# Русская любовь

Борис Иванович Сотников

Русская любовь


(повесть из сборника "Запретные повести")


Часть 1. "Машенька"


1


Две эскадрильи винтовых бомбардировщиков, базировавшихся в Грузии, были переброшены для выполнения особых заданий под Серпухов и приземлились на полевом аэродроме, расположенном между двух сёл в пойме Оки. Южнее этого аэродрома, на невысокой холмистой гряде, которая тянулась вдоль реки, виднелось большое село Липки. А за рекой, на северной стороне от аэродрома, была махонькая деревушка Лужки - прямо возле заповедного леса. Солдаты поставили свои палатки возле аэродрома на берегу реки, чтобы не переправляться каждый день из Лужков на аэродром на пароме. Офицеры поселились в небольшом деревянном общежитии, оставленном прежними военными, планеристами, которые обитали здесь, возле Лужков, а теперь куда-то выехали. Вот это общежитие и определило выбор места жительства на другой стороне реки, подальше от аэродрома. Не совсем удобно, вечно привязаны к парому, но зато ближе были к лесу, природе. Кому не хватило мест в общежитии и начальство, поселились на частных квартирах в Лужках.


Холостяки Русанов и Ракитин сняли себе комнату в доме колхозницы Василисы Кузнецовой, женщины по годам ещё не старой, но замордованной жизнью и несчастливой. Ей - чуть за 40, а выглядела она на все 60. Жизнь Василисе Кирилловне грубо распахала война, растащила всю по кусочкам, вот и живёт с тех пор она с одной заботой на пожизненно огорчённом лице.


- Жизнь была - военная, - рассказывала она своим новым постояльцам, - остались в деревне одни дети малые, да старухи сморщенные: мужиков увезли всех на войну, почитай, подчистую. Даже школа у нас закрылась: пришлось моей Марье в Липки ходить - на ту сторону. В сентябре - оно ничего, 2 версты не расстояние, а зимой? Всей душой изведусь, бывало, пока домой не воротится, особливо когда буран. А живём - одной злой, не бабьей, работой. Вот и состарилась я тут.


И действительно, лицо у неё - в бороздках морщин, руки - тёмные, высохшие, как и вся она: сухая, окаменевшая, с запавшими глазами. Крупная, чем-то похожая на рабочую загнанную лошадь, Василиса почти не разговаривает с постояльцами - некогда, больше молчит. На колхозное поле уходит, когда брызнет на деревню первым ранним солнышком, а возвращается только к вечеру, когда налягут на деревню синие тяжёлые сумерки.


Однако в доме у Василисы всегда чисто, хорошо, хоть и бедно. На подоконниках стоит везде ярко-красная герань в горшках. А выше, под потолком, привязаны суровой ниткой сушёные травы - вдруг заболеет кто. Вскипятить только, дать отвара, и как рукой снимет, один лесной дух от травы останется. Да и без этого травы хорошо пахнут в доме. И пол всегда выскобленный, жёлтый.


Как ни молчалива была Василиса, а всё ж таки рассказывала кое-что. На 40 домов в деревне - 6 мужиков, остальные бабы. Большинство с войны не вернулось, как у Василисы, а кто и вернулся, посмотрел на бедность, на запустение - и в отхожие промыслы. Кто под Архангельском лес валил, кто плотничал по деревням, а кто и вовсе в город подался - на заводы.


Не держались в деревне и председатели колхозной артели. Построит себе новый дом, обзаведётся личным хозяйством, и дают ему бабы "развод": об остальных не печётся. На другой год - то же самое повторяется с новым. Так прожили 5 лет. Теперь 6-й председатель строился.


Не строились, не чинили прохудившихся крыш только бабы. Избёнки давно покосились у всех, в землю вростают, а они всё ждут, что вспомнит очередной председатель и об их нуждишке. Нет ни одного целого плетня в деревне - погнили, повалились, а поправить некому.


Бывшие председатели - один бригадир теперь, другой - в счетоводы перешёл, третий - на колхозном складе заведует. И остальным двум тёплое место нашлось - пристроились, не пропали. Они же и правление, власть, к их порядкам привыкли - не поломать.


Привыкли к тому, что на трудодни не платят - заработанное числится только в бухгалтерских ведомостях, в толстых правленческих книгах. Там и росписи начальства есть, и печать председателя, всё честь по чести - когда-нибудь выплатят.


Привыкли к Доске почёта перед правлением. Фотокарточки лучших людей, как и сами передовики, высохли, выцвели и больше похожи на портреты узников лагерей. Среди них и Василиса красуется: огрубевшая, с высохшей грудью, чёрным лицом, с губами, опущенными уголками вниз. Одни глаза только живые - светятся мрачным огнём несогласия, да горят медали на мужском пиджаке. Не лучше смотрятся и её товарки: одна судьба, одна краса, один и фотограф, который и теперь вот прикатил из района с начальством. Этому тоже одна забота: об одежонке колхозниц, когда начал прилаживать треногу для съёмки и отгораживаться от действительности своей чёрной накидкой.


- Ты бы приоделась, Кузнецова, что ли, - услышали утром лётчики голос фотографа в их дворе. - Для Доски ведь, понимать должна, где висеть будешь весь год! Может, у тебя медаль какая есть? Кажется, были ведь? Неплохо бы...


Василиса быстро воротилась в дом, выгребла из картонной коробки для обуви свои медали и, неся их в тёмной пригоршне, нарочито громко, чтобы слышали постояльцы в доме, спросила:


- Каку, касатик, надеть-то? Эвто мне замест трудодней, жалезками плотют! Смотри, скоко!.. Выбирай... - И совала правительственные награды фотографу чуть ли не в нос.


Ничего удивительного в злости Василисы не было. Вместо улучшения жизни народу, правительство расплачивалось с ним указами о награждениях - бумаги не жаль. 30 лет уже газеты занимались этим обманом вместе с партией. Выходило, что не только Алексей и его отец понимали это, понимала, выходит, и Василиса, а может, и весь народ, отметил Русанов.


От Василисы же узнали и про другое. Трактористов своих и прочих механизаторов в Лужках нет, они в другой деревне, что за лесом. Там мужик ещё водится, сказала она. "А тута - даже поп сбежал от нас, не вынес уныния!"


Действительно, старая, с покосившейся колоколенкой, церквушка на бугре, почти возле самого леса, потихоньку разрушалась, замерла и не звонила даже по праздникам - некому. Бога здесь забыли, людей - тоже забыли, говорила Василиса, а чёрта не видали, потому что он - не у нас, а высоко нынче сидит...


Впритык к Лужкам тянулся лес: сосняк, березнячок, ельничек. Красивый лес, смешанный, отрадный. И звери водятся - лось, белка, зайчишки, лисица. Стрелять, правда, нельзя, да и некому - заповедное всё, для райкомовцев, ну, и для самого зверя, конечно, считала Василиса: пусть пло`дится. Для новых утех, областных...


Ниже Лужков - тоже краса господня: Ока. В камышах, островках, с рыбой, уткой, с розовыми зорями на гладкой воде по утрам и рыбнадзором. Утречком в оврагах дремлет туман - на равнину не поднимается: как заночевал в низинах, так и лежит там. А днём, бывает, схватится погода слепым дождичком, умоет всё, и опять светло. А то ещё радуга лентой чемпиона перекинется через небо, сверкнёт солнышко и отразится в воде золотой медалью. Жить только бы, да радоваться!


Но не радовалась Василиса. Надо картофель окучивать, дров на зиму припасти, постирать надо, с тяжёлым бидоном за керосином в лавку сходить - там же и хлеб, селёдка, хомут. Хомут Василисе, правда, не нужен, своего не износить. А вот ещё надо печь каждый день топить, спроворить обед на скорую руку, починить что, заштопать - да мало ли в доме дел? Как угорелая мечется, ног не чувствует к ночи. Русанов затосковал как-то, глядя на жизнь своей хозяйки и её окружения. Вспомнил нищую девчонку из Украины, вздохнул: "Господи, какое рабство везде беспросветное!.."


Тянет свой воз Василиса, старается. Всё для Маши как лучше хочется, для 16-летней дочери своей, чтобы от "крепости" её освободить. Видя это, помогали ей, чем могли, и лётчики-постояльцы. Все дрова, заготовленные к зиме, перекололи и сложили в поленницы. Поставили повалившийся забор вокруг грядок, чтобы не ходили туда чужие козы и свиньи. Починили, как умели, и крышу. Но всё равно этот крестьянский воз для Василисы и её дочери тяжёл - тянули они его, как лошади по песку: вот-вот из лопнувшей шкуры выскочат.


Правда, Машу свою Василиса жалела, не разрешала на работе жилы рвать - берегла и здоровье, и красоту: другого капитала у девушки не было. Может, хоть дочери припадёт счастье, самой Василисе уже не надо - отжила свои лучшие годы.


Работала Маша в колхозе только до обеда, потом мать отправляла её домой, копаться на грядках, что во дворе. Покопается - грядками только и держались - курам корму задаст, отведёт на кол на лугу корову - пастуха в деревне не было - на этом, вроде, и все её заботы. По сравнению с Василисой, так дела как будто не много, а ладони и у Маши были грубые - потрескавшиеся от грядок, от сена, дров. Сама и траву косила. Тоже не сладко.


Был у Василисы и сын, родился в 30-м году, после замужества, рассказывала она. Ей было тогда чуть больше, чем Марье теперь. А в 34-м, когда родилась Машенька, мальчик у Василисы умер от голода. Потом, когда девочке исполнилось 7, началась война. Через год муж Василисы погиб в боях под Сталинградом. А ещё через 8 лет после того Василиса превратилась от своей жизни в настоящую, по виду, старуху - её можно было принять не за мать Машеньки, а за бабушку.


На молодых офицеров Василиса поначалу не обращала внимания - постояльцы, и всё, будто и не было их тут вовсе. А когда они ей помогли с дровами, крышей, плетнём, подобрела. Наварила картошки в мундирах, полила постным маслом, луку накрошила, посыпала солью, хлеба нарезала, выставила маринованные грибы, сбегала в сельмаг за поллитровкой и, дождавшись, когда лётчики проснутся, было это в воскресный день, пригласила их к столу.


Вот с того дня и пошло регулярное общение. Ракитин вышел во двор, усадил Машеньку возле куста сирени и принялся писать портрет - сначала в карандаше, а потом и красками, вынес мольберт. Русанов остался разговаривать с Василисой.


- В прошлом году, - поведала хозяйка, - поселился у меня один москвич - к осени уж дело подвигалось - тоже художник. Прибыл тутошние виды рисовать. Ну, думаю, рисуй, нам-то што. Молчаливый такой был, при галстуке, да и годами уже обмятый. А боле, правда сказать, пил, чем рисовал. Денег, видать, было много. Уйдёт в лес или на берег Оки, а ворочается - еле ноги несут. И всё эдак на мою Марью нехорошо смотрел, когда выпимши. Тут у моей вон соседки, Настасьи, козёл есть - Басурманом зовут - ну, точь-в-точь, как энтот Владислав Казимирыч глядит: тот же глаз, нехороший. Но - не позволял ничего, тихий, говорю, был. Да и невысокого смысла мушшына. Это я поняла, как он разговоры начал со мной заводить - ровно те с дурочкой. Ну, понятное дело: себя-то полагал образованным. Вот и норовил всё, как это подладиться под нас, как проще, да подурее выразить мысль. Я в эвти его разговоры-то не больно встревала - умолк.


Молчишь, и молчи, нам што. Платил аккуратно, за каждые 5 дней, как сам же и уговорился. А единожды выпил, видать, не по своим слабым силам, и сызнова вышел из своей молчаливости - свататься зачал. А от самого - спиртом, и в глазах распутство одно. Меня это аж ударило! Это мою-то чисту яблоньку в цвету, консомолку, да за такого кобеля?! Хоть и бедно живём, думаю, а за всякого мятого пьяницу - мне почитай ровесник! - хуч и с деньгой, да лучше я удавлюсь, чем дочку на поругание отдам! Да она и сама не пошла бы - побрезговала. Я тут, штобы он её как ненароком не оскорбил своим предложением, велела утром очистить нашу избу. Только того и разрешила, што отоспаться. А утром - его уж и след простыл.


Кончив рассказывать про художника, про себя, Василиса поинтересовалась родителями Алексея, где служат с дружком, женаты ли? Алексей ничего не таил, рассказывал обо всём подробно и почувствовал, что понравился Василисе. С тех пор она только с ним и разговаривала. А Ракитина, писавшего целую неделю портрет Машеньки, ни с того, ни с сего невзлюбила. Понял это Алексей после того, как Василиса высказалась более определенно:


- Похоже нарисовал - как живая! А токо ни к чему Марье это. Знать, што она такая. Вы-то улетите, а ей - все парни неровней покажутся. - И ушла молча к себе.


2


Время в Лужках шло, как будто, и незаметно, а, как говорила Василиса, начало уже к осени подвигаться. В один из прохладных вечеров Русанов не пошёл в Липки на танцы, куда обычно ходили все холостяки. Штурман там даже нашёл себе одинокую женщину лет 35-ти и часто у неё ночевал. Алексей же томился по Ольге, оставшейся в гарнизоне его службы, но нравилась, вроде, и дочь Василисы - сам не мог понять себя. Как не мог понять и штурмана. Вон Генка! Тоже ходит в Липки к женщине старше себя, так ведь зато - красивая, двух мужей рассчитала, и одна - без детей. А у женщины штурмана - мальчишка растёт, соображает уже всё.


Расстроенный, Алексей зажёг керосиновую лампу и, чтобы отвлечься, сел возле окошка читать. Вошла Василиса.


- Над чем эвто всё карасин палишь?


- Да вот... читаю, - смутился он. - А керосину мы ведь купили.


- Я не про карасин, мне ваших денег не жалко. Про што книга, такая толстая, спрашиваю?


- Русская история. Один учёный написал, Соловьёв.


- Ну и как? Правду написал? - Глаза у Василисы были внимательные, но и, показалось Русанову, насмешливые. Ждала, что скажет.


Где-то за стеклом в окне надсадно жужжала муха. Обдумывая ответ, Русанов не мог сосредоточиться, а потому и сказал не конкретно, а вообще:


- Хорошая книга. Наверное, так всё и было, как написано. Это ведь не про наше время.


- Вот и Марья у меня. Тоже книжки приносит в дом - 7-летку окончила. Слушала я её книжки. Не часто, правда. Да она и сама любит мне пересказывать. Про негров всё, индейцев, американски трущобы. А про нас - книжек нету. Приносила как-то одну - "Кавалер Звезды" называлась. Ну, так эвто всё одно не про нас.


- Да нет, есть и про нашу жизнь хорошие книги, Василиса Кирилловна, только мало пока.


- Может, и есть, не спорю. Марья у меня - тоже ведь русская. И судьба у ей наша - небось, и сам кажный день видишь. В книжках про эвто не напишут.


- А почему вы Машу никуда не послали учиться ещё?


- Эх, милок! - опечалилась Василиса. - Дали б ей кабы пачпорт, токо бы её тут и видали!.. А то - справочка: Марья Филипповна Кузнецова, член колхозной артели "Маяк". Ни фотокарточки на той справке, ни хорошей печати с гербом. Эвто ж - как при кре-пости!.. В город ежли поехать, ей тама, по такой справке, дажа посылку на поште не выдадут.


- А почему колхозникам не дают паспортов? - спросил Алексей.


- Неуж не догадываисси? - удивилась Василиса. - Штоб люди из колхозу не поразбёглись. Худые у нас тута колхозы были и раньша, а посля войны и вовсе поразорились. Ну, и стремится мо`лодёжь из деревень. Особливо, хто посля армии. Как токо доку`мент на личность получит, заедет потом на неделю, погостить у родителев, и айда в белый свет, по вербовке. Ишшо прямо в армии вербуются. А нас, стариков, хто без личности проживает по деревням, ежли празник какой - маршами с телеграфных столбов увеселяют. А вот штобы на трудодень чего положить, да тем душу людям взбодрить - эвтого нету. Маршами кормют.


- Я думаю, такое положение скоро исправят, - проговорил Русанов с сочувствием и верой. - Иначе - деревне придёт каюк.


- А он уж пришёл, - убеждённо сказала Василиса. - Нихто за палочки не хочет боле работать. Пока токо и слышим, как председатель попрекает на собраниях молодых: боитесь, мол, трудностев, какеи вы посля энтова консомольцы! А посуди ты, мил человек, ну зачем же людям эвти самые трудности? Ты им - заплати за работу настояшшым трудоднём, а не палочками в анбарную книгу, што лежит в конторе и есть не просит, тада оне тя и без собраньев поймут и накормют. А то вон Марью - деушка! - одеть не во што: не заработала.


- Всё равно - она у вас, как цветочек! - похвалил Алексей.


