми рабынями, шедшими ранним утром к порту, чтобы купить еду. Креофил так и не смог угадать момент, когда следовало сбросить одежду, поэтому казался растерянным. Херестрат был всем напуган, шаря по брюху рукой, проверял, на месте ли тяжелый пояс с деньгами. Лисий был молчалив и угрюм, готовился к новой жизни, к тому, что должен в этом городе сделать и как должен будет себя вести. Он смотрел на гордых афинян, одетых в чистые платья, на служанок, которые шли мимо, направляясь с корзинками в руках, а иные с кувшинами на голове в сторону гавани, и думал, как будет жить в доме старого Горгия, который, если еще жив, примет Лисия, сына Патэка из Коринфа.

- Мы снимем один дом на всех, а там посмотрим, - сказал Креофил и направился к лавкам менял, чтобы разменять деньги и узнать, где найти подходящий дом.

Херестрат и Мирон последовали за ним, а через какое-то время и Лисий, решив что должен увидеть, где устроятся друзья, и только потом найти дом старика Горгия.

Креофил повернулся к друзьям и, порывшись в поясе, достал несколько монет, которые принес из Дельф, потом бросил их меняльщику и попросил дать оболами и тетраболами.

- А скажи, любезный, где такие четыре человека, как мы, могут снять недорого на месяц дом.

Молодой раб-меняла, сириец с воловьими глазами, сидевший на лавке возле колонны, оказался веселым малым. Отсчитав несколько монет, положил их на стол и объяснил:

- Вот ваши деньги, учитель, а жить вам лучше вон там, идите по дороге в порт, вот по этой улице. Я вижу, вы не воины и не купцы. Мне кажется, такие, как вы приходят сюда, чтобы найти мудрость, а не славу, деньги или женщин. Туда идите, там собираются такие, как вы.

- Спасибо, любезный. Только знай, что мы сами принесли мудрость, которую другие ищут напрасно, не зная что им нужно, - возразил Креофил, почувствовав, что попал туда, где даже с рабом-менялой можно говорить о философии.

- А если кто-то любит женщин? Куда такому идти? - перебил с нетерпением Херестрат, и высокомерно спросил: - Где нам найти хорошего сводника, чтобы я, например, мог попасть к этим знаменитым афинским гетерам без очереди? Мне денег на хорошеньких девок нисколько не жалко. Смотри, что у меня есть, - и Херестрат выплюнул из-за щеки на ладонь золотую монету, заранее заготовленную для такого случая, и показал меняле, а потом для пущей убедительности подбросил ее вверх.

Меняльщик посмотрел на золотую монету, крутящуюся в воздухе, но, видимо, сразу понял, что ничего от этого божественного блеска ему не светит, ответил быстро и раздраженно:

- Туда иди, туда. Я же сказал. Там все философы собираются. Там и сводники с хорошими девками вас ждут! - воскликнул меняла и, увидев еще группу иноземцев, закричал на разных языках, зазывая: - Меняю деньги! Деньги меняю! Золото на серебро! Динары на драхмы! Ко мне идите, ко мне! Видите, ко мне все идут? У меня меняют все на все и всем.


2


Я давно хотел поговорить с этим человеком.


Четверо философов пошли по улице, указанной менялой. Солнце скрылось за холмом, на котором возвышался Акрополь. Херестрат отстал, поскольку изобилие еды, продающейся в портах Агоры, запах мяса, свежей рыбы, отвлекали внимание, и его тянуло к прилавкам. Всякий раз он догонял друзей, продолжая набитым ртом жевать сладкий восточный шербет. Огромный город был полон звуков, запахов и соблазнов. Прилавки были полны, в проходе теснились сотни покупателей, а по дороге, ведшей сюда, циркачи изображали схватку на мечах, гибкие жонглеры подбрасывали высоко в воздух мячи. Философы увидели вокруг себя столько свободных женщин, молодых рабынь с черными татуировками на плечах и руках, хорошеньких служанок, сколько не видели с тех пор, как луна в последний раз была полной.

Четверо философов направились на восток в порт Пирей и вскоре оказались у расписанных колоннад, называвшихся Стоя. Мирон, протянув руку вперед, вдруг воскликнул:

- Видите человека, который там ходит?! Вы видите его?!

- Длинный, с толстыми ногами и тонкой шеей? - переспросил Лисий.

- Да, да... Который там ходит. С лицом финикийца. Это же Зенон! Я так и знал, что мы встретим его. Пойдемте скорее. Учитель, ты должен с ним поговорить!

- Ты должен с ним поговорить, а мы это запомним и потом запишем, как дельфийский киник Креофил задавал вопросы стоику Зенону в присутствие старшего их годами Херестрата и других. Пойдемте. Идите скорее. Мы потом придумаем, что надо будет записать.

Креофил растерянно огляделся. Он не был готов к такой ответственной встрече, но быстро взял себя в руки и, успокаиваясь, заявил, чтобы все слышали:

- Я давно хотел поговорить с этим человеком. Он для меня как единокровный брат. Все, чему учит Зенон, он раньше услышал от Кратета, а Кратет, можно сказать, был моим учителем и говорил несколько раз обо мне положительно.

Креофил вспомнил, что стоик Зенон учился когда-то у Кратета и перенял у него не только какие-то мысли, но и манеру мыслить.

- Мы это знаем, - возразил Херестрат и, казалось, аж затрясся от возбуждения и ожидания. - Ты должен с ним поговорить. Мы должны показать, в чем он не прав, чтобы слушали нас. Ты не бойся, я слышал, он слаб здоровьем и труслив, как женщина.

- Толстяк, ты что-то, как всегда, путаешь. Сразу видно, что ты никогда не учился у философов, а любишь говорить только о том, что слышал. Этот стоик не учит жить, а говорит о том, что такое истина, - возразил Лисий. - Ты этого не понимаешь и никогда, наверное, не поймешь, потому что проверяешь истину на нюх и на зуб, она должна быть приятна твоему толстому брюху.

Херестрат выпятил живот, надул щеки и, сдерживая раздражение, уставился вверх.

- Этот тощий Лисий опять хочет меня обидеть. Вы послушайте, что он говорит! Он говорит об истине! Откуда он может знать, что такое истина? Такой мелкий человек, как Лисий, никогда не сможет приблизиться к тому, что важные люди называют истиной. Кому нужна истина, которую знает такой человек, как Лисий. Я не понимаю...

Лисий не слушал его, продолжая ругаться и подбирая все новые и новые обидные слова для более точного сравнения и для лучшего объяснения.

- А понять это очень просто, великий бог Херестрат Дельфийский, огромный человек с выпуклым животом, постоянно голодный и с дурным воспитанием. Истина от правильной жизни отличается так же, как рыба, которую ты приготовил сам, от вчерашней тухлой рыбы, которую тебе приготовил раб, еще и наплевав на нее втайне от тебя. Зенон говорит, что если у тебя есть только вчерашняя рыба, разоренный и сгоревший дом или смертельно больная жена, а ты живешь, как иноземец, в чужом городе, еще не значит, что тот, у кого есть все, чем должен обладать счастливый человек, не может упрекнуть богов в том, что тебе этого не досталось. Это значит, что то, чем ты владеешь, не есть важным, как барахло, которое ты вытащил из сгоревшего дома, в котором погибли твои близкие и родные. Понимаешь, толстяк? Я не считаю, что истина может что-то в нашей жизни изменить. Я думаю, что философу не нужно думать об этом. Вот стоики молятся своим богам, для них истина устройства мира важнее того, как мы живем. Я не хочу так жить. У меня был учитель, отпущенный раб, стоик, который родился на Лесбосе, а потом приехал в Афины. Я знаю, чему учат стоики. Я не хочу жить так, как они.

Все знали острый и безжалостный язык Лисия, что он получил хорошее воспитание в доме своего отца, поэтому никто не ожидал, что Херестрат будет с ним спорить, зато все посмотрели на Креофила, даже сам Лисий, ожидая узнать, что тот ответит, потому что заданные вопросы были примерно такими, на которые должен ответить Креофил, беседуя с Зеноном. Все надеялись, что ответ дельфийского киника будет таким, что он сразу сможет победить афинского философа, прогуливавшегося ранним утром по колоннаде в расписном портике.

- Пойди, пойди поговори с ним! - опять воскликнул Херестрат, подстрекая Креофила. - Скажи, что ты думаешь. Мы что шли сюда, чтобы слушать этого наглого мальчишку Лисия?


3


Вы не киники, а этот толстый крикуша просто варвар.


Креофил направился к сопернику, а остальные последовали за ним. Мирон первым обратился к стоику, прохаживающемуся по портику, как египетский лев по клетке, хотя выглядел скорее, как больная старая обезьяна с толстыми ногами и серой, темной, неяркой мордой:

- Здравствуй. Нам кажется, что ты Зенон, рассуждающий об истине. Во всяком случае, ты похож на человека, которого нам описывали.

- Ты говоришь об истине, - заявил Херестрат, вспоминая, что ему недавно говорил Лисий. - А знаешь ли ты, что такое "истина" и что такое "не истина"? Так вот: "не истина" - это та несвежая рыба, которую кто-то вчера приготовил и не доел, а ты нашел и стал есть.

- У меня рыбы нет, почтенный пришелец. А ты, как мне кажется, только о еде и думаешь. У тебя, как я вижу, из котомки торчат целых три хвоста, - возразил афинский философ, который едва ли был старше Креофила. - О рыбе говорил не я, а ты. Ты первым стал утверждать, что я говорю об истине. О чем тогда ты меня спрашиваешь? Я вижу, ты спрашиваешь лишь потому, что хочешь показать своим молодым друзьям, что умеешь не только есть рыбу и мясо барана, но и задавать вопросы.

- Если хочешь знать, я вовсе не это хотел показать, а вот что! Смотри! На тебе! - воскликнул Херестрат и высунул толстый изрытый впадинами белесый язык, поиграл им, как собака хвостом при встрече с другой собакой, раздумывая что делать: укусить сразу или вначале обнюхать.

- Неужели ты думаешь, пришелец, что я стою здесь столько дней, чтобы такой отвратительный человек, как ты, знал, где меня можно найти и я не видел ничего такого, что ты хотел бы мне показать? - спокойно возразил Зенон чистым голосом, словно играл на свирели и был увлечен мелодией. - Ко мне приходили и не такие "собаки", как ты, мне показывали не только старый облезлый хвост, как делаешь сейчас ты, испорченный страстями, голодный, больной, жадный старик, но показывали и молодые клыки, острые когти я тоже видел.

Херестрат разъяренно ринулся вперед, размахивая руками и нападая на противника, стараясь хоть как-то ударить Зенона и ежесекундно пугаясь, отступая назад, крича и подзывая:

- Лисий, иди сюда, ударь его, ты же видишь, он слабый. Помоги мне. Давай вдвоем поймаем и подвесим его, а потом отлупим палками. Слышишь, Лисий? Иди сюда, давай гони его сюда, ловите его, лупите темномордого!

Лисий даже не пошевелился, зато Зенон отреагировал быстро.

- Ты думаешь, можешь прийти, наговорить дерзостей, а тебе будет кто-то помогать? Слабый человек может со временем научиться быть сильным, хромой - бегать быстрее, только раб своих желаний, такой человек, как ты, чему бы не учился, все равно останется болваном. Поэтому слушай! Вот что я тебе скажу! Стой и не убегай. Смотри сюда. Прямо мне в глаза, - повелительно приказал суровый багроволицый Зенон, и когда Херестрат уставился на стоика, резко наклонился и ударил его лбом по переносице. Тот разъяренно замычал, схватился руками за нос и, потеряв равновесие, начал падать назад. Ему протянул руку Зенон, но Херестрат ничего уже не видел, поэтому его, падающего, подхватили сзади Мирон с Лисием и положили тело толстяка на мраморный пол колоннады.

Зенон огляделся по сторонам, покрутил на длинной тонкой шее головой, посмотрел на четырех философов и с огорчением заявил:

- Вы похожи на киников. Но вы не киники. Мне кажется, вы просто варвары, которые наслушались речей какого-то дикого философа. Поэтому с вами трудно разговаривать. Знаете, как я устаю, когда приходят такие, как вы. Вы как больные собаки, с которыми не знаешь что делать: убить жалко и вылечить невозможно.

Креофил повернулся и пошел в сторону от портика. Мирон и Лисий подхватили под руки Херестрата.

- Учитель, почему ты ничего не ответил? - спросил Мирон. - Ты вообще ничего не сказал!

- Он не думал о философии, - безразлично ответил Креофил. - Он искал учеников, а мне искать было нечего. Только вы были со мной. Я вернусь сюда днем. Да, мне надо было давно поселиться здесь, в этом городе. Теперь я буду жить только в Афинах.

- Но разве ты не слышал, учитель, как он нас обругал? Ты ничего не ответил! - недовольно напомнил Мирон.

- Да, да, да, он назвал нас больными собаками! - вдруг разъяренно воскликнул Херестрат, так что Мирон с Лисием испуганно отпустили тело возмущенного философа и отпрянули в сторону.

Сидя на дороге, Херестрат корчился, потирал ушибы, нос и с ненавистью кричал:

- Сам собака этот Зенон! Он учился у Кратета, а потом оболгал и обворовал учителя, а теперь никого не признает. Он ударил меня, потому что видел, что меня никто из вас не защищает. Я, Креофил, тебя всегда защищал и защищать буду. Видно ты уже забыл, что я дом оставил из-за тебя, а вы...

Теперь уже все четверо остановились и смотрели друг на друга размышляя, что делать дальше и как себя вести.


4


Херестрат плюется, ругается и нарочно поворачивается к друзьям голым задом.


Лисий схватил Мирона за руку и с отвращением, почти с ненавистью воскликнул:

- Пойдем. Я говорил, здесь живет друг отца. Я больше не хочу видеть Херестрата. Даже если он говорит, что он друг учителя, я больше не хочу его слушать, потому что не хочу знать, о чем он говорит. Он пришел сюда только ругаться со всеми, скандалить и требовать, чтобы все слушали его глупости. Мне только хочется плюнуть на такого человека.

Мирон ничего не ответил и растерянно посмотрел на Креофила. Херестрат закричал жалобно и горько:

- Лисий! Это он во всем виноват! Я его ненавижу. Он только и думает, как бы меня унизить, и всегда говорит обо мне гадости. Я тоже могу на него плюнуть и когда-нибудь плюну, я буду первым, кто сделает это, а он не плюнет на меня никогда. Вы меня еще не знаете! Я спас вас всех и за это теперь такая благодарность! Так знайте, больше никогда ничего вам не сделаю, и в этом городе мне будет лучше, чем вам всем..

Креофил, который всегда знал, как себя правильно вести в любых ситуациях, и выглядел обычно старше, вдруг сделал нечто немыслимое: схватив Лисия и Мирона за плечи, стал толкать их, как бы прогоняя, приговаривая:

- Идите, идите отсюда оба. Что вы стоите и слушаете? Вы же хотите быть вместе. Вот и идите. Мы без вас не пропадем.

- Уходите. Убирайтесь. Нам с Креофилом будет только лучше! - закричал Херестрат и выпятил живот, закинув назад голову.

- Вы не должны больше видеть друг друга. Раньше вы грызлись, как собаки, но мне не мешали, а теперь нам лучше жить отдельно. Прощайте, - заявил Креофил, отвернулся и пошел, не оглядываясь, в сторону Пирей.

Херестрат обрадовался, поспешил за ним, но вскоре остановился, поскольку его голову посетила новая мысль. Обернувшись на Мирона и Лисия, стоявших и провожавших глазами уходящих друзей, кривляясь, как обезьяна, надул щеки и, пукнув ртом, высунул язык, рассмеялся, потом задрал хитон и, повернувшись, выставил огромную голую задницу, стараясь пукнуть, и когда у него ничего не получилось, стал дуться, имитируя языком глухие звуки.

Лисий замахнулся, будто хотел запустить палку в задиристый зад Херестрата, а толстяк, испугавшись, подхватил хламиду, зажал под мышками и резво побежал вперед, как жеребец в упряжке, которого возница стегнул плетью по брюху, или как старая насмерть перепуганная утка, машущая крыльями и бегущая по мелководью до тех пор, пока вода не позволит нырнуть, чтобы скрыться.

Видя, что учитель Креофил и Херестрат ушли, Мирон посмотрел на Лисия, улыбнулся и воскликнул:

- Теперь мы должны быть вместе! Куда пойдем? - но вспомнив, что Лисий уже давно говорил о своих афинских друзьях, замолчал и, сжав губы, как старик, который уже не знает, чего хочет, задумался о том, куда ему теперь идти и что делать, если он останется один.

- Пойдем со мной, - сказал Лисий. - Там живет друг моего отца Горгий, - Лисий показал в направлении, в котором ушли учитель и Херестрат. - Надо подождать, пока они уйдут, я не хочу еще раз увидеть эту толстую задницу.

- Ты хочешь пойти к этим купцам? Зачем? - Мирон замахал руками, словно прогонял дурные мысли.

- А ты не пойдешь? Не хочешь?

- Если они торговцы, что я буду с ними делать? Я не хочу с ними говорить, да и платить за комнату я не могу. Лучше пойдем в Сад. Ты же говорил, что тоже туда хочешь или ты еще не решил? Лисий, давай думай скорее. Если пойдешь к купцу, я не пойду с тобой, так и знай, а в Сад мы можем пойти вместе. Знаешь, мне кажется, нам обоим будет лучше в Саду Эпикура, чем с киниками.

Эти слова все решили, и если раньше Лисий еще колебался, что делать, то тут вдруг весело рассмеялся, похлопал Мирона по плечу, потом даже обнял, но быстро отпрянул и ответил так, что тот почти ничего не понял, кроме того, что Лисий уйдет к своим друзьям, а Мирон должен будет идти в Сад к Эпикуру, философу, который готов принять у себя в доме всех философов.

- Тогда удачи тебе. Я пойду к купцу Горгию, ты - к философу Эпикуру. Говорят, к нему в сад и рабы, и женщины приходят. Надеюсь, там ты встретишь молодую красотку-фракийку, которая будет не хуже твоей критянки. Помнишь, ты рассказывал, что не смог когда-то такую купить? Или встретишь там другую женщину, которая будет даже красивее. Например, такую, которая похожа на мою сестру-близняшку. Если ты не забыл, мы с тобой говорили, что, может, она существует!

- Если бы у тебя была сестра-близнец, ты бы знал о ней сам и не разыгрывал меня. Да и где ты найдешь такого другого - как ты хитрого и острого на язык человека?

- А вот ты и не прав, Мирон. Я говорил, что у меня была сестра, которая погибла, наверное, сгорела, когда сожгли дом отца. А может, у моей матери был еще третий ребенок, но ее выкрали, и поэтому мы с сестрой ничего о ней не знали. Откуда ты знаешь, что было когда-то? У тебя что, были тогда друзья, которые все записывали, как ученики Херестрата? - Лисий расхохотался звонко, взахлеб. Мирон тоже рассмеялся.

- Ну, ладно, Лисий, ты меня убедил. Если я когда-то встречу твою сестру-близняшку, я ей так и скажу, что у нее есть не только брат, который всегда всех высмеивает, как сатир, но была и сестра. И тогда я буду готов на ней жениться, если, конечно, ты мне дашь хорошее приданое.

- Какое еще приданое? - недовольно, серьезно и растерянно спросил Лисий.

Мирон расхохотался и воскликнул:

- Испугался?! Чего ты испугался, Лисий? А приданое мне нужно не простое, а вот какое: чтобы мы с тобой три дня попировали вместе, и нам прислуживали не только твоя сестра-близняшка, но и толстый Херестрат. Вот смеху это будет! Чтобы такое увидеть, Лисий, я не боюсь что-нибудь утворить такое опасное и попасть за это на галеры.

Мирон шутил, словно никак не мог проститься. Лисий, наоборот, думал, что он должен сделать, чтобы подготовить Мирона к тому, что если все будет хорошо и он сможет достать украшения и женскую одежду, то встретит Мирона в новом виде в Садах Эпикура.

- Ну, так ты пойдешь со мной или как?! - воскликнул Лисий, когда увидел, что Креофил с Херестратом ушли достаточно далеко.

- Не пойду. Иди сам. Я буду ждать твою сестру. Ты знаешь где. У Эпикура в его саду.

- Ну и жди, если ты такой. А я думал, ты мне поможешь. Думаешь, я хочу сам идти в дом к старику, который никогда меня не видел? Пойдем со мной, слышишь! - Лисий растерялся, думая о том, как придет в дом старого Горгия, поверит ли старик тому, что он скажет, и не откроет ли кто-то из домашних тайну Лисия: что он не мужчина, сын Патэка из Коринфа, ныне бродячий киник-философ, а женщина, у которой погиб отец, муж и двое детей.

- Что с тобой, Лисий? Ты же сам сказал, что это друг твоего отца. Что ты так волнуешься?

- Я думаю, что лучше будет, если мы придем вдвоем, и я расскажу о тебе, а ты расскажешь обо мне все, что знаешь. Так люди делают, когда надо прийти в чужой дом. Так будет лучше.

- Ну, Лисий, не хочу я этого. Не привык я к такому и не люблю это. Смотреть на твоих родственников, какого-то старого купца, который, поди, уже умер, значит, тогда на его детей, говорить с ними о их жизни и стараться показать себя в самом лучшем свете - это не для меня. Если они начнут говорить со мной о галерах, товарах, сколько кто где и чего купил, куда отвез, за сколько там продал, мне от этого только станет дурно, потому что я вообще не понимаю, зачем этим заниматься. Люди торгуют, когда им говорить не о чем, вот они и меняют вещи: сукно на оливковое масло, металл на вино и, думая о таких совершенно угрюмых вещах, проживают, тратя ни на что, всю жизнь. Тот, кто понимает, как надо жить, не будет заниматься таким глупым и гибельным для души делом, а знает, что человеку много не надо, хватает три финика в день и кусок сыра на праздник. Лучше я пойду к Эпикуру, там хоть будет с кем поговорить. Я предчувствую, там давно собрались все близкие мне люди.

Лисий, в отличие от Мирона, никогда не жил так, чтобы философия была для него смыслом жизни. Мирон сколько себя помнил, всегда жил с философами, бродил по разным городам, встречал разных людей и говорил с ними о метафизике, сам ею жил, размышляя, откуда берется зло, когда и почему человек делает то, что изменяет его навечно, и живет дальше, как проклятый, может ли кто-нибудь жить как хочет, или это противно воле богов, как боги влияют на жизнь человека, но Лисий-Лисия никогда не жил до этого, как философ, и интересовался философией только когда ее учили. Лисий знал, что легче будет говорить с торговцами шерстью или масла, которых он с детства хорошо знал, чем идти в Сад и беседовать с философами.

- Прощай, Мирон. Мне кажется, что мы уже никогда с тобой не увидимся. А я к тебе так привязался. Ты был единственным, кого я когда-либо называл другом, хотя у меня были люди, дорогие, как ты.

- Прощай, Лисий. Только ты зря говоришь, что никогда больше меня не увидишь. Я такой человек, что не поленюсь и когда-нибудь сам тебя найду. Если узнаю, что ты открыл школу, я приду. Не думай, что мы расстаемся навсегда. Пока мы живы и здоровы, мы встретимся. Не завтра, так через какое-то время. Я никуда больше отсюда не уйду, и ты, надеюсь, тоже останешься здесь. Прощай, Лисий.

- Прощай, Мирон. Смотри, больше не делай ничего дурного, и тогда тебе не надо будет никуда бежать. Я ведь и раньше знал, что ты пойдешь к Эпикуру. Ты добрый человек и хочешь жить так, чтобы чувствовать себя счастливым. Я давно заметил, что ты хочешь не просто жить, а достичь атараксии, и поэтому рано или поздно ушел бы от Креофила.

- Что ты имеешь ввиду? Зачем? Я не хочу никакой атараксии. Я и так спокоен, - удивился Мирон, невольно задумавшись. Он был так увлечен, что даже забыл, что только что прощался с другом.

Лисий, казалось, сам был увлечен тем, что говорил:

- Атараксия - это не просто спокойствие души. Этому учит Эпикур и об этом задумываются все, кто попал в Сад. Ты еще не слышал об этом? Я присутствовал при разговоре моего отца с одним киником, который пришел к нему. Атараксия - это не просто небоязнь что-то потерять, потому что нечего терять, чему нас так часто учил Креофил, а что-то другое, вроде апатоса. Когда ты апатичен, но при этом можешь и любить, и сердиться, но только не всегда. Я пока не понял, как это можно объяснить.

- Тогда я хочу тебе сказать, Лисий, что этой атараксии учат все, - возразил Мирон и голос у него был радостный, будто он не слышал, что Лисий решил с ним попрощаться.

- Я так и знал, что ты быстро во всем разберешься, - бросил Лисий, не скрывая насмешки.

- Ну да, скоро я все это сам увижу и узнаю. Не волнуйся. Так я пойду? - не зная, что делать, спросил Мирон, уверенный, что всегда сможет найти друга в этом городе.

- Иди, иди. Не хочешь, так оставайся тут. Мне все равно. Прощай, Мирон! - воскликнул Лисий, повернулся и пошел прочь.

- Прощай, Лисий! Если встретишь меня и увидишь, что я тебя не узнаю, тогда, значит, я в атараксии или у меня полный апатос, и ты можешь плюнуть на меня, чтобы я опять стал таким, как был! - воскликнул Мирон, говоря в шутку, как умел, но увидев, что Лисий даже не обернулся, огляделся и понял, что он один в чужом городе, который давно проснулся. Молодой философ, глубоко вздохнув, пошел один в поисках Сада, больше не думая о старых друзьях.


Часть третья


Коллизии в доме старика Горгия


1


Энергичный молодой человек Харин.


Афины оказались не таким большим городом, как казалось. Лисию не пришлось тратить много времени, чтобы выяснить, где живет друг отца Горгий. Дом, который он быстро отыскал, оказался небольшим, в один этаж. Купец с сыном и рабами занимал три крыла, а четвертое представляло собой высокую стену с низкими воротами и дверью, ведущими на улицу. У старика, который давно жил без жены, в доме не было женской половины. Сын тоже был одинок и занимал правое, если считать от входа, второе, крыло дома. Горгий ходил медленно, осторожно, согнувшись, придерживая подол длинного плаща, чтобы не путался в ногах, но глаза у него были большие, живые и теплые, лицо - сморщенное, а широкие, огромные уши были вывернуты, на них, казалось, росло больше волос, чем на голове. Узнав, что случилось с отцом Лисия, что друг Патэк погиб, Горгий проводил молодого человека в свою часть дома, обращаясь с юношей как с ребенком, и, потрясенный, приговаривал:

- Надо же! Сам погиб и дом сгорел! Боги не уберегли его. Какой был человек! А я живу. Говорил же: пойдем со мной. Не пошел. Вот что сталось.

Лисии приготовили ванну. Ей пришлось выдумывать причину, по которой никто не должен ей прислуживать: при пожаре грудь была так обожжена, будто к ней прижимали раскаленный меч, и хотя все давно зажило, открытых язв на его теле нет, но грудь вся покрыта ужасными рубцами.

Рядом с ванной располагалась кухня. Лисия все время слышала оттуда звуки и видела, как рабы и слуги сновали мимо. Лисия разделась, пугаясь каждого шороха, боясь, что кто-то в этот утренний час зайдет принять ванну и увидит в комнате купающуюся женщину. Она залезла в ванну и, поливая на себя водой из кувшина, стала тщательно мыться, чтобы от нее не было женского запаха. В этот момент в комнату, прижимаясь к земле, под дверью пролез огромный наглый петух и, покрутив маленькой головой, услышал проклятья, которыми девушка осыпала дерзкого пришельца, тут же убрался во двор. Лисия после этого стала еще более осторожна. Она быстро вылезла из ванны, намазалась оливковым маслом без трав, и, перетянув грудь полотнищем, одела новый хитон. После этого снова стала выглядеть как прекрасный и величественный молодой мужчина.

Когда Лисия вышла во двор в новой одежде, довольная и спокойная, ее поджидал старик Горгий и, помахав рукой, позвал из своей комнаты, где было уже приготовлено пиршество. Старик приказал позвать сына, как только тот вернется.

Харин, энергичный молодой человек, вскоре вбежал в зал, поприветствовал отца и, бросив ревнивый взгляд на гостя, поздоровался с ним на афинский манер: гордо выпрямился и, подхватив край хитона, отвел руку в сторону.

Лисия, обычно активно принимавшая участие во всем, что ее касалось, на этот раз никак не реагировала и отнеслась к встрече с Харином без всякого интереса. Лежа на боку, отдыхая после стольких дней скитаний, опасностей, при которых могла потерять жизнь, друзей, Лисия пила вино, сама наливала в широкую чашу, разбавляла водой, потом переливала черпаком себе в чашку, ела сушеные финики, миндаль и фрукты, разглядывала стоящие на полу хиосские амфоры с вином, смотрела на хозяина дома и слушала, что тот говорит своему сыну, и думала о том, как отличаются афинские юноши от всех других, что Харин, наверное, родившийся во время той же олимпиады, что и она, вырос совсем другим. Он носил дорогой хитон, кольца на пальцах с большими камнями, его волосы были аккуратно подстрижены, намазаны маслом и завиты. Лисия лежала напротив входа в зал, откуда был виден внутренний двор и все, что там происходило. Рабыни, проходя мимо, бросали любопытный взгляд, присматриваясь к гостю, даже петух несколько раз заглянул в зал, но войти не решился. Старик Горгий в это время рассказывал сыну и гостю о том, что когда-то хотел, чтобы Харин взял в жены дочь Патэка, но так и не сказал об этом другу из Коринфа. Теперь уже нет ни Патэка, ни его дочери, которая, говорят, была хороша собой и прекрасно образована. А ведь надо было поехать к другу с сыном, посвататься, и сейчас бы сидел Лисий в гостях у своей сестры и ему не так горько было бы оказаться в чужом городе одному.

- Будешь мне как сын, живи в моем доме, сколько захочешь, - промолвил Горгий, и лицо его стало еще более сухим и горьким.

Харин, который знал уже, что гость пришел сюда с философами-киниками, осторожно возразил отцу:

- Конечно, Лисий мне как брат. Для киников, говорят, все люди братья. Только жизнь у братьев бывает разная. Он думает о том, как устроен мир или почему корабль, отплыв от берега, вскоре прячется, будто ныряет, а я должен думать каких людей нанять, чтобы корабль вернулся домой и привез товар, который нужно быстро продать. Как бы я не помешал нашему дорогому другу заниматься философией, а так же я беспокоюсь, чтобы он не помешал мне заниматься моим делом.

- Ты зря боишься. Я вижу, что сын моего друга не только не помешает тебе заниматься делом, но и поможет тебе не тратить деньги на сводников. Если Лисий увлечен философами, он на продажных женщин таких денег, как ты, тратить не будет, - жестко проворчал Горгий, упрекая сына.

- Это верно, - отозвался Лисий, показывая, что не только отдыхает, но и слушает, о чем говорят. - Я на продажных женщин и даже на не продажных денег не трачу. Я наслаждаюсь ими даром, как и всякий философ, всегда готовый предаться радостям, которые доступны всем: богатым, нищим, умным и глупым, впрочем, даже животным и насекомым. Как говорил мой учитель: пережевывать еду и размножаться могут все, и только мудрый человек изучает философию.

- Отец, не будем об этом говорить, - возразил Харин, не обращая внимания на слова Лисии. - Ты мне доверил свои дела, а теперь при госте, который только недавно пришел в наш город и который вообще не интересуется женщинами...

- Я интересуюсь женщинами. Всегда интересуюсь...- перебила Лисия, будучи уже немного пьяна. Ее забавлял разговор старого купца и его молодого красавчика-сына. Лисии казалось, что она снова попала в дом, где живут не философы, а обычные люди. - Просто я никому не плачу! - заявила она и расхохоталась.

Старик Горгий и молодой Харин никак на это не отреагировали.

- Отец, я трачу деньги, которые сам зарабатываю. Вы не можете упрекать меня, будто я хожу по городу и у всех знакомых, ваших и моих друзей, занимаю деньги, а потом не возвращаю. Вы не можете меня упрекнуть в этом. Отец, я не хочу, чтобы вы говорили об этом вашему другу и вообще кому-либо, иначе вы добьетесь, что мне никто не будет доверять. Мне кажется, я не заслужил этого. Вы сами проверяете все счета и знаете, что я не утаиваю от вас ничего.

Старик горько закивал головой, погруженный в какие-то размышления или воспоминания. Потом, тяжело вздохнув, обреченным голосом сказал:

- Если бы я проявил большую решительность и поехал с тобой к Патэку, чтобы сосватать за тебя его дочь, ты был бы сейчас женат. Тебе бы не пришлось шляться по продажным женщинам, как беспутному юноше. Видно, боги не захотели этого.

- Отец, я пойду по делам. Надеюсь, когда я вечером вернусь, мы сможем побеседовать с Лисием. Ему нужно отдохнуть и у него, наверное, тоже есть какие-то дела в городе. - Харин обращался к отцу с подчеркнутой почтительностью, но заметно было, что он не ожидал от старика ответа, а только ставил его в известность о своих намерениях.


2


Если бы у меня была дочь, я бы отдал ее за тебя не раздумывая.


Горгий устало махнул рукой, отпуская сына и посмотрев на Лисия, лежащего напротив входа, и с сожалением заметил:

- Если бы у меня была дочь, я бы ее отдал тебе и хорошее приданое впридачу.

Лисия едва не расхохоталась, услышав это, но ответила серьезным голосом:

- Я так молод. Я еще не трачу деньги на цирюльника и не думал еще жениться.

- Тогда я знаю, что надо сделать. Я арендую лавку в торговом ряду, и ты будешь продавать то, что привозит мой сын. В последний раз корабль доставил вино из Лесбоса и Хиоса и амфоры. Лесбосское вино было отменное, но амфоры и вино из Хиоса очень дешевые. У нас это хорошо покупают. Сейчас все не так, как раньше. Все покупают то, что подешевле. Раньше у людей не было столько денег, и все меньше тратили на женщин и вино, но вкуса было больше.

Старик замолчал и погрузился в воспоминания, а Лисия задумалась, что ей делать. Неужели продавать вино и кувшины? Живя в доме отца, купца Патэка, она никогда не интересовалась, чем занимался отец, а потом, выйдя замуж, так и не узнала, что сколько стоит, сколько на чем можно заработать. Теперь Лисия подумала, что вином, конечно, торговать не станет, но если старик ссудит деньги без процентов, можно открыть лавку в торговом ряду и продавать шерсть, поскольку в пряже знала толк. Она вдруг вспомнила запах духов, которые так любила когда-то. "Значит, можно и духами торговать", - подумала Лисия и тут вспомнила Мирона, которого полюбила, пока они шли в Афины.

- А где дом философа Эпикура? - спросила Лисия. - Кажется, это место называют Сад.

- У Депилонских ворот, - ответил Горгий. - Если ты спрашиваешь о святилище муз, в котором собираются такие философы. Его увидишь, когда пойдешь в город, у статуи Зевса повернешь налево, огибая холм, на котором стоит храм Гефеста. Но сам Эпикур живет не там, а здесь недалеко, в округе Мелита, между Акрополем и Пниксом. Зачем тебе Эпикур? Ты ведь говорил, что пришел с киниками.

