# Райские девочки

Игорь Павлович Сохань

Альманах "Братина", М., 2009 13/март/, 14/июль/


РАЙСКИЕ ДЕВОЧКИ


Я редко хожу в церковь, но люблю читать Библию. Простая книга! Простые вещи часто трудно понять, потому что можно понимать по-разному. Мне нравится начало Книги, первые десять страниц, пока живы Адам, Ева, их дети: те, кто родился в Эдеме, и те, кто был рожден после изгнания прародителей из райского Сада.

Известны только три сына Адама: Каин, Авель и младший Сиф.

Странно, и в этом чувствуется, скрывается загадка - ведь, наверное, были у Евы и другие дети? Рожденные до и после изгнания из Рая.

Особенно, вероятно, дочери, только, увы, об этих чудесных созданиях мы ничего не знаем.


Глава о том, почему я так хорошо понимаю женщин

И увидел Бог все, что Он создал, и вот, хорошо весьма.

Бытие 1:31

И раскаялся Господь, что создал человека на земле.

Бытие 6:6


У меня жизнь неправдоподобная, часто, кажется, что просто не везет. Говорят, в мире все относительно, особенно счастье. Невезенье, конечно, тоже. Я такой странный человек, что вряд ли меня можно назвать неудачником в вульгарном, картофельном, бытовом смысле, потому что мне всегда все достается последнему и абсолютно незачем. То, что другим, как им кажется, гарантированное счастье и настоящая голливудская улыбка фортуны, для меня - двусмысленное счастье-несчастье, которое больше похоже на обычное "чертово" случайное невезенье! Я женился на первой красавице курса. Зачем? Почему, скажите, пожалуйста, из двух зол: "да, малый" - "нет, прости, дорогой" "мое счастье" выбрала первое попавшееся. Через несколько лет жена оказалась самой скучной, неинтересной тридцатилетней женщиной, каких я когда-либо видел, включая самых нудных, бездарных актрис в кино, играющих всегда, как заводные куклы, одну и ту же скверную, скандальную роль. Она стала такой заурядной женщиной (если можно так сказать про законную жену, поскольку "зауряд" в этом случае звучит отвратительно - вроде как заместитель, раньше говорили зауряд-сотник, зауряд-писатель... Брр...!) Как будто коварная судьба подсунула мне фиктивную жену, дурную, дутую, не настоящую! Разве это не полное катастрофическое невезенье! А кто во всем этом виноват? Зигмунд Фрейд, Владимир Даль или Аристотель Стагирит? Конечно, только не я! Вот еще пример. Несколько лет назад, когда я жил в России, мне удалось устроиться в одну перспективную развивающуюся фирму, которая называлась "BOMBA", (произносится "бомба"), где пообещали космическую зарплату, о которой можно было только мечтать: представил-ахнул-снял шляпу-подпрыгнул-улетел и больше не вернулся. Фирма через три месяца возьми-да-и-лопнула! Вот так! "ВОМВА" шабабахнула, всех выкинули на улицу, но ребятам хоть раньше отвалили столько, что можно только порадоваться за них, даже позавидовать, а я остался обманутым, без зарплаты, с пустым карманом, без надежд, как "мальчик с веслом" (в советское время стояли в парках такие фигуры, олицетворявшие счастье, потом их убрали, а где-то, наверное, они сами развалились).

Я только что перечитал, что написал, и вижу, что мои размышления выглядят как мужские, разумные, естественные, но, по сути, очень феминистические, женские. Мне даже кажется, что, наверное, кто-то уже говорил что-то подобное когда-то. В любом случае, я вижу - у меня получается не роман, а нытье... (даже не знаю, как это назвать!) Это, впрочем, как раз в моем стиле. Я часто принимаю решения совсем не по-мужски. Когда надо бороться, не борюсь, и не потому, что у меня не хватает воли или злости, но как-то так получается, что когда надо бороться, я не борюсь, и говорю себе: "А катись это все само собой по наклонной плоскости к чертовой бабушке!" Я по природе не хищник, хотя и не какая-то робкая жертва. Я не сдаюсь. Никогда не сдаюсь. Не жалуюсь, не спиваюсь (вообще ничего такого плохого не делаю!), но увиливаю часто, а иногда, как обычный хитрый заяц, беру и удираю. Хотя я не трус и не боюсь. Все эти действия происходят обычно из головы (из-за размышлений!). Когда становится совсем плохо, голова начинает думать, сама ищет выходы и сама меня уносит, точнее, уводит (голова водит, а ноги носят). Я даже когда-то подумывал создать новую науку - "драпологию" ("drapology" - англ.) - о том, как избежать неприятностей. Делал в дневнике кое-какие заметки об этом и исторические выписки: как выводил войска император Наполеон из холодной России по пустой безрадостной смоленской дороге; как Александр Македонский возвращался из жаркой Индии; как в руководстве восточных единоборств следует избегать рукоприкладства и когда следует отпрыгнуть, покатиться назад, плюнуть на противника, побежать по стенке вверх и раствориться в темноте. Я очень хорошо чувствую философию этой новой науки, "драпологии", наверное, потому, что с детства был уверен в возможности выкрутиться из любой ситуации, как хитроумный штопор вместе с пробкой из бутылки, или как тихий сумасшедший наоборот смирился, осознав, что ничего сам поменять не могу в этом мире, где даже в родном демократическом государстве все зависит от совокупной воли других (очень неестественное, по сути, безбожное совокупление!), а не от какого-то моего индивидуального хотения. И мне остается делать только одно - незаметно, "держа лицо", увиливать и катить вперед, лавируя, как велосипедист на дороге, по которой навстречу идут пешеходы, едут танки, тысячи машин, неповоротливые лимузины с темными стеклами и мигалками (на чердаке) и, кажется, с раздраженными лицами в них, а также шествуют по тротуарам симпатичные молодые девушки с разноцветными колясочками, из которых улыбаются цветы жизни - детки и машут дяде-велосипедисту (то есть, мне) пухленькими маленькими руками. Мне кажется, во мне до сих пор живет мягкая послушная Адамова душа. Если уж Адам, насколько был исключительно терпеливый (самый терпеливый - ведь не удрал первый, - выгнали!), капитальный человек, наверное, самый капитальный из всех нас, не смог ничего поменять в то давнее благословенное баснословное время, когда в Райском саду жили только самые близкие люди: Бог, Адам, Ева и чистенькие адамовы райские дети, что я могу сделать один в огромном пустом мире среди чужих, грешных, порою совершенно нелюбимых, злых, глумливых, завистливых, жадных людей, общее число которых превышает шесть миллиардов, где меня вообще никто не любит? Сартр, кажется, писал, что Ад - это просто другие люди, а я скажу, повторяя (или подражая) Гоголю и Достоевскому, что другие люди - это такая хитрая и лукавая человеческая масса, которая иногда оказывается еще и похуже какого-то Ада. Хотя, конечно, я нормальный мужик и характер у меня не женский: если припрут, отвечу так, что мало не покажется. Стоп! Видите! Я проговорился и даже этот роман начал писать хитро, соблазнительно, коварно: вначале извиняюсь в отношении каких-то мелких незначительных слабостей, но одновременно превозношу все мои великие достоинства, если, конечно, можно так нескромно сказать о себе воспитанному человеку. Я не такой мужик, от которого женщины сходят с ума, в меня женщины обычно влюбляются, увлекаются мною, очаровываются, потом остывают, разочаровываются. С женщинами у меня всегда так получается. Вначале все идет чудесно-просто-небесно, так хорошо, будто стоишь в душе, радуешься, моешься, крутишься туда-сюда, шлепаешь по телу мокрым полотенцем, громко поешь восторженные вакхические гимны или фривольные фольклорные отечественные песни: "Ах баня, баня, баня - это Писк!", но потом ничего не остается: изумительное чувство обожания естественной жизни, как жаркий пар в морозный день, остывает, улетучивается, растворяется в воздухе и вскоре совершенно забывается. Однако горького осадка в душе ни у кого тоже не остается. Меня не преследуют, как других сквалыг, мои прошлые любимые женщины не ищут повода отдать меня-коварного-изменщика под суд, чтобы высосать из меня все мои денежки, меня просто продолжают прохладно, иногда тепло (говорят не Коля, а "Коолеечка" и часто звонят в вечернее время), искренне по-дружески любить. Со мной дружат по-женски, "товаркаются" со мной, как будто я такой идеальный правильный парень и все хорошо, "как надо", понимаю. Со мной дружат так, как представляют настоящую дружбу между полами в самом неземном "райском" смысле. Я не против. Пусть дружат, как только хотят. Лишь бы мне самому было интересно, тогда всем будет приятно и хорошо. Кстати, я, наконец, определился, какую женщину все-таки смогу полюбить "навсегда" в дальнейшей жизни! Раньше я не мог решить, "какой выбор лучше": женщина-каприз-стихия-страсть, женщина-ребенок, женщина-мать или девушка-книга, подружка-спасибо-что-пришла? Теперь меня интересуют только несчастные одинокие русские женщины с трагической, расколотой на мелкие осколки, крупной и значительной судьбой. Я называю таких женщин "кимберлитовыми трубками". Все другие милые девушки с сумочками, одетые "с иголочки" госпожи на шпильках с кредитными карточками в руках, жаждущие получить от нас (мужчин) высшее наслаждение, мне безразличны, как скелет в стеклянном шкафу в немноголюдном этнографическом музее. Только моя жена, хоть она теперь тоже вроде как русская драматическая разведенная женщина, мне совсем не интересна и я не уверен, что кто-то возьмет на себя смелость, ответственность и назовет это божье творение алмазоносной "кимберлитовой трубкой". Пусть уж читатели простят меня за это кощунственное презрение (запоздалое откровение!). Но в человеческой душе есть только два чистых изначально врожденных библейских чувства: дикая зависть и смертельная обида (именно с этим генетическим багажом мы были изгнаны из Рая). Все остальное каждый должен приобрести в мире сам: настоящую любовь и ненависть, сострадание, даже умение изобразить одними устами простую вежливую насмешку. Жена - особенное (всегда для всех уникальное) исключение. Для меня она теперь - существо бесплотное (не плотоядное), являющееся из потустороннего мира. Если все другие женщины меня очаровывают только после великой трагедии, которая обычно отпечатывается, как библейский знак на лбу упрямом и открытом, и проявляется в грустных и некокетливых глазах - это не относится к моей бывшей лучшей половине. Все наши разговоры теперь - о прекрасном будущем, правда, уже не о сексе или зимнем отдыхе в Турции или на Кубе, а о самом светлом и конфликтном - о детях. Раньше она хоть ругалась, шипела и злилась на меня за что-то, хватала тонкими цепкими (тещиными) пальчиками за шею, предупреждала, что задушит насмерть, правда, как я понимаю, шутила и старалась тогда не всерьез. Теперь каждый раз при нашей встрече делает вид, что такая хорошая и так рада, как будто увидела в моем лице спасителя, двумя руками обнимает за плечи, целует в щечку и говорит взахлеб о детках, какими они должны стать, когда вырастут, обо всем прекрасном и полезном, что надо для них сделать. Прямо умирает от мечтаний, захлебывается от волнения и требует, чтобы я выразил мужское мнение не очень отличное от того, от чего ее распирает по-женски. Откуда я знаю, какими дети вырастут? Маленькими или большими? На все шесть футов или чуть поменьше? Кем станут? Это ведь большая загадка, и только сам ребенок сможет ее отгадать. Я что -иудейский пророк Моисей, или кельтский великий Мерлин, или бюджетный прыщ - "бюрократис-вульгарис", который сто лет сидит в министерстве высшего и среднего специального образования и делает вид, что знает, как отличить юношу, который окажется потом знаменитым физиком-ядерщиком с мировыми достижениями, кто будет всю жизнь бесстрашно работать строителем на высотке, а кто врачом- хирургом потеть до смерти, до умопомрачительного головокружения, спасая людей из безвыходной ситуации в операционной? Я обыкновенный человек без дара пророчества и никогда раньше даже не мог представить, что буду таким, каким стал теперь. Я собой не горжусь, но и стыдиться мне нечего. Я думаю, умный человек вообще не должен тратить столько сил на мечты об отдаленном будущем. Потому что тогда ради светлой цели придется бежать по головам близких, дорогих людей, убегать навсегда, так сказать, из рая, или оставаться просто приятным человеком, изменившим великой цели, что тоже не очень приятно окружающим. Поэтому я ничего детям не хочу. В основном потому, что мне ничего сделать не дают. Как будто нарочно мешают. (Я не жалуюсь, а излагаю факты, оправдываюсь и одновременно упрекаю бывшую жену). Я столько раз просил отпустить ко мне ребят, чтобы пожили со мной хоть раз в году две недельки. Не дают. Прячут. Ругаются. Шипят в телефонную трубку всякие глупости так громко, что даже, кажется, сердится и возмущается телефонное эхо и появляется необычный "глюк", современный, возникающий иногда между отдалившимися близкими родственниками, когда кто-то вынужден отводить трубку на расстояние вытянутой руки, чтобы понять, что ему говорят. Этот глюк - вроде как эхо, случайное явление типа древнегреческого, драматического антифона, когда хором и одновременно осуждают тебя одного за все плохое, что было, есть и будет у древних греков:

Жена: "Ты меня бросил!"

Эхо (антифон): "Бросил! -осил, -осил, -осил..."

Жена: "Теперь хочешь, чтобы еще и дети бросили..."

Эхо (антифон): "Бросили! -осили, -осили, -осили..."

Жена: "Ты меня ненавидишь!"

Эхо (антифон): "Видишь, видишь, видишь!"

Жена: "За что?"

Эхо (антифон): "За что? За что? За что?"

Я: "А?"

Что ответишь! Как будто это я один виноват, что зря жену бросил. Еще неизвестно, кто кого бросил, кто из нас, что натворил?! Иногда для кого-то самая мелкая причина важнее самого великого следствия! Перестать любить по- человечески, скандалить, придираться, въедливо попрекать за каждый мелкий вздох, укорять за каждый невольный чих, душить за всякое копеечное наслаждение, которое получил где-то сам по себе, например, в бане с друзьями или на рыбалке, а не вместе с женой - это еще хуже, чем взять человека и навсегда, как падаль, бросить. Надо же уважать другого человека и понимать, что женщина - не мужчина и vice versa. Я уже устал спорить о таких глупостях. Бесполезно (слава Богу, после развода меня редко упрекают). Моя бывшая лучшая половина только вздохнула, как будто вымолила, наконец, у кого хотела чего хотела, и спокойно сказала: "Ты же нас теперь никогда не забудешь? Присылай, сколько сможешь, хорошо? Это же и твои и мои - это наши дети. Мы теперь с тобою навсегда одна семья".

Я женственный человек. Я прекрасно понимаю, как работает женская кухня в том смысле, что я хорошо понимаю женщин. Иногда мне кажется, что во всем мире я остался один, кто может понять эту несчастную, произведенную из нас и ради нас и доверенную нам, мужчинам, половину человечества. Бог Яхве, как сказано в писании, когда создавал Адама и Еву, сам до конца не предвидел, что должен будет сделать, и не подготовился, не собрал заранее все, что нужно для такого творения, поэтому сделал Еву из ребра мужчины (это шутка, потому что, как известно, Адам был сотворен из праха, а этого добра всегда хватало и будет хватать). Я, наверное, похож на супер отличного мужика, но чувствую, что в моей душе очень много женственного. Даже это видно внешне. В сорок три я выгляжу моложаво, как тридцатипятилетний, могу пробежать три километра за пять минут и не сдохну, хотя, конечно, буду ругаться из последних сил, тяжело дышать и мечтать о хорошей сигаре, но это все простительно в моем возрасте. Я невысокий, но и не низкий, худой, но мускулистый, у меня правильный профиль, я приятно улыбаюсь, иногда иронизирую, но так мягко, будто шучу, темный шатен, волосы густые и волнистые, глаза голубые такой формы, как будто во мне перемешены гены разных этносов - восточно-южных и северо-западных, хотя я чисто русский человек, если может быть какая-то генетическая чистота в русской крови. Мои "женские" глаза часто называют загадочными, глубокими, умными (это я не выдумываю, цитирую по памяти), иногда говорят, что готовы даже провалиться в них; большинство женщин, увидев мой взгляд, инстинктивно позитивно улыбаются и расфуфыриваются, стараются в одну секунду исправить осанку, как будто сами сзади незаметно затягивают корсет. Я не придаю этому значения и считаю такое поведение естественным, потому что и сам часто меняюсь, когда увижу где-то по соседству милую, приятную девушку. Однако есть очень много вещей, которые кому-то важны, но я не обращаю на них внимания. Я даже эти записки, этот мой собственный беспорядочный роман, всю мою историю жизни собираюсь издать не под своим именем, а под фиктивным, вроде как под чужим псевдонимом, пользуясь хорошо раскрученным именем одного приятеля - Гарика, известного торонтского писателя-драматурга. Я хотел назвать роман "Записки и воспоминания безбрачного афериста", а в подзаголовке указать: "феминистический любовный роман с философскими рассуждениями на библейскую тему "Каин и Авель" и несколькими драматическими, почти криминальными, но самыми смешными приключениями", но друг рассмеялся и отговорил. Это было так. Я пришел к Гарику в гости, поздоровался с милой молодой женой друга и горестно вздохнул, чтобы показать, как страдаю, что, увы, не мне досталась такая женщина. Я не завидую Гарику, я понимаю, что только потому, что он такой, в его ребре, во всех его атомах и разнообразных молекулах его грузного поэтического драматического тела изначально генетически была заключена такая женщина, а из моего ребра вышла моя прежняя жена. Такая, какая у меня была. С которой мы расстались. Я не жалуюсь, не оправдываюсь, просто в соответствующем месте еще раз "констатирую важный факт". Так вот, я чмокнул счастье друга в щеку, потом, когда мы сели втроем за стол и съели три тарелки горячих блинов с домашними солеными грибами и сметаной, я еще раз поблагодарил жену друга, и мы вдвоем с Гариком, взяв по сигаре с трагическим названием "Монтекристо", удалились на задний дворик, сели в пластиковые широкие раскидистые кресла типа Адирондак, расслабились с полупустой, точнее полной на одну восьмую, бутылкой коньяка Бурбон. Коньяк неплохой, на вкус хороший, но, послушайте, какое выбрали название! Приходишь домой, спрашивают: "Где был? Что пил? С кем? Что? Где? Когда?" Что ответишь? Скажешь, что был у приятеля и попробовал Бурбон. Такой "бурбон" потом будут вспоминать всю жизнь. Слава Богу, я был в гостях у друга и мне не нужно было ни перед кем оправдываться и ни к кому не надо было возвращаться домой. Я спросил, что Гарик думает о моем романе, который я начал писать (я послал ему несколько дней назад по Интернету первые страницы), и особенно как ему нравится и хорошо ли будет звучать мощное название?

Гарик вначале смотрел на меня и слушал внимательно, потом раздраженно, казалось, из последних сил задумался, пыхтя кубинской сигарой, и, наконец, задал свой обычный риторический вопрос (Гарик иногда в разговоре бывает грубоват, как и все драматурги):

- Коля, ты знаешь, за что я тебя люблю? Не морочь людям голову! Почему ты так любишь это делать? Как женщина! Про философов, этого своего Адама и кимберлитовые трубки вообще лучше не говори и никогда никого в приличном обществе не цитируй. От этого просто тошнит! Это как поить дорогих гостей дешевым вином с сильным привкусом уксуса и кормить на закуску мочеными яблоками с тушеной капустой. И, Боже упаси, никогда не пиши женский роман! Этого все боятся, как жалоб слабонервной женщины на ночные припадки и привидения. Но если хочешь написать философский роман на библейские темы, лучше назови как-то нейтрально.

- Как назвать? Ты не ругайся, а лучше подскажи!

- Да хоть "Евгений Онегин", "Тарас Бульба", "Дэвид Копперфильд", "Анна Каренина". Какая разница. Например, назови: "Райские девочки". Понимаешь, в хорошем романе название - это не самое главное. Писатель - это такой человек, которого за хорошие глазки, за удачное имя: Пушкин, Гоголь, Толстой или Диккенс, читать не будут. Сделай хороший роман, понимаешь?

- Что значит "хороший"? Ты объясни, а не дыми как паровоз.

- Главное в романе, чтобы автор не снижал давление, иначе читатели выплывут, перестанут кувыркаться, купаться и наслаждаться, не дочитают, а надо, чтобы погрузились, почти утонули. "Райские девочки" - прекрасное апокрифическое название, только важно не это, а то, чтобы интрига оказалась сильнее содержания и засасывала так, чтобы беспомощный и одурманенный твоею прозой читатель рвал страницы с такой же страстью, как грызет семечки. Погрызи, Коля, семечки, подумай и напиши!

Я подумал, что Гарик в чем-то прав. Я тоже полагал, что в наше время только простой дешевый, недорогой детективный роман в бумажном переплете может очаровать массового читателя. Я сам о таком всегда мечтал и давно хотел навалять именно такой роман, но у меня не получалось. Больше мне было говорить не о чем, тем более что друг подсказал хорошее название, тогда, размяв сигару, я прикурил и спросил Гарика:

- А что ты скажешь, если я назову эту вещь не роман, а компот.

- Не понял! - Гарик посмотрел на меня, даже возмущенно пересел в кресле прямо и напряженно. - Ты хочешь назвать свое литературное произведение "Райские девочки", а внизу вместо "роман" добавить слово "компот"? Мелким шрифтом указать такой жанр?

- Ну да. Видишь, ты и сам догадался. Компот - это компот. Вещь славная, сладкая, во всем очень хорошая. Все люди любят компот. Я сам ужасно любил, когда был маленький. В хорошем компоте собрано все самое лучшее: вишенки, ягодки бруснички и морошки, даже кусочки цитрусовых плавают и ароматы присутствуют, и это все так хорошо перемешано, как душистые табачные листья в этой сигаре.

Я набрал полный рот аромата кубинской "Монтекристо" и, выдохнув, объяснил:

- Слово "роман" откуда взялось? Что это за словечко такое зажеванное, если, плюнув, не сказать хуже? Почему "роман"? Что в этом слове такого понятного? Ведь романы в разные времена у разных романистов были разными. Сравни, например, Дон Кихота с Раскольниковым. А "компот" - все знают и понимают, что это такое. Любая бабушка может сварить на завтрак хороший компот. От хорошего душистого приятного компота еще никогда умный человек не отказывался.

- Ты хочешь создать новый литературный жанр типа "компот", чтобы всем понравиться. Взять и переплюнуть Сервантеса и Достоевского. Я правильно понял?

Гарик сидел по-прежнему раздраженно и курил быстро-быстро пыхтя как паровоз на разгоне или на подъеме и от частого всасывания намокшей сигары нервно кусал губы, облизывался и сплевывал табачную слюну в сторону, как будто я чем-то обидел и ему очень неприятно общаться и курить мокрую сигару с таким, как я - мерзким и нахальным человеком.

- Просто дурачусь, Гаря, компот - это я фигурально сказал.

Я протянул Гарику кусачки для сигар, чтобы друг не мучился и откусил мокрый кончик.

- Я еще не знаю, что напишу, но простой роман тоже писать не хочу - это теперь решено окончательно однозначно. Вернусь домой и запишу все, о чем мы с тобой говорили. Я хочу, чтобы в моем романе было все, как в феерическом сказочном компоте: и искренние чувственные воспоминания, и отвлеченные описания, и глубокие размышления с соответствующими подходящими цитатами, которые вы, драматурги, так не любите и обзываете плагиатом на букву хе-хе-хе..., и, думаю, даже дать в книжке две-три фотографии со всеми нами, только нас надо как-нибудь снять на хорошем фоне. Это должно быть как автобиография, которую пишешь, кажется, как дневник, но потом редактируешь и можешь что-то изменить или вписать новые мысли, которые у тебя появились не в то время, когда все происходило, а после, когда все произошедшее обдумывал.

Гарика отпустило, он, отвалившись в кресле, вяло похвалил меня безо всякой дружеской поддержки:

- Молодец. Валяй. Пиши свой компот или, как ты назовешь, хоть "piece of shit на сковородке". Это все будут читать. Даже будут, наверное, заучивать наизусть в средней школе, чтобы получить хорошие оценки. Поздравляю! Я, кстати, в самом деле, не знаю, что такое роман, откуда он взялся? Немцы придумали или французы. Ехидное словцо, наверное, хотели поиздеваться над итальянцами. Потом слово "роман" подхватили романтики, этот Новалис, и кто там еще был... еще немец был до Шиллера. Забыл. Какой-то Шлегель, или Шлегели, кажется, было два родных брата, или Людвиг Тик. Ну да ладно. Они все жили в одно время. От них все пошло. А, вообще, то, что ты хочешь придумать, - даже не роман, теперь такие романтические басни пишут миллионы людей, они называются грубым неологизмом: блог. Наверное, слышал? Звучит, как плевок. Точнее звучит, как звук плевка. Зайди в Интернете в "Живой журнал" и там найдешь вагон с прицепом такого добра: с цитатами, с фотографиями, только вся эта современная ахинея к большой литературе не относится. Ты знаешь, что я не пижон и не люблю ругаться, но совесть тоже надо иметь! Понимаешь? Ты что, Пушкин? Или Гоголь? Лев Толстой? Знаешь, как они жили? Одному брюхо прострелили ни за что, а в детстве Пушкина живой Жуковский благословил, а Гоголь сам себя уморил голодом, хотя тоже в юности был одарен и не такими благословениями. Льва Толстого злая жизнь вообще выгнала "на смерть" в беззащитной старости из родного дома. А ты, Коля, как живешь? По бабам шляешься, по одиноким русским женщинам. У кого не было таких приключений? Кто будет читать об этом? Про твои знаменитые кимберлитовые трубки! Тебя кто-нибудь благословлял заниматься этим? Я тебя не благословлял, Коля, увлекаться таким литературным творчеством. Я тебе не ментор и не пастор, и мы с тобой, слава Богу, не древние греки, не протестанты и не католики. Я не буду тебя ни оправдывать, ни осуждать. Я твой друг. Я могу с тобой сесть и выпить. Это запросто - взял, свинтил крышку и, пожалуйста, - гуляй, пей на здоровье. Поверь, драматург - не дурак, он не откажется от такого удовольствия, тем более, если жена не видит. Коля, сам почитай через недельку, что ты там напишешь в своем компоте, когда вернешься домой, а потом приходи и спрашивай. Ты даже не представляешь, как это тягостно, когда друзья тащат всякую дребедень и заставляют читать всю ночь. Я же никому ничего такого уже давно не тащу! Знаешь, сколько я пишу каждый день! Я сам за всю жизнь не прочитал столько, сколько написал. Ты сначала сам посмотри, что насочиняешь, прочитай, а потом подумай, надо ли свои шедевры близкому другу показывать?

Значит, Гарик был хоть и не очень низкого, но и не очень высокого мнения о моих литературных достоинствах и потенциях! Я не обиделся, ведь он мою вещь не дочитал до эпилога. Но критика по своей природе всегда остается критикой. Критику надо сесть и высидеть аккуратно, как следует, то есть выслушать спокойно от слова до слова, а от хорошего человека даже запомнить, а потом осмыслить и сделать с ней, что нужно. Вследствие этого разговора я убрал слово "Записки" из названия, а "безбрачный аферист" заменил на "Райские девочки", длинный же подзаголовок вообще выкинул, и жанр указал классический: "роман", но поскольку я очень много думал о жизни, когда писал, а не так как другие писатели работают пером или щелкают пальцами по клавиатуре компьютера, чтобы заработать, как последние бездельники, хоть какие-то деньги на жизнь, я хотел особо отметить это и решил приписать эпитет-характеристику "задумчивый и необыкновенно женственный", чтобы показать, что, обращаюсь к большинству читателей (читательниц), но потом все-таки передумал. Так что этот компот пишу я, хотя под псевдонимом, под именем друга, и назову обычным словом "роман". Я не скрываю имени. Меня зовут Николай Сковородник. Друзья называют Сковорода. Так вот. Пишу под псевдонимом и издам под именем друга-драматурга. А что? Какая разница? Ведь большинство женщин рожает детей под чужим именем и не комплексует. Такая загадка для трехлетнего малыша: "Как могла Сидорова родить Иванова?" Ответ: "Потому что так вышло. Женилась Сидорова на Иванове и сама стала Ивановой и дети у нее тоже Ивановы". Я мало озабочен, чье имя будет титульным на книге. Мне, слава Богу, слава не нужна, единственное, я вынужден беречь репутацию в женском обществе. Я оставил и родину и семью, мне теперь и терять-то по настоящему нечего. Живу свободно, пишу дневник-мемуары, издам под псевдонимом. Вот так вот. Чтобы все понимали.


Глава о том, как я решил больше не встречаться

с незамужними женщинами


Когда люди начали умножаться на земле и родились у них

дочери, тогда сыны Божии увидели дочерей человеческих,

что они красивы, и брали их себе в жены, какую кто избрал.

Бытие 6:1,2


Когда я развелся с женой-однокурсницей, как считаю, на почве семейной трансцендентной зависти, потому что жена стала обижаться ни на что-то существенное и конкретное, а завидовать и ругать за все-все-все (например, что я живу хорошо, тогда, как ей живется ужасно плохо, и именно я один за это в ответе), я тогда не стал вступать с любимой женщиной в бесполезные метафизические споры, кто в чем и почему виноват, а совершил главный экзистенциальный акт и, наконец, разобрался и определился в матримониальной ориентации, решил окончательно, что больше никогда жениться не буду и больше у меня никогда не будет семьи, я буду заниматься сексом, как в юности, - ради интереса и удовольствия, а не для того, чтобы завести семью. Я продолжал встречаться с женщинами, но никаких планов о дальнейшем счастье не строил и поэм не сочинял, поэтому грядущего совсем не боялся. Мне казалось, что это вполне понятно всем "ласточкам", "лапочкам", "кисонькам" и всех моих прекрасных красавиц устраивает, поэтому больше никто никогда меня ни за что не будет упрекать! Как я уже сказал, я не пишу роман, а компот. Тут перемешано все, что я чувствовал когда-то, что, я думаю, будет завтра или что я "завтра вспомню, что было вчера". Так вот. Я тогда (это значит, еще до эмиграции) давал ключи от квартиры близким девушкам-подружкам. Однажды я пришел домой и попал, как в анекдоте, к себе домой не вовремя и "застал" Катюшу! Кто бы мог подумать, что даже холостяк не должен быть таким наивным простаком и должен не полениться, созвониться и предупредить заранее, если хочет вернуться домой раньше обычного. Я открыл дверь и услышал крики - настоящий древнерусский девичий плач прямо на кухне. Оглянулся, посмотрел по сторонам и убедился, что не ошибся, что пришел к себе домой. Моя добрая, нежная, любящая меня Катя, Киска, как я ее называл, ругалась, плакала, стонала, как будто через две недели готова была выйти замуж и жаловалась приятельнице, какая у нее разнесчастная жизнь, бранила и поносила меня, как могла, и характеризовала как законченного изощренного изверга. Поскольку я теперь выступаю в роли писателя, попробую описать эту скандальную бытовую сцену плача отвлеченно, без личных чувств, как Гомер писал Одиссею, чтобы читатель или читатели (надеюсь, у меня их будет много, и не только женщины) смогли сами разобраться, кто в чем виноват и кто какой изверг.

Встреча и тот давно запланированный деловой разговор, который был так важен нашему герою, Николаю Сковороднику, не состоялись, поэтому наш герой вернулся домой, когда никто его не ждал. Катя, с которой Коля жил третий месяц, была уверена, что наш герой вернется поздно, позвонила школьной приятельнице, которая была доверительницей всех сердечных бессердечных тайн и попросила приехать. Когда Коля открыл дверь, он услышал, что женщины достигли кульминации откровенности и Катя рассказывала близкой подруге обо всем сокровенном самым визгливым, противным, "нечеловеческим" голосом. Это был не плач невесты, а ругань обиженной, утомленной жизнью и бесконечными бесполезными сексуальными отношениями тонкой и ранимой девушки.

- Он вообще не думает обо мне! Встречается со мной, как с какой-то пустышкой, как с чужой девкой. Я вчера приготовила ему ужин, сварила хек, сделала салат, поджарила картошку с грибами, как он любит, а он открыл крышку, понюхал, рассмеялся и сказал: "Давай не будем киснуть, Киска, над этой пошлой жрачкой. Собирайся и полетели скорее в ресторанчик". Потом достал из шкафчика свой драгоценный вонючий коньячок, сделал глоточек. Закатил глаза, как будто умирал от наслаждения. Зачем он это делает? Другие мужики пьют ведрами и не закатывают глаза. Потом потащил в ресторан, ты знаешь, в какой он любит, и потратил, знаешь сколько! Лучше бы купил новые колготки, а то каждый день тискает, рвет все что хочет и даже не замечает. Если я ему не нужна, почему он не может сказать сразу.

- Не выдумывай, он тебя любит! При чем тут твои колготки?

- Ни при чем. Ну и что! Мне теперь нужно не только то, о чем ты говоришь.

- Если не это, то что?

"Да что? - подумал Сковородник и пожал плечами, потому что придумать ничего не мог".

- Я замуж хочу. И чтобы не просто так, а раз и навсегда! А он промурыжит несколько лет, потом выгонит, пробормочет усталый утром: "Увидимся завтра, то есть сегодня... то есть, когда я проснусь, если буду свободен", значит, бросит, как порожнюю. Кому я потом буду нужна?!

- Когда потом?

- Когда это все закончится!

- А ты не будь дурой и пощупай сама, что он хочет? Готов, дышит только тобой, созрел или только еще спит?

- Как я его пощупаю? Он же не арбуз и не помидор! Что ты такое говоришь! Мне что его спросить? Какие глупости советуешь!

- Зачем спрашивать? Ты схитри чуть-чуть, скажи что думаешь, что, наверное, ждешь ребенка. Тогда все поймешь. Если он не готов жениться, тогда сам все скажет.

- Не скажет. Ты его не заешь. В ресторан потащит и будет вилять и разливаться, какой он честный человек, как меня преданно любит и как важно в жизни ездить на велосипеде, чтобы никого не давить, уважать публику и всем уступать, ни с кем не сталкиваться, а только раскланиваться, зато видеть все, что хочешь. Это он всегда так говорит. А какой-то дуре официантке даст чаевых больше, чем потратит на меня. Я это однажды подсчитала, если все вместе правильно сложить. А если даже скажет, разве его поймешь? Если он пошутит, как обычно это делает, я возненавижу его... Господи, почему мне опять так плохо!

- А может ты действительно... того?!

- Чего?

- Ну... оттуда-нетуда, не сама-по-себе залетела?

- Нет. Говорю тебе! Я знаю себя. Даже не думай об этом. Я тебе о другом говорю. Я же хочу сделать ему как лучше. И опять чувствую, что лишняя, что делаю что-то не так. Как я могу понять, что он хочет? Что они хотят все, эти сволочи! Он же ничего не говорит. Хочет встречаться со мной и все. Только лезет каждый вечер под юбку, ему лишь бы обниматься, целоваться и заниматься сексом, а сам пьет, как петух, свой противный коньяк глоточками, нюхает и нюхает эту дурацкую сигару и водит по ресторанам, а там мы ничего не делаем... И ни на танцы он меня никогда не водил и ни к друзьям. А только в ресторан, потом в постель. Как будто я какая-то дура. Он меня совсем не уважает. Мне иногда кажется, что он меня просто презирает. За что! Что я такого сделала? Как будто я его за деньги полюбила такого!

- Катька, ты говорила, что он всегда обо всем с тобой говорит и никогда не ругается, как другие, и не пьет столько. Всегда сам расспрашивает о твоей работе и обо всем, всем, всем... что ты таких мужиков никогда не встречала! Я уже устала рассказывать всем, какие вы счастливые! Ты что, меня обманывала?!

Коля услышал, как на кухне разбилась тарелка. Судя по треску, это было сделано не случайно - Катя, Котенок, швырнула тарелку в стену или грохнула об пол.

- Да! Все, что я говорила - правда. Я не врала! Ну и что! Я хочу теперь другого.

- Ну и встречайся с ним. Если он тебе так нравится и он такой сексуальный и такой обаятельный. А при этом ищи другого. Не такого. Твой Коля хороший мужик, всем девчонкам нравится, все хотят такого встретить, но если у тебя к нему такое брезгливое отношение почему-то образовалось, ты должна это понимать и сама что-то для себя сделать. Если хочешь, давай помогу.

- Я не хочу другого. Я никого не хочу. Мне это все так надоело! И как ты поможешь? Я теперь вижу, чем это закончится. Мы расстанемся, он найдет другую, а я буду опять и опять сидеть с тобой и реветь как... дура. Как какая-то дура! Зачем я стала встречаться с ним! Зачем я тебе все это рассказала!

Коля, который стоял за дверью и слышал этот разговор, горестно вздохнул и тихим шепотом прокомментировал: "Катя, великолепная Катя, идеальная женщина, максимально подобная моей первой юношеской мечте. Ты всегда смешная, всегда веселая.... И тоже, вдруг, повинуясь своей дурной природе, перешагнула черту. Жаль. Очень жаль. Зачем пригласила эту школьную сплетницу! Черт тебя дернул сделать такое отвратительное преступление? За это ты должна понести самую страшную и жестокую епитимью. Неужели не понимаешь, что теперь эта болтливая мымра все тут подберет, соберет в передник, а потом вынесет и вытряхнет где попало. Начнет распространять со знанием дела такие глупости, которые могут навсегда испортить самую твердую и надежную репутацию. Если бы я услышал все это от тебя, Катюша, милая моя, умненькая девочка, я бы тебя пожалел, честно говорю, а так мне только хочется ругаться и бить посуду или все, все, все, что подвернется. Это даже не смешно! Сидят две бабы, две такие тридцатипятилетние старушки в недалеком будущем..., жалуются как им плохо, ругают и мужиков, и жизнь, и судьбу. Я больше никогда не буду встречаться с одинокой, ищущей черт знает что, разведенной и тем более брошенной беспризорно сентиментальной женщиной! Кто поймет, когда им что надо! То им цветы покупай с глубоким смыслом или стой, как конь в магазине и переступай с ноги на ногу, смотри, как они одеваются, раздеваются, в новое переодеваются, опять раздеваются и так часами, а ты терпи, никуда не выходи (даже на перекур), жди, смотри на них и комментируй с шуточками и с улыбочками, а потом будешь слышать такое! Стоит только раз отлучиться на два часа по своим делам! И тут же - на тебе, получай! Я пью коньяк, как петух захлебывает водичку из корыта, - надо же такое придумать! Это я (а я никогда такого не делал, клянусь!), по ее словам, такую дикую птичью дурь вытворяю с коньяком! Уж лучше бы сказала честную ложь - что пью коньяк, как водопроводчик! И я же потом еще опять, как петух, топчу ее и накрываю. Это уже двойная обида. Даже моя первая, единственная жена такую омерзительную неправду обо мне никогда не говорила! Я никогда не прыгал ни на кого. Никогда не налетал ни на кого, я никогда не наседал на женщин, как петух, всегда скорее нежен и робок, как куропатка в мужском роде! Я всю жизнь потратил на женщин и не раскаиваюсь и не жалею, но разрушать мою репутацию не позволю. А по поводу сигар - это вообще иезуитская неправда... за это меня упрекать бессовестно и бесчестно! Я нюхаю часто - это правда, но потому, что курить не дают, кричат, что в доме вонять будет весь день (а сигары, да будет известно, не воняют, это вам не носки старого дедушки, просто надо вовремя окурки выбрасывать), обвиняют, что я деньги на ветер как дым пускаю". Коля снял ботинки, поднял их и хмуро со всей силы запустил один за другим, передавая из левой руки в правую, прямо во входную дверь, чтобы обратить на себя внимание, и громко закричал: "Катя!... Котенок, ты где?... Ты дома?! Черт возьми, как все дурно у меня получается! Почему мне так не везет! Ни с кем. Представляешь! Только зря сходил на это шмизнес-бизнес рандеву. Черт бы его побрал. И зря, как болван, прикатился! Никто вообще не пришел. Теперь мне придется бегать за этим мужиком из Швейцарии всю неделю, как какому-то козлу за капустой. Даже на тебя времени не останется. Ты где?... Слышишь, что говорю?!"

Я перечитал, что написал, и вижу, что у меня плохо получается писать настоящие романы в третьем лице, потому что даже разговоры женщин звучат скорее как спор переодетых в женскую одежду и кастрированных самцов. Хотя в первом лице, мне кажется, я очень хорошо передаю все нюансы и пишу прозу про женщин в лучшем виде, как надо и для мужчин и для женщин. Так что я возвращаюсь в естественное состояние и буду использовать опять более привычный для меня автобиографический стиль.

После этого я театрально разыграл финал пьесы, сделал вид, что только что вернулся домой и ничего из бабьей брани, феминистической ругани и женских жалоб не слышал, зато зол на всех, как трезвый водопроводчик. Это все очень хорошо сработало и потом мне помогло, так что вскоре я легко расстался с Катей и перестал встречаться с русскими женщинами. Познакомился у одной приятельницы с канадкой, журналисткой, и стал жить поживать с зарубежной гражданкой. Канадки - другие, почти противоположные русским женщинам, антиподки, недаром живут на другой стороне земли, их не назовешь "хорошими бабами", они и не красавицы, хотя не дуры. Вначале мне показалось, что канадки - интересные собеседницы... потом понял: интересные... минут пятнадцать, пока не разберешься, о чем говорят (оказывается, даже Платона в школе не читали!) Зато с ними просто и не могло возникнуть никаких проблем. Однако с канадкой я вскоре тоже расстался, хотя дружеские отношения не прерывал, пока моя милая амазонка (точнее ниагарка: она была родом из Торонто, а от этого города до Ниагарского водопада рукой подать) жила в России. Канадка мне понравилась и особенно Канада, как удивительно благородная страна, которая возникла совсем недавно и почти на ровном месте. О ней я много в это время прочитал и узнал немало. Я тогда стал очень интересоваться разными странами, как какой-то бездельник, телевизионный путешественник. Я заметил, что страны бывают разные, как деревья в лесу. Одни растут и тратят себя полностью в листья, другие в плоды, а какие-то уходят в никому-не-нужные иголки или бананы, короче стран на свете так же много и они столь же разнообразны, как хвойные, лиственные, кустообразные и банановые пальмы в каком-то северном или субтропическом лесу. Стран на свете много, даже в зрелом возрасте трудно понять, где бы ты сам хотел, чтобы жили твои мама и папа. Это, наверное, чувство библейское, которое до сих пор живет в каждом из нас. Хотя и люди везде всегда в чем-то различны. Один человек живет и видит, как над ним разрастается огромное государство - такой великолепный сказочный дуб, под сенью которого тихо, мирно, хорошо, но потом становится даже дышать нечем, и грязь вокруг образуется, потому что солнца не видно и даже трава не растет, а летает куча мух, комаров, желуди падают беспорядочно, стукают больно по голове, и ползает масса насекомых. А кому-то, вообще, жизнь среди деревьев - это не жизнь. Такой человек хотел бы сидеть один на голой скале, смотреть на закат, как на восход в какой-нибудь малонаселенной Исландии и думать о своем. Люди тоже бывают разные, как деревья в лесу. Мне понравилась Канада, и меньше чем за год я выехал туда по своей воле как независимый эмигрант, как свободный современный человек с двумя паспортами.


Глава о том, как я в последний раз на родине встречался

с замужней женщиной


В то время были на земле исполины, особенно же с того

времени, как сыны Божии стали входить к дочерям человеческим,

и они стали рождать им: это сильные, издревле славные люди.

Бытие 6:4


После Катюши я старался больше не встречаться с молодыми, красивыми, разведенными, роскошными широкобедрыми русскими женщинами, с которыми мне было, впрочем, всегда более всего интересно. Я или встречался с нерусскими, с этой канадкой, или с русскими, но неразведенными. С последней категорией я попал крупно, так капитально, что еле ноги унес. Мою новую подружку звали Настя. Мы познакомились на одной артистической тусовке, куда ходили все, кто интересуется красивыми женщинами или мужчинами, богатыми женщинами или мужчинами, или современным искусством. Настя выглядела как русская фотомодель. Худенькая, очень высокая, широкоплечая, нахальная, умеющая себя держать, посмотришь на тело женщины - груди настоящей вроде и нет, а сравнишь с другими - у нее, кажется, вроде как грудки тугие, зовущие, гудят, как колокол или точнее звенят как колокольчики. Красавица, молодая, не глупая, очень веселая, о такой женщине в мои годы я мог только мечтать. Она была уже два года замужем и никаких долгосрочных планов относительно такого милого плюшевого мальчика, как я, не строила. Видимо, наслаждалась моими глазами и еще чем-то, а я наслаждался удачей и совсем не ожидал такого подвоха, всего того, что потом произошло, этого подлого поворота судьбы, удара под дых. После бранного скандального истеричного рева-плача Кати-Киски, чему я стал свидетелем, когда случайно попал на кухню - в-женскую-не-приведи-господь-попасть-исповедальню, я больше не приводил плаксивых, истеричных, недовольных современных Ев в мою квартиру. Мы встречались с Настей у ее подружки, которую (как мы условились) я не должен был никогда видеть и она меня тоже, потому что мы с Настей решили держать наши отношения в тайне. Мы называли подружку Теткой. С этой Теткой у нас не было никаких проблем. Но однажды обстоятельства сложились так, что Тетка слегла на неделю с гриппом и не могла никуда ради нас свалить, а муж Насти уехал, и мне пришлось ехать к Насте домой, чего мне не очень хотелось, но к себе замужнюю женщину я тоже приводить не желал. Я знал, что муж Насти серьезный человек, у него довольно крупный бизнес. Я понимал, что такой человек в нашей стране в той или иной степени прибандичен, за ним следят, и с той и с другой стороны, значит, меня могут легко засечь и вычислить, где я живу и кто я такой. Ругаться и выяснять отношения с Настиным мужем мне было неинтересно. Я, честно сказать, боялся этих разборок, потому что понимал, что ничего хорошего из такого разговора не выйдет: в таких трагикомических случаях муж всегда прав. Но не идти к Насте я не мог. В моем положении я не мог допустить, чтобы пострадала репутация. Мы встретились, провели всю ночь вместе, все прошло очень хорошо. Мы веселились совсем как невинные дети в детском мультфильме, съели все плитки черного шоколада фирмы Годива, а потом даже конфетки с начинкой "птичье молочко", а потом как не-дети выпили две бутылки шампанского (почему-то в тот день я вообще охамел, что редко со мной бывает), я выкурил целые две сигары "Romeo Y Julieta", которые были в хумидоре, в сигарной коробке на столе у мужа приятельницы. Сначала одну выкурил, а потом под утро еще и другую. Этого, конечно, делать не следовало, потому что мужик мужика должен уважать, и если по одному случаю пользуешься одним, то не обязательно по другому случаю лезть и хапать все остальное, что другому принадлежит. Это обидно, оскорбительно и никому не нужно. Но я не удержался. Мне всегда хотелось выкурить в хорошем месте с хорошей женщиной хорошую сигару, я раньше об этом только мечтал, поскольку любил иногда курить хорошие сигары. А у меня с собой, конечно, не было сигар. Каюсь, но что сделаешь. Я же не мог оставить на столике деньги за сигары, за то, что взял без спроса. Так вышло, что муж все узнал. Он нас не видел и не "застал" и вряд ли, конечно, заранее все свои "годивы" и "птичье молочко" в коробочке и "ромеоиджульеты" в хумидоре просчитал. Я так думаю, ему настучали. Не знаю кто, может, Настя проболталась подружке, а та другой, и потом всем все стало известно по цепочке, но для такого человека чуть-чуть стука бывает достаточно, и звук стука значит порой громче, чем что-то реально видимое и слышимое. Настя как-то успела узнать, что мне грозит неприятность в виде двух крупногабаритных ребят, которым дали мой адрес, и предупредила заранее. Я испугался, стал осторожен, как какой-то бандит в голливудских фильмах, и на ночь ставил пустую бутылку на ручку входной двери. Так я две ночи спал напряженно, как в судороге, терзаясь муками совести, думал, зачем всю ночь развлекался в объятьях замужней женщины, после чего бывают такие ужасные последствия, и ждал мести. И дождался. Во вторую ночь бутылка грохнулась на пол, может быть, случайно, но я проверять не стал, вылетел в окно, свалился вниз, цепляясь за штыри крепления водосточной трубы, побежал на соседнюю улицу, поймал машину и поехал к старой приятельнице. Когда я заглянул домой через три дня, все оказалось на месте, даже бутылка валялась целая у двери, но в почтовом ящике лежал вызов в канадское посольство. Вскоре я оказался на другом материке, в другой стране, практически без денег, не зная никого. Даже моя старая канадская знакомая ясно и однозначно предупредила, что не может дать адрес и не сможет увидеться со мной в Канаде, ну и Бог с ней...

В Торонто я прожил несколько месяцев без всякого интереса. Работал программистом, как все русские, наверное, но жил скромно и мало тратил на жизнь, хотя зарабатывал прилично, даже учитывая налоги. Отсылал детям четверть, и этого по русским ценам тогда было достаточно много, но и мне оставалось от зарплаты столько, что я смог купить приличную, очень не старую машину - двухлетний стариковский Бьюик (на такой машине любят ездить старички, которым за девяносто, примерно под сто) - очень удобный автомобиль! Потом познакомился с одним толстым, приветливым греком, который недавно открыл благотворительный фонд. Мы собрали несколько тысяч пожертвованиями, говорили всем, что будем помогать художникам-эмигрантам, сняли на неделю галерею в центре Торонто, в артистическом Йорквилле, собирались организовать первую в нашей программе выставку, но грек пропал и не попрощался, не поделился и исчез вместе с картинами и деньгами. Я не стал искать этого старого толстого жулика, извинился перед художниками и объяснил, кто из нас кто: сказал, что грек оказался настоящим прирожденным аферистом, а я, увы, так, вроде как дурень на печи, увлекающийся мечтами о прекрасном, а художники остались без картин и без денег, потому что поверили двум таким людям. В это время мои знакомства по женской части так сильно изменили меня, что я стал интересоваться совсем другим.


Глава о том, как масонские связи привели меня на борт яхты,

где вместе со мной оказались четыре хорошенькие женщины


И увидел Господь, что велико развращение человеков на земле,

и что все мысли и помышления сердца их были зло во всякое время...