- От тово - цветочек, што мать берегёт. Не пущает на не бабью работу жилы рвать - на лёгкую ходит. А на мою, пока буду жива, не пушшу! Да ишшо за палочки заместо трудодней? Ни в жисть! Другово капиталу у девки нету, так надобно эвтот беречь. Может, навернётся хорош человек, да замуж возьмёт.


Вспомнив что-то своё, болючее, Василиса посуровела:


- Дружку-то скажи, пущай зазря Машке голову-то не морочит.


- Как это?.. - изумился Алексей.


- Так. Видала я, как она на нево смотрела, када патрет рисовал. - Василиса поднялась. - Ну, ладно, засиделась я тут у тебя, к себе пойду. Да и Марью, однако, пора домой загонять...


Русанов в растерянности остался сидеть возле окна, но уже не читал - думал над словами хозяйки. Потом слышал, как воротилась с посиделок Машенька, о чём-то шепталась с матерью, и лёг спать. Однако уснуть долго не мог, всё решал: передавать Генке разговор с хозяйкой или нет? Засыпая уже, решил, что не надо. Да только Василиса тоже, видно, приняла какое-то решение...


С нового дня стала она оберегать свою дочь от лётчиков сама. Вечером, когда Машенька вышла от молодых людей к себе, Василиса набросилась на неё с бранью, да так, чтобы слышно было и лётчикам:


- Нечего тебе тама с ыми рассиживать! Их - токо послушай, оне те - наговорят!.. Один - про нашу историю, другой - патреты рисует для удовольствия! Чё уши-то развешиваш? Парни - чужи нам, здоровые. Поди знай, што там у них на уме!.. Как свалились к нам с неба, так и улетят той же дорогой. Оне - што птицы, люди свободныя, ты себя с ымя не ровняй!..


Маша (парни прислушивались) защищать их от несправедливых наветов матери не стала, только вроде бы всхлипнула, и на том всё и кончилось. А ещё с одного нового дня кончились и её хождения к ним - разве только по какому-нибудь делу, да и то, когда не было в доме матери. А при Василисе стала по вечерам снова книжки читать. Сядет возле самовара, засветит "линейку" и гоняет с матерью чаи, да шелестит там страницами.


Читала она, как говорила Василиса, про чужую любовь, дальние страны, чужие страдания, и всем сочувствовала. Где она доставала книжки, лётчики даже не знали - в Лужках не было ни своего клуба, ни библиотеки. Потому и заходила раньше к ним. Ей с ними было интересно, будто новый мир открывала, и мир этот казался ей увлекательным. А теперь, если и зайдёт книгу попросить, когда Василиса в отлучке или у соседки сидит, то старается подольше побыть и, замечал Русанов, не отрывала глаз от Ракитина. Алексея даже удивляло, что Маша не заботилась о том, чтобы прятать свои чувства: всё у нее было написано на лице. Ракитин же делал вид, что не замечает.


В последнее время Маша принесла откуда-то книгу про негров в южной Африке - "Тропою грома", и читала её матери вслух. А Василиса становилась обычно возле печи, в которой варила обед на следующий день, подпирала ладонью щёку и под бульканье в кастрюле смотрела на дочь.


Русанов, глядя на Василису из своей комнаты, вспомнил, как она ответила ему на вопрос, почему в их деревне не видно женщин средних лет: "У нас после войны - почти все молодые бабы поумирали от самодельных абортов". Сказала это с обидой, раздражением. Теперь вот про негров слушала...


3


Утром Алексей вылетел с экипажем по маршруту: Серпухов-Брянск-Чернобыль-Серпухов - и посадка. Задание было несложным - выбрасывать на маршруте в воздух порезанную на лапшу металлическую фольгу, чтобы радары на аэродромах истребителей не могли навести на "цель" своих лётчиков для перехвата. "Цель" - это их самолёт. Делать в таком полёте - почти что нечего. Воздушный стрелок будет выбрасывать порции "лапши" по команде штурмана, а радист и штурман - должны "отражать" истребителей из своих фотокинопулемётов, если перехватчики выйдут на "цель". Плёнки потом соберут вооружейники майора Медведева, проявят в фотолаборатории, и определят: по часам в кадриках плёнки с атакующими истребителями, кто был первым "сбит", цель или перехватчики. На истребителях тоже фотокинопулемёты с точным временем и секундомерами. Плёнки будет сравнивать в Москве начальство из штаба ПВО страны.


Алексею на маршруте нечего было делать, кроме как любоваться красотами лесов, озёр и полей внизу. Когда подходили к "вражеским" аэродромам, Алексей залезал в облака, если были, а стрелок бросал "лапшу". Перехватили их только один раз, после Брянска - вышло всего 2 пары истребителей. Остальные аэродромы, судя по возбуждённым разговорам истребителей-перехватчиков в эфире с пунктами наведения, так и не нашли цель в воздухе: "Экран", "Экран", я - "Барс-3", наводите, цели - не вижу!" Барсов сменяли "Лось", "Кондор", и все кричали одно и то же, что цели не видят. Значит, противолокационные помехи от выбрасываемой порциями "лапши" из фольги были эффективным средством, что и требовалось доказать.


А штурман от нечего делать принялся доказывать Алексею, что поступками человека управляет не разум, а подсознание:


- Понимаешь, человек не всегда может отвечать за свои действия.


Алексей, глядя на красотищу внизу - пролетали над Чернобыльскими лесами и райской речкой Припятью - усмехнулся:


- Где это ты вычитал такое?


- А что?


- Да очень уж удобная теория, чтобы не отвечать ни за что.


- А тебе всегда хочется, чтобы находить виновных?


- А без этого люди станут хуже зверей. Полное безразличие будет друг к другу - у каждого только свой интерес: шкурный! А остальные - хоть пропадай.


- Это не моя теория, а одного психиатра. В области нашего подсознания он ставил опыты и вёл исследования много лет.


- Может, он и учёный, не спорю. Только ты, по-моему, сделал не те выводы из его книги. У него, наверное, в книге про Фому, а ты - про Ерёму. Посылка одна, а следствие...


- Да ну тебя, сказать ничего нельзя!..


- Хочешь казаться умным, лучше молчи.


- Как ты! На комсомольских собраниях...


- Где уж нам, несознательным!..


Потеряв к штурману всякий интерес, Алексей замолчал, но думал всё-таки о комсомольских собраниях, которые довольно часто проводились в полку. И вдруг понял, откуда у всех эта покорность - у Маши, у Василисы, у других. И у комсомольцев. Собрания молодых старичков - робких, без собственной мысли, привыкших, что всё должно идти по заведенному кем-то порядку, незыблемому. Тупо уверенных в том, что именно так и должно быть во всём. Чувствовать можно, что угодно, и думать, о чём угодно. А вот выступать надо так, как человек и не думал никогда, а как это нужно командиру или парторгу. Это и называлось выступить "по комсомольски". Кто не выступит по этому партийному клише, тот пострадает: не повысят в должности, не присвоят вовремя очередное звание. А будешь упорствовать, демобилизуют из армии совсем. И Алексей решил не выступать вообще, занял позицию - ни нашим, ни вашим. А теперь засомневался, подумав: "Ну, а чего вот терять всем Василисам, колхозникам, отцу? Они же - народ, им и терять-то нечего!" И тут же сам себе и ответил: "Разобщённый тлетворной идеологией народ. Потому что каждый живёт сам по себе и боится начальства. Хотя этого начальства в тысячи раз меньше, чем народа.


Объединяться надо! А вместо этого над всеми витает страх и неуверенность в завтрашнем дне и в соседе. Но почему так? Разъединяющего в жизни больше, чем согласия объединиться?.. Почему партия растления сильнее?


Да, одним мешало равнодушие к другим, как вот у штурмана, понимал Русанов, третьим - страх, четвёртым - желание жить за счёт остальных. Словом, везде мешал человеческий эгоизм, личное.


До Чернобыля было уже близко, там - крутой поворот назад, и Алексей на время отвлёкся. А когда снова взял курс на Серпухов, подумал: "Мы даже окружающей нас красоты уже не замечаем... Совсем нас замордовали. Когда же взбунтуемся?"


4


В воскресенье Василиса куда-то уехала на целый день, и её дочь очень этому обрадовалась. Мать поднялась ещё до света, она проводила её, а потом ждала, когда поднимутся и умоются постояльцы. Знала, на службу им не идти, а потому и обратилась к Русанову, когда тот брился:


- Алексей Иваныч, а хотите, покажу вам грибное место? Сейчас - грибы в лесу пошли!.. - А смотрела не на него, а в сторону Ракитина - как отнесётся он.


- Генка, ты как?.. - спросил Русанов обрадовано.


- Да можно, - согласился Ракитин. И Русанов весело объявил:


- Хорошо, Машенька! Сейчас мы сходим быстро позавтракаем, вернёмся, и в путь. Годится?


Глаза девчонки сияли. Еле дождалась прихода парней, сидя с кошёлкой во дворе и с двумя лукошками из коры: для Алексея и Ракитина. В путь тронулись, когда солнце поднялось уже выше леса и залило всё вокруг ровным тёплым светом. Лесные поскотины загудели шмелями, всё везде запарило, а когда прогрелось и начался лесной зной, запахло пригоревшими травами.


В лесу Маша чувствовала себя, словно бы виноватой в чём-то перед Русановым, и старалась то мило улыбнуться ему, то сделать что-нибудь приятное - гриб показать или земляничку, которые зорко примечала в траве. Словом, жалела. Но когда набрали грибов полные лукошки и сели подкрепиться едой, которую она прихватила из дому и поставила перед Русановым - бери, мол, что любо, сам, то протянула очищенное ею яйцо и бутылку с молоком только Ракитину:


- Ешь, Ген! - И смотрела на него. Сама почти не притронулась к еде, лучась от радости, что сидит рядом, в лесу, где никто не помешает ей, ни мать, ни военная служба парней.


Ракитин проголодался и не замечал Маши - поглядывал на белые стволы дальних берёз, вдыхал запахи, запивал яйца молоком. Луг, на котором они сидели, был кем-то скошен, трава на солнце провяла, и над поляной стлался лесной томительный дух, от которого у Маши кружилась голова. Перебирая грибы в лукошках парней, она подтрунивала, что набрали много поганок, смеялась и, прислушиваясь к зуду и стону невидимых насекомых, казалась пьяной от счастья.


От того, что лукошки оказались теперь на одну треть неполными, Маша снова повела парней по лесу. Но, остро вглядываясь в траву быстрыми глазами, старалась держаться поближе к Ракитину. Русанов это заметил и, чтобы не мешать ей своим присутствием, незаметно отстал, а потом и вовсе уклонился чуть в сторону и сел покурить на большой пень. Пока курил, о чём-то непонятно печалился, не заметил, как возникла перед ним Маша с несчастными глазами. Дрожащие губы разлепились, спросила:


- Алёша, обиделся, да?


- Да за что, Машенька? - Русанов радостно улыбнулся.


- А что забыла про тебя, бесстыжая! Одному - и молочка, и яичко почистила, а другому... - Девчонка едва не заплакала.


- Ну, что ты, Машенька! Я и не думал на тебя обижаться.


- Нет, обиделся. Я же вижу!.. Ушёл вот, один тут, куришь...


Русанов решил её отвлечь:


- А почему ты не зовёшь меня больше по имени-отчеству?


Не ждала такого вопроса - растерялась:


- Не знаю. Так вышло... - И глядя на Русанова ясными голубыми глазами, призналась: - Я ведь только дома так... Из уважения, и чтобы маманю задобрить.


- Разве она сердится на тебя?


- Не из-за тебя, из-за Гены. Тебя-то она - любит, вон у тебя какая улыбка-то!..


- Какая? - Русанов опять почувствовал, что неравнодушен к Маше, и посмотрел на неё так, что смутил. Вероятно, она увидела в его глазах немой вопрос: "Это мать - любит, а ты?.." И хотя вопрос задан не был, она догадалась и, не в силах ответить на него, простонала:


- Не надо об этом, ладно? У меня душа от всего этого рвётся. - Быстро прижалась к Алексею, неслышно поцеловала и побежала от него, крикнув: - Пошли, а то потеряешься!.. Ворочаться уже пора.


Между высоких и красных стволов сосен падали на землю косые пучки солнечных лучей. И вдруг, вслед за убежавшей Машей, пролетел в этих лучах короткий летний дождь, собранный зноем в тучку над лесом. Его крупные зеркальные шарики простучали по веткам, стволам, листьям лопухов. Везде от земли потянулся лёгкий волнистый парок, запахло мокрой хвоей, прелыми листьями. А дождь уже проскочил и нёсся лесным шумом по дубняку, защелкал по лиственницам и продолжал косо лететь между стволов, освещённых солнцем. Но вот и там на минуту всё нахмурилось и потемнело. И снова по всему лесу уже солнышко, а в каплях росы всюду, будто алмазная россыпь, засверкали тысячи радужных искр. Опомнились в травах кузнечики, осы в кустах и дуплах, и все поляны в лесу наполнились шевелением, прелью и зудом.


Маша тоже, будто росинка, искрилась счастьем возле Ракитина, где поджидала Алексея. Воскликнула:


- Ой, милые, вот когда настоящие грибочки-то полезут!.. - И принялась уговаривать Ракитина побыть в лесу ещё пару часов. Выбросив из его лукошка большой старый гриб, сказала: - Разве же таких наберём!..


Ракитин на уговоры не поддавался, и Маша, затихнув, долго молчала, шагая по дороге назад. День медленно, но верно подвигался к вечеру. Они утомились и, завидев впереди, на выходе из леса, большие пеньки, устремились к ним, чтобы передохнуть. Вдали уже виднелись колхозные луга и поля.


На старых пеньках Машу стали донимать комары, и Русанов дал ей свой красный шерстяной шарф, который он прихватил с собой, чтобы подвязать лукошко себе на пояс и высвободить для сбора грибов обе руки. Маша обмотала этим шарфом оголённую шею и повеселела опять. Сидя на бугре, они молча глядели в чарующую даль. Там, в тёплом предвечернем воздухе полей, светились золотом провода между высоковольтными столбами, которые тянулись к Каширской тепловой электростанции. Над проводами в небе кружили тёмными точками галки. Провода, которые уходили ещё дальше, мягко таяли и растворялись в синеве. Было светло и легко на душе у всех. Но особенно счастливой была Маша, сидевшая с красным шарфом на шее. Потом они поднялись и пошли к своим Лужкам, где не было электрических столбов, потому что для освещёния малой и бесполезной деревни пришлось бы ставить не только столбы, но и понижающие напряжение трансформаторы, а это государству было не выгодно из-за каких-то старух - проживут и без света. Зато сизые квадраты овсов уже залиты были косым светом заходящего солнца и красновато светились, хотя тоже находились в этом глухом и забытом властями месте - в "крепости", как любила говорить Василиса. Тропинка пахла подорожниками, прибитой дождём пылью.


На горизонте завиднелось далёкое белёсое поле - рожь, скошенная за Лужками. Над этим далёким полем легла в небе нежно-апельсиновая заря. Всё в той стороне было пронзительным, светлым, как была светла и тиха душа Машеньки, выросшей в этих местах.


5


Командировка подходила уже к концу, выполнены были почти все основные задания. Техники начали потихоньку готовить машины к осенней эксплуатации - меняли смазку на более жидкую, утепляли маслопроводы на моторах, промывали бензо- и гидросистемы. В свободное время, которого становилось всё больше, прикладывались к спирту. И хотя пили не много и конспиративно, почему-то всегда об этом узнавал парторг полка. Какими путями? Над этим можно было только ломать голову. В остальном жизнь протекала без особенных перемен и огорчений. Огорчён был лишь Русанов, получивший письмо от женщины, по которой скучал здесь, не понимая, любит её по-настоящему или томится лишь оттого, что прекратились близости с нею. Но стал читать и обомлел. Ольга писала:


"Милый Алёша, извини, что нарушаю наш уговор, но побудили меня к этому чрезвычайные обстоятельства. В тот вечер, когда мы расстались, я шла домой и загадала: если Сергей начнёт кричать на меня и оскорблять, подам на развод. Женишься ты на мне или нет, всё равно. В общем, решила, что будет, то и будет. Но он не кричал на меня и не оскорблял. Даже не спросил, где я была так поздно. Просто сделал вид, что ничего не произошло, хотя я по глазам видела, что он всё знает и страшно переживает. И я задумалась: что делать? Потом поняла, ты никогда не женишься на мне. Я это почувствовала как-то твёрдо, без колебаний. Ведь правда? И так мне стало тяжело на душе, что и с тобой у меня ничего не получится, и Сергея мучаю, что я сама разревелась, и мы проговорили с Сергеем почти всю ночь. Я ему призналась во всём и сказала, что он может теперь поступить со мной, как хочет. Хочет - разведётся, хочет - бьёт, в общем, что хочет, мне всё равно. А он не стал ни бить, не упрекать меня, только спросил: согласна ли я ехать с ним в другую часть, если он добьётся перевода?