- Я хочу увидеть это место. Мы его проходили. Мой друг пошел в Сад. Там в колоннаде мы встретили стоика Зенона и говорили с ним.

- Это хорошо, что ты знаешь философов. Это тебе очень поможет. А мой сын не любит философов. Он хороший купец, ничего не могу сказать плохого, - пробормотал Горгий, забыв уже, как ругал сына. - Но то, что он не любит философов, - ему когда-нибудь помешает. Сильно помешает. А тебе поможет. Ты говорил, что пришел с киниками. Но это не значит, что ты должен с ними остаться. Ты другой. Ты не хочешь жить, как учат они: без общины, без дома. Я слышал, к такой жизни призывал Кратет. Надеюсь, ты не его ученик?

- Нет, отец мой, - пьяным и веселым тоном ответила Лисия. - Моего первого учителя звали Терестий, он был учеником Аристотеля, а второго звали Креофил. Я не учился у Кратета. Я пришел сюда с киниками, потому что ходить по дорогам с такими людьми безопаснее всего. Каждый видит, какие они жалкие, и поэтому не будет их грабить.

- Мудро поступил, сын мой, - похвалил старик.

- Мой друг, который пришел со мной, ушел от киников и теперь, наверное, уже в Саду. Я сам ему это предложил. Я сразу понял - не быть ему киником. Посмотришь на всех афинских философов, и пойдешь к Эпикуру, - сказал ему, - и навсегда останешься в Саду. У меня есть такой дар. Я вижу, что будет. Посмотрю на человека и вижу, что будет. Наверное, этот дар достался мне от Афины. Она все видит. Мудрая женщина, богиня... - пробормотала Лисия, отлив в очаг вина в честь богини. - Вот был у меня еще один другой друг, не друг, а так. Мы с ним пришли сюда вместе. Он наглый, как раб, толстый, жадный. Задрал хитон и показал свой зад, а он у него такой огромный, такой толстый. Зачем он это сделал? Ведь неспроста! Хотя зря старался. Ничего не вышло. Философы говорят: кто даже пукнуть не может, не должен показывать людям свой зад, тем более друзьям...

Лисия расхохоталась, словно шутила с киниками. Старик Горгий увидел, что гость потерял над собой контроль, позвал слугу и приказал отвезти его в комнату для гостей в правом крыле.

Лисия выпила больше, чем когда-либо пила раньше, опьянела и притворилась, что страдает от разлуки с другом, и поняла, что теперь ее едва ли будут беспокоить до утра. Она решила, как только останется одна, выйти из дома Горгия, пойти в Сад и встретиться с Мироном, посмотреть, как он устроился. Однако выпитое вино оказалось сильнее и разрушило планы. Как только Лисия прилегла, чтобы отдохнуть, незаметно для себя провалилась в сон. Устав после трудной дороги, проспала всю ночь и проснулась ближе к утру, когда во дворе еще было темно и все спали.

Лисия выпила воды, умылась, приоткрыла дверь и села на пороге, глядя на темный и пустой двор, на звезды, ярко светившие в чистом небе. К ней, раскачивая задом и вертя хвостом, медленно подошел лохматый пес. Лисия схватила за шерсть доброе животное, подтащила, оперлась локтем о землю и улеглась на собаку, как на подушку, подперев голову рукой, а другой гладя морду послушной псины и задумалась о том, что делать дальше.

Идя в дом старика Горгия, она хотела посмотреть, что это за дом, кто в нем живет, какие люди, и не будет ли проблем и сложностей, если придется остаться, признавшись, что она не мужчина-философ, а женщина. Теперь стало ясно, что оставаться в этом доме и открываться было нельзя. Старик Горгий отдал бы ее в жены своему сыну. Молодой Харин был Лисии неинтересен, она не видела в нем никаких достоинств, и ничто не могло бы заставить ее жить с таким человеком. Потеряв родной дом, отца, мужа и двух детей, она уже не боялась в жизни ничего. С философами Лисии было легче всего, потому что они никогда не спрашивали, кто такой Лисий, откуда он, как жил в Коринфе, откуда у него деньги, и это ее вполне устраивало. Однако она понимала, что жить с философами долго не сможет, потому что эти любопытные, хитрые, но умные люди рано или поздно узнают, что она женщина, и тогда ей придется бежать. Нельзя надеяться на то, что можно потерять. Это она уже давно поняла. Ей хотелось бы пойти с Мироном в Сад и жить вместе с ним. Но что будет, если он узнает, кто она? А если узнают остальные? Что будет, если кто-то узнает, что она женщина? Ее убьют? Но почему? Отдадут замуж? Но кому? И кто это будет решать? Отдадут в рабство? Тогда она разобьет голову о камень и все закончится. Лисия не знала и не понимала мир, в котором оказалась, да и кто мог знать все законы, правящие в этом городе, поскольку все знали, что нет такого закона, которого бы здесь не нарушили. Лисии было известно только то, как должны поступать чужеземцы, которые решили поселиться в Афинах. Через месяц придется заплатить драхму, поэтому кто-то из граждан должен знать ее в лицо, даже если она решит ничего не менять и остаться Лисием. Все эти вопросы утомили ее, она опять легла, положив голову на бок лохматого пса, который вдруг разыгрался и попытался лечь на спину. Схватив собаку за лапы, Лисия прошептала:

- Как я буду жить? Если Мирон будет приходить сюда и оставаться... Он и они все все узнают! А если я пойду в сад, они все равно все узнают. Но я ведь могу снять дом!

Как только Лисия подумала о том, что может снять недорого дом, сразу поняла, что так она решит все вопросы. В своем доме она могла бы переодеваться и выходить то женщиной в прекрасном белом плаще с замечательным узором на оторочке, то мужчиной. Идея снять дом показалась Лисии такой великолепной, будто она могла прийти в голову только умному и хитрому человеку. Она представила, как заходит в Сад и там, в тени оливковых деревьев, встречает Мирона, он увидит ее такой, какая она есть... Потом подумала, что ничего не выйдет, что лучше снять дом и встречать Мирона в образе гетеры, свободной женщины, которая сама зарабатывает на жизнь. Лежа на земле, положа голову на тело собаки и сжимая ее передние лапы, глядя на звезды и думая о своей судьбе, Лисия решила завтра же найти дом, который она могла была снять за двадцать-тридцать драхм в месяц, куда могла бы входить свободно и принимать того, кого хотела. Мысли о том, где бы встречаться с Мироном и как устроить, чтобы он к ней приходил, не зная, кто она, поглотили ее.

3


Что может быть в жизни важнее хороших друзей?!


Лисия проснулась, когда во дворе уже шумела жизнь. За дверью сновали слуги и рабы. Закричал петух. Лисия накинула химантион, вышла во двор, чтобы успеть сходить в отхожее место и умыться, пока не вышли хозяева. Она решила, что снимет комнату подешевле, лучше где-нибудь в Агоре, в части, которая находится рядом с Депилонскими воротами, где в Саду Эпикура должен был жить Мирон. Однако оказалось, что уже позднее утро, старик и его сын уже умылись, позавтракали, и Харин ушел по своим делам.

Лисия не стала долго задерживаться в доме, сказала, что привыкла с философами утром пить только воду, попрощалась с Горгием, сказав, что должна вначале сходить в город и узнать, как там дела, и только потом будет разговаривать о торговой лавке, о которой говорил вчера старик-купец.

Лисия зашла к себе переодеться, достала из пояса несколько монет, чтобы были под рукой, если надо будет заплатить за аренду комнаты, и спрятала монеты в складках пояса. Выйдя из дома Горгия, Лисия пошла в сторону Пирейской гавани, рассчитывая в этом месте, где было много гостиниц и дешево сдавали разные помещения, найти комнату. Идя по узкой дороге и толкаясь со встречными, она вдруг изменила свои планы и остановилась перед гончарной лавкой. Зайдя в помещение Лисия спросила раба, работающего там, знает ли он где Сад, в который свободно могут прийти и философы, и рабы. Он был занят и только махнул рукой, показывая, куда идти.

Лисия пошла в указанном направлении и неожиданно оказалась перед домом, о котором ей говорил старик Горгий, вспомнив, что свернув влево по узкой улочке, которая поднималась вверх, огибая холм, можно дойти до Сада. Она решила вначале посмотреть на это место, чтобы знать, далеко ли идти до дома, который она сегодня хотела снять, и можно ли будет ей ходить в Сад, если она оденется в одежду женщины. Сад оказался большим участком земли на склоне холма и был окружен с трех сторон постройками, а над его входом висела примечательная глиняная табличка, на которой было написано приветствие, гласящее, что любой может войти сюда безбоязненно. Лисия улыбнулась, прочитав надпись: "Пришедший, не волнуйся. Тебе будет хорошо, поскольку здесь наслаждение - высшее благо", - и не удержалась, чтобы не войти. Она оказалась внутри огромного двора, который обрамляли с трех сторон длинные постройки с колоннадами, а вдоль дорожек были посажены цветы, в тени старых платанов сидели философы, а также было видно несколько высоких кустов мирта, среди них тоже на земле сидело несколько групп философов. Лисия осмотрелась, опасаясь увидеть Мирона и одновременно желая этого, однако общительного и приветливого красавца-киника нигде не заметила. К ней подошла девушка в дорийском коротком хитоне и поднесла миску с ячменем, кувшин с водой, приглашая отведать еды и посмотреть, как живут в Саду.

- Мудрость, которой учат в этом Саду - лучшее спасение от всех трудностей и несчастий в жизни. Здесь всякий, кто захочет, может жить сколько угодно и ничего не бояться.

Лисия вначале отказалась, но потом приняла другое решение. Взяв горсть зерен и чашу с водой, она отошла в тень портика с колоннами. Девушка пошла за ней, рассказывая, что здесь как раз библиотека, а в ней много разных свитков, но главное, сначала нужно прочитать слова учителя и понять, как хорошо жить в саду, потому что здесь каждый может найти себе то, что ему нужно и для тела, и для спокойствия души, и для счастья. Эти слова рассердили Лисию, однако она не стала спорить и насмехаться над простой девушкой. Стоя в тени, она присматривалась к обитателям Сада не только, чтобы найти Мирона. Ей хотелось увидеть Эпикура, который был известен и так почитаем многими особенно в этом городе. Увидев человека примерно лет Херестрата, который напоминал Лисии Эпикура, она воскликнула, играя роль случайного гостя, заинтересовавшегося тем, как живут обитатели Сада:

- Это он? Это и есть знаменитый философ?

- Нет, это его брат, Хэредемом, а самого учителя сегодня не будет, - ответила девушка, пристально присматриваясь к гостю.

Это Лисии не понравилось, ей показалось, что девушка может узнать в ней женщину по виду, по манере разговаривать или по запаху. Поэтому раздраженно воскликнула:

- Я думал, услышу споры философов, а здесь угощают зерном. Вот что вы придумали! Да я лошадь кормил лучше, пока не сдохла от поноса!

Лисия, рожденная и выросшая в семье купца Патэка, души не чаявшего в умнице дочери, знала как себя вести с рабами и слугами. Резкие слова испугали девушку. Поморщившись и бросив с сожалением взгляд на вздорного гостя, словно ее попросили о чем-то невозможном или ударили, служанка отошла подальше. Видя, что больше в Сад никто не входит, она присела перед входом у платана и сделала вид, что не смотрит на гостя. Лисия подошла к девушке, приказала полить на руки, умывшись, удовлетворенно вздохнула, и сплюнула на землю. Потом не спеша, стараясь идти вразвалочку и не качать бедрами, удалилась из Сада.

Выйдя наружу она была не на шутку рассержена, потому что ей так и не удалось увидеть Мирона. Лисия с обидой и злостью подумала о тех, кто был в Саду: "Я тоже так могу жить. А если начнется война, город будет разрушен, варвары сожгут Сад, убьют этих овечек-философов, а кого не убьют, тех увезут в Египет или Персию и продадут на рынке. Если бы я не подсмотрела, где муж спрятал деньги, я бы сейчас была рабыней, как эта овца, бараниха, заметившая что-то во мне. Нет, здесь очень много чужих людей. Теперь я вижу, что в Сад смогу свободно приходить только в том случае, если буду одета в длинную роскошную тунику и намажусь душистым маслом".

Увиденное в Саду укрепило уверенность Лисии, что она должна найти себе жилье. В этот момент она почти столкнулась с Мироном, бодро шагавшим в своих старых сандалиях и только что повернув с соседней улицы.


4


Как ты думаешь, кому я могу быть нужен?!


- Лисий! Это ты? Ты как тут оказался? - воскликнул Мирон, с удивлением разглядывая друга.

- Да, я. Конечно, это я. Хорошо, что ты меня еще узнаешь, - раздраженно ответила Лисия, не в силах сдержать обиду на Сад, в котором все жили не так, и на Мирона, который выглядел сейчас не так, как раньше, и непонятно было, зачем он уходил из сада, где был вчера, и почему она должна так волноваться, не зная, где он. - А что, по-твоему, я тоже изменился? Я только что заходил, чтобы увидеться с тобой и сказать, что у меня все в порядке. А тебя нигде нет. Куда ты делся? Ты что, ночевал не здесь? Небось, ходил с этим толстяком, с Херестратом, поразвлечься с дешевыми фракийскими девочками.

- Я ночевал в саду, - оправдываясь, испуганно ответил Мирон.

- Врешь! Где бы ты ночевал? У них есть гостиница? - въедливо, не по-доброму наседая, спросила Лисия, зная, что сам Эпикур в Саду не живет, и, значит, там нет никакого жилого дома.

- Есть дом, в котором спят все, кто никуда не уходит. Но я был не там. Я остался на ночь под деревом. А что ты так на меня набросился? Ты как будто покусать меня хочешь! - успокоившись, но все еще обиженно и огорченно воскликнул Мирон.

- Я специально пришел утром, чтобы первым делом узнать, как ты, а тебя нет. Я видел, что под деревьями сидят люди и говорят о каких-то статических удовольствиях. Я ничего не понял, а тебя среди них не было. Вот я и недоумевал, где ты.

- Я проснулся рано утром, пошел посмотреть город, чтобы знать, где что находится, где дом Эпикура, в котором часто ночуют его братья. Я даже спрашивал про твоего купца, но такого никто не знает. Как его зовут? Пантек из откуда-то? Я забыл, как ты его называл.

- Не важно. Зачем тебе это нужно? - отрубила Лисия. - Значит, у тебя все в порядке. Вот и хорошо. Иди теперь в сад и жди меня там. Я сам тебя найду, когда будет нужно.

- А как у тебя? - воскликнул Мирон, видя, что друг прощается и уходит. - Ты нашел купца, друга твоего отца? Ты стал каким-то странным. Тебя что, обокрали? Забрали все деньги? Ты говорил, что у тебя есть несколько золотых. Не волнуйся. Украли, так украли. Если пропали деньги, можно жить здесь и так. В Саду все, кого я видел, такие хорошие люди! Я нигде таких не встречал.

- Ерунду говоришь. Что там может быть интересного? Я уже там был.

- Ну и что? Тебе понравилось? Ты видел, как там хорошо? И какие приятные люди, если говорить о тех, кто туда приходит постоянно ...

- Ничего я там не увидел! И тебя не было. Сидели только одни здесь, другие там и говорили разный вздор. Что в этом интересного. Мне, например, Зенон вчера больше понравился.

- Зенон! Стоик! Да кому же он не нравится! А ты сам попробуй стать стоиком. Они не такие, они другие. Ты, Лисий, их не понимаешь и не поймешь, а только зря раздражаешься.

- Ты думаешь, я в Саду не буду раздражаться? - с обидой воскликнула Лисия.

- В Саду? Не будешь. Наверное. Откуда я знаю? Слушай, что я такого сделал, что ты так на меня набросился? Чтобы ты знал - в Саду каждый сам решает, какой богине или богу поклоняться. Меня сразу позвали к себе те, которые славят Артемиду. А я что? Ты же знаешь, меня любят все женщины. Я согласился и подумал, что лучше пойду поклоняться этой богине, тогда она заметит меня и сделает, чтобы я был счастлив. Правда, в Саду верят, что боги не вмешиваются в нашу жизнь, а живут между мирами. Разве я с этим когда-то спорил? Мне-то что. Я тоже так думаю. Кто будет вмешиваться в эту жизнь? Уж я бы точно не стал. Даже если мне и не поможет Артемида, самое главное, чтобы она не мешала. Лучше служить строгой и суровой богине, чем поклоняться слабой и быть за это жестоко наказанным какой-то другой. Я так рад видеть тебя. Там хорошо, досаждает только, что не видишь в таком прекрасном месте близкого человека, никого из тех, кого давно знаешь. Лисий, ты, конечно, не такой, как я, ты жесткий, въедливый, но умный человек и никогда не хотел меня слушать, но поверь, приходи к нам в Сад, увидишь, как тебе там будет хорошо.

- Мне будет хорошо, если ты, Мирон, перестанешь быть таким бестолковым. - Лисия с горечью и возмущением набросилась на друга, болтовня которого сильно ее раздражала. - Ты что, не видишь, что они с тобой делают? Как только к ним кто-то заходит, я это сам видел, они сразу начинают показывать, как хорошо к тебе относятся. А это значит, что им что-то от тебя нужно. Так ведут себя купцы, которые хотят купить подешевле или продать подороже. Так себя ведут все мужчины, которым нужны женщины, точнее женщины, которым... или наоборот!

- Там никто никого не хочет купить. Да и кому, например, нужен я? Лисий, что с тобой случилось? Ты почему-то стал недоверчивым и злым, как будто боишься чего-то. А чего ты можешь бояться? Посмотри вокруг, неужели ты не видишь, что мы пришли в великий город.

- Ничего я не боюсь. Как ты можешь такое говорить? У меня все складывается просто великолепно.

- Я так рад, Лисий. Ну расскажи, ты нашел друзей?

- Нашел. Я скоро, наверное, открою лавку и буду торговать лесбосским вином, который привозит сын этого купца. Приходи, у нас вино будет дешевое. Такого больше нигде не купишь. Тебе я буду наливать бесплатно. Правда, на тебя вино плохо действует. Ты говоришь такие глупости и потом от тебя плохо пахнет, но все равно приходи.

Лисия решила не рассказывать, что вначале хотела продавать не вино, а шерсть, пряжу, ткани, духи, но теперь, поговорив с Мироном, поняла, что винная лавка - это самое лучшее, что следует сделать, чтобы встречаться с ним, с другими интересными людьми и философами.

- Жаль, Лисий. Зачем тебе это? Ты ведь не хочешь купить дом, жениться, детей завести?

- Не хочу, конечно. Мирон, ты лучше об этом не спрашивай.

- Тогда зачем тебе эта лавка? Вина и так сколько хочешь. Меня, знаешь, как вчера угощали? Даже противно было. Таким, как мы с тобой, много не надо. Пошел бы ты со мной в Сад. Поверь, сколько я хожу, еще не видел такого места. Раньше, наверное, жизнь бы отдал, не раздумывая, чтобы в такое место попасть, а теперь сам здесь нахожусь и живу свободно.

- Вот и хорошо, что не отдал жизнь. Теперь подумай: что ты хотел найти в Саду? Послушай, Мирон, живи там сколько хочешь, а я туда не пойду и буду торговать вином.

- Ну, Лисий, теперь ты говоришь, как Херестрат. Как ты сильно изменился! Мне кажется, ты раньше сам бы плюнул, услышав то, что сейчас говоришь. Как странно этот город действует на разных людей. Мне здесь очень хорошо, а ты сам на себя не похож, будто заболел, или тебя прокляли, или подменили.

- Никто меня не подменил. На кого меня подменишь? Ты о чем говоришь, Мирон?

- Это точно. Тебя не подменишь.

- Это ты стал другим, - возразила Лисия. - Я заметил, что там, в Саду, одинаковое количество мужчин и женщин. Я встретил одну, похожую на меня, как богиня, которой ты теперь поклоняешься, похожа на своего брата Аполлона. - Лисия решила подготовить Мирона, чтобы тот не удивился и не пытался понять, откуда взялась девушка, которую он потом должен будет встретить.

- Я не только поклоняюсь великой медведице, суровой Артемиде, - Мирон возвел руки вверх, почитая строгую богиню, - но и ее брату-близнецу, которого она сама, как говорят, смогла вытащить из чрева матери, чтобы он показал в Дельфах свое могущество: он один победил Пифона и избавил город от этого чудовища. Хоть боги, как я слышал, живут далеко от нас между различными мирами, поэтому не хотят и не могут нам ни в чем помогать и мало интересуются нашими делами. Я думаю, самое главное, чтобы они не мешали, - Мирон опять повторил мысль, которая, видимо, засела у него в мозгу. - Я сам найду способ жить так, чтобы быть в безопасности.

- Прощай, Мирон. Желаю тебе встретить в Саду хороших друзей. Не таких, какими были мы: я, учитель и Херестрат.

- Что ты говоришь, Лисий? Вы были моими самыми лучшими друзьями, и я всегда готов идти с вами куда угодно. Лисий, ты мой самый близкий друг. Ты правильно говоришь: в Саду легко встретить друзей, но пойми, не все из них будут такими хорошими, как старые друзья. А что для философа может быть важнее хорошего друга?

- Я не знаю. Откуда мне знать это? Учитель думал только о себе, о своей школе, а Херестрат, хоть он и не так глуп, наверное, как кажется, в действительности интересовался не тем, записывают ли за ним, - как он до этого додумался? - а глупостями, не обращая внимания на то, что говорит и что ест. Я вижу, не было у меня друзей и не будет. Прощай, Мирон, будь здоров. Я пойду заниматься своими делами, а ты возвращайся в свой Сад и ищи там новых друзей. Пусть боги даруют тебе удачу. Хоть ты и говоришь, что они никому из людей не помогают, - ответила Лисия и на этот раз, не стараясь удержать друга, пошла прочь.

- Куда ты? Ты придешь? Лисий! Когда ты придешь? - испуганно вдогонку прокричал Мирон, которому показалось, что его друг на что-то обиделся и уходит навсегда. - Где живет твой купец? Как мне тебя найти?

Лисия не обернулась и ничего не ответила. Она решила больше не встречаться с Мироном в облике молодого философа Лисия, а найти способ приходить в Сад, как свободная женщина.


5


Сестра должна приехать. Мы близнецы.


Лисия шла одна по улице, осматривая дома, присматривая, который больше подходит для того, что она замыслила. В гостинице все жильцы и слуги обычно были насторожены, поэтому постоянно следили за всем, что вокруг происходило. Лисия обдумала это и поняла, что следовало снять комнату в доме, но так, чтобы можно было свободно входить и выходить. Вначале она обошла с десяток домов с высокими стенами, рядами узких окон, расположенных под самой крышей. Во всех них был всего один вход, а за дверью наверняка были рабы или слуги, но на повороте дороги увидела странный дом, который очень бы мог подойти. Он был расположен на перекрестке. Казалось, дом давно состарился, потому что стоял в окружении новых и недавно перестроенных. В нем не было окон, но были две двери, расположенные в двух шагах друг от друга. Лисия решила, что нашла то, что искала. Она подошла к правой двери и позвала:

- Мальчик!

Ей пришлось подождать, пока дверь откроют, и уже думала постучать во вторую, но не решалась, чтобы не привлекать к себе внимание с улицы. Наконец дверь открыл старый раб. Лисия сказала, что хотела бы видеть хозяина. Старик спросил, что нужно, словно сам все решал в этом доме. Лисия снова сказала, что хотела бы видеть хозяина, но чтобы не обижать старика и не наживать врага, в том случае если удастся снять комнату, все же объяснила подробно:

- Я хочу снять комнату для моей сестры. Ее возлюбленный должен был взять в жены другую, чтобы та родила ему законных детей. А мы с сестрой, как ты понимаешь, люди свободные и хоть рождены в Греции, в Афинах мы чужие. У ее возлюбленного жена из Афин и оказалась такой сварливой... Если узнает, что он встречается с моей сестрой, насмерть изведет упреками и расспросами. А моя сестра и ее возлюбленный так молоды, что сами не справятся со своими делами. Они попросили меня помочь найти подходящую комнату в таком месте, где никто не будет им досаждать. Я вижу, у вас эта дверь идет во двор, а та, значит, в другие комнаты, - Лисия важно, но дружелюбно разговаривала со стариком-рабом, оглядывая внутренний дворик, такой маленький, что на южной стороне видны были только четыре колонны.

Старик-раб угрюмо посмотрел на Лисию и, ничего не спрашивая, ответил:

- Платите тридцать драхм в месяц и живите, а через эту дверь во двор выходить нельзя. А если будете шуметь, тогда и платить ничего не надо будет, потому что жить здесь ни вашей сестре, ни вам, никому другому будет нельзя.

- Отлично, почтенный старик. Только скажи, как ты думаешь, какой человек будет шуметь, если он сам ищет в первую очередь тишины и спокойствия? Я вижу, ты давно живешь в этом доме. Но могу ли я поговорить с хозяином? - настойчиво попросила Лисия, разговаривая со стариком так, как бы говорил с ним Креофил или другой философ.

- С ним говорить нельзя, да и зачем тебе? Если хочешь жить в этой комнате, плати деньги и живи. Если, господин, ты сам, или твоя сестра, или тот, кто ее любит и хочет встречаться с ней, будете безобразничать, я буду вас выгонять, а не хозяин, значит, только со мной и говорить надобно.

Разумные, но дерзкие слова старика вначале рассердили Лисию, ей захотелось его ударить и плюнуть на него, но потом вдруг стало весело, и она расхохоталась, искренне и весело, как ребенок. Умея танцевать не хуже египетской наложницы, Лисия воскликнула, дразня старого раба:

- Вот, значит, какой ты? Угрожаешь прогнать! Ты вредный, старик! Теперь я понимаю, почему никто не хочет снимать здесь комнату. А ну, давай, попробуй прогони меня! Сейчас увидим, выйдет ли у тебя что-то!

Покачивая бедрами, как танцовщица, и схватив старика-раба за руки, Лисия повела его в танец, припевая свадебный гимн:

- Эй, потолок поднимайте! Выше, плотники, выше! Входит жених, подобный Арею. Красавец! Как он могуч! Выше всех высоких мужей!

Старик затоптался, увлекаемый мелодией танца, крепкими, цепкими руками Лисии и сразу стал испуганно просить:

- Не губи меня, молодой господин, остановись, и не вовлекай мои старые кости в этот безумный танец. Если я сейчас упаду, меня никто не поднимет, и мой хозяин, который уже сам давно не встает, должен будет умереть без меня. Пощади. Я ведь поклялся, что не умру, пока жив мой господин, и сам его похороню, чтобы этого не делали чужие руки.

Лисия остановилась и, держа за руки старика, чтобы тот не упал, объяснила:

- Не смей выгонять мою сестру и вообще не смотри, кто к ней приходит, когда прихожу я, когда выходит она. А если я, или моя сестра, или молодой господин, который будет сюда приходить в облике нищего философа, а иногда стройного красавца в короткой тунике, увидим, что ты подсматриваешь за нами, тогда, поверь, старик, ты увидишь, что я могу быть и не таким хорошим человеком, каким выгляжу. Ты еще даже не видел, каким я бываю, когда меня кто-то по глупости или нарочно рассердит!

- Не сердись, молодой господин. Прошу на коленях, отпусти меня. Я же сказал: живите здесь свободно, и только вовремя платите положенную сумму, чтобы меня не упрекали, что я пустил вас ради своей выгоды, а деньги припрятал. Только прошу вас: не ходите во двор и не шумите, чтобы мой хозяин не волновался.

- Ну, старик, это другое дело. Прощай, мне уже пора домой, а то жена, наверное, давно ждет меня голодная, - для солидности приврал Лисий, - Вот тебе четыре монеты и не забудь, что я заплатил тебе за полмесяца вперед, чтобы у нас потом не было об этом спора. Если все будет хорошо, и моей сестре будет удобно встречаться с возлюбленным, я не забуду тебя, старик, и отблагодарю. Пришлю тебе рабыню, у меня есть такая на примете, она из малой Азии, я ее иногда вызываю для себя. Приведу ее, чтобы она вымыла тебя, натерла душистым маслом и размяла твое старое тело нежными руками. Пусть и ты, старик насладишься жизнью. Хоть ты и не видел меня рассерженным, но также не видел, каким я бываю великодушным. Бери, старик, деньги и скорее принеси ключ. У меня больше нет времени заниматься этим делом.

Старик взял деньги и, сжав в кулаке, усталой походкой пошел в дом за ключом, а Лисия, чувствуя, что после этого разговора у нее больше нет сил, отошла в сторону, облокотилась о стену, думая, что делать дальше, где и как жить. Она решила вернуться к старику Горгию, сказать, что пока не может остаться у него и открыть винную лавку, а должна идти к философам в Сад, пожить там какое-то время, а потом, когда освоится, сможет вернуться в дом Горгия и заняться торговлей. А завтра ей нужно пойти на рынок, купить одежду, украшения, душистые масла, чтобы все было под рукой, когда она поселится в снятой комнате и станет ходить в Сад в образе женщины, а потом приведет с собой Мирона, зная, что сказать и как очаровать молодого беспечного философа.

Подумав о Мироне, Лисия захотела его сегодня увидеть и решила, не откладывая, как только получит ключ от комнаты, одеться женщиной и пойти в Сад, чтобы его увидеть и вырвать оттуда, если его будут завлекать другие разговорами. Лисия не хотела открываться Мирону, признаваться, что она не философ-киник, а женщина. Еще в Дельфах, прийдя к Креофилу, она встретила странную пару философов: один был стариком с длинной спутанной бородой и молодого красивого юношу с большими, казавшимися мертвыми глазами. Они были неразлучны, но что-то в молодом кинике ей показалось неприятным. Вскоре она стала подозревать, что этот странный юноша не мужчина, а девушка. Потом выяснилось, что так и было. Девушка была женой философа, бросила ради него свою семью, оделась, как философ, и даже родила ему ребенка. Лисия не хотела так жить и так выглядеть. Ей нравилось быть среди философов, она быстро научилась говорить, как они, особенно ей нравился Мирон. Но жить всю жизнь, как бродячий философ, даже вместе с Мироном она не хотела, ей противна была сама мысль о том, что ее свадьбу с Мироном умные и острые на язык философы назовут собачьей свадьбой двоих киников, двоих разнополых учеников Креофила.


Глава четвертая


Прекрасная Лисия


1

Из ничего не выйдет ничего.


Получив от старика раба ключ, Лисия вернулась в дом Горгия за деньгами. Сам хозяин отдыхал, а в комнате для гостей был Харин, а с ним два молодых человека и две куртизанки, сидящие у гостей в ногах. Одна, играясь, крутила дубовый венок, вторая, у которой на коленях лежала лира, поправляла волосы и рассматривала нового гостя. Пахло рыбой и вином. На столиках стояли расписные тарелки и чаши. Лисию пригласили на ужин, но она в грубой форме отказалась от приглашения, сказала, что киники не любят лежа есть и беседовать, лежать следует только когда спишь или умер, что, кстати, одно и то же, а ей нужно идти по своим делам и ушла в комнату, где оставались ее вещи, достала спрятанные деньги, взяла себе несколько тетрадрахм и мелких монет, сунула за щеку, вышла на улицу и направился в Агору, чтобы успеть купить все, что нужно было иметь дома свободной и одинокой женщине, пока лавки не закрылись и торговцы не ушли.

По дороге Лисия вспоминала, как ее пригласил Харин, что кричали его друзья, когда она уходила, одевшись безродным юношей. Она знала, что старик Горгий и его сын не были афинскими гражданами. Только то, что им удалось накопить, позволяло жить в этом доме и приглашать на ужин друзей. "В доме моего отца был пол из прекрасной мозаики, а любая лампадка для свечей была дороже тарелки, с которых ест этот Харин. Он привел друзей, чтобы под защитой их наглости наговорить мне оскорблений". Обиженная, Лисия чувствовала, что недостаточно резко возразила Харину и не поставила наглеца на место. "В другой раз предложу вместо обеда биться на палках и отлуплю так, чтобы больше не приставал ко мне! К моему мужу тоже приходили друзья и он встречал их с жонглерами, с акробатками. Я знаю, что он говорил в мою честь. Этот мальчишка думает, что если я хожу с философами, значит, ничего не видела. Мирон не такой, как Харин и его друзья!"

Думая о своем друге-философе и Саде, Лисия вскоре оказалась в Агоре, прошла мимо лавок с украшениями, забыв, что она одета юношей. На ней была простая, довольно короткая туника, и она выглядела, как молодой красавчик-паразит, живущий в доме богатого купца. Рабы, сидевшие в лавках, хитро переглядывались и подмигивали Лисии, думая о том, что такой мальчик делает в женском ряду, где продают душистые масла и украшения, а один нахал даже наклонился, чтобы достать и ущипнуть красавца. Лисия заметила это и вдруг изменилась. Она вспомнила Харина, глаза ее прищурились и злобно засверкали, сжатые губы тихо прошипели ругательство. Лисия со всей силы, как тогда, когда защищалась кувшином с вином от воина-спасителя, сильно ударила сжатым кулаком по тянувшемуся к ней локтю, и худощавый продавец масел тут же вскочил, закричав от боли и унижения, а его правая рука повисла, словно сломанная.

- Не надо мне кланяться, милый. Ты что перс или эфиоп? Я еще ничего у тебя не купил и не заплатил. Что ты продаешь? - низким и строгим голосом спросила Лисия, удерживая во рту монеты, и разглядывая товар на полке, подняла плошки с душистым маслом, демонстративно несколько раз понюхала. - Я хочу выбрать сам для моей наложницы масла, чтобы девушка пахла именно так, как мне приятно. Понимаешь? Жаль, что ничего хорошего у тебя нет. Лучше бы ты, милый человек, отправился сам на Крит или Самос и привез хорошего товара, чем так страдать.

После этого Лисия быстро остыла и, стараясь больше не привлекать к себе внимания, отобрала в других лавках все, что могло понадобиться: купила обувь, одежду - простой гемантион и два хитона с красными и синими оборками внизу, маленькие терракотки с душистыми маслами для тела, ожерелья и бусы, нашла парик из белых волос и несколько заколок. Больше к ней с глупостями не приставали. Она так смиренно просила торговцев показать товар, была так прекрасна, что они, наверное, решили, что это кто-то из богов спустился в этот мир в образе капризного и беспощадного юноши, чтобы купить подарки смертной возлюбленной.