Бытие 6:5


Собственно с этого момента и надо было начать роман. Я спросил друга Гарика, драматурга, что делать с длинным началом, где я все так хорошо описал? И что мне делать теперь? Сократить начало или вообще убрать? Он покривился и ответил неопределенно: "Выбрось, если хочешь, куда хочешь, а если не хочешь, не выбрасывай ничего и сохрани, как было, не трогай, чтобы не портить то, что есть, а все остальное просто назови вступлением. Коля, ты так не мучайся с этим романом. У тебя настоящий геморрой с шишечками образуется на ровном месте, на самом мягком творческом месте. Писать надо легко, свободно - как дышишь, как живешь. Как говоришь со мною, так и пиши. Если интересно будет читать, люди сами возьмут книгу и прочитают. Потом, пойми... к друзьям лучше вообще не приставать с таким делом. Мало ли, что насоветуют. Сам решай". Я послушался - оставил вступление и разбил мемуары на главы, которым придумал названия. Гарик был драматургом и ценил больше всего звучные фразы, а все рассуждения и описания природы, нравоучительные поучения, сделанные автором диалогов, не ценил совсем. Так что я не очень полагался на него в некоторых вопросах.

Однажды мне пришлось помогать одной знакомой - долговязой, деловой, (точнее не деловой, а деловитой), всем помогающей и совсем не красивой Зое. Она выглядела как старая лошадь (вроде как Холстомер в повести Толстого), это была женщина с огромными руками, худая, костлявая, у нее были тощие бедра и такие гипертрофированные коленные чашечки, на которые я бы не посадил не то, что ребенка, даже маленькую кошечку, котенка. Но душа у Зои была добрая.

Это было в субботу. Я был свободен. Зоя жила одна с пятилетней дочкой, снимала комнату в дешевом пятнадцатиэтажном доме и как-то справлялась. Но сегодня она была в отчаянии, так как должна была сделать несколько благотворительных дел в разных концах города. А чтобы помочь куче людей (о чем ее попросили и как она сама хотела), чтобы поехать в один конец города, потом в другой, третий и четвертый - для этого в таком огромном и преимущественно одноэтажном городе, как Торонто, нужен был помощник или, по крайней мере, личная машина, которой у нее не было. Зоя знала, что если мне объяснить ситуацию, я никогда не откажусь помочь. Это не потому, что я такой добрый, хотя я, конечно, не злой человек, но другие мужики, если попросят помочь, или вежливо откажутся, или будут домогаться чего-то. А я нет. Помогу, как могу, и даже готов ехать шофером. Я думаю, к этому времени у меня в Торонто сложилась определенная репутация. Я жил без семьи, денег хватало, с женщинами у меня тоже не было проблем, я не бросался на каждую, как какой-то фанатичный коллекционер такого рода развлечений. У меня не было проблем по этой части. Зоя попросила помочь, и я согласился.

Несколько слов о том, как я тогда жил.

Я весь день проводил в городе, на работе и у друзей, а ночевал в маленькой квартирке в центре города. Соседи и соседки у меня были в основном молодые студенты и студентки политехнического института Райерсона, главного университета Торонто, и Колледжа искусств. Напротив жила сербка лет девятнадцати. Худенькая, активная и общительная, как либеральная активистка. Она все время была чем-то увлечена. Мне казалось, что она никогда даже сама не понимает, чем увлекается. Странная девушка. То у нее кипит бизнес в голове и чертятся проекты ресторанов, фонтаном бьют бесконечные разговоры о том, как трудно получить в Торонто лицензию, чтобы открыть алкогольный бар, потом она ходит на собрания политиков и спрашивает, нет ли у меня каналов в русской общине? Что скажешь? Как ответишь? Чем поможешь? Ну, какие у меня могут быть каналы тут, в этой русской общине! Просто смешно об этом даже говорить и спрашивать. Впрочем, соседка часто прибегала за всякой всячиной: просила соль, спички, клейкую ленту, молоток, отвертку, еще что-то.... В основном я думаю на почве таких будничных, бытовых, рабочих визитов закрутились наши отношения и стали регулярными, так что мы, наконец, стали встречаться почти каждый вечер. Она прибегала зачем-то, я давал предмет в зависимости от того, был ли он у меня или нет, но видимо всегда "дарил вожделенное", и мы всегда потом оставались один на один, как одинокий сосед с одинокой соседкой, просто так, чтобы пообщаться несколько минут и получить удовольствие. Хорошая девчонка, ничего не скажу. Она тоже оказалась неравнодушна к действию моих глаз. "Kolia, I love your eyes", - однажды еще в первые дни нашего знакомства и в порыве откровенности из-за восхищения призналась она. Я тогда поблагодарил за комплиментик, понял, что барышня пришла не за спичками и сигаретами, начал потихоньку ощупывать подружку, исследуя, какие достоинства имеются с противоположной стороны, и дал ли Бог хоть что-то моей соседке от природы? Грудок у нее не было и в помине (не ищи, приятель, - не найдешь!), и попка была не ощутимая (нижняя часть тела незаметно переходила в спину), но все-таки это была молодая женщина с горячим темпераментом неопределенной направленности, это меня устраивало. Так что по женской части я был сыт, не голоден, можно сказать, жил на солдатском сухом пайке, но это ничего, я мог вытерпеть и не такое, я ведь был еще молод!

Зоя была очень простой человек. Несчастная баба, но не такая, которая злится потом всю жизнь на мужиков. Совсем не завистливая женщина, мне было легко с ней. Мне кажется, она перестала вообще интересоваться противоположным полом, а точнее говоря, вообще всю эту ветхозаветную сексуальность обратила в ноль. Как черная дыра в просторах Вселенной, она замкнулась и перестала своим телом отвечать на внешние импульсы, ушла в мир иной и там жила. В Библии, кажется, были описаны такие города, как Содом и Гоморра, но, наверное, были и другие, такие, где никто вообще не интересовался мужчинами или женщинами. Так жила Зоя. Как в Раю. Как она ко мне относилась? Я бы назвал одним словом - как к брату. Это меня устраивало, я тоже относился к ней как к сестре. Не в том смысле, что она мне была как-то очень дорога. Я имею в виду другое. Когда я понял, какой человек Зоя, я подумал, что именно такой тип человека должен был возникнуть, в конце концов, на нашей грешной земле после того, как Адам согрешил с Евой, и оба были выгнаны, можно сказать, вышвырнуты из Рая. Зоя, казалось, жила опять в раю и была довольна своей жизнью. Веря, что спасение души в ее руках, она спасала сама себя, стараясь спасти, как могла, всех своих близких и друзей и даже, кажется, друзей друзей и не друзей.

Я подобрал Зою у метро Киплинг, возле дома, где она жила. Мы поехали на север, в русский район, где надо было кому-то отдать передачу, которую кто-то, ехавший в Харьков, должен был передать родным Зои. Потом поехали в Маркхэм, на окраину города примерно 30 км на восток, чтобы Зоя доставила какой-то подружке лекарства от другой подружки, которая получала соцобеспечение, "сидела на велфере", и могла покупать законно (совершенно незаконно), но главное бесплатно, для всех подруг лекарства. Под конец мы забрали собачку породы такса размером "два-на-десять (ну, хорошо: три-на-пятнадцать, чтобы не обижать цифрами длинное ласковое, но глупое животное)" по кличке Норка у хозяев, уезжающих в отпуск, поскольку тот, кто раньше обещал взять на неделю собачку, почему-то не смог, а Зоя, когда вчера позвонили и попросили выручить, согласилась, так что с этой таксой, кучей каких-то бесполезных подарков (слава Богу, мне лично из этого барахла досталась бутылка приличного французского вина, которое я обычно покупал только на праздник) мы поехали по последнему адресу в списке. Зоя вначале сказала, что можно туда не заезжать, потому что это не так нужно, просто она всегда раньше по субботам приходила к этой Варе для встречи с подружками. Я спросил, почему она должна была ходить каждую субботу к Варе, как в церковь. Оказалось, там просто собираются на посиделки полдюжины разведенных русских женщин. Это меня развеселило и даже рассердило. Я закричал в шутку на Зою, показывая, что сержусь: как она может так себя дурно вести, почему я должен возить ее по всему городу, отвозить туда-сюда, перевозить куда-то какие-то пакеты, откуда-то забирать каких-то длиннотелых слюнявых беспокойных собак, а то, что всем простым людям, мужчинам, интересно - как встречаются женщины без мужиков - это как раз от меня прячут, этим она решила пожертвовать. Зоя испугалась и согласилась пойти вместе со мной на собрание. Когда я понял, что Зоя не только равнодушна к сексу, что в отношении юмора у нее тоже накопились какие-то проблемы, но и что она действительно испугалась, что я обижусь, я вначале хотел объяснить, что обиделся не по-настоящему, а в шутку, просто так. Я хотел уточнить, что мне больно уж интересно прийти одинокому безвредному любопытному мужику на собрание женщин, когда его там совсем не ждут. Я не стал ничего объяснять Зое и просто воспользовался случаем. Так я попал в квартиру Вари вместе с Зоей, коробкой печенья, которую дали хозяева таксы, этой самой собакой Норкой. Но поскольку меня лично туда никто не звал, я не буду описывать, кто там был, что я видел и что слышал. Скажу только, что я сидел на диване один вместе с Норкой на коленях, в направлении которой молодые барышни подходили каждая по нескольку раз, чтобы погладить собачонку и сказать что-то милым голосом, а заодно и мне доставалось несколько приятных слов, так что я пообщался со всеми и был очень доволен, что попал в этот дом и в такую компанию. На двери квартиры с внутренней стороны была прикручена доска, на которой писали мелом всякую ерунду: "Варя, мы тебя любим... Завтра фэйс-ту-фэйс в восемь под колокольчиком у Блокбастера..." Выходя, я написал свой телефон. Мало ли кому в этой женской масонской ложе я мог зачем-то понадобиться!

Контакты между людьми имеют свою историю и свои затяжные, продолжительные, иногда неожиданные взрывообразные последствия. Вечером мне позвонила Варя.

- Вы у нас были сегодня, Николай... - напомнила Варя и на всякий случай спросила:

- Вы меня помните?

- Помню. Конечно помню. А как вы думаете? Варя, я что похож на такого?.. Где вы найдете такого пропащего человека, который может вас забыть? - признался я вполне искренне. Как я мог забыть ту, которую недавно видел и у которой был в гостях - невысокую полненькую женщину с белой кожей, будто никогда не загорала, умненькую, с тяжелыми густыми мужскими бровями и прямым настойчивым взглядом: искренним, бесхитростным, как будто она сразу готова отдаться, только надо было правильно что-то сказать и на какой-то вопрос (заданный неявно в произвольной форме) ответить тоже правильно. Это было не так просто, а типа как отвертеть какой-то секретный замочек в волшебной сказке и открыть заветную дверь. И потом еще убить гадкого дракона, а затем найти и разбудить поцелуем прекрасную спящую принцессу, чтобы молодая женщина не рассердилась спросонья, а проснулась с благодарностью! Я не люблю читать сказки, но раньше всегда с интересом смотрел на такого типа русских женщин, даже еще когда был женат. Я думаю, это и есть настоящие "кимберлитовые трубки", о которых я писал во вступлении. Самое смешное - никто не знает, какой замочек, где он, какой нужен ключик, хотя всякому хочется покопаться, открыть и попасть внутрь в закрытый "сказочный" мир, чтобы там обладать такой женщиной.

Я честно признался, что помню Варю, однако не стал играть вопросами и спрашивать: "Кто звонит? Кто такая? Ах, это вы..." Бывают моменты, когда с женщиной не надо умничать и спорить. Если женщина хочет принять ванну и привести себя в порядок или отдыхает (!), например. Попал в яблочко. Варя хотела отдыхать!

- Что вы делаете завтра? - спросила она, и я понял, мне звонят не для того, чтобы кто-то вроде меня, надежный широкоплечий человек противоположного пола, помог одинокой барышне притащить домой шкаф или крупногабаритный телевизор.

- Меня друг пригласил, - огорченно ответил я. - Он недавно купил дачу на далеком севере в двух часах езды, а там ни-много-ни-мало целых десять гектаров земли и лодка, две удочки. Я знаю, у него еще осталось полкоробки хороших сигар. А жена - это просто сказочная женщина, такой удивительный прелестный человек, который никогда не ругает никого: ни мужа, ни друзей, ни до, ни после суровой сугубо-мужской вечеринки. Я думал завтра поеду с Гариком на рыбалку. Но если я вам нужен, я могу отказаться. Не от вас, конечно, Варя. Я весь ваш - в этом будьте уверены. Позвоню другу, скажу: "Так, мол, и так... занят". Он поймет. Это такой человек. Не обидится. А если и обидится, потом забудет и простит. Вы скажите, что вам от меня нужно? Я все сделаю и от вас не откажусь, клянусь.

Молчание. В трубке тишина. Я жду.

- А вы купаться не хотите поехать?

Что ответить? Вопрос каверзный, очень не прямой. Я задумался (чтобы сообразить, что мне предлагают? Вряд ли Варя звонит, чтобы мы вдвоем поехали купаться. Это не так делается. Значит, от меня нужно что-то другое).

- Я могу пойти купаться вместо рыбалки и готов остаться голодным без всякого улова, только если меня приглашаете лично вы, Варя, - играя словами, хитро сказал я, подумав, что смущенная Варя будет оправдываться и объяснять, что приглашает меня купаться ни сама и ни одна, а вместе с другими подружками. Во всяком случае, в результате объяснений, я узнаю, кто и зачем меня зовет.

Я ведь уже был у Вари дома и видел, что у нее собирается общество интересных одиноких женщин и, наверное, меня очень хорошо приняли, так что масонские связи сработали. Однако то, что я услышал, признаться, не ожидал.

- А вы умеете управлять яхтой? - спросила Варя, сразив меня этими словами так умело, как кувалдой гвоздь на наковальне. Я долго не мог очухаться.

- Яхтой? Какой? Парусной? Я умею моторной. Если небольшой. У вас большая? Сколько футов? Яхту трудно парковать, то есть швартовать к причалу. Я катался тут на моторной лодке. У вас есть яхта? - растерянно ответил я, задавая по порядку вопросы, которые приходили в голову.

- Я не знаю сколько футов. Нам сказали, что яхту можно снять на день за двести долларов. Мы испугались, но потом посчитали, что это только по сорок долларов! Я даже не знаю - яхта это или как это тут называется?

- А-аа, на прокат, значит, это просто моторная лодка. Но за двести долларов в день может быть лодочка довольна большая. Я с такой справлюсь, не волнуйтесь. Так нас будет пятеро! А Зоя поедет? Почему она мне сама ничего вчера не сказала?

- Она не сможет поехать. Вы же сами отвезли Норку, - объяснила Варя.

Я задумался, столкнувшись опять с необъяснимой женской логикой. Мне показалось, что меня в чем-то обвиняют. "А я в чем виноват? Меня просили привезти. Я привез. Потратил, можно сказать, целый день... А Зоя ничего не сказала. А Варя меня теперь обвиняет!"

Варя молчала, я слышал дыхание в трубке, значит, она ждала, что я что-то отвечу. Я раздраженно воскликнул:

- Но у нее же есть дочка, забыл, как зовут! Почему она не может оставить дочку с собачкой, с этой Норкой? - возмутился я, не понимая, почему я оказываюсь во всем виноват и должен так страдать? Тем более что мне лично эта Зоя никак не нужна была на яхте!

- Катя еще маленькая и Катю с Норкой никто не берет, - серьезно ответила Варя, как будто удивляясь, почему я сам такие простые вещи не понимаю?

Я тогда остыл, успокоился и задумался о мире, в котором живет большинство одиноких женщин, и вспомнил перечень строгих правилах, которым все должны следовать. В этом мире все всегда охотно выручают друг друга в разные сложные минуты, но есть вещи, о которых просить неприлично, например, оставить и ребенка и собаку. Берут ребенка или щенка, но просить принять обоих - для этого нужны очень веские основания. Иначе это свинство.

- Понятно. Зоя не едет. Жаль. Такая добрая женщина. Святая душа. Надо бы хоть раз ее куда-то вывезти, а то у человека остается только одна радость - помогать ближним. Ладно. Я согласен. Да, по сорок долларов на душу - это не много. Можете на меня рассчитывать. Я готов разделить общую участь и оплачу свою долю. Главное, надо какую-то закуску прихватить. Вы скажите сразу, какая у вас раскладка? Что с меня причитается? А то у женщин, знаете, всякая капризная диета бывает. У меня одна знакомая - подруга моего друга - объедалась за обедом морской капустой с черным хлебом. Даже облизывалась. Представляете, ничего больше не ела, словно нарочно. Я так замучился... То есть не я сам, а вместе с другом! Ради которого старался. Я подумал... А если у ваших девочек тоже такая диета? Где мы найдем в наших пресных онтарийских озерах морскую капусту? Такую богатую минеральными солями, низкокалорийную...

Варя молчала. Я не мог понять, в чем дело? Или у Вари с юмором, как у Зои, небольшой бардак в голове, полный непорядок? Наконец Варя ответила:

- Вы поедете с нами или на своей машине? - спросила она. По голосу я понял, что Варя, наверное, закрывала трубку рукой, пока смеялась.

Мне стало легче (значит, Варя, свой человек, шутки понимает, потому что у меня, кажется, избыточное чувство юмора), но потом я подумал, что ехать с несколькими женщинами в одной машине - это не всегда Бог весть какой большой праздник. С одной стороны - это целый мир открытых нараспашку новых интересных возможностей, как бывает на Новый год, но с другой стороны, ведь это уже не девчонки. Если таких набьется со мной пять штук в одну машину и меня посадят за руль, оставят в стороне, что тогда делать? Лучше поеду один. Может, на обратном пути кто-то подсядет и тогда все пойдет по-другому...

- Я на своем Бьюике доберусь. И еще - в дороге две машины намного лучше, чем одна. Так, что мне брать? Поп-корн? Конфеты? Или ничего не надо, а мы на месте залетим, точнее заплывем в какой-то ресторанчик?

- Николай, мы все приготовим сами. Вы только скажите, вы действительно умеете управлять лодкой?

Я хотел закричать: ну конечно! А потом подумал и понял, о чем беспокоится молодая женщина. Конечно, каждый мужик согласится поехать с барышнями покататься на лодке, даже если ни черта не умеет делать, а Варя, видно, предвидела, что может выйти конфуз, поэтому и хотела заранее получить гарантии (наивная, словно ее никто еще не обманывал).

- Варя, да я катался тут на лодке. Рулил, как на Багамах, целый час: и вперед и назад так лихо, что будьте уверены. Не волнуйтесь. Мы в Канаде, а не на каких-то Карибских островах. У меня, конечно, нет лицензии на эти радиопереговоры, но тут на воде везде и мобильник берет. Если что-то случится, позвоним и нас подберут. Я спрашивал, какая яхта, потому что на серьезных яхтах есть глубиномеры, а я не знаю, как этой штукой пользоваться. В глубине канадских озер скрыто много подводных камней, так что надо карту видеть! А с моторной лодкой я справлюсь - не волнуйтесь. Вы лучше подумайте, что взять с собой. Это как раз такие мелочи, из-за которых обычно потом возникают большие проблемы.

Варя ответила, что с продуктами все давно решено, все будет куплено и приготовлено без меня сегодня же вечером, а чтобы я лучше подумал, как и где лучше утром встретиться. Я предложил подождать друг друга на первой заправке по дороге в Бэрри за Вондерлендом, а оттуда ехать дальше вместе друг за другом двумя машинами.

Я догадался, почему меня позвали. Молодые женщины, наверное, решили выехать позагорать на солнышке, покупаться, сами не очень разбирались в яхтах, и был выбор: либо нанимать какого-то канадца, который черт знает сколько стоит и никто не знает, что он там будет делать, либо брать бесплатного русского мужика, вроде меня, с которым все понятно. Это меня устраивало. Есть люди, которые любят наблюдать, как плавают рыбки в аквариуме, кому-то нравится слушать пенье птичек в клетке, а я люблю крутиться среди женщин, слушать, о чем они без конца чирикают одни на свободе, смотреть, как они ходят, улыбаются, поглядывают на меня. Это мне приятно. Такой я человек. Я не бабник. У меня все друзья не такие. Я люблю мужскую жизнь, рыбалку, походы на лодках по речкам. Люблю выкурить хорошую сигару, хотя обычно не курю. Но женщин я просто обожаю. Во всех отношениях. Не только как мужчина, то есть люблю плоть, страсть, поцелуи - все это удивительное неправдоподобное по отношению к обычной жизни великолепное неистовство, а люблю просто слушать, о чем они говорят, смотреть на них, слушать их веселые другие, не мужские голоса. Я знаю, мои друзья меня не понимают. Я никогда не оправдывался перед ними, только всегда честно говорил, что мне нравится, что нет.

Как я уже сказал, мне нравятся женщины. Только то, что они едят на обед и на ужин и по разному случаю, по праздникам, например, мне, очень, очень, очень непонятно и часто раздражает. Я могу есть конфеты (съем одну-другую и вежливо скажу "спасибо"). Пирожное я вообще не буду есть. А женщины любят всякую такую липкую сладкую дрянь! Даже вонючий американский попкорн! Я понимаю, что дети к этому привыкли, их оболванили и приучили с детства в кинотеатрах к этому запаху, но почему на это тянет наших баб, особенно, как я заметил, таких, которые только формируются на всю оставшуюся жизнь и находятся в самом уязвимом возрасте от тридцати пяти до сорока с небольшим. А эти русские женские салаты! Разве жив поэт, который сочинял оды про эти тучные салатики!? "Ах, оливье, ах оливье!... Кто еще не пробовал, пардон, сожрать все наше оливье!" Почему милые русские женщины не забыли национальную праздничную кухню и не оставили рецепты оливье там, дома, в России. Вот заливная рыба - это по-настоящему иконостасная вещь, жаль, что мало кто умеет хорошо готовить. Рыба -деликатная вещь, деликатес, он никому не может причинить вреда. Недаром рыба такой великий символ! Главное, чтобы она была свежая. Я люблю рыбу, но и мясо тоже. Не свинью, конечно, - телячьи биточки обожаю, но и говядину с кровью тоже уважаю. А что русская баба, простите, ест, попав в компанию?! Мучается, кривляется, чтобы скрыть пристрастие к желаемому, о котором даже не догадывался доктор Фрейд, и все норовит схватить поскорее, что есть нельзя, ест, заглатывает, давится, нервничает и пьет. Там подберет копченое, тут подцепит вилочкой соленую селедочку, здесь незаметно стащит жирную свининку на вилочке и окорочок с корочкой, только чтобы попробовать, а на закуску всегда и везде норовит набить рот сладким: и ест и пьет без остановки, практически даже без наслаждения! Потом мучается и страдает от запора, давления, головной боли и, в последствие, диабета! Когда Варя позвала на женский пикник, я подумал, что надо бы взять что-то съедобное и диетическое из мужской кухни. Я люблю средиземноморскую кухню. Красное вино и говядина с кровью - это хорошо. Французская кухня мне нравится больше, но итальянская тоже ничего, я, конечно, не буду умирать из-за макарон, но пиццу уважаю и лазанью тоже. Лучше всего пицца получается на углях в жаркой печке, когда на раскаленные камни кладут тонкий слой теста и сама собой образуется тонкая хрустящая корочка, сверху залитая сыром, из-под которого торчат бордово-красные кусочки проперченной колбасы пепперони. Настоящую лазанью трудно готовить, в первую очередь надо понять, что хочешь съесть. Это теоретические рассуждения, которые пригодны только как вступление к кулинарной книге. Мне предстояло провести целый день с русскими женщинами на яхте, и я понимал, что меня вряд ли ждет удача по части еды. Поэтому заранее заехал в обычную пиццерию и заказал двойную пиццу: гавайскую с ананасами и с колбасой пепперони. Это был совсем не шедевр, не на углях, а в обыкновенной газовой печи, но на свежем воздухе с приятными женщинами можно съесть с удовольствием даже такую "низменную пищу". Я получил большой увесистый картонный пакет с двумя горячими пиццами, сунул в сумку-холодильник, которая надежно три часа держала холод, а значит, не должна была терять тепло.

Вскоре я оказался на большой моторной лодке, можно сказать, маленькой яхте с каютой, с четырьмя женщинами и должен был всем управлять сам от начала до конца. Это было как раз то, о чем я всегда мечтал.


Глава о том, что не нужно соглашаться танцевать танго с опытной и агрессивной женщиной на короткой корме узкой лодки


И выслал его Господь Бог из сада Эдемского,

чтобы возделывать землю, из которой он взят.

Бытие 3:23


Вспоминая этот день, я невольно спешу рассказать о самом приятном, что тогда произошло. Иначе мой роман будет совсем не компот! Первое время было шумно и беспокойно. Мы только отъехали от причала, но девчонки уже заметили, что я держу, как надо, ручку переключения... даже не знаю, как эта штука называется, "ручка газа"? По типу действия - это, как педаль "газа", механизм управления дроссельной заслонкой, но на лодке есть нюансы. Повернешь рычаг - мотор заревет, лодка задерет нос кверху и потащится, рассекая волны, потом рев станет однообразным, лодка поднимется и полетит по волнам, и тогда все, наконец, расслабятся и тоже "полетят". Когда мы "встали на волну", почему-то начались споры. Кто-то из девочек хотел "подплыть ближе к островку, вон-вон-туда-туда, остановиться и поплавать", а Варя сразу сказала, что надо плыть дальше, чтобы посмотреть и узнать все на будущее, увидеть, где и что есть для дальнейших путешествий, и только потом бросить якорь там, где окажется лучше всего. Я понял, что такие споры никогда не кончатся, что мужчина должен принять решение единолично с учетом высказанных мнений, поэтому предложил уверенно, но мягким голосом, чтобы никого не обидеть:

- Девочки, у нас целый день впереди. Зачем ругаться. Станем тут, бросим якорь на солнышке у этого островка, полежим, освоимся, поныряем, а потом поедем дальше, если захотите. Согласны? Правильно?

Женщины ничего не сказали, но я заметил, что спорщицы посмотрели с упреком на Варю, но не для того, чтобы осудить ее, а чтобы похвалить меня.

Я завел лодку в залив, нашел место, где дно было видно: чистое, песчаное - и выбросил подальше на мель якорь.

- Ну вот, постоим здесь, покачаемся, - сказал я. Чтобы девчонки больше не обращали на меня внимания, я налил из термоса в чашку кофе, достал сигару и пошел на нос, сел на самый кончик, свесил ноги вниз и, сидя спиной к женщинам, продолжал слушать "задним ухом" все, что происходило в женской половине. Раскурив "грустного кубинца", как мы с Гариком называли сигары "Монтекристо", я предался наслаждению, которое не часто выпадает в жизни: слушал женские голоса, смотрел на волнистое озеро, берег острова, пускал вверх душистый дым и болтал ногами, которые почти касались воды. Такая невинная манера поведения была оценена по достоинству, девчонки увидели, что я такой удивительно приятный и редкий тип, такой необыкновенный безвредный представитель противоположного пола, что сам готов никому не мешать, и как будто специально создан для того, чтобы вывозить на свежий воздух компанию веселых взрослых свободных женщин. Надо сказать, что я уже разобрался, кто оказался со мной, помнил, как кого зовут, и примерно представлял жизнь каждой из четырех молодых женщин, которые поехали со мной, точнее с которыми я оказался на яхте.

Варя. О Варе я уже много рассказывал, но сам на самом деле знал совсем немного. У нее было особенное, однако не царственное, а скорее выборное, хотя и начальственное положение в кружке молодых женщин, но я так и не знал, как она попала в Торонто. Как жила раньше? Была ли замужем? Остались дети? Этого я не знал, хотя ведь был у нее в квартире! Тогда детей не было, но это ничего не значило, потому что, как я знал, русские одинокие женщины в Канаде легко отдавали и принимали друг у друга на время детей. Варя выглядела молодо, особенно для такого, как я - мужчины старше сорока, фигурка у нее была хорошая, плотная, сосредоточенная, не было накоплено ничего лишнего, и только если бы мне удалось направить эту женщину в мою гавань, точнее меня направить в ее гавань, тогда, можно сказать, на долгое время вся моя дальнейшая жизнь в Торонто оказалась бы безоблачной и прекрасной, как в сказке.

Света. Самая молоденькая, хихикающая, булочкоподобная, самая пухленькая и толстенькая. Приехала в Канаду по брачному объявлению, чтобы выйти замуж в Торонто. Тут действительно вышла замуж и вскоре родила дочь, потом развелась с канадским мужем и обрадовалась, что если так легко расправилась с мужем, так же без труда останется с квартирой, но осталась по решению суда одна без мужа, денег, квартиры и ребенка. Увлекалась хиромантией и гадательством на картах (Гарик отметил, делая потом правку текста, что слова "гадательство" в русском языке нет, но я ответил, что это новое слово, которое произошло естественным образом из двух обычных всем понятных русских слов, и ничего непонятного в этом неологизме нет).

Марина. Самая несчастная, трагическая женщина. Только, похоже, сама не замечает, какая она несчастная, поэтому я не могу назвать ее "кимберлитовой трубкой". Приехала с мужем и сыном из Луганска, где несколько лет работала бухгалтером. Ребенку, мальчишке, пять лет. Муж сразу пошел работать дальнобойщиком. Ездил туда-сюда, в Калифорнию и обратно, ночевал дома раз в три недели. Буянил немножко, но это было терпимо. Иногда случались и эксцессы, но Марина никому ничего не говорила, плакала, прощала. Но однажды муж стал так громко кричать что-то ночью по-русски и ревел так свирепо, что это было слышно вверх и вниз на два этажа (рев русского мужика мешал людям спать), потом пошел будить сына, чтобы объяснить мальчишке, какая у него трудная жизнь и почему все так паскудно получилось, с целью доказать ребенку, что никогда не надо сдаваться, а всегда показывать жизни средний палец. Жена попыталась отвлечь мужа от сына, принять бурю на себя, но полетела головой в дверь. Вскоре пришла полиция, которую вызвали соседи, увидев, что мужик пьян и зол на всех (особенно на полицейских чиновников), беспомощная женщина (красавица) скрывает под платком окровавленный лоб, а ребенок сидит, забившись в угол, ревет без слов и слез, глотает сопли и в истерике показывает полицейским средний палец, трясется, кусает губы, плюется. Так Марина осталась без мужа и должна была жить одна с трудным ребенком. Вскоре она попала в Варину компанию.

Вика. Самая красивая женщина из четырех. Совершенно роскошная барышня, божественная! В ней все женское перемешано необычным образом: присутствует высокая мощная фигура, бывают сильные уверенные движения, всегда сверкают лукавые торопливые глаза. Вика приехала в Канаду с мужем-скрипачом, от которого родила дочь. Сама танцовщица. Подрабатывает в Королевской школе танцев. Муж - первая скрипка в каком-то оркестре - говорят, расплакался, когда любимая жена сказала, что приехала в Канаду только для одной святой, безбожной цели: не для того, чтобы бросить родину, а чтобы вышвырнуть на чужбине несчастного еврея, который чем-то ей стал ненавистен и уже не устраивал, хотя все знали, что он ползал перед ней на коленях и умолял остаться, называл богиней. Нет. Отвергла, выгнала ко всем чертям. Ну, кому в доме может помешать простой еврей? Такой человек почти никогда не пьет (даже не ест), не курит! Ну, бывает, еврей-скрипач, играет на скрипке, но это работа. Нельзя за это отвергать человека. Кто поймет женщин! Вика - очень напористая барышня. Ведет себя со мной так, как будто совсем не обращает на меня внимания...

Пока я сидел на носу и пыхтел сигарой, за моей спиной после некоторого шторма наступил полный штиль. Девушки стали заниматься тем, ради чего приехали. Перестали ругаться и раздражаться, обустроились: достали еду, соки, две бутылки сладкого розового вина Зинфандель и стали болтать обо всем, в особенности, у кого какой купальничек, где такой купила и как это все тут хорошо. Я оборачивался время от времени и следил, что там происходит. Когда докурил сигару, примерно прошло двадцать минут, женщины уже приготовили и накрыли на корме столик. Увидев мини-банкет, я испугался.

- Ой, как здорово. У вас уже все готово! Девочки, давайте не будем забываться и забивать голову этими излишествами. Кому нужна сейчас такая "мандариновая" жрачка? Лучше придумаем что-то поинтереснее, - предложил я, увидев на маленьком столике все эти русские салатики, компотики и бутылки чахоточного десятиградусного розового вина (Мандарин - сеть недорогих ресторанов в Торонто, там все построено по типу шведского стола: ешь, сколько хочешь, но кухня простая, обычная, любая русская женщина в Канаде, мне кажется, может приготовить стол еще лучше и дешевле).

Женщины ничего не сказали. Вика что-то промычала, словно обиделась, выпила пластиковый стаканчик вина (опрокинула!)

Я повторил:

- Может, не будем сейчас это кушать и что-то придумаем? Давайте, девочки! Думайте!

Вика крякнула как-то по-мужски, словно выпила не бокал вина, а натощак приняла рюмочку, потом встала во весь рост, благо яхта не шаталась, и воскликнула:

- А зачем он будет тут командовать и насмехаться над нами? Мы что, для этого Колю взяли? Он наш матрос или не наш матрос? Пусть включит музыку погромче. Николай! Слышите! Это я вам говорю. Подкрутите, подбавьте музыки и давайте потанцуем!

Этого я совсем не ожидал и не готов был подчиняться вздорному женскому насилию. Я уже говорил, что я очень женственный человек, но характер у меня мужской, и танцевать с кем попало я не буду, тем более, если человека хватают таким бесцеремонным хамским образом. Слово "хамским" тут не очень подходит, потому что женщина не может в этом смысле хамить. С нашей стороны (мужской, адамовой), надо уметь вовремя и правильно отказаться. Я обычно умею, тут не сумел. Не смог. Не нашелся. Девчонки загалдели. Толстушка Света каким-то образом сама натыкала и нашла, на что щелкнуть, что подкрутить. Песенка заревела громче, Света закрутила бедрами, как будто была уверена, что все мужики после сорока млеют от таких толстушек. Я беспомощно рассмеялся, наблюдая, как развивается (разлагается!) весь этот розовый балаган. Марина взяла Варю - и две красавицы пошли танцевать в обнимку. Все девочки стреляли на меня глазками и хохотали (думали, наверное, что это выглядит уморительно... Мне же выть хотелось от такого хихиканья). Эйфория мечтаний о райской жизни в окружении прекрасных райских женщин моментально улетучилась. Я увидел, что Вика пошла на меня. Тогда я понял, что мне с моим мягким характером такую решительную женщину не легко будет удержать в руках. Тем более что Вика была профессиональная танцовщица, и оказаться на шаткой лодке в руках такой опытной партнерши я боялся (как щенок боится плавать). Я подумал: "Она будет крутиться, разворачиваться, заворачиваться, опрокидываться, изгибаться куда как захочет, а если я вдруг не пойму замысел, не смогу удержать, мы тогда вместе упадем, но весь позор падет на мою голову. А при чем тут моя единственная голова, если у меня просто такие неумелые, непрофессиональные, неуклюжие ноги! Жизнь есть жизнь! Осрамишься с какой-то женщиной из-за какого-то танца перед девчонками, которые так хорошо ко мне относятся, и пиши "пропало", никто никуда больше не позовет".

- Кто тут матрос? Я совсем не матрос! - возразил я, споря с Викой. - Скорее, капитан! Девчонки, вы что делаете? Если будете плясать, а потом кушать, вы представляете, чем это закончится! Мы сожрем все-все-все и вы же сами первые будете раскаиваться! Так нельзя. Не шутите с едой, вы не маленькие дети! Давайте не будем баловаться, сначала перекусим чуть-чуть, совсем немножко, что тут на тарелке, а потом посмотрим, что делать дальше. Если захотим танцевать, значит, будем танцевать. А пока я объявляю черный танец: пусть никто не танцует ни с кем! - перекрывая шум, закричал я и выключил музыку.

- Он хочет нас вначале напоить, а потом танцевать с кем захочет, - догадалась Света и рассмеялась, как будто я хотел совершить, по ее мнению, какую-то глупость.

- Девочки, мы что за этим сюда приехали? Чтобы поесть и потанцевать? - воскликнул я.

- А зачем еще? - возразила Света.

- Ради чего приехали, то и получим, - решительно уточнила позицию Вика.

- Мне и так с вами очень хорошо! - призналась Марина.

Варя молчала. Она стояла рядом с Мариной.

- Я вас привез зачем? Чтобы мы получили удовольствие от этой исключительной поездки. Правильно? Какое удовольствие мы получим, если будем есть и танцевать. Зачем превращать хорошую поездку на природу в плохую вечеринку! Танцы в таком месте - это просто обнимание без всякой пользы. Девчонки! Посмотрите на меня! Что я лучше всего умею делать? Вы что, не видите?! Ну, присмотритесь!

- Что ты такое умеешь, чего мы не видим? - возразила Вика, как будто еще в школе с пятого класса училась пикетироваться с мальчиками, и посмотрела на меня без всякого кокетства заинтригованно и откровенно вопросительно.

Я и добивался, чтобы Вика перестала смотреть на меня с вожделением, а спорила, сомневалась, возражала.

- Чтобы ты знала, - объяснил я, - самое главное в хорошем мужчине - это не то, что мужик богат, потому что рестораны, дорогие подарки, деньги, танцы, слава - это все ничего не значит, это просто пыль на сапогах. Главное, чтобы мужчина был ласков и понимал женщин.

- Ты хочешь сказать, что понимаешь женщин! - Вика возразила, хотя я думал, что она согласится со мной.

- Я не могу это утверждать, - вежливо оговорился я, - но не могу утверждать и обратное.

- Тогда угадай, что я хочу сейчас, если все о нас знаешь и понимаешь? - вызывающе рассмеялась Вика, так, что, глядя на этот монументальный образ вопрошающей женщины (Вика стояла именно так, словно позировала нескольким художникам), я растерялся и стал увиливать.

- Вика, я не буду говорить о тебе ничего конкретно. Я ведь не оракул какой-то! Зачем и кому это нужно! Могу только отметить в тебе какое-то общее свойство: женщина хочет, чтобы ей, наконец, хоть раз в жизни доставили хоть какое-то удовольствие. Правильно? Этого ведь все женщины хотят.

- А мужчины не хотят?! - рассерженно возразила Вика.

- Хотят, - согласился я, - хотим, - и поправился, - хотя у нас есть и другие удовольствия, которые мы постоянно получаем, как и вы тоже.

Женщины вопросительно посмотрели на меня, даже Варя.

- Не понимаете? Есть незаметные удовольствия. Мимолетные. Обыкновенная женщина хочет чего? - я задал самый риторический вопрос, какой только мог придумать. - Ну?! Скажите, чего!?

Сразу посыпались, как семечки из дырявого мешка, глубокомысленные ответы:

- Чтобы у мужа было как можно больше денег! Чтобы никогда не обижал!

- Чтобы не скупился, как жмот!

- Чтобы был муж, пусть жмот, но чтобы не дрался.

- Чтобы, наконец, я могла лечь в кровать одна и отоспаться!

- Это все неправильно. Вы ошибаетесь! Вы это говорите не честно. Обычная женщина хочет только одного! Я не могу назвать эту вещь конкретно, но я понимаю, что это должно быть что-то самое-самое необыкновенное, совершенно невозможное, только очень простое. Вы понимаете, что это? Я не понимаю, но чувствую. Это должна быть очень простая вещь! Все что угодно! Например, чтобы женщину обняли, сказали что-то ласковое без раздражения и почесали спинку! Правильно!? Угадал? Почесали спинку? Это ведь единственная вещь, которую женщина не может сделать сама! Для этого нужно что?

- Угол, - иронично пошутила Марина (которая, как я заметил, любила "черный юмор").

- Мне не нужен никакой угол, - фыркнула Вика (которая, как я заметил, не всегда понимала юмор, но всегда спорила).

- А мне нужен мужчина, - воскликнула Света и объяснила. - Чтобы почесаться! - и опять рассмеялась.

- Угадала! Женщине нужен не простой мужчина, а исключительный мужчина! Сказочный! Тот, который может почесать спинку, которого в реальной жизни нет! И не бывает! Обычный земной мужчина - это такой очень мелкий человек, который противен окружающим. Такой человек занят бизнесом. Кому он нужен? Живет одиноко, пьет, курит, играет на бирже, в гольф, злится, хвастается своими достоинствами, даже иногда пишет стихи. Кому нужен такой человек? Женщине нужен какой мужчина?

- Как Том Круз! - ответила Света. - Чтобы был худенький, как он, - словно оправдывалась, объяснила она.

- Дело не в теле, Света! Женщинам нужен влиятельный человек, но главное - внимательный.

- Такой, как ты? - спросила Вика, но ее голос был капризный, неласковый, словно она что-то не получила еще от меня.

Я решил доказать Вике, что у меня есть все достоинства и я чему-то научился в жизни.

- Вика, чтобы ты знала, я умею делать массаж воротничковой зоны так, что вы все просто улетите с этой яхты, если попробуете! Не веришь? Ну что? Кто не боится? Кто хочет попробовать? Вас много, я один, но я буду работать по-честному, обещаю: все останутся довольны!

Я был разгорячен. Я бился насмерть. Я понимал, что если поддамся натиску Вики, моя карьера тут же закончится, меня сомнут и больше никогда не позовут в гости с серьезными намерениями.

Девочки долго мялись, переглядывались, сомневались, мурыжились, хихикали, смотрели на меня и о чем-то думали. Я удовлетворенно расслабился, потому что теперь уже было ясно - мне не придется танцевать вдвоем с Викой лихое, коварное танго на корме узкой лодки. Видимо, это был как раз тот момент, когда мы все, наконец, полностью освоились.

- Ну что? Кто самая отчаянная и смелая? У кого косточки от жизни стонут больше всех, как у принцессы на горошине? Признавайся и ложись сюда.

Я думал, что Варя первой должна проверить меня, потому что она всегда в этой компании делала все первая, как самая главная, но Варя ничего не сказала, зато Вика, которой я давно боялся, ринулась вперед и молча рухнула передо мной на палубу, плотоядно обнажив спину. Раньше я сторонился этой беспокойной женщины, сейчас наоборот отнесся внимательно и поскольку должен был показать, что могу делать, впился пальцами в плоть спины, гоня импульсы снизу вверх по току лимфы, пошел бегать по всему пространству обнаженной Викиной "Венериной" ("Евиной") плоти слева направо и справа налево и снизу вверх, почесывал, пощипывал и растирал все везде, как нужно. Работая руками, я посмотрел на Варю и сказал весело и бодро: "Ну что, девчонки, видите? Нечего бояться! Давайте, ложитесь! Пока я бодрый и веселый, отработаю всех! Как сказала Вика, я теперь ваш верный матрос!"

Дурной пример для любопытных женщин заразителен. Увидев, как я ловко разминаю плечи, какие удивительные пассажи выделываю на Викиной спине, словно исполняю на концертном рояле "Колокола" Рахманинова, все три женщины доверились, легли, обнажили спины и замерли в ожидании. Даже не знаю, что сказать? Я работал руками, как плотник, который вырезал стамеской на дереве дивный узор. Нет. Это сравнение не подходит. Перемещаясь между спинами молодых женщин, я работал пальцами, кулаками, тыльной стороной ладони, как кудесник, играл на спинах женщин, как старик Бах, сидя на скамье перед любимым церковным органом, порождая свои великие творения. Вскоре я так устал, что готов был упасть на спину Вари или Вики, но девчонки, как я видел, не понимали мужских трудностей и моих страданий.

Я люблю женщин, но когда приходится делать полный массаж четырем подряд, это не только утомляет, но просто вредно для здоровья мужчины, особенно, которому уже за сорок. Женские прелести не должны быть общедоступны. Где тогда останется женщина? Вся эта игра, соблазны, дам-не-дам, все это в никуда навсегда исчезнет. Может быть, меня и любят женщины потому, что я чувствую музыку этих близких, телесных отношений.

- Ну, вот. Теперь можно чуть-чуть перекусить, а потом пойдем купаться, - однако, заметив какой-то плотоядный блеск в глазах Вики и обратив внимание на то, как она мне улыбалась, я испугался и, защищаясь, закричал, смеясь:

- Помните, девчонки, мужчину надо беречь, особенно такого беззащитного человека, как я, который знает, где и как надо почесать женщине спинку, так что не надо меня терроризировать своими взглядами и прелестями, потому что я должен держать себя в руках, чтобы доставить нас всех домой довольными, трезвыми и невредимыми и, главное, вернуть яхту в порт прописки.


Глава о том, почему все женщины одинаковы, но Варя

лучше всех, хотя в этот день мне досталась Вика.


Все движущееся, что живет, будет вам

в пищу; как зелень травную даю вам все...

Бытие 9:3


За обедом я стал болтать о том, что женщинам больше всего было интересно, о чем, как я слышал, пока курил сигару, они сами долго и увлеченно спорили.

А какая разница в женских купальниках? Почему одни любят цельные (я показал на толстушку Свету и на Варю), а другие двойные.

На самом деле я был очень хорошо образован по части купальников и знал, что одни хороши тем, что скрывают все складочки на животе, тогда как другие создают такие контрасты, такие визуальные эффекты, что размеры бедер кажутся не такими маленькими. У нас, мужчин, с плавками давно уже нет проблем. Если раньше, когда наш брат гулял по пляжу в плавках в обтяжку - форма еще хоть что-то значила, то теперь, когда все мужики ходят и купаются в широких длинных трусах, я думаю и евнух в таких шароварах не будет чувствовать себя обиженным. Я это не одобряю. Потому что потом пишут в газетах об отсутствии сексуальности в современной жизни, о кризисе семьи, а как с такими плавками не будет кризиса? Даже физиолог Павлов и англичанин Дарвин понимали, что отсутствие раздражений - это катастрофа для развития отношений. Секс должен присутствовать в нашей жизни постоянно и его должно быть как можно больше. Особенно в общественных местах. А скромными надо быть в семье, в больнице на операционном столе, в церкви или на кладбище, в местах, где не принято обращать внимание на половые признаки.

На мой вопрос о купальниках никто из женщин ничего не ответил. Я видел, что каждая порывалась что-то сказать, но ни одна и рта не раскрыла, девчонки хихикали и переглядывались, как будто молча друг с другом общались и делились какими-то сведениями или секретными впечатлениями.

- Ладно, надоело про купальники, давайте поговорим честно и откровенно про секс, - предложил я. - Как вы думаете, сколько женщина может выдержать без секса? Только не надо приуменьшать или преувеличивать, если просто хочется подурачиться.

У меня была такая манера, как у знаменитого телеведущего задавать самые бесцеремонные вопросы самым милым образом и показывать всем видом, что это ничего, нормально, хорошо.

- Три месяца, - сказала Вика.

- Вначале вторую и третью неделю очень хочется, но потом уже нет, - призналась Марина.

- А я не знаю, я так долго не пробовала, - сказала толстушка Света, и все рассмеялись, когда поняли, какую двусмысленную вещь она сказала.

- Хорошо. А сколько мужики могут прожить? Как вы думаете? - спросил я.

- Три дня, - сказала Варя.

- Ни часа, - ответила Вика.

- Они могут и без нас обходиться, - отозвалась Марина.

- Я не знаю. Я у них не спрашивала, - добавила Света.

Девчонки посмотрели на меня вопросительно, и я, вздохнув, ответил в шутку и всерьез:

- Желательно совершать определенный ритуал каждую неделю.

Поскольку разговор о купальниках и сексе не пошел, делать было нечего, пришлось доставать пиццу. Съели обе: вегетарианскую и с пепперони, допили по глоточкам розовое винцо (естественно на брудершафт), все по очереди со мной поцеловались. Девчонки смеялись, шутили. Я отдыхал, как на курорте. В каждом возрасте свои радости, свои мечты, свои проблемы. Когда молод, хочется прославиться (юноше) или быть самой красивой (девушке), а когда мечты испарились, не осуществились, семья распалась, но жить еще не надоело, как мне, например, хочется пережить все самое прекрасное, чего не было раньше хотя бы еще раз, пусть даже как в театре - на два или три часа, но чтобы это был праздник и было, что вспомнить. Я в этот день был на вершине блаженства, примерно на самом пике, куда может забраться в трезвом состоянии и без больших финансовых рычагов самый обычный человек, если правильно выберет нужное время, подходящее место и компанию. Попасть в сорокалетнем возрасте на яхту с четырьмя красивыми тридцатилетними женщинами, которые что-то пережили в жизни (значит, глупости их не интересуют), - это такой праздник, память о котором останется на всю жизнь. Это лучше, чем жить в Париже в молодости две недели! Это такой праздник, который нельзя забыть. Мы пошли купаться, ныряли с яхты, опять и опять залазили на борт и перебегали с кормы на нос и снова прыгали вниз. Тут не обошлось без некоторых приятных (касательных) столкновений, опасных поползновений и испуганных отверганий.... Я имею в виду мелкие, небезопасные соблазнительные моменты, когда за меня хватались женщины, пробегая мимо, поскальзываясь и не удержавшись на борту, как будто, падая, или когда я кому-то помогал подняться из воды по скользкой коварной хромированной лесенке и тянул вначале за руку, а потом поддерживал за талию, порою прихватывал и места пониже. Это у нас хорошо получалось, никого не обижало, и всем было очень весело. Наконец я устал от купания, обнимания, лег на палубе на носу, наблюдая за женщинами. Они тоже как раз угомонились, перестали прыгать и плавали вокруг яхты кругами или, повернувшись на спину, болтали в воде ножками. Встречаясь глазами с Варей, я улыбался, как ребенок, и махал рукой.

- Николай, а что это за остров? Можно на него выйти? - спросила Варя, показав рукой на берег, который был в нескольких сотнях метров от нас.

- Можно, только осторожно, но вначале надо туда доплыть, - ответил я. - Это только кажется, что близко, а на самом деле, увидите, туда еще плыть и плыть.

- Но это частная земля? Нас не оштрафуют? - как-то важно и серьезно спросила Марина.

- Не бойтесь! - прокричал я.

- Вы останетесь на яхте? - спросила Варя, обращаясь ко мне издали на вы.

- Да, отдохну. Посмотрю на вас со стороны. Плывите. Никто не будет выгонять таких райских девочек со своей земли! - ответил я.

Четыре женщины поплыли к берегу, вначале медленно, а потом изо всех сил, соревнуясь друг с другом, но победитель определился сразу - это была Марина, а остальные сникли и "зависли" в воде, кружа руками и плавая на месте. Я увидел как Вика, подняв бурю в воде, размахивая руками, о чем-то спорила с подружками и вдруг стала возвращаться, загребая руками мощно как веслами. Это меня насторожило. Остальные девчонки какое-то время бултыхались в воде, потом все-таки поплыли к острову. Предчувствие меня не обмануло. Заглянув в глаза Вики, когда она залазила по лестнице на палубу и посмотрела на меня, я понял, зачем она вернулась. Глаза молодой красавицы сверкали игриво и задорно. Сейчас за такие глазки никого не судят. Но если бы так на кого-то посмотрели лет триста-четыреста назад, бедняжку сожгли бы на костре, как последнюю ведьму. Мокрое лицо опасной женщины со сверкающими глазами заставило мое сердце забиться сильно, как у мальчишки перед испытанием.

- Что случилось? - приподнявшись, дрогнувшим голосом спросил я.