На другой день я встретилась с Анной Владимировной (мы делимся с ней всем) и спросила у неё совета. Она мне тоже сказала, что ты не женишься на мне, что тебе вообще ещё рано жениться, что ты мальчик и будешь мне только душу выматывать. Она посоветовала ехать за мужем. Говорит, такие мужья, как у неё и у меня, тоже большая редкость в жизни, такая же, как и настоящая любовь. Таких, мол, мужей грех оставлять. И потом, говорит, у тебя, Оля, растёт девочка. А девочки не могут нормально расти без отцов. Короче, посоветовала мне оставить в покое тебя, а не Сергея. У меня душа прямо разрывалась от мысли, что больше не увижу тебя. Потому что Сергей съездил в третий полк вашей дивизии, который стоит в Долярах, и договорился там поменяться местами с метеорологом Старухиным, которого он хорошо знает. Этот Старухин с удовольствием согласился, потому что у него жена грузинка и её родители живут в Тбилиси. А потом они оба написали рапорты своему начальству, что так, мол, и так, им нужно поменяться местами, что согласны без всяких "подъёмных", чтобы не наносить денежного ущерба государству из-за личных интересов. И знаешь, начальство согласилось. Особенно удивил меня Лосев: отпустил Сергея, не сказав ни слова против. Хотя знал, что Сергей и работал у него добросовестно, и не пьёт, как другие.


В общем, мы быстро собрались и переехали, то есть, поменялись местами. Это письмо я тебе пишу уже с нового места, из Доляр. Я должна была тебе честно рассказать всё, чтобы ты мне больше не писал и вообще не мешал жить. Я тоже больше не буду писать, хотя и люблю тебя. Зла на тебя не держу, буду помнить всегда только хорошее. Что же поделаешь, раз так всё получилось? Значит, такая у меня судьба. Не осуждай меня. Будь счастлив, спасибо тебе за всё-всё! Твоя бывшая любовь, О. Прощай, милый, не забывай и ты, что было хорошего. Больше писать не могу, сейчас расплачусь".


Письмо так оглушило Алексея, будто его ударили по голове палкой. Как же так? Ему было больно, что потерял Ольгу так неожиданно и так просто; не верилось, что её уже нет в Кодах, как нет и Попенко. Впрочем, он знал, Ольга была человеком поступков, а не слов. И когда он это понял, то понял и другое: наверное, Ольга права - такую женщину ему больше уже не встретить. Было тошно, горько, не знал, куда себя деть - всё валилось из рук.


В сельмаге Алексей купил бутылку водки и решил выпить её дома с Ракитиным. Но Ракитина не было: ушёл на танцы, сказала Маша. И была по-взрослому тихой, печальной. Поняв всё, Алексей спросил:


- А ты - хочешь на танцы?


- Так это же в Липках. С кем я там?..


- Со мной. С Генкой. Хочешь?


Зардевшись, Машенька опустила голову, согласно кивнула.


- Ну, тогда собирайся, я подожду.


Алексей пошёл на танцы ради Машеньки. Ракитин, рассуждал он, наверное, её не пригласил, вот она и страдает. Не хотелось тащиться к реке, просить паромщика, но, Бог с ним, с паромщиком, раз уж такое дело. Из дому выходили врозь - так попросила Машенька. А матери сказала, что идёт к своим, на посиделки. Возле реки она догнала Алексея, прижалась к его руке, и он почувствовал облегчение. Даже подумал: "Хорошо, что есть на свете эта Машенька! Ведь напился бы сейчас, страдал, а так - и не очень уж больно как будто... Может, и правда: клин - клином?.."


На танцах Машенька увидела, с кем танцевал Ракитин, и нахмурилась. А когда пошла танцевать с Алексеем, что-то почувствовала и смотрела на него так, будто впервые открыла себе, что он ей люб тоже, ничем не хуже красавца-художника, только добрее и ласковее. Вон как ведёт! Чтобы не подтолкнул никто, не обидел. Находил всегда свободное место, усаживал, а сам стоял рядом.


Весь вечер Маша разглядывала Русанова, заглядывала ему в глаза, которые были теперь почему-то далёкими, жалела его, и стало ей, кажется, легче, не так уже было жалко себя, как только что дома.


6


В день отлёта всей командировочной группы домой, в Закавказье, небо стало хмуриться с самого рассвета - морщилось, будто собиралось заплакать. Обливаться водою из колодца было холодно, и Русанов с Ракитиным решили изменить своей привычке - по утрам уже схватывались хрустким ледком лужи на дорогах и старицы возле Оки, вода в лесном ручье, куда они любили ходить, стала несветлой, тяжёлой и вызванивала в низинах между камней. Осенний, засквозивший лес казался печальным и тихим, будто прислушивался к журчливому говору затосковавшего ручья, такая мёртвая тишина теперь в нем поселилась. Вместе с жёлтыми листьями плыли по ручью, отделяясь от скользких камней, тёмные волнистые мазки закручиваемой воды. Вода на вкус стала отдавать ржавчиной, и от неё протяжно ломило зубы.


Русанову в это утро вставать не хотелось, и он всё лежал и тягостно и сумбурно думал: о Машеньке, о себе, жизни, погоде и, Бог знает, ещё о чём. Мысли тянулись рваной пряжей, непоследовательными кусками. Одно было ясно - в душу лезла тоска. Да и рассвет сочился в окошко серый, томительный. В избе установилась тишина, будто в ней покойник лежал. Было слышно только, как в комнате Василисы маятник ткал время на белой стене. Прислушиваясь к нему, Василиса сидела на постели, скинув с неё ноги и не одеваясь. Русанову было видно её в длинной ночной рубахе - дверь Василиса не притворила, забыла, должно быть, когда выходила и вернулась со двора. А теперь ей и вовсе было, видать, не до этого - глядела остановившимися глазами на осень за окном. Везде голые кусты, да нахохлившиеся воробьи на потемневших ветках - тоскливо всем. К тяжёлой голове Василисы, казалось, приникла печаль - словно чёрное облако к молчаливому лесу.


Завозилась на своей кровати и Машенька у себя в светёлке. Дверь туда, к ней, была не навешена, вместо неё полог висит, и Русанову Машеньки не видно, только слышно. Прислушался - доносится что-то похожее на прикрываемое ладошкой всхлипывание. А может, показалось. Русанов осторожно разбудил Ракитина, и оба они принялись тихо одеваться. Потом брились в прихожей, умывались под рукомойником над тазом - прошло ещё с полчаса.


Прощались с хозяйкой и её дочерью, одетые в дорогу, с чемоданами, во дворе. Василиса вздрогнула, торопливо вытерла тёмную руку о фартук, протянула её сначала Ракитину, а потом Русанову, и выпустила ладонь Алексея не сразу - задержала. Посмотрела на него выцветшими глазами, негромко сказала:


- Может, не свидимся боле, будь счастлив, Лексей Иваныч! Не обижайся. В эвтом деле не бывает виноватых. Нам ить тожа не больно повезло. А ты - парень, не засидисси...


Алексей понял, на что намекала старая колхозница, смутился и, чтобы скрыть растерянность, перевёл разговор на другое:


- Так ведь гора с горой, Василиса Кирилловна. На зиму-то... всем запаслись, проживёте?


Она поняла его тоже, поддержала:


- Перезимуем. Одной картохи, почитай, 40 мешков набрали! Так что и невеликие деньги будут. А за слово заботливое - спасибо! Да што там - за всё спасибо! Хорошо вы тут жили, как родные. - Всхлипнув, Василиса опомнилась, сдержала себя и пошла к корове в хлев. Однако обернулась: - С Богом!.. - И перекрестила обоих лётчиков мелким торопливым крестом - стеснялась.


Машенька всё это время стояла, опустив голову, грызла былинку, вычерчивая что-то носком ботинка по сырому песку. Русанов взглянул на её льняные волосы, сиротски опущенные плечи, ситцевое, выцветшее, как глаза Василисы, платьице, аккуратно заштопанное на локтях, покрасневшие и припухшие веки, увидел комочки груди, выступавшие под платьем, и ощутил, как его душу охватывает не только нежное чувство, но и пронзительная жалость. Девушка показалась ему такой несчастной и одинокой, что ему захотелось избить своего товарища беспощадно и тяжело. Но, вместо этого, он подумал: "Надо её обнять и поцеловать на прощанье. Тогда и Генка... А ей - хоть капелька радости, а может, и надежды..."


- Ну, Машенька, давай прощаться, - сказал Алексей как мог бодро и весело. Улыбнулся ей, погладил по голове, и привлекая к себе, вздохнул: - Не забывай тут нас.


Лицо девушки дрогнуло, глаза поражённо расширились:


- Я-то? Это я-то забуду?!.


И стало Русанову неловко, нехорошо совсем - добавил, называется, радости... Уж лучше бы не трогал девчонку вовсе, вон как разрывается она между ним и Ракитиным на части, да и вообще от своего девичьего горя.


К Маше подошёл Ракитин.


- До свидания, Маша! - Протянул руку. - Будь счастлива тут... - Ракитин неуверенно потянул девчонку к себе и хотел поцеловать, как Русанов - в щёчку, но она сама подставила губы, вырвала руку и неожиданно для него обвила его шею.


Вышло небольшое замешательство. Маша, видно, забылась и всё не выпускала Ракитина, часто-часто целуя его, а он стеснялся её отстранить и чувствовал себя виноватым. Прощание затягивалось. Ракитин был красный, оторопевший. Хорошо, что не видела ничего Василиса, ушедшая к своей корове в хлев.


- Прощай, прощай, родненький! - выдохнула, наконец, Машенька и рывком отшатнулась. Глаза у неё были застывшие, синие. И ни слезиночки в них, один только ужас. Так смотрят на тех, с кем расстаются навеки и потому не могут уже ни сказать ничего, ни пожаловаться. Она даже адреса у них не спросила - никакой у неё надежды.


Русанов смотрел на её побелевшее лицо, обморочно подкашивающиеся ноги. Девчонка рукой нащупала деревянную стену дома, и Русанову стало больно до крика. Больно ему было и после, когда пошли от дома по выбитой коровами тропинке и, притихшие и виноватые, даже не оглядывались. Откуда-то понизу наносило влажный дым на кусты - где-то жгли из сырых листьев костёр - дым был горький. Кажется, и Ракитин понял, что не шуточки всё, не детство. Вздыхал и молчал. Молчал и Русанов - что тут скажешь? Всё лето молчал, видя, что с девчонкой творится. Да теперь - что, кончилась их командировка, улетают...


За ними по тропинке тянулся мокрый след: пала роса на траву. Идти было скользко, оба тяжело дышали. Потом Русанов не выдержал и обернулся.


Там, на высоком глинистом косогоре, стояла Машенька. Её одинокая фигурка была похожа на надломившуюся печаль. А тучи всё плелись и плелись - из-за бугров, из-за тёмного леса, с ненастного севера. Дул холодный ветер. А Машенька - в одном платьице... Ветер пузырил его у колен, рвал. А она всё не двигалась - замерла на месте. Только помахала, когда Алексей обернулся.


Впереди заблестела внизу серой гладью излучина реки. Переправиться только на пароме, и стоянка самолётов, аэродром полевой. Лужки останутся навсегда позади, за высоким бугром, за которым потянутся луга.


По широким пыльным листьям лопухов коротко, как прощание, постучал дождь, и тут же перестал - только слёзные потёки-дорожки оставил, даже не смыв с листьев всю пыль. А тучи надвигались уже серьёзные, низкие - как невесёлая жизнь, обкладывающая со всех сторон всё небо и всё живое вокруг. Сразу по-зимнему засквозило, и вдруг схватило за сердце далёким журавлиным криком. Русанов поднял к небу голову и отыскал в нём клин улетающих птиц. Тоже на юг...


- Обернись, Генка! Ну, обернись же!..


Ракитин не обернулся. Только сильнее сгорбился, будто навалилась на его плечи неимоверная тяжесть всей русской бедности. Где-то за горизонтом приглушённо-грозно перевернулся гром. А потом ухнуло рядом, над самым лесом - от верхушек к земле. Гром осенью... "Не к добру!" - пророчески подумал Русанов.


Маша всё стояла - там же, одинокой берёзкой на косогоре.


Она стояла, когда лётчики были уже на аэродроме. Стояла, когда они минут через 40 сели в кабины бомбардировщиков и начали запускать моторы. Самолёт Русанова был самым крайним на аэродромной стоянке, и Алексей всё время видел Машеньку из своей высокой кабины.


Запустили моторы - стоит.


Начали выруливать - стоит.


Один за другим пошли на взлёт. Вот и очередь Русанова. Стремительно взлетел, убрал шасси - на косогоре Машенька: стоит.


Начали собираться в звенья и пошли на прощальный круг над аэродромом. Русанов отыскал внизу излучину реки с чёрными, врезанными в светлую гладь воды, лодками, косогор... Машенька на месте - виднелась её маленькая светлая фигурка. Справа от неё красным пожаром горела кленовая роща. А дальше шли леса тёмные - дубовые, сплошные, невеселые. Ещё дальше, подпирая горизонт, калились золотом купола уцелевших церквей в дальних русских деревнях - там ещё проглядывало солнышко между туч. Далеко это... Россия большая, и куда занесёт в ней человека судьба, не увидишь и с самолёта. Но, как судьба будет складываться, размышлял Алексей, наверное, зависит всё-таки и от самих людей - как поведут себя? И нажимая на кнопку радиостанции, прокричал Ракитину открытым текстом:


- Ге-на-а! Попрощайся с ней, видишь - стоит!


Алексей приготовился к тому, что сейчас от второго звена впереди резко отделится клевком вниз правый ведомый и, сделав крутой вираж вправо, понесётся к Машеньке над самой землёй, распластав длинные крылья. Но Ракитин был дисциплинированным лётчиком и не поддался безрассудству Русанова. Эскадрилья, сделав над аэродромом прощальный круг, снова стала приближаться к Лужкам, чтобы уйти от них на маршрут.


И снова Русанов видит на косогоре Машеньку. Не выдерживает и отваливает вниз сам, вместо Ракитина. Направляя свой самолёт на косогор к Машеньке, торопливо разматывает с шеи красный шерстяной шарф, открывает с левой стороны от щеки форточку и готовится к тому, чтобы выбросить через неё шарф прямо девчонке на голову. Пока рассчитывает, сколько секунд нужно пролететь после прохода над Машенькой, чтобы выбросить шарф поточнее, слышит по радио захлебнувшийся в злобе голос Сикорского:


- 275-й, что за фокусы?! Немедленно прекратите! Вернитесь в строй!..


"Нет уж, дудки! Всё равно теперь..." - думает Русанов и, проносясь бреющим полётом над самой головой Машеньки, выбрасывает в форточку шарф и уходит свечой вверх. Когда он вверху отворачивает круто влево и оглядывается назад, Машенька уже бежит по косогору за ним следом, размахивая красным шарфом.


Алексею кажется, что он слышит, как она кричит там одиноким, отставшим журавлём, покачивает ей трижды левым крылом и начинает гнаться за эскадрильей, уходившей на юг. Догнав строй самолётов, он ещё раз оглядывается назад, смотрит, но Лужков уже не видит - далеко ушли. Но всё равно тонкая фигурка светловолосой Машеньки ещё долго стоит перед его глазами - стоит, как наваждение, как укор, неизвестно за что.


7


С тех пор прошло 3 года. Некоторое время Алексей Машеньку помнил, а потом, её заслонила своими делами и заботами текущая вперёд жизнь. И вспомнил он о девушке лишь в 1954 году, когда его перевели служить на Кольский полуостров. Очутившись проездом в Москве, Алексей почувствовал себя малой снежинкой, которую несёт ветер судьбы. Шёл по улицам - море людей. Лица спокойные и хмурые, озабоченные и усталые - всякие. И каждый - этот, со своей жизнью, мыслями и неповторимой судьбой: этот - не тот, разные все. А для правительства - одинаковые, как трава под ногами: не для выращивания, а для затаптывания. Много... не жалко.


Ошеломила Третьяковская галерея. И тут лица и мысли. Все ищут, мятутся. Что это - русская судьба? А вечером попал в оперный, на "Русалку". Шёл мимо театра - стоит человек. "Билетик не нужно?". "Давайте".


И вот - ложа. Опера. Блеск позолоты в пожаре огней.


Но не покидало чувство одиночества, странной оторванности от жизни. Здесь, в Большом театре, всё горит от золота, а в ста километрах - рабство, Лужки, колхозницы со своей раздавленной судьбой. Но газеты делают из их жизни красивый театр. А кинофильм "Кубанские казаки", вышедший совсем недавно, в 50-м году, был вершиной бессовестности в показе "красивой жизни" колхозного казачества. Только вот подлинная жизнь - нигде не показывается, как не показываются и безликие колхозники в этом Большом "народном" театре, в этой опере о былой крестьянской жизни, из-за "ужасов" которой и была-де совершена в России так называемая революция, и теперь "справедливо" правит "освобождённым" народом самая мудрая партия в мире. У Алексея появилось ощущение, будто он сошёл с рельсов и не знает, куда ему дальше ехать. В газетах - все люди братья. А на самом деле - как в этом переполненном театре: никто не знает друг друга, никто и никому здесь не нужен. Вот и сам: кто о нём думает или ждёт? Уж лучше бы показывали свои спектакли только иностранцам - одной витриной больше, одной меньше, всё равно подлинной жизни не покажут. Театр - в газетах, театр - в кино, театр и в театре. Можно ещё о судьбе американских негров поплакать от "сытости" и "великодушия". И замутило, и пошло...