Было еще светло, когда Лисия вернулась в дом, в котором решила жить. Открыла дверь, вошла в комнату и разложила на полу покупки. "Сегодня оденусь, как хочу, больше не буду ничего бояться. Пойду в Сад и увижу Мирона!" - подумала она и чуть не прокричала это. Побежав босиком в темную комнату, где можно было помыться, она увидела, что старик-раб не забыл, подумал о госте: чаша для омовения была полна и у ковша стояла плошка с маслом. Лисия сбросила хитон, наклонилась над чашей и, брызгая водой, быстро омылась, потому что торопилась и не смогла найти щетки или подходящей тряпки. Потом достала душистые масла, которые купила, выбрав то, которое не было ни изысканным, ни противным, и с наслаждением намазалась, гладя руками грудь и бедра, вдыхая приятный запах, счастливо улыбнулась, словно вернулась домой, потом достала волосы и стала расчесывать, задумавшись о чем-то. "Если такой милый человек, как Мирон, так подходит для такой, как я, почему я не могу полюбить его всем сердцем? Кого я боюсь? Пусть я поскорее встречу его, - попросила Лисия, обращаясь к Афродите и вдруг испуганно подумала: - Что скажет Мирон, когда увидит меня? Неужели не поймет и не узнает, кто я? Наверное, не поймет, но это хорошо. Пусть никогда не узнает, что я была Лисием".

Лисия прикрепила волосы, одела длинный хитон с красной оборкой, чтобы пойти в Сад и встретить Мирона. Потом подумала, что у нее ничего нет ни вина, ни еды, ни слуг, которые могут все это купить. Как можно приглашать Мирона, если у нее ничего нет? Красавец философ не придавал никогда значения деньгам, одежде и еде, но если в комнатах Лисии будет пусто и неуютно, он наверняка что-то заподозрит. Она взяла несколько мелких монет, открыла двери, собравшись с духом, поменяв осанку и походку, с трепетом, затаив дыхание, сделала первый шаг и вышла в великий город в образе женщины. Улица была пустынна, только на повороте играли двое мальчишек, бросая в стену монеты. Лисия сделала несколько шагов, потом хлопнула в ладоши, чтобы мальчишки обернулись, и подозвала их.

- Ты чей? Где живешь? - спросила она того, который подбежал первым.

Мальчишка показал дом, и Лисия, дав мальчишке мелкую монету, договорилась, чтобы тот прислуживал ей, приносил воду и покупал то, что она прикажет. Вначале она хотела послать мальчишку купить вина и фиников, которые любил Мирон, но потом решила пойти в Агору сама и посмотреть, как она будет себя чувствовать в новом наряде в чужом городе.

Вскоре Лисия была уже в Агоре. Продавцы собирали товар, чтобы отнести в хранилище. Она нашла хорошее вино, но хитрый раб-сириец, попробовал обмануть женщину с мальчишкой-прислугой и налил вина, зачерпнув из другого кувшина. Лисия, впервые выйдя в город в женской одежде, была готова к любым неожиданностям, все время настороженно следила за всем, что происходило вокруг, и сразу заметила обман. Вначале она хотела сама отколотить мерзавца, но потом, вспомнив, что она уже не философ-киник, который может позволить себе все, что хочет, а молодая женщина, закричала пронзительно и скандально, агрессивно выставив вперед руки с растопыренными пальцами, словно хотела разодрать обманщику лицо:

- Почему ты налил вино из этого кувшина? Мошенник! Я видела! Ты хочешь, чтобы я позвала стражников и они проверили все: и то, что ты наливаешь, и чем меряешь?

Испуганный сириец, который вначале решил подсунуть молодой женщине, по видимому, недавно пришедшей в город, вино, которое все равно пришлось бы вылить, теперь сам торопливо вылил его и налил самого лучшего, еще дал другого вина, лишь бы крикливая иноземка угомонилась. Воспользовавшись случаем, Лисия получила у обманщика не только два кувшина с вином, но еще ковш и красивую чашу, а потом в соседних лавках очень дешево купила фиников, яблок, сыру в горшочке, немного меда и орехов.

"Здесь можно хорошо жить! - облегченно и довольно подумала Лисия, когда ей удалось купить все, что ей было нужно и даже больше. - Прекрасный город. Мне кажется, все, кто здесь живет, или нахалы и глупцы, или трусы и воришки, но все они трусы и стараются, чтобы никто об этом не узнал. У нас в Коринфе не было столько жуликов".

Придя домой с едой и вином, Лисия поторопила мальчишку принести еще воды. Закрыв дверь, она увидела, что в комнате сразу стало темно и неуютно. Лисия почувствовала себя такой одинокой, что готова была сейчас, хоть солнце уже и садилось, побежать в Сад, чтобы остаться там на ночь. Она подошла к высокому окошку, чтобы посмотреть на внутренний двор. Приподнялась, но в сумерках никого не было видно. Лисия подумала, что, наверное, в этом доме с хозяином жил только старый раб, так что, кроме них, в этом доме никого больше нет: ни рабов, ни слуг, даже не было домашних птиц и собак.

Грустная, недовольная, шипя проклятия, Лисия подошла к двери, ожидая, когда мальчик принесет воду. Она не знала что делать: идти куда-нибудь или остаться в доме одной. Лисия схватила кувшин, налила в чашку неразбавленного вина, устав ждать, верить и надеяться, стала его глотать, терпкое, неприятное, чтобы скорее уснуть, чтобы больше ничего не видеть, ни о чем не думать, чтобы завтра больше ни с кем не встречаться, а сразу пойти в Сад и увидеть Мирона, других философов, к которым она, как оказывается, привыкла и без которых чувствовала себя одинокой.

Ей еще долго не удавалось уснуть. Вначале мерещились торговцы, потом увидела, что ее саму выталкивают и выставляют, как бесправную рабыню на городских торгах. Когда ей казалось, что удалось схватить палку, чтобы избить мерзавцев, всякий раз руки оказывались связанными, Лисия несколько раз просыпалась, а когда она засыпала, сон повторялся. Потом оказывалась в саду Эпикура. Она ходила быстрыми шагами среди чужих людей, ища Мирона, но не могла найти. Говорила, чтобы показать, что все понимает, потому что жила с философами: "Из ничего не выйдет ничего! Вы слышите, что я говорю? Из ничего не выйдет ничего". "Ничего... ничего... ничего..." - охотно и весело подпевали хором бородатые, нахальные философы, стараясь ущипнуть Лисию, но Мирона среди них не было.

Лисия кричала, звала: "Мирон! Мирон! Где ты?" - но никто не отзывался. Дальше ей снилось, будто она идет мимо бородатых, угрюмых, старых философов, которые сидели в тени платанов и разговаривали, повторяя одно и то же: "Удовольствия могут быть динамическими, но получать лучше те, которые не связаны со страданиями, то есть статические". Лисия все слышала, но ничего не понимала, она искала Мирона и не видела его, она решалась спросить где он, но ее никто не слушал. Философы отворачивались от нее и, поднимая чашки с вином, кричали: "Ай да Мирон! Где Мирон?! Кто Мирон? Ты Мирон? Гдемирон, гдемирон, гымырон... хдемрон...". Тогда Лисия, возмущенная тем, что никто ее не слушает, закричала:

- Из ничего не выйдет ничего! Вы же это хотели услышать? Не понимаете? Я ищу Мирона и хочу его видеть. Вы говорите, что из ничего не выйдет ничего, а я его найду. Мирон, где ты? - продолжала она звать.


2


И ты не такой как ты есть, если не узнаешь меня!


Лисия проснулась поздно утром усталая, измученная кошмарами, но в то же время довольная, что ночь закончилась, а вместе с ней завершился тот отрезок жизни, когда она была вынуждена ходить в мужской одежде вместе с философами, спать рядом с ними, где придется, не снимая одежды, вести себя и говорить как они. Она лежала на спине и не спешила вставать. Сбросив покрывало, потягивалась, она продолжала наслаждаться своим запахом и свободой быть самой собой, быть женщиной. Она подняла обе ноги, схватившись за икры, подтянула ступни, стала осматривать ногти, потом спрыгнула на пол и побежала к столику, стоявшему рядом с терракотовым тазом для умывания. Сев на пол, она начала приводить в порядок ногти, потом умылась и протерла щеткой тело. После этого схватила в охапку вазочки с душистыми маслами и мазями, зеркало, новую косу, вернулась к кровати и занялась лицом. Она хотела выщипать брови, но испугалась, что это заметят, если ей придется увидеться с Мироном и другими философами в образе Лисия.

Закончив одевание, она выглядела молодой прекрасной афинянкой, ничем не напоминающей киника Лисия. Накладные волосы были крепко приколоты и обрамлены по линии лба простым обручем, а сзади собраны в пучок и обвязаны лентой. Одела длинную свободную тунику, подвязалась пояском как можно выше, чтобы грудь была более заметной. Всякий мужчина должен был первым делом обратить внимание на нее, и никто никогда не подумает, что она похожа на мужчину. Увидев свое преображение, Лисия уверенно вышла из дома и направилась в сторону Депилонских ворот. Она ступала легко и свободно. В руках у нее была корзинка с яблоками, а на ногах - мягкие сандалии с тонкой тесемкой, оплетавшей голень.

В этот день с утра в Саду было много людей. Лисия, как только вошла в сад, увидела Эпикура. Он шел по аллее с двумя так похожими на него братьями и учениками. Мирон тоже был в этой группе. Но не все, кто был в саду, сопровождали знаменитого философа. Кто-то сидел в стороне, не обращал ни на кого внимания и беседовал с сидящими рядом, кто-то читал свитки. Лисия, проходя мимо такой группы, остановилась и прислушалась. Говорили о том, какие бывают наслаждения. Только теперь разбирались связанными с желудком. Один философ с жесткой острой бородкой, напоминавший Креофила, долго рассуждал о том, что наслаждения, которые человек получает через желудок, превышают все другие, получаемые через посредство иных органов. Его перебил старший по годам, возразив, что наслаждения, полученные через желудок, основные, но нельзя на них сосредотачиваться и останавливаться, потому что никто не знает, как желудок работает и будет ли человеку приятно на следующий день то, что было приятно сегодня. Если утром съесть хлеб с водой, а в обед кусочек рыбы, тогда почувствуешь наслаждение, а если утром выпить козьего молока, тогда сыр на обед не принесет большого наслаждения. В это время Эпикур, прогуливаясь по аллее вместе с учениками, вдруг оказался рядом и остановился прямо перед Лисией. Он поднял руку и все остановились. Он указал на Лисию, стоящую на дороге с корзинкой, и воскликнул, видимо, продолжая беседу, которую вел до этого:

- Смотрите, стоит женщина! Видите, что у нее в руках? Корзинка с яблоками! Я вам уже говорил, что тот, кто ведет правильный образ жизни, любит яблоки и с раннего утра думает о философии. Только такой человек достигнет совершенства. Именно такой человек может быть красивым, счастливым и удачливым одновременно.

Сказав это, Эпикур приблизился к Лисии. Он шел медленно, целенаправленно, чуть приседая, покачиваясь, ступая на правую ногу. Его лицо было простым и спокойным, он не кривился, когда ступал на ногу, которая, по видимому, его беспокоила. Лисия заметила это. Она вспомнила, как муж, увидев ее, всегда старался идти величественно, хотя Лисия знала, как ему было трудно ступать на больную ногу. Это наблюдение изменило ее настроение. Если раньше она была готова насмехаться над Садовым философом, как называл Эпикура Херестрат, то теперь сама подпала под влияние простого, одновременно сильного и слабого философа.

Эпикур подошел к Лисии, остановился и, глядя на девушку, о чем-то задумался.

- Ты пришла потому что поверила, что найдешь здесь, что искала. Не бойся. Знай, все, что ты слышала о нас, - это правда. Ты найдешь здесь то, что ищешь, и не найдешь ничего, если ничего не ищешь, - сказал Эпикур, думая, что понимает чувства молодой женщины.

Лисия была в отличном настроении и спорить не стала. Она достала из корзинки яблоко и протянула Эпикуру.

- Возьми, философ. Мне нравится твой голос, и ты прав, я пришла сюда впервые. Я принесла яблоки. Ты не так прекрасен, как те, кто проводят дни в школах и тренируют тело, бегая, прыгая, борясь и метая дротики. Я отдаю это яблоко тебе, великий человек, в знак того, что ты оказался выше всех философов и никто не может с тобой сравниться: ни Зенон, которого я позавчера видела в расписной колоннаде, ни Аристотель, ученик которого был моим учителем.

Эпикур рассмеялся, не изменившись в лице, принял дар и воскликнул:

- Парис отдал яблоко Венере и тем обидел нашу могущественную богиню-хранительницу! Надеюсь, твое яблоко не поссорит меня с теми, кого ты назвала. Я рад слышать, что такая молодая женщина понимает мудрые речи и отличает тех, кто отягощает разум напрасными рассуждениями и спорами. Когда ты узнаешь, как мы живем, никогда не захочешь отсюда уйти и никогда не раскаешься в том, что предпочла меня другим философам, которых в этом городе много. Когда ты познакомишься с моим учением и узнаешь самые главные правила поведения, ты сама увидишь, как тебе будет легко и свободно. Ты умеешь читать?

- Моим учителем был Терестий! - воскликнула хвастливо Лисия, вдруг одумалась и смущенно призналась: - Я медленно читаю. Можно, чтобы кто-то из твоих учеников помог мне и объяснил основы твоего учения, великий учитель?

Слова молодой женщины пришлись философу по душе. Он о чем-то задумался, а все, ждали, что скажет Эпикур.

- У нас есть библиотека, но если ты не умеешь читать, попроси кого-нибудь, и тебе поможет любой, - удовлетворенно вздохнув, ответил Эпикур и, потеряв интерес к молодой женщине, пошел вперед.

Все философы гурьбой последовали за учителем. Лисия изогнулась, поймала руку Мирона и подтянула к себе. Мирон, не глядя на Лисию, сделал шаг вперед и что-то недовольно промычал. Он попытался высвободиться, чтобы пойти за учителем. Но Лисия схватила его еще крепче и не отпустила.

- Постой, чужеземец. Я прошу тебя рассказать об учении Эпикура.

- Откуда ты знаешь, что я чужеземец? - удивленно спросил Мирон и остановился, посмотрев на молодую женщину, поскольку всегда интересовался необыкновенными людьми.

- У тебя такая обувь, в которой, как я заметила, ходят только люди, недавно пришедшие в этот город, - объяснила Лисия, обрадовавшись, что ей удалось задержать Мирона. - Сейчас у тебя такое лицо, как у киников, когда они с кем-то спорят.

- Ты мне тоже кого-то напоминаешь, - сказал Мирон, приглядываясь к Лисии и с тревогой поглядывая на удалявшуюся группу. - Откуда ты знаешь, что я был с киниками?

- Мне так показалось. А разве я не права?

Мирон не стал спорить и, нервно оглянувшись, сказал:

- Я не могу с тобой сейчас говорить. Я должен пойти за учителем. Если хочешь, подожди меня у ворот. Я найду тебя.

- Постой. Ты должен мне объяснить, чему тут учат?

- Но я сам еще ничего не знаю. Я только позавчера сюда пришел.

- Вот и хорошо. Мне нужен человек, который ничего не знает. А то я боюсь, что запутаюсь и не смогу понять то, что будет говорить человек, который находится здесь давно. Мне нужен именно такой, как ты.

- Но я ничего не знаю. Я пойду и попрошу кого-нибудь другого все тебе объяснить. - Мирон отвернулся и быстро побежал за Эпикуром.

- Постой, Мирон! - воскликнула в отчаянии Лисия.

Мирон остановился, обернулся и, смущенный неприятными мыслями, о чем-то задумался.

- Откуда ты знаешь, что я Мирон? - спросил он с недовольством и подозрением в голосе.

- А ты что, не Мирон? - спросила Лисия, рассердившись на себя, что не смогла удержать философа и так глупо открылась.

- Мирон. - Но откуда ты знаешь, что я - Мирон?

- Откуда ты знаешь, что я знаю, что ты - Мирон? - возразила Лисия, думая, как выкрутиться, и запутывая Мирона, переспрашивая и изображая искреннее удивление.

- Ты сама так сказала. Ты позвала меня: Мирон!

Он обернулся на удаляющихся философов, но не мог за ними побежать, поскольку не понимал, откуда молодая женщина, напоминающая ему кого-то, узнала его имя.

- Я позвала? - удивленно переспросила Лисия, заметив нетерпение Мирона и хмурясь, с недоумением переспросила: - Я позвала? Кого позвала?

- Ты позвала меня. Ты сказала: "Мирон". Где ты слышала мое имя?

- Я не знаю твоего имени. Я просила тебя рассказать, чему учит учитель.

- Но ты сказала: "Мирон". Ты позвала меня так. Я это слышал.

- Не знаю, что ты слышал. Я этого не слышала. Ну и что? У меня был брат Мирон. Может быть, я назвала тебя так, потому что ты на него похож. Он тоже был красив, добр, умен и немного бестолков, как ты, - Лисия болтала без умолку, чувствуя, что выкрутилась, при этом остановив Мирона и заставив с ней остаться.

- Тогда ладно. Ты мне тоже кого-то напоминаешь, хотя я уже и не помню кого, - своим обычным тоном сказал Мирон и, больше уже не оборачиваясь на нового учителя, подошел к Лисии, взял у нее яблоко:

- Ты сказала, что у меня простые сандалии. Ничего, у меня есть деньги. Сегодня же пойду на рынок и куплю новые, чтобы ты не думала, что я грязный и неряшливый, как некоторые киники.

- Мне все равно, какие у тебя сандалии, лишь бы от тебя не пахло, как от киников, которые и моются два раза в год, когда боги в назидание или от злости сбросят их в грязную канаву или омоют дождем.

Лисия была очень воодушевлена, что ей удалось остановить Мирона и она может разговаривать с ним, играя на том, что знала о нем раньше.

- Не шути над киниками, а то они, если услышат, поколотят тебя или отомстят. Но ты не бойся, я не такой. Просто я два дня назад пришел сюда вместе с ними. С Креофилом из Дельф. Слышала про такого? Как тебя зовут?

- Нет, не слышала и не думай, что я кого-то боюсь. Я видела за этот месяц столько стоиков и киников, сколько ты не вспомнишь за всю жизнь, но они мне не понравились. Я не люблю людей, которые так живут. Мне нравится здесь, в саду. Здесь все спокойны и говорят о том, что мне интересно.

- Мне тоже нравится. Тут можно жить и никого не бояться. Хорошо, правда? Как тебя зовут? Ты так и не сказала. Ты знаешь, что я - Мирон.

- Меня зовут Лисия, я - дочь Горгия, - ответила Лисия, вовремя сообразив прибавить имя старика Горгия, чтобы Мирон не подумал, что она афинская портовая проститутка или гетера из Агоры. - На, подержи корзинку. Мне надо волосы поправить, - попросила Лисия и сунула корзинку с яблоками растерянному Мирону.

Она подняла руки и, выгнувшись и забросив голову назад, стала медленно поправлять волосы, заправляя пряди под обруч, а Мирон изумленно смотрел на нее, стиснув плетенную ручку корзинки.

- Так ты Лисия! - воскликнул Мирон.

- Что с тобой. Почему на тебя так имена действуют? Я сказала: "Мирон" - и ты вспыхнул, подбежал ко мне, я сказала "Лисия" - и ты опять горишь. Ты, наверное, не грек и пришел с бродягами, - недовольно проворчала Лисия, продолжая заправлять волосы. - Что я не скажу, ты все время поражаешься, как будто видишь вместо меня богиню, спустившуюся в этот мир для какой-то цели. Да ешь ты яблоко! О богини! Красавец! Ты что рот раскрыл? Давай ешь или закрой рот. Ты, наверное, глупый. Как же ты будешь мне объяснять, чему учит философ Эпикур? Вот это воистину красивый человек. Спокойный. Внимательный. Теперь сама вижу, что ты не долго у него учился. Зря я тебя позвала, ты вряд ли мне чем-то поможешь. Ты был прав.

- Я не глупый. Что ты такое говоришь! - возмутился Мирон. - Ты как будто нарочно пришла сюда смущать меня и морочить мне голову, или тебя специально подослали! Знай, что я только вчера расстался с человеком, который мне был дорог, как брат. И знаешь, как его зовут? Лисий! Он из Коринфа. А теперь видишь, что происходит? Я встречаю тебя, и ты зовешь меня, как мне кажется, по имени, а потом оказывается, что твоего брата зовут Мирон, а тебя саму - Лисия.

- Так бы сразу и сказал, что у тебя был близкий друг по имени Лисий. Тогда бы я не удивлялась. Наверное, ты его и обнимал? У вас философов такое, говорят, принято.

- Тьфу на тебя. Что ты говоришь? Обнимешь его! Только попробуешь - он так палкой огреет или локтем ткнет, что больше не захочется. Он похож на тебя, только еще и дерется.

- Зачем мне драться! Я драться не умею, но если ты забудешь, что я свободная женщина и живу на свои деньги, попробуешь меня принуждать силой, я засужу тебя. Будешь мучиться еще хуже, чем галерный раб, забитый палками. Даже не пробуй ничего такого.

- Зачем я буду к тебе приставать? Что ты меня все время в чем-то упрекаешь и угрожаешь? Да ты сама меня позвала. Или не помнишь? Ты зачем мне? Это ты меня схватила и принудила остаться с тобой, - возмущенно возразил Мирон, вспоминая как это было. - На, возьми, забери свою корзинку! Я не люблю яблоки, мне от них бывает так плохо, что деваться некуда. Что ты мне их подсунула? Потом еще скажешь, что это я у тебя забрал корзинку. Я знаю таких, как ты.


3


Не хотите яблок? Не ешьте.

Боитесь? Идите сюда и не бойтесь!


Лисия ничего не возразила, молча забрала корзинку, села на корточки под дерево и посмотрев на Мирона лукавым взглядом, поторопила:

- Кого ты знаешь? Каких таких, как я? Какой ты недоверчивый, Мирон. Почему ты никому не веришь? И что ты можешь знать? Ты такой милый. Садись и рассказывай. Если я решу жить в этом саду, где я буду ночевать, кто будет меня кормить и сколько это будет стоить? Кто будет меня учить? Кто-то типа тебя, или учитель тоже? Сколько это будет стоить? Или нисколько?

Мирон подчинился, прилег на землю под кроной дерева, с собачьей преданностью безвольно уставился на Лисию и стал объяснять:

- Ты можешь ночевать здесь, только для такой, как ты, здесь негде спать. Лучше сними недалеко комнату и приходи утром.

- Да есть у меня где жить! Я сняла комнаты здесь неподалеку. А едят тут только воду и хлеб? Что мне делать, если я люблю другую пищу?

- Ешь, что хочешь, и живи, где хочешь, - возразил безучастным голосом Мирон. - Здесь не принято делиться.

- Вы что, все такие жадные? Значит, я зря дала тебе яблоко.

- Да что ты с этими яблоками ко мне пристала? Я же сказал, что не люблю их, а взял для того, чтобы тебя не обидеть и завести разговор, потому, что ты показалась мне необычной.

- Ладно, с тобой и с яблоками понятно. Что ты опять об этом говоришь? - воскликнула Лисия и, улегшись удобнее на бок, посмотрела на Мирона нежным взглядом. Вдруг у нее зачесался нос и она, гримасничая, попыталась избавиться от зуда, морщась, дыша глубоко и шумно. Наконец не в силах больше терпеть, схватила кончик носа и быстро потерла. Мирон с напряженным, участливым выражением лица внимательно следил за мимикой молодой женщины и, когда она схватила себя за нос знакомым ему движением, вдруг почувствовал себя легко и свободно, как тогда, когда взял яблоко.

- Если хочешь здесь жить, ты должна понять, что главное - не надо усложнять жизнь. А как только станешь с кем-то делиться тем, что у тебя есть, сразу могут начаться обиды и споры. Поэтому лучше ничем ни с кем не делиться. Какая разница что у кого есть. Держи свое при себе и пользуйся этим сама, но если тебе захотелось с кем-то поделиться яблоками или что-то кому-нибудь подарить - дари, если хочешь, потому что это ничего не меняет. Главное, чтобы от тебя ничего не ожидали.

- Ты хорошо излагаешь, - одобрительно сказала Лисия и, наклонившись, погладила Мирона по щеке, вспомнив, что раньше столько раз хотела это сделать и не решалась. - Это ты прочитал у Эпикура или от кого-то услышал?

- Слушай! Ты такая необыкновенная! Знаешь? Везет мне в жизни. Есть люди, которые живут и никого не видят. А я столько необыкновенных людей видел! Я говорил тебе, что был учеником Креофила, которого называли дельфийским киником, и пришел сюда с ним. Он теперь в этом городе. Я видел много необыкновенных людей до встречи с ним и после. Теперь встретил тебя. Если бы ты была хоть чем-то знаменита, я бы всю жизнь с гордостью рассказывал, что сидел с тобой под деревом и был первым, кто объяснял тебе учение Эпикура.

- Ну, рассказывай, рассказывай! - поторопила Лисия, довольная, что Мирон признался, что так высоко ее ценит.

- Боги устроили мир так, что умному человеку в нем жить непросто. Он должен походить по миру несколько лет, чтобы найти место, где ему хорошо и куда сможет приходить, если будет плохо. Человек вначале должен опуститься как можно ниже, чтобы потом быть вознесенным до небес. Даже самый резвый не может прыгнуть достаточно далеко, если не сделает большой разбег. Кто не найдет место, куда можно прийти, будет несчастным или станет жестоким и перестанет быть собой. Я не знаю, поймешь ли ты это? Ты мне кажешься очень сильной и суровой женщиной. Может быть, ты не боишься мира. Но если боишься... Я хочу честно тебе сказать: я не люблю мир, в котором мы живем. Я уходил из него с киниками и думал, что так мне будет легче. Теперь вижу, что давно хотел оказаться именно здесь, в таком саду, в мире, который создал Эпикур. Этот человек не такой простой, как кажется, он очень мудрый. Если ты этого не понимаешь, лучше тебе здесь не оставаться. Для того, кто не понимает, почему сюда приходят такие, как я, и зачем учитель создал этот Сад, для того все, кто здесь собирается могут показаться обделенными разумом или лишенными воли. Если ты поймешь тех, кто здесь живет, увидишь, что они не слабые и не глупые люди, а сильные и ничего не боятся пока здесь живут, пока цветет этот сад. Я вижу, что попал в нужное время в нужное место, в котором мне хорошо, и пусть я здесь умру, но не хочу больше бродить с киниками и отказываться от всего, что имею. Да я никогда ничего и не имел! Я больше не хочу искать то, от чего можно отказаться. Мне нет от чего отказываться. Я хотел найти место, где буду приобретать. Я нашел его! Знаешь, что я приобрел и потерял в этом саду? Я пришел сюда и простился с самым близким другом, с тем самым человеком, которого больше всего любил. Я говорил тебе о нем. Это Лисий. Он пришел вместе со мной в этот город и ушел к другу своего отца, чтобы торговать вином. Теперь вижу, что он никогда не согласится здесь жить, но я все равно остался в этом Саду. Здесь я встретил тебя. Я могу остаться с тобой, если ты согласишься быть со мной именно здесь.

- Почему ты так много говоришь и ничего не делаешь? - воскликнула Лисия, и Мирон, поняв по-своему о чем говорит молодая прекрасная женщина, бросился к ней, чтобы обнять.


4


-Ты мне нравишься, Мирон! - И ты мне тоже, Лисия!


Лисия подождала, пока Мирон приблизится, обнимет ее, и, испытав великое чувство любви, оттолкнула философа, однако не стала его бранить, а мягко добавила к тому, что сказала раньше:

- Теперь я вижу, что ты и сам не простой человек, Мирон. Ты был среди киников и, наверное, слушал стоиков. Думал, стоит ли с ними оставаться, но пришел сюда одновременно со мной. Наверное, нам лучше какое-то время побыть вместе.

- Я видел многих знаменитых философов, но хочу остаться здесь, в этом месте, вместе с тобой. Все, кого я слышал раньше говорили только о том, что надо найти место, в котором можно ничего не бояться, о том, как ничего не потерять, но я хочу получить что-нибудь, иначе зачем я был рожден? Нельзя рождаться для того, чтобы бояться потери, надо верить, что ты в этом мире что-то приобретешь. Что может быть лучше, чем найти близкого друга?!

- Ты это прочитал в библиотеке Эпикура или сам придумал? - спросила Лисия, взяв за руку Мирона, улыбнулась, чтобы ободрить его, и у нее вырвалось: - Я даже не знала, что ты можешь быть таким умным! - но, испугавшись, беззаботно рассмеялась и воскликнула довольно искренне: - Когда я тебе увидела, мне показалось, что ты такой милый, но не очень умный человек, думаешь только о чем рассказать, чтобы тебя не прогнали и позволили остаться. А ты не такой. Ты умеешь думать и многое понимаешь. Ты мне нравишься, Мирон!

- Ты мне тоже, Лисия! - воскликнул молодой философ с таким выражением на лице, которое Лисия больше всего ждала.

- Ты говоришь, что здесь каждый сам находит себе еду, а я не люблю, когда меня кормят тем, что мне не нравится. Ты сказал, что не любишь яблоки...

- Я не говорил этого! Я могу есть яблоки! - перебил Мирон, испугавшись, что его неправильно поняли, и прекрасная, умная, но с резким характером молодая женщина сейчас уйдет, и он останется один, ожидая ее возвращения, или еще что-нибудь произойдет.

- Тогда ешь яблоки, - раздраженно воскликнула Лисия.

Мирон не понял ее, сник, всем своим скрюченным и беспомощным видом умоляя, чтобы она больше не сердилась.

- Пойдем, хочу показать тебе моего бывшего учителя, - попросил Мирон. - Я говорил тебе, что мы пришли сюда вчетвером: Креофил, Херестрат, Лисий и я. Креофил ушел с Херестратом, замечательным, очень толстым философом. Такого я нигде не видел! Он думает только о том, чтобы все записывали его мысли, и поэтому иногда увлекается и говорит такие глупости, которые никто больше не скажет.

- Если этот Херестрат такой болван, как ты говоришь, я его не хочу видеть. Пойдем лучше покажешь своего прежнего учителя. Я хотела бы увидеть этого дельфийского киника Креофила.

- Но они ушли вместе!

- Тогда пошли найдем Лисия, - предложила Лисия, которой захотелось прийти к Харину вместе с Мироном, предчувствуя, что этим она их обоих раздразнит.

- Я не знаю, где он живет. Он не сказал.

- Он тебе не сказал?

- Я вчера его встретил, когда утром шел сюда, и Лисий вначале, казалось, обрадовался встрече, а потом опять стал ругаться, прогнал меня, а когда я не ушел, он ушел сам и даже не обернулся, - огорченно доверился Мирон.

- Он что, даже не сказал, куда уходит? Ведь вы пришли вместе!

- Он сказал, что станет продавать вино в своей лавке. А живет он в доме друга отца....

- А как его зовут? Он не сказал?

- Горгий... или Гаримий. Этот старик - владелец корабля, он продает товары, которые привозит сын. Как зовут сына, я не помню.

- Харин, - подсказала Лисия.

- Откуда ты знаешь? Ты знаешь этого купца?

- Откуда я могу его знать! Я же сказала, что недавно сюда приехала.

- Но ты сказала "Харин", и именно так его зовут.

- Откуда я могла это знать? - воскликнула Лисия. - Ты сказал, что твой друг пошел к какому-то старику Горгию, а у этого старика есть сын, но ты не помнишь, как его зовут. А как могут звать сына этого Горгия? Я просто назвала имя - Харин. Так должны звать, я думаю, этого молодого человека. А если не так, а по-другому, какая разница? Он что, тоже твой друг?

- Кто? Да нет! Ты сама назвала это имя, и я был удивлен, откуда ты его знаешь?

- Пойдем. Я хочу увидеть Лисия.

- Но я не знаю, где он теперь живет.

- Да найдем мы его. Думаешь так трудно найти торговца вином, сына которого зовут Харин? Если его сын занимается тем же, то найти его легко. Все купцы друг друга знают. Ты этого не можешь знать, а я знаю. Среди них найдешь кого угодно. Главное, правильно спросить.

- Я и сам об этом думал. Но мне кажется, я никогда не найду Лисия, если он сам этого не захочет, - удрученно возразил Мирон.

- Захочет! - ободрительно воскликнула Лисия. - Не волнуйся. Найдешь, - пробормотала Лисия, встала, подняла корзинку и пошла с Мироном к воротам Сада. Отдала яблоки девушке, сидящей с кувшином воды.


Глава пятая


Страх и наслаждение


1


Видишь, как легко со мной жить?

Я всегда знаю, что надо делать!


Лисии не составило труда найти дом, в котором живет старик Горгий и его сын. Она шла знакомой дорогой, рассказывая Мирону, что впереди находится район, где живут торговцы вином, а потом, оказавшись рядом со знакомым домом, попросила Мирона спросить у прохожего, вышедшего из соседнего дома, не знает ли он Горгия. Тот, конечно, сразу показал на дом, в котором Лисия провела первую ночь и оставила свои вещи.

- Вот видишь, как легко со мной жить? Я всегда знаю, что надо делать! - с наигранной радостью воскликнула Лисия, зная, что Мирон больше всего не любит думать о том, как надо жить и что делать. - Нашли мы Лисия. Сейчас зайдем, и ты увидишь своего друга.

- А вдруг его там не будет? Или это не тот старик и другой Харин? - возразил Мирон, все еще сомневаясь, что Лисии можно верить.

- Ты боишься! Зайдем и все узнаешь. Не бойся. Нас за это не отлупят палками и не забросают камнями. Только ты не молчи, а сам спрашивай, - попросила она, подумав, что и лучше спрашивать не ей.

Они подошли к двери, Мирон замялся, Лисия толкнула его и он закричал: "Мальчик!", - потом протянул руку, и в этот момент дверь открылась. Гости вошли во двор. К ним бросилась собака, узнавшая Лисию. Женщина вначале испугалась, что ее узнают, а потом, наоборот, воспользовалась этим, присела на корточки и стала играть с собакой. Мирон рассказал мальчишке-рабу, кто они, и спросил, чей это дом, добавив, что они ищут Лисия.

Горгий и Харин были в гостиной и видели гостей. Харин слышал все, что сказал Мирон, вышел во двор, не ожидая, когда подбежит мальчик и расскажет о пришедших.

- Вы хотите видеть Лисия? Что с ним случилось? У нас живет Лисий. Мы и сами не знаем, где он сейчас. Он вчера ушел и до сих пор не вернулся, - сказал Харин.

- Видишь? Нашли, - бросила Лисия, обернувшись к Мирону, и вновь стала играть с собакой.

- А вы откуда его знаете? - спросил Харин, оглядывая Мирона, одетого, как философ, и Лисию, красивую молодую женщину, от которой доносился запах приятных персидских духов.

- Он мой друг. Я - Мирон. Мы вместе пришли в Афины. Это - Лисия, мы встретились с ней в саду Эпикура и живем там вместе с другими философами. Лисий сказал, что придет меня навестить, но так и не пришел. Теперь я не знаю, где он.

- Мы тоже, - бросил Харин, но сразу замолчал, когда подошел отец.

- Вы его друзья и пришли сюда в поисках его. Это не хорошо и меня тревожит. Если он ушел от нас, ничего не сказав, а вы его не дождались, тогда где он? Где Лисий? Он сын моего друга и я за него в ответе.

Лисия удивленно посмотрела на старика, который говорил так рассудительно и спокойно, как будто всю жизнь прожил с философами, а не торговал вином, оливками или чем-то еще.