- Ничего, без меня поплавают, - бросила Вика, потянулась и вздохнула.

- А ты? - спросил я.

- Мне нужно спуститься.

Я заметил, что она смотрит на меня уже другими, глубокими взволнованными глазами, и ничего не ответил. Вика пошла в каюту. Внизу были и туалет, душ, кухня.

"Может ей там надо что-то сделать. Мало ли что..." - подумал я, посмотрел на трех подружек, которые уже подплывали к острову, и вдруг вздрогнул и обернулся. Мне показалось, Вика стоит сзади, молча смотрит прямо в спину. А я такие "наезды" не понимаю. Палуба была пуста. Я прислушался. Снизу, оттуда, где была Вика, не доносилось никаких звуков, как будто там никого не было, или тот, кто там был, коварно затаился и затих, как хищник, поджидая жертву. Во мне что-то дрогнуло, и я опять посмотрел на девчонок, которые бултыхались возле берега, и прокричал, словно успокаивая самого себя: "Не бойтесь! Никто вас не тронет!" Мне оттуда не ответили. Вдруг тишина взорвалась: "Николай! Ты где! Ну что же..." - Вика позвала меня. Я пошел к Вике. Когда женщина зовет - никуда не денешься, приходится вставать, улыбаться и идти. Не пойдешь к одной - потом не позовут другие. Женщины чувствуют это. Потеряешь репутацию - потом "кранты"! Будешь бегать, как матрос, знакомиться с кем попало, но никто не захочет остаться даже на ночь с тобой. Я спустился в каюту. Завернувшись в пляжное полотенце, Вика лежала на диване в спальном отсеке. Делать было нечего. У каждого мужчины в этом деле должна быть своя философия. Я был не женат, мне нравилась Варя, я встречался с соседкой сербкой, но Вика была молодая красивая женщина, ждала меня, и отказать представителю противоположного пола в такой ситуации я не мог. Если женщина так настойчиво просит, сама зовет, значит, пока не угомониться, не добьется своего, никому: ни ей, ни мне, ни другому (смертному) не будет покоя (от гнева = хлыста богини!) Я люблю красивых женщин, но в первую очередь смотрю, чтобы преимущественно характер был хороший, покладистый, а то недоглядишь и потом будешь ругаться с красавицей всю жизнь. Хорошая женщина должна быть в сущности (метафизически) покладистой (если конечно такое бывает). Вика мне нравилась, но я бы не стал сам встречаться с такой барышней, уж больно у нее характер был и не капризный, и не скандальный, но какой-то очень дикий и непредсказуемый, я бы даже сказал - дурной. Как на такую женщину можно положиться? Когда и в чем? Вика была абсолютно непокладистая!

Безымянная промежуточная глава о том, что человеку необходимо оправдание жизни, в которой рассказывается, как мало оправданий у современного человека осталось


И сказал Господь Бог: не хорошо быть человеку одному;

сотворим ему помощника, соответственного ему.

Бытие 2:18


В юности многие задумываются: зачем жить на этой земле? Юноши увлекаются философией, готовы услышать чужие ответы на свои собственные вопросы! Мы все так делали. Потом, взрослея, перестаем задавать вопросы, пытаемся создать свою семью, получаем какое-то образование, находим ту или иную работу, но это все только отвлекает на какое-то время от поиска ответа на главный вопрос, как и чем, на основе чего и каким образом, нам, бедолагам, простым смертным, оправдать жизнь. Мир сильно изменился за последние сто лет, и все прежние институты управления жизнью отдельного человека многим стали или недоступны, или неприятны или недостаточны. Никто уже не может помочь отдельному человеку: ни власть, ни церковь, ни любовь! Друзья, семья, даже всемогущие деньги и карьера - эта новая религия - не помогают. В наше время каждый сам должен для себя решить самые капитальные вопросы. Успех, мелкие или большие деньги не спасают никого. Высокая религия - религия любви, прощения, спасения и справедливости, наверное, слишком рано вторглась в нашу жизнь в прежние века, накопила невероятную силу и слишком высоко вознесла современного простого человека, а потом рано ушла, оставив нас копаться в грязи, злобе, обидах и мелком насилии, торжестве того, что не уважаешь, чтобы получать спасения от тех, кому не можешь сказать "спасибо". Нельзя карать человека за то, что он родился. Надо его спасать. Всю жизнь спасать всеми возможными способами, пока человек не умрет. А не будешь спасать - он так и умрет неспасенным, нерожденным, недоношенным. Общество должно научиться "доносить" гражданина, пока молодой человек или девушка не станет человеком. Еще недавно казалось, что верная семья - лучший способ спасения. Всех "доносит" и спасет. А теперь никто не знает, кто кому больше помогает: отец сыну, маленькому гражданину богатое государство, или маленький гражданин больше всего нужен стареющему государству! Поэтому происходит то, что происходит. Семьи распадаются зря, а отца потом к детям не пускают. (Это я говорю не в общем, а конкретно о себе). А много ли может дать ребенку воскресный папа? Он не только мало что даст, но и сам многое недополучит, и будет страдать, как я. Я не философ, но, как и все мужчины, оставшиеся одни, без семьи, я часто философствую, думаю, почему все так происходит и где скрыто на самом деле мое личное счастье, о котором я, честно говоря, еще ничего не узнал в жизни, или я должен забыть о личном счастье, отречься от себя, стать воином и гражданином, жить интересами общества, верить, что счастливое будущее нации оправдает мою горькую судьбу. Или это вздор и не достойно человека? Я думаю, что каждый в наше время должен сам для себя все это решить. У меня ничего с семьей не получилось. Теперь для меня жена, дети, обязанности, которые я должен делать согласно закону, - это все прошлое. Это уже не может оправдать мою жизнь. Я остался один, без всякой помощи Бога, церкви, благотворительных финансовых организаций, друзей и единомышленников, у меня даже не осталось таких фраз, которым хочется верить. И "возлюби ближнего", "доверься церкви", "спасись верою", "испытай все", "живи и ничего не бойся", "купи за деньги любую жизнь", "без любимых детей в пожилом возрасте - это уже не жизнь" - меня это все не греет. Меня даже работа не спасает. Я должен сам понять, что мне нравится в этом мире и как я хочу прожить мою единственную, неповторимую, изумительную жизнь. Эти три слова - единственная, изумительная и неповторимая - то, во что я верю. Может, это не истина, но почему-то я в них верю. Поэтому я всегда говорю, что у меня женская капризная душа, а не мужская. Женщины с детства мечтают встретить своего единственного, изумительного, неповторимого. Всего три слова и сколько надежд! Может, нужно разобраться с этими словами раз и навсегда! Может, девушка сама должна убить в себе Золушку, а не ждать пока придет принц и уничтожит дракона, чтобы проснуться принцессой?! Я не знаю, как будут решать этот вопрос женщины. Я могу говорить только за себя. Жизнь дается только один раз. Я с этим согласен. Я даже логически ни у кого не хочу просить просто так прощения только за то, что не вовремя родился. Если жизнь можно прожить несколько раз, хотя бы только два, кто поручится, что на второй раз, я буду прежним, а не каким-то другим: не Смитом, не Сидоровым, не Ивановым и не Петровым? Может, я буду уже не собой, а моим другом Гариком? Жизнь должна быть неповторима! Человек должен быть неповторим. Хотя, если подумать, в этой неповторимости всегда столько однообразия! Мы часто просыпаемся и не помним, какими были вчера (где с кем гуляли, или на каком заседании комитета весь вечер и с кем отсидели), а как мы выглядели полгода назад, вообще никто не вспомнит, зато друга детства, наверное, каждый узнает вмиг. Значит, во всем однообразии есть и что-то важное, что нас делает нами. Что? Символы? Или самая крепкая любовь? Большинство людей обычно прекрасно помнят первую собственную машину, зато мало кто помнит первый поцелуй. Кто мы?! Для чего рождены? Чтобы стать властителями Вселенной? Или кто мы? Хранители памяти о своей первой "роскошной" машине?!

Я себя оправдываю тем, что я никому не сделал зла, зато научился наслаждаться жизнью. Трудное искусство! Говорят, счастье передается генетически, от счастливого человека к счастливому, практически, пожалуй, даже как бы тот ни жил, потому что арифметикой не измеришь счастье. Счастье - такое неарифметическое и несправедливое чувство, что даже хвастаться этим неприлично! Как никогда никакой умный человек не будет хвастаться перед другими полученными наслаждениями! Наслаждение не может быть счастьем, потому что можно быть счастливым и без наслаждений. Правда, я так не умею. Я хочу быть счастливым и получать наслаждения, потому что я простой, женственный человек и не служу какой-то великой идее, как Жанна Д"Арк. Тем более что если судить меня по законам божьим, я очень грешный человек. Я бросил семью, согласился на развод, живу один, встречаюсь с женщинами ради удовольствия, иногда без наслаждения. Меня можно осуждать не только за это, но и за все, что угодно. Я не служу никакой цели, я не верю пророкам, не встаю по утрам на колени и не служу идеям. Я просто мелкая личность, которая хочет за всеми удовольствиями и разочарованиями найти и понять, что такое настоящее наслаждение и счастье! И пока я не пойму и не испытаю это настоящее, я не успокоюсь, но, конечно, мной при этом можно манипулировать, завлекать меня, отравлять мою душу ложными желаниями, искажать мои мысли ложными представлениями. Только в этом нет никакого греха. Я его не чувствую. А почему? Потому что я такая мелкая личность, я мелок и жалок, как муравей? Во мне нет гордости. Я не Фауст! Нет... наверное, я все же соврал. Я не муравей! Моя гордость, впрочем, состоит только в том, что я люблю себя, не смотря на всю мою мелкость. Поэтому я стараюсь себя не осуждать. Раньше человек был более религиозным, чем сейчас, и часто сам осуждал себя даже без помощи батюшки-священника и понимал, что грешит, нарушая Закон Божий, каялся. Я современный человек, я уже не могу осуждать себя по Законам Божьим. Я оправдываю себя статистически, говорю, что все живут, как я, а я не хуже многих. Вот такая у меня жизнь. И ничего не сделаешь. Семья распалась, я живу один на чужбине, и это уже не изменишь. А жить как-то надо, и я должен чувствовать себя человеком. Если нет семьи, если давно развелся и живешь на другом континенте, если не Шекспир, - как и чем можно оправдать свою жизнь? Это вопрос, на который я не нахожу достойного ответа. Человек - существо ищущее. Я думаю, что Ева не сделала ничего плохого, только то, что сделал бы на ее месте любой человек.


Глава о том, что всякая женщина ничем не отличается от другой женщины, и различие зависит только от мужчины, но, увы, эта истина ничем не может помочь ни женщинам, ни мужчинам


Потому оставит человек отца своего и мать свою и

прилепится к жене своей; и будут [два] одна плоть.

Бытие 2:24


После катания на яхте все мои приятельницы стали относиться ко мне, как к самому близкому другу. Понятно, что Вика была уверена, что я теперь "привязан" к ней (что я на поводке) и всегда прибегу, только позови (дерни!), но и другие девушки тоже были уверены, что я не подведу и что если попросить, всегда приеду на Бьюике и помогу. Только Варя ни разу больше не звонила и больше ни о чем не просила. Я тоже не тревожил женщину, которая больше всего мне нравилась, и хотел дать чувству отлежаться, как тесту, которое должно постоять и дойти.

Прошло несколько дней. В четверг позвонила Света. Попросила помочь. Какие-то друзья, которых я не знал, отдали Свете шкафчик для одежды в спальню, (дрессер, как это в Канаде называлось), но он оказался таким широкогабаритным, что не помещался в спальне. Света созвонилась с Варей, пожаловалась, девушки все обмеряли по телефону и, судя по размерам, шкафчик должен был Варе подойти. Вначале мне показалось сомнительным, что можно верить женщинам, мерявшим в разных местах две разные вещи: истинные размеры шкафчика и то место, куда шкафчик надо было впихнуть, потому что, конечно, женщины при этом использовали не только разные инструменты, а и разные точки зрения, но потом я подумал: какое мне дело, куда и как впихнут мои знакомые девчонки этот старый шкафчик? Какое мне дело? С меня что за это спросят? Наоборот - попросят опять прийти и перенести! "Вот и будет хорошо", - подумал я и довольный такими мыслями поехал к Свете и затащил с ее помощью шкафчик (действительно очень приличного размера) в мою машину. Пришлось впихивать по частям: вначале ящички, а потом скелет-дрессер мы подняли и положили на крышу, на мою куртку, и привязали ремнями, протянув через двери под крышей. Света была так рада избавиться от шкафчика, как будто сама получила что-то, но не потому, что у нее что-то ненужное убыло, а потому что к подружке это ненужное прибыло. Я обнял толстушку Свету, чмокнул в щечку, сказал, что теперь сам справлюсь, и поехал к Варе один, чтобы лично и без свидетелей передать женщине "моей мечты" драгоценный шкафчик, который хоть и не я где-то подобрал, зато именно я привез. А для настоящей женщины - это тоже подарок.

Я перетащил дрессер в лифт, потом ящички, поднялся на 9-ый этаж, там выставил в коридор и отнес к Вариной двери, у которой уже собрал полностью. Позвонил. Мне открыла молодая девушка лет двадцати. "Где Варя?" - спросил я. "Не знаю", - ответили. Я стоял на пороге и не знал, что делать. "Как не знаешь? Ты Варю знаешь? - мне ничего не ответили, просто смотрели на меня скептически.

- Мне сказали, чтобы я притарабанил этот драгоценный сейф, этот саркофаг для нижнего белья по этому адресу. Мне что тут на пороге это все оставить? - переходя на жаргон, спросил я.

- А-а, нет, да. Туда несите куда-нибудь.

"Босячка", как я мысленно охарактеризовал босую девушку в короткой маечке и с колечком в пупочке, махнула рукой в сторону спальни, дверь в которую была приоткрыта. Я поднял шкафчик и, подпирая его коленом, с трудом понес в спальню, думая, что случилось с Варей и почему "любимая женщина" меня не встретила, откуда и почему здесь взялась эта "дырявая в колечках безучастная девчонка"? Я подумал, что это, наверное, просто одна из тех одиноких русских барышень, которых должно быть в Канаде много и которые теперь стали группироваться вокруг Вари, как грибы опята на хорошем пне.

Девушка была молоденькая, тощая, как селедка, одета была буднично: штанишки-бриджи висели на попе, казалось, из последних сил и вот-вот могли лопнуть, треснуть, разлететься к черту или упасть, но девушка совсем не страдала от таких предвзятых опасений. Я обратил внимание, что если бы не одежда, не все побрякушки на руках, на ногах, ни колечка в пупке, девушку вполне можно было бы назвать красавицей. Я невольно заинтересовался, потому что еще никогда не сталкивался в Канаде с современной молодежью, и ради того, чтобы меня приняли за своего, заговорил на молодежной фене, как я себе представлял веселый жаргон беспечных молодых людей в Торонто.

- Я так умаялся и заколбасился с этим шкафчиком! Как школьник с черствым бубликом. Мне тут попить дадут или будут относиться и дальше с откровенным презрением? Значит, я зря старался? А между прочим я не нанимался работать грузчиком. Меня Варя попросила помочь, а теперь, когда я принес сюда на плечах этот Сизифов груз, меня не понимают. Надеюсь, мне не придется тащить сундук обратно. Николай, - представился я и уже без всякой надежды на взаимопонимание послал девушке воздушный поцелуй.

Девушка до этого отвечала отрывисто и резко, почти раздраженно, но вдруг замерла, посмотрела на меня, и долго разглядывала, о чем-то думая. Я не выдержал, сорвался:

- Ласковая моя, ну хоть дай попить чайку и скажи, как тебя зовут, красавица, - попросил я.

Девушка фыркнула, ничего не ответила, отвернулась и щелкнула по клавише электрического чайника.

Я рассердился и открыто пошел на провокацию.

- У тебя классное колечко. Хитрая штучка. Она не открывается? На ночь не снимается? Я бы такое устройство ни за что не повесил на пупок. Это же сколько стресса от такой штуки! Если вдруг заденешь. Повернешься туда-сюда и бац, колечко порвало пупочек. Ужас! Я чувствую, как у меня мурашки бегут по коже в трех направлениях. Мне кажется, ты спортом совсем не занимаешься? Угадал? Девчонка! Которая не хочет сказать, как ее зовут. Что за манера? Я же все равно потом все у Вари узнаю. Обязательно спрошу, что за миссис Инкогнито даже здрасьте не сказала.

- Здрасьте, - выпалила девушка, - что еще?

- Как тебя зовут?

- Клеопатра.

- Так я и знал! Кличка такая?

- Имя у меня такое!

- Врешь, милая. Чтобы так назвали русскую девочку двадцать лет назад. В то время только собак так называли и то, наверное, только кобелей в понедельник по похмельному делу.

- Тогда Ксения. Вам подходит? - ответила девушка и, наконец, казалось, посмотрела на меня с интересом.

- Ксюша. Это лучше. Привет, Ксюша. Но я все равно спрошу Варю. Ты чай будешь пить или сунешь гостю чашку и скажешь, чтобы я заваривал сам. Я не понимаю, почему ты так на меня взъелась! Что я тебе плохого сделал? Я к тебе, кстати, очень хорошо отношусь.

- Где она такого нашла! - воскликнула Ксюша, обращаясь в пространство, но высказываясь явно обо мне. Как будто такого, как я, трудно найти такой женщине, как Варе.

- Вопрос неожиданный, но могу ответить сразу. Она меня нашла на яхте. Точнее с Варей мы познакомились чуть раньше, здесь, когда я приезжал с Зоей и таксой по кличке Норка, но потом мы с Варей провели целый день на яхте и там познакомились еще ближе и подружились.

- Значит, Варя была с тобой на яхте? - переспросила Ксюша, делая ударение на слове "Варя".

- Конечно! А что в этом удивительного? Со мной многие женщины были на яхте. Хоть я и не большой яхтсмен, но кое-что в этом деле понимаю. Ладно, хватит трепаться, завари чай и достань что-нибудь поесть. Ты же вроде как хозяйка. Или кто ты тут?

Ксюша ничего не ответила, налила кипяток в заварной чайник и пошла к холодильнику. Она, видно, думала о чем-то. Неожиданно спросила:

- Значит, это вы так хорошо умеете делать массаж? Что всем нравится? Да?

- Умею. Я...? Да! А что всем нравится? Это очень хорошо. Я рад. Я так и думал, - ответил я и задумался о том, как в этом женском масонском обществе быстро и так широко разносятся слухи. - А ты откуда знаешь?

- Слышала.

- Подслушивала? Значит, я теперь женская знаменитость. Обо мне говорят в вашем обществе с колечками в пупке и побрякушками. Очень приятно. Тогда, считай, тебе повезло, что ты со мной познакомилась. Можешь теперь хвастаться. Давай, лучше разливай чай. Кстати, почему ты выкаешь? Мы в Канаде. Тут можно быть со мной на ты.

- Ты всем готов делать массаж? - спросила Ксюша не оборачиваясь, каким-то странным напряженным голосом, совсем не так, как она говорила до этого. - Или тебе женщины должны платить за работу? (сильный акцент на "платить"!)

- Ты про кого сейчас говоришь? Про себя? Тебе, что ли, надо сделать массаж? Давай, мое удовольствие. Только животик свой лучше не подставляй, а то боюсь задеть твое дурацкое колечко в пупочке, - иронично ответил я, но на самом деле растерялся.

Ксюша обернулась и посмотрела мне в глаза. Я видел, что она очень волновалась.

- Ты хочешь мне сделать массаж? Прямо здесь? Да?

- Ох-ох-ох! Я не хочу тебе делать массаж, но могу, если хочешь, - уклончиво ответил я. - Радость моя, скажи, что тебе нужно? И не напирай на меня! А если сама не знаешь, давай сначала чай попьем и перекусим, пообщаемся, познакомимся, а потом разбежимся и я пойду по своим делам.

- Сделаешь мне массаж, как делал Варе на яхте? - ответила Ксюша, опять делая ударение на слове "Варя" и говоря, словно не спрашивала, а повелевала. - Я лягу вон там, - и она показала рукой в спальню.

Я был там раньше, когда затаскивал шкаф. Все это мне перестало нравиться, но отступать я не мог, тем более что делать массаж молодой женщине на кровати Вари - это еще не преступление, хотя, кажется, в Ватикане недавно изменили список смертных грехов. Но делать массаж - это не грех. Это я помню. Что в этом плохого?

- Хочешь? Пошли, - ответил я, но продолжал думать, почему на слове "Варя" моя новая знакомая уже второй раз делала странное ударение. Женщины иногда очень непонятный народ. Их бывает трудно понять. Даже мне. Может, у этой Ксюши были какие-то счеты с Варей, или просто Ксюша, как молодая и на самом-то деле очень симпатичная девушка, хотела найти себя, тайно соревнуясь с Варей. Я не мог этого понять, поскольку ничего в сущности не знал про двух молодых женщин. Когда мы зашли в спальню, Ксюша упала головой вниз на диван и поерзав, легла, положив голову на руки. Я был растерян, мне уже не очень хотелось дурачиться. Я стал капризничать.

- Ласточка моя. Я не могу делать массаж девушке в кофточке. Сними, пожалуйста.

- Сам.

- Что сам? Я не должен заниматься кофточкой. Ты хочешь, чтобы я делал массаж или чтобы занимался твоей кофточкой!

Ксюша сняла кофточку. Я посмотрел на ее спину и подумал, что это совсем молоденькая женщина. Что она могла делать в этой компании русских разведенных женщин, с которыми я ездил на яхте? Впрочем, я знал, что бывают и такие девушки, которые очень рано попали в руки мужчин, потом долго страдают, чувствуют себя нечистыми, испорченными. Я подумал, что передо мной одна из таких русских девушек, которая в раннем возрасте столкнулась с грубыми мужскими чувствами и потом долго не могли найти себя в гармонии с мужчинами, с сексом, с семьей. Наверное, это был самый неприятный массаж, который я когда-либо делал. Я мял спину молодой девчонке и думал, когда это кончиться, зачем я это делаю и где, вообще, тут, кроме кожи и костей, хоть какие-то мышцы? Что тут массажировать? Тут надо быть костоправом! Однако молодость имеет свои преимущества. В конце концов, я завершал работу увлеченно и уже без внутреннего напряжения, работая в воротничковой зоне, где плечики и шея давали хоть какое-то пространство для маневра в глубину.

Похлопав молодую клиентку по спине, я сел рядом и, отдыхая, прокомментировал работу, дав полезные советы:

- Ножки у тебя нормальные, терпимые, но ты бы лучше больше кушала, моя дорогая. Толстые ноги - это очень плохо, но когда ты уже в преклонном возрасте, а ты в этом месте можешь чуть-чуть и прибавить. Потом... спина костлявенькая. Вообще руками не пройдешь. Колется! Тебе сколько? Уже, наверное, девятнадцать есть?

Ксюша ничего не ответила, через какое-то время перевернулась на спину и посмотрела на меня совсем другим взглядом, уже не так "отталкивающе", как смотрела раньше. Увидев этот нехороший дерзкий (Викин) взгляд, я устало вздохнул и со смертельной тоской спросил, предчувствуя уже, что ответят: "Ну что ты еще хочешь?"

Она молча схватила меня за руки и стала тянуть к себе с откровенно нахальной целью. Я сопротивлялся. Так продолжалось довольно долго. На мою беду. Чем дольше продолжалась борьба, тем крепче она вцеплялась в меня и сильнее тянула к себе. Я понял, что рано или поздно молодость победит, возьмет свое и сдался, девушка приподнялась и, сомкнув пальцы, обхватила меня вокруг шеи кольцом. Я решил: "Нет большого греха, чтобы поцеловаться с молоденькой девчонкой. Если уж ей так этого хочется". Вдруг Ксюша вскрикнула, словно от боли, наслаждения или от усталости и вырвалась. Я не понял, в чем дело и что я сделал? Уже и поцеловаться, что ли, нельзя? Я же просто дурачился, я же не кусал молодую девушку в порыве беспомощной старческой страсти!..

Я отпрянул и сел прямо на кровати, молодая девушка лежала рядом, и мне было видно, что у нее на душе нехорошо. Я тоже остыл и стал раскаиваться. Массаж - это одно, - думал я, - и можно баловаться этими телесными ощущениями, но зачем было целоваться? Это было лишнее. Мне было тревожно и нехорошо, как будто я взвалил на себя какую-то вину, которую даже нельзя представить. Это меня угнетало и погружало в такую глубину раскаяния, в которую я никогда раньше не погружался.

- Я лучше пойду. Что-то мы тут не так, как надо, дурачимся. У меня с тобой голова кружится, как у вас, женщин, от жемчуга, бриллиантов и шампанского. Я пойду. Хорошо? Ты, наверное, для меня слишком молоденькая, а я недостаточно старенький. У меня нет ни седины в бороде, ни даже беса в ребре!

Она ничего не ответила, не пошевелилась. Я шел к выходу с каждым шагом все больше и больше радуясь, что принял правильное решение. Я надел кроссовки и уже на пороге оглянулся. Девушка лежала на спине, поджав ноги, задрав колени, грызла ногти на руке и смотрела вверх. Я помахал рукой на прощанье и вышел, словно убегал.


Глава о том, что мужчина не должен строить планы, которые строить не надо, потому что надо строить планы не одному и не так


Адам сказал: жена, которую Ты мне дал,

она дала мне от дерева, и я ел.

Бытие 3:12


Я сел в машину, завел мотор, но не трогался с места. Я не знал, куда ехать. На душе было так тревожно и нехорошо, словно я во сне падал в бездну: падал и не мог проснуться. Помню, два дня назад я еще подумал, что после того, что случилось с Викой, для меня с другими все пропало. Но потом перестал думать о Вике. А теперь у меня с Варей возникла новая проблема. Почему Ксюша оказалась у нее в квартире? Вдруг я догадался. Это же, наверное, младшая сестра! "Baby sister", - как тут говорят. Конечно. Так похожа на Варю и моложе лет на десять. "О, Господи! - подумал я, - значит, я массажировал... целовался с Вариной baby sister. Вот это коллизия так коллизия! А я еще до этого развлекался с близкой подружкой. Меня, конечно, убьют, если узнают. Убьют или уничтожат нравственно или за то или за другое. Мне теперь не жить!.." И тогда мне стало ясно, почему девушка так странно вела себя со мной. Как бы соревнуясь с сестричкой. Значит, так оно и есть. И вдруг некоторые мысли меня успокоили. "Младшая сестричка. Вот оно что!" Я не мог раньше понять, как такая девушка могла попасть в общество взрослых женщин. Это все объясняет! Она хотела попасть в круг этих женщин, ее не пускали, сестра, наверное, не пускала младшенькую, - подумал я, успокоенный и довольный, возвращаясь к себе домой. - Надеюсь, сестричка не проболтается. Теперь надо будет приходить, чтобы больше не встречаться с Ксюшей, а потом я объясню, что ведь ничего не делал, просто плыл по течению. Больше так поступать нельзя. Лучше как-то выманить Варю. Приглашу в ресторан. Какой я молодец! Очень умно придумал..."

Приехав домой, я достал из холодильника банку пива, взял трубку телефона, чтобы позвонит, но вначале хотел успокоиться и настроиться, чтобы если Вари не оказалось, оставить, как нужно, сообщение. Я собрался с мыслями и позвонил. Варя была дома. Она сама взяла трубку. Я растерялся, но тут же пошел в атаку.

- Варя, Варя, что ты делаешь! Я так горбатился, притарабанил тебе такой огромный шкафчик, три-на-четыре шкафище, а тебя не было. Зачем я так старался? Понимаешь, зачем? Ради кого?

"Спасибо, спасибо, спасибо... Так виновата... не смогла уйти с работы... так рада, Ксюшка была дома и тебе не пришлось возвращаться..." - примерно такие слова я услышал от Вари. Она говорила довольно долго. Я слушал. Наконец, я не выдержал и закричал с наигранным возмущением.

- А вот как раз я думаю, что мне придется возвращаться.

- Почему?

- Я зачем нес шкаф? Зачем к тебе припер, понимаешь?

- Зачем?

- Чтобы доставить эту вещь прямо к тебе, как меня попросили. Заодно встретиться, понимаешь, сказать тебе "Здравствуй!". А тебя не было. Ты что, не понимаешь? Мне что, нужно забрать назад сундук, чтобы заново припереть обратно!

- Какой ты смешной. Ты все время говоришь так смешно по телефону. Можно умереть. Я очень виновата. Я же не думала, что так получится, просто я не смогла уйти.

- Ты сундук получила? Получила?

- Получила.

- Ты хотела получить? Хотела?

- Хотела.

- А я? Разве я получил то, что хотел? Я зачем к тебе пер эту штуку? Ради чего? Ради кого?

- Ради меня?

- Конечно ради тебя! Только ради тебя! А я тебя даже не видел. Значит, что теперь надо сделать приличной женщине в таком случае? Как поступить? Понимаешь?

- Я это понимаю. Я виновата, я не думала, что так получится. Мы ведь все равно скоро встретимся. Правда?

- Что значит "скоро"? Если мы не встретимся через пять минут, я умру. От обиды. Мне что нужно, понимаешь? Варвара-не-знаю-как-вас-зовут-по-отчеству? - закричал я, чтобы показать всю силу задавленных, готовых взорваться, ущемленных желаний, - поэтому я приглашаю вас, Варя, сегодня на ужин со мной вдвоем, только вдвоем и без всяких ваших подружек, сестричек и прочих близких родственников. Только вдвоем. По полной программе. Сделаем все, как принято тут, в канадском обществе. Встретимся, поцелуемся, поужинаем, еще раз поцелуемся, а потом разойдемся или как получится. Вот такое жесткое и непримиримое требование!

- Николай, я сегодня вечером занята. Мы можем поужинать в другой день?

- А как вас по отчеству?

- Павловна. Николай, я очень...

- Значит так, Варвара Павловна, - перебил я. - Может, и можно встретиться потом, а может, будет уже нельзя. То, ради чего я так страдал сегодня, я должен сегодня же и получить. Это справедливо? Варя, не думай, что я такой нахал, как все мужчины. Я конечно такой же, как и все мужчины, поэтому если у тебя какие-то дела, я могу подвезти куда надо, могу подождать, а потом мы пойдем в ресторан вдвоем, хоть и после полуночи. Это принимается без возражений?

- А когда ты приедешь?

- Когда ты скажешь.

- А как мне одеться? Куда мы пойдем?

- Давай я приеду, и мы все решим. Хорошо?

Варя согласилась. Я возликовал. "Ну вот, это мой самый счастливый день!" - подумал я. Я одел выходные штаны от Ральф Лаурен, которые сидели на мне прошлой осенью так хорошо, что я казался моложе на пару лет, значит, считай уже моложе сорока! Потом надел синюю рубашку с коротким воротничком - еще считай можно честно убрать два года, а вот пиджачок и галстук я положил в сумку, чтобы быть готовым к любым приключениям. Женщинам хорошо. Наденут за два-три часа вечернее платье со всеми причиндалами, и все двери для них открыты: и в театр идут в таком виде, и в казино, "и на баллы" и даже иногда делают вид, что это не платье, а ночная рубашка. Нам, мужчинам, так вести себя нельзя. Туфли, брюки, галстук, пиджак, даже стрижка на голове - все должно быть в одном стиле, чтобы все знали, куда идет мужчина и что собирается делать. Тогда его не боятся! Поэтому правильно одетому мужчине все доверяют больше, чем хорошо одетой женщине! Если наш брат, мужчина, наденет костюм за тысячу евро, выберет галстук поприличней и ниже мочки уха повесит беспроводное устройство "голубой зуб" (Bluetooth), значит, - это просто обычный деловой человек и бросаться на женщин прямо сейчас не будет. Такой человек выглядит безопасно, с ним можно пообедать. А если парень одет неправильно - женщина с таким не только в ресторан не пойдет, а даже и в дом не пустит. Мир так устроен! И женщины, и дети, и даже полицейские смотрят на хорошо одетого мужчину совсем не так, как на какого-то бродягу, который приобретал одежду в таких магазинах, что даже называть не хочется.

Я оделся как приличный человек, гладко выбрился, взял с собой все, что нужно: ключи, телефон, деньги, карточки и поехал к Варе, веря, что все, что уже произошло с Ксюшей и Викой, не может и не должно в дальнейшем ничему помешать. Я даже был готов встретить молодую Варину сестричку, обдумал, как себя вести, чтобы не получился конфуз. На этот раз мне повезло, и капризной девушки с серьгой в пупочке не было дома.


Глава о том, что женщины иногда думают не о том, о чем они думают, что думают, и о том, что мужчины тоже иногда думают также


И нарек Адам имя жене своей: Ева,

ибо она стала матерью всех живущих.

Бытие 3:20


Когда я позвонил, Варя была уже готова. Одежда для женщины значит во много раз больше, чем что-то другое для мужчины, но это на самом деле очень сложный вопрос. Просто хорошо одетого мужчину заметит и оценит, наверное, большинство женщин, а что такое хорошо одетая женщина? Этого ведь никто не знает. Нет таких принципов, законов, нет даже признаков, по которым можно определить. Только немногие мужчины смогут сами все это понять и скажут: да, эта дама одета хорошо, а эта красотка с хорошей фигуркой, увы, одета плохо. У мужчин с женщинами по поводу одежды, учитывая разные вкусы, бывает не так, как у женщин с мужчинами. Варя встретила меня в тесном темном вечернем платье неопределенного цвета: сочная слива играла яркими оттенками, как перезрелая вишня, впрочем, это мои личные впечатления, я не дизайнер. Платье Вари было облегающим и подчеркивало все, что нужно! Расширялось несимметрично в районе колен, так что правая нога была намного больше открыта, чем левая, но, к счастью, обе ножки у Вари были не толстенькие, скорее даже худенькие, такие, как надо.

- Ты выглядишь, как принцесса! - радостно воскликнул я. - Кис, кис, кис! Королевы, конечно, одеваются по-разному, но ты выглядишь прямо на миллион баксов!

За эти слова мне позволили приложиться губками к Вариным щечкам.

Варя смутилась, позволив это, и не зная, что делать дальше, стала подбирать всякую мелочь, лежавшую на столике: помаду, пилочку для ногтей, круглое зеркальце и запихивать в свою сумочку.

Мне показалось, что Варя робеет, потому что уже, наверное, лет сто не выходила никуда, никуда не ходила одна ни с каким мужчиной. Кто бы мог подумать, что цифра сто - это еще очень, очень мягко сказано... Бывают такие обстоятельства, что самая прекрасная, "самая приятная во всех отношениях" девушка может прожить целую вечность, от двадцати пяти до двадцати восьми лет, например, и никуда не выходить. Ужас! Я даже никогда не думал, что может быть такое. Я ведь раньше не встречался с такими, как Варя. Очень жаль! Поэтому и вырос таким! Есть женщины, о которых нужно в школе мальчишкам рассказывать, объяснять, что женщины бывают разные и надо научиться понимать разницу; что есть такие, что если встретил, нельзя упускать: надо падать на колени, потом вставать и бежать с любимой в загс.

Мы вышли из квартиры, вызвали лифт, подождали, зашли в кабину, и только тут я услышал и понял, что происходило с Варей. Раньше мне было ничего не слышно и непонятно. А тут, в замкнутом пространстве кабинки лифта, я услышал все. И как дышит Варя и как она замирает.

- Прости меня за прямой, простой и честный вопрос: ты что первый раз в Торонто выходишь с кем-то?

Варя расплылась счастливой и благодарной улыбкой, как будто я, наконец, освободил несчастную от бремени проклятья или снял два пуда гнета и она, сверкая глазами, затрясла головой.

- А сколько лет ты тут живешь?

Варя опять ничего не ответила, вздохнула и по-прежнему, со счастливым лицом, хитро улыбнувшись, показала на руке два пальца.

"Два года! Два года без мужика! - с ужасом подумал я и посмотрел на Варю с уважением и опаской. - Вот это да, какое мне досталось счастье! Противопехотная мина! Или мина замедленного действия: если вдруг взорвется в моих руках, я же не выдержу. Я не готов к таким чувствам. Я совсем другой человек. Я робкий, я привык к мягким, нежным, сердечным отношениям. Однако... сестричка у нее поживее. Сразу меня захотела сцапать. Что же Варя такая? Какие странные эти женщины? Две сестры - и такие разные. Что-то я не очень понимаю..."

Однако спрашивать Варю про сестру не стал. Я придумал вопрос, который можно задавать в определенном возрасте только очень близкому человеку:

- Значит, ты не целовалась уже целую вечность?

Варя опять кивнула радостно, но с горькой усмешкой, словно не понимала, зачем это спрашивать, если все и так понятно?

Я посмотрел, как мог - влюбленно, искренне, и прошептал:

- Давай скорее поцелуемся, как следует, а то потом, мне кажется, нам будет на людях просто неудобно. Пойми, лучше сразу выпустить пар. Ну, хоть чуть-чуть. Я тоже, кстати, могу взорваться. Ну что?

Я обнял Варю, притянул к себе и попытался поцеловать, но она вывернула голову и стала шипеть с ужасом, перечисляя все возможные непредвиденные неприятности: что двери неожиданно откроются, а там будет стоять дюжина знакомых, и все все увидят. Поскольку я никогда не умел целовать разговаривающих женщин, я не стал настаивать, зато, пользуясь случаем, стал аккуратно и с удовольствием целовать все доступные прелести: смущенные щечки, трепетную шейку, скромные ушки. Я целовал, а Варя продолжала переживать... Я делал свое дело и не спорил. Я только думал: "Господи, о чем она говорит! Женщина, которую любят, всегда выглядит нормально и ненормально. Это естественно. Зачем стесняться неизбежного и вожделенного? В этом нет ничего постыдного. Но женщины всего боятся. Так много паникуют. Такой странный народ".

Я отпрянул от Вари, когда почувствовал, что прошло достаточно времени и скоро лифт приземлится.

- Ну что? - спросил я, - выпустили пар и теперь можем показаться на людях? Или еще нужно немножко прорепетировать, нацеловаться, остыть? Я могу нажать красную кнопочку, а потом эту девяточку - вернемся назад на твой этаж...

Я поднял руку и, вытянув палец в направлении кнопки девятого этажа, ждал, что скажет Варя. Одновременно с этим я другой рукой осторожно обнимал Варю.

Варя ничего не ответила, только, глядя на меня, опять расплылась еще более счастливой улыбкой, повернулась к двери, но не стала ерепениться. Моя крепкая рука осталась висеть на бедре, прямо там, где я остановился.

Так мы приземлились, дверь лифта раздвинулась, и я убедился, что Варины опасения были не напрасными. В холле уже ждали человек пять разного пола, возраста и воспитания. Все, наверное, русские, во всяком случае, все, как один, сделали вид, что не узнали ни Варю, ни меня, зато все пятеро уставились на нас, как советские бабушки-старушки, которые раньше сидели на скамеечке возле подъезда. Кто-то смотрел откровенно, кто-то прятал глаза и старался скрыть любопытство, но ясно было, что интересно всем. Когда мы чинно прошествовали ко входной двери и оказались на улице, я спросил одними губами: "Ну что? Все О"кей? Можно выйти на люди?" Варя фыркнула и тихо рассмеялась. Я не удержался, чтобы не пошутить, рассчитывая так окончательно разрядить обстановку: "Думаешь, подерутся прямо в лифте? Кто что видел, кто что понял. Да? А нам все равно. Правда?"

Мы шли к машине, которую я запарковал на гостевой стоянке возле дома. Варя уже не боялась ничего и смотрела на меня просто как на празднике, как зеваки смотрят на парад.

- Я думала, ты только когда говоришь по телефону такой смешной, - сказала она, не отвечая прямо на мой вопрос, вопрос, впрочем, довольно риторический.

- По-твоему, значит, на яхте я был серьезным? Тогда ты была на яхте не со мной. Я был не я. Это все объясняет...

Наконец, наши отношения приобрели такую форму, будто мы уже были давно знакомы, и того напряжения, которое я раньше чувствовал в Варе, я уже не видел и не ощущал. Мы сели в машину, как обычные люди, которых тысячи вокруг, и которые, например, много раз, каждую неделю, отправляются вместе, чтобы перекусить и пообщаться в какой-то ресторанчик. Мы поехали. Я вел машину, старушечий Бьюик, как обычно. Как еще можно по-другому? Все в этой машине сделано для бабушек или дедушек. Нажмешь на педаль - надо ждать минуту-две, пока машина поймет, что ты хочешь и поедет. Однако это не значит, что машина такая тупая и ничего не понимает. Нет, Бьюик - очень хитрая, умная машина. Она все понимает. Даже слишком! Понимает, кто сидит за рулем, например, если бабушка или дедушка, они, понятно, могут нажать не туда и не так, как нужно, или нажмут и забудут отпустить. Поэтому все специально запрограммировано с расчетом на такие задержки и недоразумения. Это меня устраивало. Я не такой человек, который любит газовать и срываться с места на светофоре, чтобы только с кем-то посоревноваться на дороге. Для меня главное, чтобы было удобно в машине и чтобы я не нервничал по всякому поводу и мог заниматься своим делом. Именно для таких людей, наверное, и создана была эта машина. Варя в первый раз сидела со мной в бьюике.

- Ты и в машине, оказывается, такой.

- Какой такой? Плохой или хороший?

- Ты так смешно водишь! Совсем не так, как яхту.

- А как яхту?

- Не так.

- Как не так?

- Сейчас ты едешь не так. Медленно и осторожно... как дедушка-пенсионер.

- Ладно, могу и притопить, - ответил я и смело нажал на педаль газа, потому что знал, что все равно ничего не выйдет. Надо ждать. Мотор возмущенно заревел, будто из него попытались вывернуть внутренности, а потом машина подчинилась и полетела, как ком с горы. Как лодка, которая встала на волну. Я умел водить очень неплохо. У меня давно были машины. Еще когда жил дома. А Торонто - такой город, что тут водить никто не умеет. И никому это даже не нужно. Куда спешить, если все равно в жилых кварталах одна линия и ограничение 40. Поэтому, если хочешь произвести впечатление и действительно умеешь водить, знаешь свою машину и понимаешь дорогу, лучше производить впечатление не тем, как ты водишь, а как себя ведешь, как водишь, словно не водишь. Я отпустил руль. Мой бьюик, как все бьюики, был генетически послушен, как породистая овчарка, и ездил прямо. Можно было даже руль не держать. Я повернулся к Варе и, следя краем глаза за дорогой, стал болтать, как будто мы сидели в лимузине.

- А ты знаешь, в какой ресторанчик едем?

- Коля!

- Ну что, Коля? Думаешь, я не вижу?! У меня машина сама, когда нужно, останавливается. Так куда мы едем, знаешь?

- Коля!... - опять закричала Варя, увидев впереди знак "стоп".

Я мягко нажал на тормоз, машина плавно, будто сама, остановилась. Подождал, пока помеха справа - фургон, проехал.

- Ты даже не представляешь, как я страдал на яхте! Нельзя есть старую русскую пищу! Пора уже поменяться вместе со временем и обстоятельствами и следить за диетой. Вот я люблю все нежирное. Мы сейчас заедем в один ресторанчик, который мне нравится больше всего. Представь: кальмары, острый перец карри, какие-то зеленые стручки, бобы или побеги бамбука, - в этом я не разбираюсь. Но вкусно! Понимаешь? Тебе понравится.

- Коля!

- Вижу, вижу! Знаю. Не нервничай. Мы почти приехали. Подожди. Если ты будешь каждый раз так кричать и совсем не будешь доверять мне, мы никогда не будем получать удовольствия от нормального человеческого общения, а только ругаться и спорить, как школьники. Пожалуйста, пойми, если ты уже согласилась пойти со мной, ты должна и дальше мне доверять. Я ненавижу, когда мне не верят. Я не хочу в таких кошмарных условиях жить, потому что знаю, что получается. Поэтому мне так нравится в Канаде. Меня здесь все любят: и почтальоны, и полицейские и даже налоговые инспекторы от всего сердца доверяют... правда, я даже почтальонов тут никогда не видел.

Варя ничего не ответила. Она только тяжело вздохнула. Я подумал, что женщина устала от моей "заумной" болтовни и своеобразного стиля езды. К счастью, к этому времени я уже припарковал машину у ресторана.


Глава о том, что судьба у женщин совсем не такая, как у мужчин,

только это не сразу замечаешь


Жене сказал: умножая умножу скорбь твою в беременности твоей;

в болезни будешь рождать детей; и к мужу твоему влечение твое,

и он будет господствовать над тобою.

Бытие 3:16


Мы зашли в ресторан, сели за столик. Я давно ждал этого момента, целую неделю каждую минуту думал о Варе, но совершенно не знал, кто она, откуда, как оказалась в Торонто? Я не хотел (очень боялся) расспрашивать знакомых, потому что русский Торонто - такой маленький городок. Здесь все обо всех все знают. Вначале думаешь, что такой большой город и что русских тут примерно треть миллиона, значит, можно затеряться. Нет. Начнешь расспрашивать о ком-то, спросишь одного, второго, и кто-то что-то скажет. Поэтому я не хотел говорить с кем-то из знакомых о Варе. Я боялся, что или наговорят гадостей или потом будут всем рассказывать, что Коля бегал, как сумасшедший, и интересовался Варей. Я хотел сам узнать у Вари лично все. Мы сидели в ресторане на самом лучшем месте. Я знаю, что многие предпочитают уединяться в кафе и прячутся в самом отдаленном темном уголке, но я предпочитаю столик у окна. Я не понимаю, зачем ходить в ресторан, чтобы скрываться и прятаться. Если ищешь уединения, надень пижаму и останься дома, а в ресторане надо чувствовать себя открыто, как на сцене, так, чтобы и тебя видели в лучшем свете и ты на всех смотрел в свое удовольствие. Самое лучшее место - у окна. Там, конечно, обычно тесно от столиков, но говорить всегда можно так, что никто из соседей не услышит. Всегда играет какая-то музыка. Ресторанчик, в который мы приехали, был небольшой: у окна стояло всего три столика на двоих, два уже были заняты. Мы выбрали оставшийся посередине. Я заказал два бокала белого вина. В этом ресторане вино было так себе (никакого выбора!), зато еда и закуска - просто великолепные. Надо было только знать, что выбрать. Это было непросто. Например, предлагались креветки в соусе и с гарниром. Было несколько видов соуса и гарнира. Какой выбрать? Острый соус? А гарнир? Рис? Овощи? Макароны? Спрашивать официанта глупо, потому что, скорее всего, ничего не поймет, что ты хочешь, а посоветует то, что быстрее готовить или еще черт знает что. Я знал, что тут нужно заказывать, так как уже раньше перепробовал кое-что и нашел самое-самое, но хотел посмотреть, что и как выберет Варя. Варя выбрала креветки с рисовыми побегами и макаронами. Это был хороший, правильный выбор. Я бы тоже выбрал такое блюдо. Но тарелка, я знал, будет такая огромная (еще и с овощами), что на троих хватит, поэтому заказал себе рыбу в манговом соусе. После этого мы молча пили вино и смотрели по сторонам. Я хотел расспросить Варю, кто она и откуда, но вначале стал первый рассказывать о себе.

- Я развелся три года назад. У меня дети остались в Питере. Сыну восемь лет, а дочке шесть. Дети есть, а счастья нет, нет радости. Это ужасно, когда есть дети, а нет радости. Понимаешь?

Варя понимала, кивнула. Я вздохнул и продолжил рассказ о себе:

- Я приехал один. Даже родственников в Канаде нет. Только друзья. Точнее, один друг, Гарик, мы с ним когда-то один год вместе учились в школе, а потом долго не виделись, а тут вдруг встретились случайно. Хороший мужик, только у него характер трудный. Ругается, как сапожник, когда сердится. А сердится он всегда, представляешь! Потому что у него профессия - драматург и он думает, что лучше всех все понимает, а даже если ничего не понимает, все равно думает, что может сказать за всех все лучше всех. С ним надо знать, как себя вести, уметь с таким человеком общаться. Капризная личность. Обидишь - начнет так ругаться, что не остановишь. Даже не поймешь, что он говорит, а все равно обидно. Только с ним легко, потому что Гарик сам еще скорее всех всю эту ругань забывает. Живет и здравствует. Счастливчик. А жена у него просто прелесть.

Рассказав о себе (детях и друзьях) все, что нужно, я поднял бокал и крутя, смотрел, как вино вращается. Варя стала рассказывать о себе.

- А я из Харькова.

- Значит, вы с Зоей землячки? Она тоже из Харькова! Хотя непонятно, потому что вы такие разные... - я поддержал разговор.

- Нет, Зоя из Киева, у нее только родители живы... живут в Харькове.

- А-аа, но все равно тебе легче. У тебя сестричка есть. Вдвоем жить легче. Даже если девчонка не очень на тебя похожа... я имею ввиду характер. Зато она тоже красавица!

- У меня нет сестры, - удивленно и испуганно возразила Варя.

- Нет? - пробормотал я и больше не знал, что сказать.

"Как нет? А кто был тогда сестрой Вари? Ксюша кто? Если она не сестра Вари, кто она?" - испуганно подумал я про Ксюшу, но быстро сообразил, что это все равно ничего не меняет. Чтобы не показать, что я не понимаю сам, о ком говорю, и не выглядеть несерьезно, я выкрутился и сказал:

- Вокруг тебя всегда столько таких необычных женщин. Молоденьких и не очень, но все равно прекрасных. Я думал, что у тебя есть какая-то сестра или родственница.

- Я одна. Папа хотел сына. И говорил об этом, я помню. Если бы у меня была сестра или брат, я бы, наверное, теперь была совершенно другая. А я росла одна. У нас дом был почти на самой окраине города, а я училась в центре. Приходилось ездить туда, а потом времени не оставалось. Я училась хорошо, но жила, как в деревне... и вот так все получилось.

Я с пониманием закивал головой, глотнул вина и, задержав его во рту, задумался о том, что сказала Варя.

- А что получилось? - спросил я.

- Что у меня жизнь такая вышла, - ответила Варя и посмотрела на меня, как будто призналась в чем-то самом сокровенном, однако в таком, о чем и так все знали.

Я не понял, о чем Варя говорит, и растерянно стал опять рассказывать о себе.