Что делать? Выписаться из гостиницы, снова на вокзал - и в белый свет? Опять дорога, и все мы - попутчики в общую судьбу: куда-нибудь да приедем?..


В запасе было ещё 4 дня, терять их не хотелось. Да и не в Сочи являться на службу, зачем раньше срока спешить?


Запел свою арию Мельник. И что-то стронулось сразу в душе, задрожало. Рядом сидела старушка - в тёмном платье, с белым глухим воротником, с нотной папкой в руках. Тоже замерла: в родное ушла - прикрыла глаза, расправились морщинки на лице.


Вот то-то, все вы, девки молодые...


Пирогов пел свободно, широко. А музыка разбудила в душе Русанова что-то забытое, до крика знакомое. И тогда в нём стало зреть ещё неясное чувство - глухое, тоскливое. И увиделся косогор, заплаканный дождями, и речка, и сосны, какие-то лица, словно крылом музыки коснулась его души сама Родина. Эти крылья его подняли и понесли, и он не мог, сидя в театре, очнуться, так шло в него это, шло, наполняя душу до самых краёв, готовя его на подвиг, на самопожертвование, на что угодно. Даже старушка соседка смотрела уже не в ноты, а в его, видимо, удивившее её, лицо. Спросила:


- Что с вами?


- Со мной?.. Ничего.


- А то если - сердце, у меня есть с собой таблетки...


- Спасибо, не надо, - прошептал он. - У меня болит душа.


Она долго и внимательно смотрела на него сбоку - он чувствовал это и испытывал неловкость до самого конца спектакля. А на другой день зашёл утром в универмаг, купил небольшой дорожный саквояж, купил и то, о чём 5 минут назад ещё и не подозревал, набрал в гастрономе закусок, 2 бутылки водки, бутылку вина и с раздувшимся саквояжем очутился на Казанском вокзале. На входе в вокзал влажно несло банным нагретым воздухом, а как только вошёл, оглох от гула черневшей всюду толпы. Пробрался к пригородным кассам и, только купив в кассе билет до нужной ему станции, поверил в своё намерение.


Рванув с места, с грохотом и воем электричка понеслась на юго-восток - замелькали перила, сосны, берёзы, какие-то деревушки, платформы для остановок. А в нём опять ожила вчерашняя мелодия, и было ему хорошо, словно всё, что он делал с утра, было единственно правильным и нужным теперь.


В Раменском ему повезло. Зашёл в станционный буфет, заказал себе почки с пюре и там разговорились с шофёром грузовика, который отправлялся в сторону Оки. Обещал взять, но чуть было не уехал без него. Дело в том, что официантка в буфете была новенькой, только привыкала, видно, по молодости - часто смотрелась в зеркальце, прятала его в карман белого фартучка, волновалась. А когда Алексею надо было уже уходить, какие-то подвыпившие парни потребовали пересчитать для них счёт - не поверили, что на много напили. Карандашик в руке у девчонки заплясал, цифры из головы, должно быть, все выскочили - вот-вот заплачет. Но нет, закусила губёнку, держится. А шофёр ждёт Алексея на улице, сигналит.


Кое-как всё-таки рассчитался - успел. И шоферюга хрипло крикнул ему, когда увидел:


- Садись в кузов! В кабине - места уже нет!


И верно, в кабине у него сидела женщина, вся повязанная тёплыми платками. Алексей быстренько залез в кузов, устроился там возле кабины на скамье и, повернувшись спиной к ходу, тоже крикнул:


- Поехали!..


Ныряя и подскакивая на ухабах, машина помчалась. Дорога скоро свернула в лес. Было ветрено, лес шумел, всё в нём гудело и, видимо, было сырым - тянуло гнилью. Далеко впереди, над самой дорогой, качались, прощально помахивая, пушистые лапы ветвей. Алексей то и дело отводил их от своего лица, оборачивался и глядел то на сороку на высокой ветке - что-то высматривала в лесу и дёргала головой, то на уходящую за бортом лесную дорогу, то на небо, выбеленное тонкими, просвечивающими мазками облаков. И думал о встрече, где его не ждут, но будут, верно, рады, и о том, как здорово он всё это придумал, и мелодия Родины не покидала его. А небо уже было по-зимнему остывшим, и синь колодцев, проглядывающих сквозь тонкие облака, напоминала холодные проруби. Оголялись на дальних косогорах тёмные дубовые леса - редели. Из-за левого борта неожиданно выскочила берёзка на бугорке, освещённая солнышком, и, всё удаляясь, казалась Алексею позолоченной, как Машенька. А ухабистая, пропахшая прелью листьев, дорога всё петляла и петляла, и всё по лесу, по незнакомому.


Часа через полтора шофёр остановился, отворил дверцу.


- Эй, лётчик! Не замёрз там? Приехали, выходи! - Он высунулся. - Мне теперь - вон туда! - И показав рукой в сторону завидневшихся на опушке дач, добавил: - А тебе - во-он куда!.. - Он показал вправо, на лысый глинистый косогор. - Так и иди всё прямо, на взлобок. Заберёшься - увидишь Оку. А там - и Лужки твои недалеко будут.


Алексей угостил шофёра папиросой, тот вылез, и они закурили, поглядывая, один на дачи, другой - на косогор. Возле одной из дач распиливали на дрова берёзовые стволы и складывали чурбаки в поленницы. Алексей сразу вспомнил: "Все деревья - дрова". И стало ему не по себе. Услышал лишь, как хлопнула дверца, фыркнул мотор, и донеслось уже как с того света:


- Ну, всего тебе, бывай!..


Алексей зашагал к косогору и вскоре вышел из сырой свежести леса к железнодорожной насыпи. Мерещился запах паровоза, несгоревшего угля и мазутных шпал. От насыпи тропинка свела его вниз, к реке, и на него пахнуло мокрой травой, прибрежной гнилью. Опять надо было взбираться на косогор, а потом уж, за ним - шагать ещё и шагать - должны быть Лужки.


Наконец, он добрался - внизу были Лужки. С холма, на котором он теперь стоял, хорошо было видно всё - излучину Оки, потемневшие от времени крыши домов, заброшенную церквушку, липы, плетни. Дымки вились из труб. Всё, как обычно, как и должно было быть. К горлу Алексея подкатил ком. И облетевшие липы, и покосившиеся от времени дома, и мальчишки, играющие с собакой, и женщина, идущая от колодца с вёдрами на коромысле, - всё это до боли напоминало вчерашнее, Родину, Медведева, вышедшего из таких же вот Лужков или Липок, разбросанных по Руси, напомнило и родную мать, отца. Нет, жизнь - не закуска, деревья - не только дрова на зиму. Один раз живём на свете? Верно. Значит, жить надо по совести и по отношению к другим.


И хотя опять это было "дважды 2", Алексея теперь это не смущало. Знал уже, простота - ещё не гарантия того, что все её понимают. К ней ещё надо прийти личным опытом жизни, принять её.


По деревне он шёл медленно, всматриваясь в дома. Мимо прошла колхозница с вязанкой хвороста за спиной. Придержала шаг, посмотрела из-под руки, пошла дальше.


Вот и почерневший колодец с журавлём, вытянувшим свою шею к небу. Заглянул - холодно там, как в проруби. Интересно, как сейчас встретят?..


Показался деревянный дом Василисы. Всё здесь было, казалось, по-прежнему. Алексей отворил знакомую калитку, пересек двор и взбежал на крыльцо. Теперь - только постучать... И сердце Алексея сильно простучало.


В доме было тихо. А потом в глубине избы кто-то тяжело завозился, будто вставая с постели, медленно зашаркал наваливающимися на пол шагами, и вот уже дышал за дверью, отодвигая засов. Дверь распахнулась.


- Господи, никак Лексей Иваныч! - ахнула Василиса. - Вот токо усы и, никак, новая звёздочка на погонах? - И заплакала, привалясь к Русанову тяжёлым плечом, обнимая его шинель морщинистыми руками.


- Ну, что вы, что это вы, Василиса Кирилловна! - бормотал он, чувствуя, как опять начинает каменеть его лицо и всё в нём обмирает внутри. - Живой ведь, живой, встречайте! - Он оглядел настывшие от холода сени.


- Ох, ты, Господи, и вправду, чего это я? Проходи, милый, проходи, Лексей Иваныч. Рада-то я как, рада-а! И Марья обрадуется. И не чаяли ведь, не гадали! С тех пор, как муж мой с войны не вернулся, никого уж не ждём. А тут - вона как... Не известил што ж? Я бы... Ну, да ничего, я быстро, я... Да для такого гостя-то!.. - Она опять заплакала, впуская его в горницу.


- А ничего и не надо, Василиса Кирилловна! - говорил Русанов, оглядывая комнату. - Всё уже куплено, всё есть! - Он поставил на лавку саквояж.


- Ты - раздевайся, сынок, сымай свою шинелю-то! - Она суетилась возле него, не зная, за что хвататься. - Я щас затоплю, тепло будет.


- Вот и свиделись, а! - радостно сказал Алексей. - Ну, как вы тут живёте-то, рассказывайте. Где Маша?


Василиса погасла:


- Замуж, замуж эвтим летом я её отдала, дура! - Уткнувшись в свой передник, Василиса вновь залилась слезами и даже села на лавку, где стоял саквояж гостя.


- Что же вы плачете-то, радоваться надо, - проговорил Алексей чужим голосом, словно в его душе оборвалась какая-то последняя надежда.


- Как же не плакать? Она... всё твой красный шарфик к лицу подносила. Достанет из сундука в своей комнате - думает, что не вижу - и носом туда, как котёнок. Понюхает, поцелует и опять спрячет. Я как-то достала без иё, понюхала, а он и вправду пахнет. Вишь, ты вот забыл шарфик тогда, а ей - память про вас. Он и щас тут лежит у меня. Можешь забрать.


- Зачем? У меня другой теперь.


- Ну, тада пущай останётся, - легко согласилась Василиса. И пояснила: - Марья и теперь, када поругатса со своим, приходит ко мне, и сразу в сундук... Не надо, поди, лишать иё эвтой радости, а? Больша у ей нету ничево.


- Она - что же, не счастлива? - вырвалось у Алексея почти с радостью.


- А, - Василиса махнула отёкшей рукой, - како уж тут щастье!.. Может, помнишь Гришку-то Еремеева? Да хотя нет, где жа тебе... Это уж после вас он из армии воротилси - сын нашего бугалтера. Непутёвой такой, не самостоятельной. И сразу, как объявилси, Машку-то мою и узрел. На 10 лет старша! А вот положил на иё глаз, и всё тут.


Не хотела я ево, видит Бог, не хотела! И жаден: за деньги на борону сядет. Да Марья тут сама всё рассудила. Болела я, не переставая. Ноги отекать стали и руки - што тебе тумбы нальются! Дела у нас и так шли худо, а тут ишшо корова на беду нашу издохла - бок ей друга корова рогом пропорола до самых кишков. Вот Машка, видно, и порешила одним махом всю нашу беду поправить. Уговорила меня, дуру, будто с охотой идёт. Эх, дак ведь на свою глупость жалобы не подашь!


- Что же он её - в город увёз? - спросил Алексей убито.


- Да не, тута живут, у ево отца. 5-я изба с краю, та, што под железой стоит, может, обратил? Хороша изба, и живут богато. Однако всякий дом - хозяином хорош. А Гришка-то - не в колхозе, не-е! Прохлаждатса ишшо после армии, бездельник огорчающий. Отдыхнуть, грит, надо. А чё там отдыхнуть!.. Знаю я, чай, куда вознамерилси: в город норовит. Доку`менты все - при ём. Увезёт он мою зорюшку, там уж и заступиться будет некому! - рассказывала Василиса всё, как на духу, сморкаясь и всхлипывая. - Мужик он с норовом, крутой. Да и то: чует ведь, што не по сердцу ей, што не по себе сосну повалил, вот и боится, кабы не убёгла. Она - штой-то и не тяжелеет от ево. Токо не понимает он: куды ж тут ей?.. И рада бы - я ить вижу - да некуды. Кому теперь така нужна? Вот и портит себе лицо расстройством.


Новости в деревнях долго не залёживаются. Не успела Василиса всего пересказать Русанову, как влетела в избу Машенька с тихим радостным светом в глазах. Увидала Алексея, бросилась было к нему, да остановилась на полдороге. Не то оробела, не то отвыкла - Алексей не понял. И тогда заплакала, как мать.


- Да ты что же это, Машенька! - Алексей подошёл к ней и обнял, ощущая в себе внутреннюю непонятную дрожь. - Ну, здравствуй же!


И тогда, мгновенно почувствовав его отношение к себе, она поцеловала его в губы, смутилась тут же и прижалась к его груди пылающей, горячей щекой. Василиса тоже увидела, какая бурная радость захлестнула её дочь. Но Машенька тут же вырвалась, и - опрометью из избы. Алексей успел только крикнуть ей:


- Куда же ты, Маша?..


- Вернётся, - сказала Василиса. - Реветь побёгла. - И с тревогой добавила: - Ты про иё замужество много не спрашивай, не надоть расстравливать.


И вправду, Маша плакала. Алексей видел в окно, как она уткнулась лицом в бревенчатую стену и вздрагивала. Василиса вышла к ней, и он услыхал её глухой, простуженный голос:


- Ну, будет, будет тебе! Иди в избу-то, чего уж теперь...


Маша вернулась, но, к удивлению Алексея, не зарёванная, а будто даже счастливая, какая-то просветлённая. За ней, медленно переступая тяжёлыми, отекающими ногами, прошла в горницу и Василиса. И только тогда он по-настоящему увидел, как она изменилась за это время и не по возрасту постарела.


Изменилась и Машенька, но непонятно было - к лучшему или нет? Вроде бы женственнее стала, в чём-то плавнее и желаннее, и вместе с тем что-то и утратила от былого. Не стало прежней милой ясности в глазах, хотя лицо по-прежнему было свежим и красивым. И косы отрезала.


Он взглянул на акварельный портрет на стене - приняла потом Василиса! - и понял, в чём Машенька была лучше. Она была счастливее тогда; Ракитин всё-таки способный художник, увидел не только черты, и душу. Сердце у Алексея заныло, а тут ещё случай вышел. Достал он из саквояжа свой подарок Машеньке - красивые туфли-лодочки, а они ей не подошли: малы оказались. Сколько было перед тем радости, жарких и, казалось, любящих взглядов, и вдруг лицом в подушку, и опять слёзы, на этот раз уже по-настоящему горькие и неутешные.


Василисе он подарил большой цветастый платок, какие любят носить в деревнях, и, кажется, угодил - довольна, рада была Василиса подарку. А всё же спросила сурово:


- Зачем так разорилси на нас? Чай не родня... - И скорбно поджала губы - то ли о чём-то думая, то ли что-то зная уже и осуждая теперь.


Надо было ей как-то всё объяснить, и Алексей сказал:


- На север уезжаю служить, Василиса Кирилловна. Может, не увидимся больше. Пусть будет память.


Машенька всё ещё плакала в своей комнате. Василиса вздохнула и рассудила:


- Ну - што жа: спасибо тебе от нас, Лексей Иваныч! Спасибо, што не забыл, помнил. Не забудем и мы тебя с Марьей. Ну, а што опоздал ты маленько - не наша вина: не было от тебя других вестей, окромя как про картошку. - Василиса опять поднесла передник к глазам и, сдерживая себя от больших слёз, вышла в свою просторную кухню.


Алексей был рад, что не слышала ничего Машенька, что Василиса не корила его, но всё равно горел от стыда, что она вот так просто и легко поняла всё, чего сам он не умел в себе сразу понять. К факту же его "опоздания" отнеслась по-житейски: не получилось, мол, как надо, так что же теперь в пустой-то след выговаривать? Жизнь - штука не больно прозрачная, всего вовремя не разглядишь. Но и озоровать за спиной законного мужа, какой ни есть, тоже не резон честному человеку. Вот, видно, к чему относилась её суровость и ужатые губы. Теперь Алексей это понял с безжалостной отчётливостью, и стало ему сразу и стыдно, и больно, и жаль было Машеньку, и самого себя, и даже мелькнула горькая мысль: "До чего же в деревнях невезучие все!"


Из горницы появилась Машенька. Он спросил, чтобы не молчать, не выдать горя:


- Как же ты узнала, что я приехал?