- А что, он ушел и ни с кем не попрощался? - нежным голосом спросила Лисия, обернувшись и посмотрев на Харина. - Неужели никто не видел, когда он уходил, и никто не спросил, куда он идет?

- Я был с друзьями... Я его видел. Он сказал, что идет по своим делам, - стараясь что-то скрыть, раздраженно ответил Харин.

- Он ушел и не попрощался? - с удивлением спросила Лисия, прекрасно помня, как все произошло, и, ведя разговор к тому, о чем хотела спросить.

- Он попрощался и ушел, - возразил Харин.

- Не сказал, куда идет и когда вернется? Наверное, ты с друзьями его обидел, иначе почему он не сказал, куда идет и когда вернется?

- Я пригласил его остаться с нами, но он сказал, что у него дела, и ушел. Где он сейчас, я не знаю, - нервно оглянувшись на отца, оправдывался Харин и махнул рукой, как будто хотел еще что-то сказать, но сдержался.

- Грех будет на мне, если с ним что-то случится, - угрюмо промолвил Горгий. - Недавно только пришел в город, такой юный. Он здешних порядков не знает.

Лисия встала, оттолкнула ногой собаку и, помня за что ругал своего сына старик, глубоко вздохнула. Все обернулись на нее, а она важно и спокойно, но с азартом, словно подбрасывала сухие ветки в затухающий костер, заявила:

- У молодых людей порядок один: если у них есть деньги, они бегут к красавицам и остаются с ними пока все не потратят. Хорошо, если не в долг, обещая позже отдать деньгами, взятыми у отца.

- Что ты говоришь? Лисий не такой! - возмутился Мирон и, оправдывая друга, объяснил, размахивая по-варварски руками, как будто с кем-то горячо спорил: - Он мне сам говорил, что никогда не тратил денег на женщин. Он сказал, что будет торговать вином. Наверное, он ушел, чтобы с кем-то встретиться и остался у него. Вы за него не волнуйтесь. Я видел, на что он способен...

- А я и не волнуюсь за него! - воскликнула Лисия, как будто Мирон обращался к ней. - Если ты говоришь, что Лисий не из тех, кто тратит деньги на наслаждения с женщинами, я не волнуюсь. Судя по тому, что ты о нем говорил, он не такой человек. Слава всем двенадцати богам, что он не из тех, кто тратит на удовольствия чужие деньги!

Лисия игриво стреляла глазками на Харина и вытягивала губки, как будто у нее чесался носик. Ее слова, ее поведение оказали влияние на хозяев. Молодой человек замолчал и больше ничего не говорил, глаза у него были пустыми, он нервно потирал руки как перс-торговец, а старик посмотрел с уважением на гостей и поучительно пробормотал сыну:

- Слышал? Даже философы не тратят деньги на женщин, а ты их не слушаешь и не понимаешь. Я тебе это говорил. Пойдемте. Вы будете нашими гостями. Надеюсь, Лисий скоро вернется и вы увидите своего друга.


2


Никогда не делай ничего вместе с другим человеком!


Мирон охотно пошел вслед за стариком, услышав приветливые слова. Лисия тоже молча последовала за ним, а за ней и Харин, который тоже теперь вынужден был оставаться дома.

Вернувшись в зал вместе с гостями, старик залез на ложе. Мирон улегся на соседнее, Харин по другую сторону от отца, а Лисия, оказавшись в месте, где обычно обедают мужчины, подошла к Мирону и села в ногах, как наложница, потом взяла стоящую на столике чашу с вином, глотнула, отдала чашу Мирону, подозвала собаку и стала с ней играть. Старик и его сын не понимали, кто такая Лисия, почему она ходит с философом, но ничего не спрашивали, зато и не удивлялись. Старый купец Горгий был очень радушно настроен к молодому философу, улыбался ему, но ничего не говорил. Ему понравилась и Лисия, но старик так устал, что не мог разговаривать с гостями долго. Харин не понимал, чего отец хочет, и думал, что снова его будут обвинять в том, в чем он уже оправдывался много раз, и хотел поскорее себя защитить. Поэтому все, что он делал, раздражало и Горгия, и Лисию, и Мирона, которые думали, зачем этот человек здесь оказался.

Харин позвал слугу, чтобы Мирону принесли столик и поставили тарелки с едой. Распоряжаясь, он рассказывал о том, что думает о торговцах и философах:

- Мне интересно знать, на что живет Лисий. Может, ты расскажешь, Мирон? Я знаю, что у него погиб отец, друг моего отца, погиб и брат, сгорела ферма, а за дом, в котором они жили, остались только долги. Теперь я узнаю, что Лисий будет торговать вином. А до этого он бродил с философами. Мирон, скажи, ты готов торговать в лавке, если мы тебя позовем или если тебя пригласит твой друг? Или ты уже так привык жить с философами, что ни за что не оставишь это занятие? Что тебе говорил Лисий? Хочет ли он заработать денег, купить дом и жениться на той, которая родит ему детей? Или он только говорит, что хочет торговать вином, а на самом деле думает, как найти легкие деньги и бродить с философами, не думая о том, о чем думают все работающие?

Мирон растерянно оглянулся, удивившись, что сын хозяина вдруг стал нападать на Лисия и спрашивать о планах его друга.

Лисия увидела жалкий вид Мирона и пришла ему на помощь, раздраженно воскликнув:

- Скажи, что ты думаешь! Не молчи так долго. Тебя спросили, будешь ли ты торговать вином, если тебя об этом попросят, и будет ли этим заниматься Лисий?

Мирон, отрицая, молча забросил назад голову. Он не привык оказываться в центре внимания. Он стремился к обществу интересных и знаменитых людей, но сам никогда ни о чем не говорил открыто и свободно, а только слушал, запоминал и думал. Теперь, попав в дом старого торговца, который, кажется, хорошо к нему относился, услышав вопросы о Лисии, философах и о том, чем он живет, Мирон вначале попытался избежать ответа, но слова Лисии заставили его ответить, и Мирон пустился в рассуждения:

- Я не буду торговать вином. Я думаю, Лисий тоже никогда не будет этого делать. Он так сказал, чтобы ему не мешали думать о том, чем ему заняться. Ведь он сам еще себя не знает. Я сразу понял, что он тоже не любит этот мир. Хоть и родился в хорошей семье, но все близкие его люди погибли, как вы знаете, а я никогда не знал тех, кого обычно любят больше всего, но почувствовал, что мы с ним очень похожи. Думаю, все люди, потерявшие в жизни самое главное, одинаковы, а ведь когда понимаешь, что у тебя нет того, что, как ты считаешь, должно было бы у тебя быть, значит, как будто ты сам в этом виноват и у тебя уже никогда ничего не будет! Терять то, что дорого всякому человеку, больно, а Лисий хотел быть счастливым и жить, как боги. Он мечтал смотреть на мир и радоваться! Беседовать с лучшими друзьями о том, что он видел и о чем думает. Поэтому я считаю в этом мире он не будет ничего делать. Это разные вещи. Есть люди, которые это понимают. Нельзя ничего делать в этом мире вместе с другими, с другими людьми, даже очень близкими! В этом мире все существует для пользы или радости. Одна цель убивает другую. Тот, кто живет с пользой и получает от этого наслаждение, может приносить пользу другим, но он не сможет приносить радости. Человек, от общения с которым другим радостно, обычно не способен принести пользу никому, даже себе самому, и сам он, и все окружающие от этого часто страдают. Я знаю. Возможно, мы когда-то жили и для радости, и для пользы, но это было давно, то время уже никогда не повторится. Наверное, это было в те времена, когда еще только строили Акрополь, когда жили Эсхил и Пракситель, когда в этом городе правил Перикл. Сейчас получается, что те, кто живет ради радости, живут в Саду, где встретились мы с Лисией, а те, кто думает о пользе, в саду не живут и не понимают, зачем это нужно. Лисий, мне кажется, тоже понимает это, поэтому ищет, где ему будет жить лучше. В этом прекрасном городе он найдет то, что ищет. Я очень хорошо знаю этого человека. Он может быть и сильным, и жестоким, но с ним не может случиться ничего плохого. Если вы, почтенный, за него поручились, он вас никогда не подведет. Я знаю, Лисий не втянет вас в историю, из которой и ему самому, и вам будет потом трудно выбраться. Я с ним дружу давно и понимаю его, как самого себя.

Лисия с нежностью посмотрела на Мирона. Она уже и раньше слышала, что он о ней думает, но услышала впервые, как высоко он ценит человека, за которого она себя выдавала. В этот момент она сообразила, что они напрасно так долго сидят в этом доме, что надо поскорее отсюда уйти, чтобы, оставив Мирона в Саду, вернуться в дом Горгия, пока еще не стемнело, в образе философа и успокоить старика, чтобы он не волновался.

3


При чем тут хвосты и котята?


Как только Лисия поняла, что должна вернуться в дом Горгия Лисием, объяснить все старику, она, зная, что Мирон не решится уйти из гостей, пока его не попросят, встала, театрально подняла руку, показывая, что хочет, чтобы все ее послушали:

- Мирон, ты замечал когда-нибудь, как котенок бегает за своим хвостом и пытается поймать, думая, что от него кто-то убегает, ловит свой хвост, не может его поймать и не может остановиться...

- Не знаю... У меня в детстве не было котят. Однажды за мной ходила собака, но потом куда-то подевалась. Постой, я понял, о чем ты говоришь. Я вспомнил, как девочка игралась с котенком. Что ты хочешь сказать, Лисия? - растерялся Мирон, не понимая, о чем говорит Лисия. При чем тут хвосты и котята, если его друг, Лисий, пропал?

- Мне кажется, ты сейчас ищешь Лисия, а он в это время ищет тебя. Ты, как котенок, крутишься за своим хвостом.

- Я ищу того, кто ищет меня! - воскликнул Мирон и рассмеялся. - Может быть, ты говоришь верно. Я представляю, что скажет Лисий, если узнает, что я был здесь, в доме его друзей, когда он сам искал меня в Саду у Эпикура! Он будет целый день меня ругать. Что мне делать?! - воскликнул он, увлекшись решением задачи, придуманной Лисией. - Если я сейчас поспешу вернуться в Сад, оттуда, может быть, как раз в это время, уйдет Лисий, чтобы вернуться сюда. Нужно угадать и пойти именно той дорогой, которой он пойдет сюда...

Лисия ничего не ответила, а старик Горгий не понимал, кто она такая, эта странная гостья. Поскольку в единственной гостевой комнате остались вещи молодого Лисия, он не мог предложить философам из Сада остаться ночевать у него. Харин обрадовался, что гости сейчас скорее всего уйдут, а Лисий, может быть, вообще не вернется, оставшись где-то на ночь или попав в какую-то ситуацию, из которой ему не удастся выбраться. Может быть, ему придется бежать и дерзкий киник Лисий никогда больше не вернется в этот дом.

- Иди, не волнуйся. Если разминешься с Лисием, я скажу, что ты был здесь и будешь ждать его в Саду.

Харин по-дружески махнул Мирону рукой, словно отгонял философа от опасного места.

Мирон ничего не ответил, сник, словно задумался о чем-то бесповоротном и невеселом.

Лисия не стала вмешиваться в этот разговор. Остановившись на пороге зала, она подумала о том, что едва ли успеет вернуться сюда, переодевшись Лисием, даже если поспешит отвести Мирона в Сад. Что тогда делать? Остаться с Мироном в Саду, или прогнать его и, переодевшись, вернуться сюда? Лисия стояла на пороге и думала, что делать, чтобы больше не искали Лисия-философа и не сравнивали ее с ним.


4


Кому нужен Лисий? Скажи, чем я хуже его?


Возвращаясь в Сад, Лисия тщетно пыталась уговорить Мирона зайти к ней, посмотреть как она живет.

- Пошли. Зачем тебе возвращаться в Сад?

- Ты сама только что сказала, что Лисий может быть там, ждет, ищет меня, а когда не найдет, пойдет назад по этой дороге, поэтому мы должны пройти по ней до конца. Так мы его не упустим.

- Упустим, не упустим и что? Он что, бегает тут, как заяц? Завтра все равно увидишь своего Лисия. Почему ты не хочешь посмотреть, где я живу?

- Лучше ты мне это место завтра покажешь, - возразил Мирон. - Ты ведь никуда не денешься, а Лисий ушел, никто не знает куда. Сама это слышала. Я не смогу спокойно спать, пока не узнаю, где он.

- Зачем тебе это знать? Может, он встретил того, кто сжег его дом? Тогда он не будет думать о тебе и не станет возвращаться в дом старика, а будет думать только о том, как отомстить, - предположила Лисия таким страшным голосом, что Мирон испуганно на нее посмотрел.

Мирон о чем-то задумался, на его искаженном лице проявились боль и сочувствие к другу, стала видна вся сила его сострадания:

- Не будет Лисий никому мстить! Даже если встретит человека, который это сделал.

- Много ты о нем знаешь, - мрачно ответила Лисия. Вдруг, опомнившись, рассмеялась и воскликнула: - Ведь ты сам говорил, что он иногда бывает жестоким и сильным!

Мирон, не зная, что возразить, возмущенно фыркнул и вдруг подумал, откуда Лисия знает, что он когда-то говорил, и на душе у него стало тоскливо, появилось что-то недоброе, словно он снова прощался с близким человеком. Но ему не хватило времени, чтобы обдумать это.

- Лучше не проси пойти с тобой. Я сегодня не могу. Но, может быть, лучше бы я пошел с тобой, - вырвалось у молодого философа.

Лисия увидела, что Мирон уже готов согласиться, пойти с ней, но испугался чего-то. Тогда она больше не стала настаивать, решив, что так в итоге будет еще и лучше.

- Ты иди в Сад, а я пойду туда, - Лисия махнула рукой в сторону, где находится дом, в котором она теперь жила, и где могла, ничего не бояться. - Ты пойдешь этой дорогой в Сад в надежде встретить своего друга. Но как ты можешь знать, какой дорогой он пойдет? Может, он не в Саду, а у твоих друзей, с которыми ты сюда пришел. Они сейчас где-то втроем пьют вино, кушают финики, ложками сладкий мед и смеются, что ты в Саду ешь лепешки и пьешь теплую противную воду. В саду Эпикура, который он создал для наслаждений, как я заметила, - съесть яблоко - это уже такое огромное наслаждение, что надо скорей бежать к жертвеннику Афины, откусить, и бросить кусок ей, чтобы она не погубила тебя от зависти к твоему счастью. Такое огромное наслаждение - есть яблоко! Да мне хочется сжечь этот сад, если в нем нет ничего лучше яблок, - Лисия разъяренно обрушилась с упреками на Мирона. Поскольку она давно общалась с философами, то приучила себя вести и говорить как мужчина. Сейчас эта манера проявилась, будто вырвалась наружу, и поэтому она в эту минуту напомнила философу Лисия.

- Ты иногда ведешь себя, как Лисий, и я все больше замечаю, что в тебе есть много того, что и в нем, - пробормотал Мирон, находясь под впечатлением от горячих и страстных слов Лисии, а потом задумался о том, что она сказала о его друзьях.

Лисия испугалась, что выдала себя, и Мирон узнает, кто она. Неизвестно, как он себя поведет. Конечно, он не потащит ее в суд за то, что она выдавала себя за мужчину, но может, не захочет больше с ней встречаться. Лисия тогда сделала то, чего сама не ожидала. Она бросилась к Мирону, прижалась к нему и поцеловала в губы, горячо и страстно, а потом с веселым смехом, двигая бедрами так, чтобы видно было как колышется ее грудь, воскликнула:

- Твой друг Лисий тоже был таким веселым? Что же ты не сказал, что вы с ним дружили настолько, что он обнимал тебя?

Мирон остолбенел и не мог прийти в себя, после того, как почувствовал молодое гибкое тело, прильнувшее к нему.

- Мирон, что ты молчишь? Скажи, что лучше: жить в саду наслаждений, о котором ты так много говоришь и кушать яблоки или гулять со мной по этому городу и наслаждаться друг другом? - язвительно спросила Лисия, дразня Мирона и пританцовывая. - Ну что, пойдешь со мной и посмотришь где я живу, или пойдешь навстречу своему Лисию, который, наверное, уже давно вернулся к старику? Ну, решай скорее. Что ты стоишь? Ты похож на ослика, которого надо пнуть пятками под пузо или хлестнуть по морде веткой, чтобы он сдвинулся с места.

- Зачем ты это сделала! - не столько возмущенно, сколько с болью и с искренним недоумением воскликнул Мирон. - Я теперь виню себя, что рассказал о них тебе. Я не думал, что ты такая. Что они тебе плохого сделали? Ведь ты даже их не знаешь! Это мои друзья. Тем, какой я есть и каким я тебе, похоже, нравлюсь, я обязан моим друзьям. Зачем ты все время противопоставляешь себя моим друзьям? Как ты можешь такое делать? Почему ты такая? Если бы ты увидела Лисия, Херестрата и особенно Креофила, ты бы не стала так противопоставлять им себя, а увлеклась бы этими прекрасными людьми, подобных которым в жизни не много встретишь.

- Будь здоров, Мирон! - воскликнула Лисия, делая вид, что прощается с ним надолго, а, может, навсегда и, подражая его манере говорить, с осуждением сказала:

- Если тебе так дороги твои друзья, иди за ними, ищи их. А я не хочу, чтобы со мной был человек, который может бросить меня одну посреди города и уйти искать каких-то друзей, которые, может, о нем уже давно забыли.

То, что сказала Лисия, потрясло Мирона еще больше, чем ее поцелуй. Отравленный ядом сомнения хитрой Лисии, он вдруг подумал: "Кто он такой? Будет ли Лисий искать его? Скорее всего Лисий пошел не в Сад, чтобы найти Мирона, а в порт, в Пирей, где должны были остановиться в гостинице Креофил и Херестрат".

- Постой, Лисия! - воскликнул Мирон, останавливая молодую женщину. Однако он не стал извиняться и притворно молить прощения, а взмолился о другом, длинно и путано объясняя свою просьбу:

- Я пойду с тобой. Подожди, Лисия. Только давай посмотрим, где они... Смотри, у нас же еще есть время, - Мирон протянул руку в сторону солнца, которое садилось за Акрополь. Мы только спросим, приходил ли Лисий в Сад и спрашивал ли меня. Потом пойдем к тебе, и я еще успею вернуться сюда, если нельзя будет остаться с тобой.

Лисия вначале хотела согласиться, подумав, что смогла победить Мирона и добилась, чего хотела, но когда слова философа были ею осмыслены, она возмутилась и безжалостно ткнула кулаком ему под ребра, так что тот застонал и согнулся.

- Значит, вот что ты придумал? Какой ты хитрый, Мирон! - вскричала Лисия, невольно повторяя слова, которыми он когда-то упрекал Лисия-философа. - Ты хочешь, чтобы я пошла с тобой и посмотрела, ждет ли тебя твой друг, а если тебя никто не ждет, ты пойдешь со мной. Но если твой друг окажется там, тогда, я знаю, ты бросишь меня, и мне придется возвращаться одной, а ты будешь оправдываться перед ним, ругать и называть меня бездарной женщиной. Да если я когда-то услышу, что ты посмеешь кому-то сказать обо мне такое, я тебя найду, где бы ты ни был, приду и так ударю, что ты навсегда запомнишь...

Лисия вдруг остановилась, почувствовав, что ругань увлекает ее, ей уже действительно хочется взять палку и проучить Мирона, отлупить этого бестолкового человека, чтобы он никогда больше не смел пренебрегать ею и думать о своих друзьях-философах.

- Смотри, Мирон, - зловеще бросила Лисия, глядя на него безжалостным и высокомерным взглядом. - Если не пойдешь за мной, а побежишь искать своего пропавшего друга, а потом остальных, ты не найдешь никого и потеряешь все, чем так дорожил. А чтобы ты знал: я всегда думала и думаю только о том, чтобы тебе было хорошо.

Лисия пошла в дом, где все было готово, чтобы встретить Мирона: вино, фрукты, которые он любил, только сам Мирон не спешил за ней.

- Подожди. Постой! Куда ты? - позвал Мирон, тоскливо глядя на удалявшуюся молодую женщину. Он не мог ни на что решиться и не знал, что ему делать: отпустить Лисию, чтобы потерять ее, и поспешить в Сад, надеясь, что там его еще до сих пор ждет Лисий? Слова молодой женщины о том, что он может потерять все, помешали ему сделать шаг в сторону. Мирон боялся, что может потерять все. Для него это было таким же проклятием, как для других угроза изгнания из города, в котором они родились и где, как они раньше думали, могут найти защиту и спасение. Для Мирона потерять все означало потерять навсегда то, чего до сих пор он никогда не имел, хоть и верил, что ему тоже когда-то повезет. Поэтому он со священным страхом боялся потерять друзей, особенно Лисия, который ему нравился больше всего и который всегда разговаривал с ним с любовью, как с братом.


5


Почему тебе всегда плохо там, где мне хорошо?


Лисия шла медленно, показывая всем своим видом, что уходит навсегда. Она не останавливалась и не оглядывалась. Мирон не выдержал жестокого испытания и побежал за ней, крича:

- Я пойду с тобой! Постой! Не уходи!

Догнав Лисию, Мирон не мог решиться схватить ее и остановить. Он шел за ней вначале молча, а потом, когда собрался с духом, стал объяснять, что он не виноват:

- Ты не понимаешь настоящих философов. Они ведь совсем не такие, как я. Они хотят, чтобы за ними ходили, чтобы их слушали. Херестрат даже говорит, что главное, чтобы его не слушали, а знаешь что?

- Чтобы записывали, - вырвалось у Лисии и она плюнула, увидев, что сама повторила мерзкие слова, которые раньше говорил Херестрат и которые были ей всегда так ненавистны.

Мирон не обратил на это внимания и продолжил объяснять:

- Ты уже слышала? Я говорил? Пойми, философы любят, чтобы их слушали, иначе зачем им этим заниматься?

- Какая мне разница, зачем они это делают? Ты хочешь их искать, даже не зная, куда они ушли, с кем они теперь, а найдя, слушать и делать вид, что тебе интересно то, о чем они говорят.

- Я хотел, чтобы ты пошла со мной, и мы, может быть, нашли Лисия... и других. Но ты обиделась. Почему все люди, с которыми мне хорошо, всегда куда-то от меня уходят? Почему им всегда плохо там, где мне хорошо?

Лисия, остановившись, повернулась. Последние слова Мирона ее тронули, ей показалось, что она почувствовала, как он страдает, однако не стала его утешать. Она ведь не хотела спорить с ним, а добивалась, чтобы Мирон пошел с ней, поэтому ответила:

- Ты обижаешься и говоришь, что плохо, когда уходят друзья, которые, как ты утверждаешь, тебе дороже всего, и не понимаешь, чем ты их обидел. А сам не видишь, как обидел сейчас меня. Мирон, ты не думаешь обо мне. Ты не подумал о том, как я пойду одна и чего это может мне стоить!

Мирон ничего не ответил. Он понял и согласился, что поступил неправильно, поскольку если Лисия будет возвращаться после захода солнца одна, может произойти все, что угодно. Мирон не знал законов этого города, но как только он представил Лисию одну на пустых улицах, остановленную четырьмя суровыми скифами, охраняющими город, которые будут расспрашивать, кто она, что делает. Замкнут ее и она не сможет выкрикнуть в оправдание, что у нее нет никакого злого умысла, а просто философы, с которыми она провела вечер, не подумали молодую женщину отвести домой.

- Ну, хорошо. Пойдем. Я пойду с тобой! - воскликнул Мирон, испугавшись, что может сделать что-то непоправимое.

Лисия, наоборот, уже передумала оставаться с Мироном. Особенно после того, как он сказал, что беспокоится о ней, о том, чтобы с ней ничего не случилось, когда она будет возвращаться домой одна, не зная местных законов. Лисия подумала, что, наверное, зря так долго не возвращается в дом старика Горгия, который в первый же день согласился быть ее самым близким другом в этом городе. Подумав о том риске, которому она себя подвергала, придя в Афины как мужчина-философ и остановившись в доме у друга отца, а потом сняв комнату как молодая женщина-чужеземка, Лисия решила, что не нужно больше завлекать Мирона, а лучше, наоборот, поскорее распрощаться с ним, вернуться в дом, который она снимала, переодеться в мужскую одежду, снова стать Лисием, сегодня же вечером зайти к старику Горгию и рассказать какую-нибудь историю, которую ей теперь не сложно будет сочинить, поскольку она знает город и имена нескольких живущих здесь людей.

- Уходи, Мирон! Иди отсюда, - жестким и чужим голосом приказала Лисия, не глядя на философа. - Беги в свой Сад, пока еще не поздно, и ты, может быть, еще найдешь там своего друга. Не бойся! Ты не потеряешь меня. Если не найдешь Лисия, я найду тебя. Только знай, что я видеть его не хочу и сделаю все, чтобы никогда его не видеть. Противный он, этот твой Лисий. Иди. Я знаю, где ты будешь. В Саду. Думаешь, тебе будет там хорошо, если везде всегда было плохо? - прогоняя философа, рассерженно воскликнула Лисия.


Глава шестая


Без страха и без наслаждений


1

Кто захочет быть мужчиной?


Прогнав Мирона, добившись, чтобы красавец-философ не следовал за ней, а ушел в Сад к своим друзьям, Лисия больше ни о чем не думала и, ни в чем не раскаиваясь поспешила домой. Она хотела поскорее вымыться, чтобы в ней ничего не осталось от женщины, одеться Лисием и прийти в дом Горгия засветло.

Когда она, переодетая в мужчину, пришла в дом Горгия, уже стемнело. Старик спал, а в комнате был только один Харин. Молодой человек лежал напротив входа возле слабо горевшего очага, и читал при светильниках какие-то записи. Увидев Лисия, он отбросил свиток и, помня, как ему досталось за то, что он был груб с гостем, повел себя как радушный и заботливый хозяин.

- Где ты был, Лисий? Мы уже волновались, что с тобой что-то произошло или ты попал в какую-нибудь историю.

- Как видишь, у меня все в порядке, - возразила Лисия и поскольку она пыталась говорить не своим голосом, ее слова прозвучали резко и грубо.

Харин почувствовал это и рассердился. Его сжатые губы заиграли, выдавая враждебные чувства.

- А ты знаешь, что сюда приходили твои друзья? Мы с отцом не знали, что им сказать.

- Мои друзья! - воскликнула удивленно Лисия.

- Они сказали, что они твои друзья. Высокий философ, красавец, как Апполон, а лицо его иногда такое жалкое, будто он, как слепой, щупает все вокруг себя, да и пахло от него, как от грузчиков в порту. С ним была молодая женщина.

- А, это был Мирон. Мы пришли с ним в этот город. Значит, он пришел, думая, что найдет меня здесь. Я был у философа Эпикура, ждал Мирона, а мне там сказали, что он встретил какую-то молодую женщину, прекрасную, как богиня, и ушел с ней, никому ничего не сказав. Это плохо, что он меня не нашел. Завтра пойду его искать в саду, где проповедуют счастливую жизнь без зла, но с удовольствиями. А ты никогда туда не заходил? - спросила Лисия, зная что ответит молодой человек, которого она презирала, считая, что, кроме женщин и торговли, тот вообще ничем не интересуется и ни в чем не разбирается. Но оказалось, Харин обладал некоторой осведомленностью о том, кто такой Эпикур, и она еще ни от кого не слышала ничего подобного о философе, которого видела утром сама.

- Зачем мне туда ходить? Чтобы узнать, что значит "хаос"? Я слышал, Эпикур всем говорит, что ушел к философам потому, что никто не мог ему объяснить, что означает слово "хаос" у Гесиода. А мне для этого не нужны философы. Я и сам знаю, что такое "хаос".

- Что же это такое? - спросила Лисия, которую не могли смутить никакие, даже самые неожиданные вопросы.

- Это, когда ничего нет, - ответил Харин и добавил: - Когда все перемешано.

- Если ничего нет, что же тогда перемешано? Как может быть перемешано то, чего нет, а даже если может, то кто и когда его перемешал?

- Вижу ты давно бродишь с философами. Я слышал разговор о том, что Эпикур стал заниматься философией, потому что никто не мог объяснить ему значение этого слова.

- А как ты сам думаешь, что такое "хаос"? - спросила Лисия, голодная и усталая, хватая со столика все, что там было, и глотая почти не разжевывая, потом запивала и сразу вытягивала тонкую лебединую шею, чтобы не икать. Она знала, что все в этом городе любят говорить о вещах, о которых часто сами не знают.

- Как я понимаю? Хаос - это то, из чего все произошло. Я думаю, все это уже должно где-то быть до того, как стало для нас видимым, но до этого оно должно было быть перемешано. Больше всему, что существует, произойти неоткуда.

Лисия перестала слушать, что говорит Харин, но долго живя с философами она научилась задавать вопросы:

- Если все, что есть в мире и что мы видим, произошло из ничего, значит, все, что есть, может произойти из всего, что угодно. Из земли рождается трава, потом она вянет, сохнет и сама становится землей, из которой опять растет трава. Какая разница? Я устал. Я хочу спать. Завтра я должен найти друзей и, может быть, снова останусь ночевать в другом доме. Если меня не будет несколько дней, скажи своему отцу, который был так добр ко мне, чтобы он не волновался. У меня все будет в порядке.

Узнав, что гость, который столько раз был причиной досадных недоразумений и споров, может несколько дней не возвращаться, Харин только обрадовался и крикнул, повторяя в шутку все, что слышал об Эпикуре:

- Я так и скажу отцу: ты будешь со своими друзьями у Садового философа. Смотри только не ешь там слишком много, а то, говорят, этот Эпикур по крайней мере два раза в день сгибается под непосильной тяжестью всего им съеденного и его рвет. Говорят, у него есть специальная мраморная чаша, к которой его отводят, как только он почувствует, что его стошнит. А о том, какие к нему приходят молодые роскошные женщины, как они его любят, это ты, наверное, уже сам видел. Твой друг, который сегодня здесь был, пришел с такой красавицей, что я сам готов был бы заплатить сколько угодно, лишь бы она жила в оплаченном мною доме и ласково меня встречала.

- Ты так много думаешь про женщин! - раздраженно и с презрением воскликнула Лисия. - Поэтому твой отец так сердится на тебя и так из-за тебя страдает.

- Я тебе не о женщинах говорю, Лисий, а о том, что философ, к которому ты каждый день ходишь, не совсем чистый человек, и все возмущаются тем, чем он в своем саду занимается со своими учениками! - возмущенно воскликнул Харин.

- Какое мне дело, чем он занимается? Я только два дня как в Афинах. Я так считаю: лучше пусть философ много ест, чем ходит голодным. Я знал одного философа, который всегда был голоден, как варвар, как будто мать его была потаскухой и родила ублюдка с дырой в желудке. Если бы ты увидел этого человека, ты бы тоже согласился, что лучше, когда философу хватает еды.

- Я говорю не о еде, а о том, чем он занимается, - возразил Харин и, судя по его скабрезному виду, он намекал на что-то очень неприличное.

- А что он делает? Я не слышал? - удивленно спросила Лисия, обрадовавшись, что узнает что-то, чем потом сможет отвадить Мирона ходить в Сад.

- А то, что он развращает молодых людей, и за это его надо было бы давно казнить, выжечь прямо на лице клеймо, отправить на рудники, чтобы он там поскорее сдох и больше никого не соблазнял сказками об истинных наслаждениях.

- Значит, вот, чем они там занимаются? Я и не знал! - Лисия задумалась, как использовать то, что только что узнала и не подумала о том, что должна ответить.

- А ты будто не знал этого. Два дня там был и ничего такого не видел, - воскликнул Харин, которому вдруг показалось, что Лисий стал говорить с ним как-то странно, как будто слушает еще кого-то.

- Что я не видел? - удивленно и испуганно переспросила Лисия, и тут же возмущенно возразила: - Я не видел там никаких молодых людей! Там были старики, рабы и женщины. Я еще не видел столько ни у одного философа. Глупости ты говоришь, Харин. Кто тебе такое сказал? У Эпикура, знаешь, сколько друзей? У тебя никогда столько не будет. Ты думаешь, что торгуешь чем-то полезным? Если ты такой хороший, а он плохой, почему я видел у него в саду людей больше, чем в Агоре на торговой площади? Не знаешь! Вот и не говори того, чего сам не понимаешь, а то я тебя знаю! Уже думаешь, как рассказать завтра отцу, куда ходит Лисий? Если будешь говорить обо мне плохо, тогда тебе не сдобровать. Я тоже знаю о тебе то, о чем ты не подозреваешь.

Лисия почувствовала такую усталость, что поняла - у нее больше не хватит сил спорить с Харином дальше, и чтобы больше не ругаться, закивала головой, высоко поднимая подбородок, чтобы показать, что она отказывается говорить дальше с Харином. Харин испугался, что Лисий узнал о нем что-то, и готов был сделать все, что угодно, лишь бы задобрить ненавистного гостя. Ему и раньше приходилось откупаться от человека, который знал, что Харин не за все товары платит пошлину в порту. Он вскочил, побежал к сундуку, где лежали деньги отца, помедлив, взял десять монет и, протянув их Лисии, по-дружески обратился:

- Я знаю, что философы твердят, будто им не нужны деньги, но ведь они им нужны. Я хочу, Лисий, чтобы мы с тобой остались друзьями и, зная, как мой отец относился к твоему отцу, хочу подарить тебе эту небольшую сумму.

Лисия вначале испугалась, не зная, что будет делать, если Харин вдруг скажет, что давал ей деньги, подкупал ее, но потом решила, что она сможет это использовать, когда будет нужно, сказав, что видела, как Харин доставал из отцовского сундука деньги. А они ей сейчас совсем не помешают.

Взяв монеты, Лисия зажала их в левой руке, а правой, как истинный афинянин подхватив подол туники, отмахнула в сторону в знак благодарности и дружеского расположения к Харину. Не ожидая ответа, она торопливо вышла из комнаты и направилась к себе, где остались ее вещи и были спрятаны все ее деньги.

Оказавшись одна, прижавшись спиной к закрытой двери, Лисия, чтобы успокоиться, не раздеваясь, легла и, сжав руки в кулачки, прижав их к груди, прошептала, взывая о помощи к хранительнице города Афине: "Храни меня, великая богиня, и следи за мной, чтобы я не наделала чего-нибудь такого, за что мне придется проклинать саму себя и расплачиваться. Послушай меня, великая богиня, я только прошу: пусть Мирон забудет Лисия навсегда и будет думать только обо мне!"


2


Смотри, учись. Это настоящая атараксия!


Лисия была так взволнована всем, что случилось, так устала, что даже думая о приятном, о том, как она целовала Мирона, как он был ей близок, все же не смогла успокоиться и уснуть. Ей не давали покоя мысли о том, в какой сложной ситуации она оказалась и как ей теперь выбраться, что сделать, чтобы войти в жизнь людей, с которыми она хотела быть вместе, женщиной. Она вдруг разрыдалась, и трясясь и хватаясь за одежду, боясь закричать, потом, обессиленная, заливаясь слезами от нахлынувшего горя и жалости к себе самой, вдруг уснула, словно боги не смогли взирать на ее муки, и Морфей своей собственной рукой закрыл ее глаза и отправил в тот мир, где самое жестокое наказание становится самым великим наслаждением, и потому кажется, что все начинает происходить наоборот.