- Знаешь, мне самому тоже нечем хвастаться. Я женился на самой-самой первой красавице однокурснице. Вначале так обрадовался, подумал, мне так повезло, я попал в десятку! А потом все покатилось вниз по наклонной плоскости и от светлых чувств у нас с женой ничего не осталось. Мы ссорились каждый день, как два заключенных в тюрьме, которые должны спать на одной койке. Представляешь! Потом я уехал в Канаду один, а жена осталась с детьми, но пишет, что тоже мучается, страдает. Думаешь, легко так жить! У меня не осталось ничего: ни родины, ни семьи... нигде не осталось ничего родного. А надо жить. Сколько я видел тут людей: все какие-то жалкие, бедные, искалеченные, всем так плохо. У меня есть друг, Гарик, драматург, я тебе уже рассказывал, он говорит: "Хороший человек родину не бросит". Наверное, Гарик прав! Он хитрый! Сам родился в Киеве, потом учился и жил в Питере, а теперь мучается здесь. Какая у него родина? Он говорит, что везде свой: и там, и тут, и даже в Питере "у москалей!" Значит, это я плохой. Поэтому я часто думаю, что может оправдать нашу жизнь? Семья уже не может и никогда, кажется, больше не сможет. А что тогда? Работа по шестьдесят часов в неделю. Я не знаю. Неужели мы все потеряли? Если не останется семьи, все тогда провалится под землю, вся наша жизнь и вся наша история, все бывшие до этого цивилизации окончательно погибнут, а родится потом неизвестно что, потому что всегда червяк какой-то выползает из перегноя и природа рождает черт знает что из того, что уже никому не нужно.

- Ты думаешь о том, что может оправдать нашу жизнь?

- Конечно, думаю! А о чем еще я должен думать? Я же не философ. Я деньги зарабатываю как программист, работаю в одной компании, но я там не думаю. Пишу программки, тружусь, как на конвейере Чарли Чаплин работал гаечным ключом.

- Я тоже раньше думала, что ничто уже не сможет оправдать мою жизнь, а когда ты сказал сейчас об этом, я вдруг поняла, что ты не прав. Просто мы еще не знаем, что может нас спасти.

- Ты такая милая женщина! Вообще не о том думаешь! Зачем кому-то нас спасать? Спасать - значит, куда-то вытащить. А куда нас вытащить? Мы должны жить тут, на этой земле. А тебя вообще не надо спасать. Тебе даже вообще глупо оправдываться? Пойми, красивой женщине не нужно никому ничего доказывать. В Библии сказано, что сыны Божьи выходили из Сада, чтобы встречаться с красавицами, человеческими дочерьми и брать их в жены.

- Я не понимаю, - замотав удрученно головой, ответила Варя, - я не читала так внимательно, как ты, эту книгу.

- Я тоже не все там прочитал. Только первые десять-двадцать страниц помню наизусть, а потом тоже читал кусками, урывками, но я не понимаю, что ты не понимаешь?

- Я не понимаю, зачем нас брать? - ответила Варя.

- Кому брать? Зачем? Кого? - переспросил я.

- Зачем нас брать было как женщин? Ты говоришь, что сыны Божьи видели красоту дочерей человеческих и выходили из Сада, чтобы взять в жены. А зачем нас брать? Кому мы нужны?

- Как кому? Вы женщины! Красивая женщина всем нужна. Это венец творения. На женской красоте построена вся западная цивилизация. С женщинами все понятно. А вот кому нужен я? Это я должен спрашивать, зачем и кому я нужен, я ведь не доктор Фауст и ни какой-то святой вроде Фомы Аквинского, так что я ни самому черту, ни даже Богу ни в какой конец не нужен, это ты должна меня утешать и объяснять мне, что я не такой плохой, как все обо мне думают, - ответил я Варе раздраженно, но поучительно.

- А если я хуже тебя? Если я хуже всех?

- Если ты хуже всех, тогда меня надо утопить, стыдно сказать, в каком жидком и вонючем месте. Мы в Торонто. Варя! Мы в Канаде. Тут нельзя так винить себя, особенно ни за что. Какая ты странная! Мы живем, можно сказать, в Раю!

- Ты считаешь, что ни за что? - уставившись на меня усталым (почти мертвым!) взглядом чернобровых глаз, спросила она.

- А за что? Что ты такое могла сделать? Даже если у тебя такие... родственники! Странные... Кстати, очень приятные, даже красивые, чтобы ты знала. Но ты-то тут при чем?

- Как я ни при чем? А кто другой? Я же мать?

Я с ужасом посмотрел на Варю. "Я же мать. Я же мать! Я-же-мать. Я-же-ма..." - звучало у меня в голове, и это слово гремело и гремело все громче и громче и, казалось, скоро расколется моя голова.

Тогда мне впервые пришла в голову мысль о том, что Ксюша, молодая девушка с серьгой в пупочке - это вовсе не сестра, как я почему-то сам решил, а настоящая кровная дочь Вари! А сколько тогда кому лет? Если Варя - мама, а Ксюше не меньше, чем девятнадцать, пусть даже чуть меньше, все равно... Когда Варя родила дочь? В пятнадцать лет, что ли?

- Ксения - твоя дочь?

Варя ничего не ответила и только удивленно посмотрела на меня, словно только сейчас подумала о том, что я даже не знаю того, что все знают, что Ксения - ее дочь.

- Ты мама Ксюши? - перефразируя вопрос по-другому, еще раз спросил я.

Варя долго молчала. Я смотрел по сторонам, на улицу, где в это время как раз проходили молодые хорошо одетые женщины, возвращаясь с работы, только на этот раз я не смотрел на них, а делал в уме подсчеты, чтобы понять, кто когда кого родил и кому сейчас должно быть сколько лет. Получалось так, что ничего не получалось.

- Ты родила ребенка подростком, когда еще училась в школе? - потрясенный, спросил я, произведя в уме все необходимые математические расчеты.

Варя кивнула головой и вдруг спросила с ужасом:

- А ты что разве этого не знал? Я думала, что тут все это знают.

- Кто все? Все - не все! И я не все. Я в церковь тут уже давно не хожу и сплетни у ворот не слушаю. О, мама! - пробормотал я.

Теперь я понял, почему Варя мне казалась главной в обществе, которое само по себе создалось и сплотилось вокруг нее. Женщины умеют уважать других женщин за трудную судьбу. Как можно родить ребенка в пятнадцать лет и чтобы еще этот ребенок выглядел теперь, как Ксюша, приехать каким-то образом в Торонто из Харькова и теперь сидеть со мной в восточном ресторане? Какая это должна быть женщина! Вот это настоящая "кимберлитовая трубка"! И какой ужас, наверное, она должна была пережить, когда была еще девчонкой.

- Ну, тебе и досталось в жизни. А я тебе тут сидел и жаловался, выкаблучивался, чтобы показать, какой я хороший несчастный красавец!

- Да-аа, - протянула Варя и вдруг задумалась и возразила, словно опомнилась, - что досталось, почему? У меня ведь жизнь была очень скучная, спокойная. Знаешь, мои подружки, с которыми я училась, потом рассказывали, что они пережили. Даже говорить об этом противно. А я так, ничего, у меня ничего вообще такого страшного не было. Я даже ничего в жизни и не видела по-настоящему. Когда мы были еще там, дома, в Харькове, мы жили с дочкой вдвоем в одной комнате, я много работала и училась в вечерней школе, у меня ни на что больше не оставалось времени, а когда приехали сюда, тоже, как будто ничего не поменялось. Мне тут легче, но, может, потому, что дочь стала старше и я даже иногда целый день ее не вижу.

Я ничего не понял. Я раньше думал, что Варя пережила трагедию, когда была ребенком и родила дочь, а теперь она говорит, что ничего страшного в ее жизни не произошло и что другие подружки пережили что-то такое невозможное, такую большую трагедию!

- Ты сама захотела, учась в школе, родить ребенка?

- Конечно, нет. Я что совсем глупая! Что ты говоришь такое! Я тогда была маленькая, мне было четырнадцать лет, я была очень активная, а думала, что я такая взрослая и все должна сама решать. Да, конечно, я была очень глупой. Теперь я это понимаю. Полюбила одного мальчишку - старшеклассника, или, наверное, подумала, что люблю, сказала, что буду с ним жить. Все были в ужасе, говорили: "Что ты делаешь, зачем он тебе такой нужен?" Я сейчас, когда вспоминаю, так это смешно. Мне было четырнадцать лет, а меня спрашивали, зачем он мне такой нужен, как будто я могла тогда выбрать и найти другого? Кого-то получше! Я была ребенком. Я вообще никого не искала и ничего такого сексуального у меня даже в мыслях не было, мне было вообще это не нужно. Я хотела дружить с мальчиками, чтобы ходить домой не одной, а с ними. Мне нравилось целоваться. Ну и что? Я думала об этом каждый день, но не о том, чтобы выйти замуж и детей родить. Зачем мне в четырнадцать лет нужен был ребенок? Я считала, что я такая взрослая.... Но если у меня нет мальчика, то я маленькая, а если мальчики есть, я большая... взрослая. А теперь я живу уже столько лет без мальчиков и не понимаю, зачем я тогда о них думала? Сейчас, наверное, надо об этом думать. А в четырнадцать лет любая девочка может найти какого-то мальчишку. Я нашла. А теперь его уже нет в живых. Погиб. Давно. Почти десять лет назад.

"Слава Богу, что она мне это все сама рассказала, а то бы я такого нагородил, ничего не понимая". Разобравшись, что было в жизни у Вари, я пришел к выводу, что все неверно до сих пор понимал, и мне стало легко.

- Конечно, понимаю. Я тебя вообще всю теперь понимаю. Только ты не думай, что я такой умный. Я не всегда девушек так хорошо понимаю. Только тебя. Ты слышишь?

После этого я больше не говорил с Варей о том, что у нее раньше в жизни было, а только о том, что есть, как будет и еще кое-что о себе.


Глава о том, как разные женщины в силу разных обстоятельств

оказывают различное влияние на нашу жизнь


Вот житие Ноя: Ной был человек праведный и

непорочный в роде своем; Ной ходил пред Богом.

Бытие 6:9


Мне было хорошо, и Варе тоже. Она вдруг рассмеялась и сказала:

- У тебя такие странные глаза!

- Что в них странного? - возразил я и подумал: "Ну, вот, теперь Варя будет восхищаться и говорить, какие у меня удивительные глаза. I love your eyes! Все женщины одинаковы. Дались им эти глаза. Что у меня души нет и ничего другого, кроме этих глаз, интересного?"

- Они иногда такие быстрые, голубенькие, щурятся, как у хитрого жулика, а потом смотрят так преданно, как смотрят на людей добрые собаки, но у тебя глаза искрятся, как у ребенка. Тебе уже сорок два года! А щеки у тебя нежные... Ты хороший.

Варя рассмеялась, протянула руку и погладила меня по щеке и подбородку.

- Я рад, что тебе нравятся. Даже мои щеки. А мне нравится, когда меня гладят, - ответил я и мысленно похвалил себя, что перед выходом побрился не жужжалкой-бритвой, а начисто настоящим безжалостным "Жилетом". Потом подумал, как это странно, что она вдруг ни с того ни с сего сама решила погладить меня по щеке и подбородку, а потом понял, что ничего в этом странного нет, мы ведь в лифте целовались... "А я и забыл! Что теперь делать?" - спросил я сам себя, еще не веря тому, что Варя подала все самые верные признаки, что влюблена в меня, не меньше чем я в нее. Я люблю влюбленных в меня людей. Мне с ними жить хорошо, намного проще, чем с другими. Я уже говорил, что во мне, наверное, много женского. Я только что сказал, что люблю, когда меня любят. Да, Варя, наверное, права, в душе я такое же существо, как собака, или лошадь, и во мне много всего хорошего от этих верных, простых, гордых, понятных животных. Мне хорошо, когда меня любят, гладят, говорят и говорят обо мне бессмысленные хорошие слова, я тогда тоже такой преданный, что иногда даже надоедаю со своей любовью. Я расплылся, как персонаж в мультфильме, - вечной улыбкой.

- Коля! - тоже счастливо улыбаясь, посасывая коктейль через трубочку и произнося мое имя на вздохе, так что "К" сразу терялось, а оставалось "Оля!", Варя стала расспрашивать меня, как свою близкую подружку:

- Ты сказал, что был женат на самой-самой красивой девушке, на своей однокурснице. А почему вы расстались? Ты же такой мягкий, такой хороший. Кто захочет такого бросить? Наверное, у вас что-то произошло и вы не поняли друг друга?

- Конечно, я хороший! Самый лучший! - воскликнул я, - и жена тоже была не такая плохая. Только в самом главном мы были разные. А разные люди могут жить вместе, только когда они в самом главном одинаковы.

- Разве? А что вы были разными?

- Она не любила меня. Она меня, конечно, не обманывала. И, наверное, любила. Только любовь у людей бывает разная. У древних греков было семь слов в языке, чтобы описать, кто кого как любит. Просто это была не та любовь, по которой люди женятся. У греков, я думаю, даже не было такого слова, чтобы сказать, как любят сейчас. Если есть такая вещь, как ад, в который страшно провалиться, значит, должна быть какая-то другая противоположная вещь, которую ищешь, куда хочешь взлететь, вознестись. Правильно? Я не знаю, зачем она вышла замуж. Может быть, из зависти? А всякий завистливый человек для меня чужой. Потому, что я не такой. Я тоже иногда кому-то завидую, но это никогда не было и не будет для меня самым главным.

- Из зависти? Как это?

- Не знаю. Я это так называю. Например, чтобы выйти за меня первой, до того, как другая выйдет за меня.

- А у тебя были другие?

- Угу!

- И она знала о них?

- Угу!

- Значит, ты думаешь, что она вышла за тебя, чтобы опередить всех?

- Откуда я знаю? А зачем еще? Чтобы навредить мне? Она вначале никак не завидовала мне. Я думаю, она вначале даже не думала обо мне. Она завидовала другим. А потом стала завидовать мне.

- Тебе? Из-за чего? Коля, я ведь никогда не была замужем. Я не знаю, как люди вместе живут.

- Из-за всего! Из-за всего, что угодно! В Библии сказано, что Бог усыпил Адама, чтобы сделать ему помощника. Жену! Какой это помощник?! Искусственно созданный Богом вредитель, хуже чем змей, который ползал там в саду по яблоням, по этим гранатовым деревьям и всем делал гадости. Чтобы ты знала, мне было женатому очень неприятно, как в поликлинике на сдаче анализов! Мы ругались каждый день. У меня много недостатков, но я всегда жил и живу, как хочу, как мне нравится, и никогда не хотел жить, как кто-то другой, и никогда никому не садился на шею. А она все время подсчитывала мои удовольствия и сравнивала со своими, подсчитывала, где, сколько, чем и как насладился я, а сколько она, и как бы она насладилась, если бы не я был ее мужем, а кто-то другой. Есть такие вопросы, с которыми не надо подходить к нам, мужчинам. А она подходила и считала все: любовь пересчитывала на калькуляторе, привязанность ко мне детей засовывала в свою копеечную копилочку ревности и упрекала за все, что было у меня, пока я жил с ней. "Тебя дети любят больше! Ты против меня их нарочно настраиваешь! Они всегда делают только то, что ты хочешь!" - такое я слышал каждый день. Ты хочешь так жить?

Варя замотала головой, чтобы показать, что она так не хочет и что мечтает жить совсем по-другому. Я разоткровенничался, расслабился от душевной беседы, от вина, от всей этой располагающей обстановки, в которой я давно не оказывался (я, конечно, ходил тут и раньше в рестораны, но не с такими душевными женщинами).

- А я должен был! Она, наверное, и развелась со мной нарочно, просто назло мне, чтобы я остался один и чтобы дети меня не любили. Ведь как можно любить, кого потерял? Любишь только себя и свою память. Так дети меня потеряли и разлюбили. Я уехал в другую страну. Дети помнят уже меня не таким, какой я есть. Скоро дети вообще перестанут кого-либо любить. Вот такая у меня была семейная жизнь, чтобы ты знала. Не лучше, чем у тебя. Не о чем жалеть. Так что слава Богу, считай, тебе повело. Я не переживаю. Вся семейная жизнь - это просто профанация, прости за такое слово, это вымысел, фантазия, понимаешь? Только глупый человек может жить ради семьи, потому что ее очень скоро может не стать вообще, и ничего не сделаешь. Я не хочу, чтобы мне повезло в жизни в любви, потому что такого не может быть. Чисто логически это счастье невозможно. Везение и любовь - разные вещи. Везение - это случай, он относится к чему-то конкретному, случайному: можно выиграть деньги в лотерею, найти золотое кольцо на помойке, можно ехать на велосипеде, засмотреться на звезды и скатиться в откос, как раз в тот момент, когда навстречу на обгон летит машина, которая, наверняка, смяла бы тебя насмерть и хоронили бы твои косточки в закрытом гробу.

- Перестань. Что ты говоришь! Нельзя даже шутить над этим.

- Я не шучу. Ладно... я больше не буду. Я лучше расскажу про любовь. Но она тоже бывает такая же безжалостная, как случай и смерть, - вздохнув, сказал я. - Любовь - это не везенье, это, должно быть, такая единственная вещь, как жизнь. Как можно взрослому человеку верить, что тебе может повезти раз и на всю жизнь! Чтобы повезло на всю жизнь - такого не бывает. А если любовь не на всю жизнь, значит, будет ад в промежутках. Любишь - живешь, а разлюбишь - умрешь! Любовь - это ведь не просто так: снял штаны и живи свободно, наслаждайся, пожалуйста, оттягивайся в свое удовольствие! Самые богатые люди часто самые несчастные, одинокие и по вечерам не спят, страдают. Неужели не знаешь про это? Счастье - не такое дело, чтобы о нем думать и тратить на это нервы. Как в магазине некоторые ругаются и кричат: "Караул! Меня обмеряли, обвесили! Весы неправильные! Весы врут!" Ты когда-нибудь ругалась в магазине и требовала принести правильные весы? Это ведь так глупо? Если не веришь тому, кто продает и взвешивает, почему будешь верить тому, кто принесет другие весы? Или будешь его тоже проверять? Зачем ругаться? Это все очень глупо. Это как Каин, который ругался и спрашивал, почему его жертву Бог не принял, а у брата принял? Не нравится, как принимают, просто не приноси больше жертв, а зачем за это убивать человека? Тем более родного брата? Понимаешь? Нельзя убивать брата, чтобы отомстить Богу, показать всем, как ты страшно живешь!

Варя будто не слышала моих последних слов, она продолжала улыбаться, посмотрела на меня с пониманием и серьезно сказала:

- Разве может какая-то женщина завидовать мужу?

- Я тоже не думал, что может. А потом, когда женился, понял, что бывает и наоборот. Женишься и веришь, что будешь жить с человеком, с которым легче и приятнее всего прожить вместе всю жизнь, а потом увидишь... очень-очень скоро увидишь, что этот человек для тебя давно умер, а жить еще столько...

- Значит, уже не любит. Коля, ты не виноват, она тебя разлюбила первая, и поэтому у вас так вышло.

- Может быть, ты права. Только почему она продолжала завидовать? Разлюбила бы - и ладно! Злилась бы на меня, а не завидовала. Женщина вредничает и не прощает только любимому человеку. Значит, она не разлюбила до конца, поэтому не простила.

- Ты не знаешь женщин и не понимаешь! Очень даже прощает. Даже уже не любимому. Я же простила...

- Ты простила человека, который сделал тебя несчастной, потому что его не стало.

- Я простила до этого. И потом... совсем не он меня сделал несчастной, а я сама. Как ты этого не понимаешь!

- Ну и что! А кто будет прощать того, кто сделал любимую женщину недостаточно счастливой? Женщины - другие существа, у них другая логика. Понимаешь? Для женщины все, что ей не дали в жизни попробовать и попользоваться, важнее какого-то настоящего постоянного законного наслаждения. У них по другому устроена голова. Они гордятся не тем, что уже получили, а тем, что еще могут получить и главное, чтобы все это видели и понимали. Ты себя, чтобы спастись, возвысила в своих глазах, а как долго сможешь так всех прощать, каждый день прощать, видя, что другой, кто был раньше с тобой, ушел от тебя и бросил, отвернулся, теперь так счастлив, а ты нет. Как ты ему простишь это, даже если сама его первая бросила?!

- Да как хочешь! - выпалила Варя. - Если я не люблю его! Пусть будет счастлив. Пусть! Что мало счастливых людей? Я всем должна завидовать? Коля, ты сам злишься на нее, как она! Так нельзя.

- Вот! Значит, ты теперь понимаешь, как она злилась, - угрюмо проворчал я.

- Ты нарочно все это говорил?! - в азарте спора, но, уже смеясь, воскликнула Варя.

- Не нарочно. Я говорил о том, о чем думал... и думаю. Так что нечего меня упрекать. Я никого не обвиняю. Я хочу, чтобы и ей, и мне, и нашим детям, и тебе и Ксюше было хорошо. Вот это именно то, что я хочу, - сказав это, я вздохнул так, словно, наконец, вынырнул из проруби.

Я заметил, что на нас стали поглядывать соседи. Я постарался говорить тише, шипя и почти захлебываясь, проваливаясь иногда в самый низкий, самый громкий шепот:

- Это ты так говоришь, потому что не чувствуешь зависти, а если почувствуешь власть этого змеиного жала? Что будешь тогда делать?

- Кто будет кому завидовать? Я думаю, ты это говоришь из вредности, как маленький ребенок, от обиды, от мелкой обиды. Тебе, наверное, раньше все завидовали, что ты женился на самой красивой однокурснице. И кто-то такое сказал, а ты не смог тогда ответить, и теперь опять и опять думаешь об этом. Ну, кто будет кому завидовать, если мы все тут живем так?

- Будут! Еще как! Как ты этого не понимаешь? Ты даже не знаешь, что такое зависть! Потому что мы здесь живем по-разному. У кого-то в Канаде появился дом, или даже два дома, а кто-то все потерял: семью, родных и друзей, остался один и теперь живет, как мужичок-побирушка в подвале нахлебником у бывшего друга. О-о-о, развод и эмиграция людей меняют! Еще как! Всю жизнь меняют. Я уехал, потому что не мог жить там и не знал как оправдаться, бежал от всего: от зависти, от этой постоянной ругани и всех этих бесконечных, бессмысленных подсчетов, кто сколько сделал, а сколько получил в виде благодарности. По крайней мере, меня тут уже никто не упрекает!

Мне редко удавалось поговорить с кем-то спокойно, искренне. Гарик всегда иронизировал, говорил резко и безжалостно, с ним можно было посидеть, выпить и поболтать, выкурить сигару, но я не мог с ним говорить по душам. Он был всегда другой, не такой, как я. У него была семья, дети. О чем серьезном можно говорить с таким человеком? Поскольку Варя спорила так, как будто понимала меня, я не стал "закругляться", а, чувствуя, что меня понимают, подозвал официанта и попросил принести пару коктейлей.

Возникла пауза. Варя изменилась. Она успокоилась, и когда сказала мне то, что хотела сказать, у нее голос стал опять милым, жизнерадостным, веселым. Звенел, как тихий перебор гитарных струн...

- За-висть... - протяжно и мечтательно сказала она. - А ты знаешь, ты прав. Зависть - это самое страшное. Я никогда не думала об этом. В мире теперь столько горя, что о зависти даже не думаешь. Золушке завидовали сестры... Даже бедной Золушке! Как ты смог это заметить? Если ты можешь такое почувствовать, ты очень хороший человек. Ты должен быть очень добрым человеком и умным, сказочником.

- Вот-вот! - перебил я. - Именно сестры. В этом самое большое зло зависти. Чужому человеку не будешь завидовать. Никто не будет завидовать английской принцессе. Зависть это такое зло, которое действует на самых близких расстояниях. Как атомная бомба. Это самое страшное зло, понимаешь? Нельзя никогда его к себе допускать. В Библии в самом начале сказано об этом зле. Первый человек, который родился после того, как Адам и Ева вылетели из сада Божьего, завидовал брату и за это был проклят. Понимаешь? Каин задушил брата своими руками потому, что Бог показал, что больше любит Авеля, а не его. Из-за этого потом началось все, что мы теперь и сами знаем. В сказке сестры завидовали Золушке, Иуда завидовал Христу. За что можно завидовать Христу? Это так глупо. Если хочешь быть распятым - иди, пожалуйста, залезь на столб и распни себя. А не можешь сам распять себя, скажи пару слов о цезаре, и тебя растянут, подвесят и распнут. И все мы такие! В нашей русской жизни зависти еще может и больше, чем у других. Зависть - это самое страшное зло, которое бьет по самым близким. Это как завидовать своему ребенку за то, что ему, счастливчику, в жизни повезло больше и у него будет счастливое будущее. Понимаешь? Это же отвратительно. Тогда и себя теряешь, свою душу и ребенка. Никого ни у кого не остается. Это просто смерть. Нельзя жить завистью. Я не знаю, можно ли жить любовью, но завистью жить нельзя. Бежать от этого хочется. А мы, русские, уже столько лет привыкли жить завистью. Ужасно это. Отвратительно. Доносы писали. И теперь всех ругаем, а себя хвалим. Гордимся, что защитили мир от татарской угрозы, а потом еще столько раз защищали всех и пережили даже чуму коммунизма ради всех. Что мы защитники такие. Кто-то из русских философов писал, что весь этот коммунизм вырос на почве зависти. И не знаешь теперь, как от нее избавиться! Великодушный и умный человек не будет на других обижаться и не будет желать себе чужого счастья.

Пока я говорил обо всем, о чем думал давно, о чем писал в своих записках и дневниках, Варя улыбалась и, казалось, становилась все ближе и ближе.

- У тебя друзья тоже такие, как ты? - спросила Варя, и я не знал, что ответить.

- Варя, у меня почти нет друзей. Я же не такой, как ты. У вас, женщин, подруг больше, особенно тут, в эмиграции, а у мужчин получается так, что у них никогда никого нет и быть не может.

- Почему? Думаешь, от зависти?

- Не знаю. Откуда я знаю! Все работают, как проклятые, только чтобы оправдать свою жизнь и не выглядеть дураками, что бросили родину и тю-тю! У нас Адамова судьба. Из Рая выгнали, там все потеряли, а куда попали - тут ничего не получили. Все горбом своим должны зарабатывать. И "спасибо" никто не скажет. У меня в этом городе только два друга: Гарик и, наверное, еще его жена. Они такие разные. Я люблю их, а они всегда рады мне. Понимаешь, это, наверное, единственные люди, которых я встретил тут и которые живут без зависти. Представляешь, не только они мне никогда не завидуют, но сами между собой живут без зависти. Только тоже не живут легко. Иногда ужасно ругаются, и, кажется, ни из-за чего, нервы сдают, как у меня было раньше, только дети их всегда спасают. Понимаешь? Дети должны спасать взрослых. А меня дети не спасли. Так что не всегда дети спасают. Я думаю, это самый главный тест, как можно разделить разных людей и разные семьи. Если даже дети не могут объединить, надо расставаться. Ведь потом будет больше не о чем сожалеть, останется только поскорее забыть все, бегать и искать, как создать новую семью.

- Неужели ты веришь, что если будешь жить без зависти, будешь спасен?

- Конечно. Почему нет? А кого еще спасать? Зависть - это такая смертельная вещь, как абсолютная смерть, убивающая всех без исключения. Любовь дарит жизнь, а зависть сеет семена вражды, обиды и смерть. От зависти киснешь и даже начинаешь думать по-другому. Варя, ты такая хорошая, потому что никогда никому не завидовала. И тебе везло потому, что никто тебе никогда не завидовал.

Я замолчал. Варя кивнула головой, опять стала сосать коктейль через трубочку. Потом снова спросила про Гарика.

- Твой друг - писатель?

- Драматург. Но он вредный. Живет, можно сказать, хорошо, и иронизирует над всеми. У него манера такая. Довольно противная.

- Значит, он тоже такой же беззащитный, как все, но умный.

- Не знаю... А ты не читала Гарика? Он тут в каждой библиотеке. Даже в Интернете есть. Посмотри в Википедии.

- Да?!

- Ты не читаешь? Вообще никого?

Варя замотала головой, продолжая сосать коктейль через трубочку.

- Очень плохо. Варя, нельзя так жить. А Гарик такой юмористический писатель, точнее драматург. Пишет умно и смешно, - я не знал, что сказать о Гарике. Даже никогда не задумывался об этом.

- Значит, твой друг тоже очень смешной человек, как ты, когда говоришь по телефону.

- Нет, - я замотал головой, - он не такой. У него все получается, как он хочет, совсем не так, как у меня. Он пишет пьесы, представляешь, уже двадцать лет! Никто эти пьесы никогда не ставил на сцене. А это такие смешные пьесы... Я когда-нибудь прочитаю. Обхохочешься!

- Значит, он бедный? Пишет пьесы, а никто не ставит. Как он живет? Ты сказал, что у него свой дом.

- Нормально живет. Не переживай. Как все. А что здесь такого? У него семья. Он веселый. Есть люди от природы веселые, а есть депрессивные... как гробокопатели. Он веселый.

- Но как он живет? Он же должен как-то зарабатывать деньги?

- У него это не так, как у всех получается. Он не зарабатывает, зато может тратить.

- Но откуда он берет деньги?

- У него есть дом. Он купил дом несколько лет назад. Вот оттуда у него теперь появились деньги.

- Коля, чтобы купить дом, надо иметь деньги, а откуда он взял, если ничего не зарабатывает?

- Он взял деньги в кредит. У Гарика что-то было, когда он приехал сюда.

- Все равно, чтобы купить дом в кредит, знаешь, сколько надо платить каждый месяц? Еще больше, чем я плачу за аренду. Потому что у меня маленькая квартирка, а домов таких крохотных не бывает. А если дом недорогой, значит, тогда он далеко за городом и надо тратить время, чтобы оттуда добраться на работу. Я уже думала об этом...

- Гарик мне рассказывал, что купил дом пять лет назад за двести пятьдесят тысяч, и сто тысяч взял в кредит. Это значит, что у него было уже сто пятьдесят. А теперь этот дом стоит четыреста пятьдесят.

- Ну и что? Какая разница, сколько стоит дом? Ведь дом может упасть в цене.

- Большая разница. Если дом стоит полмиллиона, значит, банк даст Гарику кредит под залог дома на триста тысяч. То есть, двести тысяч как бы банк ему дарит ни за что. Гарик пользуется этим даром и радуется. Говорит, это так Бог его опекает, как драматурга, ему не платят ничего за пьесы, которые он пишет, зато и он ничего не должен платить за дом, в котором живет. Потому что если все идет нормально, дом сам по себе год из года растет в цене и у Гарика только все больше и больше прибавляется и растет кредит, а если дом начнет падать, тогда уже жить, как раньше, будет больше нельзя, и тогда начнется другая жизнь, и с ней надо будет потом разбираться, как с тем, что будет с нами после смерти. Мы все куда-то провалимся. Понимаешь? Тогда зачем сейчас об этом думать?

Так мы разговаривали. Варя накручивала на вилку макароны с белыми стручками, накалывала креветки, долго жевала, слушала меня, а я, когда она меня о чем-то спрашивала, успевал отделить кусочек рыбы и отправить в рот. Варя пила коктейль через трубочку, смотрела на меня влюбленными глазами (как мне казалось), а я думал, что делать дальше, куда идти? Это был трудный, серьезный, сложный вопрос. Если решим ехать ко мне, в моей квартире можно остаться на ночь вдвоем, но в любой момент могла прибежать сербка-соседка, начать стучать, кричать, звать меня, если ей вдруг по каким-то делам чего-то не хватает. Я не хотел, чтобы мы с Варей оказались в скандальной ситуации и чтобы Варя услышала зловещее эхо моей прошлой жизни. Однако и ехать к Варе тоже было рискованно. У Вари куча знакомых, а главное - в любой момент домой могла вернуться дочь. Подружки - это ладно, но как быть с Ксюшей? Этот вопрос я пока для себя не решил.


Глава о том, почему женщины часто неправильно судят мужчин


И создал Господь Бог человека из праха земного,

и вдунул в лице его дыхание жизни, и стал человек душою живою.

Бытие 2:7


Когда счет в ресторане был оплачен и все важные "внутренние" решения были мною приняты, мы поехали к Варе домой. Из двух зол я выбрал единственно неизбежное. От соседки-сербки можно было прятаться, в конце концов, переехать в другой дом, а с Вариной дочкой надо было встретиться рано или поздно всем втроем вместе. Я был готов к этому. Мы поехали к Варе. Ксюши не было. Варя осталась на кухне, я лег на диван в гостиной, положив ноги на спинку.

- Кофе будешь? Я сварю самый крепкий, хочешь?

- Вари...

- Что?!

- Варя, вари крепкий! - закричал я, потому что за дверью в коридоре соседи или друзья соседей что-то кричали, и было плохо слышно.

Я задумался. "Сварит Варя кофе, что будем делать дальше? Надо, наверное, пока не поздно, перейти в спальню, а не стоять как пень, точнее не лежать как колода в гостиной".

- Как шкафчик? Подошел?! Можно посмотреть? - закричал я, поднялся, пошел в спальню.

Варя ничего не ответила, наверное, не разобрала, что спросил. Вскоре она пришла с двумя чашками кофе и тарелкой с пирожными на длинном разноцветном, привезенном с родины, деревянном подносе. Я сидел на кровати, Варя поставила поднос рядом со мной, сама села рядом. Посмотрела на меня, чтобы понять, о чем думаю. Взяла пирожное. Я думал в это время о всякой ерунде, например, как Варя должна встречаться со своими приятелями, если живет с дочкой в такой квартире? Хотя я знал, что Варя ни с кем тут не встречалась, меня все равно интересовал этот сакраментальный вопрос чисто теоретически, вроде: а были ли дети у Иисуса? А сколько детей было у Адама? А ел ли Моисей кошерную пищу в Египте? Я размышлял, что нам можно делать в таких стесненных жилищных условиях в открытой обстановке, а что нельзя, если мы решим... Вообще, я думал о таких житейских проблемах, о которых рассуждать глупо, а писать подробно стыдно и бессмысленно.

- Коля, ты не кушаешь, - сказала Варя.

Я не ответил, пожал плечами и глубоко вздохнул.

- Почему ты молчишь? - спросила Варя.

Я посмотрел на Варю. Она обкусывала по краям хрустящее пирожное и ждала моего ответа.

- Если ты будешь есть пирожное и мы будем сидеть вдвоем на кровати... Я не знаю, что делать? Я не могу ничего так....

Я замолчал, раздосадованный, и не знал, как объяснить, что мне мешает, потому что пирожное в руках женщины мужчине связывает руки. Варя положила недоеденный кусок на поднос, облизала губы и опустила поднос на пол.

- Ты думаешь, я совсем глупая, потому что ничего не читаю? - спросила Варя.

И тогда я понял, что говорить больше не о чем, и просить у Бога или судьбы тоже больше нечего, а надо просто не дурить, не думать о чем-то постороннем, а сделать то, что я умею делать, попадая в такие ситуации. Я подумал: "Святая женщина! Настоящая кимберлитовая трубка! Как она все так хорошо и правильно понимает!" Я обнял Варю и меня не отвергли, меня полностью приняли.

Человеку трудно найти слова, чтобы рассказать о таком происшествии. В современном мире любовь, семья, мужчина, женщина - это намного сложнее, чем было раньше, например, в Библии: "Он взял ее и познал". Сколько надо брать, приходить, вспоминать, думать, сравнивать, чтобы познать? Современная женщина не хочет быть познанной, секс для нее теперь совсем не главное, она душа сложная, часто сама по себе меняется и сама собой манипулирует, а уж как умеет манипулировать другими! Иногда познаешь одну душу, а потом оказывается, что это уже совсем не та душа.

Мы с Варей были вместе, и нам было хорошо. Но думать мне было трудно, особенно вспоминать прошлое, потому что там, где раньше почти неделю назад я целовался с Вариной дочкой, теперь лежал вместе с мамой Ксюши. Это были разные пространства с разными системами координат. Нельзя было сравнивать меня тогдашнего со мной нынешним. Это были разные люди в чем-то не похожие даже внешне. И даже память у нас была разная. Я даже избегал о чем-то вспоминать...

Невольно я уснул. Варя тоже.

Я проснулся от того, что в дверь спальни громко стучали и кричали чужим незнакомым голосом по-английски злые слова, которые в переводе на русский означали, что сейчас пойдут и вызовут полицию.

Я вскочил, посмотрел на Варю, увидел, что она тоже только что проснулась и тоже в ужасе. Одеваясь, я закричал:

- Кто там?! - и вдруг догадался кто! Тогда я подбежал к двери - Подожди, не шуми, успокойся, сейчас открою.

- Ну, мы даем, Варя! Мы уснули!

Когда, наконец, я открыл дверь и впустил гостью - ею действительно оказалась Ксюша.

Она и раньше выглядела странно, а сейчас все выпирало еще больше: и злость на лице прекрасной бледной "современной куклы", и то, как она была одета. Ксюша остановилась в проеме двери в спальню, но не входила. Она была в зеленом платье, обтягивающем селедочное тело молодой девушки, на бедрах Ксюши "висели почти ниже попки" тощие джинсы. Ксюша смотрела на нас, на меня и Варю, и думала, что сказать. Я обернулся, увидел, как Варя страдает. Обозлился на Ксюшу. Мы с Варей были уже очень близкие люди, мы никому не вредили, и нам было хорошо друг с другом.

- Ты что стучишь? Думаешь, двери выломаешь? Подождать не можешь? Мы знаем и слышали, что ты пришла. Как только проснулись, спасибо тебе, дорогая Ксюша, оделись и сразу побежали открывать. Ты же видела мои кроссовки, значит, понимала, что мама не одна. Или по-твоему надо было в гостиницу от тебя удрать? Заранее улетать в другую Вселенную или в преисподнюю...

Ксюша не смотрела на меня и не со мной хотела спорить. Обращаясь к маме, спросила холодным, ровным, равнодушным, ядовитым-ядовитым голосом:

- Значит, ты тоже.... Спишь с этим... массажистом!

Варя молчала. Что она могла сказать!? Я разозлился еще больше, но тоже ничего не сказал, хотя мне было очень неприятно. Массажист, "массажист!" с восклицательным знаком - это - значит я! Ну и словечки Ксюша находит. Вот какой характер у девчонки! Неужели Варя в детстве тоже была такая?! Ух, как Ксюша зла на меня и как она меня сейчас злит сама! Мне было обидно, неприятно, но что я мог сказать? Я ведь был тоже грешен по уши и недавно здесь сам сидел на кровати и целовался с Ксюшей, а потом провел целый вечер тут опять, лежа в объятиях Вари, Ксюшиной мамы. Древнегреческая трагедия! Что мне было делать? Как себя вести? Перед Ксюшей гордиться было нечем. И перед Варей тоже. Я понимал, что Ксюша не думала сейчас обо мне и не меня хотела обидеть, оскорбить своим "И ты тоже спишь!", а мстила зло и жестоко за что-то Варе, своей маме. Я только случайно оказался причиной, поводом или жертвой.

Это я теперь, дома, описываю эти события холодно и скучно-метафизически-рассудительно, как посторонний, как будто такое поведение молодой женщины было записано в книге Бытия с начала времен. Но я был мало озабочен великими вопросами. Мне было нехорошо, как будто я попал в чужой монастырь или на чужой праздник, когда все пляшут и поют, но потом оказалось, что это вообще не праздник, а поминки и что люди не пляшут и не поют, а совершают погребальный ритуал. Только покойника не видно и начинаешь задумываться: "А кто кого хоронит?" Я уже понимал Варин характер. Она была не такая женщина, чтобы спорить с дочкой и доказывать восемнадцатилетнему подростку, что у взрослой женщины может быть своя личная жизнь. Но если не спорить и ничего не доказывать подростку, все изменится и выход останется один - я должен опять сбежать, уйти. Должен самостоятельно исчезнуть из жизни этих двух таких удивительных и таких космических, конфликтных женщин. И потом жить как отверженный. Вот еще! Пусть меня утопят, пусть съедят с благородным отвращением, как настоящий француз ест своих лягушек или улиток! Я лучше умру, но останусь с Варей, и никто не сможет меня выгнать... оторвать от человека, к которому я прикипел всей душой!

Я подумал об этом тогда примерно так, как сейчас написал, подвинулся и стал так, что Варя не видела дочь и Ксюша тоже не могла видеть свою мать.

- Перестань ругаться. Скоро лопнешь от злости, как воздушный шарик в стратосфере. Лучше разогрей себе ужин и поешь. Там все готово, еда в холодильнике, - холодно прошептал я.

Ксюша не обратила на меня внимания, но поскольку я стоял перед ней, закрывал Варю и мешал пройти, схватила меня за руку и попыталась насильно оттащить в сторону. Это у нее не получилось. Я не двигался и не слушался. Меня нельзя было так просто перетащить с одного места на другое. Я был уже не какой-то мальчишка, а довольно увесистый сорокалетний мужчина со своим характером, с которым я уже и раньше попадал в разные жизненные ситуации. Ксюша жила с мамой и никогда еще не пыталась сдвинуть с места взрослого раздраженного человека-мужчину.

Когда у нее ничего не получилось, она рассердилась и, с ненавистью посмотрев на меня, зашипела:

- Уйди отсюда. Я сейчас закричу! Полицию вызову! Тогда узнаешь!

- Кричи! Лучше сразу черта позови на помощь. Знаешь, как надо дядю звать? Помнишь, как Фауст вызвал Мефистофеля? Или не читала книжку? Давай, кричи, взывай о помощи, - неосторожно поддержал я глупую идею скандального ребенка и даже улыбнулся, яростно оскалившись.

Ксюша закричала, как маленькая девочка, которая хочет всем рассказать, что плохой дядя отрывает от мамы беззащитное дитя.

Тогда я почувствовал, что сегодняшний "такой прекрасный вначале" день добром не кончится. Время было позднее, близкое к полуночи. Мне стало тоскливо и нехорошо. Я понял, что Ксюша ни перед чем не остановится и в пылу беспощадной борьбы с Варей, родной мамой, будет использовать рано или поздно все козыри. А мне было чего стыдиться и что скрывать. Поэтому я решил выложить первым все, что было у меня на душе, покаяться, чтобы очиститься и чтобы потом меня было уже не за что упрекать.

Я отступил в сторону. Ксюша закричала полуодетой, угрюмой, серой Варе, сидящей на кровати:

- Теперь этот Коля будет с нами жить?!

Варя была на пределе. Мне показалось, что она может не выдержать семейной склоки. Только я по неопытности не понял, как я должен оградить маму от дочки и действовал ошибочно. Чтобы спасти Варю, я решил поскорее увести из спальни Ксюшу, а Варя думала не о себе, а о дочке. Так что все, что я делал, оказалось плохо и неправильно, было сделано наискосок и наперекор тому, что нужно. Я схватил Ксюшу за руку и, чтобы девчонка больше ничего плохого не рассказала обо мне своими злыми устами, закричал:

- Тогда расскажи все: и как мы целовались, когда я притащил шкафчик, а ты схитрила, сжульничала, сказала, что не дочь, а Варина подружка, и как теперь винишь во всем маму и хочешь выгнать меня назло всем, на ночь глядя.

Ксюша ничего не отвечала, она упиралась молча изо всех сил, когда я вытаскивал ее за дверь как щенка, которого волочат на поводке, и вдруг громко, пронзительно на весь дом завизжала.

Тогда мне стало невероятно плохо, как, наверное, было плохо библейскому Адаму, когда прародитель понял, что ни за что вот-вот будет выгнан из Рая. Я с трудом выставил Ксюшу за дверь, закрыв которую, обернулся к Варе и понял, что ничего не добился. Тогда сник. Перестал бороться. С кем? Ради чего? Эта дикая девчонка, дочка Вари (теперь это было уже ясно), никогда не даст никому жить спокойно. Я не знал, на кого она конкретно взъелась. На меня, на проклятую судьбу, на маму, но только она вряд ли могла просто так угомониться. Это было ясно теперь, потому что было слышно, как она тарабанит в дверь.

Варя не смотрела на меня.

- Что будем делать? - спросил я.

- Уходи скорее, - ответила Варя. Она сидела на кровати и выглядела как старая больная седая старушка, бессильная победить старость, одиночество, заброшенность и пустоту.

Я подумал, что Варя права, мне надо бежать, потому что когда среди ночи кричит ребенок, все будут спасать несчастную девчонку. От кого спасать? Да и как ее спасешь? Раньше надо было об этом думать. Я примерно знал, что может произойти, если соседи услышали крики и вызвали полицию. Я не хотел сталкиваться с канадской системой защиты детей. У Гарика было много знакомых, лишившихся семьи ни за что, за пару грубых слов, которые муж сказал жене, часто уже после того, как жена "начала первая". Забрав все свои вещи, я вышел из спальни. Ксюша сидела на кухне прямо на столе и болтала босыми ногами; дверь в квартиру была приоткрыта, чтобы впустить или выпустить кого угодно. Увидев меня одетого, готового на выход, растерянного, она покривилась и с презрением прошипела, как выплюнула:

- Испугался, Коля? Давай, катись, массажист!

Это меня задело. Я остановился. Посмотрел на взрослого злого ребенка с ответным презрением. Все хорошие чистые чувства, которые у меня были раньше, испарились, как снег с вершины горы, когда, наконец, началось извержение вулкана.

- Если настаиваешь, я останусь. Меня загребут, но не упекут, потому что не за что. Но это будет очень гадко, чтобы ты знала. И это останется на твоей совести, как клеймо на всю жизнь! Давай... Трудись... Дуйся... Кричи.... Покажи всем, какая ты выросла, как глупо себя ведешь и какая ты стала противная!

- Беги, беги, удирай скорее! Очень ты тут кому-то нужен, - ответила Ксюша, тоже казалось не в обиду, а искренне, по-дружески, чистосердечно и даже с удовольствием. - Я тебя не держу. Чихала я на твою совесть.

Я был зол на Ксюшу, потому что она нарочно назвала меня при Варе массажистом, чтобы обидеть и унизить. Мне хотелось уйти, сказав последнее слово.

- С совестью у меня все в порядке, Ксюша, не беспокойся. А вот ты ведешь себя, как вздорная завистливая баба в старой унылой сказке. Помнишь, как баба замучила всех своим раздолбанным корытом. Глупая ты! - я постучал пальцами по виску. - У тебя тут все перепутано. Ты - как злая Золушка у доброй мамы. Что ты делаешь? Что тебе от Вари нужно? Запомни, девочка, маму обижать нельзя. Это как биться головой о стенку назло соседу. Обидишь маму, ей-то не будет обидно, а только горько, а тебя потом всю жизнь эринии будут терзать и мучить. Хочешь этого? Ты, наверное, ничего не знаешь про эриний. Книжек не читала, только маму во всем всегда обвиняла? Эринии - это такие твари хтонические, богини мести, рожденные из самой грязи земли. И выглядят они соответственно так же отвратительно: голова у них кишит змеиными головами, как навоз червями. Эринии преследовали Ореста, жаль, что ты ничего не знаешь об этом юноше. Я уйду, если так настаиваешь, но поверь, ты потом будешь винить себя за это всю жизнь, за то, что сделала маме больно.

Сказав это, я вышел и закрыл дверь. С одной стороны, я был удовлетворен тем, как вышел из этой ситуации, с другой стороны, я понимал, что в жизни важно не то, как вышел, а как войдешь потом, когда должен будешь вернуться, и к этому надо готовиться заранее...

Я не поехал на лифте. Спускаясь по лестнице, думал о том, что произошло. Я слышал только свои слова, вопрос, который сам задал девочке: "Что тебе от нее нужно?" Но я сам не мог понять. Зачем Ксюша устроила все это? Что ей действительно нужно было от Вари? Чем Варя могла досадить, что такое важное, библейское недодать дочке и чем обидеть скупого на доброе слово, бедного, несчастного ребенка. Я думал об этом и не мог найти ответа. Я всегда гордился и был уверен, что теоретически могу понять любую женщину, но теперь убедился, что совсем не тем гордился и ничего не понимал в самой главной ситуации, когда сталкиваются две женщины разного возраста, одной крови. Будучи студентом, я много читал древнегреческой классики. Я, конечно, не выучил все наизусть: Эсхила, Софокла, Еврипида, но в какие-то моменты видел, что до сих пор живу образами и чувствами, которыми жили тогда. Древние образы, а не голливудские имена до сих пор, как мне кажется, продолжают играть решающую роль в нашей жизни. Каждый раз в новом поколении рождаются свои Клитемнестры, Электры, Оресты и Парисы. Только как их увидишь? Как поймешь, кто есть кто? Кто это все помнит, кто видит? Я решил поехать к Гарику. Может там, просидев полночи с другом-драматургом на кухне, разговаривая с ним и споря, пойму, наконец, что произошло, что теперь делать мне, чтобы вернуться к Варе?

Выйдя из дома, я залез в машину раздраженный, усталый, обиженный и позвонил Гарику. Было уже поздно. У друга сработал автоответчик. Я почувствовал себя одиноким.

Я поехал домой. Поскольку делать было нечего и мне не удавалось решить мучивший меня вопрос, я выпил рюмку коньяка с лимонной долькой и лег спать на кушетку в прихожей.


Глава о том, что произошло дальше.

Библейское одиночество. Яркий цветной сон


И услышали голос Господа Бога, ходящего в раю во время прохлады дня;

и скрылся Адам и жена его от лица Господа Бога между деревьями рая.

Бытие 3:8


Я уснул. Провалился в царство Гипноса (эту холодную пещеру) окончательно... Кто любит видеть сны? А вот приходится. Зачем и кому это нужно? Спросите лучше Фрейда. Я редко вижу (почти никогда не помню) сны. В эту ночь мне приснился цветной сон, каких я раньше никогда не видел. Помимо всего этого, сон был особенный, такой, о котором в древности говорили: "Ниспослан свыше". Сон был такой.

Я ходил один в жарком тропическом саду. Сад был роскошный. Как в оранжерее. Все вокруг изнывало, задыхалось от избытка влаги. Мне было душно от запаха сочных зеленых растений с широкими листьями, ярких красных, синих многоцветных цветов и необыкновенных деревьев с плодами, которых я никогда не видел раньше. Вскоре я заметил, что в саду много высоких, сильных людей, которые ничего не делали и не общались между собой. Они двигались, казалось, под музыку, вдруг неожиданно замирали, повернувшись друг к другу в странных позах, будто изображали главные телодвижения какого-то танца. Я знал, что Бог тоже ходит где-то здесь по дорожкам сада в тени деревьев и говорит со всеми, как отец, как такой премьер-министр, вышедший из своего домашнего кабинета в гостиную с рюмкой вермута с апельсиновым соком в руке, чтобы отдохнуть от дел и пообщаться с близкими, родными детьми, женой и родственниками. Время от времени я даже слышал его голос, когда он звал кого-то, с кем намерен был пообщаться.

- Аи, Ада, Каи, Эваас...

И потом началась фантасмагория. Ко мне стали динамично, как на сцене в Мариинском театре, подбегать одна за другой высокие длинноногие девушки естественно без всякой одежды и кричать с негодованием, требуя, чтобы я сам за всех принял справедливое решение:

- Почему мужчины бегают куда хотят и шляются там с кем попало? - кричали молодые злые великолепные балерины. - Куда мы можем убежать? Посмотрите на нас? Почему ничего не решаете? Вас зачем сюда пустили? Нам надо отсюда куда-то выходить. Вы понимаете? Нас уже столько скопилось, а мужчины все равно бегают и бегают из Сада. Почему не хотят остаться с нами? Что? Те другие волосатые человеческие девки с короткими толстыми ногами лучше? А нас никуда не выпускают! У нас тут равноправие или демократия или черт знает что? Почему мы должны прозябать всю жизнь с нашими мужиками? Мы тоже хотим своевольничать. Кто сказал, что мы не можем, что не должны, что не способны?