Машенька неожиданно улыбнулась:


- Ну, как у нас: женщины сразу нос к носу, пошептались, и новость пошла по деревне. А вам - с усами идёт! Прямо, как Лермонтов!


Алексей неожиданно смутился под её пристальным взглядом - каким-то новым, в котором было не то удивление, не то восхищение. Забыв, о чём хотел спросить Машеньку ещё, он промолчал.


Потом они втроём сидели за столом, Алексей налил женщинам красненького, себе водки и рассказывал, как жил эти годы, что нового. Рассказал и о том, что нет уже в живых Михайлова, майора Медведева, Одинцова. Женщины опять всплакнули, выпили с ним за "упокоенных", и смотрели на него во все глаза: Василиса - жалостливо, Машенька - светясь изнутри тихим радостным светом. За окном медленно смеркалось. Василиса, зажигая лампу, спросила:


- Лексей Иваныч, Лёва-то - это который жа? Штой-то не припомню. Ну, Медведев - этот напротив квартировал, у Груздевых, мы ево давно знаем - из местных он. У ево сестра в Липках по сей день проживает. И Михайлова помню - всё на гармошке играл. А вот энтово...


- Его не было здесь, - объяснил Алексей, вспомнив, что Одинцова они не знают, как вот не знал он их Еремеева. И вдруг понял по глазам Машеньки, что она хочет узнать от него что-нибудь о Ракитине, да не решается, видно, спросить. И тогда проговорил опять севшим голосом:


- Генка, напарник мой - служит пока на старом месте. Не женился.


Вместо радости в глазах Машеньки Алексей увидел тревогу. Она торопливо спросила:


- А ты?!.


- Что - я? - не понял он и удивился. На "ты" Машенька обращалась только в исключительных случаях, когда жалела его. А тут было что-то другое.


- Женился? - Лицо её от внимания вытянулось, глаза замерли.


- Нет, всё некогда было, - радостно ответил он, почувствовав в её голосе тревогу, поняв по её ласковому взгляду, что - олух, дурак! От прихлынувшей жаркой радости ему хотелось обнять Машеньку, пуститься с ней в пляс. Но рядом была Василиса, надо было держать себя. Однако же хотелось и свою догадку проверить - может, напрасно обрадовался? Поэтому спросил Машеньку не без хитрости: - Дать тебе Генкин адрес?


Ответ прозвучал беззаботно, почти весело:


- Неа! Гришка заругает. А вот свой - мамке оставь. Она любит писать письма, да некому.


Василиса улыбнулась, глядя на дочь:


- Пустомелюшка! Я - получать люблю, а не писать. Да и чёй-то Лексей Иваныч будет писать мне? - И словно что-то открыв для себя, Василиса немедленно погасила улыбку, опять посуровела.


Алексей тут же задобрил её:


- Напишу, Василиса Кирилловна! Часто не обещаю, а как скучно будет - сообщу, что и как. А пока - я ещё и адреса своего точно не знаю. Где-то на Кольском полуострове буду служить, за Кандалакшей.


Василиса прибегла к дипломатии тоже:


- Я к старости деревянной становлюсь: не слышу, што слушаю, не вижу, на што смотрю - какеи уж тут письма! Свой ход мыслей идёт, больша - задумчивый. Рази што оттоскует душа, отойдёт, тада чё и переменится.


В дверь кто-то постучал, потом она отворилась и в горницу вошёл невысокий мужчина с проскочившей мимо него собачкой.


- Здравствуйте вам! - поздоровался он с порога, снимая с рыжей головы армейскую фуражку с красным околышем. Пока он топтался у порога и вытирал ноги, его продрогшая собачонка по кличке Барбос свернулась возле затопленной печки калачиком и не хотела, несмотря на угрозы хозяина, выходить из дома на волю. Всё-таки он её выгнал. Подойдя к столу, протянул Алексею руку:


- Григорий! - Познакомившись, прошёл к Василисе, подал руку и ей: - Доброго здоровьица и вам, Василиса Кирилловна!


- Здравствуй, зятёк. Вроде уж, как видались севодни. - Василиса поджала губы.


- А оно не помешает, - серьёзно заметил зять Василисе и именинно уселся за столом тоже. На жену свою, на Машеньку, почему-то и не взглянул.


Алексей, разглядывая простоватое курносое лицо Машенькиного мужа, невесело думал: "Так вот он, какой, Гришка Еремеев! Человек как человек, ни плох, ни хорош - тысячи таких Гришек везде. А нам вот с Василисой почему-то не нравится..."


Разговор за столом перешёл на деревенские новости, но как-то быстро прогорел и остановился совсем. Погасшая Машенька катала хлебный шарик на клеенке, ни на кого не смотрела. Гришка, парень лицом, как репа, белый, невесёлый и с рыжинкой, угрюмо молчал после выпитой водки. А если и спрашивал что, то с напускной крестьянской суровостью, степенно и важно, будто лютое колхозное дело решал. Алексей почувствовал, что хозяин во всём тут Гришка, и что не любят его здесь, чуть ли не в открытую, особенно Василиса.


Машенька поднялась. Прошла к двери, за которой скулил пёс, и, отворив её, ласково произнесла:


- Входи, Барбоска, не бойся. Входи, милый!


Впустив собаку, она вернулась на своё место и вновь принялась за катание шарика. Гришка же, чтобы казаться умным, щурил левый глаз и смотрел на Алексея, наливавшего в рюмки, с подчеркнутым вниманием. Собака же его глядела по-другому - тёмными виноватыми глазками. Потом легла на брюхо, положила мордочку на передние лапы и, бросая оттуда косые взгляды на хозяина, тихо поскуливала. Он это заметил, бросил ей крохотный кусочек колбаски - словно от себя оторвал. Пёс проглотил этот дразнящий запах и, прощённый, и от этого совсем уж счастливый, лизнул было Гришкину руку, заюлил перед ним на полу, но получил вдруг не больно, но оскорбительно по башке, пригнул её к самым доскам и уполз скорее подальше - к печке. Всем стало неловко, и Гришка, чтобы выйти из положения, начал спрашивать у Василисы, поедет ли она к его двоюродному брату на свадьбу в соседнее с Лужками село - в Липки, что на другом берегу Оки. Ехать, выяснила Василиса, ещё не скоро, спросила Алексея:


- Родители-то у тебя, где живут?


- Далеко, - ответил он охотно, - в Киргизии. - И посмотрел на Машеньку. Глаза их на секунду встретились, Машенька зарделась, опустила голову. А он подумал, что её муж в армии был на сверхсрочной, сержантом, но почему-то уволился. Что Гришка старше его лет на 5-6, и что сейчас он что-то усёк, понял.


Словно в подтверждение догадки Алексея, Гришка поднялся из-за стола и, вытирая ладонями рот, распорядился:


- Ну, нам пора, однако. - Видя, что жена не встаёт, добавил, опаляя взором: - Ты, Марья, тово... долго тут не рассиживай: затеяла стирку, так надо её кончать. - Кивнул в сторону гостя: - Им - что? Уедут и забудут. А про тебя бабы - мусолить зачнут.


Он повернул к Алексею своё зардевшееся, почему-то опухшее, лицо и с холодной враждебностью попрощался:


- Спасибо за водочку! Бывайте...


- Посидели бы, - предложил Алексей из вежливости, - у меня ещё есть...


- Не. Бывайте! - твёрдо проговорил Григорий, глядя на Русанова ненавидящими глазами. - Делов ишшо много, однако. - Возле порога он натиснул на себя фуражку, позвал собаку: - Ну, Барбос Хитрованыч, пошли!


Василиса угрюмо заметила:


- Чать не хитрей тебя, чево собаку корить ни за што!..


Алексей уловил в напряжённой спине уходящего страх - Гришка чего-то боялся. А Василиса снова не выдержала:


- Каких жа эвто делов? Вот эвтих, што ль?.. - Она кивнула на бутылки, стоявшие на столе. - Знаю я эвти дела... - Но Гришки в доме уже не было. Тогда Василиса добавила ещё злее: - Дурак, препятствующий всему! Лезет в волки, а хвост - собачий.


- Не надо, маманя, - тихо попросила Машенька, не поднимая головы и продолжая катать хлебный шарик. Потом поднялась и подошла к Алексею - вроде бы тоже попрощаться. Он встал.


- Седой-то, седо-ой!.. - прошептала она, касаясь его висков пальцами. И, не стесняясь матери, обвила Алексея руками за шею и трижды поцеловала в губы. - Спасибо тебе!


- За что, Машенька? - растерянно спросил Алексей.


- За поступки, - серьёзно сказала она, и тоже пошла. Надевая возле двери платок и пальтишко, бормотала: - Рисовать, да слова говорить - все обучились. Вон и Гришка: "Люблю, люблю!" А из чего это видно? - Машенька всхлипнула и опрометью выскочила из избы.


- Господи! - вырвался у Василисы стон. - Дак она же ведь - тебя... А я-то, старая дура... Всё перепутала. - И завыла в голос, плача о чём-то своём, не обращая внимания на гостя, надрываясь в горе. Алексей отошёл от неё к саквояжу, достал вторую бутылку водки и набулькал себе с полстакана ещё. Но выпить помешала Василиса, подошедшая сзади: - А вот эвтого, Лексей, не делай! Горю эвтим не поможешь, што уж теперь... Да и молодой ты ишшо, найдёшь себе девку! А вот мне теперь с Марьей - беда. Она душой-то - в отца вся.


- А что - отец?


- На крайность может пойти.


Водку из стакана Алексей всё же выпил - тоской повеяло на него от слов Василисы. Он вышел во двор и там закурил. "Вот тебе и сей добро! Как его сеять?.." - думал он в тоске, глядя на замершую под светлой луной реку внизу. Была она там чёрной, как жизнь, с голыми берегами. И поля, ещё не покрытые снегом, тоже были чёрными. И чёрными были тени от голых деревьев. И луна, казалось, светила безжизненно и бесцельно и на мёртвую речку, и на поля. И только светившиеся окна затаившейся деревни напоминали о жизни и бросали на землю неяркий свет, казавшийся издали инеем.


Алексей постоял, послушал, как дышит новая корова в тёмном хлеву, возится ветер под крышей, и воротился в дом. На душе у него было черно, и он боялся, что чёрная ночь эта не кончится для него никогда.


С Василисой он сидел ещё долго за столом, пока не закоптила лампа. Хозяйка заправила её керосином, но и к тому времени ещё не кончила ему рассказывать о своей жизни и продолжала, когда уж легли спать. Невесёлая была это жизнь. В котором часу уснули, Алексей даже не знал - помнил только, что Василиса подошла к нему, заглянула, как заглядывают на покойников, и, сморщившись лицом, отошла и задула лампу.


Всю ночь свистел над печной вьюшкой ветер. А чуть свет, когда деревенские петухи протрубили утро и захлопали калитки, засовы, деревня замычала и зашевелилась, Русанов проснулся оттого, что в открытую форточку пахнуло сырой свежестью леса, а оцинкованный подоконник зазвенел от редких капель дождя. В избе уже ровно гудела жаркая печь.


Он поднялся, умылся колодезной водой, позавтракал с Василисой и стал прощаться. А сам думал всё время о Машеньке, о её поступке вчера. Сердцу было тревожно.


- Храни господь! - сказала Василиса, крестя его. Пошла провожать до калитки.


Он чувствовал, что она стояла и глядела ему в спину - куда пойдёт? Поэтому не мог свернуть к дому Еремеевых под железной крышей, чтобы попрощаться и с Машенькой. Понимал, Василиса - против этого, а не посчитаться с нею было бы подлостью.


Придавленный жалостью к себе и обидой, он прошёл все дома и направился к реке, туда, где виднелся внизу паром вдалеке. Паром перевезёт его на ту сторону. Аэродрома там теперь нет, зато есть автобусная остановка. Автобус довезёт до Серпухова, там на электричку, а уж из Москвы поездом - на Ленинград, Петрозаводск и дальше, за полярный круг. Жизнь везде есть и будет продолжаться даже на куличках.


На спуске к парому Алексея перехватила Машенька с Барбоской. Видно, поджидали уже давно: и собака была вся мокрой, и мужской ватник Машеньки, и платок на голове были в росе тоже - возле реки сеялся мелкий холодный дождишко. Наверное, поэтому Алексей и не видел Машеньки издали, когда шёл. Зато, как же он ей обрадовался, когда она подбежала и выросла перед ним! Только вот сказать о своей радости не успел - опередила Машенька.


- Забери, забери меня с собой! - страстно шептала она, как когда-то украинская девчонка-нищенка, которую он не взял и не спас. Теперь вот Машенька, прижавшись к мокрой его шинели, стучала зубами не то от страха, не то от холода. Наконец, до него стали доходить её слова:


- Я, когда вы улетали от нас, поняла всё. Вспоминала, как мы ходили тогда по грибы, помнишь?


- Помню. Я всё помню, - отвечал он потерянно.


- Так вот, всё мне в другом свете открылось, - говорила Машенька ему в намокающую шинель. - Не Гена мне нужен был...


Он осторожно поцеловал её - попал в мокрый висок. Машенька дёрнулась к нему лицом, взметнулись молящие глаза:


- Официанткой у вас там буду, кем угодно, только бы мне от этого Гришки, из крепости этой!..


А ему чудился другой голос: "Дядечко!.." И вот такие же глаза были - точь-в-точь. И опять он не знал, что ответить - не был готов к такому, как и тогда. Растерялся от неожиданности и тяжко молчал.


Сеялся дождь.


Валилось им на плечи сырое, набрякшее слезами, небо - тяжёлое.


И нечем было дышать.


- Прощай, Машенька!..


Она глядела на него, как на Генку 3 года назад - он это увидел, почувствовал. И опять, как и тогда, не имела права об этом сказать. Только, не отдавая себе отчёта, зачем-то стала вытягивать у него из-под шинели его серый офицерский шарф. Потом странно уткнулась в него, понюхала, словно котёнок, и, жалобно улыбаясь, спросила:


- Можно, я возьму себе на память? "Белая сирень"... Та - уже выдохлась, а эта - ещё долго будет...


- Пожалуйста. Бери... - Он не понимал её.


- Вот спасибо, родненький! Я буду помнить тебя, всю жизнь буду помнить! Я знаю, ты - из-за матери...


- Я тебе напишу, Машенька, - нелепо произнёс он. - Может, подыщется что, я напишу. На месте, сама знаешь, виднее. А сейчас я ещё и сам не знаю, что там за обстановка - не могу вот так сразу...


- Я понимаю, я понимаю!.. - зачастила она. - Я даже очень всё понимаю! И что сама я во всём виновата, и что не можешь ты сейчас. А как выяснишь всё...


Он обрадовался её словам - от них пришло спасительное облегчение, отодвинувшее от него трудное решение, к которому не был готов. И он тоже повторил, как заведённый:


- Я напишу тебе. Я обязательно напишу...


- Напиши, ты уж напиши, родненький! Да я - на крыльях, я... И паспорт Гришка обещает исхлопотать. Ему ведь тоже не резон тут, в колхозе-то. Ах, кабы мне только паспорт! Да колхозникам вот не выдают - чтобы не разбежались мы.


Машенька обвила его за шею руками и стала целовать - торопливо, горько, точно хотела нацеловаться на всю жизнь. А у него, от долгого одиночества, проснулось некстати неотвратимое мужское желание, и он, стесняясь себя, желая скрыть от Машеньки своё "скотство", как он считал, отстранился. Несчастно и влюблено на неё посмотрел и, сказав: "До встречи, Машенька!" - торопливо и виновато пошёл вниз, к переправе. Жестокая штука жизнь: ещё минуту назад Машенька, признав свою вину, облегчила ему душевную тяжесть, перевалив её на себя, а теперь вот он снова чувствовал виноватым во всём только себя, и оттого опять был несчастен. Но ещё более, чем себя, жаль было Машеньку. Какая её вина? В чём?!. Если ни разу не написал ей. Не намекнул даже... Правда, и у самого жизнь была не сладкая: холостячество в авиации, на забытых людьми и Богом аэродромах - радость, что ли? Больше мучений, пожалуй, чем радости. Да и жениться хотел на другой - всё затянулось в один удушливый узел.


- Храни господь! - прошелестело сзади.


И тут же завыл добрый Барбос - рыдая, хватая своим голосом за душу. Наверное, и ему жаль было Машеньку, это её боль он почувствовал. А вот Алексей шёл, как бесчувственный - даже не обернулся. Потому что знал, если обернётся - случится что-то непоправимое. Останется здесь, в Лужках, и тогда несдобровать ни Гришке, ни Василисе. Или вообще увезёт Машеньку с собой без документов и неизвестно ещё, что` из всего этого потом выйдет. Не готовый к серьёзному шагу, которого заранее не обдумал, он потому и не оборачивался, что боялся сердечного порыва, а не обдуманного мужского поступка. И от этого, раздирающего душу, раздвоения у него ныло сердце. "Поступки! - горько думал он над словами Машеньки. - Стыдно-то как: никаких поступков ещё и не было, не заслужил..."