Ей снилось, что она попала в какой-то сад, он был не таким, как у Эпикура. Там никого не было, росли кустарники и цветы, он находился не в городе, а далеко в горах, повсюду шумели высокие, разбивающиеся о камни водопады. Лисия глубоко дышала и чувствовала в груди такое томление, замирание и биение, словно падала вниз вместе с пузырящейся водой. Она позвала, но ей никто не ответил, а потом вдруг почувствовала, что сзади кто-то стоит, обернулась и увидела Мирона, одетого в длинный белоснежный гемантион, какой носят пожилые богатые афинские горожане, всегда идущие вперед ничего вокруг себя не видя. Он смотрел не на нее, а куда-то в другую сторону и спокойно говорил, словно отвечал на вопрос:

- Знаешь, почему я так полюбил Сад? Сколько я видел людей, все они думали только о том, как достать побольше денег, потому что были уверены, что с ними им нечего бояться: ни людей, ни богов. Они за всю жизнь не смогли, да и не захотели научиться чему-то большему. Но я не хочу так жить. Я хочу жить так, чтобы мне было хорошо! Когда я прихожу в сад, где мне все рады, я встречаю людей, о которых мечтал и подобных которым в моей жизни мало. Эпикур создал мир, в котором мне хорошо сейчас. Я не должен больше жить мечтами и надеждами.

- Какая радость-то! Ты говоришь, что тебе в Саду хорошо, что там ты ничего не боишься. Но радость твоя в чем? - голосом своей матери, устало, но настойчиво спросила Лисия.

- А радостей в жизни много! Если захочешь, везде найдешь! Учись искать и увидишь. Я не хочу жить, как Зенон, который учит, что если в жизни не останется ничего хорошего, то со временем может стать лучше, а тому, кто не может больше терпеть, нужно принести жертву богам и выпить чашу хорошо приготовленного яда, который можно купить везде. Я не хочу пить яд, я хочу, чтобы мне в этой жизни было хорошо.

Лисия удивилась словам Мирона о том, что они видели Зенона вместе, и подумала, что он догадывается, что она и Лисий - это один человек, но Мирон не показывает этого, потому что он безвредный, мягкий человек и ждет, пока она сама ему во всем признается. Это не входило в ее планы, потому что она видела, что Мирон охотно отвечает на все ее вопросы, и, чтобы узнать его лучше, спросила:

- А ты говорил, что умный человек найдет близких людей, с которыми ему будет хорошо.

- Если их у него нет, он должен их найти. Близкими могут быть и чужие люди. Все люди разные. Один человек может стать великим полководцем, чтобы завоевывать все больше и больше земель, если найдет друзей, которые ему в этом помогут, а другой, например я, выберет Сад, незаметное место, где ему хорошо, где живут его друзья, которые мыслят так же, как и он. А есть и третие, которые имеют жену, законных детей, граждан прекрасного города, в котором мы сейчас живем, им бояться и искать больше нечего.

- Как можно не бояться за тех, кого любишь?

- Я не знаю. У меня никогда не было близких. Я даже отца своего не помню. Я взял в библиотеке трактат учителя по атараксии.

- Ты только сейчас узнал, что такое атараксия? - воскликнула Лисия с упреком, потому что именно она недавно объясняла Мирону это слово, а он тогда, казалось, ничего не понимал.

- Атараксия - это состояние, когда у тебя есть друзья, с которыми тебе хорошо, которые тебя любят, и тебе не нужны женщины, с которыми бывает всегда так сложно, - объяснил Мирон и добавил: - С хорошими друзьями можно жить сколько угодно, потому что они постоянно делятся с тобой своими познаниями. С женщинами так жить нельзя. Им от тебя все время что-то нужно. У них постоянно какие-то проблемы. Они говорят только об одежде и что еще им надо купить. Откуда я могу знать? Я всю жизнь, сколько помню, бродил с философами и никогда ни с кем не говорил об одежде. Мне все равно, как одет человек, потому что видно, какой он есть сквозь одежду. А женщины, живущие в Афинах, наверное, только и обсуждают, что одеть в Пникс, а что в Агору, в Сад, потому что это для них очень важно, важнее всего остального. Я не хочу даже говорить с людьми, которые о таком думают. У меня денег никогда не было и не будет. Какая женщина меня полюбит?

Лисия возмущенно плюнула, услышав такие глупые слова, и тут же проснулась, изогнувшись, протяжно простонала, перевернулась и, путаясь в длинной мужской одежде, тут же уснула и уже больше не просыпалась до самого утра.


3


Иди и следи за ним, пока не поймешь, что он будет делать!


Лисия проснулась, когда утренняя заря еще не осветила город. Лежа в темноте с открытыми глазами, она больше не могла уснуть и думала, что делать. Если она сейчас отсюда уйдет и не поговорит со стариком, не объяснит, почему и куда уходит, она вряд ли сможет потом вернуться в этот дом, рассчитывая, что ее радушно примут, как сына близкого друга, позволят открыть лавку и жить с доходов. Лисия боялась потерять возможность вернуться сюда в облике, который последние несколько месяцев ей так помогал, но остаться Лисием для того, чтобы поговорить со стариком и тем более чтобы неизвестно сколько времени потом торговать вином, она тоже не хотела. А если больше ей не удастся сюда вернуться, деньги, которые у нее оставались, вскоре должны были закончиться. Как тогда жить? Что делать? Она не знала, тем более, что Мирон во сне признался, что никогда не имел денег. Значит, он никогда их иметь не будет. Лисия решилась уйти и больше не думала о том, правильно ли поступает. Забрав золотые, которые у нее были, и афинские монеты с совой, которые вчера дал Харин, она решила уйти ранним утром и вернуться в дом, где снимала комнаты, переодеться в красивую одежду и пойти в Сад добиваться, чтобы Мирон оттуда ушел, остался с ней и больше никуда не уходил. Даже не умывшись, спрятав деньги в пояс и с собой ничего не взяв, Лисия открыла дверь и выглянула во двор. Посмотрев по сторонам, она не заметила никого, кроме старого раба, подметающего двор и что-то бормочущего под нос. Лисия, крадучись, вышла и, легко ступая, побежала к воротам, чтобы выйти незаметно. Она обрадовалась, когда это ей удалось и, прикрыв ворота, пошла быстрым шагом в сторону Депилонских ворот, ближе к Мирону, ближе к дому, который сняла и в котором будет теперь жить как Лисия, как молодая и красивая женщина.

Никто, казалось, не обратил внимания на Лисию, когда она пробегала по двору, ни раб с метлой, ни мальчишка, который недавно принес воду и, оставив одно ведро в ванной, как раз в это время вышел во двор, чтобы отнести другое на кухню. Она была рада, что, как ей показалось, смогла уйти из дома Горгия незамеченной, но ее увидел Харин, тоже проснувшийся рано. Вначале, почувствовав раздражение от вида странного и неприятного гостя, Харин обрадовался, что тот так быстро куда-то убегает, но потом, насторожившись, подумал, что это все же выглядит очень странно. "Какая может быть причина у Лисия, чтобы так уйти, ускользнуть из дома, в котором ему никто не сделал ничего плохого?"

Харин вскочил, одел тунику, выбежал во двор и, позвав мальчишку, приказал:

- Видел того, кто только что ушел? Беги за ним и следи, куда он пойдет. Постой! На тебе две монеты, а, если будет нужно, пошли сюда кого-то, чтобы меня позвал. Я хочу знать, что будет делать этот человек.

Лисия спешила вернуться в свой дом, чтобы переодеться, отдохнуть, позавтракать и пойти в Сад, где на ночь остался Мирон. Она больше ни о чем другом не думала и не заметила мальчишку, следящего за ней. Лисия думала только о том, что ждет ее впереди, о встрече с Мироном, что сделать, чтобы он пошел с ней и перестал говорить, как ему хорошо в Саду с новыми друзьями, и вообще думать о своей философии, о том, что такое счастливая жизнь.

Но как бы хорошо он к ней не относился, он все равно рано или поздно захочет встретиться со своими друзьями: и с Креофилом, и с толстым Херестратом, которого Мирон почему-то легко терпел, и, конечно, с Лисием, которого, однако, он больше не должен был увидеть никогда. Лисия подумала, что ей вряд ли удастся удержать Мирона от поиска друзей и решила пойти с ним туда, куда ушли Креофил и Херестрат, и либо найти их, либо уговорить Мирона, что в таком огромном городе, где живет такое количество людей, найти того, кто недавно сюда пришел, невозможно, что пока его старые друзья не прославятся, пока все не будут знать, где и в каком месте они обычно проводят свои дни, их будет не найти.

Мальчишка, следивший за Лисией, увидел как человек в светлой тунике зашел в старый низкий домик, а через какое-то время оттуда вышла молодая женщина, одетая, как та, которую мальчишка видел в доме хозяина. Больше из старого дома никто не выходил. Мальчишка подождал какое-то время и, не понимая, зачем его послали и что он должен увидеть, побежал назад. Он рассказал Харину, что человек в светлой тунике, за которым его послали следить, зашел в дом в Агоре и там остался, а через какое-то время оттуда вышла женщина, которая была так прекрасна, как та гостья, которая приходила с философом вчера.

Харин, как только это услышал, сразу почувствовал, что здесь скрыта какая-то тайна, но он пока не понимал, в чем она. Однако то, что в дом вошел один человек, а вышел совершенно другой, причем первым был подозрительный Лисий, а вышедшая женщина похожа на ту, что приходила вчера, - это показалось очень настораживающим. Харин еще раз расспросил, как выглядела молодая женщина, и окончательно убедился, что в старый дом вошел Лисий, а вышла оттуда та, которая приходила вчера вместе с молодым красавцем-философом, и, оказывается, она знает Лисия!

Как только Харин понял, что в этом деле есть какая-то тайна, которая может изменить его собственную жизнь, он стал думать, кто такой Лисий, куда он ходит, с кем встречается и что надо сделать, чтобы узнать все об этом человеке и использовать потом в своих интересах. Подумав обо всем, Харин приказал мальчику-рабу, чтобы тот сидел незаметно подальше от дома, в который ходят Лисий и Мирон, смотрел и ждал, пока не произойдет что-то необычное.

В это время Лисия, воодушевленная и возвышенная, шла в Сад, предвкушая встречу с Мироном, потому что она теперь знала, что надо делать и о чем с ним говорить.


4


Ну, Мирон, держись! Я иду к тебе, милый!


В этот день в Саду было особенно многолюдно, пришли сотни поклонников философа. Даже Эпикур с братьями пришел ранним утром, с ними были друзья, приехавшие из Лампсака. Раньше там жил Эпикур и теперь один - два раза за лето туда приезжал, чтобы встречаться с учениками.

- Что тут происходит? Кто сегодня должен прийти? - спросила Лисия девочку, которая сидела напротив входа с кувшином воды.

- Сегодня большой праздник. Большой фестиваль в честь всех богов.

- Что за праздник такой? - удивилась Лисия.

- Это праздник, который празднуют все, кто сюда приходит. Мы поем гимны в честь всех богов, живущих между мирами, блаженствующих и не думающих о нас, а мы о них не забываем, потому что хотим жить так, как они, -девочка подсказала все, что знала и чему верила, а потом показала рукой в сторону, где под деревьями уже собралось много людей и откуда доносился гул, словно там паслось огромное стадо баранов или шумел широкий, мощный водопад.

Лисия фыркнула, не зная что сказать, чувствуя, что ее все больше и больше раздражает все, что происходит в Саду. Она посмотрела в сторону, указанную девочкой, и увидела, что там не только собралось много людей, но и была приготовлена сцена - вот-вот должно было разыгрываться представление. Она хотела спросить, что будут играть, но потом решила, что вряд ли девочка знает.

Лисия слышала, что Эпикур дружит с Менандром, две комедии которого она видела, когда жила в Коринфе, а одну пьесу слышала в Дельфах, когда сидела на склоне холма, и хоть в то утро был сильный туман, она слышала все слова, а иногда даже видела на сцене актеров. Лисия подумала, что сегодня увидит новую комедию Менандра, а может быть, даже его самого, потому что очень этого хотела. Она посмотрела на девочку, но подумала, что невежественный ребенок, скорее всего, сам не понимает, кто придет в Сад и что должно произойти. Лисия отвернулась и пошла к ожидающим в тени деревьев представления, но вдруг остановилась, подумав, что одета не философом, а молодой женщиной. Она обернулась и увидела любопытные карие глаза девочки, которая смотрела вслед уходящей прекрасной женщине и о чем-то думала. Лисия позвала ее рукой и сказала:

- Не сиди здесь. Отсюда ничего не увидишь. Если хочешь жить, как боги, вставай и иди вперед. Смелее. Если хочешь стать богиней, встань и иди, тогда я буду смотреть в спину тебе, как ты мне.

Девочка не поняла, о чем говорила женщина, помахала в ответ рукой и отвернулась, потому что в ворота стали входить новые гости. Лисия пошла к группе людей, ожидающих представление, высматривая Мирона, но не увидела его, зато сразу заметила Эпикура, который как раз стоял на дороге, по которой она шла. Подойдя ближе, она стала оглядываться, поскольку была уверена, что молодой философ должен быть где-то рядом, однако видела вокруг только чужих людей. Эпикур обратил внимание на красивую женщину, которая, видимо, только недавно впервые попала в Сад. Это произошло в тот момент, когда он рассказывал о том, что даже человек, которому приходится испытывать невообразимые страдания, может быть свободным и счастливым, поскольку счастье и страдание - это разные вещи. Можно, наслаждаясь, испытывать одно, а на другое не обращать внимания. Заметив Лисию, Эпикур через какое-то время ее узнал и даже вспомнил, при каких обстоятельствах ее видел.

- Я узнаю тебя. Ты сейчас выглядишь как богиня. А где яблоки? Или ты уже все раздала? Я бы хотел знать, кого ты выбрала, кроме меня? - беззвучно смеясь, спросил Эпикур. - Если ты уже прочитала какие-то мои работы, как я тебе советовал, ты должна была сама увидеть, что никто из тех, кто называет себя философами, не достоин того, чтобы о нем думали и его читали. Слушай мои слова. Они так просты и ясны.

Лисия знала, как ревниво относится Эпикур к своему учению и что лучше при нем других не хвалить, поэтому, чтобы не портить отношения с философом, ответила, разыгрывая из себя влюбленную девушку, мало что понимающую в философии.

- Я ведь сюда не для этого пришла, а чтобы встретить друга. Я хочу быть с ним. Я несчастлива, потому что он постоянно здесь, а обо мне не думает совершенно.

- Ты раньше об этом не говорила, - отметил Эпикур, но сердиться не стал, а ровным, тихим, приветливым голосом сказал: - Ну, хорошо. Ты страдаешь от того, что твой друг уходит от тебя?

- Страдаю. Очень. Он тоже страдает, - убежденно подтвердила Лисия.

- Тогда найди его, живите здесь, больше не расставайтесь и не будете страдать, - ответил Эпикур и добавил, не уверенный, что молодая женщина читала его трактаты: - Ты пришла, потому что не хочешь страдать. Страдание - это зло. Надо его избегать. Из-за совершенно бесполезных страданий мы, в конце концов, становимся злыми и причиняем страдания другим. Этот порочный круг надо разорвать, и ты пришла сюда, чувствуя, что сделаешь это.

- Учитель, я действительно хочу разорвать круг, о котором ты говоришь, но только не там и не так, как ты говоришь, потому что хочу, чтобы тот, кого я люблю, был со мной и только со мной, и больше не думал о философии, иначе он не будет зарабатывать достаточно денег чтобы создать семью! - стараясь говорить вежливо, однако довольно раздраженно объяснила Лисия, в душе смеясь тому, что и как она говорит знаменитому философу.

- Зачем тебе семья, женщина? Если тебе хочется быть рядом с тем, кого любишь, а ему хорошо в этом саду, оставайся и ты. Ищи счастье в себе самой, оно не зависит от того, с кем тебе хочется создать семью.

- Неправда! Для меня счастье зависит именно от этого и даже очень. Если мой возлюбленный не вернется ко мне, я буду самой несчастной, даже если останусь жить в твоем саду, учитель, - капризно возразила Лисия, думая, что Эпикур больше не будет с ней разговаривать и перестанет убеждать, а начнет шутить, как с гетерой. Во всяком случае, она так себе это представляла, но Эпикур поступил по-другому.

- Тогда тебе лучше прийти сюда, когда ты избавишься от этого желания, -пробормотал он и о чем-то задумался.

- Я никогда не избавлюсь от сильного желания быть всегда с моим возлюбленным! - гордо заявила Лисия, повторяя, как ей казалось, слова какого-то сценического героя, смеясь в душе тому, какие глупые слова говорит и как серьезно ей отвечает пожилой философ.

- Если это так, тогда поклонись ему, поклонись твоему возлюбленному, как божеству, и пожелай, чтобы боги послали ему удачу, а в душе у него воцарилось спокойствие, и тогда увидишь, как тебе самой станет хорошо и спокойно.

- Как я могу ему поклоняться? Он такой бестолковый и все у него получается неправильно. Я могу только молить богов, чтобы они следили за ним и помогали ему. А я не такая глупая и сама со своей жизнью как-нибудь справлюсь, - ответила Лисия, продолжая в душе веселиться, представив, как бестолково все делает Мирон.

- Тогда забудь о нем, тебе не об этом сейчас надо думать. Я вижу, тебе больше нравится играть с жизнью, как молодым девушкам, которые в праздник Дионисия хватают венки и бегут, как будто за ними гонятся, и, действительно, находятся те, кто за ними бежит, - возразил Эпикур и сделал странный кивок головой, словно он тонул со связанными руками, а, вынырнув, вытянул голову, чтобы сделать глоток воздуха. - Я не хочу, чтобы эта женщина приходила сюда каждый день искать своего друга. Если она его найдет, он станет еще более несчастным, - обращаясь к другим, заявил Эпикур. - Если она никогда не знала, что такое счастье, и никогда не думала об этом, нельзя ей позволить, чтобы она мешала Мирону приходить в Сад, где он чувствует себя счастливым.

Лисия задумалась, услышав эти слова. Она не знала, что ответить на такие обидные слова, но вдруг увидела, что никто от нее ответа не ждет, потому что Эпикур пошел в сторону сцены, а все последовали за ним, кроме двух крепких молодых философов, которые по велению Эпикура, грубо схватили Лисию за руки и повели к выходу. Она растерялась и не знала, что ей делать. Хотела оказать сопротивление и попытаться вырваться, закричать, чтобы привлечь внимание, может быть хотя бы так Мирон ее заметит, но она поняла, что вырываться бессмысленно, потому что здоровенные рабы-философы, которые, судя по одинаковым татуировкам на руках, были привезены из Египта, тащили ее так, что ей оставалось только подчиниться. Уже около ворот Лисия оглянулась, увидела, наконец, знакомую фигуру молодого философа. Мирон шел по аллее вместе с каким-то увечным стариком, ловко перемещающимся, орудуя деревянной культей, держась за нее рукой, и при каждом шаге еще и опирался обрубком правой ноги.

Лисия закричала:

- Мирон! Будь ты проклят, если не спасешь меня!

Увидев, что может легко вырваться, если будет действовать решительно, Лисия ударила одного из братьев-эфиопов ногой, а другому разбила бровь, вцепившись в его плечи и подпрыгнув, ударила головой и побежала к Мирону.

У молодого философа был хороший слух, сегодня он был особенно обострен, потому что Мирону с утра мерещилось, что его кто-то зовет, поэтому, нервничая, он часто оборачивался, но не останавливался. А сейчас, услышав, что его позвали, остановился и сделал это так резко, что калеке, не готовому к этому, пришлось проскакать на костыле чтобы вернуться к Мирону.

Лисия бежала к своему другу, махала тонкой рукой, жалобно крича плаксивым голосом:

- Постой, Мирон, не уходи от меня! Что ты за человек такой?

Мирон никуда и не собирался уходить. Он удивленно смотрел на бегущую к нему прекрасную женщину, которая просила его остановиться и звала по имени. Он узнал Лисию, но девушка была одета по-другому, и Мирон был очарован, смотрел на нее, на душе у него становилось тепло и неспокойно, словно он после долгой дороги подсел слишком близко к огню, чтобы согреться и просушиться.

- Мирон, где ты был? Я пришла в Сад, чтобы встретить тебя, а тебя нигде не было! Конечно, где-то ты был, но не там, где должен, - едко и зло воскликнула Лисия, подбежав достаточно близко, чтобы Мирон мог слышать ее возмущение и ругань. - Пойдем скорее отсюда, пока эти омерзительные варвары меня не поймали и не утащили. Они хотят разлучить нас с тобой.

Мирон готов был идти с Лисией куда угодно, особенно, когда увидел ее - такую прекрасную и влюбленную, но когда она сказала, что их хотят разлучить, молодой философ задумался. За Лисией торопливо шли два здоровенных эфиопа, которые обычно сопровождали Эпикура.

- Пойдем, Мирон, - взмолилась Лисия и, поскольку не привыкла этого делать, у нее получилось очень жалостно и убедительно. - Если ты со мной не пойдешь, мне будет совсем плохо. Меня уже хотели вывести отсюда, чтобы я больше не возвращалась.

- Кто этого хотел? - удивленно спросил Мирон, ничего не предпринимая, а только раздумывая, что должен был сделать человек, чтобы его больше не пускали в Сад. - Лисия, здесь всегда всем рады! Что ты такого сделала? И кому? Тут все такие добрые и безобидные люди!

- Они безобидные? Ты посмотри на них! А что я сделала?! Ты хочешь сказать, что это я во всем виновата? Я пришла сюда, чтобы увидеть тебя, - честно ответила Лисия и, поскольку была искренна в этот момент, ее слова прозвучали убедительно. - А когда меня спросил твой новый учитель, этот шепелявый старик, противный и зловредный Эпикур, зачем я сюда пришла, я ответила, что пришла ради тебя, чтобы быть с тобой, а он стал меня оскорблять. Да! Да! Да! Твой Эпикур сказал, что я ничтожная женщина, а потом приказал меня схватить, вот этим крабоподобным братьям. Ты посмотри на них! Они меня сейчас вытащат отсюда, как бы я не упиралась. Мирон, я пришла сюда ради тебя. А что ты со мной делаешь? Почему ты ничего не делаешь ради меня, Мирон?

Мирон не стал защищать Лисию, а пустился в рассуждения:

- Не кричи так громко. Тут этого не любят, - воскликнул молодой философ и глядя на эфиопов, удивленно спросил: - Что ты сделала? Разве ты не знаешь, что сегодня у нас большой праздник? Учитель в такой день всех угощает за свой счет, чтобы даже те, у кого ничего нет, смогли хорошо поесть, а это - основное удовольствие. Давай я пойду к нему, скажу, что знаю тебя, и объясню, что ты никого своими словами не хотела обидеть, просто ты такая...

- Не уходи никуда. Я прошу. Я знаю тебя. Уйдешь и не вернешься. Какая такая? Это твои друзья все такие! Ты не знаешь, какие они! Теперь ты все сваливаешь на меня. Еще просишь здесь остаться, потому что у Эпикура сегодня праздник, который он сам придумал. Не хочу я его угощения. Воду и хлеб я могу купить сама и получать не только такие дешевые удовольствия. Я вообще не хочу слушать Эпикура и лечиться, как вы это называете. Ты слышал, чем они занимаются? Они лечатся. Они все больные, а слова Эпикура называют лекарством. Ты тоже больной? Ты мне говорил о своих друзьях. И где они теперь? Где Херестрат, где Креофил, где Лисий? Я страдаю с тобой, а их нет. Или этого ты тоже называешь своим другом? - воскликнула Лисия, тыча пальцем в калеку, который смотрел то на одного, то на другого эфиопа, то на молодую женщину, которая агрессивно тыкала в него пальцем. Мирон не знал, что ответить. Он думал, что делать, зато его одноногий друг сразу принял решение. Не обращая внимания на то, что говорила Лисия, он угрожающе поднял деревянную ногу, которая была сделана так, чтобы удобно было держать ее в руке и использовать, как дубинку, для защиты. Стоя впереди Мирона, он угрожающе поднял деревянную ногу, готовясь ударить эфиопа, который приблизится первым.

Те остановились, поскольку совсем не хотели ввязываться в драку. Им трудно было решить, что делать, когда молодая женщина спряталась за спину высокого красавца, одетого, как афинский стоик или киник, а вперед выбежал злой одноногий коротышка с костылем и угрожающе затряс им, а учителя уже рядом не было.

- Пойдем, Мирон, пойдем со мной, не оставайся здесь! - воскликнула Лисия. - Теперь видишь, какие они? Хитрые эпикурейцы! Вначале говорят: мы такие добрые, рады вам, а когда я пришла и призналась, что хочу видеться только с тобой, что ты один меня интересуешь, захотели меня прогнать, чтобы ты остался здесь и они могли пользоваться тобой, как им захочется, играя на твоих мыслях и желаниях. Все, что ты от них получишь, будет еще хуже рабства, потому что за кувшин воды и пресную лепешку ты должен будешь отказаться от всего. Здесь никто не читает других философов, все только зубрят то, что написал учитель. Этот коварный Эпикур хуже всех, кого ты знал, он философ-деспот, он безжалостный тиран, который требует, чтобы все его друзья думали, как он, и жили, строго следуя его советам. А если кто-то с этим не согласен, того эти тупые эфиопы быстро выгонят из Сада. Мирон, разве ты хочешь жить в этом месте и называть учителя своим другом?

Мирон увидел, что Лисия рассвирепела, как Мегера, и готова растерзать эфиопов, однако он этого не хотел. Он все же смирился и согласился уйти, только чтобы в Саду не было драки, в которой он вынужден будет принять участие.

- Пойдем, Лисия. Только я не понимаю, зачем ты это делаешь в праздничный день, когда все собрались, чтобы славить всех богов? - недовольно пробормотал Мирон. - Ты слишком придираешься к словам Эпикура, а он, конечно, не хочет тебе зла. Действительно, его учение - это лучшее лекарство от всех неприятностей и трудностей жизни, каждый может, следуя им, здесь счастливо жить.

- Вот и хорошо, мой милый! Теперь иди за мной, - облегченно воскликнула Лисия и закричала эфиопам: - Вы слышали?! Или вы по-гречески не понимаете? Мы уходим. И я, и мой друг, которого ваш противный Эпикур так хотел оставить здесь! А теперь пусть ест свои праздничные фиги и будет рад, что ему в жизни досталось хоть такое удовольствие.

В голове молодого киника был сумбур. Мирон понял, что Эпикур говорил о нем.

- Так учитель хотел чтобы ты ушла, а я остался?

Лисия сразу заподозрила, что с ее другом творится что-то неладное, и, едва он спросил, ответила так, чтобы окончательно заморочить ему голову:

- Никто о тебе не говорил. Это не о тебе, о нем, сказали, - воскликнула она и показала пальцем на одноногого. - Как тебя зовут? - презрительно и грозно спросила Лисия коротышку.

- Дав,- ответил Мирон, а калека, молча без страха, смотрел на молодую женщину широко раскрытыми зеленовато-коричневыми восхищенными глазами.

- Так вот, Мирон. То, что ты слышал, говорили о нем. У меня была собака, ее тоже звали Дав, так что имя ему подходит, у него в лице есть что-то собачье. Мирон, ты считаешь, что все думают и говорят только о тебе! Кому ты нужен, Мирон? Пойдем лучше отсюда скорее.

Лисия повернулась и, зная, что никто ее не будет преследовать, а нужно заставить Мирона пойти за ней, несколько раз обернулась, зовя Мирона за собой.

- Пошли, Мирон. Иди за мной и ни о чем не думай!

Мирон пошел за Лисией, а Дав, наступая обрубком ноги на свой костыль, поспешил за ними.

Женщина, увидев это, удовлетворенно заметила:

- Видишь? Со мной хотят быть все, даже твой друг. Здравствуй, Дав. Меня зовут Лисия и ты будешь делать все, что я тебе скажу. Понял?

Дав ничего не ответил, но его глаза радостно заблестели, губы расплылись в широкой довольной улыбке, и он зашагал с таким энтузиазмом, словно хотел обогнать своих друзей, чтобы идти впереди, ничего не боясь и всех защищая.


5


Разве кому-то легко жить с настоящим философом?


Лисия тащила грустного, растерянного Мирона за руку из Сада, однако не знала, куда его теперь вести. Только сейчас она впервые задумалась о том, как она будет жить с этим человеком, который никогда ничем не занимался, а только бродил с философами. Он видел многих известных людей, но сам ничего не делал, у него не было никогда никаких последователей, даже таких жалких как толстяк Херестрат у Креофила. Лисия подумала, что Мирон, наверное, многое умеет, просто раньше ему это было не нужно.

Мирон молча шел рядом с Лисией и думал о том, как теперь будет жить. Он хотел остаться с Лисией, но уже понял, что в этом случае его никто не пустит в Сад и не позволит ходить свободно по городу, видеться с разными людьми и общаться с ними.

- Мирон, может ты будешь учить детей? - выпалила Лисия первое, что пришло ей в голову. - Ты же умеешь хорошо считать. Ты добрый. Ты можешь учить детей.

Мирон ничего не ответил, он пока не придумал, чем будет заниматься, и Лисия вдруг поняла, что учителя из Мирона не выйдет, потому что ничему такой мягкий, странный человек, который иногда надолго замолкает, не сможет научить. А детей надо держать в строгости, иногда бить по рукам, чтобы они не отвлекались, слушали и старались. И тут ее осенило: Мирон, который уже видел стольких философов и умел сам ораторствовать, может учить философии не хуже других и сам стать таким философом, как Креофил, Зенон или Эпикур, особенно если ему постоянно напоминать, о чем он должен говорить, чему учить.

- Пойдем, не волнуйся, я уже знаю, чем ты будешь заниматься, - успокоила Мирона Лисия. Тот поверил ей и забыл, что только что вспоминал Лисия и Креофила, и решил найти их сам, а не ждать, когда боги их сведут.

- Ты хочешь показать свой дом? - вспомнив, о чем говорила женщина, спросил Мирон.

- Да. Покажу, - отрывисто ответила Лисия.

- Это же рядом? - спросил Мирон, оглядываясь и вспоминая улицы города, их расположение, куда попадешь, если пойдешь по той или по другой.

- Да, да, рядом. Смотри и запоминай. Сейчас увидишь, уже близко, за тем поворотом, там старый низкий дом. Старик, который в нем живет, уже давно не ходит, а за домом и за стариком следит раб, который знает, что ты придешь. Я сказала, что пойду тебя искать.

- А что я буду делать? - спросил Мирон, оглядываясь на Лисию и на Дава, будто тот тоже должен был все знать.

- Будешь делать то, что умеешь. Если ты знаешь киника Креофила и Зенона, был в гостях у знаменитого Херестрата, тогда ты сам можешь стать учителем, и я не понимаю, почему ты никогда об этом не думал. Ты такой человек, к которому будут приходить. Ты знаешь, чему ты хочешь всех учить.

Мирон удивленно развел руками и посмотрел на Дава, тот тоже уставился на него, словно спрашивал, чему Мирон будет учить.

- Ты знаешь, чему я должен учить? - спросил он Лисию.

- Конечно. Ты столько раз об этом говорил, только не замечал. Лучше жить для того, чтобы чувствовать радость, а не для того, чтобы не чувствовать страдания. Чувство радости намного сильнее и лучше чувства наслаждения, и всех тех жалких удовольствий, о которых говорит Эпикур. Я согласна с тобой и готова во всем тебе помогать. Вот мы и пришли, -сказала Лисия, сняла с шеи ключ, повернула засов и открыла дверь. Войдя, посмотрела, все ли ее вещи на местах, и позвала:

- Что стоишь? Заходи, теперь ты будешь здесь жить. И ты иди сюда, - позвала она Дава. - Смотри, вот здесь ты будешь спать, - она указала на место у двери, и, не зная, как сказать калеке о том, что он может делать и чего нет. - Ты можешь брать все, что тебе нужно, только не трогай мои личные вещи. Когда надо будет купить что-то на базаре, не ходи сам, а подожди, пока придет мальчик, которому я это поручаю. Пусть купит меда и побольше орехов, - вспомнив, что любит Мирон, приказала Даву Лисия, словно он был раб, а она все еще жила в своем доме вместе с детьми и мужем.

- Хорошее место и недалеко от Сада, - отметил Мирон, осматривая комнаты. -Ты давно здесь живешь? Ах, да, ты сказала, что пришла сюда недавно.

- Забудь про Сад, - бросила Лисия, перекладывая свои вещи. - Ты больше туда не пойдешь. Они тебя завлекают дурными обещаниями, а если захочешь вспомнить, что ты там узнал и услышал, о чем говорил, не сможешь.

- Я помню, - возразил Мирон, словно проснулся.

- Ну! И что? - спросила Лисия, уставившись на него, уверенная, что тот, слышавший так много киников, стоиков, а теперь и эпикурейцев, наверняка уже не вспомнит, кто и о чем говорил.

- Главное в жизни почитать богов и жить ради наслаждения. Получить наслаждение очень легко. Например, если ты не ел три дня, для наслаждения достаточно будет взять горшок с кашей, которую варят римляне, съесть две ложки и уже почувствуешь наслаждение.

- Глупости ты говоришь, Мирон. Если ты не ел три дня и схватил горшок с кашей, то навернешь все, даже забудешь о наслаждении! - воскликнула Лисия и рассмеялась, обернувшись к Даву. - А потом у тебя начнется кровавый понос. Правильно я говорю? Если ты, Мирон, называешь такое мерзкое дело наслаждением, тогда тебе, конечно, лучше жить в Саду, у этого вредного червяка Эпикура, который только о себе и думает.

- Неправда. Он сам ничего не ест, он болен и страдает, но не показывает этого, а всегда приветлив, - возразил Мирон, вспомнив образ Эпикура, который глубоко запечатлелся в его памяти.

- Очень добрый человек. Я тоже это заметила. Особенно когда напустил двух здоровенных эфиопов, чтобы меня вывели и больше не пускали. Как будто я пришла в его сад, чтобы украсть курицу или набрать яблок. А я пришла, только чтобы встретить тебя.

- Объясни, пожалуйста, Лисия, что ты сделала, что о тебе так плохо подумали, и стали выгонять? - удивленно и все еще не понимая и теряясь в догадках опять спросил Мирон.

- Не хочу больше говорить об Эпикуре! - воскликнула Лисия, видя, что Мирон все еще находится под большим воздействием коварного властителя Сада.

Мирон не стал спорить, сел на корточки у стены и о чем-то задумался. Лисия, умевшая едко подшучивать на каждом слове, продолжала на него наседать, чтобы отговорить ходить в Сад, забыть о нем и заняться чем-то другим.