Я пожал плечами и ничего не ответил, потому что не знал, что сказать. Я хотел спросить: если вам, барышни, так плохо, зачем так живете и почему меня, горемыку, спрашиваете о том, можно или нельзя выбегать отсюда и своевольничать? Откуда же я это могу знать? Но я ничего не спросил, потому что был согласен в принципе, что женщины говорили правильно и не зря возмущались. Логически я был на стороне обиженных несчастных молодых женщин, но только я ведь ничего не решал и даже не понимал и не знал, что они могут делать в этом мире, что нет? Что им и что мне позволено? Тогда я принял третейское решение, как будто был никак не вовлечен в исторический конфликт.

- Давайте позовем Бога и спросим, - предложил я. - Он должен знать все это лучше нас.

- Мы сейчас сами позовем Бога и скажем, чтобы тебя вышвырнули отсюда на фиг и чтобы над тобой всегда висела печать, чтобы ты больше никогда не возвращался сюда, если не знаешь, что должен делать. Там, на входе, стоит херувим, и он больше не пустит тебя сюда и зарубит мечом. Шмак, шмак, шмак и разрубит твою противную морду в капусту, только подойдешь. Вырвет печенку и скормит псам. Понял? Что тогда скажешь? Если нам женщинам не будет хорошо, вам мужчинам будет еще хуже.

Я хотел ответить свирепым высокорослым высокомерным скандальным голым балеринам, девушкам, женщинам, что полностью согласен со всеми их справедливыми требованиями и сам считаю, что надо женщин куда-то выпускать, только как я могу знать, кого когда куда? Что можно тут делать, а чего нельзя? Разве я похож на человека, который вообще интересуется этим? Однако я не успел ничего сказать, меня уже никто не слушал. Стая девиц, буквально теребящих меня за одежду длинными руками, закружилась, все убежали, махая руками, как лебеди в опере, разве только ноги у них были длинные, как у фотомоделей на обложках глянцевых журналов, и сами они были очень высокие и не могли, как я понимал, изображать лебедей, да и никто бы никогда не взял таких здоровенных, долговязых длинноногих голых абитуриенток даже в самое захудалое хореографическое училище, тем более не пустил выступать на сцене в такой классической библейской опере. Девицы убежали, топая, как топают иногда балерины на генеральной репетиции.

Когда девчонки убежали, я сам тоже куда-то удалился, точнее, взял и исчез с того места, где раньше был и где происходила вся фантасмагорическая сцена с балеринами. Вдруг я оказался не в саду, а в поле. Вокруг простирались невысокие однообразные холмы, выглядевшие безжизненно, как декорации в оперетте. Холмы по форме напоминали волны на море. На них ничего не росло, кроме серовато-желтой жесткой сухой травы, а из земли торчали бутафорские камни. Рядом со мной стоял маленький домик, где все было собрано под одной крышей высотой не больше обычного человека, перед домом ходил Адам в белой одежде, бодрый старик с седой бородой, а за ним бегала Ева, которая почему-то выглядела младше мужа на два десятка лет и казалась молодой женщиной. Она что-то говорила Адаму, как будто сварливо добивалась чего-то своего. Она была голая, как все балерины. В стороне от Адама и Евы стоял человек с большими длинными огромными руками и бормотал сильным глухим бездушным голосом что-то непонятное, как будто был поставлен сюда, чтобы отпугивать ненасытных птиц, имитируя голосом бой в барабан.

"Ху-ты нуты. Ху-ты-ну-ты! Жизнь несправедливая! Ничего, ны-чи-и-гг-оо не родит, земля пропащая, проклятая..." - услышал я.

- Что вы сказали? - я переспросил, и тогда вышло так, что я вдруг перенесся ближе к этому человеку и оказался так близко, что даже услышал его дыхание, когда он говорил, и почувствовал запах, которым было пропитано его тело и одежда. Этот запах был мне отвратителен, как вонь густо унавоженной земли, как пахнут иногда кубинские сигары в некоторых нечистоплотных нечестных магазинах в Торонто. Жаль, что никто никогда не контролирует качество сигар, поставляемых в этот город. Продают и покупают, что хотят...

- На этой земле ничего не родит. Принесешь воду. Льешь и льешь, а вода уходит вглубь, как в пещеру. Проклятая жизнь. Зачем отец согласился на такое постыдное, непорядочное, никому не нужное место? Лучше было не уходить из Сада, сесть и больше не вставать, чем вот так носить воду, поить землю и знать, что она пустая, бездонная и ничего не примет. Все, кто там остались, все прежние дети отца, мои братья и сестры, все, кто остался в Саду, живут и горя не знают, бегают, куда хотят, а я тут живу не так, как они там. За что Бог меня проклял?

- Не думайте, что это вы в чем-то виноваты. Вас никто ни за что пока не проклинал! Вы знаете, что родились в такое время, когда ваша мама уже съела яблоко? А это большая разница, - я хотел сказать: "Ошибка!"

Я сразу догадался, что это был Каин, сын Адама, но он не дал мне ничего сказать и воскликнул с обидой и с негодованием:

- Почему я должен жить здесь как чужой, почему меня в Сад не пускают? Почему я должен зависеть от отца? Если он не смог там жить - я не такой. Если меня пустят назад, я буду жить там вечно, только бы меня пустили и не выгоняли больше никогда.

- Не сердитесь, пожалуйста! А вы знаете, что женщины жалуются наоборот, что их оттуда не выпускают? - спросил я, чтобы успокоить обиженного горемыку.

- Так им и надо! - воскликнул Каин, впервые, как мне показалось, обращаясь без всякого сочувствия лично ко мне.

Я ничего не ответил и растерянно задумался, вспоминая, какая правда является настоящей библейской правдой на самом деле. Каин опять стал разговаривать сам с собой, как будто меня не было рядом, и его голос был таким жалким, он говорил с такой обидой, как только пьяный мужчина может говорить сам с собой.

- Отец меня упрекает за все. Говорит, что я тут первородный. А что это значит? Потому что кто захочет тогда быть первородным? Он все на меня взвалил, и я теперь все должен делать за него. Это несправедливо. Как он не понимает?! Никто не хочет меня слушать. Я столько раз ходил и ходил за Богом и спрашивал: "Скажи, Господи, кто тут первородный и что это значит? Если я первородный - почему я так живу?" А Бог - он такой, как отец, он ничего не говорит, как будто не слышит. Почему мне тут должно быть хуже всех? Я что хуже всех? В чем я провинился? Я же не самый худший! Если я был рожден первым на этой пустой бездарной земле, а потом появился Авель, почему Авеля поставили на самое легкое дело - ходить за овцами? Младший брат слабый - какой он помощник на земле? Он плохой помощник. Это я понимаю. Поэтому я вначале не роптал и соглашался. Может, зря? Зачем отец поставил Авеля ходить за стадом? Бог принял дары Авеля, а на мои даже не посмотрел и ничего не сказал. Может, надо было роптать раньше и требовать справедливости перед отцом, тогда бы и Бог меня не отверг, а внимательно выслушал? Кого отец не слушает, того Бог легко отвергает. Я оказался проклят за все хорошее, что делал, как эта проклятая земля. Ни за что! И все из-за Авеля. Из-за этого мальчишки, свистуна со свирелью, Бог унизил меня, как будто моя жизнь никому не нужна и первородство ничего не стоит, а легкая жизнь Авеля больше угодна. Что я сам не могу ходить за стадом? Так как он тут живет, так жить хорошо, легко - всякий так может. Отец был садовником в Саду, жил в Раю, а теперь тут - так как он там - живет и гуляет мой брат, Авель. Если Бог проклял отца за то, как он жил, за что пригрел Авеля и почему не проклял? А я должен теперь так страдать! Мне досталась проклятая земля, от которой нет и не было никакой радости, меня никто не любит, эта земля иногда годами ничего не родит. Что мне делать тут? Зачем я рожден?

- Знаете что, Каин, вы бы на всякий случай приобрели хороший надежный трактор! - хотел посоветовать я, но промолчал, потому что подумал: "Если у земледельца нет воды, зачем пахарю нужен трактор?" и еще предположил: "Чем поможет трактор на сухой пустой земле?" Если нет воды и никто не ценит право первородства, а все только гордятся собой и насмехаются над другими, как и кого спасет трактор? Неужели это можно как-то поменять? - подумал я и тогда увидел фигуру Христа, одиноко ходящего в миле или двух на склоне холма за домом Адама. А что тут делает этот человек? - подумал я, - ведь он еще никто, он еще не родился. Он, наверное, заблудился. Надо пойти и сказать, что тут ходить Ему нельзя, что Его время еще не настало.

Каин вдруг наклонился, сел на землю и стал драть носки или обувь, которая была у него на ногах. Я смотрел на Каина, но не понимал, зачем он это делает, только видел, как грубо и резко он рвет какие-то лохмотья, и слышал злые слова:

- Даже ходить по такой земле противно... Это не та земля, какая была у отца. Там, в Саду, земля дымилась, была пышная, сочная, мягкая, податливая, вся кишащая, гомозящаяся и пышущая ровной зеленой сочной травой, по такой ходить и подпрыгивать босиком, поди, было одно удовольствие. И лежать на ней было одно наслаждение! А теперь как я живу? Что это за такое гиблое место запропащее? Почему я один ниже всех тут так опущен? Авель вообще никуда не ходит и ничего не делает, только свистит и кобенится со своей свирелькой и улыбается, а глупые овцы вокруг него толпятся и блеют. Я тоже могу так жить и наяривать, как он, на флейте. Только несправедливо все это. Я умею гулять на флейтах еще лучше, чем Авель, только у меня на эти забавы никогда не было времени. Авель ничего не умеет, ничего не делает, не мучается, как я, тогда почему никто ему не говорит, что он во всем виноват, а все обвиняют меня, а ему достается все самое лучшее, словно он один на этой злой пустой земле должен жить, как отец раньше жил в Саду. Почему это? Несправедливо. Чем я хуже? Почему так вышло? Что я выкидка какой? Почему на меня одного взвалилось все это? Вот пойду и назло всем задушу Авеля своими руками. А что ублюдка жалеть? Что я один должен так мучиться? Чертова земля! Зачем нам досталась? Посмотрим теперь, что на это скажут? "Авель! Ты где? Слышишь, брат! Брось дудеть, паскудина, на своей свистульке, давай, возьми мотыгу и иди за мной. Мне нужно, чтобы кто-то помог в одном деле". Сказав это, Каин улыбнулся, довольный, что все так хорошо придумал и плюнул на землю с облегчением.

Я увидел, что к Каину откуда-то со стороны холмов, где раньше, я заметил, ходил Христос, которого уже не было видно, идет легкой беззаботной походкой Авель. Я хотел сказать: "Братья! Вы что делаете! Не бузите так и не устраивайте в святом месте кровавый карачун! Вы же оба ни в чем не виноваты. Зачем вы так обижаетесь и за что колбасите друг друга! Поймите, вы такие разные. Хотя вы в сущности, как щенята одного помета". Но меня не слушали.

- Пойдем, поможешь. Я не могу сам рубить корни. Рвешь и рвешь и уже сил нет никаких, а они все лезут и лезут, выползают из земли, как змеи из гнезда. Сколько можно! Отец сказал, чтобы я очистил землю до той скалы, - показал рукой Каин, взял мотыгу и пошел на край возделанной земли, а Авель за ним последовал.

- Постой, Авель! - закричал я. - Брат зовет тебя совсем не ради помощи, а чтобы зарубить тебя хряк-хряк-хряк мотыгой по шее, как овцу. Разве не понимаешь? Я видел, как он плюнул на землю, значит, решился. Неужели это тебе еще не понятно?! Или понимаешь все и готов понести крест, только чтобы искусить родного брата?

Авель даже не задумался, и Каин даже не повернулся.

Я понял, что меня не слышат и что я сам для них ничего не значу и сделать ничего не могу. Тогда я подумал, что надо позвать Бога, чтобы рассказать о том, что Адамовы дети затеяли непутевое, опасное, вековечно-грязное дело. Сказать, что Бог должен вмешаться, остановить и, наконец, понять, что больше никого не нужно искушать никогда, как Бог любил со всеми раньше делать, а то потом придется исправлять, и еще не известно, как исправишь и исправишь ли? Я позвал Бога, только Он меня не слышал. Я чувствовал, что Бог рядом, ходит где-то в Саду, но я не знал, как попасть в благословенный Сад? Тогда я закричал, зовя Бога беспомощно, как ребенок: "Эба! Эвэ! Яахмэ!" Я кричал и кричал, пока не проснулся.

Я посмотрел на часы. Было половина третьего ночи. Я лежал на кушетке, и никого не было рядом. Сон все еще кипел, варился и дымился в моем воображении так горячо и искренне, что мозг не видел никакого отличия между тем, что снилось и тем, что вспоминалось. Все было перемешано. Как будто я стоял рядом с Каином, когда первородный звал брата, чтобы пришел и помог вырывать корни. И я подумал, что мир, когда только начинался вне Сада, был таким страшным: каждый жил как хотел и завидовал всем, самые сильные пожирали самых близких, поэтому женщины были всем недовольны, мечтали, как бы убежать куда-то и думали, что будут делать одни. Тогда счастье, наслаждение ничего не стоили, а благодать можно было сравнить с облегчением. Я подумал о Варе и решил поехать к ней, чтобы, не откладывая, решить все нерешенные вопросы прямо сейчас. Я подумал, что если сейчас не решусь на это, потом буду для нее иным, как будто уже не живым, не тем, с которым она была прошлым вечером, а словно другим, приснившимся ей, и если время уйдет (а оно уйдет, так как относительно) - все рухнет, потому что достаточно пройти хоть одной минуте даром и все, начнется апокалипсис: прежний мир исчезнет и придется жить в мире ином. Мистически настроенный сном на самый серьезный новозаветный лад, я повторял себе одно и то же, подгоняя себя и убеждая, что память устроена таким безжалостным для человека образом, что именно так потом будет, а если потеряешь живое чувство связи с человеком на день или два, близкий прежде человек станет памятью и будет уже не нужен, его можно будет заменить без труда на другой предмет, на образ, воспоминание, мечту или пустое представление, фотографию в рамке или фотофайл в компьютере. Тогда любой человек может заменить каждого. А если не хочешь, чтобы близкий человек ушел, канул в забвение, надо беречь каждую минуту, постоянно напоминать о себе. Жизнь и чувство начинаются на близких расстояниях, там же и заканчиваются, а на далеких расстояниях и в перспективе из-за дурной работы нашей головы, из-за всех проблем, связанных с нашей жизнью, все живое быстро уходит в прошлое, становится памятью и теряется среди различных воспоминаний, запутывается в облаке обманов, обид, желания оправдаться или отомстить за непонимание.


Глава о том, как я трактовал цветной сон


Я оделся так, как и вчера, чтобы Варя узнала меня, вспомнила мою душу и не надо было оправдываться и доказывать, что я не такой, каким меня представила Ксюша, потому что я понимал, если мама говорила с дочкой, значит, мне надо поскорее самому поговорить с Варей и оправдаться, чтобы меня не спутали с кем-то другим. Люди так похожи. Забудут или перепутают, потом ходи доказывай, что ты тот, кем был, а с тобой даже разговаривать не будут. Я помнил, как чутко Варя ответила, едва услышав мои слова об оправдании жизни, значит, она часто сама себя осуждала и искала оправдания. Если себя осуждала, наверное, могла легко осудить меня. Я вышел из дома, сел в машину и поехал к Варе.

По дороге думал, как глупо все получается в жизни. Ксюша - худенький, диетический, скандальный, брошенный всеми безрадостный великовозрастный ребенок, который никогда не жил в нормальной семье, мешает нам, а Варя, наверное, всю взрослую жизнь мечтала создать семью, и Ксюша мешает мне, а я тоже всегда хотел жить по-человечески, только у меня не получалось. Теперь все страдают и злятся друг на друга и никто поэтому не может создать новую прекрасную вечную хорошую семью.

Вскоре я подъехал к дому, припарковался и вышел из машины. И только тут сообразил, что в многоэтажный дом нельзя войти просто так ночью. Двери ведь заперты прочно, кредитной карточкой замок не откроешь. Это было плохо. Значит, надо было сначала позвонить, разбудить Варю, сказать, что собираюсь сделать, зачем и почему хочу зайти. А теперь звонить поздно. Позвоню сейчас - всех разбужу! Я не хотел будить Ксюшу. Тогда зачем было приезжать? На этот раз помог обычный случай. Я увидел, как медленно, шаг за шагом осторожно и никуда не торопясь в этот полуночный звездный (фонарный) час к задней двери многоэтажного дома, куда обычно направлялись только жильцы дома со стороны парковки и мусорных бачков, медленно шел мужчина средних лет. Он брел неторопливо, ссутулившись, сунув руки в карманы и не обращая ни на кого внимания (впрочем, только я и был рядом). Наверное, он был прилично пьян, но умел стоять (ходить правильно!) на ногах и шел не качаясь, хотя двигался медленно, как бы с трудом контролируя головой каждый шаг. Я увязался за ним.

- Проклятая страна! - сказал идущий впереди и я, не ожидая, что обратятся по-русски, и вообще занятый своими мыслями, переспросил:

- Простите, что вы сказали?

- Тут хорошо живут только полные идиоты. Умному человеку здесь плохо, как и везде. Денег (идущий сказал "дееняяг"), конечно, тут можно больше заработать, ну и что? Кому нужны "эти деньги"?! Только женщинам... купить больше побрякушек! Много денег, мало денег - арифметика для идиотов. Плюс и минус - вот и все.

- Простите, - воскликнул я, не удержавшись, потому что меня всегда раздражает, когда взрослые люди даже не умеют считать, пусть даже пьющие или счастливые, - плюс и минус - это не все! Математически - это просто значит ничего, потому что одно компенсирует другое. Или вы не понимаете? Или стоите на точке зрения, что все - это и есть как раз ничто.

- Да понимаю я! Что я не могу этого понять?! А ты понимаешь, что я говорю?

- Понимаю, конечно! - весело согласился я. - Я тоже это все очень хорошо сейчас понимаю.

У меня отлегло, улетучилось все, что скопилось на сердце. Мне стало весело. Зачем ругаться с человеком, который хочет что-то объяснить не так как надо, когда ты и сам все это лучше всех понимаешь? Я улыбнулся и сказал:

- Ну, вот мы и пришли, приятель, дальше все понятно, доставай ключик и открывай ворота!

Пьяный соотечественник, говорящий сам с собой, как я уже заметил, молча повиновался, серьезно и рассудительно открыл дверь, сам первый вошел в дом, но дверь за собой не захлопнул. Я последовал за ним. Этот человек напомнил мне библейского Каина из ночного сна, и я вспомнил многие мои собственные мысли про женщин, про судьбу, про значение денег, про то, как работают в жизни принципы арифметики, какие есть вообще законы жизни и как понимать пустоту и отсутствие законов, про все плюсы-минусы, словно они-то и были первыми прокляты Богом. Мы остановились возле лифта. Я посмотрел на ведущего, который больше не обращал внимания на меня и о чем-то думал или находился в таком полусонном полупьяном состоянии, когда человек уже ни на что не реагирует и хочет только одно: поскорее добраться домой и лечь. Однако я не стал молчать и высказал мнение не потому, чтобы переубедить собеседника, который все равно меня не слушал, а чтобы самому услышать то, о чем сейчас думал (а, возможно, просто из-за глупой гордости):

- Мне тоже деньги не нужны. Я вас понимаю. Но я не согласен. Я не женщина, и мне другое нужно. Спасибо, конечно, что вы меня сюда впустили, но я с вами не согласен, повторяю. Мне нужны деньги, потому что я люблю хорошие сигары, хотя курю редко, а плохие сигары совсем не люблю. У меня от них в носу чешется, и плевать хочется чаще, чем обычно, и потом во всей голове противно. Даже обидно за страну, где такие сигары продаются. А табак, как вы понимаете, я не выращиваю. Я люблю хорошее вино.

Мой сосед посмотрел на меня пустым мимо смотрящим взглядом и, вздохнув, беззлобно пробормотал:

- Ты, наверное, из древних эпикурейцев... эллин какой-то или иудей... или еще хуже, - и попытался отмахнуться, как от мухи или привидения.

Лифт остановился на шестом этаже. Я испугался, что ведущий застрянет в двери, начнет спорить, однако угрюмый соотечественник, совсем не попрощавшись, выбрался из лифта, опираясь рукой о косяк, пошел по коридору, и со спины было заметно, что он шел, чуть-чуть пошатываясь из стороны в сторону.

Когда я поднялся на девятый этаж и остановился у двери Вариной квартиры, я растерялся и не знал что делать? Я подумал: если постучать и откроет дочь, что я должен сказать? Как успокоить? Я понимал, что если глубокой ночью Ксюша начнет ругаться, не пускать, кричать, то мне уже не удастся выбраться (на волю) без проблем. А если откроет Варя, как сделать так, чтобы я тихонько поздоровался, вошел и дочь не проснулась, а спала себе и дальше до самого утра в полное свое удовольствие в своей кроватке?

Я сел на пол у двери, прислонился к стене и задумался. В Библии сказано много такого, что каждый готов перенести и переложить, как хочет на себя, но это не всегда можно делать по-честному. Я покинул родину, можно сказать: был выгнан из райского Сада - но это не очень точные сравнения. Беженец - это не эмигрант. Кто такой, в сущности, эмигрант по своей душевной, духовной, "психологической" природе? Мелкий жалкий меркантильный человек, который из чувства зависти к счастливчикам, живущим в других краях, бросил родные места, отрекся от всего хорошего, чтобы поменять шубу на шорты? Или это тот, кому было невыносимо плохо там, где он раньше жил среди своих "одноклассников"? А может быть, эмигрант - это просто обычный человек, который не смог найти приличную работу? Можно ли назвать трудового мигранта эмигрантом? Или эмигрант - это обязательно изгнанник, такой сказочный несчастливый удачливый неудачник, как скромная Золушка в джинсах, такой человек, которого выгнали близкие родственники в другой мир? Я подумал, что мой сон был не о Боге, Адаме и Адамовых детях, а о том, что произошло у меня с Варей. Потому что голые балерины, все эти нахальные адамовы дочери в Саду, которые приставали во сне и куражились - это был только воплощенный образ моих прежних собственных скрытых бесстыдных желаний о пустом "минутном" счастье, и в то же время - это был образ молодых женщин, подружек Вари: Светы, Вики, Марины, которым я делал массаж, за что теперь меня так упрекает Ксюша и обзывает "массажистом". Только дело уже не в этом. Как помочь Варе? Как спасти? Потому что я понимал, что у Вари с дочкой вскрылась какая-то капитальная проблема, как у меня с родной страной, как у Каина с братом, как у Адама с женой, как у нас всех всегда возникают проблемы с Богом отцом. Недаром говорят: "В каждой семье свои скелеты" (спрятаны, скрыты, но живут). Что такое сделала Варя, что дочь так круто и безжалостно мстит? За что? Ведь Ксюшиного отца, по сути, и не было. Почему тогда девушка так люто ненавидит родную мать, с которой жила всю жизнь? Или в женском мире - другие преступления, о которых я вообще ничего не понимаю?! Откуда я знаю? Но я чувствовал, что все, скорее всего, началось не из-за меня, а возникло намного раньше. Или не так? Неужели я как раз и стал всему причиной? Ну не влюбилась же в меня Ксюша и так мстит маме из ревности! Это было бы уж слишком, и смешно, и нереально. Я подумал, что все дело не в ревности, а в обычной зависти. Только не такой тривиальной мужской зависти, о которой я, кажется, все знал раньше, а дело в женской зависти. Мужская зависть для меня - это когда человек думает, что не может что-то сделать, а видит, что другой может сделать еще и лучше. Это хорошая, простительная, божественная зависть. Никто не будет ругаться из-за такой зависти. А если даже начнет ругаться, то ненадолго. Женская зависть - это когда человек думает, что ему не досталось то, что досталось другому. Например, женщина завидует подружке, у которой хороший муж. Разве бывают хорошие мужья? Так Каин по-женски завидовал брату. Так каждый, кто не живет в Раю, завидует всем, кто, по его мнению, даром купается в роскоши и наслаждается в Раю. Неужели всякий важный выбор в жизни обязательно порождает в сердцах ближних женскую зависть? Поэтому, наверное, так стыдно жить совестливому человеку. Поскольку я очень женственный мужчина, я понимаю и ту и другую зависть. У меня так получилось, что ни та, ни другая зависть меня не гложет, хотя, конечно, очень неприятно думать о себе, что ты такой хороший, но жалкий человек, что никогда в жизни у тебя ничего хорошего не выйдет, потому что работаешь программистом, а не так богат и знаменит как самый главный программист, хотя тоже не дурак, в молодости женился, а семьи до сих пор нет и, похоже, никогда уже не будет, хотя все вначале при первой встрече меня очень любят, а у кого-то и жена лежит на широкой кровати под боком каждую ночь и пятеро детей каждое утро говорят "Привет, папа, как ты спал?", обнимают, волнуются, целуют. Стыдно даже мечтать о таком бесстыжем счастье! Тогда, конечно, я и сам могу позавидовать другим, но это другая зависть, зависть третьего рода. Она никуда не толкает, просто опечаливает. Это такая музыка (та-ааам-ти-да-ду-ум!) - трудно передать словами эту музыку (она никому не помогает, никому не мешает и никому не нужна, но от нее становится легче и можно, наконец, вздохнуть полной грудью), а ноты писать я не умею. Впрочем, я думал в основном сейчас совсем не о себе. О Варе. Дочка завидует ей, думает, что у мамы все так хорошо: и подружки хорошие, и теперь еще я "такой хороший" появился, а Ксюше ничего Бог не дал, а вроде как (мерзавец!) наплевал в душу, потому что даже папы у нее не было по-настоящему, а теперь еще я прилетел, как злой северный ветер (откуда-то явился как бес), чтобы отобрать у бедной дочки единственную маму. "Господи, лишь бы глупая девчонка ничего не выдумала такого "дегенеративного", никакой дури не сделала, а то это все потом Варя возьмет на себя, взвалит чужой грех на свою душу и потащит, как непосильное бремя", - подумал я. Я осторожно постучал в дверь. (Тишина!). Я подумал, что надо громче и если Варя, которая, скорее всего, спала на раскладном диване в гостиной, не проснулась, значит, соседей и дочь стуки в спальне тоже не разбудят. Я постучал довольно громко и дверь тут же "отреагировала" (замок щелкнул), словно меня ждали. Я вскочил на ноги, толкнул и приоткрыл дверь. Увидел Варю. Она тоже как-то сразу изменилась, кажется, ей стало легче.

- Ты что тут делал? - тихо-тихо прошептала она, жестами зазывая в квартиру.

- Ничего! Только что пришел! Я поехал домой и... лег спать, потом проснулся, подумал как ты тут? Приехал, чтобы вернуться, - объяснил я. - Такой день получился. Как банный день в преисподней: темный, тухлый, кислый, безрадостный, а мог бы быть таким хорошим! Правда?

- Тише, Ксюша спит, - зашипела Варя, словно не слышала, что я сказал.

Она была в широкой светло-коричневой ночной рубашке, спадавшей чуть ниже колен. Выглядела Варя очень соблазнительно: как незамужняя и беззаботная девушка, а не как взрослая мама капризной дочки.

- Это хорошо! Слава Богу, спит и пусть себе спит! - обрадованно прошептал я, но мне не понравилось то, что я сказал, и тогда я тихо шепотом добавил:

- Дети должны спать как можно дольше, а то у взрослых вообще жизни ни на что не останется. Мы можем говорить или надо шипеть, а то услышит? Как твоя дочка обычно спит? Чутко?

Варя замотала головой, я успокоился, зашел в квартиру, осторожно закрыл дверь, придерживая ручку, чтобы механизм не щелкал слишком громко.

Я думал, что Варя поставит чайник и станет поить меня чаем или кофе и подыскивал, что сказать, чтобы отказаться. Но как только я закрыл дверь, Варя схватила меня за руку крепко-крепко, как старшая сестра провинившегося брата, и потащила к окну, где стоял разложенный диван, на котором она спала, и, усадив меня на него, сама села рядом, очень близко ко мне, и сказала серьезно:

- Я хочу тебя спросить про одну вещь.

Я кивнул, показывая, что готов ответить на любой вопрос.

- Ты когда целовался с Ксюшей?

- Как когда? Кто когда? - переспросил я, хотя уже понял, о чем меня спрашивают.

- Ты целовался с Ксюшей. Когда?

- Давно. Давно это было! Я не знал, что это твоя дочь! - изо всех сил прошептал я, чтобы оправдаться как можно убедительнее. - Я ведь думал, что она такая женщина, только молоденькая... ну... помоложе, как те, которые были с нами на яхте. Твои подружки. Понимаешь? Вика, Маринка, Света... Я же не знал, что она твоя дочь. А что я должен был делать? Я вообще никогда не понимал у кого какой возраст. Она сама первая стала задираться, я тоже расшалился, разыгрался... ну, и так пошло... поехало... и вот. Но я целовался с ней совсем не так, как другие целуются.

- Ну и что? А что еще? - спросила Варя, словно хотела вырвать у меня какое-то признание.

- Ничего! Нет никакого "что" и "еще". Поцеловались... вот и все... и не ради секса, понимаешь! Я не хотел соблазнить твою дочку, и она меня тоже не хотела, как я понимаю, но я не знаю, понимаешь ли ты это или нет? Мы просто дразнили друг друга, как будто дрались, как школьники, или зубы скалили. Глупо делали, наверное, как обезьяны в зоопарке. Ты будешь за это меня пилить? Просто когда я дурачусь с ребенком, я веду себя, как большой ребенок, когда с тобой говорю, я взрослый, а когда сижу на работе, я вообще господин Сковородник и даже не подходи ко мне с фамильярностями.

Варя шикнула, я понял, что она на меня не сердятся. Ну, слава Богу! Значит, беда миновала и кару за преступление куда-то унесло. Спасибо Варе. Она хороший человек. Понятливый. А то иногда от обид и обвинений, бывает, не отмоешься! И порой даже отмываться не хочется.

- А как теперь нам встречаться, если она такая? - горячим шепотом спросил я. - Ты знаешь?

Варя пожала плечами.

- А как нам тогда быть? Как мы можем встречаться? - опять шепотом спросил я.

Варя посмотрела на меня долго-долго и как-то хитро улыбнулась. Я тоже улыбнулся, понял, о чем она подумала. Разве это такая большая проблема? Встретиться всегда можно. Я так обрадовался, что Варя ничего обо мне такого не подумала и по-прежнему рада видеть меня. Тогда я смело ее обнял, поцеловал страстно и торжественно, как дар судьбы, который мне, наконец, полностью достался.

Обстоятельства, в которых мы целовались, были, однако, необычными, напряженными, как бывает на поле боя в голливудских фильмах, когда все время ждешь чего-то плохого, хочешь оглянуться, так как чувствуешь, что отовсюду приближается какая-то опасность и звучит тревожная музыка. Я отпрянул, вздохнул, улыбнулся, оглянулся и увидел, что Ксюша стоит в дверях спальни. Она была похожа на маленького ребенка, с вялым, заспанным, смятым личиком, на девчонку чуть старше моего старшего сына. В пижамке в синие цветочки, в кофточке, штанишках, с заспанными детскими глазами она выглядела как милый добрый человек. Казалось, что в ней уже ничего не было от прежней дерзкой, нахальной, кривляющейся и проклинающей всех несчастной и злой девчонки.

Мирный вид девочки меня успокоил. Я еще раз вздохнул, мягко улыбнулся и довольно радостно помахал рукой. Варя сжалась, увидев дочь, и как бы отодвинулась от меня. Ксюша тоже улыбнулась, только сразу стало видно, что она ничуть на самом деле не изменилась и не так уж хорошо улыбается. Варя окоченела. Я почувствовал это сразу и машинально погладил ее по каменной спине. Мне тоже стало плохо. Я заранее услышал, как девчонка сейчас закричит, завоет, заревет на весь дом и тогда начнется. Только все случилось не так, как я ожидал. Ксюша, шаркая босыми ногами по полу, как сонный ребенок пошла к нам, обняла маму, поцеловала ее несколько раз беспорядочно, без всякого чувства, потом, подняв руки (как привидение), перешла ко мне, обняла и стала виснуть, тяжело дыша грудью и прижимаясь, как бы дурачась и разыгрывая роль маленького доброго ребенка.

Я растерялся, не знал, что сказать, что сделать.

- Ну, поцелуй, папочка, я хочу спать, - капризным голосом и довольно звонко попросила она, но я обратил внимание не на то какой у нее голос, а как "ласково, по-дружески" она тыкала подбородком мне в ключицу.

Я поцеловал холодный лоб, надеясь, что весь запал девчонки на этом выветрится, она угомонится и пойдет спать.

Ксюша пошла к себе в комнату, шаркая ногами и ступая как сонная. Только не спала вовсе. Напоследок она припасла фразу, которую пропела сладким, ноющим голосом:

- Иди за мной, папочка, я хочу поскорей уснуть, чтобы спать спокойно.

Она ушла в спальню, я остался в гостиной и не знал, что делать. Вначале я готов был пойти за Ксюшей, лишь бы капризный ребенок больше не создавал никаких сложностей, но потом я все-таки уловил, вспоминая и анализируя, что есть что-то сомнительное в словах и в поведении вредоносной девчонки. Мне тогда расхотелось идти за ней в спальню.

- Я тебя целую отсюда. Слышишь? Птю-птю-птю! - закричал я, - и желаю самой спокойной ночи. Спи. Еще только пять утра. Мы посидим с Варей. Поговорим, не волнуйся.

- Папочка! Иди ко мне! - позвала Ксюша, как маленький ребенок зовет любимого папу (может, я ошибаюсь. Я ведь никогда не был любимым папой).

Я не понимал, зачем она затеяла эту игру в сказочного папочку и доченьку. Ради кого? Чтобы напомнить еще раз маме, что мы целовались? Уже сказала, и ведь ничего не вышло. Это была давно уже проигранная история (от слова "проигрыш"). Тогда я подумал, что это просто никому не нужный каприз ребенка, который не научился шутить, не умеет общаться по-человечески и вообще ведет себя нарочно (как бегемот в луже) отвратительно. Хорошая девочка, которая ведет себя как вредный, гнусный мальчишка. Нашла же позу! Я решил пойти к ней и уложить, как укладывал когда-то своих детей, не споря на ночь, а показывая, что люблю, что они для меня самое важное в мире, самые любимые. Кроме того, я хотел показать своим поведением, что не собираюсь отбирать, забирать, уводить, отнимать у нее маму, а наоборот, теперь у нее, кроме мамы, всегда буду я: даром, бесплатно, просто ради счастья, а не в придачу к неприятностям и несчастьям. С такими мыслями я пошел "укладывать" Ксюшу. В конце концов, я хотел жить в этом доме с Варей и мне надо было как-то наладить нормальные отношения с ее дочкой.

На полпути я остановился, обернулся, чтобы посмотреть на Варю. Она сидела напряженно, как пугливая птица в высокой траве, и готова была взлететь при малейшем шорохе. "Она не верит, боится. Нет. Верит только мне... иначе бы не отпустила одного, - подумал я, - пожалуй, лучше пойти вместе. Мало ли что дочка придумала... приготовила... и сейчас опять устроит?!" Я жестом позвал Варю, и она вскочила и подбежала, словно ждала. Я обнял ее, мы пошли в спальню. Ксюша лежала на широкой кровати в своей пижамке, скрючившись, поджав ноги, одеяло лежало рядом скомканное. Поскольку звали именно меня, я первый решил сказать что-то:

- Засыпай скорее. Я пришел поздно и, прости, разбудил. Только сегодня такой день. Нетривиальный. Понимаешь? Как в дурном сне. Такие кошмарные денечки редко бывают. А у тебя все будет хорошо. Спи. Осталось только три-четыре часа до утреннего чая, - сладким голосом сказал я. - Мы с мамой посидим в гостиной. Поговорим. Тихонько. Хорошо? Попьем кофе. Не волнуйся. Мы будем рядом. А ты давай, спи.

Я подумал, что мама тоже скажет дочке что-то (скажет что-то в напутствие на сон грядущий), но она молчала. Я не видел Вариного лица, поэтому не мог понять, о чем она думает и почему ничего не говорит.

- Варя, уйди, - сонным невыразительным детским голосом, но совершенно в императивной, даже обидной, приказной форме, обращаясь к маме опять по имени, Ксюша попросила мамму оставить нас одних. Я посмотрел на Варю вопросительно, но увидел, что она сама ждет от меня какого-то ответа, подсказки, как будто смотрит на меня и ждет помощи или хочет объяснить что-то. Я не понял и беспомощно пожал плечами, готовый делать все, что только меня попросят с той или другой стороны. Варя ушла. Я остался в спальне с молодой девушкой, сел рядом с ней, лежащей на кровати в пижамке... посмотрел на голые пятки... укрыл ноги одеялом.

- Ты странная девчонка! Я не очень понимаю, что ты делаешь, что ты хочешь? - искренне объяснил я. - Понимаешь, я раньше не знал, что ты... дочь Вари. Ну и начал дурака валять. Глупо... Теперь меня все ругают. И ты, и я сам себя ругаю. Я такой человек, понимаешь? Я часто почему-то дурака валяю. А ты мне понравилась. Смешная такая показалась... взрослая девушка, но ходишь с открытым пупком, который так дерзко виден всем и в котором висит колечко. Мне это показалось очень вызывающе и смешно. Так что я не виноват... У тебя мама хорошая. Она - просто класс. Я тоже, кажется, ей понравился. Не знаешь?... Ну ладно. Мы еще посидим и посплетничаем. Так что давай привыкай ко мне. Я уже привык к тебе. К твоему... хык-кх... милому характеру.

- Вот и убирайся, если привык. Я не хочу тебя видеть, - ровным, безжалостным голосом сказала Ксюша. Вдруг она спихнула ногой одеяло, приподнялась, изогнувшись по-змеиному, так что ее лицо оказалось прямо перед моими глазами, и выкрикивая громким шепотом злые слова, зашипела: - Массажист. Уйди. Уйди. Кому ты нужен! А не уйдешь, я закричу. Чтобы ты знал. Вставай. Слышишь?! Собрал шмотки и побежал!

Она говорила на какой-то "грубой фене" и совсем не по-девичьи. Я не хотел переходить на жаргон, но тоже выразился не очень литературно.

- Опять и опять у тебя снова двадцать пять. Что тебе от меня нужно? За что ты так на меня взъерошилась? Почему ты меня так утюжишь, точнее, катаешься по моей душе катком для трамбовки асфальта? Что я тебе сделал? - рассердившись, но, не зная, как себя вести с абсолютно неуравновешенным подростком в голубенькой пижамке, которого я раньше принимал за взрослую дурно воспитанную девушку, устало и беспомощно спросил я.

Она ничего не ответила, стала медленно, как паровой котел готовый взорваться, в котором приоткрылся клапан, повышая голос каждую секунду на один-два децибела, все громче и громче визжать противным срывающимся девичьим отвратительным дребезжащим голосочком.

Варя ворвалась в комнату, когда я как раз встал, чтобы, сдавшись, уйти и оставить девочку-изуверку в покое, одну наедине с дикими, никому не понятными мыслями и совершенно вредоносными, патологическими, как мне казалось, чувствами. Я был рад, что Варя сама так быстро прибежала, значит, теперь не я должен остаться последним, кто довел Ксюшу. Да и вообще не я виноват, что у девушки возникла такая безбожная истерика. Только все оказалось намного хуже. Варя уже не владела сама собой. Она взорвалась еще хуже Ксюши и "покатилась", рыдая, со стонами, предсмертными всхлипываниями, подбежала к кровати дочки, упала на колени и взмолилась:

- Зачем ты это делаешь! Я бросила все... уехала... как ты сказала, уехала! И тут опять! Почему в тебе столько ненависти ко мне! Ты меня всю измучила. У меня нет никакой жизни! Лучше бы я повесилась... У меня ничего не осталось. И теперь ты хочешь забрать у меня все! - несчастная мать рыдала и жаловалась. - Лучше было отказаться от тебя, отдать в детский дом? Я так должна была поступить? Зачем ты это делаешь со мной?

-О, мама! - с ужасом воскликнул я, глядя на Варю и думая о том, что (ЧТО!) она говорит сейчас о себе и о своей дочери. Я вначале хотел оттащить Варю и увести в другую комнату, но, видя в каком она состоянии, понял, что это ничего не даст и никому уже не поможет: она опять вернется сюда, чтобы договорить, выговориться, вырвать и выбросить из себя обиду. Ксюша тоже вряд ли будет ждать тихо и смирно. Тогда я встал на колени между дочкой и мамой и, схватив руками двух таких разных и одинаковых женщин, притянул к себе. Мерно приговаривая, как старый мудрый шаман, чтобы их успокоить, бормотал, совсем не думая, что говорю:

- Девчонки! Какие вы бестолковые! Что вы делаете? Вы же такие хорошие! Ну, не волнуйтесь. Все будет хорошо, мои дорогие. Жизнь такая зверская штука, такая грязная, такая злая, надо очень сильно, очень крепко-крепко любить, чтобы жить вместе. Неужели не понимаете? Вы даже не знаете, сколько людей страдали и страдают в мире. И еще хуже, чем вы. Чем мы. Ну, хватит. Перестаньте.

Варя рыдала и воющим, всхлипывающим голосом издавала, вырывая из горла дикие, отрывистые, свистящие звуки: "Ыгу! Ыгу!", словно глотала и расплескивала из стакана глоточки холодной воды. Почувствовав, что она успокаивается, остывает, я отпустил руку Ксюшу, обнял Варю и зашептал, чтобы успокоить ее душу окончательно и совершенно: "Все хорошо. Все будет хорошо. Раньше было плохо, потому что меня не было рядом. А теперь я здесь. С вами. Ну? Ну! Хватит. Хорошо?!"

Варя успокоилась, обмякла. Я сильнее и крепче прижал ее. И сам вздохнул, как будто сделал какое-то очень трудное прекрасное дело с хорошими последствиями, которыми стоит гордиться. Значит, теперь можно расслабиться и отдохнуть. Я посмотрел на Ксюшу, кивнул, как мог доброжелательно, чтобы она не чувствовала себя оставленной всеми. Но мои добрые чувства были полностью отвергнуты противоположной стороной. У девушки другое кипело в душе. Сидя на кровати, поджав ноги в позе Будды, а, может, какого-то индусского божества вроде сторукого Шивы, бога дикой беспощадной пляски и разрушения, она смотрела на нас враждебными, намешливо-обижено-нахальными глазами. Потом она стала покачиваться, сидя в отрешенной позе, как будто накурилась какой-то дряни и вот-вот готова взлететь или провалиться с хохотом в адское пламя, и стала причитать диким голосом, словно всех проклиная:

- Хотела меня сплавить в детский дом. Я даже не знала! Еще, значит, сама пыталась повеситься. Из-за меня! Так, Варя?! Что же теперь не вешаешься? Или хочешь, чтобы я первая и раньше тебя попробовала? А потом сказала тебе, мамочка, "спасибо" с того света! Оставила записку. "Не вините мою маму, потому что она у меня всегда была хорошая и ни в чем не виновата, а я все это сделала сама нарочно, чтобы вы знали все!"

- Перестань! Глупая... кошмарная девочка, черт тебя дергает говорить такие гадости! - закричал я, чтобы остановить скандал, всю эту злую ругань.

На меня даже не смотрели. Тогда я сам взвыл от бессилия, не зная, что сказать, что сделать? Только на меня уже никто не обращал внимания.

Ксенья змеиными глазами холодно смотрела на мать, и, казалось, была готова ужалить ее и отравить насмерть, и тогда я понял, насколько мы ей чужие, как далеко она от нас живет и в каком другом, своем диком и безрадостном мире пребывает.

А Варя покатилась дальше в истерике, рыдая, оправдываясь и виня за все саму себя, часто путаясь в том, кого за что обвиняли и за что надо оправдываться.

- Как ты можешь так говорить? Я никогда не жила! Никогда! Я двадцать лет живу как проклятая. У меня ничего нет своего. У меня даже нет ребенка. У меня все отняли, когда ты родилась, так что я не знаю зачем тебя родила! Ты всегда показывала, что я тебе не нужна и ты от меня ничего хорошего не получила, я тебе ничего не дала. Но я тоже жить хочу и чувствовать, что я нужна кому-то. Я тебе ничего плохого не сделала? Я любила тебя как умела, как могла, и по-другому я не умею. Думала только о тебе... У меня никого в жизни, кроме тебя, не было!

- Перестань, остановись, - закричал я. - Нельзя оправдываться за все хорошее, что ты хотела сделать. Потому что это, наверняка, уже никому не нужно. И вам обеим будет только хуже от всех этих слов!

Варя, казалось, послушалась, сникла, успокоилась, затихла. Но Ксюша повела себя по-другому. Оставив маму в покое, она закричала, смеясь и обращаясь теперь конкретно ко мне:

- Ты такую хотел? Смотри! Видишь, Колечка! А ты думал, что Варя золотце, что у нее мягкое, доброе сердечко. А она вот какая. Еще хуже, чем все! - откуда-то взяв и повторив эту смертельно-ненормальную фразу закричала Ксюша. - Она повеситься хотела, потому что дочь ей жить мешала. Из-за меня хотела повеситься. И не смогла. Не сумела! Ну что? Хорошая она? Любишь такую!?

Я понял, что надо все-таки забрать Варю, увести хоть куда-то. Я схватил ее, стал поднимать.

- Пойдем. Пойдем. Ты не можешь здесь оставаться.

Мне удалось поднять ее, и она послушно пошла за мной.

- Пусть Варя останется и слушает! - закричала Ксюша. - А ты уходи. Тебе уже и так хватит. Или еще хочешь, чтобы я тебе обо всем рассказала? Про всех любовников, которые были у нее до тебя!

Я не обратил внимания на эти слова, потому что понял, что девчонка злобно врет и говорит все, что придумывает сходу от злости или обиды.

- Не слушай ее, это просто ругань. Дикая, бабья, нечеловеческая ругань, которая, черт знает почему, в ней сидит или проснулась! Не знаю, откуда она в ней? Не слушай это. Так можно изгадить кого хочешь. Есть вещи, которые нельзя говорить, а если говорят такие мерзости близкому человеку - самое лучшее - это закрыть уши руками, чтобы ничего не слышать, как ребенок прячется и закрывает глаза и уши, потому что это не нужно слушать, а то потом будет ужасно вспоминать. Пойдем! Знаешь, сколько я такой ругани наслушался! Ругань - это навоз, он всегда одинаковый, не важно, откуда произошел.

Варя опять прижалась ко мне. Ксюша не унималась:

- Если она уйдет, тогда ты останься. Да, пусть она уйдет, а ты останешься. Еще услышишь о ней и не такое.

Я замотал головой и ответил:

- А если я не хочу все это слышать?! Я не хочу слушать ничего о Варе, как ты называешь свою маму. С таким золотцем, как ты, она давно могла почернеть. Тебе-то что она сделала плохого, я не понимаю? Тебе-то что она недодала?

- Она меня хотела отдать в детдом.

- Ну и что? Я это слышал. Но не отдала же! Хотеть каждый может все, что хочет. Я бы, например, тоже хотел бы отдать тебя в детдом и с превеликим удовольствием. Но она же не отдала. И я не отдам. Но хочу больше, чем Варя. Вот так и знай. Значит, я хуже, чем твоя мама. Меня теперь и обвиняй. Осуждать - это каждый дурак умеет.

- Она родила меня, как собачку, у которой никого нет: ни мамы, ни папы. Я должна была всю жизнь жить на улице, потому что у нас нет дома, и даже папочкой я должна называть всякого такого проходимца... как ты. Массажиста...

Обиды стали повторяться. По прежнему опыту это означало, что истерика "выхолащивается", утихает и скоро должна "угомонится сама собой", что больше ничего нового жестокий ребенок в голубенькой пижамке с цветочками не сможет сказать. Но это было ясно только теоретически, а практически, конечно, всякое еще могло произойти. Так и случилось.

- Слышишь? - обращаясь не ко мне, а к маме, ядовитым шепотом спросила Ксюша. - Я должна была сама все пережить, и никто за мной не следил и не помогал. И все должна была сама попробовать: и то, что ты попробовала, и то, что я попробовала. А теперь хочешь, чтобы мы жили втроем... с этим твоим любовником. Он должен меня теперь защищать?..

- Я никого не должен защищать. Ты уже взрослый человек, вполне самостоятельная девушка... не девушка, конечно, а крокодил, бронебойная машина, вот и живи, как хочешь, в своем болоте. Я двадцать лет живу без мамы и папы и никого за это не упрекаю. Мне что, по-твоему, не было никогда плохо? Ты даже не знаешь, как я страдал! Как люди могут страдать в сорок лет, ты даже не представляешь. Это тебе не в двадцать. Если тебе плохо с мамой, неужели думаешь, что она в этом виновата!

- Не говори это, не мучайся из-за нас. Она это так говорит нарочно! - сказала Варя, глядя на меня и показывая, что понимает меня и сочувствует и что моя сиротливая жизнь до сорока лет стоит больше, и я не должен тут ни перед кем выставлять мои стигматы, тем более перед взрослым ребенком.

Ксюша быстро оценила, кто что говорит и кто кого жалеет, и переключилась, говоря опять только с мамой, как будто меня не было рядом.

- Иди, иди к нему! Давайте, обнимайтесь. Пусть он тебе массаж сделает. Потискает и пощупает. Он хороший массажист. Все женщины его любят и все хвалят. Он сам хвастался. Какие у него нежные руки! Сильные и крепкие, зато мягкие, и какой он глубокий массаж делает. Ха-ха-ха! Можешь с ним теперь наслаждаться одна и сколько хочешь. Кому он нужен? А ты так страдала. И он тоже. А теперь радуйся. Обнимайся со своим массажистом. С ним тебе будет хорошо! А со мной ты мучилась столько лет? Да? Мучилась из-за меня, когда я еще даже не родилась. Теперь тебе будет хорошо. Да, да, да-а-а! Тебе с ним теперь будет вообще на всех наплевать. Еще больше, чем раньше. Ведь ты даже не знаешь, через что я прошла. Ты даже сама не проходила через все это, хотя всегда хвастаешься, что родила меня, когда была ребенком, в шестнадцать лет. А ты аборт делала? Сколько раз? Или после меня ты всегда аборты делала, а со мной сделать побоялась. Молчишь? А я делала. Чтобы ты знала! Два года назад. Ну что! Довольна! Теперь будешь хвастаться своему массажисту, что у тебя даже дочка аборт делала. Два раза делала!