Дождь разошёлся и сек. Мычала где-то корова. Алексей увидел её сзади телеги, к которой она была привязана толстой верёвкой. Лошадь впереди, тяжело лёгши в хомут, тянула за собой к переправе нагруженный воз по песку, оставляя глубокий след от колёс. Алексей тоскливо подумал: "Господи, как тяжко всем на этом свете!" Но тут же поправил себя: "Нет, не всем. Жизнь нагружает до упада только безропотных - вон, как мужик свою лошадь". Веселее от этой мысли, однако, не стало, и печаль, которую он потянул на себе, всё глубже вдавливалась ему в душу.


Обернулся он только на пароме, когда тот пошёл и между берегом и дощатым настилом образовалась вода. Машенька всё ещё не уходила - стояла на косогоре, залитом слезами дождя. Вода между паромом и Машенькой всё расширялась и, унося их к разным берегам, превращалась в чёрную непреодолимую пропасть. Алексей об этом уже знал и потому чувствовал себя беспомощным. Так бывало с ним в плохих снах: видел себя горящим в кабине летящего самолёта, но смотрел как бы со стороны и ничего не делал - всё равно обречён...


Часть 2. "Редкий случай"


1


Летом судьба будто сжалилась над Алексеем - он влюбился. Да так, что время, казалось, взорвалось, исчезло - он словно ослеп и не видел уже ничего другого вокруг. А тут ещё интенсивность полётов на аэродроме усилилась. За лето, пока стояли над Кольским хорошие погоды, нужно было успеть подготовить своих лётчиков к зиме, когда им придётся заходить на посадки вне видимости земли, по приборам. В этой летней авиакутерьме Алексею некогда стало думать не только о жизни вообще - с её проблемами, переменами, но и о самом себе. А когда началась любовь, он ещё и не успевал высыпаться - особенно в последние дни.


Последние... Если бы мог человек знать, что сегодня - это его последний полёт, может, он и задумался бы. Может, послушал бы своего штурмана отложить этот вылет. Но опять было - некогда...


Предполётные указания начальства Алексей дослушивал сегодня на аэродроме с сосущим от голода желудком. Наконец, раздалась долгожданная команда "разойдись!", и он побежал с экипажем к своему бомбардировщику - белому 2-турбинному Ил-28, испещрённому рядами круглых заводских клёпок. Там уже их поджидал техник - вылет через 5 минут. Стартовый генератор был подключён заранее. От белого фюзеляжа к спецмашине, стоявшей под крылом, тянулся тонкий чёрный электрошнур. Шофёр, ожидая команду на запуск, сидел в кабине.


- Лёша, поешь! - напомнил Зимин, вытаскивая из портфеля термос и свёрток.


- Некогда уже! - Алексей забрал еду и полез в кабину. Со стремянки добавил: - Я потом, в полёте. Когда настрою автопилот.


Положив пакет и термос в бортовую сумку, Алексей надел парашют, пристегнулся к сиденью привязными ремнями, подсоединил к бортовой фишке шнур шлемофона и включил аккумулятор. Стрелки на всех электрических приборах сразу вздрогнули, заняли исходные положения.


- Штурман, готов? - запросил Русанов по внутренней связи.


- Готов, командир.


- Радист?


- Готов.


- К запуску! - скомандовал Алексей, и показал технику знак: "Включай!".


Увидев, что лётчик делает рукой круги перед лицом, техник продублировал команду шофёру. Тот увеличил мотору обороты, машина его задрожала, на крыше кабины загорелись синие контрольные лампочки.


Сначала Алексей запустил левый двигатель, потом правый и вывел их на малые обороты. Определив по прибору, что самолётный генератор включился в работу, Алексей кивнул технику. Тот подал знак шофёру "отключайся". Шофёр вылез из кабины, отсоединил от розетки в самолёте свой электрошнур и начал его сматывать, чтобы ехать к другому самолёту.


Алексей опробовал двигатели на полных оборотах и, когда шофёр отъехал из-под крыла самолёта, опять кивнул технику. Тот подал знак двум мотористам, и они, освобождая путь для выруливания, убрали из-под колёс бомбардировщика большие красные колодки. Алексей нажал на роге штурвала кнопку радиостанции, запросил КП:


- "Сокол", я - 406-й, разрешите вырулить на старт?


- Выруливай, 406-й, я - "Сокол".


Лётчик прибавил двигателям обороты и отпустил ногами тормоза. Бомбардировщик тронулся с места, и Алексей направил его по бетонированной рулёжной дорожке к взлётной полосе. До взлёта оставалось 2 минуты.


Вырулив на старт, он затормозил колёса и, удерживая самолёт на тормозах, начал выводить обороты двигателей до взлётных. Запросил по радио:


- Разрешите взлёт, я - 406-й.


- Взлёт разрешаю, - ответил руководитель полётов.


Алексей отпустил тормоза, и самолёт, оставляя за собою ураганные смерчи, устремился на взлёт. Навстречу - прямо в глаза - понеслась серая полоса бетонки. Быстро росла скорость. На середине полосы Алексей потянул штурвал на себя, и переднее колесо, под сиденьем штурмана, приподнялось от бетона. Через несколько секунд машина отделилась от полосы и круто ушла в воздух.


На полигон в горах они вышли вовремя. На высоте 8 тысяч Алексей настроил автопилот и передал управление автопилотом штурману. Для этого у штурмана есть 2 небольшие рукояти на прицеле бомбометания, и он может электрически управлять мелкими доворотами сам. Это обеспечивает ему независимость от пилота, быстроту и точность в выполнении доворотов при бомбометании.


Теперь Алексею делать было нечего, и он осмотрелся. Высота - заданная, в небе - ни облачка, только летать на бомбёжки. Внизу - освещённые косым утренним солнышком Хибины. Зубцы гор виднелись чётко, будто нарисованные. Вообще виднелся во все стороны почти весь Кольский полуостров - зеленел далёкими тундровыми кустарниками, взблескивал гладью бесчисленных озёр.


Вспомнив о завтраке, который взял у штурмана перед вылетом, Алексей подумал: "Ни хрена себе - командир звена, капитан, а образ жизни, как у голодного студента! Зимин, наверное, прав: пора кончать с холостяцкой жизнью, а то и впрямь угроблю и себя, и экипаж. У других - в 27 лет уже дети растут, а у меня... Вот он и поругался со мной. Не потому же, что надоело приносить мне завтрак!.."


Алексей достал из бортовой сумки пакет, развернул бумагу и, оттянув от лица кислородную маску чуть вбок, принялся есть. Ел быстро, с аппетитом. Потом с наслаждением выпил горячее какао из термоса, и вернул кислородную маску на место. Вот когда по-настоящему захотелось курить - со смаком, а не то, что было натощак. Ну, да сам виноват: раньше надо просыпаться...


- Захожу на цель! - сообщил из своей кабины штурман азартным, "охотничьим" голосом. Машина, управляемая им, слегка накреняется влево, ещё раз, и - выравнивается.


Алексей нажимает на кнопку радиостанции, докладывает на полигон о том, что его самолёт находится на боевом курсе. Получив разрешение работать, сообщает об этом штурману, беспечно смотрит на голубое бездонное небо над головой, на приборы, и сладко потягивается. Делать ему по-прежнему нечего.


Двигатели работают ровно. Машина идёт плавно - болтанки на такой высоте нет, да и Север это, не родная жаркая Киргизия - и он, от нечего делать, думает о Тане: с чего же всё началось?..


Случилось это полтора месяца назад, в субботу. Было ещё лето, ездил к морякам в Кандалакшу, чтобы передать документы о совместных действиях по обнаружению морских целей. Командировка была простой - отвезти график выхода кораблей в море и график изменения частоты радиоволн для связи между штабами. Короче, как говорится, туда - и обратно. Никаких хлопот и забот.


Хлопот и не было. В порт он прибыл ночью, а утром уже находился на палубе нужного ему эсминца, который пришёл точно к назначенному времени откуда-то из-под Архангельска. Через час Алексей освободился и вернулся из порта на вокзал. Выяснил там, что поезд на Мурманск будет не скоро и, чтобы скоротать время, взял такси и выехал за город к дальним скалам на берегу. Хотелось посмотреть на Кандалакшский залив с берега, а не с воздуха.


Окружённый скалистыми берегами залив уходил далеко-далеко на юг и восток, где сливался с Белым морем. Виднелись вдали острова и мелкие островки, скалы, торчавшие кое-где из воды, как большие обкатанные камни. Судоходство по заливу считалось непростым, поэтому в порту для гражданских судов была организована лоцманская служба. Всё это Алексей узнал от шофёра, который тоже любовался с высокого места дикой северной красотой.


Почему-то было грустно. Над головой жалобно вскрикивали чайки, сносимые ветром. На рейде стояли корабли, пришедшие из далёких морей. Глядя на них, хотелось и самому куда-то уплыть или улететь, как чайки.


Лететь, знал, некуда - неведомые страны остались в детстве, и Алексей, томимый молодой кровью и одиночеством, вернулся назад. Всё-таки город, люди...


Разглядывая женщин, он точно предчувствовал эту встречу. Знал, многие специально вербуются на север, чтобы выйти там замуж. Мужчин на севере много, а вот насчёт женщин - большой дефицит. Ну, и едут. Алексей подумал, вдруг среди таких встретится красивая...


Он увидел её на вокзале, когда она направлялась к окошечку кассы. Показалось, что именно такую и ждал всю жизнь. Молочная кожа чуть прихвачена солнцем на лбу и щеках. Уложенный "по-гречески" ржаной сноп на голове венчала пилоточка - как у стюардесс. И костюм был под стюардесс - приталенный, с короткой юбкой, открывающей стройные ноги. Голубоглазая, светлая, как божий день, ну, просто чудо, а не женщина! Взмах ресниц - и лицо озаряется синевой прозрачных озёр. Может, навстречу шла сама судьба?.. Потому и почувствовал её ещё там, у далеких скал? И кольца`, кажется, нет - на пальцах ничего не блестит. А вдруг она возьмет сейчас билет на Ленинград?.. Что тогда делать? Вот тебе и судьба. Для ленинградцев. Будто мало у них там своих красавиц. А может, она оттуда и есть? Приехала сюда к родным или в командировку.


На его счастье красавица внятно проговорила кассиру:


- Один сидячий, до Оленегорска! - И протянула деньги.


Ему тоже нужно было до Оленегорска. Там - пересадка на поезд узкоколейки, час с лишним тащиться в маленьких допотопных вагонах до родного гарнизона. Пригородные эти, "карликовые" поезда называли "керенскими". Видимо, чтобы подчеркнуть их дореволюционное происхождение.


"Может, и вправду - судьба?" - обрадовано подумал Алексей. И с той минуты во всём уже видел только знамение судьбы. Почему-то решил, если удастся познакомиться с девушкой в пути, то в Оленегорске можно будет не спешить с пересадкой домой - всё равно завтра воскресный день. Никто его в гарнизоне не ждёт. А служба - тоже потерпит безболезненно до понедельника.


- Один билет до Оленегорска! - радостно сообщил он старичку-кассиру. И зная, что тот повторял красавице: "У вас - 5-й вагон, 31-е место!", попросил: - Тоже 5-й вагон, пожалуйста.


Старик вроде и не смотрел на него, а улыбнулся:


- Понимаю, молодой человек, понимаю!.. - И выдал билет на 32-е место.


В зале ожидания, ещё не зная, что у судьбы свои законы, что девушкой она распорядится по-своему, он наблюдал за ней, как охотник из засады за ланью. А когда надо было выходить к поезду, пошёл следом. Мимо пробежала по дощатому перрону маленькая девчушка. Споткнулась, упала и заревела. Переполненный нежностью ко всем, он поднял её, присел перед нею на корточки:


- Ну, что ты? Не больно ведь.


- Больно! - капризно возразила девочка. Но реветь перестала. - Я испугалась почему-ж-то.


- Чего же ты испугалась? Ладно, до свадьбы заживёт. Как тебя звать?


- Надя. А что такое свадьба?


- Да это ещё не скоро... когда женятся. А где твоя мама?


- А вот она... - девочка показала пальцем. - Бежит.


Алексей передал ребёнка запыхавшейся женщине с клетчатым чемоданом, и тут заметил, как смотрит на него та, которая ему понравилась и которую считал уже своей судьбой. Улыбаясь, она сказала:


- Сразу видно, любите детей.


- Да? - удивился он. - Я как-то не думал даже.


- Разве у вас нет?


- А что, я похож на отца? Думал, холостяка за версту видно.


Глядя не на него уже, а на облака над заливом, она сказала:


- Счастливый!


Что-то насторожило в её голосе, он спросил:


- А вы?


- Пока - нет.


Он уточнил:


- Пока - не счастливая? Или пока - не замужем?


- Уже - не замужем, но - ещё не счастливая.


А улыбалась беззаботно, весело. Но тут же, будто вспомнив что-то, вновь стала серьёзной. И Алексей, посерьёзнев тоже, спросил:


- Не повезло, что ли?


Было непонятно, отчего так всё выходило - тонули друг у друга в глазах. И - будто оглохли. Но, выходит, всё-таки слышали, и почему-то сразу стали откровенны, чувствовали себя легко и свободно. Она призналась:


- Сейчас - всё позади. А вот начиналось... И любил меня муж, и лез с кулаками...


Наверное, на лице Алексея появилось разочарование. Она сбилась с искреннего тона, ненатурально улыбнулась. А у него вырвалось с изумлением:


- Бил? Ва-ас?!


Теперь он стеснялся взглянуть ей в лицо. Видимо, она поняла, что нравится ему, и опять заговорила откровенно - должно быть, чтобы не удивлялся и не разочаровался в ней.


- Ревновал меня здесь к каждому встречному, даже к близким знакомым. На севере - без знакомых нельзя. Все с кем-то дружат. Ну - собирались по вечерам... А он напьётся, и с кулаками потом. - Она помолчала, пока их обошли женщины. - Да и пить начал по-настоящему - ничто уже не удерживало. Хорошо, я на девичьей фамилии осталась - как чувствовала. А он и на это обижался.


- А на работе он как же?..


- Работа - была хорошая. Был лоцманом тут, - она кивнула на порт внизу. - Проводил по заливу суда. Выгнали, дурака, стал грузчиком. Ну - тут уж совсем распустился.


- Почему?


- Бесхарактерный. Написала обо всём маме...


- Зачем? - не понял он, вспомнив прошлогодний разговор в поезде женщины, ехавшей к дочери.


- Да ведь я верной ему была! А тут уж - всё испарилось к нему. И что не высокий, стала замечать, и носатый... Он из мариупольских греков.


- Ну, и что же ваша матушка?..


- У неё у самой - такой же крест. Мой отчим - тоже горький пьяница. Я из-за него и замуж-то выскочила за этого грека. Чтобы жить, значит, самостоятельно. А попала из огня да в полымя, как говорится. Мама написала мне сразу: бросай, если пьёт. Пока детей нет, это, мол, не страшно. Да я и сама уже поняла, жить с таким - погубить и себя. Хотя по натуре он добрый.


Алексей удивился опять:


- Ничего себе, добрый! Кулаки распускал. Против девчонки.


- Да нет, это он с дурной ревности, хотя до побоев не доходил. Ну - я за чемоданы, и от него. Только не домой, а ещё дальше на север. Домой - стыдно было. Да и отчим там. А тут - строительному управлению в Оленегорске нужен был счетовод. Отдельную комнату обещали. Дали уже - живу. Я и не раздумывала больше - рядом ведь! Это всё мне подруга устроила: у неё - здесь дядя. Вместе переехали.


- Так у вас что... - он запнулся, - родился ребёнок, что ли?


- С чего это вы взяли? - удивилась она.


- Раз отдельную комнату дали...


- Не-ет! - она рассмеялась. - Замуж я пока ещё не вышла. Хватит с меня! А комнату дали - одной.


- Это почему же?


- Бухгалтеру - надоело счетоводов менять. Не держались. Вот начальство - чтобы нас заинтересовать... Да и возможность была: строители всё-таки! А для подруги - управляющий...


- А сюда, снова - зачем?


- Приехала-то? Да только сегодня - нас развели, наконец! Год с лишним тянулось. Мой "какаду" не хотел являться в суд. А сегодня - пришёл, нас и оформили. Всё теперь с этим!..


- Я слыхал, если нет детей - разводят и без согласия. В ЗАГСе.


- Так он письмо писанул в ЗАГС! Что у нас родился, будто, ребёнок, а я - не дала ему справку из роддома. Чтобы ребёнка зарегистрировать. Вот нас и перебросили в суд разбираться. Пока разобрались - год пролетел.


Алексей вдруг заметил, от вокзала решительно приближался по перрону невысокий, одетый в рабочую флотскую робу, парень. Был он коренаст, смотрел перед собою с лютой ненавистью и держал на уровне груди сжатые загорелые кулаки. Увидела его и собеседница Алексея. Лицо вытянулось, негромко воскликнула:


- Господи, и здесь от него покоя нет! Приложился уже, растерзанный...