- Все эти удовольствия, о которых говорит Эпикур, сродни тем, о которых говорят киники, для которых опорожнить желудок - это уже настоящее удовольствие. Теперь ты понимаешь, о каких наслаждениях говорит глупый Эпикур? А ты всегда думал не об этом! - воскликнула она, помня все, о чем говорил Мирон во время их прежних бесед. - Ты раньше не думал о наслаждении, а говорил только о радости. Ты был другим. Я это вижу. Неужели ты не понимаешь, Мирон, что удовольствие можно получать одному, а для настоящей радости нужны люди, чтобы, делая для них что-то хорошее, чувствовать то чувство, которое и есть истинной радостью. Так мать делает все для своего ребенка. Ты должен учить этому и к тебе пойдут люди. Слышишь? Учи людей жить радостно, а не искать свинских наслаждений! - подойдя к Мирону, сев на корточки перед ним сказала Лисия, глядя в глаза друга. Он вдруг словно проснулся, посмотрел на нее свежим, ищущим взглядом.

- Ты теперь будешь учить жить радостно. Понимаешь, в чем разница?

- Я понимаю, - ответил Мирон и объяснил: - Но ты, Лисия - женщина и ничего не понимаешь. Если человек будет искать не наслаждение, а радость, он попадет в рабство к другому человеку, а я хочу быть свободным. Для вас, женщин, легко попасть в рабство или в зависимость от другого человека - от мужа, или от отца, или от старшего брата. А для меня, мужчины, самое главное - это чувствовать себя свободным и ради этого я хочу жить.

- Глупости ты говоришь, Мирон. Какое это рабство? Это - самая большая свобода. Ты представь молодую мать, которая оказалась в горящем доме и видит, как гибнут все, кого она любит: дети, муж, родители, но вдруг кто-то выносит одного из ее сыновей из огня. Только одного, а все остальные гибнут. Неужели ты не понимаешь, Мирон? Она будет рада, что спасен хоть один ее ребенок.

Лисия, сказав это, замолчала. Сидя перед Мироном на корточках, она сама вдруг задумалась о чем-то и стала такой печальной, какой ее никогда никто не видел. Однако Мирон на этот раз не обратил на Лисию внимания, ответил резко, высмеивая ее слова точно так, как она высмеивала его:

- Видно сразу, что ты никогда не жила среди философов. Что ты говоришь? Горшок каши не даст тебе наслаждения, потому что потом ты будешь страдать от расстройства желудка? Ты говоришь о радости, которую надо испытывать, когда вся твоя семья погибла в огне и лишь ребенок волею богов спасется? Хочу сказать тебе, что даже думать о таком дурно, и никто не захочет так жить. Ты хочешь, чтобы я учил тому, что никому не нужно!

Они подумали о том, что ответить друг другу, но не нашли, что сказать и, посмотрев на Дава, сидящего рядом на своем костыле и увидев его восхищенные глаза, восторженное лицо, вдруг оба успокоились.

Лисия встала, подумав, что пора накормить Мирона, чтобы он больше никуда не хотел уходить. Раздраженно посмотрев на Дава, она выругалась:

- Что ты тут сидишь, толстая морда? Чтоб ты провалился! Иди на базар. Я же сказала. Вон лежат деньги. Купи орехов, меда и лепешку. Ты что, не слышал? Или ты глухой и немой?

Дав вскочил, поднявшись на единственную ногу, и, ничего не ответив, подбежал к деньгам, перекатываясь на костыле. Когда он выбежал, Лисия обернулась и удивленно посмотрела на Мирона. Тот ничего не сказал.

- Он что, немой?

- Дав может говорить, но не делает этого уже два года.

- Тогда откуда ты знаешь об этом? - удивилась Лисия и с едкой улыбкой спросила: - Он сам тебе сказал?

- Мне рассказали, что он решил всегда молчать, когда потерял ногу.

- Что? - удивленно переспросила Лисия, которая думала не только о Даве, его ноге и о том, почему он ни с кем не говорит, но и о том, что делать с Мироном, чтобы он остался.

- Сказал, если боги у него отняли ногу, а жизнь его при этом не изменилась, то и язык ему тоже ни к чему.

- Так он большой философ! - удивленно воскликнула Лисия, совсем не ожидавшая, что толстый и безобразный коротышка Дав окажется философом. - А я думала, он беглый раб, которому боги помогли оказаться в этом городе.

- Он действительно раб, ты правильно заметила, только не беглый.

- Не важно. Любой такого отпустит, - бросила Лисия, уже потеряв интерес к Даву и думая, что делать дальше с Мироном.

- Он сам себя выкупил. Никто не стал бы отпускать такого раба, - объяснил Мирон, повторяя, что слышал о своем новом друге, который с такой преданностью все эти дни за ним ходил, помогал и защищал его. - Он был хорошим сапожником и, говорят, стоил триста драхм или даже больше, но когда замолчал и перестал работать, его опустили и позволили самому себя выкупить всего за сто драхм.

"А за тебя, Мирон, я думаю, и ста никто бы не дал, - подумала Лисия о своем друге. -Радуйся, что, благодаря богам, ты живешь, как свободный человек, хотя даже не знаешь, откуда ты родом и кто твои родители".


Глава седьмая


Жить в поисках радости - это не рабство


1


Нечего делать? Ложитесь спать или купите вина

и позовите друзей. Больше не поможет никто.


Лисия вдруг почувствовала, что не сможет удержать Мирона и он уйдет в Сад, если она не найдет, как этому помешать.

- Ты говорил о своих близких друзьях. Помню, ты называл имя своего самого близкого друга: Лисий. Еще ты говорил о Креофиле и Херастрате.

- Херестрате, - поправил Мирон. Он вспомнил своих друзей и его лицо просветлело.

- Да знаю я! Уже слышала, какой это смешной толстяк, любящий, чтобы за ним записывали. "Чтобы за мной записывали" - так он говорит? - густым, похожим на Херестратов голосом обиженно и с упреком воскликнула Лисия.

Мирону стало лучше, когда она вспомнила его друзей и не говорила ничего плохого об Эпикуре и Саде.

- Креофил - самый справедливый человек, которого я знал, - вспоминая друзей, воскликнул Мирон. - Он всегда делает то, что нужно. Даже когда мы отлупили палками ученика, который украл у него трактат, он сделал это не потому, что сердился, а чтобы наказать воришку и проучить его. А Лисий над всем шутит, словно его ничего не волнует, и он над всем хочет посмеяться так, как смеются иногда боги, глядя на нас.

- А ты говорил, что больше всех любишь Херестрата, - возразила Лисия, обдумывая, куда пойти и что дальше делать.

- Неправда! Херестрата никто не любит, его никто не может любить. Хотя он такой смешной человек, такой безвредный, что если бы его не стало, я бы каждый год устраивал праздник в его честь и валял бы дурака, подражая ему.

Лисия не стала больше слушать Мирона. Взяв деньги и засунув их за пояс, она посмотрела в зеркало, чтобы подкрасить лицо и не выглядеть, как киник, усталой и бледной. Она решила, что никто из старых друзей ее теперь точно не узнает, и пошла к двери, позвав за собой Мирона:

- Пойдем, я хочу увидеть твоих друзей. У нас еще много времени до вечера.

- Куда? Я не знаю, где они.

Вначале Мирон подошел к двери, но потом остановился и сел на пол, разглядывая свои старые сандалии и думая, что с ними делать, как починить, просить Дава или тот не станет возвращаться к старому ремеслу, в котором был так искусен, даже ради старых сандалий своего друга.

- Ничего, я знаю, мы найдем, - возразила Лисия, говоря почти так, как говорил "Лисий". - Если спросить, где философ, который следит, чтобы за ним записывали, я думаю, в Афинах каждый скажет, где он живет и как его найти.

- Постой. Если вернется Дав, что он будет делать? Это мой друг и я не хочу, чтобы он оставался один и страдал, не зная, куда мы пошли. Он никого не будет спрашивать. Мы должны его подождать. Я не хочу, чтобы он сидел под дверью и ждал нас.

- Пусть не ждет, я тоже не хочу ему ничего плохого. Мы уйдем, а дверь оставим открытой. Он все поймет. Если, как ты сам говоришь, он не глупый человек, что-то умеет делать, не глухой, не немой, а только не хочет говорить, то сам разберется. Не думай о нем. Увидит, что нас нет, и ничего не будет делать. Ведь он решил ни с кем не говорить. А как он спросит, если не говорит ни слова? Пойдем, Мирон, я уже устала тебя все время звать, как будто это нужно только мне одной.

Мирон смирился и не стал спорить с Лисией. Ему показалось, что он сможет уговорить ее зайти на обратном пути в Сад, если они не найдут никого их старых знакомых, а там, в Саду, он спросит, кто к нему приходил и не спрашивал ли кто-нибудь его.

Мирон быстро одел сандалии и вышел на улицу вслед за Лисией. Она прикрыла дверь и они пошли в сторону гавани, удаляясь все дальше и дальше от центра великого города.

Лисия оказалась права. Дав вернулся с едой, зашел в комнату и никого не увидев, лег на пол у двери, положил голову на костыль и уснул, радуясь, что у него есть друзья и дом, где ему хорошо и все к нему хорошо относятся. Ему снилось, что он целует ноги Лисии, она отталкивает его пяткой, смеется, убегает, а он бежит за ней и, догнав, обнимает, она опять вырывается и убегает, а, когда картина изменилась, он увидел, что шатко стоит на одной ноге и бежать не может, потому что у него нет костыля, а Лисия медленно уходит вниз по дороге, но не одна, а вместе с Мироном, она что-то ему доказывает, машет руками и возмущенно трясет головой...


2


Зачем искать тех, кто сам ищет?


Лисия повела Мирона в сторону гавани, где должны были жить Креофил и Херестрат. Она думала, что быстро найдет, у кого они остановились или в каком доме снимают комнату.

Она ничего не сказала об этом Мирону и не хотела делиться с ним мыслями, чтобы не показать, что знает Херестрата, но была уверена, что такой человек, как Херестрат, оказавшись в новом городе, первые несколько дней будет ходить по утрам на базар и покупать мясо барашка или зайца, овощи, сладости, фрукты - все, что он любит. Значит, не трудно будет его найти, спросив торговцев, не видели ли они такого необычного человека, толстого киника-обжору, пришедшего из Дельф. Когда впереди улицы Лисия увидела воды залива, а рядом показался базар, где торговцы уже собирали корзины, она поняла, что это как раз то место, в окрестностях которого должны были остановиться философы.

Лисия оставила Мирона на углу, попросив подождать, пока она не вернется, сама пошла к лавке торговца фигами и спросила, не видел ли он толстого человека, который говорит с беотийским акцентом, все время морщится и кривляется, как будто что-то жует, что ему разжевать не удается. Старый седой курчавый торговец с бельмом на глазу пошамкал губами и сказал:

- Видел такого. Приходил. Два раза в один день, чтобы купить свежие фиги и сушеные фрукты, на другой день пришел с другом, одетым, как философ. А сегодня приходил с рабыней, учил где, что и у кого покупать. Очень важный гость и, наверное, недавно прибыл сюда.

- А где он остановился, в каком доме ночует, знаешь? - спросила Лисия, обрадовавшись, что вышла на след Херестрата сразу, как и ожидала.

- Я знаю, о ком ты спрашиваешь, хотя не понимаю, зачем он тебе, женщина, нужен, - вмешался в разговор соседний торговец и добавил, не ожидаясь вопроса: - Он живет в доме Стабона. Это недалеко отсюда, шагов триста. Ты легко найдешь этот дом, если пойдешь прямо и за углом повернешь налево. Там с окнами всего один дом.

Лисия поблагодарила торговцев и пошла к Мирону, который стоял на углу и, не видя ничего интересного вокруг, задумался о чем-то и чертил на земле какие-то фигуры. Она не сказала ему ничего, потому, что, узнав, что Херестрат, а это был несомненно он, живет с рабыней, Лисия задумалась о том, что произошло с ее прежними друзьями. Креофил и Херестрат давно говорили, что, как только придут в Афины, купят себе тихих и добрых аттических наложниц, но она понимала, что, говоря об этом, они вовсе не готовы были в первый же день побежать на рынок невольников. Лисия, зная, как ведут себя философы из их рассказов о себе решила, что они, скорее всего, пошли вначале в бесстыжий дом, которых было в гавани полно, и провели вечер с девицами. Может быть, побывали там еще раз. Если Херестрата видели в торговом ряду с наложницей, значит, он нашел-таки своего приятеля, богатого банкира, а, значит, жизнь у киников изменилась. Лисия подумала и решила, что это хорошо, поскольку все это поможет отвлечь Мирона и молодой красавец-философ больше не захочет бывать в Саду Эпикура, а будет искать своих старых друзей. "Уж лучше Херестрат, чем Эпикур!" - подумала про себя Лисия, сравнивая дельфийского толстяка, получающего наслаждение от опорожнения желудка в каждом живописной месте, с философом Эпикуром, питающимся яблоками, простым хлебом и водой и получающим от этого удовольствие.

Лисия сказала Мирону, где теперь живут его друзья, и, если пойти туда сейчас, еще можно застать их дома, а потом успеть вернуться к себе. Она добавила, что у рассудительного Креофила и рассеянного Херестрата теперь есть наложницы, и все на рынке видели одну из них. Значит, друзья Мирона теперь живут другой жизнью.

- Они живут в доме Страбона. Его здесь все знают. Наверное, это продавец вина, знакомый твоего Лисия. Как мне сказали, твои друзья купили наложницу, которая живет с ними и покупает еду. А ты, когда их увидишь, скажи, - втолковывала Мирону Лисия, - что ты теперь живешь в доме Сосия. Живешь не один и не с наложницей, а со свободной женщиной, которую зовут Лисия, с которой ты хочешь провести всю жизнь и с которой хочешь иметь детей. Так им и скажи, - повторила Лисия, опасаясь, что Мирон, если начнет спорить, ничего не запомнит, и все перепутает.

Пройдя по улице и повернув за угол, Лисия увидела дом, о котором ей рассказали торговцы. В этой части города дома были расположены так тесно, что казалось, внутренних дворов у них не было совсем. Она не стала кричать, а решительно постучала. Дверь открыла юная рабыня, одетая в короткую тунику. Лисия увидела татуировку на ее тонкой шее и руках. Девочка была щупленькая, выглядела как мальчик-подросток, волосы у нее были подстрижены прямо и ничем не напоминали прическу свободных и богатых женщин Афин. Лисия презрительно на нее уставилась и хотела спросить о Херестрате, не дожидаясь, когда Мирон откроет рот, но тот неожиданно вышел вперед и, став, рядом с Лисией, спросил:

- Ты знаешь моих друзей: Херестрата из Лесбоса и киника Креофила из Дельф?

Девочка молча кивнула, показывая, что знает или, скорее, что понимает, о чем ее спрашивают, потому что, ничего не отвечая, протянула руку в сторону Акрополя и, помахав несколько раз в сторону высокого холма, произнесла слова, которые ни Лисия, ни Мирон не смогли понять.

Лисия убедилась, что дальнейший разговор с девочкой не имеет никакого смысла, однако все-таки на всякий случай указала на Мирона и четко назвала его имя, потом указала в сторону холма и сказала:

-Там живет Мирон. Он вернется сюда, когда взойдет солнце, - показав жестами, где все это будет происходить, убежденная, что даже эфиоп поймет, о чем она говорила. Она направилась домой, позвав за собой Мирона, который ничего больше не говорил, а только с любопытством смотрел на девочку-подростка и Лисию, общавшихся странными и непонятными жестами. Он вспомнил Дава, который ничего не говорил, не потому, что не мог или не знал, что сказать, а потому что больше не хотел этого делать.


3


Чтобы лучше познать человека, совсем не обязательно его раздевать.


Лисия решила, что сделала все, что возможно, чтобы Мирон больше не думал возвращаться в Сад и не стремился уйти туда, где живут его старые друзья. Она быстро возвращалась назад по дороге между высоких стен, по которой они пришли сюда, убеждая Мирона, следовавшего за ней, вернуться в ее дом, где остался Дав, а не в Сад, как он хотел, думая, кажется, только о том, что его друзья пошли именно туда, чтобы его найти.

- Мирон, больше не говори мне таких глупостей. Сам послушай, что говоришь! Ты хочешь, чтобы мы пошли в Сад всех расспрашивать о твоих друзьях, чтобы узнать, приходили ли они туда? Ты думаешь, что тебя или их кто-то вспомнит? - рассердилась Лисия, и забыв, что она больше не философ Лисий, воскликнула: - Какой невежественный человек будет задавать вопрос: помнят ли его, приходил ли к нему кто-нибудь? Ты хочешь это сделать?!

У Мирона не было желания слушать Лисию, однако поскольку она все время зло выкрикивала, он ответил, не вкладывая никакого смысла в свои слова:

- Я не хочу этого!

Лисия подумала, что Мирон говорит о том, что не хочет идти в Сад, поэтому сказала:

- Не волнуйся, мы скоро придем. Ты уверен, что хочешь лечь спать в одежде и тебе не нужно никакого покрывала? Здесь ночи не такие холодные, как в Дельфах, но все равно кажется, что очень холодно.

Мирон не обратил внимания на слова Лисии. Он вспомнил, что Дав остался в доме один. Теперь Мирон не знал, вернулся ли он в Сад.

Когда Мирон с Лисией подошли к дому, мальчик, которого Харин послал следить, узнал и киника и молодую женщину и побежал назад, чтобы обо всем рассказать хозяину. Харин обрадовался этой новости, подумав, что теперь он наконец избавится от Лисия, потому что в доме, за которым он приказал следить, явно не все законно, поскольку Лисия, и ее друг киник, и Лисий из Коринфа - все они знают друг друга, тайно встречаются, хотя и скрывают это. Он не стал долго раздумывать и пошел к дому, где сейчас находились одновременно Лисия, Лисий и Мирон.

Харин выбрал дорогу, ведущую на площадь, где должны были быть стражники. К его счастью, там оказался сам префект с тремя здоровенными скифами. Харин поздоровался с ним, пожелал ему добра, здоровья, назвал себя и рассказал о своих подозрениях. Префект согласился с молодым купцом, что все, о чем он рассказал, выглядит подозрительно.

Харин толкнул мальчишку-раба, чтобы он показывал дорогу. Оказавшись возле дома Лисии, оне сам постучал в дверь и закричал:

- Откройте! Я знаю, что вы все здесь! Я пришел не один, а с префектом!

Лисия испугалась до смерти и растерялась. Она узнала голос Харина и беспомощно стояла посреди комнаты, не зная, что делать. Вдруг она метнулась, сорвала с волос косу и, отбросив подальше, побежала, чтобы одеться Лисием. Мирон вскочил, Дав тоже встал на свой костыль, но они ничего не предпринимали, только удивленно смотрели на то, что делала Лисия, видя, как из молодой красивой женщины она вдруг превратилась в мужчину.

- Ну что, Мирон, узнаешь меня? Что уставился? Ты же сам хотел меня видеть! Смотри, вот я опять с тобой. Я - твой друг Лисий.

Она достала старые сандалии, в которых пришла в Афины, и торопливо переплела ремни, а новые женские, забросила за кровать, туда, где валялась и коса, потом подбежала к кувшину с водой, плеснула на руку, смыла с лица краску, расчесала пальцами волосы, чтобы они прямо спадали на лоб и, прижимая их, одела на голову кожаную повязку, после чего схватила дорожную палку и стала выглядеть так, как многие киники. Единственное, чего она не успела - это перетянуть грудь, поэтому было видно, какая она у нее выпуклая и крепкая, совсем не мужская. Обратив внимание, на что смотрят Мирон и Дав, Лисия, завернулась в плащ, подбежала к двери, чтобы открыть. Харин стучал реже, однако сильнее, стараясь ногой выбить засов и открыть дверь, но при этом не создавая лишнего шума.

- Я так и знал, что ты будешь здесь! - воскликнул он, показывая на Лисия и, обернувшись, обратился к префекту: - Это тот, кто пришел в наш дом и сказал, что он сын друга моего отца, приехал из Коринфа и никого не знает в городе, кроме нас. А теперь видите, сколько их тут? - заглянув в комнату, Харин зловеще уставился на Мирона, потом на раба-калеку, затем, поискав глазами женщину, которую, он был уверен, здесь увидит, удовлетворенно заявил префекту: - Все тут как один, только я пока не вижу той, кто называла себя Лисией и с которой приходил этот киник. С ним теперь этот жалкий раб. Он выглядит тоже очень подозрительно, как насекомое. А если женщины нет, значит, понятно, чем они втроем занимались: или готовили преступление, или предавались разврату. В любом случае надо их всех схватить и отдать под суд. А расскажу все, что они затеяли. Я это давно понял!

Мирон растерялся. Он испуганно смотрел по сторонам, плохо понимая, что он него хотят, и совсем не соображая, что должен делать. Калека Дав понял, что ничего не сможет сделать с тремя здоровенными скифами и молодым купцом. Только Лисия не растерялась. Видя, что ее поймали, убедившись, что выкрутиться и убежать не удастся, она закричала, исступленно, пронзительно, как кричат больные, перевозбужденные женщины:

- Что ты понял, жалкий человек? Посмотрите на него: он сам себе не верит. А вы ему верите? Если бы твой отец не был другом моего отца, я бы засудил тебя за всю твою ложь, Харин. Теперь моли всех богов, чтобы я не рассказал ему обо всем, что ты сделал мне во вред: как выслеживал меня и моих друзей, а потом привел сюда префекта, чтобы обвинить меня.

Харин не испугался, а наоборот, разъярился еще больше и, показывая пальцем на Мирона, закричал, обращаясь к префекту:

- Вы его спросите, кто он такой! Почему, когда он приходил к нам в дом с какой-то молодой женщиной, которую называл Лисией, то говорил, что живет в доме у Эпикура, а теперь оказался здесь вместе с Лисием и каким-то рабом, а Лисии уже нет, хотя я знаю, что она сюда приходила? Это видел мой слуга и может все подтвердить, даже под пыткой.

- Ах, так ты поручил мальчишке следить за мной, а теперь хочешь отправить его на пытку? Жалкий мерзавец! - воскликнула Лисия и подняла палку, чтобы ударить Харина.

Тот увернулся, отпрыгнул и, прячась за префектом, испуганно, но угрожающе закричал:

- Хватайте их! Я требую этого! Расспросите, что они здесь делали! Куда скрылась Лисия?!

Лисия испугалась и растерянно огляделась, ей захотелось куда-то убежать. Она опять подумала, что придя в этот город в образе киника-философа, но будучи женщиной, она может оказаться в большой беде и вряд ли кто-то из ее знакомых или друзей станет ее защищать.

Мирон увидел, что она ничего не отвечает, и решил сказать слово в защиту всех своих друзей, хотя не разобрался еще сам, кого в чем обвиняют.

- Мы ничего дурного не делали, а Лисия сейчас здесь, никуда она не делась.

- Где? - оглядываясь по сторонам, рассерженно спросил Харин.

- Здесь. Вот же Лисия. Смотрите. Неужели не видите? - возмутился Мирон, который долго жил вместе со своим другом, ходил с ним по горам, рядом спал, однако не замечал, что Лисий совсем не тот, за кого себя выдает.

Видя, что ее тайна раскрыта, Лисия не стала спорить, а наоборот, чувствуя облегчение, перестала играть чужую роль и возмущенно закричала, упрекая Харина:

- Значит, ты следил за мной! Высматривал! Я хочу на тебя плюнуть. Ничего не разглядел! А я - Лисия, дочь Патэка, и пришла сюда, потому что мой дом сгорел и все погибли. Мой отец был другом твоего отца, а ты задумал против меня такие гадкие дела! Смотри теперь, я расскажу твоему отцу, какой ты. Теперь я тебя знаю!

Лисия рассчитывала, что молодой человек испугается угроз и больше не будет вмешиваться в ее жизнь. Она отвернулась и пошла искать накладные волосы, которые бросила за кровать, и свою одежду, которая ей так нравилась.

- Это преступление! - воскликнул Харин, увидев, что теперь он сам оказался в трудной ситуации. Быстро разобравшись, что Лисий - это и есть Лисия и, почувствовав, что одинаково ненавидит ее, как и Лисия, больше не слышал, что говорила в свое оправдание женщина, а только то, чем угрожала. - Она пришла в этот город в облике мужчины и назвалась мне и моему отцу сыном его друга, а потом оказалось, что она не тот, за кого себя выдает, а женщина, и пришла сюда в преступных целях в нарушение всех законов. Если она способна на такой обман, никто не знает, что она еще замыслила.

Префект все это время слушал, о чем говорили. Когда Харин произнес последние слова, он кивнул головой, приказывая страже взять женщину, и объяснил свое решение:

- Кто бы ты ни была, но ты в одежде философа и, пришла в город, переодевшись мужчиной. Это всем очевидно, и ты не можешь этого отрицать.

Три стражника, высокие и безжалостные, вышли вперед и окружили Лисию. Та не знала, что сказать, увидела, что ей никто не собирается помогать, а убежать вряд ли получится, и подчинилась.

Мирон испугался и упал перед префектом на колени, подняв руки так, что хламида спала с его плеч. Моля богов помочь, он закричал, мешая в сбивчивой речи слова мольбы с объяснениями:

- Я знаю эту женщину. Она хорошая. У нее, кроме старика Горгия, отца этого человека, никого нет. Она пришла сюда со мной и еще двумя философами - Херестратом с Лесбоса и с Креофилом из Дельф. Она не замышляла ничего плохого. Что плохого она может замыслить!

- Если она ничего не замышляла, зачем тогда пришла к нам в дом в облике мужчины? Не может быть, чтобы она делала это без какой-то преступной цели, - закричал Харин. Его лицо осветилось радостью, поскольку он понял, что ни Лисия, ни Лисий больше никогда не покажутся в его доме. Обрадовавшись этому и предвидя все выгоды, которые он сможет теперь получить, молодой Харин еще раз попросил префекта заключить Лисию под стражу и всех ее друзей, если те станут препятствовать, и побежал домой, чтобы успеть рассказать отцу, пока тот не лег спать, о коварстве Лисия, на самом деле оказавшегося женщиной, которая решила воспользоваться старостью Горгия, чтобы войти к нему в доверие и проникла в дом ради чего-то ужасного.

По дороге домой Харин вспомнил, что Лисия - дочь друга его отца, и слова старого Горгия о том, что если бы Лисий был женщиной, а не мужчиной, он бы женил сына, то есть его, не раздумывая. Харин с ужасом представил, что он может стать мужем коринфской фурии, этой хитрой, жестокой и нахальной молодой женщины, которую он знал как мужчину. Эти мысли изменили его настроение. Он испугался, что отец обо всем узнает, поэтому решил ничего не рассказывать даже друзьям, надеясь, что все само собой разрешится, а Лисия попадет под суд и никогда больше не покажется в доме Горгия.


4


Философы друзей не продают. Увы, и не покупают.


Когда Лисию увели, Мирон понял, что ему больше нечего делать в этом доме, и только молчаливый Дав виновато и угрюмо смотрел на него, сидя на полу. Чтобы спасти Лисию и добиться ее освобождения, он решил пойти в Сад попросить, всех кого знал, о помощи.

- Оставь все здесь, ничего не бери, чтобы нас ни в чем больше не могли обвинить, -рассудил Мирон, обращаясь к Даву. - Я знаю, что надо делать. Мы вернемся в сад и попросим учителя заступиться за Лисию. Он ее дважды видел, знает ее и поверит, что она не могла совершить никакого преступления.

Дав вскочил на свой костыль и резво побежал в другую комнату, куда уходила Лисия, чтобы переодеться, и вскоре вернулся оттуда с поясом, который она носила, когда была одета женщиной. Он высоко поднял пояс и многозначительно им потряс.

- Зачем теперь нужен этот пояс? Ты что, не видел, что она была одета Лисием, когда ее уводили?

Дав потряс поясом сильнее и, раздраженно фыркнув, высоко его подбросил и замер, ожидая, когда пояс упадет на пол. Раздался глухой звон, и Мирон догадался, о чем хотел сказать Дав. Он поднял пояс и, покрутив в руках, нашел спрятанные в нем монеты. Наблюдательный Дав еще раньше догадался о них, увидев на Лисии обвислый пояс. Мирон уставился на друга, не зная что сказать: оставить пояс и деньги в комнате или взять с собой? Дав радостно улыбнулся, но почувствовав, что Мирон не решается взять деньги, толстый коротышка подошел к нему, протянул свою сильную широкую ладонь, схватил монеты и, приподняв дощечку своего костыля, на которой была волосяная прокладка, спрятал монеты в потайном месте, после чего радостно и довольно уставился на Мирона, решив, что сделал все как надо.

- Нельзя брать эти деньги! Зачем они нам нужны? - испуганно и недовольно воскликнул Мирон.

Дав ничего не ответил, только с довольной улыбкой смотрел на друга, но деньги не доставал.

- Зачем нам эти деньги? У нас есть друзья. Если нас поймают и обвинят, что мы взяли чужие деньги, тогда мы не сможет больше ничего сделать. Достань деньги и положи назад.

Дав покачал головой, когда Мирон стал настаивать, показав на костыль, в котором были спрятаны монеты, а потом на себя.

- Тебе нужны эти деньги?

Дав отрицательно покачал головой.

Мирон ничего не понял. Спеша поскорее уйти, он не стал больше ни о чем спрашивать, а только сказал:

- Делай, что хочешь, а я пойду в Сад. Только не иди за мной с этими деньгами.

Мирон направился в Сад, зная, что в нем остается на ночь много людей. Он наверняка встретит там кого-нибудь, у кого можно спросить совета, как спасти Лисию. Больше всего он рассчитывал на старика, которого звали Парменон. Он был когда-то богатым человеком, другом Менандра, Эпикура, а потом потерял все, что имел, и стал жить в Саду, просто, бедно, хотя был рожден в Афинах, обладал всеми правами и знал законы. В Саду Мирон всех расспрашивал, не видели ли Парменона. Его многие знали, поскольку он всегда ходил босой, завернувшись в старый плащ. Каждый видел его изуродованное плечо, дважды изрубленное мечом, когда Парменон в юности служил эфебом.

Мирон заметил старика издали. Тот сидел под деревом и читал, но когда подошел молодой философ, посмотрел на Мирона и спросил:

- Ты пришел сюда, чтобы найти меня? Судя по всему, произошла какая-то беда с твоими друзьями-киниками.

Мирон кивнул головой, но поскольку старик-философ ждал от него ответа, объяснил:

- Ты прав, друг Парменон. Я пришел, чтобы спросить тебя, что мне следует делать, ведь ты все знаешь. Ты не поверишь! Мой друг, о котором я тебе рассказывал, оказался женщиной, ее обвинили в преступлениях. Я не знаю, как ей помочь. Что мне делать?

Мирон все рассказал Парменону: и о Харине, и о том, в чем подозревают Лисию, и какие выдвинул обвинения.

- Значит, это была женщина! - воскликнул старик, задумался о чем-то и еще раз повторил: - Это была женщина! Тогда это многое объясняет. Если против нее выдвинуто обвинение, что она пользовалась чужим именем, вошла в чужой дом с дурными замыслами, тогда, скорее всего, ей присудят штраф. Но поскольку у нее нет денег, ее, скорее всего, выставят, как рабыню, на городских торгах и продадут. Если она докажет, что свободная женщина, тогда ей придется заплатить большой штраф, так чт она вряд ли будет это делат и лучше согласится, чтобы ее продали, чем сидеть в тюрьме, из которой без посторонней помощи все равно никогда не выйти. Собери денег, сколько сможешь, если хочешь ее выкупить, и заручись поддержкой людей, которые будут готовы тебе помочь в случае, если за эту женщину будут давать слишком много, или забудь о ней. Это будет намного лучше, хоть все равно тебе не поможет.

- Я не хочу ее выкупать! Она - мой друг! - воскликнул Мирон. - Где я возьму такие деньги.

- Не хочешь - не выкупай. Это как раз то, что я хотел тебе посоветовать, - возразил Парменон, который смотрел на молодого философа так, что казалось, будто он переживает за Мирона так же, как Мирон за Лисию.

- А что с ней будет? - растерянно спросил Мирон.

- Ничего. Она достанется другому, - ответил Парменон. - Ее кто-нибудь купит, и ты больше никогда о ней не вспомнишь. Она такая женщина... Вначале думаешь, что будешь о ней вспоминать и страдать, но вскоре заметишь, что не можешь вспомнить ее лицо, если только она не явится тебе во сне или не напомнит о себе каким-то образом.

- Но что с ней будет? - опять повторил Мирон, уже соглашаясь со словами старого друга.

- Ничего ей не будет! Хотя никому из вас не будет от этого никакой пользы. Поэтому говорят, что иногда природа черпает и добро, и зло из одного колодца. Только тот, кто пьет воду, может почувствовать разницу.

- Где я найду деньги?! - воскликнул Мирон, поняв, что Лисию в этом городе не ждет ничего хорошего.

Парменон смотрел на молодого влюбленного философа и чувствовал, как ему самому становилось тепло, хорошо, словно он после долгой дороги попал на чужой праздник и ему, как гостю, дали первому самое лучшее от жертвенных животных. Старик любил, когда к нему приходили за советом. Он говорил, что живет лучше богов, поскольку живет не одной, а многими жизнями.

- Деньги найдешь, если захочешь. Это не так много. Но что ты будешь делать потом?

- А сколько такая женщина, как Лисия, будет стоить, как ты думаешь? - спросил Мирон, подсчитывая все, что у него было, плюс все, что он мог, как ему казалось, найти. Он уставился на Парменона, ожидая ответа от человека, который все знает лучше других, особенно тех, кто пришел в Афины недавно.

- Недорого. Если никто из тех, кто придет, не захочет ее купить (а ее вряд ли кто-то захочет покупать), можно будет ее взять за сто драхм или чуть больше. А сколько у тебя есть?

- Где я найду такие деньги? - воскликнул Мирон и задумался. - Я найду их, но ее точно будут продавать?

- Лучше моли об этом богов и не думай заранее, что будешь делать, если приговор будет другим. Эх, Мирон, не то ты ищешь! - воскликнул Парменон, глядя на молодого философа с жалостью и почти с презрением.

- Я не знаю, кого молить и о чем. Я не знаю, сколько мне нужно будет денег.

- Тогда иди ищи. Здесь тебе никто ничего не даст. Не такие это люди. А если не найдешь, не отчаивайся, приходи ко мне. Я знаю одного человека, который купит твою рабыню и будет с ней хорошо обращаться, а потом, может, отпустит, но денег тебе не даст. Так что иди и ищи деньги.

- А если я попрошу учителя? Ведь это, кстати, твой друг. Я знаю, что он к тебе относится с большим уважением и тоже приходит за советом. Давай вместе его попросим. Неужели он мне не поверит и не даст такую небольшую сумму в долг? Я потом верну. Я отработаю. Неужели он мне не поверит? Прошу тебя, ты ведь меня знаешь! Я обязательно верну, буду жить здесь, сколько он захочет, и делать все, что будет нужно. Скажи ему.

- Ты говоришь о молодой женщине, которая сначала дала Эпикуру яблоко и спела гимн в его честь, а потом так дерзко нагрубила, что ее выгнали из Сада? Не даст Эпикур на нее денег и тебя отругает. Лучше к нему не ходи и меня об этом не проси.

Мирон понял, о чем говорит Парменон, и направился к воротам, чтобы выйти из Сада и пойти просить о помощи своих друзей.