- Врет! - сказал я. - Врет! Просто дразнит тебя. Говорит назло... ты что, пойдешь проверять - делала аборт или нет? Она просто назло говорит. Чтобы ты злилась и думала, какая ты плохая. Поверь. Я это чувствую. Никто не будет этим никогда так хвастаться и ни над кем издеваться. Она просто тебя изводит из злости. Черт знает почему. Вот этого я не понимаю. Она просто всю свою злобную бездарность, все эти дурацкие колечки в пупочке и все, что она в себе любит и чем гордится, все, что говорит, все это хочет свалить на кого-то. Чтобы кто-то другой теперь был в этом виноват. Только не она, - в сердцах воскликнул я.

Ксюша завернулась в одеяло и пробормотала без всякой злости, буднично, с обидой:

- Не верите?! Хорошо. Уйдете, - я повешусь. Идите! Вернетесь и увидите, что я вешу на веревке. На рваной простыне. Давайте. Уходите...

Она легла, закрывшись двумя подушками.

Я развел руками. Делать было нечего. Я не знал, что сказать и как пережить эту ночь. До утра оставалось еще несколько часов. Я повернулся, чтобы показать Варе жестами, что теперь уже ничего не сделаешь и надо оставаться тут, сидеть и терпеть. Я не знал, что теперь делать. Ясно было только одно: если уйдем - может быть только хуже, а если останемся - может, пронесет, но все равно теперь уже никогда не будет у нас троих ничего хорошего! Семья, о которой я недавно размечтался, распалась в зародыше, еще не родившись.

Варя уже не выглядела так беспомощно, ошельмованная родной дочкой, так выжато и перетерто. Я подумал, что девчонка теперь из-под подушек, наверное, уже не будет кричать и звать на помощь, как будто чужие люди насилуют, грабят и убивают, и стал рассуждать более провокационно:

- Давай уйдем. Что еще делать? Если я останусь, она грозится, что будет кричать, чтобы пришли полицейские, забрали меня и посадили в тюрьму, а лучше сразу в карцер. Ей лишь бы показать всем, особенно маме, самым близким, как она сама ни за что страдает. Уж как она долго страдала! Дольше всех. А мы тут все жили, веселились, гуляли каждый день, устраивали праздники на ее костях, на ее горестях - и радовались. Жить ей, видите ли, плохо! А нам хорошо? Да, нам хорошо, потому что мы сами нашли свою жизнь. Искали и нашли. А она только на всех злится! Вот это она умеет делать хорошо. Ай да Ксюша. Ай да молодец!

Варя показала жестами на дочь, что, мол, та лежит на кровати, закрылась подушками и никак не реагирует. Значит, можно тихо и осторожно уйти.

- Уходи. Уйди. Мы тут сами...

- А ты как?

- Не волнуйся. У нас будет все хорошо. Она же не будет из-за меня звать полицию. Я боюсь за тебя, - ответила Варя. Я заметил, что она как-то очень по-деловому отнеслась вдруг к ругани и к этому спору с дочкой. Потом я подумал, что она просто стала говорить со мной на моем языке, как женщины часто делают, чтобы успокоить мужчину и чтобы ему было понятно, что говорят.

Тогда я тоже стал говорить наоборот по-женски, как мужчины иногда говорят с женщинами, чтобы их поняли.

- А если спать не даст? Начнет изводить... Что тогда будешь делать? Реветь одна два часа до утра? Я тоже ведь волнуюсь за тебя. У нее такой характер! Совсем не такой, как у тебя. Убойная у тебя выросла дочка. А нам на работу. Но я выдержу. Я программист (какая у меня работа?), а ты с людьми общаешься. Тебе надо быть в форме. Давай я выйду и посижу пару часов за дверью. А если меня там кто-то увидит, перейду на лестницу.

Варя трясла головой, выпихивая меня.

- Уходи. Не сиди тут. Иди домой. Я утром позвоню. Иди, Коля. Иди. Я позвоню.

Я не стал сопротивляться, ушел, подумав, что она права и два раза подряд истерика не бьет фонтаном и что если дочку с мамой отпустило, значит, так и есть, и они сами разберутся. Еще и лучше, чем со мной. Зачем мешать? Они как-нибудь сами помирятся на какое-то время.


Глава о том, как плохо, когда даже друзья не могут помочь


Было около четырех утра. Я приехал домой и, не раздеваясь, свалился без сил на кровать. Уснуть не мог. Самое страшное, когда останешься в такое время один и, кажется, лежишь, как "умирающий труп" на обочине пустынной безлюдной осенней дороги и даже проститься не с кем; и никто не остановится, чтобы сказать о тебе несколько слов, закрыть глаза и похоронить по-человечески. Я достал коньяк, подумал, что лучше сам напьюсь сейчас, а потом утром позвоню на работу, скажу, что заболел, чем потом сделаю все наоборот, то есть промучаюсь все утро, поеду на работу и там сделаю все, что нужно, то есть напьюсь и усну, чтобы подумать о жизни на сон грядущий. Мне было о чем думать. Я оделся потеплее, взял бутылку, компьютер, сигару и вышел на балкон, чтобы записать все, что со мной произошло в эту ночь и подумать о будущем. Я решил больше не писать эпиграфов перед каждой главой. Все равно никто не поймет, что я хочу сказать двумя разнородными мыслями: цитатами из Книги и тем, как описываю жизнь, которая вокруг меня творится, и что об этом думаю. Библейские времена уже так далеко ушли от нас, что кто теперь будет вспоминать это мертвое время? Мы живем по-другому. Я решил, что надо честно, добросовестно и подробно описывать все, что произошло, потому что думать все равно каждый будет по-своему и что не нужно создавать кашу из разных мыслей, принадлежащих разным людям из разных поколений в голове одного читателя. Тем более что у меня самого в это утро образовалась такая каша в голове! Совершенно несъедобная. Варя мне нравилась, как никто другой раньше. Но я понимал и предвидел, что ее дочь своими капризами, истериками, обидами и дурным характером не даст нам жить вместе втроем. А как жить врозь? Хитрить? Что-то выдумывать? Это была задачка, как про мужика, который должен перевезти на лодке с одного берега на другой и волка, и козу, и капусту. Конечно, я знал, как в лучшем виде в три приема на шаткой лодке перевезти козу, волка, старика и капусту, только передо мной теперь стояла новая, другая задачка. Как разделить и развести в разные стороны и на безопасное расстояние маму и дочь? Господи, чем я должен буду теперь заниматься! Тратить силы, чтобы проникнуть в чужую семью из двух женщин, найти свое место в чужой жизни и там расцвести, как майский куст, раздвигая и манипулируя всеми обретенными близкими, чтобы только не потерять навсегда свое место под солнцем. Почему Адам не хитрил и не старался остаться в Райском саду, а я должен? Почему я не могу жить, как Авель, радуясь самой простой жизни и делать только то, что люблю и умею? Почему я должен всегда бояться, что кто-то обязательно меня рано или поздно задушит, чтобы только наказать за то, что он думает я "не так!" живу?

Когда я написал две страницы этих размышлений в моем дневнике-компоте-романе, потом перечитал, я подумал: "Как плохо обычный человек умеет записывать даже недавние воспоминания, даже если умеет хорошо сочинять роман". Значит, не для этого человек создан! Ну и черт с ними, с этими воспоминаниями! Я посмотрел на часы - было уже шесть утра. Я подумал, что если пойду к Гарику и разбужу, к тому времени будет уже почти такое время, когда там все и сами встают. Значит, не обидятся. Гарик мне говорил, что раньше по молодости часто засиживался, зарабатывался до ночи, но когда оказался в Торонто вместе с семьей (в другой стране с другими обычаями), стал вставать, как все здесь - рано утром, и сочинял пьесы днем. Я поставил чайник, побрился, переоделся, выпил кофе (с коньяком) и пошел к другу.

В семь утра я стоял у Гарика перед дверью. Позвонил (нажал пальцем один раз звонок). Подождав некоторое время, нажал еще раз. Тогда, наконец, увидел в маленьком окошке входной двери растрепанного Гарика в толстом махровом халате и тапочках. Спросонья кусая губы, гримасничая, ругаясь и шипя, он шел, чтобы открыть. Увидев верхнюю часть моего лица (я почти приплюснулся к стеклу), Гарик в сердцах развел руками, сказал что-то очень недружелюбно и нехорошо, покачал головой, открыл дверь и поприветствовал:

- Здравствуй. Тебя не хватало. Полночи тут Миша Балетмейстер жаловался и стонал: "Какого черта в эту страну приехал?", а теперь и ты пришел ни свет ни заря. Что, друг, твою нежную душу где-то под утро насмерть прищемило?

- Какой Миша? У него что фамилия Балетмейстер?

- Ты не знаешь. Нет разницы, какая у человека фамилия. В России была одна, потом, в Израиле, другая, а тут, в Канаде, третья. Это не мой знакомый. Старый знакомый жены. Одноклассник. Танцор. Учит детей танцевать. Я тебе говорил, только ты ничего не помнишь и ничего не слышишь. У тебя теперь только голый ветер гуляет в голове. Сковорода, значит там что? Пусто. Проснись! Что у тебя стряслось? Потому что я совсем не понимаю, вот, зачем ты можешь в семь утра ко мне прийти? В семь вечера - как благородный человек с бутылочкой калифорнийского винца - это я понимаю, а в семь утра и с такой кислой мордой! На тебе даже лица нет. Где потерял? Давай, давай, Коля, заходи, раскалывайся. Трагедия! Позвать, друг, мою жену? Чтобы она провела с тобой терапевтическую беседу, успокоила?

Пока Гарик ворчал, я кивал головой, жалко усмехался, иногда пожимал плечами - это был такой эмоциональный диалог, только я не знаю, как это описать, чтобы не скучал читатель. Гарик был такой человек, что у него всегда все было более-менее хорошо. Но это только так казалось. Гарик жил, ходил по лезвию бритвы и поэтому боялся неожиданностей. Это естественно. Я понимал, что когда друзья приходили к Гарику со своими сложными (геморроидальными, как он это называл) проблемами, ему становилось совсем плохо. Как может помочь кому-то такой человек, как Гарик? Он сам жил еле-еле (без зарплаты уже двадцать лет, последнее место работы, о котором я знал - охрана ворот на заднем дворе здания Двенадцати коллегий в Санкт-Петербургском университете), зарабатывал деньги от случая к случаю, играл на акциях, спекулировал на покупке-продаже домов и боялся, что счастье мнимого благополучия в любой момент может рухнуть, как карточный домик, построенный сумасшедшим в выхлопной трубе. Поэтому, наверное, я был так привязан к Гарику. Он никому не завидовал, никогда. Наверное, так и должен жить настоящий Адамов сын - ходить по лезвию бритвы, прямо по границе Ада и Рая, благодарить за все хорошее, что есть, и понимать, что все не так плохо, как могло бы быть, окажись человек вдруг с другой стороны. Гарику, кстати, все завидовали. Многие завидовали. Я не знаю почему. За что такое вдруг? За то, что у него такой дом, такая семья, такие дети, такая жена!? Жена Гарика действительно была исключительная, райская женщина. В этом Гарику действительно повезло. Ему можно было позавидовать, только Наташа была всегда очень незаметная, всегда "очень земная" женщина, самая простая. Она всегда всем помогала, как святой Франциск Ассизский. Наташа даже иногда выносила (когда мы пили Бурбон и курили Монтекристо) на тарелочке лимончик и угощала меня с мужем (ее мужем) без всякой иронии. Я представляю, что бы вынесла моя бывшая жена, если бы на месте Гарика оказался я! Жена Гарика десять лет работала в Торонто, очень хорошо разбиралась в социальной сфере, знала все законы, подзаконные акты и даже сама могла пойти куда нужно и помочь на месте: представить потерпевшего в суде или в полицейском участке. Гарик решил, что я попался, как большинство русских мужиков рано или поздно в Канаде попадаются, и меня случайно, по глупости или от злости какая-то подружка обвинила, решила засудить и передала в руки полиции.

Гарик оглянулся, чтобы проверить, что мы одни и никого не разбудим разговором. Вздохнув, сказал:

- Видно, ты, Коля, со своими "кимберлитовыми трубками" совсем очумел, одурманился, запутался. Я тебя никогда не предупреждал, потому что этими делами никогда не занимался, так как я не специалист, но я думал ты сам понимаешь: лучше тут не шалить и обходить женщин стороной, а приближаться только на полусогнутых, когда сами позовут, пригласят, попросят в письменном виде. Это же Канада. "Же-енская" страна! Зачем ты полез со своими нежностями и с русской душой к торонтским бабам? Ты же не ребенок! Какой ты глупый человек, Коля. Ну что? Обиделись, набрали 9-1-1 и все - повязали бедного мальчика, наручники, полиция и теперь ищи хорошего адвоката, иначе пришьют криминальное дело на всю жизнь?

- Нет, нет, нет! У меня все в порядке. Гарик, что ты, что ты, что ты. Тьфу, тьфу, тьфу... Пока все не так плохо, как ты говоришь, - плюнув не глядя через левое плечо, ответил я. - Еще никуда не звонили и никого не вызывали. Хотя ситуация действительно неопределенная. Угрожающая. Ты это правильно заметил. Я с тобой хотел посоветоваться. Собственно и с твоей женой тоже.

- Я так и понял. Только знаешь, Коля... мне что-то твоя жизнь перестала нравится. Шутки-шутками, но совесть тоже надо иметь, - превозмогая себя и поэтому чрезмерно ругаясь, воскликнул Гарик и я понял, что сейчас он начнет меня ругать, как землекоп, роющий землю лопатой не зная зачем. - Ты пишешь какой-то роман и сказал, что намерен издать под моим именем. Мне эти твои капризы до лампочки, я это не понимаю и это не мое дело, чтобы это понимать. Издавай, как хочешь. А вот то, что ты там напишешь - это мне интересно. Я теперь подумал, что ты и меня, и всю мою семью начнешь описывать в своей компотной прозе. О чем тебе еще писать? Надеюсь, ты не пишешь роман о библейских девочках!

- Да ничего я про тебя не пишу! Я даже вас никак не представляю и не описываю. Но я действительно пишу, что прихожу к тебе, и про сигары уже несколько раз рассказывал. Кстати, я сам тебя к сигарам приучил. Или ты забыл?

- Вот-вот. Как раз я это помню. Я уже думал, зачем ты, друг, приучил меня к кубинским сигарам, а теперь приходишь без "Монтекристо" и только плачешь о своих проблемах, словно хочешь утопить. Ты же знаешь святое правило - программист к драматургу не приходит без сигар. Это я только что придумал. Коля, я не об этом... я не жалуюсь, я тебя люблю, но я тебя не понимаю. Ты прости, но лучше бы ты меня и всех моих родственников нигде в своих компотах не расписывал.

- Да я сказал, что ничего про вас не пишу. И я сигары не взял сейчас не потому, что у меня их нет, просто я забыл об этом. И в прошлый раз тоже забыл. Да. Ты прав! Но в прошлый раз я пришел к тебе в гости, а сейчас я не в таком настроении... Только поверь, дело не в сигарах, я не буду о тебе ничего никому говорить и ничего не буду о тебе писать.

- Вот это правильно. Ты же понимаешь, Коля. У меня семья, жена, дети и мою жену тут знают. Черт знает, что ты там напишешь, - задумчиво, с сомнением опять повторил Гарик и почесал снизу-вверх четыре раза скрюченным указательным длинным пальцем вздернутый в небо нос (Гарик, эту деталь я написал нарочно назло тебе, чтобы ты в следующий раз больше не бухтел по пустякам, когда друзья приходят по серьезному делу!)

- Я не пишу о вас ничего. Клянусь бесом, если хочешь. Или ты вообще мне не веришь! - возмутился я.

Гарик больше не обращал внимания на мои страдания, оправдания и уверения, а продолжал говорить в своем жестком и требовательном тоне, как обычно разговаривал, когда что-то для него было очень важно. Он говорил, как забивал гвозди в крест, чтобы уже никогда ничего прибитого было не снять и не выдрать:

- Потому что у меня семья, повторяю, Коля. А семья - это, как ты понимаешь, живой организм. Что о нас напишешь? И как? С чужой стороны любая семья выглядит по-другому. Я хочу, чтобы ты сказал, что понимаешь, что у всех людей в семьях бывают свои какие-то проблемы?

Гарик будто приставил к моему виску старый дуэльный пистолет и спросил, что я хочу, чтобы он сделал и, не дожидаясь ответа, нажал на спусковой крючок, но выстрела, к счастью, не последовало.

- Конечно, конечно, Гарик! Ну что ты на меня с утра взъелся? Я что зря пришел? Ты думаешь, я буду сплетни распускать? Да зачем мне это нужно? Ты же знаешь, что я не такой и не тем живу.

- На это только и надеюсь. Коля, ты знаешь как я тебя люблю. Я бы очень не хотел, чтобы мы поссорились. Я тебе никогда это не говорил, а теперь должен сказать, мы можем поссориться, понимаешь, береги наши отношения, Коля! Жена-а-а! Иди сюда! - закричал Гарик, (а мне бросил: "Она уже проснулась!") - Коля Сковородник пришел. Его вчера вечером твои родные божьи сестры, все эти бабы безбожные, запинали ногами и насмерть загрызли. Иди, посмотри сама на своего любимого бедолагу. У Сковородника на фэйсе даже и лица-то больше нет. Такая вот пришла Сковорода. Умориться можно.

Пока мы стояли одни, я не обращал внимания на обычные драматические шуточки Гарика (он почему-то считал, что его жена очень хорошо ко мне относится), машинально проверил рукой, как побрился, и попытался еще раз оправдаться перед другом и заверить, что ничего дурного и нечестного в отношении его семьи не пишу:

- Я что врать буду? Ты думаешь, мне больше врать не о ком? Я о вас никому ничего никогда, честно, не говорю...

- Нет, Коля, лучше ври, как хочешь. Ложь - не правда, лучше лечит. Назови жену как-нибудь романтически, например, Наташа. И потом ври, что хочешь. Мне будет все равно. Когда писатель врет о писателе - это уже не простое вранье, а коммерческое предприятие, так что, давай, ври, Коля, работай.

В это время с двух сторон в гостиную вошли Наташа, жена Гарика, высокая, молодая, красивая... женщина с широкими бедрами и огромными глазами, Нефертити, Клеопатра (только с мягким, отзывчивым, добрым характером!), самая лучшая женщина, которую я когда-либо видел (я уже говорил) и низкорослый (упитанный) молодой (чуть-чуть сверху преждевременно полысевший) человек, "глядящий на мир исподлобья", но с растерянной, патологически не соответствующей его характеру и совершенно безвредной улыбкой. Молодой человек был одет по полной форме: длинные штаны клеш, однотонная рубашка с короткими рукавами (а я был в шортах и тенниске). Наташа вышла со стороны спальни, улыбнулась мне. Я обнял и поцеловал настоящую женщину с благодарностью и наслаждением (кому и зачем нужны жены друзей?) После приветственной утренней церемонии Наташа торжественно, медленно (как нужно) ушла на кухню. (Я поклялся Гарику, что не буду описывать, как грациозно и величественно ходит Наташа! Но что я могу сделать! Как ходит, так и ходит, и это не зависит от романиста). Мы остались втроем: я, Гарик и Миша. Я поразился, как плавно, тоже очень грациозно и одновременно по-мужски внушительно ходит туда-сюда новый знакомый Гарика. "Где он научился так плавать на паркете с такой жалкой почти совершенно лысой внешностью!" - с завистью подумал я.

- Миша, это тот человек, - сказал Гарик, представляя меня и одновременно своего гостя, - который тебе нужен. Зовут Коля Сковородник. Проверенный, надежный человек, весь такой, как старая чугунная сковородка с хорошей ручкой. Как сама ручка, - Гарик показал, что трясет что-то тяжелое в руке (и тут же "ударился в историю", а рассказывать истории он очень любил, иногда, конечно, врал безбожно), - Сковородник - это такая штука, которая существовала в незапамятное время, даже в двадцатом веке, и служила, чтобы ставить горшки в печь, кстати, раньше бабы использовали сковородник, как самое доступное и привычное бытовое оружие. Не пугайся, пожалуйста. Сковорода, вообще, человек задумчивый, добрый, понятливый, как собака очень спокойный и безвредный. Я и сам первый раз его таким обиженным, облупленным вижу, - знакомя нас, порекомендовал Гарик и, посмотрев мне в глаза, вдруг замелькал зрачками, чтобы передать какую-то информацию, чтобы добавить, что не хотел сказать вслух. Я равнодушно пожал руку Мише и думая о своем, спросил без интереса, как канадцы говорят друг другу "хау-ду-ю-ду":

- Давно приехал в Торонто?

- Два дня назад. Я же тебе говорил. Ты что забыл? - вмешался Гарик и посмотрел на меня холодным аспидным взглядом.

- Да-а-а, Гарик говорил. Ты танцуешь... Хорошо танцуешь! Это видно по походке. Я всегда мечтал, - воскликнул я, вспомнив наконец все, что действительно, еще неделю назад, Гарик рассказывал о каком-то школьном друге Наташи, который должен приехать из Иерусалима в Канаду, танцоре, который хочет давать уроки танцев. И несколько минут назад Гарик опять напомнил, только я не обратил внимание. Гарик слегка прихрамывал (ему в молодости бетонная плита сломала ногу и треснула по башке, поэтому он стал такой язвительный, а чего еще ждать от человека, который два года пролежал в больнице!) Гарик не танцевал, а я немножко иногда потанцевывал, так что умел двигаться. Чтобы показать, что я и сам в друзьях с Терпсихорой, сказал:

- У тебя есть дар! Ты двигаешься так музыкально и обворожительно, как страшный царь в Щелкунчике.

- Миша танцевал в Щелкунчике! Как раз он и был царем... - вмешался Гарик.

- Я не выступал на больших сценах, - уточнил Миша. - Я хотел спросить.... Мне сказали, что вы знаете многих в Торонто.

- Мы в Канаде. Можно говорить со мной на "ты", - объяснил я. Мне не очень понравился голос Миши ,но я помнил, о чем просил Гарик - помочь человеку - и сказал:

- У меня нет богатых знакомых, я знаю только несколько русских женщин, кстати, они все совсем не богатые и вечно чем-то заняты, суетятся, мечтают, бегают. Потому что у них дети, работа, магазины, поиск лучшей жизни - все это оставляет очень мало времени для высокой жизни... для танцев и искусства. И денег у них естественно совсем нет.

- Это ничего, - ответил Миша. - Мне не нужно, чтобы платили много. Я сам не люблю работать с богатыми людьми. А женщины - это хорошо, потому что, знаете, отец не будет отдавать ребенка на танцы и сам не пойдет учиться. А женщины могут прийти и детей привести. Я в крайнем случае могу работать с детьми, но мне лучше со взрослыми. Я хочу брать в час сорок долларов, но если меня не знают, я понимаю, что никто не будет платить такие деньги. Как мне вчера сказали, - Миша посмотрел на Гарика, - чтобы меня узнали, надо вначале дать несколько бесплатных уроков и сделать все, как нужно... как тут принято делать... но для этого я должен арендовать зал, а у меня же не осталось денег, чтобы снять хорошую студию. Мне нужна большая светлая комната, - объяснил Миша.

Я посмотрел на Гарика и переспросил:

- Большая светлая комната с молодыми красивыми женщинами, с шампанским и с хорошей закуской? Чтобы было все, как тут делают? И этот человек сказал, что я могу это все организовать?

Гарик понял меня по-своему, пожал плечами. Он подумал, что я почему-то решил поиздеваться вместо того, чтобы помочь человеку. Он покачал головой, вздохнул, надул щеки, фыркнул и ушел на кухню к жене, но перед этим подошел ко мне и прошипел в ухо с упреком: "Ты уже совсем, Сковорода, со своим программированием живого человека понять не можешь! Ты же раньше всегда помогал людям. Помоги этому Мише. Я тебя прошу, понимаешь, лично прошу! А то он меня в могилу сведет своими вопросами, нытьем и причитаниями. Ты мне друг или кто? Если не поможешь, ты паразит! Так и знай!"

Слово "паразит", как я понимаю, Гарик употребил в древнегреческом смысле. Гарик всегда такой. Скажет что-то, выкинет какую-то умную фразу или бессмысленную, но звучную, интригующую и думает, что сделал все, что должен был. Что еще можно ожидать от драматурга! Потому что он был не прав. Я первый пришел и попросил о помощи. Он ничего не сделал для меня, а подсунул этого Мишу (балетмейстера), которому я теперь должен как-то помочь. А сейчас я никому не могу, не хочу помогать, мне самому нужна срочная дружеская помощь. Должна же быть какая-то очередь, какой-то порядок у близких людей. Я первый пришел и попросил, я первый и должен получить, все, за чем пришел. Значит, надо думать вначале только обо мне! Так что я был очень огорчен, что друг совсем обо мне не думает, а оставил меня со своим гостем, от которого сам, говорит, чуть в могилу не слег. Вот такой у Гарика характер. Жестокий человек.

Миша, наверное, давно занимался бизнесом, имел какие-то навыки, так что, когда я замолчал, а Гарик ушел, Миша стал подробно объяснять:

- Если давать бесплатные уроки, сначала надо снять студию, в которой будет хороший инструмент и на всю стену большие зеркала. Снять хотя бы на какое-то время. Чтобы пригласить всех и чтобы потом я мог давать в этом районе уроки. А у меня нет денег ни на что.

- Хорошо, я позову всех - всех, всех, всех... знакомых женщин, какие у меня есть. Хорошо? - согласился я и даже подумал о соседке-сербке, - потому что в мире ничего не делается без женщин!

Я думал, что после такого шикарного жеста, когда я, можно сказать, даром незнакомому человеку отдавал все, балетмейстер угомонится и останется доволен. Не тут "то" было!

- Мне нужны не только женщины. Понимаете, что я хочу сказать? Женщины, девушки, девочки - это ведь еще не все люди. Их и так всегда столько приходит на уроки танцев! Только с кем они будут танцевать? Я не могу один со всеми, я не должен. Я не танцор, я учитель танцев. Мне нужно заранее все организовать, чтобы пришли и всегда приходили партнеры противоположного пола. А их, бывает, очень сложно найти. Или надо кому-то платить вперед, заранее, или привлекать каким-то другим нестандартным образом.

- Да, это трудно. Я понимаю. Без партнеров танцы - это уже не танцы, - согласился я, - только чем я могу помочь? У меня вообще нет знакомых мужчин. У меня есть несколько знакомых женщин... с детьми. Это все, кем я могу помочь. Своей студии с зеркалами у меня нет, денег - тоже мало. Все, что я могу для тебя сделать - походить с тобой по русским бизнесам. Мы, может, найдем какие-то деньги. Тогда тебе заплатят авансом в качестве рекламы. Может, мы за пару недель даже пару тысяч соберем. Только это еще надо попробовать и, конечно, не факт, что соберем, - пробормотал я. Я обычно бываю приятным, тихим, отзывчивым человеком, но иногда, конечно, все получается наоборот, только, слава Богу, я это всегда вовремя замечаю. Я приехал в эту страну, потерял родину и семью, жену и детей, меня тут только что два раза за последний день могли "навсегда зарыть", обвинить в чем угодно, вызвать полицию и посадить, за что никогда не скажешь "спасибо", поэтому сейчас мне самому надо было помочь, я за этим и пришел к другу, а тут ко мне пристают с какими-то бессмысленными потусторонними проблемами: как женщинам брать уроки танцев за двадцать или сорок долларов в час без партнеров. И спрашивают, не знаю ли я где и как найти партнеров для несчастных одиноких бедных женщин, которые желают танцевать? (Вместо того чтобы ходить и искать себе партнеров, а потом с ними и приходить парами на танцы). Потеряв интерес к разговору, я замолчал и стал думать о своем.

Миша не обратил внимания на мою реакцию (и на мою отрешенную недовольную обиженную физиономию), вздохнул, как женщина, и, размахивая руками, как будто хотел что-то добавить к словам, сказал:

- Я думал, у вас много друзей, а не только женщины, и вы попросите всех прийти.

- К сожалению, у меня только женщины. Друг мужчина только один. Ты сам его знаешь. Хочешь, мы с Гариком вдвоем прикатимся и оттянемся, послужим, как пушечное мясо. Только я сегодня-завтра не могу. На этой неделе я очень занят.

- Я не прошу вас лично. Я думал, вы скажите, как мне найти нужных людей?

- Можно дать объявление в русскую газету и пригласить бесплатно мужчин. Прочитав такое объявление, многие, наверное, притащатся, чтобы повеселиться. Только я не гарантирую, что это будут именно те, кто тебе нужны. Мужики платить не будут, значит, надо брать деньги с женщин. Только я пасс. Я не знаю, как это делать...

- Я не об этом спрашиваю. Я ведь не знаю сколько брать. Я только приехал и еще ничего не знаю. Мне сказали, что другие просят по сорок долларов, но мне столько брать вначале нельзя. Сколько тут в Канаде надо зарабатывать?

- Сколько хочешь. Только зарабатывай - не зарабатывай - все равно будешь жить не так, как хочешь.

- Но сколько нужно, чтобы жить, например, так, как Гарик.

- Как он, ты, Миша, никогда не будешь жить. Для этого надо быть Гариком. А ты можешь жить тут, как хочешь. Хочешь - зарабатывай двадцать тысяч в год, хочешь шестьдесят, хочешь двести.

- А какой нужен минимум? Сколько стоит, например, такой дом?

- Спроси Гарика. Он хороший парень, все честно скажет. Только не сердись потом.

- Я не сержусь. И уже спрашивал. Но я не понимаю. А мне надо как-то ориентироваться.

- Что он сказал? - с интересом спросил я, чтобы узнать, что Гарик ответил.

- Что у меня в голове пирожок с капустой и еще что-то добавил по-английски, я не понял. Но у него же хороший дом? Правда? Ведь это очень дорогой район?

- Ты еще спроси Гарика, как он заработал такие деньги? Или почему у него, такого ироничного и безжалостного человека, такая милая жена? Очень хорошая женщина.

- Я это знаю. Я ведь с Наташей учился в школе.

- Значит, ты и так все понимаешь. Вот и хорошо. Подожди. Я сейчас.

Я вышел в коридор, чтобы позвать Гарика и напомнить, что пришел, чтобы поговорить о моих собственных проблемах, а также хотел извиниться, что пришел, видимо, не вовремя, и понимаю, что если к другу, к Гарику, приехал школьный друг жены, - это не самое лучшее время для моего визита, но у меня нет другого выхода. В коридоре я услышал, как на кухне родители спорят с детьми. Тема спора была хоть и бытовая, но драматическая: что одеть в школу в такой жаркий, но ветреный день, и тогда я понял, что лучше не мешать. Я не хотел оказаться третейским судьей в таком беспощадном и бесконечном споре, остановился, не зная, куда идти.

В это время у меня в кармане пикнул телефон. Это значило, что кто-то прислал смску. Я вернулся в гостиную и сказал Мише:

- Сейчас будем чай пить. Уже кажется все готово. Детки проснулись, вышли обнять родителей. Сейчас как раз обнимают.

Объяснив ситуацию, я подошел к окну, достал телефон и увидел, что пришла смска от Вари: "ia idu na rabotu ksiusha going to school ty gde volnuyus" kolia call me". "Милый, ты где? У нас все хорошо. А как ты? Позвони", - перевел я себе таким образом корявый варварский текст.

На мобильниках можно было набирать только латинскими буквами, трудно было переключаться на заглавные и ставить знаки препинания. Я положил телефон на подоконник и, склонившись, стал тыкать пальцем и сочинять ответ: "Варя, целую миллион раз. У меня все хорошо. Приду к тебе на работу выпить кофе в 12. Жди" "Variusha kiss u mill raz don"t worry i"m ok i"m now with my friends ia ne pojdu na rabotu segodnia a zaedu k tebe v obed v 12 chasov zhdi menia i my pojdem vypit" kofe vdvoem i togda ia kiss-kiss opiat" mill raz".

Написав в ответ Варе латинскими буквами всю эту магическую абракадабру, я спрятал телефон в карман и обернулся к Мише, чтобы чужой человек не чувствовал себя всеми оставленным. В это время в гостиную ввалилась вся семья Гарика. И он, и Наташа, и дети.

Сын Гарика - высокий худощавый юноша шестнадцати лет с кудрявыми растрепанными артистически волосами и искрящимися умненькими голубыми глазами подошел ко мне, чтобы пожать руку. У нас была взаимовыгодная дружба. Он знал, что папа всегда ездит на рыбалку со мной и что не было лучшего способа попасть на рыбалку, чем с папой и папиным другом, Сковородой, то есть со мной. А я знал, что лучший способ всегда оставаться желанным гостем в этой семье, если я постоянно езжу с Гариком на рыбалку (но, конечно, как программист, приношу свои сигары), и мы берем сына Гарика. Тогда все довольны, за это всем прощаются наши мелкие слабости и недостатки.

- Ну-у-у, а танцевать уже научился? Можешь закрутить девчонку в жарком танго и проскакать из угла в угол, поддерживая и заворачивая красавицу из стороны в сторону и сто раз обвивая вокруг себя?! - весело спросил я сына Гарика и, показав рукой на Мишу, добавил: - Учись, студент, лови момент, у тебя такой учитель появился.

Мне что-то ответили с разных сторон, но я уже не слышал. В кармане опять пикнул телефон.

Я вытащил телефон-раскладушку, пожал плечами, извиняясь, и отошел к окну, чтобы уединиться и проверить почту. Это опять была смска от Вари. Только на этот раз она писала мне о "другом деле", не о нас: "kolia pozvoni vike ona tol"ko chto zvonila uhozhu zhdu tebia v obed esli smozhesh" (= "коля позвони вике она только что звонила ухожу жду тебя в обед если сможешь").

Варя работала в банке, зарабатывала не так много, но это была не такая работа, о которой мечтала, хотя ей сказали, что скоро пошлют на курсы и тогда переведут на другую работу: давать кредиты или работать с бизнес-клиентами. Я никогда не понимал, какая радость работать на мелкой должности в крупной корпорации? Что за радость? У меня, видимо, было слабо развито стадное чувство, которое большинство людей, наоборот, спасает, но Варя была такая женщина, что мне было все равно, где она работает, как относится к своей работе и как у нее развито стадное чувство. Я одно понял сразу: лучше не звонить Варе на работу в течение дня, зато в обед она сможет выйти на полчаса и тогда можно встретиться в кафе.

Я не хотел звонить Вике с моего мобильника (зачем ей знать мой мобильный телефон!)

Я подошел к столу, развел руками, как будто вынужден был сделать какое-то тягостное дело и извиниться:

- Можно позвонить? - попросил я и тут только увидел, что все смотрят на меня: друг Гарик, Наташа, Миша. Даже дети тихо осторожно сели в этот момент за стол и посмотрели на меня молча, но внимательно. "С чего бы это они все вдруг такими любопытными стали?" - подумал я и покрутил в воздухе пальцем, показывая, что мне надо просто набрать какой-то номер... позвонить.

Гарик хитро улыбнулся, шикарным жестом показал рукой на угол гостиной, где на старинном столике среди ваз и рамок с фотографиями стоял современный телефон, вначале ничего не сказал, а потом добавил:

- Прошу, прошу. Туда идите, господин Сковородник. Не стесняйтесь. Наш дом всегда в вашем полном распоряжении с пяти утра и до самого позднего вечера - от первого завтрака, до последнего ужина. А мы тут посидим, послушаем, покушаем, послушаем... Говорите, мы вам не мешаем. Нам будет очень интересно.

Я хотел рассмеяться и пошутить, но, увидев, что Наташа тоже смотрит на меня какими-то необычными не-Наташиными игривыми глазами, ответил серьезно:

- Да нет у меня там ничего такого лично-лиричного! Мне только что сказали, что можно сделать так, как вы просите, - и я развел руками в разные стороны, показывая на Гарика и Мишу, - и тогда придут молодые красивые женщины, и будет просторная широкая комната, и будут даже дети. Это будет самый удачный расклад, и сейчас это все зависит только от одной женщины, с которой меня связывают очень... очень-очень отдаленные и давно забытые отношения. Меня как раз попросили позвонить. Ну что? Я могу?

- Звони, Коля, - сказала Наташа и рассмеялась.

- Звони, звони... Сковорода. Мы что тебе мешаем? - самым ироничным образом воскликнул Гарик.


Глава о том,

что делать простому мужчине, который должен выступать как какая-то знаменитость в двух разных трудных ситуациях


Пока я вспоминал, как закодировал в памяти телефон Вики, Гарик как благородный друг (он иногда делал такие жесты) развернул газету и начал читать статью вслух, чтобы отвлечь жену и гостя.

- Смотрите, что пишут. До чего все-таки наш мир стал развит в положительном смысле. Даже католическая церковь решила признать ошибочными прежние заблуждения. Послушайте, перевожу с листа как могу: "Теологическая комиссия Ватикана нашла все основания надеяться, что младенцы, умершие до крещения, попадут-таки прямо в Рай, и прежние суждения, что такие младенцы попадут не в Рай, а в приграничную область ада, где грешников жгут огнем, очищают, зато потом выживших можно пустить в рай, - все это воплощает крайне ограниченный взгляд на спасение некрещеных младенцев". Это прекрасно, надо поблагодарить Бога и здравый смысл, что даже в Ватикане, наконец, поняли, что нельзя выбирать души, спасая их. Я бы всех пустил в Рай. Кто будет там хулиганить? Правда, кто-то может и будет. А что еще делать иному человеку в Раю? Тогда можно потом таких взять и выгнать. Или это будет уже не Рай, если кого-то выгоняют или могут выгнать! Вот мой друг, Коля, который сейчас звонит по телефону и не может включиться в дискуссию, любит рассуждать: почему и зачем Адама выгнали из Рая? Не важно почему: из-за Евы или нет. Важно, что, значит, этот мир стал уже не Раем, если ясно, что могут выгнать. А, может, друг Коля не прав и Рай - это такое место, откуда обязательно должны, рано или поздно, выгнать, и потому это Рай. Потому что Рай - как баня. Там хорошо именно потому, что рано или поздно оттуда придется выйти. Жизнь - это рай, потому что это как баня: отпарился, вышел, считай, умер, потому что назад больше не вернешься.

Я, наконец, вспомнил и сложил в один ряд все приметы Викиного номера, который начинался с цифры 2 - это я помнил, потому что два - это была цифра Вики, которая была второй женщиной из четырех на яхте (первая по значению для меня была Варя), затем опять 2, потому что я соблазнился вначале на Вику, потом 4, потому что было четыре женщины, а дальше шли уже простые (почти неделимые) числа 5537, которые легко было запомнить после всего, что надо было запомнить до этого. Я набрал полученный номер. Мне повезло, не ошибся.

- Вика? Это Николай. Мне сказали, чтобы позвонил, - начал я.

- Коля! Колечка, перезвони через пять минут, сейчас не мог. Обязательно перезвони, - услышал я голос Вики.

- Я не смогу потом! Давай говори. Я подожду пару минут у трубки, если ты занята. Я в гостях, не дома.

- Подожди.

Вика отключилась. Гарик тоже замолчал. Снова на меня уставились все: Гарик, Наташа, дети и Миша. Каждый, наверное, по-своему думал о том, кому я звонил. А я в это время заподозрил, что, наверное, во время разговора по телефону что-то не так сказал и теперь все будут думать, что Вика моя прежняя подружка, а я не хотел, чтобы кто-то подумал, что у меня были близкие отношения с Викой (потому что потом Миша увидит ее и даже вполне возможно Гарик с женой и со всей своей семьей).

- Теперь даже женщины могут одновременно с несколькими подружками болтать по телефону. Так что там, Гарик, по поводу Рая? Кого теперь пускают? Младенцев-нехристей пустили?

Гарик подыграл:

- Пустили, Коля, пустили.

- Как же так? Церковь не побоялась нехристей пустить? Значит, теперь все полезут.

- Полезут, Коля, полезут, и каждый мерзавец скажет, что в душе младенец... лишь бы пустили первым, а как проверишь? Столько будет жульничества. Потом выгонять придется. Я помню. Ты предупреждал.

После этих слов все задумались.

Вика, наконец, вернулась ко мне.

- Колечка, прости, - я услышал густой, сочный захватывающий голос. - Я не могла, полчаса говорила со всеми девчонками, мы обо всем почти договорились, и ты позвонил. Я не могла прервать разговор...

- Ты говорила одновременно? И с Варей? С Зоей, Мариной и со Светой? У вас там деловая телеконференция? Ну, даете! Я даже не знаю, как всех собрать по телефону... Надо было и меня подключить! Ты думаешь, что мне разговор милых барышень был бы не интересен и я был бы лишним?

- Я не знала, как, - оправдалась Вика, смеясь довольно и заигрывающе.

- Беда в том, что я тоже не могу помочь. Ладно, я сейчас в гостях. Говори по делу, что придумали?

Я закрыл трубку и объяснил слушавшим: "Она хорошая танцовщица, работает в школе балета, всех тут знает. Они что-то затеяли. Сейчас узнаю. Это может нам очень помочь", - я показал пальцем на Мишу.

Гарик хитро ухмыльнулся, но так, чтобы никто, кроме меня, этого не заметил и "закатил в потолок свои маленькие ехидные ироничные голубые глазки".

Вика позвала:

- Колечка, ты слышишь? Ты куда-то пропадаешь! Мы все помним, как было здорово, когда мы катались на лодке. Слышишь?

- Слышу! Слышу. Говори. Мне тоже было приятно, - ответил я и помахал руками, обращаясь к слушателям, чтобы показать, что говорю это просто так, чтобы поддержать разговор, - что вы придумали?

- Мы собираемся сегодня вечером у меня дома. Ты придешь? Коля, ты обязательно должен прийти. Мы собираемся ради тебя, чтобы отблагодарить, понимаешь?

- Конечно. Приду. Куда я денусь. Только со мной будет один человек, мой друг, Миша. Он недавно приехал, отличный артист, он тоже танцевал на сцене. И, может, со мной придут еще друзья с детьми. Можно? Я буду рад тебя видеть, - сказал я, но был не совсем искренен. Я чуть-чуть хитрил. Я подумал, что Миша, наверняка, оценит Вику, увидит в ней родную душу, почувствует родное тело, тогда они моментально взаимно заинтересуются танцами, друг другом и Вика перестанет строить планы относительно меня. Зато Гарик с Наташей будут следить за тем, как я веду себя с хозяйкой дома, с Викой, и не будут вообще обращать внимания на Варю. (Я хотел скрыть Варю на первое время от посторонних любопытных глаз).

- Я думала, ты один ко мне придешь... и останешься.... - разочарованно, с обидой сказала Вика. (Пауза). Я понял, что Вика о чем-то задумалась:

- Ты у меня никогда не был, - добавила она.

- Не волнуйся, скоро буду, - ответил я и, отвернувшись, "пряча разговор", постарался сказать побыстрее так, чтобы мои слова не расслышали в комнате:

- Я же не приду с какой-то тетей. С друзьями буду. Я не знаю, насколько мы задержимся, но я приду. В этом можешь не сомневаться.

Я закончил разговор, обговорив, когда приду, и обернулся к друзьям. Гарик (вредные, конечно, люди эти драматурги) не удержался от комментариев.

- Наш великолепный Коля в женском тридевятом царстве просто нарасхват. Можно позавидовать! Благородные барышни готовы собираться вместе, чтобы не ссориться и строго по очереди по порядку пообщаться с таким красавцем.

- Перестань, - Наташа взяла Гарика за руку. - Зачем ты вынуждаешь человека оправдываться в том, в чем он, может быть, не виноват.

- Да виноват он, виноват! Что я не знаю? Узнают коней ретивых по каким-то там таврам, а я Колю узнаю по его, пардон, глазам. И, вообще, я знаю, как это бывает.

- Да, у вас глаза очень странные. Вам надо носить длинные волосы, - сказал Миша, приглядываясь ко мне и о чем-то думая.

- Ему надо длинные вериги носить, ниже пояса, а не длинные волосы, - не удержался Гарик, чтобы не съязвить.

После этого возникла пауза. Кто-то вспоминал, что такое вериги, а кто-то пытался представить подойдут ли мне длинные волосы или мне лучше носить вериги. Я не знал, что сказать, а Гарик с Наташей тоже остыли. Миша спросил, что это за Вика, где она танцевала? Я рассказал, как познакомился с молодыми женщинами. Я старался говорить естественно и не скрывал подробностей, кроме некоторых, разумеется. Гарик вначале молчал и хмыкал, а потом опять не удержался и стал комментировать:

- Яхта такая... специальная! Для одного мальчика и четырех девочек. Почему меня никто никогда не приглашал покататься на такой? Вот скажите, чем я хуже Коли?

Наташа опять схватила Гарика за руку. Дети с интересом смотрели на нас. Миша тоже слушал как ребенок. Сын Гарика, я видел, заинтересовался, что я ездил на яхте, а дочка Гарика с Мишей интересовались вообще всем остальным.

Я понял, что зря пришел сюда. Гарик мне не поможет. Даже Наташа, которая, конечно, меня понимает по женской части и знает все канадские законы, ничего не подскажет. Ну и ладно. Я передумал рассказывать Наташе о своих проблемах, о том семейном беспределе, который создавали женщины двух поколений и спрашивать совета, как мне с ними себя вести. Разговор с Викой изменил мои планы. Теперь я мог прийти к Вике вместе с семьей Гарика, с танцором Мишей и совсем по-другому встретиться и с Викой, и с Варей.


Мужчина, решивший одновременно хитрить с двумя-тремя женщинами, должен понимать, что встал на тонкий лед и вряд ли хитрости сработают, а те, которые сработают, скорее всего, унесут в другую сторону, куда никто не хотел идти.


Вечером я приехал к Вике с Гариком, Наташей и Мишей. Дети Гарика отказались ехать в чужой дом, а я уговаривал, соблазнял, рассказывал, что будут и другие дети. Кстати, оказалось, что врал, потому что детей не было. Варя приехала одна, Света вообще редко видела своего ребенка, Вика отдала дочку Марине, а та оставила дома обеих девочек и приехала на вечеринку одна. Так в одной квартире собрались восемь человек: я, Миша, Гарик и пять женщин (включая Наташу). Вика жила шикарно, не так, как Варя. От своего мужа скрипача она, наверное, оторвала какие-то небольшие деньги. Квартира была двухкомнатная, с широким балконом в гостиной, мебель была куплена в магазинах, а не так, как у Вари - взята у друзей и найдена на распродажах всякой рухляди.

Играла музыка. Все знали, что Вика и Миша - профессиональные танцоры и ждали, что пара покажет класс. Но вышло по-другому. Вика хозяйничала на кухне, готовила коктейли с моей помощью, конечно (утащила меня с шуточками, но почти насильно), а с Мишей танцевала Варя - и как танцевала! Оказалось, Варя пару лет в детстве училась в балетной школе. Гарик принес с собой диск Астора Пьяццоллы - аргентинского бога танго в исполнении знаменитого японца-виолончелиста. Музыка такая, что дышать трудно. Японец терзал смычком струны виолончели, как совестливый человек от пережитого стыда всю ночь терзает душу, а рояль иногда гремел так, что я думал, вылетят к чертям клавиши! Танго в исполнении Миши и Вари мне понравилось в тех моментах, которые я видел, но посмотреть все выступление мне не дали. Вика все время хватала меня, отвлекала и манипулировала моими руками: просила передать какие-то стаканы, фужеры, потом чашу с кубиками льда и щипчиками, затем тарелку с фруктами. Мои руки, глаза, мой мозг и язык были заняты какой-то ерундой, коктейлями и кислыми шутками. Я пытался изъять момент, чтобы найти повод и пристроить Вику к Мише. Наконец мне это удалось. Когда мы с Викой разносили коктейли, я выпалил:

- Ну, а вы, профессионалы, можете показать что-то настоящее? Варя отлично танцует, но все знают, что она будущий банкир, для нее танцы - это просто невинные увлечения ушедшего детства.

Мне, наконец, удалось связать хоть на несколько минут Вику с Мишей. Я, правда, совсем не увидел, как они танцевали, а бросился к Варе и стал шипеть с возмущением.

- Варечка, ты что делаешь? Ты сюда танцевать пришла? - сурово прошипел я.

Счастливая, довольная Варя, все еще взволнованно дыша, честно ответила:

- Но это же Пьяццолло!

- Ну и что, что Пьяццолло?

- Коля, я столько лет не танцевала!

- И сейчас не нужно было. Еще не время танцевать. Ты что сюда за этим пришла? Это же не танцплощадка?

- Да? Почему? Ты мне сам сказал! Ведь нас всех для этого звали. Коля, что с тобой? Я же не хотела танцевать с Мишей. Так получилось. Я пришла, чтобы увидеться с тобой. Но потом меня пригласили, а музыка увлекала. Что в этом плохого? Миша танцует намного лучше меня, но... что в этом такого?

- Варя, у тебя сейчас проблема не со мной и не с Мишей. У тебя проблема с дочкой. А где она? Почему ты не вытащила с собой ее? Я же сказал, что сюда придут дети. Дети не пришли, но почему ты Ксюшу не взяла? Было бы очень хорошо, если бы она увидела, как ты танцуешь. Было бы очень здорово и полезно, - добавил я задумавшись.

- Если ты так считаешь, я могу позвонить Ксюше. Она уже дома и знает, как сюда ехать. Она будет тут через пятнадцать минут.

- Зови. Иди. Звони. Иначе у нас могут быть большие проблемы. Твоя дочка - это не чужой для нас человек, для тебя и меня. Если ей будет плохо с нами, нам будет еще хуже, поверь. Звони, зови, пусть придет и все увидит: и меня и тебя, и не дома, а здесь, - распорядился я, потому что мне не терпелось собрать всех в одном месте: и Варю, и Ксюшу, и моих друзей Гарика и Наташу, и Вику, чтобы посмотреть, как все эти люди, живущие вокруг меня, могут существовать, общаться, дружить и быть вместе. Наверное, я слишком часто спешу и тороплюсь собрать людей, которые дороги мне, но которые не должны быть вместе.

Варя пошла звонить дочке. В это время профессиональные танцоры отработали танго, я тоже похлопал, хотя пропустил весь танец и увидел только кульминацию: Вика - внушительная женщина - изогнулась и почти коснулась затылком пола, а низенький Миша как-то незаметно, без всяких усилий, удержал здоровенную партнершу одной рукой за ее руку. Вика под аплодисменты быстро раскланялась и бросилась ко мне, а Миша, лавируя среди гостей, так же быстренько направился к Варе. Гарик не долго выбирал между оставшимися девочками и, пошутив с толстушкой Светой, закружился с Мариной. Тогда Наташа подхватила под руку Свету и они ушли к окну, уселись на диван и стали о чем-то разговаривать.