Морячок, шедший на них атакующим танком, пьяно возвестил:


- А, бляха, где падаль - там и черви! Хахаля уже себе завела?..


Было в его лице что-то угрюмо-грозное. Бушлат - расстёгнут, тельняшка на груди - порвана. Алексей инстинктивно загородил собою свою "судьбу". Матрос злобно прохрипел:


- А ну, капитан, отчаливай с дороги! Не лезь в чужой разговор!


- По-моему, это ты, парень, лезешь. И если...


- Что - если? Запомни! У меня - там... - пьяный показал пальцем на порт, - полно корешей!


Из-за спины Алексея обиженно раздалось:


- Тебе-то какое дело, кто со мной теперь? Кто ты мне!..


Матрос с надрывом выкрикнул:


- Танька! Ты это брось - кто! Ты мне - жизнь, курва, разбила! - Он пытался ударить её, но Алексей перехватил руку.


- Ну, зачем же так? - проговорил негромко. - Я - даже не знаком с ней. А ты людей собираешь, смотрят на нас...


Пьяный, должно быть, поверил, удивился:


- Не знаком? Как это?..


Был он ничего из себя - походил на кавказца. Только с тоской в глазах. А после слов Алексея сразу обмяк, некрасиво скривился, будто собирался заплакать, и начал оправдываться:


- Понимаешь, капитан. Ты меня извини: я жить без неё не могу. А она, сука, меня бросила...


Из-за спины Алексея Татьяна проговорила опять:


- Жизнь, Гена, ты сам себе загубил. Вот и нечего!..


Медленно, как и во все времена, в сторону моря шли облака - уплывали. Носились над кораблями равнодушные к людям чайки. Вскрикивали словно от неожиданной боли. А здесь, на перроне, на глазах Алексея разыгрывалась чужая и непонятная для него драма, на которую неловко было смотреть. На севере всё чистое - воздух, снег. И вдруг эта грязная брань...


Алексей отчуждённо подумал: "Молодой же парень!.. Хотя молодость изнашивается от водки везде одинаково. Как пиджак. Кажется ещё крепким, но рукава и воротник уже залоснились от грязи и начали портиться".


- Таня, Тань-ка... Вернись!.. - пьяно просил матрос. Слова вырывались у него из груди, как вопль. Должно быть, от горького одиночества. Он даже не понимал, что унижается. - Брошу всё, вот увидишь!.. Честное слово, Тань... Пальцем не трону...


Татьяна, стесняясь людей, отвечала чуть слышно:


- Ну, хватит об этом! Со средины жизнь не начнёшь.


Алексей увидел, как встретились их глаза. У матроса - с жёлтыми белками, молящие. У женщины - холодная синева, отведённая мгновенно на семафор впереди. Путь там кому-то уже открыт. Может, ей? В судьбу с другим человеком?..


Матрос, словно подслушал Алексея:


- Прощай, Танька! Да что теперь, безжалостный ты человек...


Мёртвые губы его шептали что-то ещё, но ничего слышно не было. Видимо, понимал и он: руганью былых отношений не исправить. Уронил голову на грудь и, весь горький, сломавшийся, пошёл. Но, почему-то не к вокзалу, а вперёд, по железнодорожным путям, расходившимся перед ним веером. Будто кто-то невидимый шептал ему в ухо: "Иди теперь, Гена, дальше один. Куда потащит тебя слепая судьба. Не сумел ты сам выбрать себе дорогу и перевести стрелку..."


Он уходил на север, в ту сторону, где с обвальным грохотом бросался вниз головой, вылетавший из скальных теснин озера, Нивский водопад. А может, хотел, чтобы его задавило поездом где-нибудь на подходе к станции с красивым названием Полярные Зори? Кто его знает.


На Таню, похожую в своем костюме на красавицу-стюардессу, и на Алексея, военного лётчика, давно уже с любопытством посматривали пассажиры, ожидавшие поезда. А когда поезд вынырнул из-под семафора и подошёл к перрону, от них отвернулись и ринулись к вагонам. Алексей тоже поспешил в свой вагон.


Тани все не было. Поджидая её, Алексей нервничал, а закурить нельзя - пассажиры кругом, женщины, дети. Ударил колокол, Таня в вагон не входила. Алексей заволновался, направился к тамбуру, где стоял с красным флажком проводник. Поезд уже тронулся и начал набирать ход.


Потеснив на подножке вагона проводника, Алексей выглянул и посмотрел назад. "Куда же девалась? Может, вернулась в зал ожидания? Так зачем?.."


И тут увидел. Женская фигурка в голубом мелькнула прямо перед ногами внизу и осталась позади на щебенчатой насыпи. "Куда же это она? Тоже к Полярным Зорям? За Геной?.."


Не обращая внимания на проводника, не слыша в грохоте, что тот ему говорит, Алексей шагнул на самую нижнюю ступеньку, резко оттолкнулся - чуть вправо и полностью откидываясь спиной назад, будто падая на неё против хода поезда. Так делали всегда каскадёры в кино, изображавшие героев, уходивших от погони. Его тут же выпрямило инерцией хода. А в следующее мгновенье он успел лишь подставить ноги, чтобы не упасть лицом в щебёнку. И уже бежал вперёд, балансируя руками, ничего не видя, думая только о том, как удержаться и не упасть. Когда он остановился, увидел перед лицом двутавровый рельс, к которому был прикручен толстой ржавой проволокой телеграфный столб, чёрный от мазута и копоти. Слева оглушающе грохотал мчавшийся мимо него поезд, набравший полную скорость. Из-под колёс вихрилась пыль, он ощущал её вздрагивающими ресницами. Закрыл глаза снова, хотя пыль и встречный ветер уже не мешали смотреть.


Грохот продолжался до тех пор, пока не промчался последний вагон. Тогда всё разом оборвалось, и в удалявшемся шуме лишь чётко выстукивали колеса на прогибавшихся от тяжести рельсах: "Та-та... та-та... та-та!" Но это уже где-то там, впереди, затихая.


Алексей открыл глаза. Опять перед его лбом был стальной двутавр, вкопанный в землю. Будь он вкопан чуть ближе или прыгни Алексей с подножки на секунду позже, и на этом дурацком двутавре могла оборваться его жизнь. Но смерть посторонилась на пару шагов.


Дрожащими руками Алексей достал папиросу и закурил. Шум поезда уже затих в далёком ущельице, прорвавшемся сквозь поперечный каменистый кряж, чтобы пропустить к морю речку Ниву. Но было не до поезда. Теперь он действительно во всём видел знамение судьбы и решил, что не люди её строят себе, а она сама выбирает их. Вот только как: слепо или намеренно?..


За его спиной раздался испуганный женский голос:


- Ой, думала, сердце оборвётся!.. Разве можно так?..


Он обернулся. На него глядели распахнутые глаза-озёра. Строгости в них не было - только испуг. Видимо, бежала и потому запыхалась.


- Я подумал, вы остались. Чтобы вернуться... к нему.


Губы Тани задрожали, нос сморщился, и она, привалясь к его плечу, проговорила с всхлипами:


- Мне его стало жаль, дурака. А теперь вот - и вас...


- Меня-то, почему? - спросил он, поглаживая её по спине.


Она отстранилась:


Пойдёмте на вокзал. Глупо всё! - Глаза её сделались далёкими - думала уже о чём-то своём.


В пустом зале ожидания они узнали, что следующий поезд на Оленегорск будет только ночью. Таня проговорила упавшим голосом:


- Что же нам теперь делать? И билет пропал...


Русанов вздрагивает, видит перед собой приборы, небо и слышит голос Зимина:


- Лё-ша! Бр-росил пер-рвую! Передавай!


Алексей переключает на абонентском аппарате рычажок с внутренней связи "ГВ" на "РС" - внешнюю, и нажимает на кнопку радиостанции:


- "Сосна", "Сосна", я - "Сокол-406", бр-росил пе-р-рву-ю-у!..


Зимин, отключив его от внешней связи, бодро добавляет:


- Лё-ша! Попал в круг! Фотографирую-у!. Разворачивай машину на 180 - через 6 секунд! А то с малым кренчиком от моего управления будем разворачиваться над всем полуостровом!


Алексей выжидает 6 секунд, поворачивает на пульте автопилота круглый "барашек" влево и заваливает машину в крен на 45 градусов. Горизонт на козырьке кабины накреняется, горы ложатся на бок, начинают кружиться, а на автопилоте помигивают жёлтые лампочки - сигналят, что все рулевые машинки работают нормально. Словом, идёт всё, как надо.


- Хватит! - раздаётся в наушниках голос штурмана. - Дальше - я сам...


Русанов выводит "барашком" машину из крена, и снова они летят по прямой. Впереди, в носу самолёта, сидит в своей кабине Зимин. Сзади, в самом хвосте - кабина радиста. Кабина Алексея - почти посредине фюзеляжа, но ближе к штурману. Все они изолированы, не видят друг друга и не могут один к одному пройти. Так уж устроен их "Илюха" - Ил-28. Палка с тремя кабинами и двумя двигателями. А посмотреть на самолёт снизу - летящий крест.


Делать Алексею опять нечего. Несколько секунд он смотрит на редкие кучки облаков, которые парусами странствующих кораблей плывут по синему морю неба, и снова переключается на воспоминания о Тане.


Весь вечер они просидели тогда в вокзальном ресторане. А потом, когда ресторан закрылся, вернулись в зал ожидания. За час до прихода поезда нужно было приобрести билеты, но поезд опаздывал, и они не знали, когда откроется касса. Поэтому не спали и продолжали тихо разговаривать. В ресторане - больше танцевали, там было шумно. А теперь хотели узнать друг о друге.


- Не страшно летать?


- Нет. - Алексей улыбнулся. - Работа как работа. Я люблю полёты.


Вновь, как во время танцев, он рассматривает её ресницы, крапинки в зрачках, и ловит себя на том, что ему хорошо.


- Так вы, значит, служите недалеко от меня? Представьте, ни разу там не бывала. Слышала только: город - красивый, на берегу Имандры.


- Да, - соглашается он радостно, - красивое место. Но мы от города - далеко. Разъездик такой в лесу. А родители - живут в Киргизии.


- У меня из родных - только мама и брат. Кстати, мама - ездила после войны в Киргизию. Во Фрунзе.


- Вот как! - удивился он. - Зачем?


- Мой родной отец не вернулся с войны. А мы так и остались в Мариуполе. - Теперь смотрела ему в глаза Таня. - Я выросла без папы. Это очень грустная история. А потом мама вышла ещё раз - за одного мерзавца. Мы тогда не знали, что он плохой. Потом - приехал погостить к своим родителям Генка. Он здесь, на севере служил. В военно-морском флоте. И приехал за мной в отпуск. Только мне в том году нужно было ещё учиться, последний класс оставался. Я ему отказала. Но он опять приехал в отпуск после демобилизации. Лоцманом устроился в Кандалакше. Его пригласили туда. Ну, а дальше - вы уже знаете.


Алексей спросил:


- А как вам здесь... вы же с юга?


- Ничего, привыкла. С югом, конечно, не сравнить: там и море тёплое, и овощи, фрукты. А в Кандалакше - привозное всё. Я - больше за своим морем скучаю. Здесь ведь не искупаешься. Но дома - отчим. Он узнал историю маминых отношений с моим отцом и стал обращаться с ней ещё хуже.


- А что за история? - спросил Алексей.


- Не хочется рассказывать. Я уже говорила вам - это грустно. - Таня помолчала. - А тут - тишина. И люди ценятся! - Она вздохнула.


Что-то её всё-таки угнетало - словно тучкой отгородилась вдруг. Но вскоре задремала - сидя, откинув голову на спинку скамьи. Он рассматривал её лицо молча, не отвлекаясь. Создаёт же природа такую красоту! А вот счастья - похоже, нет. Недаром поговорка: не родись красивой...


Поезда не было до самого утра - где-то произошло повреждение пути, и они, чтобы не прозевать открытия кассы, дремали по очереди. Наконец, когда уже показалось солнце, взяли билеты и вошли в 7-й вагон. Пассажиры ещё спали. Чтобы не будить их, они сели в своём купе рядышком, почти обнявшись. Таня тут же задремала, а он смотрел, как за пыльным вагонным стеклом замелькал неширокой полоской тундровый лес, росший на живописных холмах. Потом был Нивский водопад, станция "Полярные Зори". Стоянки поезда были сокращены, разъезды только мелькали, и, наконец, открылась бескрайняя гладь Имандры. Огибая озеро после станции Африканда, железная дорога пошла опять строго на север. Лес постепенно кончился, потянулась ровная зеленоватая тундра с валунами и чахлыми деревцами. На горизонте с восточной стороны, словно овцы, паслись кучки бело-розовых облаков.


Ехать надо было ещё 2 часа. Алексей почти не шевелился. Впереди засинели, размытые в дымке, призрачные вершины Хибинского хребта, протянувшегося вправо, поперёк пути поезда. Там, в районе зубцов горы Кукисвумчорр, тоже громоздились лёгкие барашки далёких облаков. Позолоченные не греющим, тускло блестевшим солнцем, они напоминали театральную декорацию. Зато внизу, у подножья гор, изгибавшихся по берегу Имандры, опять пошли высокие сосны и огромные камни-валуны. Горы, видно, загораживали лес от северного холодного ветра, вот он и рос тут.


В вагон вошёл кондуктор и громко объявил:


- Кому в Апатиты - приготовиться! Стоянка сокращена...


Таня не шевельнулась. Но Алексей опечалился: скоро выходить. Она останется в своём Оленегорске, а ему - пересаживаться на пригородный и ехать ещё больше часа по тундре. Потом - будет прямо в тундре - аэродром. А ещё чуть проехать - небольшой гарнизон из трёх десятков деревянных домов в 2 этажа. Ещё дальше, в конце этого узкоколейного пути - город между двумя сопками: Мончей и Сопчей... Но как же быть теперь с Таней? Ни до чего не договорившись, расстаться?..


Алексей осторожно разбудил девушку и стал уговариваться о новой встрече. Таня не возражала. Он спросил:


- Где мне вас там искать? Скоро приедем... - И загадал: "Если пригласит на воскресенье остаться, - значит судьба. Женюсь на ней!.."


- Ой, неожиданно как-то всё, - пошла "судьба" на попятную. - Не знаю, что и придумать...


- А что такое? - встревожился он.


- У меня, понимаете, соседи со строгими нравами. - Таня смутилась. - Не хотелось бы, чтобы на новом месте обо мне пошли разговоры.


Алексей, расстроенный её отказом, начинает рассказывать о своём житье в гарнизоне, где нет ни девушек, ни настоящего большого клуба, ни Дома офицеров и, опечаленный, умолкает. Она поняла его:


- У вас там скучно, да? Некуда пойти?


- Только в офицерский клуб - махонький такой! - на танцы. А танцевать - не с кем. Одни офицерские жёны...


- И у нас пойти некуда. Ресторан, да кино. Вот и все развлечения. - В голосе Тани тоже печаль. А он обрадовался:


- Ну, вот, в ресторан и можно пойти! Посидим, потанцуем...


- Там можно встретить знакомых...


Он обиделся:


- И что? Вы же не с вором в конце концов!.. Или у вас... ещё кто-то есть? Так скажите прямо...


- Не надо обижаться, Алёша! Никого у меня нет. Но все знают: поехала разводиться, а приехала - с офицером... Что обо мне подумают, если я вас сразу к себе или в ресторан?..


- Ну, как хотите... - Он обиженно замолчал.


- Да нет же, вы меня не так поняли, Алёша!..


Неожиданно врывается в сознание голос штурмана:


- Команди-ир! Доверни на боевой курс...


Алексей снова разворачивает машину на 180 градусов и сообщает на полигон:


- "Сосна", я - 406-й, нахожусь на боевом, как поняли?


- 406-й, вас понял: находитесь на боевом курсе. Работать - разрешаю. Я - "Сосна".


Алексей переключается на внутреннюю связь с экипажем и слышит довольный голос Зимина:


- Хорошо, командир, выводи! Дальше - я сам.


- Валяй...


Алексей откидывается на спинку сиденья, закрывает глаза и представляет склонившегося над прицелом штурмана, цель, медленно ползущую у него по курсовой черте. Но думать об этом ему не интересно, и он снова переносится мыслями к Тане.


В Оленегорске расставаться сразу Таня не захотела тоже и пригласила его в кино. Фильм шёл скучноватый - "Римский-Корсаков". Алексей еле дождался конца и увёл Таню в ресторан. Там она повеселела после вина, с удовольствием танцевала, шутила. Казалось, всё идёт хорошо - действительно, встретил свою судьбу и теперь останется у неё. А что? Он ведь тоже - парень видный. Знал: женщинам нравится. Но когда подошли в сумерках к её дому, Таню словно подменил кто. То сама прижималась к нему во время танцев - чувствовалось, её, как и его, сжигала страсть, даже поцеловались 2 раза украдкой, а тут, только попытался её обнять, резко отстранилась, произнесла почти холодно:


- Не надо, Алёша. Здесь - я живу. - Кивнув на высокое деревянное крыльцо, добавила: - Извините, пригласить не могу. Я вам уже говорила: соседи. Люди они неплохие, но... как бы вам это сказать... Со строгими правилами.