У ворот он увидел Дава, который ждал его, сидя на земле. Мирон не выразил никаких эмоций, только спросил:

- Сколько у тебя монет? Мне нужно сто пятьдесят, а лучше двести!

Дав быстрым движением опять сел на землю, открыл крышку костыля и достал деньги. Посчитав, показал четыре пальца.

- Сорок монет! - воскликнул Мирон. - Где я найду деньги?

- Меня продай. Продай меня на год за двести сов, - сказал Дав. Мирон вздрогнул и шарахнулся, услышав чужой глухой голос и оторопело уставился на друга. Он замотал головой, ничего не говоря, только показывая, что не продаст друга ни за что, а Дав больше ничего не сказал и спорить не стал.

- Оставайся здесь, - сказал Мирон, - а я, пока не стемнело, пойду к моим друзьям и попрошу помочь, дать мне денег, чтобы заплатить за Лисию, если ее будут продавать.

Дав покачал головой, как будто не доверял Мирону. Подкинув монетку и покрутив пальцами, он показывал, что надо думать не о том, как могут помочь друзья, а что делать, если никто из них не поможет.

Мирон не обратил на это внимания, пошел в сторону гавани. Ему все уступали дорогу, потом оглядываясь на странного красавца, который, глубоко о чем-то задумавшись, широко шагал в старых кожаных сандалиях, громко шлепая по камням. Его странная фигура, освещенная заходящим солнцем, напоминала бога.

Увидев знакомый дом Страбона, в котором он недавно был вместе с Лисией, Мирон закричал и попросил ему открыть. На этот раз вышел Херестрат. Увидев гостя, недовольно морщась, щурясь и присматриваясь, отрыгивая после еды и не выражая восторга от встречи с другом, он оглянулся и сказал:

- Мирон пришел. А с кем ты приходил? Ты что, скрывал от нас, что у тебя были деньги? Ты купил красавицу. А где Лисий?

Мирон не знал, что ответить. Он возвел руки вверх, благодаря богов, что, наконец, застал друзей дома, снял сандалии, стряхнул пыль с одежды и, выпив большими глотками всю воду из чаши, которую ему подала молодая рабыня, пропел гимн, сочиняя на ходу:

- Сколько не проси других

И не моли о помощи,

Если трудно тебе,

Все сделают вид, что забыли тебя.

Даже имя твое не попытаются вспомнить.

Только друзья никогда не оставят

В беде, всегда помогут, особенно

Если ты никогда не обижал их,

Даже нечаянно в помыслах.

С этими словами Мирон зашел в комнату.

Креофил сидел на полу, стриг себе бороду и выщипывал волосы. Он без всякой радости, даже с тоской, посмотрел на Мирона, но когда услышал слова гимна в честь друзей, встал, чтобы встретить и обнять молодого гостя.

- Рад тебе, Мирон. Я всегда знал, что в тебе что-то есть и ты прославишься. Даже не смотря на то, что ты плохо запоминаешь важные мысли. Однако у тебя, я слышу, хороший голос. У кого ты так научился читать стихи? Не знаю, ты их сочиняешь сам или они чужие. Я не читаю стихов, поэтому не могу по достоинству оценить. Я не различаю, когда ты сам говоришь от себя, а когда повторяешь других. Мне все равно. Я не люблю тех, кто ничего не умеют и ничего не знают, а повторяют только то, что услышали от других, и врут, за что их хочется отлупить. Но тебе, Мирон, я рад. Мы, греки, как ты знаешь, всегда желаем друг другу радости, потому что у нас так принято. Мы радуемся, даже если удача отвернется от нас. Поэтому боги всегда о нас думают. Мне жаль, Мирон, что ты пришел лишь попросить.

Креофил сделал это печальное замечание, когда уже, казалось, не знал, что сказать.

Мирон поприветствовал учителя, вдруг задумавшись о том, что тот сказал, и прошептал:

- Лисий тоже говорил о радости... Как ты сейчас. Не надо искать наслаждений, а радоваться, что здесь, в Аттике, мы друг другу при встрече говорим: "Радуйся!", а халдеи говорили: "Мир тебе!", а римляне-кашееды: "Будь здоров!". Лисий хотел, чтобы я всех этому учил ...

Креофил не стал слушать, о чем говорил Лисий. Он вернулся к своему занятию, а Херестрат, дававший рабыне поручения принести и поставить на стол финики, кувшин с вином и все остальное, переспросил, оглядываясь на друзей:

- Кто из вас может говорить о радости? Здоровым и радостным можно назвать только того, кто богат, потому что только такой человек может радоваться еде, любви и никогда не думать о болезнях и старости. Лучше всего - иметь деньги, чтобы делать все, что хочешь.

Мирон увидел, что друзья больше его не слушают и не спрашивают о Лисие. Молодой философ, устал от всего, что произошло в этот день, и не чувствовал дружеской поддержки.

- Я уже вас боюсь. Посмотрите, какими вы стали! Я пришел сюда как друг, а теперь вижу, что должен бояться, что меня самого схватят и отдадут под суд, как Лисия.

- Значит, он попался! - воскликнул Херестрат. - Так ему и надо!

- Не думай о нем, Мирон, - обернувшись, бросил Креофил.

- Так он - это ведь не он! Лисий - это не мужчина, но молодая женщина, с которой я сюда приходил.

- Какая разница, кем был Лисий! Послушай, Мирон, тебе от нее не будет никакой пользы. Смотри, ты уже ни о чем не думаешь, а только трясешься, как больной, у тебя сейчас начнутся припадки. Поверь, я это по себе знаю. Если у тебя в голове стали возникать мысли о женщине, не надо больше с ней видеться, лучше пойди к другой. Потрать небольшие деньги, чтобы больше о ней не думать. А самое лучшее, что ты можешь сделать, - это научиться жить так, чтобы у тебя никогда не возникало никаких желаний, - пустым голосом, без всяких чувств объяснил Креофил, повторяя то, что обычно говорил, когда кто-то жаловался ему на свою жену или наложницу.

- Правильно, - согласился Херестрат, который часто поддерживал все, что говорили киники, эпикурейцы, софисты, не выносил только стоиков и при любом случае их поносил. - Главное, чтобы желания не мешали тебе жить, потому что только безумный будет тратить жизнь на борьбу со своими желаниями. Надо научиться быстро их удовлетворять, тогда желания перестанут возникать и можно жить совершенно свободно от них.

- Вы ничего не понимаете! - воскликнул Мирон, не зная, что сказать, чтобы объяснить, кто такая Лисия. - Это - не Лисий, это - Лисия. Так ее на самом деле зовут. Она не хотела, чтобы кто-то догадался, что она женщина.

- А как ты узнал? -спросил вдруг Креофил и о чем-то задумался.

- Ух, шельма! - воскликнул Херестрат. Глазки его живо заблестели, но когда он вспомнил характер Лисия, его взгляд потух, а губы искривились в недоброй улыбке.

- Ее схватили и, как мне сказали, осудят, а потом продадут в рабство. Я пришел сказать вам об этом. Думал, вы будете готовы сделать все, чтобы Лисию не продали, потому что она - наш друг Лисий. Херестрат, у тебя же есть деньги, я это вижу, дай мне в долг.

Толстый философ ничего не ответил, словно не слышал вопроса, а отвернувшись, стал рыться в чаше, хватая финики, сжимая пальцами и одновременно отрывая виноград.

Мирон увидел, что никто ему не поможет. Ему больше не к кому идти, поэтому он стал предлагать все, что ему приходило в голову:

- Если тебе жалко, дай в долг. Я верну с такими же процентами, как твой банкир. Ты теперь, вижу, только о деньгах думаешь, а друзей забываешь.

Херестрат ничего не возразил. Набив рот, он с отрешенным видом стал жевать.

- А если мне не веришь, тогда давай купим Лисию в складчину! У тебя будут на нее все права, пока я не выплачу свою долю.

Мирон с надеждой посмотрел на философа, почувствовав, что эти слова его задели.

Херестрат обернулся, прицениваясь, посмотрел на Мирона, но, вспомнив, как Лисий насмехался и потешался над ним, одумался и отрицательно покачал головой.

- Если ты чего-то боишься, дай мне деньги, я сам выкуплю ее, а за это стану твоим рабом. Я отработаю все, что ты мне дашь и, поверь, даже больше.

- Ты ничего не умеешь. И потом... Если ты умрешь, что я буду делать? - возразил Херестрат, найдя что сказать, чтобы оправдаться.

Мирон растерянно оглянулся и посмотрел на Креофила. Тот делал вид, что занимается своими ногтями, скучающе поглядывал на друзей, но внимательно следил за их разговором. Мирон посмотрел на того, кого раньше называл учителем, и ответил:

- Что ты говоришь, Херестрат? Ты посмотри на себя. Я моложе тебя, а ты боишься, что я умру раньше и ты с меня не успеешь получить долг. Получше меня корми, лечи, если заболею, тогда я буду здоров и верну тебе все деньги. Сам подумай, ты меня старше и здоровье у тебя не такое, как у меня. Ты и сам можешь умереть первый. Зачем нам об этом спорить и забивать голову такими вопросами? Сделай, о чем я тебя прошу. Дай деньги, помоги мне.

- Вы мне надоели со своими деньгами. У меня денег нет и я не хочу об этом думать, - проворчал Креофил, встал, сбросив одежду, вышел во двор и занялся приседаниями, дыша глубоко и размеренно.

- Хорошо, приди утром, после того, как я приму ванну. Подумаю и к тому времени решу, что с вами делать, - ответил Херестрат.


5


Кому нужен философ, который ничего не стоит?


Мирон убедился, что старые друзья, хотя у них и были деньги, ему не помогут и он должен будет либо найти деньги сам, либо что-то придумать, чтобы Херестрат и Креофил одолжили сто драхм. Тогда, прибавив деньги Лисии, ему хватит, чтобы ее выкупить. Он был очень возбужден. "Если потеряю Лисию, я больше не буду ни с кем разговаривать. Буду молчать, как Дав. Как это несправедливо! Почему никто не хочет ей помочь?" - в сердцах воскликнул Мирон, мысленно обращаясь к тем, с кем сегодня виделся и кого просил о помощи. В голове у него помутилось. Ему мерещились образы Эпикура, Креофила, Харина, Херестрата и старика Горгия, казалось, что они ходят вокруг него. "Почему вы такие? Она же вам ничего не сделала! А вы так с ней поступаете!"

Стемнело, улицы стали пустынны. Похожего на сумасшедшего молодого философа не стала останавливать даже ночная стража, отвернувшись и сделав вид, что не заметила.

Оказавшись у ворот Сада, он постучал, но ему долго не открывали. Грубый голос с шипящим фракийским акцентом спросил:

- Кто это?

Мирон назвал свое имя. Дверь открылась. Он увидел высокого раба, а рядом с ним Дава.

Уже полностью стемнело и на небе появилась россыпи звезд. Мирон посмотрел на друга и уныло покачал головой, отвечая на немой вопрос, что денег достать не удалось.

- Никто не приходил? Меня никто не спрашивал?

Дав ничего не ответил и, казалось, не услышал вопроса.

Друзья шли по дороге к широкому платану, под которым раньше ночевал Мирон.

- Я хочу увидеть Парменона. Старик, наверное, уже спит. Я теперь его не найду. Он любит ночевать в разных местах. Завтра я должен буду как можно раньше найти его. Он меня предостерегал несколько раз, говорил, что только человек является наибольшей опасностью, потому что никто не может понять, что он замыслил. Он предупреждал меня, что никому нельзя верить и не надо ничего бояться. Я был с этим не согласен. Теперь вижу, что Парменон был прав. Ведь я даже предположить не мог, что друзья мне откажут. Креофил, которого я называл учителем, которому всегда помогал, вообще не стал меня слушать, сбросил хитон и ушел делать приседания, чтобы размяться. Они оба так испортились. Почему? Они же были моими друзьями. Значит, я их совсем не знал. Если я не понимал самых близких друзей, из которых один оказался женщиной, другие меня предали, как я могу быть уверенным, что хоть что-то понимаю? Если не можешь понять близких людей, как поймешь волю богов и то, как устроен мир? Наверное, я совсем не годен для такого дела, - удрученно промолвил Мирон и, скривив губы, с сожалением признал: - Креофил был прав, когда говорил, что я плохо запоминаю, что мне говорят. Но я больше не хочу слушать этого человека. Я хочу поскорее встретить Парменона, потому что он не такой, как другие. Он оставил все, что у него было, живет в Саду и никуда не выходит. Я хочу увидеть его завтра и спросить, что мне делать.

Мирон посмотрел на Дава, будто спрашивал его о чем-то, и сам ответил:

- Ты предложил продать тебя, чтобы получить деньги на выкуп Лисии. Я бы и сам себя продал, если бы знал кому. Кто нас купит? Ты посмотри, кто сюда приходит? Они все бедные люди, есть такие, кто за целый год не съел и куска мяса! У Эпикура все рабы старые, а если не старые, то такие жалкие, что явно ничего не стоят. А ты хочешь, чтобы я нас продал. Потом сам подумай: если отведу тебя на рынок, как я узнаю, кто тебя купил? Если ты попадешь в дурные руки, тебя увезут и я больше тебя не увижу? Зачем это делать? Ты - мой друг. Я хочу, чтобы мы были вместе. Если я продам себя, но меня увезут и я больше не увижу ни тебя, ни Лисию, ни этот Сад. Зачем это делать?

Дав ничего не ответил. Мирон так устал за этот день, что, едва они подошли к дереву, и присели, молодой философ не смог себя перебороть, завалился на спину и уснул.

Мирон проснулся, когда светало, потому что его тормошил Дав. Он тотчас вскочил и посмотрел на старика. Он увидел в руке друга письмо. Молодой философ схватил свиток, думая, что он от Лисии.

Мирон стал читать и понял, что письмо пришло не от Лисии.

- "Эпикур шлет Мирону привет, - читая, Мирон, будто услышал мягкий и вкрадчивый голос учителя. - Я узнал о том, что произошло с женщиной, которая сюда приходила. Мне сказали, что ты просил помощи друзей, с которыми пришел из Дельф. Я заранее знал, что ты должен будешь вернуться ни с чем. Теперь ты сам видишь, что каждому человеку друзья нужны не меньше, чем боги, которые обычно никому не помогают. Настоящие друзья должны помогать и делать все, чтобы тебе с ними было хорошо. Я весь вечер думал о тебе, Мирон, и вот о чем я хочу напомнить. Не забывай главного, чему я учу, особенно, когда тебе так трудно. Помни: лучше жить тихо, незаметно, ни от кого ничего не требовать и ни на кого не надеяться. А ты поступал по-другому. Я слышал, что она вела себя так потому, что погибли ее дети. Я бы и сам хотел помочь этой женщине, если бы это было возможно. Если бы дети этой женщины были сейчас живы, я бы их усыновил и оставил бы им наследство, конечно, если бы они не совершили ничего плохого... Но ты, Мирон стал очень беспокоен. Твой ум заполнили страхи и мысли о том ужасном, что может произойти. Это значит, что самое ужасное уже произошло. Ум человека - это не костер, его нельзя разжечь, чтобы добиться чего-нибудь. Он и так горит часто сильнее, чем надо, и мы думаем о том, о чем думать не надо. Разве ты можешь знать, что будет с той женщиной? Даже если ее продадут в рабство, может быть, она будет куплена тем, кто начнет почитать ее, как законную жену, которого она полюбит, как это часто случается с женщинами. Тогда получится, что у нее все будет хорошо, а ты замутишь свой разум ненужными мыслями и наполнишь душу ненужными переживаниями вместо того, чтобы остыть и всегда сохранять ясность ума и безмятежность. То, что ты так переживаешь за эту женщину, которой столько пришлось пережить - это хорошо. Я тоже за вас переживаю и пишу это письмо, чтобы ты не сделал ничего такого, что принесет кому-то вред".

- Почему ты не дал мне это письмо вчера? - воскликнул Мирон, но тут же понял, что вечером он все равно не смог бы ничего прочесть и зря промучился бы всю ночь.

Он посмотрел на Дава, увидев внимательные и хитрые глаза друга.

- Не получится у нас ничего. Никто не даст мне денег и продать я никого не смогу: ни тебя, ни себя! Ничего мы с тобой не стоим! Я готов украсть эти деньги! А что? Если по- другому их не достать. Чего мне бояться? Поймают и отрубят руку! Ну и что? Ты будешь с одной ногой, я - с одной рукой. Вот и хорошо. Никто не будет над нами шутить. Ведь чтобы пошутить над этим, надо сравнить руку с ногой, найти что-то общее. Глупый человек с этим не справится, а мудрый не будет потешаться над одноруким и безногим философами, тем более, если они оба молчат, потому я тоже буду теперь поступать, как ты.

Дав был старше Мирона и, услышав слова молодого философа, не стал спорить, только уточнил жестами, что нужно делать? Надо ли отбирать деньги у живого человека или вначале свернуть шею.

Мирон все понял и разгневанно закричал:

- Ты хочешь, чтобы мы ради денег кого-то убили?

Дав ничего не ответил, лишь повел плечами, и стало ясно, что если денег по-другому не достать, можно свернуть шею, и не стоит перед этим останавливаться.

- Дав, я не хочу никого грабить и убивать! Это плохо, даже если ты это делаешь ради чего-то хорошего. Ты понял? - рассердился Мирон, чувствуя, что собирается сделать что-то недостойное философа. - Смотри, что я хочу сделать. Мы с Лисией были у старика Горгия. Это отец того самого Харина, который все заварил. Я тогда ни о чем таком не думал. Просто мне было любопытно, потому что я впервые попал в дом афинских торговцев. Когда выпал случай, я заглянул в комнату, находившуюся позади той, где мы сидели. Там обычно спит старик. Знаешь, сколько там всего? Столько вещей, которые стоят больших денег! Я заглянул даже в сундук. Ух, какой красивый сундук! Ты никогда такого не видел. Наверное, его всю зиму вырезал опытный мастер. Только этот сундук такой тяжелый, его ни за что оттуда не утащишь. Я попробовал. Не смог даже сдвинуть с места. А на стене над кроватью висит ковер, дорогой персидский ковер, ты такого никогда не видел. Я вот о чем сейчас подумал. Если именно из-за Харина Лисию отвели в тюрьму, значит, выкрасть надо что-то у него самого или у старика. Лучше всего унести ковер и продать торговцам в порту, а за деньги выкупить Лисию. Если мы сделаем это ради нашего друга, тогда зло, которое совершил Харин, перекроется нашими грехами и боги не будут нас осуждать, а, видя нашу правоту, останутся довольны. Я согласен с тем, что говорит Эпикур: боги нам не помогают. Тогда наверное они и наказывать нас не будут, если увидят, что мы все делали только ради того, чтобы помочь другу.

Дав не стал спорить, однако расплылся в широкой и зловещей улыбке. Мирон понял, что тот готов пойти с ним куда угодно и утащить у старика не только ковер, но и все, что у того было, даже резной роскошный сундук, не думая о том, будут ли довольны боги или нет. Он задумался, когда лучше идти в дом старика и спросил об этом у Дава. Тот радостно закивал головой, показывая, что как раз самое время.

- Хочешь пойти сейчас? Ты прав. Еще утро, и Харин, наверное, уже ушел. Значит, когда мы придем, его дома не будет, а старик проснется и пойдет мыться. Пошли скорее посмотрим, что можно сделать. Может, этот старик согласится дать нам денег и не будет сердиться на Лисию, простит ее за то, что она пришла к нему в дом под чужой маской. Только вряд ли он всему этому поверит. Лучше сначала что-то выкрасть, а потом попросить о помощи, потому что никто не знает, чем это все обернется.

Дав улыбнулся и встал, показывая, что согласен с Мироном и готов идти.


6


Если хочешь что-то получить,

Не думай о том, что потеряешь.

Иначе ничего не добьешься.


Мирон решил на скорую руку привести себя в порядок, расчесал пальцами волосы и растер ладонями лицо, чтобы проснуться. Дав увидел камни, которыми на поворотах была укреплена аллея, и, выковырял несколько из них, завернул в платок и положил в свой костыль на всякий случай. Идти ему стало тяжелее, зато он чувствовал себя в безопасности и знал, что теперь сможет защитить себя и своего друга.

Мирон не обратил на это никакого внимания, потому что был занят мыслями о том, как утащить из дома старика роскошный ковер. Это, скорее всего, ковер персидский, значит, сделан не из такой грубой шерсти, как те, которые он видел, поэтому его можно будет сложить вдвое, и так спрятать под одеждой. Никто ничего не заметит, если сверху надеть дорожный плащ. Опираясь на высокий посох, завернувшись в старый плащ, Мирон шел рядом с Давом, широко ступавшим на своем костыле. Камни переваливаясь в коробке и время от времени гремели. Афиняне, привыкшие ко всякому, толкаясь и ругаясь, уступали им дорогу, оглядываясь на странную парочку, но никто даже не пытался шутить над калекой и киником с длинным крепким посохом.

Подойдя к дому Горгия, Мирон остановился и оперся о дверь. Она оказалась открытой. Во дворе никого не было. По двору бегал растерянный петух, шарахаясь и взмахивая крыльями. Из дома доносились голоса. Мирон помнил план дома и понял, что разговаривали в комнате старого Горгия, где была большая кровать, резной сундук, а на стене висел ковер, ради которого он пришел. В комнату за ним на костыле ввалился Дав и каждый его шаг откликался эхом. Все обернулись на вошедших, только старик неподвижно лежал на кровати, его голова была поднята высоко, а глаза смотрели в потолок. Мирон с тоской посмотрел на того, кто, как он думал, мог помочь Лисии. Глядя на едва заметно вздымающееся тело, в котором дыхание жизни еще не остановилось, он подумал, что зря сюда пришел, но потом решил, что это хорошо, он увидел, что случилось со стариком, и будет знать, что молодой Харин теперь один будет всем распоряжаться, и Лисии ни в коем случае нельзя сюда возвращаться.

Вокруг старика стояли два раба и старая рабыня. Они смотрели на гостей и ждали вопроса. Мирон ничего не стал спрашивать, оглянулся на Дава и с сожалением покачал головой, как бы говоря, что теперь все изменилось. Дав тоже смотрел на старика, потом перевел взгляд на рабов, поднял руки, потер ими, словно растирал прах, и дунул, чтобы показать, что часы старого хозяина сочтены, скоро его душа оставит тело для погребения и унесется.

Старый раб рассказал, что случилось, как все произошло, несмотря на то, что ни Мирон, ни Дав ни о чем не спрашивали.

- Молодой господин вчера рассказал старику о той женщине, которая приходила с тобой, философ.

Старый раб, всегда знал, что происходит в доме, о чем говорят рабы и хозяева, с осуждением посмотрел на Мирона.

- Молодой господин рассказал, что та женщина - это тот господин, который пришел сюда два дня назад. - добавил старый раб и осуждающе посмотрел на Мирона.

- Так Харин пошел за врачом? - удивленно спросил Мирон, пытаясь понять, что произошло сегодня утром в этом доме.

- Врач уже приходил, когда господину стало плохо. Он стонал, кричал, хватался руками за грудь, а теперь вот так лежит. Молодой господин пошел по своим делам.

- Пойдем, - сказал Мирон Даву. - Здесь нам никто не поможет.

Они побрели в Сад, потому что идти им было больше некуда. Дав остановился на минуту, выкинул камни, а Мирон, потеряв всякую надежду, уныло думал о том, что теперь уже никто не сможет помочь Лисии. "Почему всегда так получается?" Только он встретит хороших друзей, сразу должен их оставить. Вслух же Мирон рассуждал о том, что произошло ночью.

- Теперь я вообще не знаю, что будет. Если старик так плох и скоро умрет, Харин уже не будет думать как навредить Лисии. Понимаешь, что это значит? Лисия в тюрьме и мы не знаем, как ей помочь. Теперь все о ней забудут. Что нам делать? Как вытащить ее оттуда?

Мирон посмотрел на друга, не ожидая, что калека что-то ответит. Дав остановился, когда увидел, что Мирон смотрит на него. Он показал на свое плечо и грубо его перекрестил, словно рубил мясо. Мирон сразу понял, что речь идет о Парменоне.

- Ты думаешь, надо найти Парменона и спросить, что теперь делать? Я тоже об этом подумал. Если старик умрет, тогда его сыну некогда будет ходить в суд. Значит, мы можем забрать Лисию из тюрьмы и пообещать, что приведем ее назад, когда будет назначен день суда, а пока она останется с нами. Ее отдадут, если с нами придет Парменон и подтвердит наши слова. Только бы ее отдали.

Дав радостно затряс головой и опять грубо и, казалось, с наслаждением стал бить себя по плечу крест-накрест.

- Я понял. Ты хочешь сказать, что мы должны найти Парменона. Я тоже так думал. Знаешь почему? Если нам не удалось, благодаря богам, ничего украсть, значит, надо выкрасть ее саму и бежать отсюда. Ты пойдешь с нами? - просил Мирон, вдруг подумав, что Дав может не согласится бежать из Афин.

Дав выпятил нижнюю челюсть, так что его сжатые губы оказались задумчиво изогнуты, как арка моста над горным потоком, а глаза были вытаращены, словно он напился неразбавленного вина и ничего не соображал.

- Да... Лисия... Ты прав, я тоже подумал об этом, - задумчиво и угрюмо пробормотал Мирон, в голове которого на смену радостным пришли сомнительные мысли. - Если она не захочет со мной уйти, что я буду делать? Я вытащу ее из тюрьмы, сам должен буду бежать, а она решит остаться, опять переоденется в кого-то и останется здесь жить. Меня уже все знают. Я не умею менять лицо. Пошли. Вначале хочу узнать, что скажет Парменон. Теперь я вижу, что в этом городе никому нельзя доверять. Никто никому не хочет помочь, даже другу. Никто отсюда не хочет бежать, наверное, потому, что отсюда бежать некуда. Ведь когда тебе плохо, всегда думаешь, что можешь прийти в Афины, здесь будет хорошо. Но если придется отсюда бежать, - куда денешься? Я не хочу никуда больше бежать. Тогда я все потеряю, понимаешь? - воскликнул Мирон и пошел так быстро в Сад, что Дав едва за ним поспевал.


Глава восьмая


Трудно рвать путы великого города!


1


Я помогу тебе, Мирон, но потом не проклинай меня за это.


Было жарко и душно. После вчерашнего праздника еще висели венки, развешенные на входе. Женщины угощали всех водой, хлебом и фруктами. Мирон спросил, есть ли учитель, и ему ответили, что Эпикур пришел рано утром вместе с братьями. Ему хотелось скорее увидеть Парменона, но узнав, что в Саду есть братья Эпикура, он стал бояться, что встретит кого-то из них и его начнут расспрашивать о Лисии, а он не знал, что сказать. Мирон шел осторожно, прячась за кустарниками и деревьями.

Дав ничего не понимал. Он схватил друга за край плаща и, заглядывая в глаза, жестами спросил, почему они идут не по дороге, а как воры прячутся в кустах.

Мирон был занят мыслями, как поскорее найти Парменона, чтобы не встретить никого из самых близких людей Эпикура, так что вместо ответа махнул рукой, словно рубил мечом свое левое плечо, и показал на платановую рощу, где обычно днем сидел Парменон. Рядом со стариком было еще несколько человек. Мирон узнал почти всех. Это были Эпикур, его младший брат, ученик Метродот и старый раб, всегда сопровождавший учителя.

Мирон остановился, растерянно посмотрел на Дава, но тот ничего не понял, поскольку даже стоя на своем костыле, был невысокого роста и никого не заметил издали. Мирон оперся о посох и, глядя на беседовавших философов, задумался, что ему делать. Он сейчас боялся встречаться с Эпикуром и знал, что если тот его увидит, непременно станет расспрашивать, чем закончилось дело с Лисией, а Мирон понимал, что не сможет ничего сказать, ничего не сможет объяснить. Мирон давно бродил с разными философами и знал, что они обычно говорят в таких случаях. Больше всего он любил слушать платоников, но жить ему нравилось в Саду, где можно было ночевать, иногда бесплатно поесть и не иметь своих денег, а чтобы слушать платоников, жить как они, надо было хорошо одеваться и следить за собой. Раньше его всегда тянуло к платоникам, тем более, что сам Платон был, как говорят, не очень богатым и знатным человеком, потому что однажды его даже хотели продать в рабство. Потом Мирон подумал о Лисии и понял, что человек с таким характером как у нее, никогда в Сад не вернется.

- Лисия не будет здесь жить, - застонал молодой киник, раздумывая, что делать: идти к Парменону или сесть и подождать, пока старик останется один. - Теперь я понимаю, почему человек, которого я встретил в Дельфах, сказал, что не может жить так, как живут в Саду. Поэтому он перешел к стоикам. Теперь я понимаю, о чем он говорил и о чем меня предупреждала Лисия! Она, оказывается, была права! Я тоже не могу здесь жить. Я должен сразу от многого отказаться. Я этого никогда не сделаю! Где я буду жить? Куда мы пойдем, если я найду деньги и выкуплю Лисию? Видишь, как получается? Здесь плохо и там будет так же!

В это время кто-то заметил Мирона, показал на него, и все, кто находился вокруг Парменона, посмотрели на молодого философа с высоким посохом в руке. Эпикур встал. Все вскочили, и сам старик Парменон приподнялся на колене, чтобы посмотреть на киника.

Дав что-то громко промычал, потому что наконец всех увидел. Он подбежал и, заслоняя собою Мирона, стал плеваться и махать в воздухе костылем, продолжая делать вид, что плюет, даже когда у него не осталось слюны.

Однако те, кто смотрел на Мирона, показали, что не желают их видеть, и Эпикур со своими спутниками пошел по аллее.

Когда Мирон увидел, что все уходят, а остается только Парменон, ему стало обидно, что все от него отвернулись. Парменон смотрел на него и ждал, когда он подойдет. Мирон понял, что еще не все его оставили. Подбежав к старику, он упал на колени и с мольбой обратился к старцу, словно к отцу:

- Радуйся, Парменон. Теперь ты единственный мой учитель. К тебе часто приходят за советом, не только простые люди, как я, но и те, кого больше всех почитают, потому что ты живешь, как бог. Я пришел к тебе, чтобы попросить тебя спасти моего друга и мою душу.

Мирон замолчал, чтобы услышать ответ старика. Дав к этому времени уже был рядом. Ничего не говоря, но разделяя чувства друга, желая всеми силами ему помочь, Дав замычал так страшно, с таким желанием, с такой болью и угрозой, что старик удивился и с наигранным ужасом посмотрел на одноногого калеку. Мирон резко обернулся, схватил рукой за тряпки, в которые был одет бывший раб, и дернул, словно за веревку, останавливая Дава.

- Я помогу тебе, - сказал Парменон.

Мирон услышал голос старика, но он не вселил большой радости.

- А зачем они приходили? О чем говорили с тобой?

- Они приходили, чтобы узнать о тебе, потому что ты вчера ушел растерянным, и никто не ожидал тебя здесь увидеть.

- Они приходили говорить обо мне? - почувствовав что-то в голосе Парменона, с опасением спросил Мирон. - Ты поэтому хочешь мне помочь?

- Боишься, что я помешаю тебе и ты больше никогда не увидишь ту, кого называешь своим другом? - холодно возразил Парменон. - Ты не такой, как все. Ты думаешь не о том, о чем остальные. Поэтому я тебя сразу заметил. Вначале я подумал, что ты пришел найти того, у кого сможешь чему-то научиться, и только потом понял, что ты здесь не для этого.

- Ты понял? - вырвалось у Мирона, считавшего, что у него есть какое-то свое предназначение, предопределенное если не богами, то судьбой. - А для чего я здесь?!

Но старик ничего не ответил.

- Ты говоришь, что учитель сам пришел к тебе, чтобы спросить обо мне?

- Ты не о том думаешь. Зачем тебе знать, зачем сюда приходил Эпикур? Не о том ты думаешь. И с женщиной, которую ты называешь своим другом, тоже думаешь не о том. Есть такие женщины, которых философу видеть нельзя никогда. Мне кажется, что твоя Лисия именно такая. Когда в одном человеке перемешана прелесть молодой красивой женщины, ум и знания серьезного философа и дерзость свободного человека, тогда перед ней никто не устоит. Но потом вся его жизнь становится такой, будто его постоянно преследуют и казнят за какое-то невольное преступление.

- Лисия не такая! Хотя в чем-то ты прав. Она красивая, умная и характер у нее такой, что никому не пожелаешь, хотя часто завидуешь тому, у которого он такой, - горячо воскликнул Мирон. Ему стало обидно, что его друга несправедливо обижают, потому что Лисия никогда не пыталась изменить его жизнь, а только просила о помощи. Просто он не всегда это понимал. - Значит, вы тут все о Лисии говорили? А почему Эпикур спрашивал о ней? Онр обо мне спрашивал?

- Мирон, никто не хочет сделать тебе ничего плохого, - объяснил Парменон. - Поверь, к тебе все очень хорошо относятся. За то, что ты хочешь помочь этой женщине, тебя тоже никто не осуждает, однако никто и не поможет, потому что все видят и понимают, что эта женщина принесет тебе намного больше вреда, чем пользы.

- Мне она не нужна! - воскликнул Мирон, думая, что старик его не так понимает. - Я только хотел ей помочь.

- Тогда почему ты не пошел к моему другу? Он может выкупить твою Лисию и будет хорошо с ней обращаться.

- Тогда я потеряю Лисию. Она мой друг и мне всегда было хорошо с ней! И потом, я знаю, она ни за что не будет жить так, а скорее разобьет голову о стену. - Мирон дернул кудрявой головой и, казался таким безутешным, что готов был еще долго биться головой о камни, чтобы чего-нибудь добиться от старого философа. Успокоившись, он постарался объяснить Парменону, что его беспокоит: - Ты говоришь, что твой друг мог выкупить Лисию, спасти ее и хорошо с ней обращаться. Но неужели ты не видишь, что никто не знает, не может знать, как будет относиться к Лисии тот человек, потому что это такая женщина... Даже мудрый Эпикур вначале был с Лисией очень ласков, говорил с ней, как с самым близким другом, и приглашал в Сад, а потом так рассердился, что Лисию выгнали, запретили ей сюда когда-либо приходить. А что если твой друг будет к ней относиться так же? Ведь такое может произойти или ты думаешь, что знаешь или можешь предвидеть все, что произойдет с такой женщиной, как Лисия? Парменон, ты мой самый близкий друг, я считаю тебя своим учителем. Помоги ей, как мне. Я тебя на коленях прошу.


2


Почему нельзя сломать палец подлому человеку?

Можно.


Просьбы и мольба Мирона подействовала на Парменона и старик стал оправдываться:

- Ты сказал, что хочешь Лисии только помочь. Я назвал того, кто мог это сделать. Но я не говорил, что он спасет эту женщину от наказания, если она нарушила законы. Если ты хочешь ее купить для себя, тогда я тебе уже сказал и еще раз повторяю, что у меня таких денег нет, но я знаю точно, что никто из тех, кого ты можешь попросить о помощи, тебе не помогут. Если ты не хочешь, чтобы эту женщину купил кто-то другой, с кем она, возможно, прожила бы хорошую жизнь, тогда ты можешь пойти к человеку, которого я знал раньше. Он сделает все именно так, как ты хочешь.