Все оказались заняты какими-то приятными делами, только я один должен был страдать, готовя с Викой салат из крабов. Я поджаривал кусочки крабов с анисом на оливковом масле, Вика резала чеснок, искала у себя в шкафу подходящую приправу и вдруг спросила как бы между прочим:

- О чем ты говорил с Варей? Мне кажется, вы спорили.

Я был человек опытный по части допросов, меня трудно было поймать на внезапности вопроса и оговорках.

- С чего ты взяла, что мы спорили. Это был не спор, а уточнения. Я спросил, где Ксюша. Варя пришла одна, а ее дочке девятнадцать лет. Я сказал, что в таком возрасте надо выводить дочку в свет и брать с собой на все вечеринки. У меня тоже дети, правда, чуть помладше. Я думаю, что родители тоже должны о детях как-то думать.


Строить планы, рассчитывая на женщин - это все равно, что строить город на песке или копать для удовольствия бассейн в сугробе снега.


Когда салат из крабов был готов, Варя все еще танцевала с Мишей. Я взял ложку и хотел постучать по бокалу, чтобы привлечь внимание к нашему салату, пригласить выпить за хозяйку дома, но Вика перехватила мою руку и потащила меня в спальню.

- Подожди. Мне еще надо, чтобы ты помог. Кресло у дочки в комнате шатается, скрипит, я не знаю, что делать... Пошли, пошли, посмотришь, можно ли починить креслице....

Я послушно поплелся. Когда мы оказались одни в детской комнате, Вика усадила меня на кресло на колесиках, стоящее перед компьютерным столом (компьютера не было, но была куча разного хлама). Я сел, покачался. Кресло скрипело. Я чуть приподнял сиденье, стало лучше. Вика упала на колени передо мной, обняла и зашептала:

- Ты сказал, что придешь и останешься. А ты что делаешь?

- А что я делаю? Я пришел, как обещал, вместе с друзьями.

- Ты смотришь все время на Варю. Ты ради нее пришел или ради кого? - темные глаза Вики засверкали серебряными молниями, и эта, как я думал раньше, беззаботная и счастливая женщина, казалось, готова была меня самого опрокинуть, прижать к полу в трагическом танго и придушить в итоге.

Только я не испугался. Стал с Викой вилять, увиливать и объясняться.

- Если ты заметила, я пришел с друзьями к друзьям и ради друзей. И как ты могла заметить, не я, а Миша весь вечер танцевал с Варей. И при чем тут Варя? У нее сейчас дочка сюда придет. Ты видишь, я все сделал, как ты просила, кресло не скрипит. Надо было просто поднять чуть-чуть, теперь все будет нормально.

- Я не за этим звала.

- Я знаю. А за чем?

- Ты останешься? Обещай!

- Как я могу остаться? Я пришел с Гариком. Если останусь, ты знаешь, что будут потом говорить? Даже не заводи такой разговор.

Вика вцепилась в меня и стала тискать с жадностью, как голодная девочка, которой достался на вечеринке родителей большой толстый бутерброд, а она не знала, с какой стороны и как побыстрее слопать, чтобы и насытиться и не испортить фигуру.

Отрывая руки жадной женщины, я пыхтел с громким негодованием:

- Перестань! Вика, не дури, перестань. Что тебе за радость разрывать меня на части в такое время. Сейчас кто-то зайдет, увидит! Знаешь, как мы будем смешно выглядеть!

- Никто не зайдет. Не волнуйся. Там взрослые люди и все все прекрасно понимают.

- Гарик зайдет. Ты его не знаешь. Постучит и тут же влезет. Спросит, а есть ли тут, простите, кубинские сигары? Он все увидит, поймет, а потом будет шутить и издеваться, сколько захочет. Ты слышишь! Там уже шумят, танцы закончились, сейчас пойдут нас искать. Перестань!

Я вырвался, вскочил на ноги, поднимая одновременно Вику и стараясь отодвинуть роскошную страстную женщину на какое-то более безопасное расстояние.

Часто трудно завоевать женщину, но иногда гораздо труднее отделить от себя хоть на минуту завоеванное. Я не осуждаю Вику, она хотела получить то, что хотела. Каждый человек живет по-своему и каждый живет только один раз (поэтому только он сам может осуждать себя, как умеет, как научился), но я уже стал другим, мне совсем не хотелось шутить и баловаться с Викой. Я чувствовал, что, встретившись с Варей, попал в другой мир, более страшный и глубокий, мир, в который нельзя было погружаться балуясь, ради развлечения, ради того, чтобы заполнить какой-то деятельностью месяц или два одинокой, пустой, несчастливой жизни. Вика тоже была не простая молоденькая девочка, она уже умела хватать, рвать, держаться, цепляться за то, что было нужно ей, но умела и терять. Когда мы встали, сразу почувствовали, что что-то уходит, наверное, уже навсегда, но мы стояли еще так близко, что даже глаз друг друга не видели. Вика вцепилась рукой туда, куда она, конечно, имела право вцепиться, но сейчас это было напрасно.

- У меня там ничего сейчас нет, - выдавил я сквозь зубы и виновато вздохнул.

- А мы посмотрим... - прошептала Вика, стараясь, чтобы голос был таким страстным и нежным, и игривым, и безразличным, и шутливым, и каким-только-можно, и таким профессиональным, как секс по телефону, - мы возьмем и посмотрим...

- Если ты не перестанешь хулиганить, Вика, и сюда зайдут ребята - будет очень стыдно. Перестань! Давай вернемся к гостям. Отпусти меня... и эту штуку... отпусти нас, пожалуйста.

Я не мог оттолкнуть Вику. Я не хотел обидеть ее даже жестом. Каждый человек может цепляться за все, что хочет, за все, что, как он думает, может его спасти. Если Вика так липнет и припадает ко мне, значит, это ей сейчас нужно. Я не могу оторвать ее, я только должен ждать и ждать, пока пройдет время, когда она сама остынет или когда время ее остудит и образует расстояние. Ну не будет же она в наши немолодые годы ревновать меня к Варе!

Мой расчет оказался верным, Вика почувствовала, что меня не разогреть. Она вдруг обняла меня тепло и ласково, как-то по-бабьи, зацеловала с наслаждением все, куда попадали губы и, наконец, отпустила...

Когда мы вернулись в гостиную, гости скопились у кухонной полки, жевали салат из крабов, смеялись и шутили, но как только мы показались, на нас посмотрели все так внимательно и вопросительно, что пришлось оправдаться.

- Я даже кресло не могу починить сама. Хорошо, что Коля мастер на все руки.

- Мы это знаем. Мы тоже Колю любим, - промычал с ухмылкой Гарик и поднял одной рукой тарелку, другой вилку. - Божественный салатик. Хорошие крабики. Неземные.

Варя растерянно смотрела на меня, Гарика, Вику и не понимала, о чем шутят. Обычно она была бледная, точнее белокожая, но сейчас, после нескольких танцев с Мишей, ее лицо румянилось, как щечки русской красавицы в морозный день. Я с досадой подумал, что пока я разбирался и прощался с Викой, Варя нашла новых знакомых. Ей придется отпихивать Мишу, как только что мучился, страдал за мои прежние грехи, отпихивал и прощался с Викой я.

В это время запищал домофон. Вика побежала к двери узнать, кто пришел. Это была Ксюша. "Hi, it"s me. May I come in?" - услышал я голос Вариной дочки. Она говорила по-английски без акцента, но ее резкий, отрывистый голос легко было узнать. Вика ответила "Соme in!" и нажала кнопку, чтобы двери внизу открылись. Я посмотрел на Варю и кивнул. Она не поняла, что я хотел сказать, и выглядела растерянно. Тогда я подошел ближе, взял Варю под руку и повел к двери.

- Лучше будет, если мы встретим Ксюшу у лифта.

Варя прижалась к моему плечу, усталая, горячая. Мы вышли в коридор.

- Я постараюсь ничего не говорить, но буду рядом, чтобы она привыкла к нам, - сказал я.

Варя ничего не ответила и несколько раз глубоко вздохнула, словно готовилась переместиться из огня в полымя.

Пока мы прошли по коридору, Ксюша успела подняться на лифте. Двери раскрылись, она увидела нас вдвоем.

- Вы что тут делаете? - удивленно, но раздраженно и без улыбки спросила она, и видимо не понимала, почему Варя так возбуждена и чем так разгорячена. - Посмотри на себя! Ты вся мокрая. А этот с тобой почему сухой? Привет, массажист! - стараясь не встречаться со мной глазами, поздоровалась нахальная девчонка.

- Привет, трудный ребенок с грубыми манерами. Я даже не подозревал, что ты можешь быть такой наблюдательной. Я только знал, что ты всегда очень вежливая.

Ксенья бросила на меня презрительный взгляд и фыркнула с отвращением. Варя молчала и, стиснув мою руку, как будто умоляла о чем-то.

- Твоя мама танцевала весь вечер. Устала, а ты на нее набросилась, как кошка, которой прищемили хвост.

- Так ты еще и танцуешь? - безжалостным голосом спросила она.

- Конечно. Как видишь - не сейчас. Стою и ругаюсь с тобой вместо того, чтобы вернуться к друзьям. А твоя мама танцевала не со мной, а с профессиональным балетмейстером, и ты бы видела, как она танцевала. Чтобы ты знала, я так не умею! Лучше бы поучилась у мамы чему-нибудь хорошему.

- Love to. А то она меня всегда только плохому учит. Слышишь, Варя, ты меня должна учить хорошему. А то буду жить потом как ты с массажистом... Который даже танцевать, оказывается, не умеет.

Обмениваясь шпильками, колкостями, обидами, мелкими оскорблениями, шипя, надменно хмыкая и бесчувственно похохатывая, мы подошли к Викиной двери. И тут остановились. Никто не решался войти первым. Даже Ксюша. Вначале я хотел как-то сгладить ситуацию, попросить девчонок не ссориться на людях ни между собой, ни со мной, а потом понял, что просить не стоит, бесполезно. Ксюша будет делать то, что захочет, и никакие договоры с ней невозможны. Хотя бы подписалась даже кровью. Но я не знал, зачем она пришла, что у нее на уме. Тогда я не стал сдерживать себя, а прямо перед дверью в коридоре сказал провокационно:

- Вот, девочки, мы пришли. Соберитесь, возьмите себя в руки. Это наш первый совместный выход в свет. Приготовьтесь.

Я посмотрел на Варю. Она пыталась взять себя в руки и выйти в свет. Ксюша ответила долгим взглядом, а потом театрально закатила глазки, будто устала от меня. (Она, кажется, еще не поняла, как надо себя вести).

- Вот и хорошо, девочки. Готовы? Двинулись вперед и с улыбочкой.

Сказав это, я открыл дверь.


Если ищите спокойствия - бегите от женщин, если ищете женщину - бегите на танцы, если хотите танцевать - поскорее найдите партнершу, а то выйдет все наоборот.


Мне трудно представить, как мы выглядели со стороны, когда вошли в квартиру Вики. Я потом спросил Гарика, но он сказал, что не помнит (врет, драматург). Я думаю, мы выглядели не так страшно. Ксюша была в джинсах, которые хоть низко и туго "сидели" на бедрах, однако пупок с колечком был не виден, потому что девушка надела на этот раз длинную белую кофточку с синими цветочками, такую длинную, что почти касалась штанов, так что можно было сказать, что Ксюша была одета вполне благопристойно.

Я пропустил Ксюшу, и мы с Варей вошли за ней.

- Молодежь пришла! - воскликнул Гарик, который под защитой молодой жены мог позволить себе шутить с молоденькими девочками. Он захлопал в ладоши, но не так, как аплодируют, а так радостно и довольно, как будто собирался что-то съесть.

- Ксения, вы опоздали на пир богов, теперь надо честно отработать штрафную. Пить молоденьким девушкам в Канаде не рекомендуется? Значит что? Штрафная для вас, красавица, - это белый танец! Выбирайте. Тут можно кого-то выбрать, если посмотреть и поискать. Миша, конечно, самый лучший танцор среди нас, но я тоже не какой-то валенок на полке. Еще Коля, ну, Коля - это не такой танцор, как мы с Мишей, но у него добрая душа, что редко случается в этом мире. Так что выбирайте!

Ксюша ничего не ответила и даже, кажется, не обратила внимания на шуточки и задорный тон Гарика, она подошла ко мне, положила руки на плечи (играла музыка) и сказала не шепотом, но тихо, чтобы никто не слышал, густым, грудным не детским голосом:

- Давай, массажист! Или ты только с Варей танцуешь?

После этого закрутилась "адская свистопляска". Гарик танцевал с Викой, Миша с Варей, я с Ксюшей, а Наташа со Светой вернулись беседовать на диван, стоявший возле окна. Я крепко держал Ксюшу за талию, но не прижимал, а наоборот отталкивал, стараясь соблюдать дистанцию, а хитрая девушка целеустремленно разрушала все преграды и, наконец, прижалась, сомкнув руки на моей шее, повисла, как бесполезный подарок, как незаслуженный лавровый венок. Музыка играла бестолковая, это было уже не танго, когда можно было стоять и трястись или топтаться, обнимая друг друга за плечи. Миша обратил внимание, как мы тесно стоим с Ксюшей, подумал, наверное, что в Канаде так принято, обхватил и закружил Варю, тиская молодую женщину, как мне показалось, совсем не так, как должны держать партнершу профессиональные танцоры. "Господи, когда это мучительное издевательство закончится!" - взмолился я, и в этот момент Вика оставила Гарика и выключила музыку.

- Давайте выпьем и закусим, - позвала она. - Девочки, скорее сюда, ухаживайте за мальчиками, чтобы они у нас не умерли от голода, их ведь меньшинство.

Света засмеялась и стала считать девочек и мальчиков: вышло почти два к одному.

Я оставил Ксюшу и направился к Варе, но не тут-то было. Миша, казалось, не выпускал молодую женщину из объятий и шептал ей что-то. Я остановился и раздосадованный свалился на диван. Но на этом мои неприятности не закончились. Ксюша стала вести себя в женской компании подружек как равная. Взяла два бокала с коктейлем, подошла ко мне, села рядом, отдала один мне, прижалась ко мне и положила руку с бокалом мне на плечо.

- Выпьем, Коля, на брудершафт. Я никогда не пила "на ты" с массажистом. Давай. Не стесняйся. Тут все свои. Не бойся, Варя будет очень рада, что мы подружились.

- Ты бы лучше не баловалась коктейлями, дочка, а принесла и мне и маме что-нибудь закусить.

- А ты ей сам отнеси. Видишь, как она наслаждается. Только не с тобой! И не закусывает! Варя любит танцоров, а не массажистов. Иди. Я тебя не держу. Кому ты нужен.

Я вздохнул и добавил с упреком:

- Ксюша, я тебя прошу, перестань так глупо муссировать эту тему с массажистом. Надоело мне! Ты, как маленький ребенок, который бегает, дразнит старшую сестру и кричит "тили-тили-тесто-зених-и-невеста!" Ты же не такая глупая. Ты взрослая интересная девушка, вся запутанная в каких-то непонятных мне чувствах, обидах, мыслях. С тобой интересно разговаривать, ты иногда умеешь шутить, умеешь злиться, хорошо играешь словами, но часто перешучиваешь. Это ничего, это хорошо! Потом научишься. Но ты же не злодейка, правда? А что ты делаешь! Зачем ты маме жить не даешь, прямо душишь упреками и висишь как петля у нее на шее? Нельзя же так!

Последнюю фразу я проворчал уже без всякого осуждения и вообще безо всякого чувства. Я устал от этой девушки.

- Ты думаешь, это я во всем виновата?! А вот и нет! Я сама хочу жить и наслаждаться жизнью, а она не дает! Все хочет сначала себе, - отрезала Ксюша холодно и спокойно, не громко, но почти с яростью.

- Да кто тебе не дает! У вас вообще должны быть разные наслаждения, у каждой свои удовольствия. Только шоколад и мороженое, наверное, у вас могут быть общими. Что ты от нее хочешь?

- Ничего! Мне от нее ничего не нужно. Я тебя хочу, Коля! - прошептала Ксюша, оскалила зубки и начала, сидя на диване, пританцовывать и притопывать ножкой, играя какую-то роль, так что даже меня в резонанс закачало.

"Слава Богу, теперь Коля, а не массажист" - подумал я с облегчением, но рано обрадовался. Я замолчал и от нечего делать набрал полный рот мартини с апельсиновым соком. Дыша носом, я задумался и задержал дыхание, чтобы сосредоточиться и успокоиться. В этот момент Ксюша решительно наклонилась, чтобы открыто поцеловаться. Она прилипла к моим губам, чтобы показать всем, какие у нас близкие отношения. У меня был полный рот мартини. Я наслаждался этим мартини и переливал туда-сюда движением языка из стороны в сторону. Когда мне неожиданно перекрыли нос и я не смог дышать, (кроме того, у нас были бокалы в руках и поставить было некуда, приходилось держать, я не мог оттолкнуть "ужасного ребенка" и был не в силах что-либо сделать, я чуть не задохнулся. Слава Богу, Ксюша, похоже, сама не очень хотела придушить меня насмерть "гомерическим поцелуем" и преследовала какую-то другую цель. Целуясь, она теребила и мяла одной рукой мое правое ухо пальцами, но вскоре бросила и меня и мое затрепанное ухо как пустой бокал с выжатым лимоном.

Я вздохнул и распрямился, оглянулся по сторонам. Все смотрели на нас и о чем-то думали. Немая сцена началась внезапно и длилась долго. Даже Гарик, драматург, не придумал, что сказать. Ксюша, довольная тем, какой эффект произвела, сидела рядом, прижавшись ко мне, молчала, сосала коктейль, а я должен был сказать что-то ради оправдания.

- Ничего особенного! Это был просто детский дружеский брудершафт, если кто не понял, - я развел руками, чтобы показать, что не винен ни в каких прегрешениях и совершенно чист в помыслах, как детская азбука с картинками. - Мы первый раз, кстати, целовались.

Тут мне пришла в голову замечательная мысль.

- Отдохнули? Давайте опять будем танцевать! Только пора поменяться партнерами или партнершами. Молчание - знак согласия. Значит, я должен выбирать первым. Варя, ты сегодня нарасхват и я тоже горю желанием потанцевать с тобой. Миша, ты чего ждешь? Приглашения? Теперь твоя очередь выбирать! А потом Ксюшина! Гарик, включи, пожалуйста, музыку! Ты же понимаешь, что сейчас надо сделать!..

Взяв Варю за руку, обхватив ее, я зашептал тихо одними губами, почти не дыша:

- Что ты делаешь? Еще минута-две и Ксюша проглотила бы и высосала меня насухо, как буржуй сосет свою устрицу, чмок-чмок и больше не было бы меня, она бы проглотила или отравила насмерть ядовитыми поцелуями. У нее какая-то цель... У нее какой-то хитрый и злой замысел! Я не понимаю, чего она хочет? Может, мы зря ее позвали? Я был не прав? Очень трудно с ней. Она манипулирует мною, как хочет: то гладит, как девочка пойманную кошку, целует, как школьница одноклассника..., тоже пойманного, а то хватает за горло, и я чувствую, вот-вот свернет мне шею или задушит, но не понимаю за что. Что она от меня хочет? Чего она хочет этим добиться?

- Зачем ты с ней танцевал? Мы договорились, что зайдем вместе, но ты будешь держаться в стороне. Ты должен был сидеть на диване и говорить с Наташей или Светой. Мы же об этом договаривались?

- Договаривались. Я старался держаться, но потом не так все получилось, я понял, что слабее твоей дочки. Давай не будем спорить! Я что должен знать, что делать? Ты даже не представляешь, как я тут зажат, затиснут, а ты меня еще упрекаешь! Я же не могу ругаться с твоей дочкой. У нее такой трудный возраст. У вас обеих такой трудный характер. Послушай, мне кажется, она липнет и прижимается ко мне совсем не так, как это кажется со стороны. Она, похоже, хочет победить тебя по-женски, понимаешь. Увидела, как нам хорошо друг с другом, теперь вот что придумала. В этом нет ничего постыдного, но этого не надо делать. Я не знаю, куда теперь? Куда убежать, как спрятаться?

- Ты хочешь, чтобы мы встречались тайком? Чтобы я пряталась от дочки? - опять как будто с упреком, словно повторяя мои собственные недавние мысли, с обидой воскликнула Варя.

Мы остановились.

- Я не говорил этого! Я сказал чисто логически размышляя, что она пытается победить тебя! Кто у нее есть еще для сравнения? Она смотрит на тебя и думает, что если все любящие тебя полюбят ее больше, чем тебя, тогда она уж, наверняка, состоится как молодая женщина. Это такая зависть, очень мелкая, арифметическая, понимаешь, это не древнегреческая зависть, - как смог объяснил я. - Не знаю, что с этим делать. Варя, когда я жил с семьей, мои дети были еще маленькие, младше, чем твоя дочь. Я не знаю, что делают дети в восемнадцать лет? Зачем ты меня во всем упрекаешь? Я хочу быть с тобой, но я понимаю, что мы не можем быть вместе, если твоя дочь будет так себя вести и дальше. Я не знаю, что нам делать.

- Ты хочешь, чтобы мы подыграли ей, чтобы она подумала, что мы у нее ничего не отбираем?

- Нет. Совсем не это. Я думаю, что надо наоборот нарочно сейчас во всем ей мешать и пусть она тогда сама разбирается. Мы должны мешать ей! Не нужно с ней играть! Тем более по ее правилам. Вообще не нужно. Кто знает, что она хочет и чему надо будет потом опять и опять подыгрывать. Это может быть ужасно. Мы не должны обижать и унижать ее - вот и все. Но подыгрывать мы тоже не нанимались. Мы старше, чем твой ребенок. Давай будем держаться все время вместе, - последнюю фразу я вымолвил вопросительно, и это вызвало соответствующее настроение у Вари. Она согласилась с вопросом:

- Давай, но как это сделать?

- Будем показывать всем, что хотим быть вместе.

- Давай, - согласилась Варя и мы опять, скромно обнявшись, стали топтаться под музыку.

Пока мы танцевали и обсуждали планы, Миша выбрал другую женщину, и поскольку с Варей танцевал я, он пригласил Вику. "Слава Богу!" - про себя воскликнул я, заметив это, и с надеждой посмотрел на Гарика, взглядом призывая друга сделать что-то, чтобы Ксюша выбрала именно его.

Мне казалось, что если это сделать - все будет как надо: я буду с Варей, и все к этому привыкнут, примут как должное, даже Варина дочь. Но Ксюша не смирилась с такой вымышленной судьбой, моими планами и мечтами. Она вмешалась, остановила нас, схватила за руку.

- Теперь моя очередь. Я делаю свой выбор. Хочу танцевать с Колей. Он самый лучший, чтобы ты знала! - заявила Ксюша и грубо вырвала меня из рук мамы. Варя не стала драться с дочкой. Девушка опять повисла у меня на шее и положила голову на мое плечо. Она молча переступала с ноги на ногу и зачем-то пальцами незаметно щупала мой загривок.

- Ты меня замучила, - уныло прошептал я. - Если это твоя тайная цель - ты своего добилась.

- Глупый, - томно прошептала Ксюша. - Если бы я хотела тебя помучить, я бы не такое придумала.

- Могу представить... верю, умеешь. Мало не покажется. Что ты от меня хочешь?

- Чтобы ты был мой, чтобы мы встречались, ходили в кино...

- Чтобы я был твоим бой-френдом? - скривившись, как будто откусил гнилой арбуз, переспросил я.

- Чтобы мы завтра пошли в хороший ресторан, куда ты ни с кем еще не ходил. Ты ведь живешь один! И не такой бедный. У тебя есть деньги?

- Ксюша, не валяй дурака! Я хочу встречаться с твоей мамой, - я посмотрел на Варю (Она и Гарик танцевали, глядя на нас) и послал воздушный поцелуй. - Понимаешь? А не с тобой! Но я не могу встречаться с Варей, если у нас с тобой будут плохие отношения. Я хочу, чтобы у нас были хорошие отношения. Сделай так, чтобы мы поладили. И тогда, если хочешь, я пойду с тобой в любой ресторан, но если ты будешь хулиганить, вешаться, где попало мне на шею, как капризный ребенок, тогда не рассчитывай даже на стаканчик кофе в кофейне на углу. Понятно?

- А ты на меня тогда тоже не рассчитывай. Что захочу, то и сделаю, - прошипела Ксюша, но тут же опять стала говорить обольстительно, как полуженщина-полуребенок. - Встречайся, с кем хочешь. Я тебе не мешаю. Только делай это, когда меня нет! А если я не в школе, хочу, чтобы ты был со мной. Понял, Коля?

После этих слов она нахально опять поцеловала меня.

- Перестань меня целовать. Это выглядит по-идиотски. Как будто в двадцать лет взрослая девушка идет по улице и сосет леденец-сосульку. Ну что тебе за радость?

- А ты поцелуй в ответ, как целовал раньше. Помнишь? Забыл, Коля?

- Не могу. (Я хотел сказать, что не целовал тогда, дурачился, но промолчал). Пойми, я не могу встречаться с двумя женщинами.

- Почему? Ты же встречался и с мамой и с Викой? - бросила Ксюша и тут же отодвинулась, чтобы посмотреть, какое впечатление произвели на меня эти слова.

- Откуда ты знаешь?

- Подслушала. Ты же думаешь, что я ребенок? Вы все так думаете... Дети любят подслушивать. Я тоже люблю. Вот и подслушала.

Я растерялся и не мог решить, лжет она или нет? Действительно ли слышала что-то или просто почувствовала "подсудную интригу" женской интуицией и проверяла, или "разводила", брала "на пушку"?

- Можно тебя конкретно спросить, что слышала? Ты можешь честно ответить?

- Я слышала, что ты отличный любовник, тебя называют "колечка", как колечко, а не "Колечка" и у тебя всегда все хорошо получается.

Я рассмеялся без удовольствия и иронично возразил:

- Не валяй дурака, Ксюша. Это только в сказках бывает. Ты все это выдумала и ничего не слышала. Ну у тебя и характер! Почему ты такая противная, как избалованный ребенок? А ты же ведь жила совсем по-другому. Ксюша, у тебя была такая трудная жизнь, но ты молодая девушка... красивая. Ты должна радоваться жизнью! А ты вкручиваешь какое-то дешевое колечко в пупочек.

- А мне нравится жить так, как я живу!

- Вот и отлично. Я рад за тебя. Давай, рассказывай. Что ты еще умудрилась подслушать?

- Что ты веселый, смешной, шутишь со всеми. Думаешь, я это тоже придумала? А ты со мной никогда не шутил! Только поучал... (Ксюша вместо русского "поучал" сказала по-английски: "lecture me")

- Правильно делал. А что еще? Тебя надо поучать, потому что ты делаешь всегда нелепые и ужасные глупости! Зачем ты хотела отбить меня у мамы? Это так смешно! Согласна?!

- Вот и нет! Зачем это мне? Встречайся, с кем хочешь. Хочешь с Варей, хочешь с Викой. - Ксюша отодвинулась, и мы уставились друг другу глаза в глаза как враги или очень близкие люди. Ксюша улыбнулась, и мне показалось, она улыбнулась так сладко, что могла меня съесть. - Запомни, я всегда должна быть первая. Понял? Позвоню - приедешь ко мне, а не к другой, которых у тебя много. И ты должен забирать меня на машине из школы.

Ксюша вела себя так необычно, но так естественно, как гениальные сумасшедшие исполняют какую-то исключительную невообразимую роль. Я "сломался", почувствовал, что мне не хватает жара и я не смогу спорить с этой девушкой, в которой столько магнетического и столько смешного-и-противного.

- Мне очень не нравится этот твой дурацкий капризный детский спектакль. Все. Хватит, - я остановился и отодрал от себя девушку. - Ребята! Я давно так не танцевал, но хорошего понемножку. Тут, кроме Миши, Вари и Вики никто танцевать не умеет или не хочет. Наташа и Света вообще сидят в стороне. Гарик, лучше почитай что-то.

Я с мольбой посмотрел на друга. Гарик не любил выступать на публике, хотя всегда на все вечеринки приносил тексты и всегда был готов выйти на сцену. Я видел, что Гарик весь вечер наблюдал за мной. Друг согласился.

Я выключил музыку, взял Варю за руку, мы сели рядом на диван, причем я устроился с краю, чтобы рядом никто не мог втиснуться. Однако хитрый ребенок нашел, как умоститься. Ксюша бесцеремонно уселась на пол рядом со мной, положила голову мне на колени, обняла за ноги.

-Сядь по-человечески, ты же не кошка и не собака, чтобы сидеть так на полу, - нагнувшись, сухим шепотом попросил я.

- Мне так удобно, - отрезала девушка.

Я раздраженно, однако беззлобно дал ей щелбан и еще раз строгим тоном попросил: "сядь по-человечески!...", но она никак не отреагировала, только прошипела: "Отстань".

Гарик стоял в центре комнаты, смотрел на меня и, поймав взгляд, покачал головой то ли с осуждением, то ли с пониманием и сожалением.

- Пожалуйста, Гарик, прочитай драматические анекдоты о русском поэте, - попросил я, - это будем всем интересно. И смешно, и весело, и грустно, очень необычно.

Гарик достал бумажку, развернул, пробежал глазами и стал читать слегка шепелявым и вихлявым пьяным голосом:

- Называется сие произведение: "Поэт, ключница, ночь..." Однажды поэт проснулся в пять тридцать утра, едва не свалившись с подоконника, где почивал в чем был вчерась. Спрыгнув на пол, подбежал к старому фамильному зеркалу, которое двести лет хранилось в комнате для гостей за парадной залой в доме Вяземских в Большом Чернышевском переулке.

- Слава Богу, - это я. Весь как есть - я. Ах ты, сукин сын! - ласково, по-доброму прошептал поэт, оттягивая тонкими пальцами сухие жесткие бакенбарды. - Жив и всем благодарен. Если бы вчера не только винцо, но и коньячок был паленый... Ох, как бы я теперь заскучал! Ох, что бы я сейчас делал! Я бы ни за что не заснул. Я бы никогда не проснулся. Вяземский большой подлец! У него в доме бабы вечно хитрят, что-то подмешивают. Надо Андреичу сказать... А может он это сам? Никогда не знаешь, что у князя на уме. Едва ли возможно, чтобы домашние бабы Андреича выучились ферментировать такое пойло? Ух, шельма, нет сил, как чешется!

Поэт решительно потер обеими руками лицо по бакенбардам, потряс головой, как лев, побежал назад к подоконнику, громко шлепая босыми ногами по паркету, но на полпути замер как вкопанный, потом осторожно прокрался назад - не к зеркалу, а к двери. Приоткрыв чуть-чуть, тихо прошипел, втиснув губы в проем двери и издавая звуки напряженным голосом без выражения.

- Ты здесь? Нюша, слышь?

Послышались приближающиеся бабьи шаги, и поэт понял, что ждать ответа недолго.

- Барин, вы что накуралесились так вчера? Ко всем приставали.

Нюша была ключницей в доме Вяземских, верно служила многим поколениям знаменитого рода. Когда ей было десять с половиной лет, слег от удара старый князь Андрей, любивший на старости лет играть ключами с милой русоволосой не по годам сочной девочкой, и вскоре помер. Петр Андреич, старший друг поэта, тоже не брезговал развлекаться с Нюшей и учил девушку всему, чему мог. Надобно сказать, что ключницу Вяземских любили все без исключения друзья старого князя и молодого Петра Андреевича.

Поэт протянул руки, нащупал в темноте тело ключницы, привлек девушку и спросил:

- Не тараторь. Можешь вспомнить, что я вчера нагородил?

- Вы врали, что барин ничуть никому, и в особенности вам, не помогает. Что вы на него не в обиде, однакось, все равно должны серьезно надавать по физяномиях. Что вы пишите такие стихотворения, которые никто не учит, а зубрят только старика Державина и бездаря Жуковского. Это вы сами говорили, но вы, барин, не правы. Вашими стихами мои подруги увлечены изрядно и помнят хорошо... только с небольшими ошибками.

- Нюша, стой. Что у тебя за язык такой, как хвост дворовой собаки. Скажи, почему я хотел твоему барину надавать по физиономии? Я Андреича от души люблю. Он мой самый близкий друг. Что ты несешь? Я никогда ни с кем не дрался. Я могу сделать "бах-бах" на дуэли, пульнуть в воздух из пистолета раз другой - это, пожалуйста, ради уважения, но чтобы квасить кулаком по морде милого дорогого князя, который, кстати, намного старше меня. Просто стыдно за людей, которые обо мне болтают. Я скоро сдохну, как никто другой, и после меня останутся только долги тысяч на триста и никому не нужные стихи.

- Барин, вы все врете, как обычно. Идите лягте на правый бочок и не мучайтесь. Пойдемте, уложу... потом принесу рассольчика.

- Нюша, а Корсаков кто? Кто такой Глинский... Черт возьми, кто такой Глинский? Нюш, ты знаешь? Ты должна всех знать!

- Знаю, баря, всех тут знаю. Только вы не лежите всю ночь босой у окна, застудитесь, натя войлочные тапочки на ся наденьте...

Гарик продолжал читать свои псевдоисторические анекдоты. Девушки слушали, хлопали, хохотали....

Только Варя сидела рядом со мной прямо, неподвижно и молча, как будто была в вечернем платье в мягком кресле на концерте. Голова Ксюши по-прежнему лежала у меня на коленях. Я размышлял: "О чем сейчас думает Варя? Женщины часто уверены, что мужчина легко может защитить от всех бед и неприятностей. Это такой стереотип выработался. Но есть разные беды и неприятности. Есть неприятности чисто женские. Как от них может защитить женщину мужчина? Я не мог защитить Варю от Ксюши. Маму от дочки. Это как пытаться защитить будущее от прошлого или наоборот. В такой ситуации мужчина беспомощен, как ребенок, у него ни на что нет сил: ни чтобы ругаться и оправдываться, ни чтобы обвинять в свою очередь кого-то. Тогда я решил бежать, потому что другого выхода не нашел. Я понял, что надо оставить Ксюшу одну, бросить ребенка в гостях самым бессовестным образом, а самим взять и удрать, драпануть, как это следует делать по науке: быстро, решительно, чтобы никто не остановил и чтобы никто не увязался. Ксюша ведь не маленький ребенок, сама разберется, что делать, сама доберется домой даже поздней ночью: деньги у нее есть, мобильный телефон тоже, а характер такой, что ночному разбойнику-хулигану не позавидуешь, так что за нее можно не переживать и волноваться нечего. А нам с Варей надо бежать, чтобы остаться вдвоем и подумать, обсудить, что делать"

Я повернулся к Варе и твердо, решительно зловещим шепотом прошептал на ухо:

- Вставай! Мы должны уйти, свалить отсюда. Вставай! Давай, скажи, что срочно нужно уйти по делам и пусть думают, что хотят. Варечка, слышишь, вставай, поднимайся!

Как только я почувствовал, что Варя напряглась и сама делает попытку, чтобы встать, я вскочил на ноги, бесцеремонно отодвинул рукой с колен голову Ксюши и поднял за руку Варю.

- Ребята! Отличный вечер получился, жаль, мы должны идти. Спасибо всем, спасибо тебе, Гарик, очень интересно было послушать твои шутливые истории и вспомнить древние русские фамилии, спасибо, Вика, за гостеприимство, было действительно очень здорово и вкусно, однако нам пора. Ксюша, долго не задерживайся.

Мой план бегства удался (помогла наука драпология), и нас никто не преследовал.


Никто не может понять другого человека полностью, иначе мир был бы совсем другим, в нем невозможно было бы больше жить так, как мы живем.


Мы сели в Бьюик. Варя молчала. Время от времени глубоко вздыхала, значит, думала о чем-то важном. Я тоже не знал, что сказать. Только понимал, что говорить и обсуждать такие важные потусторонние вещи надо теперь долго и что лучше скорее найти подходящее место, чтобы разговор шел спокойно в нужном ритме, без спешки, иначе он сам собой начнется и пойдет как угодно, а если вокруг окажутся чужие люди, тогда разговор будет не таким простым, каким должен быть, чтобы мы могли обсудить все, что осталось неоговорено.

Я понимаю, очень сложно понять, что я написал, но в жизни, увы, бывает именно так, как я написал.

Мы поехали на набережную на полуостров Хамбер-бей. Берега в этом месте рукотворные: где-то насыпаны пляжи мелкой галькой, а в других местах свалены в кучи огромные камни - и все это тянется на сотни метров; на камнях можно спокойно посидеть, поговорить, глядя на ночной город, на центр Торонто, слушая где-то рядом на пляже шелестящий по мелкой гальке шум прибоя огромного озера. Шелестящий шум.

Когда мы устроились на камне (это был кусок размером два на три метра, почти скала!), я начал оправдываться, чтобы доказать, что ни в чем не виноват, но само собой получилось так, что я стал обвинять во всем, что случилось одновременно и Ксюшу и Варю.

- Надо было уйти сразу, потому что ты же видела, она меня целовала, как котенка, как какого-то щенка, - проворчал я. - Не знаю зачем. Может, она соревнуется с тобой? Думает, если схватит первая что-то твое, станет взрослой.... А что мне было делать? Я не могу с ней быть таким нахальным, таким бесцеремонным и циничным, как она со мной. Она ведь это делала не просто так, понимаешь, у нее это не от души, а ради какой-то цели!

- Я знаю, - серьезно, глухим, чужим голосом сказала Варя.

- Знаешь?

- Она не хочет от тебя ничего.

- Тогда зачем все это делает? Зачем я ей? - я наклонился, чтобы разглядеть в темноте лицо любимого человека и понять, о чем она говорит и что чувствует, потому что голос Вари был тихим, неживым, чужим, почти мертвым. - Ведь она меня использует зачем-то? Понимаешь? Чего она хочет?

- Чтобы ты стал мне противен, - ровным голосом, как будто сквозь зубы, объяснила она.

- Глупости! Думаешь, она о таком думает?

- Я это чувствую.

- Чувствуешь?

- Она думает, что добьется... чтобы у меня тебя не было, - вырвалось у Вари, и она тут же спросила, словно боялась, что сказала что-то не так:

- А ты сам думаешь, зачем она это все делает?

- Откуда я знаю? Я не понимаю женщин. Если она хочет, чтобы я стал тебе противен, зачем тогда липнет, дразнится, вытягивает губки и шепчет: "Ко-о-лечка"? Она мне из-за этого противна. Но она мне не противна. Я терплю. А что я могу еще сделать? Смотри... если есть две женщины и один мужчина, и одна женщина, девушка, показывает, что просто умирает от мужчины, думаешь, другая из-за этого будет презирать мужчину? Ты думаешь, она все это делает, чтобы я стал тебе противен?

Варя кивнула головой.

- Почему ты так думаешь?

- Я это чувствую.

- Что чувствуешь?! При чем тут чувства? Перестань говорить о своих чувствах, а скажи, что думаешь?

- Я чувствую, что ты мне становишься противным, - ровно, как прокатный станок, выкатила, наконец, эпохальную фразу Варя.

- Ну вот, спасибо Господи! Проснулись и приехали! - я вздохнул и посмотрел на Варю, словно прощался с любимым человеком, понимая, что вот-вот исчезну и провалюсь навсегда в пропасть. - Вы, девочки, иногда такое придумываете, что это уже никуда... Я тебе противен?! Почему? Что не оттолкнул и не отругал твою дочь? Мне что, надо было щелбан дать нахальному ребенку или отшлепать по попке?! Чтобы ты знала: я дал щелбан! Только осторожно и не больно. А ругал Ксюшу много раз. Варя, за что ты меня упрекаешь? Теперь я не знаю, как выпутаться, как выплыть, как нам с тобой выкопаться из этой детской манной каши? Поэтому я тебе противен? Что я бессилен противостоять твоему собственному ребенку? Мне скоро стукнет сорок пять, у меня двое детей, я не знаю, как они там живут и что я должен делать с ними, а ты меня упрекаешь, что я сделал что-то неправильно и поступил не совсем как нужно с твоей дочкой. И поэтому стал противен. Чтобы ты знала, я вообще ничего не понимаю в детях.

- Ты мне не противен. Успокойся. Не кипятись. Ты меня не так понял, - безучастным голосом ответила Варя. Она взяла меня за руку и пожала ее, словно сочувствовала мне, что я такой.

- Тогда о чем говоришь? - раздраженно, стараясь успокоиться, спросил я. - Знаешь, если я тебя не понимаю, меня это тоже раздражает.

- Я почувствовала, что ты можешь стать противен. Слава Богу, что ты все правильно сделал и мы вовремя ушли. Я не знаю, что бы я потом чувствовала, если бы мы остались. Но ты сделал все хорошо. Спасибо тебе за это.

Тогда я представил, как мы выглядели со стороны (и, значит, как на нас смотрели друзья!), когда мы сидели бок о бок на диване, а рядом восседала, как на троне (Клеопатра с колечком в пупочке), на полу Ксюша, скрестив ноги и положив голову мне на колено. И тогда я впервые почувствовал, что это пахнет какой-то очень нехорошей древнегреческой драмой, а точнее трагедией, которые писали Софокл или даже Эсхил.

- Это было наваждение. Ты точно не почувствовала ко мне ничего плохого? Никакого смертоносного ядовитого чувства вроде обычной бытовой ненависти?

Варя затрясла головой.

- Не верю, - с упрямством ребенка и очень по-женски возразил я, потому что меня так обидели и я был так безутешен, что никакие слова не могли уже помочь.

Варя наклонилась и посмотрела мне в глаза, улыбнулась и обняла. Тогда я понял, что пока все хорошо и чары, удушливая хватка вредной "древнегреческой" девочки, "кошмарного ребенка", точнее трудного подростка с дикими кошмарами в голове, "L"Enfant terrible avec cauchemardesque", Вариной дочки, на нас не действуют.

- Тогда поцелуй меня.

Варя поцеловала и погладила рукой по моей щеке, чтобы показать, что могла бы поцеловать еще лучше, если бы не так горько и грустно все сегодня получилось. Я не стал капризничать, только не смог удержаться и стал говорить о том, что меня волновало:

- Все не так хорошо, как ты думаешь, понимаешь? Мы ведь убежали от друзей! Я даже не знаю, как мы теперь можем там появиться? Я имею в виду нас вдвоем, даже нас с тобой одних? У меня не так много друзей в Торонто. А мы были изгнаны твоей дочкой, Ксюшей, как Адам и Ева из-за какого-то яблока. Даже это было не яблоко на самом деле.

- Это было не яблоко? - удивилась Варя, как будто ее больше всего интересовал именно способ согрешения пра-пра-прабабушки: с яблоком или без, а не та ужасная скандальная ситуация мамы с дочкой и со мной.

- Нет. В Библии написано, что Ева предложила Адаму плод с дерева, а что это был за плод и с какого дерева никому не известно. Может, это был гранат? Такой большой красный плод-ягода, очень хитрый, внутри зреют зернышки с косточками, но по виду никогда не узнаешь, зрелая ягодка или нет. Яблоко - это самый глупый фрукт, он хрустит, как самая бесполезная вещь, как кость, которую от нечего делать грызет на подстилке домашняя собака. Кто будет из-за яблока выгонять близких людей из Рая? И вряд ли в Раю росли яблони. Черт с ним, с этим яблоком. Ты сказала страшную вещь: что Ксюша все это делала, чтобы я стал противен тебе. Это ужасно! В этом мне чувствуется что-то очень зловещее, нечистое. Даже думать об этом противно.

Варя кивнула, словно соглашаясь, но ничего не ответила. Ободренный этим знаком понимания, я продолжал рассуждать и оправдываться.

- Нам надо что-то сделать, иначе мы больше не сможем быть вместе. Я имею в виду тебя, меня и твою дочь. Но ведь мы не можем и жить врозь, правильно? Надо понять, узнать каким-то образом, что хочет Ксюша? И почему все время меня и тебя так достает? Я думаю, она это делает без всякой задней мысли, просто из-за зависти, потому что пришла к выводу, что ей ничего хорошего не досталось в жизни, сравнила себя со всеми и решила, что ее счастье по абсолютному размеру в арифметическом исчислении меньше, чем у тебя, чем у мамы, а это ведь страшно. Надо чтобы дети чувствовали все наоборот, - сказал я, словно словами мог изменить что-то в этом мире.

- Да, досталось мне счастье. Можно только позавидовать, - горько прошептала Варя и вздохнула.

Я тронул Варю за плечо и сказал:

- Я знаю. Пойми. Твоя дочь сейчас такая, какой ты была много лет назад. Только мир уже другой, он перестал быть идеальным. А она хочет, чтобы мы были идеальными. Давай будем такими, как она хочет. Давай?

- Давай, - прошептала Варя.

- Давай будем отдавать Ксюше все, что можем, покупать каждую неделю какие-то подарки, водить в кино и театр, придумывать и дарить самые мелкие утренние подарки. Сделаем так, чтобы она каждый день находила на столе рядом с чашкой кофе пять долларов! Карманные деньги дети любят больше всего. У меня есть деньги! Мне это все совсем не нужно! Мне не нужны деньги. Я даже копейки за рубль не дам. Понимаешь?

- Коля, у тебя свои дети. Ты должен думать о них. Не надо даже говорить об этом. Пожалуйста. Я знаю, что ты добрый...

- Я не собираюсь быть добрым за счет кого-то и в ущерб другим. Не волнуйся. Я никого не собираюсь наказывать, никого не буду обделять. Я посылаю детям каждые две недели достаточно, как мне кажется... Жаль только, что меня с детьми нет, но так получилось. Деньги - это деньги, и иногда они тоже чего-то стоят, как какая-то очень важная вещь. Хотя бы как знак внимания. Понимаешь? Давай будем отдавать Ксюше все, пусть радуется и никому не завидует. Дети не ценят ничего настоящего, а живут аллегориями, символами, у них даже людоеды могут быть добрыми, а феи, наоборот, злыми, значит, дети очень хорошо понимают деньги и Ксюше будет приятно, даже если подумает, что ее подкупают, ну и что, она же поймет, что в этом нет ничего плохого, а мы делаем это только лишь бы она не мучилась, не злилась и не завидовала. И нам будет спокойнее. Давай будем показывать, что живем счастливо, счастливее всех, фантазировать на все четыре стороны о нашей жизни, играть первую роль, словно знаменитые актеры и первые скрипки в каком-то оркестре, будем показывать, что живем лучше всех и можем швырять туда-сюда большие деньги, по десять долларов каждый день. А что? Варя, это мы можем, потому что по десять долларов в день - это всего триста долларов в месяц.

- Она не завидует мне, - возразила уверенно Варя, как будто решила, наконец, трудную арифметическую задачу с одним решением.

- Точно-точно завидует! Еще как! - не обратив внимания на возражения, все еще радостно и бодро воскликнул я и объяснил, как я все понимал. - Ксюша не хочет, чтобы тебе первой стало хорошо, чтобы ты вознеслась в высший мир и жила тут как в раю. Чтобы ты первая стала Евой, а она неизвестно кем и жила неизвестно где и с кем. Она мне сама сказала об этом.

- Ксюша так сказала? - воскликнула Варя, но, подумав, тут же переспросила:

- Что еще она тебе сказала?!

- Ничего! Варя, пойми, она ведь еще ребенок. Абстрактная детская зависть - это еще не самое страшное в мире. Никто никогда не завидует далеким, чужим, богатым - их просто ненавидят и презирают, а завидуют только близким. Тем, с кем равняешь себя, через успехи которых оцениваешь собственную жизнь, свои достижения. Это естественно. Только...

- Что?

- Одних зависть возвышает, а других опускает. Если бы я был психологом, я бы изучал теорию зависти. Мы с детства завидуем самым близким: папе, маме, старшей сестре, брату, соседу, иногда даже школьному учителю и семейному доктору, всем, с кем себя сравниваем. У Пушкина есть гениальная повесть "Гробовщик" о том, что человек не должен завидовать гробовщику, но и гробовщик не должен завидовать покойнику.

- Что ты говоришь! Пушкин не об этом писал, а о том, что никто не должен никого презирать! - Варя смутилась. - Ты сказал, что Ксюша мне завидует. Я не понимаю.

Мне вдруг стало хорошо, я ответил не споря, без обиды:

- Какая разница! Варя, главное, что мы с тобой теперь вдвоем!

- Вдвоем, Коля. Вдвоем. Только скажи, чему она завидует?

Я не знал, что ответить. В Торонто, наверное, нет лучшего места, где можно думать и говорить о вечном, возвышенном и святом, чем на Хамбер-бее. Ночью тут связываются, скручиваются, потом "расщепляются в разные пространства" самые разные реальности и любой даже самый закомплексованный и несчастный взрослый может без всякого труда прямо тут, на этом месте, "впасть в детство", потому что здесь со всех сторон слышен шум прибоя, в небе видны простым невооруженным взглядом роскошные звезды, обычно плавающие, как летающие тарелки над головой только в море или в пустыне, а напротив - в даун-тауне горят ночными огнями колоссальные небоскребы и светят и зовут, как снежные вершины, "на которых еще никто не бывал". Прошлое, будущее, вечное, временное, поэтическое, прозаическое, архаичное, поверхностное и глубокомысленное сливается в одном дыхании, точнее врывается и вырывается в одном вдохе и выдохе, а потом разделяется, разветвляется и тогда рождается все, что замечаешь или к чему начинаешь прислушиваться, о чем задумываешься.

Я, конечно, странный человек. Женщины обычно меня не понимают. Поэтому, наверное, после стольких лет семейной жизни я развелся и с тех пор живу один без жены, родины и детей. Я никому не хотел сделать ничего плохого. Совсем наоборот. Почему женщины это не понимали и не принимали во внимание?! Просто иногда мне в голову приходят дикие мысли. Что я могу сделать? Если меня спросить: почему такие глупые и странные мысли рождаются у тебя в голове? Я отвечу: а вы сами посмотрите, какая у меня жизнь? О чем я должен думать, по-вашему? Посмотрите, как мы живем? Как живут наши дети? Вам это нравится? Мне нет. Поэтому я думаю о том, о чем думаю. Другие люди привыкли не замечать того, что я вижу и замечаю. Только, конечно, я, как и все мы, очень часто ошибаюсь... слава Богу.

Так случилось и на этот раз. Я сделал не то, не вовремя и не в том порядке, как и когда должен был сделать. Я положил голову Варе на колени, взял в руки ее ладонь, прижал к груди и успокоился. Было темно. Вдруг меня осенило:

- Я понял. Она влюбилась в меня! Вот это да! Это в корне меняет все и, наконец, объясняет все. Какие мы были глупые, что раньше об этом не догадались!

Варя осторожно, бережно забрала руку и неопределенно, то ли с удивлением то ли с улыбкой, переспросила:

- Кто еще в тебя влюбился?

Голос ее был мягким, но каким-то искусственно мягким, как у детского врача терапевта или даже травматолога. Я искренне ответил:

- Твоя дочь влюбилась в меня! Как ты это не заметила? Зачем тогда она все это делала? Она не борется с тобой, она борется сама с собой, со своими рождающимися девичьими чувствами.

- Ксюша тебя любит? Любит по-настоящему? Как молодая женщина?

- Да... примерно... Откуда я могу знать как? Может она меня любит как какого-то ново обретенного папу? Я только вижу, что она мучает нас по-настоящему, так, как мучили в древние времена, когда можно было любить только самых близких: двоюродную сестру или брата, тетю или дядю, потому что других не было, а вокруг жили на земле только близкие родственники, боги и звери.

- Коля, ты опять говоришь смешно и очень иносказательно? Моя дочь росла без отца.

- Я говорю не об этом.

- Тогда объясни о чем?! Ты очень сложно говоришь. Я не понимаю!

Я вспомнил, что Гарик советовал поменьше вспоминать Адама, Каина, никогда не цитировать Библию, забыть Наполеона, Александра Македонского. Теперь и Варя сказала, что я говорю не просто. Но я не умею иначе! Есть же люди, которые "шмыгают" носом и одновременно что-то говорят (обычно сопливые, больные, гриппозные люди), а мы слушаем таких людей! Кто-то говорит и кашляет (это тоже, скорее всего, гриппозные люди или заядлые курильщики), кто-то вообще говорит и улыбается (с такими все и так понятно), кто-то говорит и говорит и вставляет столько чужеродных, нестандартных жаргонизмов через каждое слово (тетя, не свисти, короче, я с тобой не тудыть заколбасился на-к-к-к-капеечку... Где мы, кто мы? Тетя?!), и все это понимают. Почему меня никто не хочет понять? Даже Варя!

- Я хочу сказать, что вы были слишком близки друг другу, жили как сестры, а не как мама с дочкой. Но сестры всегда разные, нет одной единственной сестры, всегда одна старше, а другая младше, даже у близнецов есть старший и младший близнец, первый и второй. Только, наверное, никто не помнит и даже не знает, кто был первым, а кто вторым, даже родная мама не отличит! Просто все знают, что первого близнеца назвали, например, Варя, а второго Ксюша, и поэтому все помнят, кто первый, кто второй. Вот вы так и запутались. Дочь решила, что вы близнецы, что родились как ровня, но она старшая. Она считает, что по жизни и по всем вопросам она первая и что она не твоя дочь, а старшая сестра. Но так нельзя. Семья должна быть семьей. Порядок должен быть. Муж, отец всегда ставит все на свои места. А так... Вы разные, но ты с дочкой оказалась слишком близкая... во всем. Она до сих пор живет в твоем мире и чувствует себя как равная с твоими подружками. И вот что из этого получилось. Бес дернул меня целоваться и танцевать с Ксюшей весь вечер. Я думал, лучше так, чем если она будет скандалить и рассказывать о нас все что хочет, что в голову придет.

- А ты сам? Кого любишь? - глубоким, своим неподражаемым душевным, густым, "органным", "исходящим из сердцевины самых нижних чакр" голосом спросила Варя, и я подумал, что она не осуждает меня за все прошлое, а только переживает за настоящее, однако она все еще не понимает меня.

- При чем тут я? Со мной нет и не будет проблем? Я люблю тебя и хочу быть всегда с тобой, но иногда мир, в котором живешь, отличается от мира, в котором существуешь. В другом мире все может произойти наоборот. Для меня вы с Ксюшей не близнецы, вы совершенно разные, но чтобы быть с тобой, я должен стать родным и близким человеком твоей дочери и относится к ней так, как к тебе, потому что как же иначе? Это ни в какие ворота....

- Коля...

- Что?

- Кого ты любишь?

- Тебя, конечно! Зачем ты это спрашиваешь?! Если она так похожа на тебя, я люблю вас обеих.

- Ты любишь мою дочь так же, как и меня?

- Почему так же! Ну, да. Так же. Но по-другому.

Я подождал. Варя ничего не ответила.

- Варя!

- Что?

- Ты не понимаешь?

Она замотала головой и ничего не сказала.

- Я был женат, у меня была семья и я жил так семь лет, понимаешь.

- Ну и что? Я тоже...

- Ты не понимаешь. Я не так жил, как ты. Варя, я бы никогда не жил семь лет: если бы мне стало плохо на шестой год, я бы развелся на шестой. Я бы ушел. Я бы разрушил все и ушел.

- Что ты хочешь этим сказать?

- Что есть разные люди! Для кого-то минутное удовольствие стоит больше, чем вечная жизнь.

- Ты про меня говоришь? - побелев, прошептала Варя.

- Я про свою жизнь говорю. Не представляй, пожалуйста, мои слова в том смысле, которого я не придавал.

- Тогда что нам делать?

- Я не знаю, что делать, но я понял, что произошло с нами и, слава Богу, вовремя все это заметил и разгадал. Я теперь понимаю, что у меня не одна, а две любимые женщины, только я вас люблю по-разному, хотя вы любите меня одинаково, - моя голова по-прежнему лежала на коленях Вари. Я рассуждал, словно как ребенок, пускающий мыльные пузыри с балкона на девятом этаже:

- У вас получился древнегреческий казус. В этом вся беда. Ты когда родила дочку? Когда сама была ребенком. Почему ты тогда не подождала, а теперь хочешь, чтобы Ксюша была не такой, другой и ждала чего-то, какого-то подарка от времени. А древнегреческий бог времени кто? Это Кронос, совсем не добрый бог. Он пожирал собственных детей. Какой подарок этот жуткий бог может сделать своему ребенку? Только один! Шмак-шмак-шмак - слопать детеныша, как зверь звереныша, и облизаться, как медведь или как лев, проглотить на ужин своего сыночка или дочку.

Я почувствовал, что мою голову сжимают руками и пытаются снять с колен.

- Я не знаю, кто такой Кронос?

- Нет, нет, не надо. Не ломай мне сейчас голову. Пожалуйста! - воскликнул я, чтобы удержаться на Вариных коленях. - Кронос - древний бог, родивший Зевса! - объяснил я голосом учителя. - От Геи. А Гея была сестрой Кроноса. Но дело не в Зевсе и не в Гее. Ты, наверное, больше знаешь Зевса, а не папу Зевса, Кроноса. Мать Зевса, Гея, обманула мужа, Кроноса, и так родился самый известный верховный бог, а Кронос вместо сына в результате женских манипуляций проглотил камень и успокоился довольный, что сделал все как надо, вот и все. Я не об этом хочу сказать, у Кроноса было проклятие, из-за которого он пожирал своих детей, но я хочу сказать о другом. По-римски "Кронос" - это "Сатурн". В древнем Риме отмечали сатурналии - это такой веселый праздник, типа как наша масленица, когда пекут блины и веселятся, сжигают чучело зимы и радуются, что все вот-вот изменится, зима сдохнет, наконец, сгорит, и наступит весна; это было время, когда слуги и господа менялись местами. А теперь у вас с Ксюшей тоже начались ваши божественные сатурналии, вы тоже поменялись местами. Я думаю, Зевс был такой человек типа Адама. Но я не об этом хочу сказать. Варя, нельзя жить нормально, если молодая женщина родила ребенка в пятнадцать лет. Ты полюбила своего друга, юношу, который тогда тебе понравился, давно, когда ты была младше, чем теперь твоя дочь, но это тогда не закончилось, а продолжается до сих пор, потому что ты тогда создала проблему, с которой должны теперь жить мы все. Жизнь человека - это как древнегреческий эпос. Я думал, что твоя дочь тебе завидует, соревнуется с тобой и соперничает, но теперь понимаю, что, оказывается, она живет тем, что у тебя осталось непрожито. Ты отдала дочери часть своей непрожитой жизни, и она не знает теперь, что с этим делать.

Варя ничего не ответила, только кивнула, словно согласилась со мной.

- И тут нет никакого Зевса и Кроноса, Фрейда или Клитемнестры. Ничего такого таинственного. Но все что у вас случилось - все равно очень близко к древнегреческой трагедии. Вы с Ксюшей живете так близко, как жили люди в самые давние времена, так близко-близко друг к другу, как мы уже давно не живем. Вы любите одного человека - меня, но еще сами не знаете, что такое любовь. Если бы ты вышла замуж в двадцать или даже тридцать лет, все было бы по-другому и все было бы как у всех. А теперь у тебя в жизни все перепуталось. Лишь бы Ксюша не выдумала что-то страшное, как Клитемнестра, назло всем, точнее как Медея.

- Перестань! Ты опять говоришь так странно, что я ничего не понимаю. Пожалуйста! Что ты хочешь сказать? Не говори так сложно, потому что мне непонятно и неприятно, когда я тебя не понимаю. Кто такая Медея? Что она плохого сделала? Я не знаю. Только не говори так страшно.

- Медея - это была такая женщина, в наше время таких не бывает.

- Это была ужасная женщина? Да?

Я сел и вздохнул и ответил искренне:

- Страшная женщина, очень страшная. Ты правильно почувствовала. Не думай больше об этом, хорошо?

- А о чем думать?.. Ты так говоришь!.. Мне не говорить, а кричать и плакать хочется.

- Перестань. Я же говорил с тобой, как друг с другом. Понимаешь, мы не можем оставить твою дочь одну, чтобы она с этими древнегреческими проблемами сама справлялась, - объяснил я. Когда-то ты осталась одна, родила одна, а теперь мы с тобой не должны оставить твою дочь одну, чтобы она жила без нас, без семьи, без мамы и папы. Мы должны понять, что делать, потому что по совести мы должны теперь быть всегда с ней вместе. Я не знаю как. Я не хочу потерять тебя, но боюсь, что Ксюша что-то сделает и все рухнет. Тогда... Откроется такая пропасть, о которой мы даже не подозревали и все полетит... к черту в пасть, как Кронос в Тартар. Я не знаю, что делать. Я думал, что лучше всех понимаю женщин, даже гордился этим, но сейчас вижу, что я ничего не понимал. Даже не могу предположить, что задумала Ксюша. Если я прав, она ведь не думает, как нам помешать, она хочет получить в жизни свое, отхватить то, что положено ей и если не получит, я не знаю, что она будет делать и кого захочет схватить и спихнуть в Тартар? Меня или тебя? Или мы все для нее просто помеха. Я в этом не понимаю женщин. Я другой. А ты тоже не понимаешь Ксюшу, видишь в ней ребенка. Посмотри и скажи честно: какой это ребенок? Она, кстати, на два года старше, чем ты была, когда стала взрослой и на год старше тебя, когда ты сама стала мамой. Ксюшиной мамой, мамой Ксюши. Понимаешь? Мы не можем понять детей. Ты сама в пятнадцать лет решила жить как взрослая, потому что твои родители не смогли тебя понять. А как ты знаешь, о чем думает твоя дочь? Ведь ей уже не пятнадцать! И потом... понимаешь, Варя... она мне сказала вчера, что ты однажды призналась, что хотела... сделать это... ты сказала, что хотела повеситься от отчаяния, когда узнала, что должна рожать, что родишь Ксюшу. Это у нее теперь застряло, как какая-то обида, как древнее проклятие обиженных, разгневанных богов. Варя... ты действительно хотела повеситься... тогда? Ты не вспоминай, это не надо, потому что уже все ушло..., но ты недавно говорила об этом Ксюше?

Варя замкнулась, больше ничего не сказала и не ответила, взяла меня за руку и сжала так не по-женски крепко-крепко и вздохнула; я понял, что все, о чем я спрашивал, было.

- Коля, мне было тогда пятнадцать лет, - будто плача, но не плача, словно уже давно отплакав, объяснила Варя. - Прости меня.

Тогда я понял, что боль, жажда прощения, чувство вины сидят в ней так глубоко, что она даже готова извиняться передо мной. Хотя в чем она передо мной-то была виновата? Я был благодарен ей, наоборот, даже больше, чем она чувствовала себя виноватой. В чем она была виновата? Что полюбила в пятнадцать лет? Страшное проклятие! Я даже до сорока лет не смог полюбить никого по-настоящему на всю жизнь! А сейчас? Я люблю или не люблю Варю? Я ничего Варе не сказал, но она не ждала от меня никаких утешительных слов и оправдания.

Варя встала и сказала:

- Пойдем, Коля. Мне надо ехать домой.

Пока мы не попрощались, она была со мной очень близка, трогала рукой как родного человека, хотя осторожно, осторожнее, чем раньше, словно я стал уже не таким близким и родным, как был раньше, а куда-то отдалился. Наверное, она почувствовала, что падает или вот-вот упадет окончательно в пропасть. То же думал, так же чувствовал и я. Но мы вдвоем надеялись на что-то хорошее и в этом мы были особенно близки и в этом мы понимали друг друга без слов.

***

Дома я почувствовал себя одиноко и с ужасом подумал, что, может, я был не прав и все, что сказал Варе, чтобы объяснить и успокоить (как должен поступать мужчина), на самом деле было желанием успокоить любимую женщину и показать, что я хорошо понимаю все сложные вопросы, но, может, я был не прав и ничего не понимал на самом деле? Тогда опять у меня возникли сомнения, что Ксюша, может быть, совсем не такой простой ребенок, как мне казалось, и что она все делает не потому, как я предполагал. Я испугался. Зачем я сказал Варе, что ее дочь влюбилась в меня, что она, скорее всего, делала это все совершенно по другому поводу и ради другой цели? Я позвонил Варе, чтобы оправдаться, разубедить ее..., но в чем я мог ее разубедить?!

Трубку взяла Ксюша. Услышав резкий голос молодой девушки, брякнувшей что-то как приветствие по-английски, я растерялся. Голос девушки воскресил в моем представлении ее образ, я будто опять увидел худенькую высокую русскую девочку-девушку с таким взглядом, словно девушка-красавица могла запросто перекусить зубами колючую проволоку, если бы хотела кому-то навредить (в Канаде так никто не смотрит). Я не знал, что сказать и должен ли я показывать, что знаю, что она на самом деле влюблена в меня, так что вежливо, мягко и по-дружески начал по-английски:

- Hi, it"s me. Звоню, чтобы узнать, что у вас все в порядке.

- Как видишь... а ты... как у тебя? - Ксюша сказала это так, как будто миллион лет была моей самой лучшей подружкой.

Я ничего не ответил и вздохнул, подумав, надо ли вообще сейчас говорить с Ксюшей или лучше ничего не отвечать, потому что мои слова могут быть поняты не так, как нужно, и спровоцируют неожиданные действия.

Мне не дали даже время на размышления.

- Ты что? Почему молчишь? - чужим, не детским (резким и "дребезжащим"), а взрослым ("Викиным") теплым голосом спросила Ксюша.

Что я мог ответить? Она опять настойчиво позвала:

- Ты слышишь?!

- Слышу... не знаю, что сказать! - в этот момент я понял, что теперь одинаково связан с двумя женщинами, они для меня одинаково значимы и образуют мистический равнобедренный треугольник, в который я закован и не могу и не должен никуда даже пытаться вырваться и убежать. Я должен смиренно отбыть свой срок, выстоять на своей вершине... Я спросил:

- У вас как?..

- Почему ты молчал? Если хочешь знать, мы живы. Еще не повесились, -капризным и делано-противным голосом, как у вредного ребенка, ответила Ксенья. - Испугался?

- Не дури только... пожалуйста.

- Тебе разбудить Варю. Позвать? Хочешь ее или тебе меня достаточно? - Ксюша сказала это естественно, просто, однако все равно, я почувствовал, что она преследуют какую-то цель и закручена до предела как заводная игрушка, которую ребенок крутил и крутил и, кажется, перекрутил.... Я подумал, что смогу разговорами-уговорами-заговорами распустить испорченную, перекрученную, застрявшую тугую пружину.

- Не надо никого будить! Поговори со мной. Я не понимаю, из-за чего ты можешь так страдать? Зачем тебе так мучиться, почему ты так хочешь всех достать?

- Есть из-за чего.

- Страдающий человек не будет так ругаться.

- А я буду.

- Значит, злишься, а не страдаешь. Страдать можно, а ругаться нельзя. Чтобы ты знала. Плакать можно, а впадать в уныние нельзя.

- А я все равно впаду. Чтобы ты знал.

- Я и так знаю, что ты можешь это сделать, значит, сделаешь. Назло себе, а не мне. И всем тоже от этого будет только хуже. Мне тоже очень трудно, а ты не видишь. Не пытайся победить меня или достать. Ничего все равно не выйдет. Я сам нагнусь ниже, чем ты захочешь меня опустить или пригнуть... Поверь, я сейчас не шучу. Я буду терпеть тебя, что бы ты ни делала. Мне больше деваться некуда. У меня сейчас есть только ты и Варя. Понимаешь? ... я не твой папа, но если нужно, я стану на колени и попрошу простить за все, как будто я твой настоящий папа. Я люблю твою маму, но люблю и тебя, только по-другому. Я позвонил, чтобы пожелать вам спокойной ночи. Скажи Варе, что я звонил, пожалуйста, не забудь. Не злись и не вредничай. Скажи маме, что я звонил. И помни, я ничего плохого тебе не сделал и не сделаю. Я буду твой ангел, если хочешь. Твой ангел-хранитель! Навсегда. На всю жизнь. Как в сказке.

- Спи спокойно, - ответила Ксюша и чуть подумав, помолчав, добавила. - Я скажу Варе.

Легко сказать: "Спи спокойно". Так на кладбище люди собираются и говорят: "Спи спокойно, дорогой товарищ", чтобы "успокоить покойника" и уверить, что дело будет продолжено другими. Я сидел за столом перед компьютером в своей квартире, писал эти записки, а где-то там, сейчас ложились спать или спали две мои любимые женщины, потому что я относился к Ксюше после всего, что у нас произошло, почти так же преданно, как и к Варе. Она тоже была моя любимая, я думал о ней, я помнил ее запах, ее плечи, узнавал ее капризы. Таких близких людей мало бывает в жизни. Они обе были теперь самые дорогие мне существа, в чем-то еще дороже моих родных детей, которых я давно не видел и которые жили где-то далеко-далеко за океаном в другом мире с другими людьми, и я не мог быть с ними. Только и с новыми близкими мне тоже было плохо. Как жить, если Ксюша постоянно создает такой ад, которого еще никто не создавал в моей жизни (даже первая единственная жена). Только я не злился на нее, понимал, что если мы с Варей сейчас отгородимся от нее, спрячемся, останемся вдвоем и оттолкнем или даже убежим куда-то (например, Варя переедет ко мне), нам это потом выйдет боком, никогда не простится и отомстится, как было описано столько раз в знаменитых трагедиях. Грех - это не любовь, грех - это такое свинство, это такой тигризм, это такой змеизм, это такой кошизм, это такой собачизм, это когда ведешь себя не по-человечески. Грех - это когда не умеешь принимать всем сердцем этот мир. Поэтому только нас, людей, Бог мог выгнать из Рая. Зверей нельзя выгнать. Куда их выгонишь? Выгнать можно только человека. Скажешь: "Выйди" и человек поймет это по-своему, обидится и уйдет. В этом древняя замечательная истина Библии. А если рассердится и прогнать собаку, ничего не выйдет. Ну... выйдет собака медленно, тоже обиженно (неторопливо вихляя задом, как ходят обиженные собаки), но ведь потом будет торчать рядом: или лежать у двери всю жизнь, или полежит и начнет выть и царапать лапами дверь. А человека можно запросто выгнать, и прощай, человек, больше никогда его не увидишь. У Вари с Ксюшей кипели бурные отношения, будто под тяжелой крышкой в котле какого-то конфликта. Возможно, это был древний конфликт поколений, а может не такой древний, ведь это были очень молодые женщины и обе одинаковые, обе отчаянно и жарко хотели жить, любить, страдать, мучить кого-то, зависеть от кого-то и видеть, что кто-то восхищается и обожает их. Только одна слишком долго задавливала, прятала в банку, консервировала в себе эти желания, а другая слишком рано развязала узы, захотела, во что бы то ни стало, прожить жизнь не так, как мама, а поскорее, лучше и, главное, по-другому. "И жить торопится и чувствовать спешит...", - мне вспомнились слова поэта, но я бы сказал даже не чувствовать, а пережить, пережить поскорее все, что другие обычно последовательно и шаг за шагом переживают в жизни. Это я так думаю, но, может, я не прав! Я думал об этом, о двух женщинах, ворвавшихся вдруг в мою судьбу, и пытался понять, что ими движет, что у них в душе, что они хотят, зачем так страдают и так мучают меня и кто меня за что и как действительно любит? Конечно, я думал обо всем этом моими словами, используя мой лексикон, который, наверное, только я понимаю, я опять говорил такие слова как зависть, полнота и цельность жизни, абсолютная брошенность всеми - это были почти экзистенциальные слова, только у меня к ним было свое отношение и совершенно свое особенное понимание.

Ксенья, я подумал, не завидовала маме, она просто использовала самое греховное, что было в Варе. А в нас всегда живет что-то греховное, что мы сами в себе больше всего осуждаем, иначе мы бы были другие люди и не жили в том мире, в котором живем. Дочь использовала эту Варину греховность, чтобы надавить на нее и заставить жить ради Ксюши, а не ради себя самой. А Варя хотела жить уже (наконец!) ради себя, а дочь от этого чувствовала себя брошенной, как будто должна была жить ничтожной, жалкой жизнью, как нищая, как последний ублюдок, как Ева "выгнанная из Рая без Адама". Ксюша хотела жить в одной семье с папой и мамой... Это была не зависть, а колокольный крик души предоставленного самому себе человека. А как еще кричать?!! Если девушка была выгнана ни за что из Рая и должна была жить без Бога, без любви, без мамы и папы, страдать от зависти к другим далеким и близким в злобе, не зная, что потеряла, не понимая, что приобрела и, не видя, зачем все это нужно. Мне кажется, я тоже в чем-то сам живу так уже столько лет!


Умные люди всегда все делают одинаково, только одаренные дети и полные дураки все делают по-своему. (Поэтому мы с Гариком, наверное, так похожи).


Я проснулся утром удрученный, в моем голове продолжала жить и "сверлила мозги" одна и та же мысль. Мысль была такая. Ксюша немного, не так как обычно, говорила со мной вчера вечером. Она была в разговоре по телефону тихой, смирной, почти ласковой девочкой. Но я мог поверить этому спокойствию и чувствовал, что это только затишье перед страшной бурей. Что задумала девочка? Какую бурю затеяла? Или это мы с Варей вовлекли ее в водоворот взрослых сложных отношений и так создали "необратимую неизбежность" бури, шторма и смертельного конфликта. Я не мог этого знать, и у меня даже времени не оставалось, чтобы подумать. Надо было идти на работу. Одеваясь, собираясь, я продолжал размышлять, вспоминал и анализировал вчерашние слова Ксюши и все, сказанное раньше, и пару раз уперся в одну и ту же фразу "Еще не повесились", нарочно употребленную ею в каких-то случаях несколько раз, но я не мог понять, почему эти слова опять и опять так настойчиво вспоминаются? "Глупости все это!" - несколько раз решительно останавливал я себя и отгонял глупые мысли. Я столько раз уже мысленно пускал пулю в лоб и не был так невинен по части мыслей о смерти, но понимал, что надо сделать что-то действительно умопомрачительно драматическое, чтобы реально пустить себе пулю в лоб и умереть, протянуть ноги, откинуть копыта, скопытиться, дать дуба. Поскольку я не мог понять, что происходит с Ксюшей, и у меня уже даже не было времени, а надо было бежать на работу, я ворчал и обижался, как ребенок и говорил сам себе чуть не плача: "Я делаю все, что могу для них, я только о них и думаю. Почему они не впускают меня в свою жизнь? Почему или одна или другая меня берет и отпихивает? Неужели они обе не видят, что я для них лучше всех, что никто больше не будет так страдать и столько думать о них, как я. А они, связанные, как петлей, своими отношениями, совсем не думают обо мне, а просто используют, чтобы замучить меня, чтобы погубить себя или друг друга".

Невольно употребленное мною слово "петля", опять вернуло меня к словам о самоубийстве, к мыслям о том, кто решится на такое отвратительное и постыдное дело, за которое никто не простит, но о котором говорила Ксюша, и потом я вспомнил, что и Варя, по словам дочки, думала об этой "петле".

Мысли о смерти, о том, как притягивает слабого человека "проклятая петля", что Ксюша затеяла какое-то недоброе дело, чтобы только всем близким во вред - все это не давало мне покоя. Я нервничал, но не знал, что делать. Я же не мог приехать туда, к ним, и сказать, что я знаю, что вы сейчас будете делать, не делайте это, а давайте лучше жить дружно.

По дороге на работу я заехал к Гарику, самому близкому мне человеку в этой стране. Он один знал всю мою подноготную и понимал как никто другой. Хоть мы не были знакомы с детства, но часто в Канаде разговаривали по-честному как самые близкие и верные друзья детства. Я постучал в дверь. Мне открыл Гарик.

- Слава Богу, я никого не разбудил. Ты один? - спросил я.

- Уже не один, - ответил Гарик. Он был в своем обычном утреннем махровом халате и тапочках.

- А где Миша? - спросил я, поскольку подсчитал заранее, что Наташа должна была уже уйти на работу, а дети в школу, только куда мог деться гость Миша, я не знал.

- Миша еще вчера слинял с твоей Викой. Как ты понимаешь, у них начались деловые отношения и продолжаются до сих пор. Заходи, заходи, - проводя меня в гостиную, объяснил Гарик. - Ты, Сковорода, совсем запутался, увяз в трясине отношений с хорошими, неплохими женщинами, ничего не могу сказать, но трясина-то это трясина, понимаешь? Закон жизни - это жестокий закон, противный, как гнилое яблоко - и там все просто: если вокруг тебя много лиц противоположного пола - это не плюс, это скорее минус.

- Гарик, при чем тут вся эта твоя гнилая арифметика? Я заскочил на минутку. Мне надо бежать. Я пришел только за твоим советом. Она повесилась. Понимаешь?

- Кто? Когда? Ты о ком говоришь?

- Она решила повеситься.

- Успокойся, твоя Варя не будет вешаться. Женщина, которой столько досталось, у которой молодая дочь, не будет так просто, фьють и тю-тю, - Гарик жестом обмотал веревку вокруг своей шеи. - Ради чего? Ты что, Коля, сам не понимаешь, что она пережила? Или ты говорил раньше о другой Варе?

- Я говорю не про нее, а про ее дочь. Она это придумала сдуру. Мне кажется, вчера, когда танцевала со мной. А я не знаю, что с этим делать? Гарик, вмешайся как-то!

- Значит, ты пришел не на минутку. Ты думаешь, девушка решила повеситься? Эта худенькая девочка с дерзким и нахальным взглядом, которая вчера вела себя, мягко говоря, очень странно? Кстати, я еще вчера хотел тебе об этом сказать, но ты убежал. Давай, я лучше кофе сварю... - Гарик поплелся к кофейнику.

- Не надо кофе. Гарик, я уверен. Она играется в это "решение", как ребенок... словечки такие закидывает... шепчет, как зрелая опытная женщина, а сама при этом посмеивается. У нее такая циничная манера, а я уже раньше заметил, что получается, когда решит во что-то поиграть. Она вцепится насмерть и не отступит. Но она ведь не такой ребенок, скорее молоденькая девушка, даже женщина, лет, наверное, восемнадцати, я, правда, точно так и не понял, но она сама никогда не почувствует, когда надо остановиться. Надо чтобы кто-то ее остановил! Взял и остановил! Или оттащил за шиворот, понимаешь... Я не знаю, что делать!

- Ты хочешь, чтобы я взял и остановил? Поговорил с девушкой и все объяснил, что вешаться бесполезно, что это такое дело, которое делают только жалкие дурни? Я, как драматург, скорее встану на сторону несчастного. Пусть вешается. Потом, ты сам знаешь, что не у всех это получается. Ты и сам в детстве, насколько я знаю, баловался этими потусторонними делами, в пустыню ходил один... ты мне говорил, что там тебя чуть волки не загрызли. Так что не бросай камень в прохожего и, как говорится, дай уходящему уйти, а если кто-то решил повеситься, что же ты с этим сделаешь... Ты, по-моему, Сковорода, перегрелся со своими женщинами и такое выдумываешь! Никто не будет вешаться. У каждого в жизни своя роль и не надо каждый раз думать, что это трагедия.

- Это ты со своими драмами совсем одурел! Я тебя как друга прошу пойти к девочке.

- Не одурел я, но что я могу сделать? Что мне сделать, по-твоему?

- Но это же девочка. Гарик, она это придумала и это не ее мысли. Это просто мысли. Ты же можешь помочь. Ты умеешь менять чужие мысли. Ты сам говорил. Говорил, что ты, мол, драматург и у тебя есть дар менять мысли!

- Я такое говорил? Это я хорошо придумал! - похвалил себя Гарик. - Ты лучше, Сковорода, послушай меня, ты так не вкручивайся в эту ситуацию. Если там так сложно, лучше не пробуй сам это распутать. Не встревай между двумя женщинами посередине, между взрослой дочкой и мамой. Попадешь в водоворот и затянет! Потом не выберешься, не выплывешь. Ты лучше скажи: "Кофе будешь?"

Я помотал головой, думая, что мне делать теперь, если даже Гарик не может помочь простым советом.

- Ладно... Я пойду.

Гарик почесал затылок, вздохнул многозначительно и, качая головой, как будто с чем-то не соглашался или не мог сделать что-то, произнес, словно через силу:

- Если там будет так трудно, можешь кого-то к нам отправить: или маму или дочку. Они могут пожить у нас. Мы не откажемся. Ты, конечно, Коля, мужик такой... за что тебя и любим.

- Не надо, Гарик, меня любить. Знаешь, сколько людей меня тут любят! Лучше бы помог кто-то. Ладно, прощай. Поеду на работу. Надеюсь, сегодня ничего ужасного не произойдет, - сказал я, поднял кулак в воздух, мужественно потряс, показывая, что готов бороться с трудностями жизни и направился к выходу.


Если ждешь, что случится нечто ужасное, это обязательно произойдет, родившись непроизвольно из страха или вообще само собой. (Эту главу можно назвать и по-другому: "Кто больше всех любит Колю?!")


Дурные предчувствия меня не обманули. Я был на полпути к работе, когда позвонил телефон. Я взял мобильник и, не видя, кто это, сказал по-русски: "Да, слушаю!", поскольку кто еще мог звонить утром? Я услышал крики, голос Вари: "Коля, Коля! Приезжай скорее. Я прошу, слышишь... Коля...". Дальше я опять услышал крики, ругань, как будто где-то в ином мире кто-то боролся за жизнь, потом голоса пропали и последовали гудки.

Я развернулся на дороге, как каскадер на съемках фильма, и поехал к Варе домой. Я думал: звонить или не звонить в полицию? Если ничего страшного не произошло, зачем звонить? Потому что Варя сама бы уже позвонила туда первая, а потом мне. Впутывать чужих людей в полицейской форме в семейные отношения я не хотел.

Тут, наверное, я должен опять поменять манеру и писать роман не в стиле "компот", потому что о происшедшем в доме Вари, когда я туда приехал, и что случилось за пару часов до этого, я лучше напишу в третьем лице, как делал раньше в начале этой книги в главе "О том, как я решил больше не встречаться с незамужними женщинами". Описание событий в третьем лице позволит сделать так, что можно будет заглянуть в то время, когда я был утром у Гарика в гостях, узнать, что в это время происходило в Вариной квартире, когда я сам находился в другом месте, что Варя чувствовала сама, потому что потом она мне все рассказывала.

Варя спала тяжело, тревожно, дурно, ей снился Коля. Он танцевал с Викой, а когда она решилась спросить, почему он так коварно и бессовестно себя ведет, он покачал головой и ответил: "Ты хотела повеситься, Варя? Это ужасно... кто будет теперь с тобой танцевать?", а потом на Колю откуда-то сверху упала Ксюша, обняла за шею и закричала отчаянно и враждебно: "Лучше не мешай нам, мама. Нам с без тебя хорошо. Взрослые мужчины любят молоденьких девушек, таких, как я, а не таких, как ты. Твое время ушло, ты свое счастье давно потеряла. Пойми, мама.... Не капризничай, Варя!" - голосом Вариного отца закричала Ксюша. И тогда Варя проснулась. Была половина восьмого. Варя ушла в ванную и остановилась возле зеркала. Она стала рассматривать свое лицо, расчесывала волосы, потом опять рассматривала лицо, разглаживала кожу на щеках, смотрела себе в глаза, и постепенно ей стало легче. Она улыбнулась, подумала, что Коля (это уже теперь точно) любит ее, и ей стало хорошо. Она прислушалась, не проснулась ли дочь, закрыла дверь и разделась, чтобы принять душ.

Когда Варя вышла в гостиную, она была в таком восторженном и возвышенном состоянии, что ей хотелось всех простить, даже простить себя, но, главное, чтобы ее простили и сказали об этом самые близкие люди. Услышав шум в комнате Ксюши, Варя радостно побежала к дочке, открыла дверь и бросилась на кровать, чтобы обнять и поделиться своей радостью.

- Ты уже проснулась! Я тоже встала рано. Я так счастлива. Ты ведь знаешь, ты понимаешь, что я неплохая женщина. Ты это видишь? Меня Коля по-настоящему любит, - Варя стала обнимать через одеяло дочку, радостно шепча счастливые слова, в которые сама верила. - А если он любит, значит, нам с тобой будет хорошо. Понимаешь? Нам, наконец, будет очень хорошо! Скажи честно, тебе он ведь тоже нравится? Он такой хороший, такой добрый и смешной. Нет -смешной и добрый. Мы теперь будем жить вместе и всегда будем счастливы.

Дочь ничего не ответила. Она попыталась как можно глубже зарыться в одеяло, не издавала ни звука, но иногда дергала локтями, чтобы отпихнуть маму. Она старалась пнуть родного человека как можно больнее. Варя словно этого не замечала.

- Перестань! Ты у меня такая взрослая и все понимаешь. А я еще такая молодая. В Канаде в тридцать пять многие только первый раз выходят замуж. Представляешь! Ну пойми меня, дочка! И не веди себя так по-детски с Колей.

После этих слов Ксюша, размахивая руками, вылезла из-под одеяла злая, как фурия, бурлящая, как только что пробуренная нефтяная скважина, выбрасывающая обычно вначале потоки грязи. Она села, скрестив ноги, и закричала:

- Я целовалась с ним! Лежала голая, а он меня трогал и наслаждался. Только он меня трогал не как ребенка. Это ты, Варя, сама не веди себя с ним, как ребенок. Он мой. Запомни! Больше ты даже не думай о нем. Ты всегда хочешь забрать себе самое лучшее, а мне оставляешь только garbage! - Ксюша использовала нерусское слово "гарбидж", чтобы назвать обычные помои.

- Причем здесь ты и Коля! - Варя вспыхнула быстро, как загорается от маленькой искры березовая кора. - Ты что полюбила в семнадцать лет и хочешь сказать, что ты без него не можешь?

- А что я должна была кого-то полюбить в пятнадцать лет? Это ты стала заниматься сексом еще в школе! Лучше бы ты никогда никого не любила. Или, по- твоему, я даже в семнадцать лет никого не должна любить?

- Ты что любишь Колю?

- Да!... А ты никого не любишь! Никого: ни его, ни меня, и не хочешь, чтобы нам с Колей было хорошо!

- Ты сошла с ума, я не понимаю, что ты хочешь! Я же вижу, что ты просто вредничаешь. Если бы я чувствовала, что это что-то другое, думаешь, я бы стала тебе мешать.

- Ты бы отдала мне Колю, если бы поверила, что я люблю?

Варя ничего не ответила, закрыла глаза руками и затряслась, готовая расплакаться, очиститься, извиниться, покаяться и простить.

- Если не веришь, я тебе докажу! - закричала Ксюша и вскочила. Опираясь рукой, шагая по пружинистому матрасе, шатаясь как пьяная, проваливаясь и поднимаясь, чтобы удержаться и не упасть, она, наконец, обрела устойчивое положение и сказала:

- Сейчас посмотрим, кто из нас врет. Я знаю, как тебя проверить!.. - охрипшим от возбуждения голосом закричала девушка, и ее опять закачало на матрасе. Она зашагала, высоко поднимая ноги и, наконец, спрыгнула на пол.

- Я знаю, где лежит одна вещь! Сейчас посмотрим, проверим, что ты сделаешь... - сказала Ксюша. Она ушла в ванную. Потом вернулась с баночкой лекарств и потрясла ее в руке, как погремушку. Это было сильнодействующее наркотическое снотворное, прописанное Свете в прошлом году, когда она сломала руку. Тогда Света получила социальную помощь, а лекарства получала бесплатно.

- Сейчас проверим, кто больше любит "твоего!" Колю. Ты или я? Давай проглотим по десять таблеточек. Посмотрим, кто из нас готов умереть, если ты так его любишь?

- Отдай, что ты делаешь, отдай! - Варя набросилась на дочь, чтобы вырвать баночку с лекарствами, но Ксюша дралась с мамой, как со сверстницей, и постоянно прятала баночку одной рукой за спиной, а вперед выставляла плотно сжатый кулачок другой руки. В это время позвонил телефон. Варя взяла трубку. Звонили "телефонные попрошайки" - Варя услышала глупое предложение отдохнуть три дня очень дешево на каком-то курорте в районе Колингвуда. Варя набрала номер Колиного мобильника и, услышав его голос, закричала: "Коля, Коля! Приезжай скорее. Я тебя очень прошу..." Ксюша рванулась, чтобы вырвать у мамы трубку, но та, пользуясь случаем, стала бороться с дочкой, чтобы выхватить у нее баночку.

Варя вдруг сделала вид, что случайно выронила трубку, но девушка разгадала маленькую мамину хитрость, догадалась, что за этим последует, убежала в ванную и заперлась.

Варя не смогла догнать дочь.

- Открой! Нельзя есть эти таблетки! Я не должна была брать это у Светы. Ты даже не понимаешь, с чем играешь. Если не откроешь, я вызову полицию! Тогда меня и Свету осудят ... Нет, я позвоню и скажу, что сама украла таблетки у Светы. Я давно должна была их выкинуть. Они просроченные. Открой дверь! Отдай таблетки! Они плохие!

- Очень хорошие... Сама попробуй!

Из-под двери выкатилось белое колесико, только катилось не как колесико, а как летит сбитый мотоцикл - боком, на ребре (чиркая с искрами ободом колеса по асфальту). Варя услышала голос дочки:

- Ешь, давай. Съедим все, и никого не нужно будет вызывать. Смотри, тут написано, что в коробочке сорок штук. Имя Rogova Svetlana, а потом "take 1 оr 2 tablets every 3 or 4 hours", а мы возьмем по десять сразу! Согласна, мама. По десять штучек. Только ты первая проглоти все, а то ты мне всегда говоришь одно, а сама делаешь другое.

- Зачем ты это делаешь? Я не буду ничего есть. Если ты не откроешь дверь, я сама сейчас позвоню Коле и все ему расскажу.

- Звони, звони... Хочешь, чтобы его тоже забрали в полицию, когда я умру? Значит, ты его совсем не любишь. Я так и знала. А я его люблю. Зови звони, если ты его не любишь!

- Открой дверь. Я тебя прошу. Не надо меня шантажировать.

Варя ударила рукой по двери и поняла, что у нее ничего не получится: дверь не открыть и не взломать.

Дочь выкатила еще одну таблетку и прокричала:

- Давай, Варя, ешь! Я сказала, что не хочу с тобой разговаривать. Ешь таблетки вместе со мной или жди пока я одна все съем. Я одна тут умру, а ты там останешься живая.

- Хорошо, Ксюша. Я уже все свое съела. Дай мне еще мои. Выкинь всю мою часть, всю мою долю.

- Врешь! Ты ничего не ешь.

- Откуда ты знаешь? Открой двери и посмотри. Я съем все на твоих глазах.

- Слово матери? Я открою, если ты дашь слово матери, что съешь, потому что я потом не знаю, что сделаю, если обманешь.

Варя осторожно пробежала ко входной двери, открыла замок, чтобы можно было войти, потом вернулась к двери ванной комнаты и позвала дочь:

- Выходи, я все съем, что ты хочешь. Слово матери, - а сама молилась при этом. - Коля, приезжай, прошу тебя, приезжай скорее...

Девушка как-то почувствовала двойную игру и ответила:

- Я все равно тебе не верю, так что знай, если соврешь, ты мне больше не мать. Слышишь? Ты мне будешь больше не мама, а врунья.

- Я сделаю все, что ты хочешь. Открой дверь, пожалуйста, и дай мне все мои таблетки. Не бойся, я все съем.

Когда дочь вышла, Варя взяла у нее баночку с таблетками и задумалась, что делать. Ксюша выжидающе смотрела на мать. Варя открыла баночку, выкатила на ладонь первое колесико, наклонилась, взяла губами и проглотила так, чтобы был виден весь процесс.

- Я съела. Теперь скажи, что я тебе сделала плохого?

- А что ты мне сделала хорошего?! - Ксюша закричала в истерике и стала толкать мать. - Давай ешь таблетки. Я не хочу тебя слушать.

Варя вдруг отстранила плечом дочь и рванулась в ванную, а как только оказалась там, высыпала в унитаз все содержимое баночки. Дочь бросилась за ней, но опоздала. Когда схватила маму за руку, все таблетки уже быстро-быстро погружались, крутясь вместе с водой, и уносились в трубу.

- Ты врунья! Ты хитрая врунья! Я так и знала! Сказала, что съешь все, а взяла только одну таблетку.

- А ты сколько съела?

- Десять!... И теперь - так и знай - я умру... тебе назло... Ты никогда меня не понимала. Только врала, что всего тут добьешься, что мы купим дом и будем жить, как все, а мы живем, как нищие, и ничего у нас нет, и никогда не будет. Только твои empty promises? Все, чем ты меня обманывала всегда. А у тебя вообще теперь никого не останется... потому что я заберу у тебя Колю, чтобы ты осталась совсем одна. Тогда узнаешь, как мне было с тобой.

В это время Николай Сковордник поднялся на девятый этаж и остановился возле Вариной двери. Услышав ругань, он облегченно подумал: "Слава Богу, ругаются. Значит, все еще не так ужасно". С этими мыслями Николай позвонил в дверь, одновременно проверив рукой, открыта ли она.

Дверь была не заперта.

Коля шире приоткрыл ее, опять нажал на звонок и только тогда услышал:

- Входи, Коля! Скорее иди сюда! - закричала Варя.

Николай толкнул дверь торцом ладони и вошел, готовый к самому худшему.

Варя подбежала к нему, обняла и стала шептать быстро-быстро, тяжело дыша:

- Спасибо. Спасибо, что пришел. Прости меня. Прости. Ксюша заперлась в ванной... Она ела таблетки снотворного - эти наркотики и заставляла меня есть. А потом я ее выманила, а все таблетки выкинула в туалет.

Ксюша ничего не сказала и после этих слов убежала в спальню босая, разъяренная, в ночной пижаме.

- Правильно сделала, - одобрил Николай.

- А что теперь делать? Она меня не слушает и кричит. Я не знаю, как ее успокоить?

- Сколько она съела?

- Не знаю... Наверное, нисколько. Она сказала, чтобы я взяла десять, но... нет, не может быть, чтобы она столько съела. Может, съела одну или две.

- Посмотрим. А ты сколько?

Варя показала один палец и объяснила:

- Эти таблетки не такие страшные, они как снотворное, только наркотическое и очень сильное, их нельзя много. Я подумала, что если съем одну, мне ничего не будет, только лучше... я не буду так волноваться.

- Вот и хорошо. Значит, не волнуйся. Я пойду, поговорю с Ксюшей. Если хочешь, я пойду один.

Варя ничего не ответила. Молча, с надеждой и благодарностью посмотрела на Колю как на спасителя, о чем-то подумала и крепко обняла.

Коля подошел к двери девичьей спальни, постучал и, стараясь говорить ровно и спокойно, спросил:

- Я могу войти? Ксюша... ответь. Мне надо с тобой поговорить.

Ему ничего не ответили, но было слышно, как в комнате что-то зашуршало от какого-то движения.

- Если не откроешь, я открою дверь сам. Если не хочешь, чтобы я открывал, скажи, а если хочешь молчать, подойди к двери и держи ручку рукой, тогда мы поговорим через дверь.

Никто ничего не ответил.

Николай открыл дверь. Ксюши не было видно, но под одеялом угадывались очертания девушки. Николай обернулся - Варя стояла рядом. Он приложил палец к губам и, жестикулируя, стал показывать, что будет делать сам и что должна делать она. Николай показал пальцем на себя, потом указал на комнату, намекая, что пойдет туда один и прикроет за собой дверь, потом показал на Варю, объясняя, что говорит теперь о том, что должна делать она: двумя пальцами дважды указал на свои глаза, потом двумя указательными пальцами на свои уши, передавая просьбу-приказание, что теперь Варе надо смотреть и слушать, что произойдет и быть готовой ко всему.

Николай послал Варе беззвучный воздушный поцелуй, зашел в спальню, прикрыл дверь, подошел к кровати, сел на край и, постучав рукой по телу девушки, скрытому под покрывалом, позвал:

- Давай, вылазь. Так люди не разговаривают! И я так не хочу. Что у вас случилось? Вы с самого утра ругаетесь? Если без шуток, ты должна сама понять, что маме надо было быть в девять ноль-ноль на работе, а тебе в школе. У меня тоже есть какие-то обязанности. Теперь я должен звонить на работу, объяснять, почему опаздываю. Думаешь, это приятно?!

Ксюша ничего не ответила.

- Вылазь. Не дури. Я сейчас отвезу Варю на работу, а тебя в школу, и поеду по своим делам, а вечером я вас заберу и мы поедем по магазинам, чтобы купить тебе что-нибудь, например, летние туфельки, потом зайдем в ресторан, поужинаем, помиримся, подружимся и будем жить мирно-мирно и хорошо. Хорошо?

Девушка зашевелилась под одеялом.

- Вылазь. Пожалуйста. Давай. Уже пора. Переоденься и я отвезу тебя в школу.

После этих слов Ксюша выбралась из-под одеяла, она глубоко дышала - или от волнения, или от недостатка воздуха, или одновременно от всего нахлынувшего. Она посмотрела на Николая алчно и решительно. Увидев, что он беззащитен, полезла целоваться. Николай терпел атаку молча, но потом стал уворачиваться, делать комментарии, иронизировать:

- Сколько можно облизываться? Ксюша, я не твоя собачка. Зачем ты это делаешь? Если хочешь, давай купим щенка. Мне пора ехать на работу. Когда ты, наконец, устанешь заниматься всей этой сопливой ерундой? Я же сказал, одевайся скорее - пора ехать, а потом я вас встречу и поедем за покупками.

- Меня встретишь первую?!

- Конечно тебя первую, конечно, тебя, а кого еще, кроме тебя? Как иначе? Ты ведь выходишь из школы в четыре или даже раньше, а Варя заканчивает работу в четыре тридцать. Так что ты будешь первая. Я заберу тебя, потом Варю, потом мы посидим в кафе и поедем в магазины, купим тебе... купим то, что хочешь, хорошо? И никто не будет тебе говорить и советовать, что тебе носить. Как захочешь - так и одевайся.

- А Варе ничего не купим!

- Как скажешь. Не хочешь - не купим, - согласился Николай. - Мы с мамой любим друг друга даром, так что подарки нам не так уж и нужны, а тебе надо красиво одеваться. Ты лучше выбирай цвета поярче, самые яркие, основные: красный, зеленый или желтый... ты же худенькая! А ты одеваешься серенько и шмыгаешь везде, как мышка. Эти джинсики на попке, голубенькая маечка - все надо поменять. Вот и поменяем. Хорошо? - Николай давал советы, пользуясь минутой доверия.

- Уйди отсюда! - хриплым голосом закричала Ксюша.

- Ну вот, ты опять за свое! Что я такого сделал? Если не хочешь надевать яркое, одевайся в серенькое. Мне-то что? Ксюша, перестань меня терроризировать! Я хотел тебе дать совет, как честный человек, по-дружески. А ты кричишь!

- Я не кричу! - по-прежнему хрипло, как будто сорвала, "посадила" голос, но теперь намного тише, однако все равно, будто из последних сил, прохрипела Ксюша. - Если ты так спешишь на свою работу, выйди скорее и дай мне одеться... папочка!

- Папочка? папочка!... - а кто я еще теперь?! Конечно, я твой папочка, - проворчал Николай, выходя из комнаты капризной падчерицы. - Я разве против? Я только за.... Лишь бы меня всегда так мило выгоняли и не ругали больше ни за что.

***

Так закончилась первая... или вторая, или даже третья самая кардинальная, самая размытая и неопределенная половина разломанной на множество частей моей единой жизни. В один день я стал настоящим повзрослевшим отцом, полноценным. У меня "вдруг!" появилась взрослая, капризная дочь (Ксюша) и милая, прекрасная любимая жена (Варя). (Если говорить старыми словами - настоящая кимберлитовая трубка, только я не буду больше так говорить, потому что никто этого все равно не понимает, даже Гарик). У меня появились две такие разные женщины, которых я люблю одновременно: как муж и как отец. Человек не может жить свободно. Он всегда зависит от других и хочет быть зависимым, если даже старается освободиться от других, но только чтобы кто-то обязательно цеплялся, чтобы удержать и не отпустить. Может, человек должен быть изгнан из Рая, чтобы стать человеком. Каждому приходится рано или поздно принять библейское решение: уйти, чтобы почувствовать себя изгнанным из Рая, даже если никто на самом деле ниоткуда не выгоняет, потому что выгнать ниоткуда никого никогда нельзя. Это логически невозможно. Главное, чтобы человек жил свободно, а не ходил по земле, размахивая руками, как Каин. Не для того мы рождены, чтобы поливать землю горькими слезами. Мы призваны, чтобы родить на этой пустой бездарной земле что-то живое и хорошее, прекрасное, иначе мы рождены напрасно, как сорняки, как прах, как хлам, как пыль, как ругань, как свисток....

Через несколько дней мы все: Варя, Ксюша и я - пришли в гости к Гарику и Наташе, чтобы посидеть, поговорить, пообщаться (мужчина должен встречаться с близкими друзьями, чтобы не страдать от одиночества). Женщины ушли на кухню, мы с Гариком вышли с сигарами на задний двор, и я честно признался другу, что смертельно устал писать роман, кроме того, теперь у меня даже времени нет на все это литературное творчество, и спросил:

- Что делать?

Гарик подумал и сказал:

- Вопрос ты, как всегда, Коля, задаешь сложный, не прямой ! Хочешь - бросай свой компот и живи нормальной жизнью! Не расстраивайся! У тебя в жизни все могло быть гораздо хуже. Ты даже не представляешь, как мы с Наташей заколбасились из-за тебя и как боялись за тебя...

Я согласился с мягким приговором. В тот же день поздним вечером закончил этот роман-компот: об Адаме и Еве, о перворожденных сыновьях: Каине, Авеле и Сифе, о моей первой жене, о Кате-Киске и о других подружках, о Гарике с Наташей, о Зое, Вике, танцоре Мише и о моей новой семье - о Варе с Ксюшей.