- Ты говоришь, он спасет Лисию, она останется свободной женщиной и не будет его рабыней? - уточнил Мирон, уже сомневаясь в Парменоне.

- Никто не спасет Лисию! Потому что у нее такой отвратительный характер, - возразил старик, рассердившись на Мирона. - Если эту молодую женщину выгнали из Сада, то уже никто ее никогда не спасет. Зато человек, о котором я сказал, может сделать так, что ее отпустят и заберут обвинения. Если ты хочешь именно этого, тогда отдай ему деньги и он тебе поможет. Или ты их уже кому-то отдал?

- Никому я ничего не давал! Они у меня. Сорок "сов", только это не мои деньги, а Лисии. Мы только достали их из ее пояса.

- Хорошо. Успокойся. Теперь смотри. Есть такой человек, я не хочу называть его имя, - и Парменон написал палочкой имя на земле. - Если ты заплатишь ему все, что у тебя есть, он сделает так, чтобы тот человек, о котором ты говорил, забрал все свои обвинения и твою Лисию выпустили, только я не думаю, что это тебе как-то поможет.

Мирон пропустил без внимания последние слова старика и переспросил только о том, что его волновало:

- Она будет свободной, сможет жить в этом городе под своим именем?

Парменон кивнул.

- А что он сделает? - не сумев удержаться, с любопытством спросил Мирон.

- Если хочешь, я могу рассказать, что он сделает. Ты ведь сказал, что молодой торговец...

- Харин, - подсказал Мирон.

- ... сын какого-то богатого торговца, но они приезжие, не граждане этого города.

Мирон кивнул.

- Если так, то Харин, наверное, должен был что-то сделать, чтобы заработать не меньше, чем отец. Скорее всего он нарушал законы. А человек, о котором я сказал, сможет это выяснить. Он знает законы лучше. Чтобы дело попало в суд, Харин должен будет позвать человека, являющегося гражданином Афин, который, наверное, и раньше выступал в судах от его имени или от имени его отца.

- Да, наверное, так, - согласился Мирон, чувствуя, что Парменон знает что-то такое, чего он не знает и что делает позицию Харина в суде не такой устойчивой, как казалось вначале.

- Пойди к этому человеку и заплати, а он сделает так, что Харин должен будет защищаться сам и не будет больше думать о твоей Лисии.

- Так вот, что ты мне предлагаешь! Я понял, о каком человеке ты говоришь. Это один из тех, кто готов пойти в суд и выдвинуть обвинения против любого. Я слышал о них, их называют сикофантами. Только я не знаю, кто и за что стал их так называть. А почему ты уверен, что этот сикофант будет помогать мне, а не возьмет деньги и не сговорится с Харином? Если они сговорятся, и мне, и Лисии, будет еще хуже!

Мирон слышал, что в Афинах есть люди, зарабатывающие на судебных тяжбах, что их никто не любит и все боятся, особенно богатые или те, кто сделал что-то такое, за что у них можно забрать последние деньги, угрожая судом. Сикофанты знали законы и умели выступать в суде. Только им нельзя было верить.

- Он тебя не обманет. Поверь. Потому что из-за него я все потерял, - ответил Парменон.

- И поэтому ты хочешь, чтобы я ему доверил мое дело? - удивился Мирон.

- Если ты скажешь, что пришел от меня, этот человек не сделает тебе ничего плохо. Он обещал. Мне кажется, эти слова он еще помнит. Когда-то он мне сделал большое зло. Я поймал его ночью, когда он один возращался домой, сломал ему палец и вырвал, разорвав кожу. Теперь он наверное больше не ходит один ночью. Так что если хочешь устрашить этого человека, смотри на его левую руку, - сурово пошутил Парменон, словно на него нахлынули воспоминания и он опять стал таким человком каким был. - Я тогда ему вдавил два пальца в глаза, но он взмолился всеми богами, попросил о пощаде и сказал, что будет моим рабом на всю жизнь и сделает все, о чем я попрошу.

- Ты своими руками оторвал ему палец? - уточнил Мирон.

Старик кивнул и улыбнулся, остывая от воспоминаний.

Мирон задумался и пробормотал:

- Я бы никогда о тебе такого не подумал... Ты сказал, что не стал его убивать? Почему?

Мирон иногда интересовался даже тем, до чего ему не было никакого дела.

- Я хотел это сделать, но вдруг понял, что он не хотел мне зла, хотя за то, что он сделал, я готов был его убить. Он так зарабатывает на жизнь. Кроме того, он умолял пощадить, называя имена своих детей. Тогда я решил забыть о нем, уйти в другой мир, в тот, где люди не должны терять тех, кого любят, и давить пальцами и убивать негодяев, я пришел в Сад к моему другу Эпикуру.

- А если этот сикофант меня обманет? - растерянно спросил Мирон, пытаясь представить, какие у него могут быть отношения с сикофантом и что ему придется делать, если тот обманет. На что он в таком случае будет способен? Представив, что ему придется кому-то выворачивать, ломать и отрывать пальцы, Мирон понял, что он не станет этого делать никогда.

- Если он тебя обманет, тогда потеряешь и деньги, и свою Лисию, - хмуро ответил старик. - Я больше не хочу видеть этого человека. Но мне кажется, что теперь даже не смотря на то, как ты выглядишь, он не станет тебя обманывать, если ты скажешь, зачем пришел, и назовешь мое имя.

- А как я выгляжу? - с хитрой улыбкой спросил Мирон, который, немного успокоившись, почувствовал себя уверенней. - Что? Думаешь, я выгляжу не так грозно? Честно скажу, Парменон, увидев тебя, тоже никто не подумает, что ты можешь рассердиться и вырвать с мясом человеку палец. Это каким же сильным ты был? Этот сикофант, наверное, решит, что я такой же, как ты. Смотри, у меня тоже сильные руки, с большими костлявыми пальцами. Сикофант увидит их, вспомнит тебя и испугается.

Парменон ничего не ответил на шутку молодого друга. Он стал говорить, обращаясь к Мирону, как об отсутствующем, называя все беды и наказания, которые тот должен будет пережить, расплачиваясь не столько за свой характер, сколько за свои мысли и поступки.

- Самая большая беда, которая тебе грозит, Мирон, если ты освободишь женщину, и та станет жить с тобой и мучить тебя в благодарность за то, что ты ее однажды спас, и одновременно надеяться, что ты останешься таким болваном и будешь каждый раз ее спасать, терять друзей, у которых придется просить помощи и пытаться занять денег. А философ должен найти женщину с кротким характером, с таким характером, как у Ксантиппы Сократа. Это была такая женщина, что, я думаю, когда Сократ пил яд, он с облегчением думал о том, что больше никогда не увидит эту Ксантиппу. Зато она всегда поносила только его самого и никогда не проклинала никого из его друзей.

- Парменон, я не хотел расспрашивать тебя о твоей жизни, - смущенно сказал Мирон, которого очень интересовала судьба старика. - Я думал, ты не захочешь вспоминать об этом, но если ты сам завел этот разговор, скажи, кем ты был в моем возрасте?

- Когда-нибудь потом я, может, и расскажу тебе, если не узнаешь от других, - возразил Парменон. - А сейчас лучше поспеши, пока еще не поздно. Если придешь к тому человеку вечером, тебя к нему не пустят.

- Парменон, я боюсь, что без тебя мне все равно никто не поверит. Что если ты дашь свое кольцо, а я покажу его этому человеку? Небось кольцо он узнает сразу и поверит, что я пришел от тебя, - попросил Мирон, разглядывая тяжелое и дорогое кольцо, украшающее руку Парменона, глядя на которое всякий мог понять, что этот человек не всегда был бедным. - Ты же знаешь, что я тебе его верну, чего бы мне это ни стоило.

Парменон отвернулся и, не глядя на Мирона, отрубил:

- Не морочь себе голову. Иди и спроси, о чем тебе надо.

Мирон согласился с тем, что сказал Парменон, попрощался со стариком, который стал читать свитки и даже не обернулся, когда молодой киник со своим калекой-другом ушли.

Мирон и Дав пошли по узкой улочке, поднимающейся вверх так круто, что несколько раз им пришлось смотреть под ноги, чтобы не споткнуться. Дав иногда со ступеньки на ступеньку переползал. Дом, в который их отправил Парменон, отличался и от того, где жила Лисия, и от дома в порту, где жили Креофил и Херестрат. Такого Мирон никогда еще не видел. Даже его окрестности выглядели богато и красиво. На углу улицы росли лавровые кустарники, а дальше по улице, возле храма, зеленела маленькая роща, а вокруг так тихо и спокойно, словно это не Афины. Вход в дом украшали две мраморные колонны и широкая дверь. Мирон подождал некоторое время, собрался с духом и позвал: "Мальчик! Эй, кто там! Мальчик, открой!" - и испугался, как громко прозвучал его голос. Раздался скрежет, дверь открылась. Перед ними стоял здоровенный раб-мордоворот, который мог отпугнуть любого непрошенного посетителя. Мирон, который никогда не боялся людей, поднял руку, приветствуя раба, и сказал, что хочет видеть хозяина по делу, с которым сюда пришел. Раб-привратник давно научился разбираться в людях. Тех, кто его не боялся, не прогонял, а сразу шел доложить о госте. К Мирону подбежали две огромные собаки, но, увидев лицо философа, тихо им посвистевшего, стали с интересом его обнюхивать.

Мирон ждал, когда вернется раб, и издали рассматривал алтарь Зевса, который был виден за колоннами в центре гостиной. Видя, что собаки к нему привыкли, он медленно пошел по коридору, но, сделав только несколько шагов, увидел, что ему навстречу идет человек, за которым следовал раб-мордоворот. Мирон ожидал увидеть сильного, грозного человека, которому Парменон с великим трудом когда-то оторвал палец, а увидел невысокого, скорее даже низкого, как Дав, не худого человека, у которого на лице не было никаких эмоций. Он растерялся, не понимая, кто перед ним. Этот человек был одет в простую тунику, носил бороду, которую уже давно в богатых домах в Афинах не носил, у него были большие темные глаза, пустые и блестящие, словно их каждое утро так же, как волосы, слуги обильно смазывали оливковым маслом. Ноги были короткими, толстыми. Если такой человек разденется и побежит участвовать в соревнованиях, зрители вначале будут свистеть и улюлюкать, а потом хлопая себя до изнеможения по ногам, упадут на землю, корчась и умирая от смеха, глядя на такую фигуру.

Мирон посмотрел на этого человека и растерялся, не зная, как себя вести и как о себе рассказать. Он подхватил край плаща и махнул рукой, как делали многие афиняне, когда приветствовали своих друзей. Этот жест, видимо, произвел хорошее впечатление. Коротышка с масляными глазами, животиком и толстыми икрами, ожидая, пока гость объяснит цель своего прихода, подождал немного, потом спросил мягким голосом:

- Я тебя не знаю. Значит, тебе от меня что-то нужно. Говори, зачем пришел?

Мирон понял, что это и есть сикофант, но чтобы окончательно увериться в этом, попытался рассмотреть искалеченную Парменоном руку, но тот скрестил руки таким образом, что невозможно было увидеть пальцы его рук одновременно и пересчитать, сколько их.

- Меня послал афинянин, - начал рассказывать Мирон, - который знал тебя, когда был богат и могущественен. Это - мой друг. Он сказал, что ты можешь мне помочь в том деле, которое я сам не могу решить, потому что только недавно, несколько дней назад, пришел в этот город. Случилась беда с моим другом, которого зовут Лисий. Мы вместе пришли в Афины, а потом оказалось, что он женщина, ее зовут Лисия, она родом из Коринфа. Теперь она в тюрьме.

- Как зовут твоего второго друга? - спросил сикофант, который понял, что молодой человек пришел к нему из-за какой-то женщины.

- Он сказал, что ты его знаешь и согласишься мне помочь, - ответил Мирон.

- Ты не хочешь назвать его имя? - удивленно спросил сикофант и задумался, будто ему сказали то, чего он не понимал.

- Почему не хочу? - возразил Мирон. - Его зовут Парменон, это добрый и умный старик, прекрасный человек, чтобы ты о нем не думал.

Сикофант пристально посмотрел на гостя-просителя, хотя в пустых глазах не отразилось никакого чувства. Он о чем-то подумал и потом ответил:

- Я знаю Парменона, о котором ты говоришь. Не нужно о нем ничего рассказывать. Скажи, с чем ты сюда пришел и что это за женщина?

Мирон рассказал о Лисии все, что знал, а, вспомнив, что ему говорил Парменон, достал деньги и протянул, прося еще раз помочь.

Сикофант посмотрел на монеты, показал рукой на полку и сказал:

- Положи сюда.

Мирон повиновался и бросил на мраморный портик все деньги, которые принес.

- Теперь уходи. Я сам выведу Лисию. Ты больше не нужен. Я должен буду прийти с Харином, который выдвинул обвинения, и лучше тебе, философ, тогда не быть рядом.

- А где я должен быть?

- Иди в сад Эпикура или жди Лисию в ее доме. Она вернется туда. Я ей скажу, где ты.


3


Вот наконец и Лисия! Мы столько о ней говорили!


Мирон сидел в комнате Лисии, смотрел на маленький желтый пляшущий огонек в очаге, однако не молился богам, а размышлял о том, как все странно в его жизни получается. Он никогда не жил с близкими людьми, а теперь вдруг встретил Лисию и все изменилось. Мирон думал о том, что больше всего огорчений доставляют близкие люди, на них больше всего обижаешься, поэтому раньше он никогда не хотел жить рядом с ними, ему было хорошо, спокойно с философами, но Лисия все изменила. Он набрал щепок, положил у ног и, поджигая, втыкал в песок, окружая пламя алтаря. Дверь оставил незапертой, вытянул все три засова. Дав спал в дальнем углу, он первый проснулся и приподнялся, когда у двери послышались шаги. Мирон выбежал и оказался прямо перед Лисией, как раз в тот момент, когда она собиралась открыть дверь.

Он радостно хотел ее обнять, но Лисия рассержено зашипела, ругаясь, сыпя проклятия, стала злобно и больно его колотить кулаками.

- Ты почему, пропади ты пропадом, Мирон, глупый и бестолковый человек, разрази тебя гром, ни разу не пришел? Тебе что, было все равно, где я оказалась и что со мной хотели сделать? - истеричным голосом закричала Лисия.

- Я делал все, что мог, чтобы тебя освободить. За что ты меня упрекаешь? Я к друзьям ходил. Только Парменон смог нам помочь. Не сердись, Лисия, я знаю, как тебе трудно было, но что я мог сделать?

- Ты ко мне ни разу не пришел! Знаешь, как мне было? Ничего ты не знаешь. Давай теперь я тебя запихну в клетку с вонючими бродяжками и посмотрю, что ты скажешь.

- Не надо меня никуда запихивать, Лисия, мне и так было плохо без тебя. Это правда. Дав, подтверди мои слова. Почему ты меня всегда во всем упрекаешь? У тебя такой скверный и противный характер! Тут все уже говорят об этом. Даже Эпикур не может тебя терпеть.

- Вот и иди к своему Эпикуру, - воскликнула Лисия. - Он как раз такой же, как ты.

- А что, разве это плохо? - удивленно спросил Мирон, довольный, что Лисия сравнила его с таким философом.

- А что в этом хорошего?! Он такой же пустой, бессердечный человек как ты, но только ты никогда не станешь таким знаменитым, каким стал этот противный Эпикур, - объяснила Лисия.

- Почему? Если я такой же, как он, а ты раньше говорила, что я умный... - не сдавался Мирон, шутил, улыбался и старался не обращать внимания на обидные слова и успокоить разгоряченную женщину. - Ты меня нарочно мучаешь своей злостью. Почему ты так не любишь Эпикура? Ведь только его школу могут посещать женщины. А ты теперь женщина, ты уже не Лисий. Дай я тебя обниму!

- Конечно, я женщина, а ты - дурень. Мог и раньше это заметить.

- Когда? - шутливо спросил Мирон, видя, что Лисия уже начала успокаиваться, и в ее лице уже нет тех жестких, злых черт, которые раньше напоминали ему Лисия. - Как я мог заметить, что ты женщина, если ты всегда ходила запахнутая в хламиду и никогда при мне не раздевалась.

- Надо было почувствовать тогда, когда храпел и прижимался ко мне, в те ночи, когда мы спали рядом. Забыл, что ли? Твой Эпикур такой же. Любой захочет жить так, как он. У него нет ни дочерей, которых надо выдать замуж, ни сыновей, которым дать хорошее образование. Он хорошо устроился! Ходит по саду, то к одному подойдет и расспросит о жизни, то к другому. Пишет всем письма, чтобы вспоминали, какой он заботливый, добрый и хороший. Он напоминает Херестрата, который врет, но знает, что если это вранье запишут и будут вспоминать потом как правду. Эпикур тоже хитрый. Так каждый хочет жить. Ему терять нечего, зато он все имеет. Поэтому он со всеми так приветлив, ко всем так радушен, потому что знает, что потеряет одного, так ему не жалко, не своего же ребенка теряет, с которым столько мучился, пока вырастил, а пришлого, которого ничего не стоит принять. Принять - это не вырастить. Посмотрела бы я на него, если бы у него были дети и сгорели в огне.

- Лисия, зачем ты о нем говоришь обидные слова? Чтобы ты знала, я хочу жить, как Эпикур, только теперь не смогу, - признался Мирон.

- Ничего, у него ты быстро научишься. Он ведь тебя так любит. Иди отсюда и своего друга-калеку прихвати. Нет, стой, пусть Дав останется. Нечего ему делать в том саду. Пусть живет со мной. Я буду его посылать с мальчишкой на базар, он будет спать у двери, чтобы я больше ничего не боялась. У меня будет лучше, чем в вашем саду. Останешься со мной? - спросил Лисия, глядя на калеку. - Зачем тебе туда идти? Там не кормят и делать умному человеку там нечего. Ты мне не мешаешь. Как мне кажется, ты мудрый и не говоришь глупостей, как твой друг Мирон. - Потом крикнула: - Иди отсюда, Мирон! Слышишь? Иди, прощай! Передай привет своему хромому Эпикуру. Надеюсь, у него ноги еще не совсем отсохли, а то Дав может ему сделать костыли.

Дав расплылся в широкой довольной улыбке, радуясь, что Лисия попросила его остаться и теперь все в его жизни получается, а на ругань друзей и другие сложности он давно привык не обращать внимания.

- Лисия, я не знаю, как буду с тобой жить, если ты все время ругаешься. Парменон не даром предупреждал меня об этом. Он - мудрый старик и предвидел то, что сейчас происходит. Ты вернулась и стала меня обвинять во всем, что с тобой случилось. Причина этому - твой гнусный характер.

- Так этот старик, выглядевший так благородно, оказывается, такой же, как вы все! Он тоже обо мне говорил только плохое. В Саду собираются только такие. Прилетают, как мухи на навоз. Философы противные! Живут без детей, не стесняются этого и интересуются только мальчиками. Как щенки из одного помета. Какая женщина пойдет к таким людям. Туда ходят только глупые рабыни и девки из бесстыжего дома, которые уже никому не нужны.

- Ну, Лисия, ты совсем стала невыносима! - рассердился Мирон. - Говоришь такие слова, за какие тебя хочется отлупить. Я не думал даже, что в тебе за два дня накопилось столько злости.

- А ты сам посиди с вонючей рванью, как я. Посмотрю, что тогда скажешь.

- Ничего не скажу! - воскликнул Мирон и раздраженно встал. - Выйду, плюну, забуду. Я прошлой зимой знаешь где сидел? Меня в Беотии целый месяц в яме держали. Если я тебе не нужен, тогда пусть боги помогут тебе, а я ухожу. Прощай.

- Иди, иди, убирайся! Очень ты мне нужен! Кому нужен мужчина, который в год даже сто драхм не может заработать? - Лисия шла за Мироном, продолжая его ругать, пока он не вышел и не закрыл дверь. Тогда она успокоилась, обернулась к Даву и приказала: - Принеси воду, я хочу помыться. Скорее! Вставай! Что ты уставился на меня?

Мирон пошел в сад. Солнце садилось, стало быстро темнеть. Он поспешил, чтобы успеть улечься под своим деревом, пока видно дорогу.

Полночи Мирон лежал с открытыми глазами, тихо бормотал себе под нос, разговаривая с теми, с кем виделся днем. Он упрекал богиню удачи, которой почему-то многие стали поклоняться в последнее время, видимо, придумав такую спасительницу в трудную минуту.

"Почему мне так не везет? Только встречу человека, с которым интересно и хорошо, я должен его терять, а вместо него оказывается женщина, да еще такая, которая отбирает все мои силы постоянной руганью и спорами, но с которой я не могу никак расстаться. А оттуда, где хочу жить, ради чего столько прошел, пересекая горы и долины в Аттике, в Беотии, во Фракии, меня гонят вместе с женщиной, с которой я хочу быть. Лисия, что ты делаешь со мной? - закричал Мирон. - Мы ведь так дружили раньше! Почему не хочешь быть таким же человеком, каким была, когда я знал тебя как Лисия? Меня кто-то проклял! Никто не мог этого сделать. Кому я нужен? Просто у меня несчастливая судьба. Почему от меня отвернулась богиня счастья?! Когда и чем я ее оскорбил? Я не знаю. Прости меня! - мысленно взмолился Мирон, обращаясь к неведомой богине. - Я не знаю, что плохое сделал, но то, что отнимаешь у меня всех, кого я встретил и с которыми, наконец, мне стало так хорошо, -значит, что ты за что-то на меня обижена. Я не знаю, какая ты и кто ты, женщина или мужчина, как выглядишь, но я готов принести тебе любые жертвы, только бы мне можно было остаться со всеми, с кем я хочу!" Мирон подумал, чем он может пожертвовать и что у него есть. Вышло так, что кроме старых сандалий у него ничего не было.

Проснулся Мирон поздно. Он пошел босиком ко входу, чтобы напиться воды и съесть что-нибудь. На обратном пути увидел Эпикура, который сам искал несчастного киника. Завидев Мирона, старый философ отослал всех, кто за ним следовал, и подошел к молодому другу.

Мирон поднял руку и поздоровался, но поскольку Лисия вчера настроила его против этого человека, был сдержан и молчалив.

Учитель, казалось, не обратил на это внимания и, стал, как ни в чем не бывало, говорить о том, о чем он думал в последнее время и о чем писал новый трактат: о страхе, о боязни человека умереть.

- Ты считаешь, что мертвым все равно, - возразил Мирон, сразу включившись в разговор.

- Конечно! Я так считаю, - согласился Эпикур.

- Я согласен с этим, но тогда не понимаю: если мертвым все равно, почему люди так боятся смерти?

- Я этого тоже никогда не понимал. Я хочу, чтобы никто не боялся. Мертвому все равно, а плохо может быть только живому. Поэтому больше всего вреда живому человеку приносит страх.

- Если нет другой жизни, тогда я должен получить все, что могу в этой! Я должен наслаждаться всем, чем хочу!

- Конечно! Именно так, Мирон! Я к этому призываю! - простое и добродушное лицо Эпикура расплылось в такой улыбке, что сразу стало понятно, что он это сказал неспроста.

- Тогда я буду думать только о наслаждениях.

- Вот и думай об этом!

- Но я не люблю никакой особенной еды. Я в этом ничего не понимаю. Мне даже все равно, где спать. Какие у меня могут быть наслаждения?

- Ты найдешь свое, если будешь вспоминать свою жизнь и думать об этом.

- Я сейчас думаю о Лисии.

- При чем тут Лисия? Где ты нашел такую женщину! - рассердился Эпикур и его добродушное лицо сморщилось, стало неприятным и злобным. - Если хочешь есть, тогда ешь, ешь все, что тебе нужно, но ты же понимаешь, что любому человеку в день достаточно выпить три чашки воды и съесть кусок хлеба.

- Я не хочу есть, у меня вообще нет к еде аппетита, зато я хочу быть вместе с моими друзьями, общаться с ними, чтобы никогда больше не случилось ничего плохого. Поэтому я боюсь смерти и боюсь, что умерев могу разлучаться с теми, кого люблю.

- Мирон, не бойся ничего. Хороших людей много. Для этого ты приходи сюда, в это сад, здесь собираются такие как ты. Я разделил мир на две части: одна - там, за этими стенами, где человек живет в страхе, а другая среди этих деревьев, где встречаются люди, которым хорошо, и они счастливы, потому что у них есть все, что нужно. Зачем тебе эта женщина?

- Не знаю. Только я понял, что без нее не могу. Прости меня, но если ей нельзя здесь, то и я приходить не буду.

Эпикур ничего не ответил. Мирон подождал, потом задумался о другом и спросил:

- Если боги действительно не интересуются нашей жизнью, тогда это вымысел поэтов, что они спускаются на землю в облике обычного человека. Философ должен понимать, что ничего этого не существует и если мы умрем, то нигде больше не возродимся? Тогда зачем все это?

- Я не знаю, - ответил Эпикур. - ты видимо так и не понял, о чем я говорю. Я не учитель. Учитель каждому человеку - он сам. Прислушайся к себя и делай, что хочешь. Наши желания лучше всего приведут к тому, чтобы чувствовать себя и быть счастливым.

Эти слова взбудоражили Мирона. Но он не стал долго думать об этом, не удержался и спросил.

- А если кому-то захочется есть только сладкое, он должен следовать этому желанию?

- Да, Мирон. Пусть он следует. Если человек долго будет есть только сладкое, он забудет вкус другой еды. Если он не глупый, рано или поздно поймет, что это неправильно. Пойми, Мирон, если хочется, каждый может съесть немного того, что ему нравится. В этом нет ничего плохого. Я думаю, в этом и есть истинное наслаждение. Настоящее наслаждение не в возможности, а в понимании.

- Тогда чтобы получить наслаждение, человеческая жизнь должна быть короткой, а не вечной. Ты считаешь, что умерший не попадает в другой мир?

- Для того, чтобы жить, как боги, надо мыслить, как боги. Может кто-то и попадает в иной мир и живет рядом с бессмертными, но если человек жил в этом мире как все, что он будет делать в мире богов? Человек отличается от других людей только тем, что он любит, что знает, где жил и кто были его близкие. А если тебе, Мирон, сказать, что ты умер, и перенести в совсем другой мир, где живут не смертные, а боги, чем ты будешь от них отличаться?

- Ты прав, Эпикур! - воскликнул Мирон. - Я тоже думал о том, что буду делать, если вдруг погибну и попаду в мир, в котором мне будет все чуждо. Как тогда мои друзья поймут, что пришел я, а не кто-то другой? Ведь мы, наверное, будем выглядеть по-другому, не так, как сейчас. Я понял! Если человек выглядит не так, как раньше, значит, либо я умер и попал в какой-то другой мир, либо мой знакомый так изменился. Я никогда не думал, что увижу Лисию такой, какой она стала. Почему она во всем, что случилось обвиняет меня? Она теперь совсем другая. Если человек стал другим, может, изменился я сам, а не он? Поэтому все это происходит. Больше всего я думаю о том, что будет, когда я умру и моя душа попадет туда, куда должна попасть... Мне все равно куда. Потому что, если там будет все по-другому, тогда и душа должна будет измениться. А если изменится душа, зачем туда стремиться? Счастье надо искать только рядом с собой, пока ты такой как есть, а не думать, что будет, если ты изменишься. Ты в этом прав, Эпикур. Я теперь действительно могу назвать тебя своим учителем.

- Мирон, лучше об этом не думай. Нельзя пересчитывать то, на что ишешь ответа. Это другая наука. Почему богов мало, а людей так много как травы? Сначала ответь на самый главный вопрос себе: как ты хочешь жить? Счастливо или в нужде? В страданиях и во вражде? Если решишь, что тебе лучше жить счастьем, чем борьбой, тогда оставайся в саду, здесь все создано так, чтобы всем и каждому было хорошо и здесь столько хороших людей, что, Мирон, никогда не останешься один и не будешь скучать.

- Правду говоришь, Эпикур. Я, наверное, останусь с тобой. Только если Лисия будет думать иначе, тогда я не знаю, что буду делать.

В это время Лисия, вымывшись и переодевшись, не выдержала и, оставив Дава дома, пошла в Сад. На входе стояла группа женщин. Они о чем-то разговаривали и с восторгом посмотрели на красавицу Лисию, но она не остановилась и пошла туда, где обычно отдыхал Мирон. Увидев своего друга, беседующим с Эпикуром, она рассердилась, подошла к ним ближе и, видя, что ни один из них ее не замечает, закричала:

- Ну что, Мирон? Вижу, ты сидишь здесь, как пчела на цветке! Скажи, ты еще долго будешь собирать мед и слушать этого человека или пойдешь, наконец домой?

Мирон услышал ее голос и обернулся. Его лицо осветилось растерянной улыбкой, которую Лисия видела раньше и которую так ненавидела.

- Вот и Лисия! Здравствуй! Хорошо, что ты пришла. Мы только что говорили о тебе!

Лисия уставилась на философа и почувствовала, что у нее от злости зачесался нос. Она не удержалась и быстро его почесала.

Мирон рассмеялся и показал на Лисию рукой.

- Она всегда такая! Злится, злится, а потом не выдержит, почешет нос и сразу станет другой.

Лисия действительно не стала больше ругаться. В это время подошел брат Эпикура.

- Из Луксора приехал Херемонт, он привез тревожные вести.

Эпикур остановил его, некоторое время о чем-то думал, потом вздохнул и, опираясь руками о землю, осторожно встал.

- Приходите сюда оба вместе. Теперь я вижу: вы замкнуты друг на друге. Вы так и не поняли моего учения. Каждый человек живет сам по себе, нельзя жить вместе, хотя дружба доставляет большую радость. Ты, Мирон, боишься, чтобы с ней ничего не случилось, а она боится, что ничего не сможет сделать, и снова все будет плохо. Бояться не нужно. Я столько раз это говорил. Страх - это самое большое зло в мире. Мудрый человек отличается от других только тем, что ничего не боится, хотя он осторожен, думает и выбирает, где ему жить лучше. Вижу, вам обоим будет лучше жить в Саду, потому что тогда ты, Мирон, будешь душой находиться здесь, а она - нет. Лучше так, чем наоборот.

С этими словами Эпикур ушел.

Мирон не стал думать о сказанном учителем. Он радостно обернулся, чтобы посмотреть на Лисию, рассчитывая, что она тоже осталась довольна. Но это было не так. Лисия зашипела и, раздув щеки, уже без злости, грозно бросила в спину Эпикуру самое страшное проклятие:

- А лучше как раз сделать все наоборот. Тогда я буду жить в твоем Саду с Мироном, а тебя никто больше не будет называть учителем и читать, что ты написал. Никто не будет записавать твои слова, учитель.

Эпикур ничего не ответил нахальной, въедливой, но умной женщине и медленно пошел в ногу со своим младшим братом, который тоже стал прихрамывать на левую ногу.

Лисия улыбнулась и успокоенно вздохнула. Ее отпустило. Она вновь почувствовала себя женщиной и радостно посмотрела на друга-философа.

Мирон не смотрел на нее, вполне удовлетворенный тем, что произошло. Он был занят решением трудной проблемы: "Что лучше - оставаться с близким человеком, страдать, приходить в Сад и получать удовольствие, или жить в Саду, разговаривать тут со всеми, с теми, кто дорог. Или нужно что-то другое? Как узнать? Где тот учитель, слова которого примешь всей душой и будешь во всем ему подражать?" Мирон подумал об Эпикуре и понял, что может за ним следовать, но никогда не сможет жить, как живет этот человек, потому что у Мирона никогда не будет столько денег, чтобы купить Сад и никогда не будет столько друзей, как у Эпикура.

- Я другой... - пробормотал он, вспомнив слова Лисии и добавил, вспомнив Эпикура. - Я буду жить в Саду для радости, а не для удовольствия. Буду радоваться, даже если мне будет страшно потерять того, кто мне дорог.


Забудьте халдеев. У них было все не так, как у нас.


Мирон с Лисией остались в Саду Эпикура и у них не было больше никаких злоключений. В течение первого года Лисия вела себя, как всякая скандальная и бесцеремонная женщина, и всем надоела до невозможности. Старые эпикурейцы ее сторонились, избегали, а новые боялись, и только с Давом она могла говорить без конца. Калека слушал ее, шипел, мычал и охал в зависимости от того, что хотела услышать его прекрасная госпожа. Мирон работал в библиотеке и проводил там целые дни, следил, чтобы работы учителя переписывали и их всем хватало. Он тоже сторонился Лисии и днем почти с ней не общался. Вначале он хотел переодеть Лисию в мужскую одежду, рассчитывая, что так вернет дикую женщину в прежнее состояние, и она станет такой, какой он ее любил, когда знал этого человека как своего друга Лисия. За это Лисия отлупила его и стала нарочно вызывающе одеваться, нарядно и богато, как никто в Саду. Мирон попросил совета у Парменона, что ему делать со вздорной женщиной, и тот посоветовал меньше забивать голову всякой ерундой, делать свое дело, а со временем она, мол, и сама переменится.

- Мир устроен так, что все волнуется, колышется и вздыхает, как волны в океане. Поэтому все потом всегда становится таким, каким было когда-то. Надо только подождать и увидишь то, что было.

Умный старик оказался прав. Через год Лисия родила троих мальчиков. Она назвала малышей в честь погибших брата, мужа и отца. После родов Лисия очень изменилась. Люди в Саду ее полюбили. Если раньше за советом ходили к Парменону, который иногда говорил так, что его не понимали и сердились за это, то теперь стали приходить к Лисии, потому что уважали ее, зная сколько она пережила, что приобрела, что потеряла. Все считали ее умной женщиной, острой на язык. Она умела объяснить всчякую ситуацию так, чтобы всем было понятно.

Мирон с Лисией больше старых друзей не видели. Оказавшись в Афинах, Херестрат стал еще больше нервничать, часто переедал, вскоре заболел, бросил философию, общался только с лекарями, а, оставшись без денег, вернулся в Дельфы в свой дом. Креофил тоже так и не нашел в этом городе удачи. Здесь было столько философов, что, привыкший всегда быть первым, он почувствовал себя обманутым, и, говорят, повредился в рассудке .

Эпикур стал еще более известным. Несмотря на то, что недруги и завистники продолжали говорить о нем вздор, он был любим и почитаем многими. В это время он занимался разработкой теории о том, как связаны мир, созданный из атомов, с тем, что мы называем богом. Поскольку все в мире создано и существует в виде атомов, как учил Демокрит, человек становится человеком, как стал говорить Эпикур, только когда получает удовольствие. Получая удовольствие люди отличаются друг от друга, потому что страдают все одинаково. Можно сказать, что то, что для древних халдеев выступало всеобщим добром или злом, для новых эпикурейца - его собственное удовольствие или его собственное страдание, больше ничего. Атомы ничем не отличаются друг от друга, они только отталкиваются при соприкосновении. Каждый сам должен думать о себе, сам находить удовольствие и не надеяться, что это за него сделают другие.