Вспомнив разговор в поезде, Алексей угрюмо согласился:


- Я понимаю... - Но в душе был не согласен, чувствовал себя обиженным. "Чёрт знает что!... При чём тут какие-то соседи? Девочка, что ли!.."


Видно, она почувствовала перемену в его настроении, заторопилась:


- Не опоздайте! Скоро последний поезд в вашу сторону. А следующий - будет только под утро!..


Что оставалось? Опоздать на поезд?..


Алексей не спеша закурил, и несколько секунд они стояли друг перед другом, не зная, что говорить. Нужен был какой-то естественный повод, чтобы остаться. Однако ничего не придумывалось. Алексей как-то подрастерялся. Даже о новой встрече не договорился. Вместо этого нелепо проговорил:


- Ну, что, я - побежал, да?.. Мне - завтра на службу, вам - на работу. - И посмотрел на часы, надеясь, что она передумает и остановит его. Ему казалось, Таня тоже не хочет, чтобы он уезжал. Но это его дурацкое "вы" - не сумел, растяпа, на "ты" перейти! - видимо, мешало ей решиться. И она сказала то, что должна была сказать любая:


- Бегите скорее! Счастливо добраться...


Сказала, правда, невесело, без улыбки. Делать ничего не оставалось, надо было бежать. И он побежал, не пытаясь уже ни обнять её на прощанье, ни, тем более, поцеловать. А что самое скверное, не сказал ей и "до свидания" - побежал, и всё. Совсем растерялся.


На вокзале расстроился окончательно - поезд ушёл за 2 минуты до его "прилёта". Вернулся с перрона в зал ожидания, выпил в буфете бутылку пива - буфет уже закрывался - и не знал, куда же себя теперь деть? В зале никого не было, одни пустые лавки. Чувствуя невыразимую обиду на весь божий свет, принялся ходить. Оттого, что нервничал и не мог успокоиться, мысли в голове путались. Что делать? Сесть на лавку и ждать до утра? Глупо. Надо вернуться! Таня увидит в окно, что не уехал, и впустит.


Через 10 минут уже сидел на скамейке против её окна и курил. Поднимался, ходил. Садился, и снова закуривал.


Таня не позвала.


- Лё-ша-а! Бр-росил втор-р-рую-у, докладывай!..


Русанов передал на полигон, что бросил вторую бомбу. А Зимин сфотографировал разрыв и, радостно сообщив, что и вторая в кругу, попросил развернуть самолёт на 180 для последнего захода на цель.


Не прикасаясь к штурвалу, Алексей положил машину в крутой крен от "барашка", опять наклонил горы, и начал энергичный разворот, который не мог выполнить от себя штурман. Думая о Тане, Алексей не знал, что она видела его тогда...


Не спалось ей в ту ночь. Тоже была расстроена нелепо проведённым днём и нелепым расставанием. Всё ходила по комнате, ходила. Плохо одной... И даже свидания не назначил больше. Может, обиделся, а может, понял, что ездить удастся не часто - всё-таки далековато, не то, что в одном городе. Какие уж тут свидания! 2-3 раза в месяц. Быстро всё надоест и заглохнет. Видимо, он так и рассудил. Чего волынку тянуть? Лучше уж сразу, пока нет особенных чувств. Да и сама хороша!.. Побоялась в дом пригласить, будто не для себя живёт, а для соседей - что подумают, что скажут?.. Ну, он и сбежал...


Вот тут и стронулась с места душа - "зацепило". Не выходили из памяти слова лётчика, его открытость. И глаза уж очень хорошие. Значит, не распущенный. Да это и так видно. Умные женщины цепляются за таких сами, не задумываясь. И улыбка милая, и вообще симпатяга. А она - не пригласила даже! Это в её-то положении... В ресторане - сгорала от желания. А как до дела дошло, сразу: "Что он подумает обо мне! С первого раза..." А если по-честному, просто не доверяла себе, знала свой темперамент. Ну, не дурочка? Взяла и - "не надо, Алёша. Здесь - я живу". Как только язык поворачивался!..


В общем, тошно было от своих дум и так, а тут ещё будильник отстукивал на столе секунды. И в комнате призрачно. Ещё и ночь не ночь, и день уже не день. А так себе, слабый рассеянный свет с неба в окно. На душе было неутешно, горько. Подошла к окну. Глядь, а он - там, на скамейке. Так и окатило всю жаркой волной. Хотела рвануться к нему от радости, да остановилась. Может, примерещилось от расстройства?


Нет, он, лётчик. Курит. Что делать? Позвать?..


И опять началось это идиотство: "Нет, нельзя впускать! Соседи. Лучше самой с ним куда-нибудь..." Но остановилась снова. "Куда? Светло везде. И холодно по ночам".


"Сидит. Опоздал, видимо, на поезд... Курит, бедненький".


"Ну, обернись же, Алёша!.. Не сплю, на тебя смотрю! А ты - спиной ко мне".


Почувствовав в ногах слабость, она отошла от окна и легла в постель, чтобы не видеть лётчика, не искушать себя. Пыталась даже уснуть, да где там! Это же издевательство над собой. Не корова же бесчувственная, чтобы спать. Тут и монахиня, наверное, не легла бы, а смотрела из своей кельи в окно.


Конечно, не выдержала - подошла к окну опять.


"Сидит! Склонился, о чём-то думает. Может, обо мне? Да о ком же ещё, если сюда вернулся!"


"А вдруг у него это серьёзно? Ведь без причины человек не решится выпрыгивать из поезда на полном ходу! Если прыгнул, значит, влюбился".


"И всё же впускать нельзя. У мужчин свои понятия на этот счёт: сразу уложит в постель!.."


Содрогаясь от сладкой истомы, одёрнула себя: "Если легко и с первого раза отдашься, рассчитывать на будущее - нечего. Закон". Знала об этом "законе" и от матери, и от знакомых. Все говорили одно и то же: "Хочешь создать семью, держи себя в наручниках до самой печати".


Сердце-то как распрыгалось. "Ну, обернись же, обернись!.." Хотела открыть окно и позвать парня, но... хрустнув пальцами, вновь принялась ходить по комнате.


"Что делать? Позвать? Наверное, не каждый день можно встретить человека, готового прыгнуть из-за тебя. А какая улыбка! Вон Генка - и любит, и тоскует, а не прыгнет. Упрётся, и будет твёрдо стоять даже на пьяных ногах. А вот такие, "прыгуны", с чёртиками в глазах... решительны".


Решилась и она, наконец: что будет! Пусть разговоры, пусть презрение... Осторожно открыла форточку, хотела уже позвать, но за стеной зашлёпали женские шаги в просторных башмаках - наверное, в мужниных. Это - Валентина Петровна. Открыла на кухне кран и начала набирать в кружку холодную воду, словно её сжигал там огонь всепоглощающей страсти. Слышно было, как в дно кружки била тугая струя.


Таня осторожно закрыла форточку и стала чего-то ждать. Лицо страдальчески морщилось. Тогда вернулась к кровати и повалилась ничком. Почувствовав, как намокает под щекой подушка, перевернулась и затихла.


Тикал будильник.


Она не шевелилась - замерла. Но вот не выдержала, рывком поднялась - и снова к окну. Должен же человек где-то переночевать!.. А на скамье - уже никого... Из груди вырвался стон:


- У-шё-ол!..


На будильнике было без четверти 4.


Она охватила себя руками и долго, неотрывно смотрела в окно. Там всё светлело, светлело. В утреннем холоде зашептались листья хилых берёз против окна. И она вспомнила, как познакомилась вчера с этим лётчиком. Понравился человек... А тут этот пьяный Генка. Но вчера последовал прыжок с поезда. Неожиданная радость. А что теперь?..


Ей показалось, что из тундрового ущелья в горном кряже, который видела вчера чуть севернее Кандлакши, опять донёсся рвущий душу гудок паровоза, уже увозившего от неё этого парня: "Ту-ту-у-у!.." И так же вот, как и вчера, у неё оборвалось от невыразимой печали сердце.


Глаза Тани медленно налились жалостью к себе, в комнате и в душе потемнело, она бессмысленно и тихо повторяла:


- Всё. Это всё. Расчётливая дура...


Она снова ходила - было не до сна, и неутешно думала: "Сама виновата. Больше мы никогда не встретимся..."


- Лё-ша! Доверни на "боевой"!..


Рука Русанова тянется к "барашку", машина накреняется, валятся на бок послушные горы...


Они встретились через неделю.


Алексей поджидал её возле скамьи, что стояла напротив дома Тани. Она шла с работы уставшая, отрешённая. Он позвал:


- Та-ня!..


Остановилась. Повернула голову...


И рванулась к нему птицей:


- Алё-ша! Приехал, Алё-шенька!..


Улыбаясь, он словно оправдывался:


- Вот, приехал...


- Ну, какой же ты молодец, что приехал! Будто солнышко появилось. А я думала, уже не приедешь. Пошли, Алёшенька!..


Ласково заглядывая в глаза, она взяла его за руку и повела в дом. Казалось, не понимает, забылась, что делает и говорит. И Алексей спросил:


- А соседи?..


- Что - соседи? - Она остановилась и, действительно, не понимала. Потом до неё дошло. - Ах, сосе-еди-и!.. Да Бог с ними, с соседями. Идём!.. У них своя жизнь, у меня - своя. Что же мне теперь, всегда приспосабливаться к чужим людям?


Они поднялись на крыльцо. Затем она провела его мимо общей кухни по коридору, мимо умывальника. Пахло почему-то керосином и старыми щами. Таня отперла ключом дверь в свою комнату, и Алексей очутился в тёплой полутьме, из которой тускло блеснуло большое гардеробное зеркало. Виднелся диван. Было уютно, волновала чужая тайна.


Таня закрыла за собой дверь, щёлкнула на замке задвижкой, и ткнулась ему в порыве радости в плечо, прошептав:


- Спасибо тебе, что приехал!


Он целовал её долго, загораясь её и своей страстью. Таня прижималась к нему, изнемогая от желания, но ей мешал плащ. И она, освободившись от объятий, включила сначала свет, затем сняла плащ, и осталась в тонком белом свитере и чёрной шерстяной юбке, красиво облегающей её стройные ноги.


Снял с себя френч и Алексей. Стоя посреди комнаты, они снова начали целоваться, опять плотно прижимаясь друг к другу, загораясь ещё больше жаркой волной страсти. Потом, сидя уже на диване, целуясь непрерывно, не заметили, как распалились. Она стала покусывать его губы, а он - дал волю рукам...


- Алёшенька, милый, не надо!.. - горячо шептала она в шею, млея под его ласково-бессовестными руками, теряя самообладание, стыд.


Вдруг оттолкнула его и рывком поднялась с дивана. Торопливо сдёрнула через голову свитер. Не глядя, куда, бросила. Секунда - и на полу распласталась чёрная юбка. Таня срывала с себя чулки, рубашку. Задыхаясь, бормотала:


- Я сама, я сейчас...


У неё стучали зубы.


Поражённый её решимостью и страстью, он ошеломлённо смотрел на её прекрасное тело. Нагой Таня была мощнее в бёдрах и женственнее. А в одежде казалась такой по-девичьи тонкой. Это было неожиданным, и волновало ещё больше. 100 раз потом вспоминал, кожа у неё - чуть золотистая от загара, с золотистым пушком на руках. А ниже пупка, где начинался выпуклый мысок тёмных лоснящихся волос, загара не было, и кожа там была беломраморной. Словно из мрамора были и белые, налитые упругостью груди. Чувствовалось, Таня никогда и ничем не болела, вся была крепенькой, ладной. Красивые руки пловчихи, ноги пловчихи - тренированные, эластичные. Только теперь, будто бы забросив плаванье, чуточку располнела.


Она выдернула из волос шпильки, и на её покатые, осыпанные летним солнышком плечи - умудрилась где-то и позагорать! - упала золотистая волна, скатившаяся до выступающих на пояснице позвонков.


Увидев его всё ещё одетым, она почти в испуге воскликнула:


- Ну, что же ты!..


Через минуту был нагим перед нею и он - мускулистый от постоянного спорта атлет, напрягшийся от необузданного желания. Она прижалась к нему, дразнила своим мыском, и, опрокинув его за собой на диван, забывая обо всём на свете, прошептала:


- Вот и всё!.. Ты теперь - мой... Какое счастье, что у меня сегодня не "опасный" день!


Они потонули в любви и счастье, освобождаясь от сладкой муки и лаская друг друга. Мир отодвинулся, они остались только вдвоём.


Потом так было ещё несколько раз. Они пили чай под шёлковым - "апельсиновым", сказала Таня - абажуром. Всё, что было в комнате, делалось тёплым от этого абажура и напоминало кожу Тани, такую же шелковистую и оранжевую. В жизнь их вошла любовь, тихое счастье. А Таня почему-то расплакалась. Глаза её, от его лица близко-близко, наполнились прозрачными лужицами.


Всю ту короткую ночь они почти не спали - говорили о чём-то, не вдумываясь в смысл, целовались, смеялись. Никто им не мешал, и Алексей понял: наверное, это и есть то самое человеческое счастье, о котором все мечтают, а потом не замечают и не понимают, что оно к ним пришло, и начинают стремиться к чему-то другому - барахлу, мебели, автомобилю. Но миг счастья двоих, если его не ценить, уже не повторится. Придёт утро. Явятся люди. Начнётся другая жизнь. Может быть, тоже хорошая, радующая своими достижениями и удачами, но - не та, без любви. И, стало быть, выше любви - ничего уже нет, и не будет. И не надо торопить любовь, никогда.


Действительно, утро подкралось к ним незаметно. Разбудило звоном будильника, и потянулись с тех пор будни. Никуда не хотелось, а надо было уезжать на аэродром, жить врозь. Работать и опять возвращаться. Не высыпаться.


Несколько раз Алексей натыкался в коридоре на осуждающие взгляды пожилой Таниной соседки. С той поры возникла для него проблема соседей. Люди - вроде бы ничего, тихие. И если бы не "совещались" по ночам в своей комнате, может быть, их даже полюбил бы. Но они уже привыкли к его частым командировкам "туда и обратно" и, зная, что он прибыл, упорно просыпались в те ночи, когда он оставался в доме. Он их стеснялся.


Приезжая к Тане, он теперь не помышлял уже о женитьбе, как хотел того, когда увидел её впервые. Ему стало казаться, она выбрала его себе только для нормальной половой жизни, а не для замужества. Уж очень темпераментной была. А при её обалденной красоте могла выйти не за лётчика, а за принца. Наверное, поэтому и не заводила ни речей, ни даже намёков о совместной жизни. И хотя себя он тоже не причислял к замухрышкам, тем не менее, внутренне согласился с ней. Временно, так временно - ладно. Переласкали, видно, в детстве, если считает себя... Ничего, время образумит. А вообще-то, руби сосну каждый по себе, говорил отец.


Вот поэтому, видимо, и считал себя чужим для неё. Приехал, уехал, ей это без забот. Даже бутербродика утром в дорогу не догадается. Значит, мужа не чувствует в нём, а так... Хотя оставлял ей и денег, да и вещи покупал. Не брала - гордая. Ну, и видел после этого в ней лишь удобную женщину, не претендующую ни на что.


Нет, всё это враньё, хотя и перед самим собой. Чтобы оправдать собственные амбиции. Оставляла она ему и бутерброды поначалу, и другую еду в пакетах. Сам не брал. Во-первых, некогда было садиться и завтракать. Потому что всегда просыпал и даже умывался на пределе времени. А тащить пакет с собой и жевать потом при посторонних в пригородном поезде?.. Офицеру?.. Вы что-о!.. Никто не ест, а офицер - сидит и жуёт? Ну, уж, нет.


А, во-вторых, какая уважающая себя женщина станет заводить разговор о том, что на ней следует жениться? Или хотя бы намекать... Но он ждал этого. Ведь ждал?.. Разве не поэтому не делал ей предложения? А всё потому, что боялся. Вдруг откажет? Каково это его самолюбию!.. Но понял всё это только дней 6 или 7 назад, ночью. Когда она обняла его за шею и, перевернув душу, прошептала: "Алёшенька, милый! Не могу жить без тебя, без твоей улыбки!.."


В ту ночь он сделал ей предложение и, несмотря на ежедневные полёты, стал приезжать каждый вечер ночевать. Не поедет вот только сегодня - нет уже сил. Об этом и оставил утром записку.


Александр Зимин, пока не вышли на боевой курс снова, неожиданно расстроился. Вспомнил, что утром поссорился с женой. Если бы утопил сразу кнопку в будильнике, может, и не случилось бы ничего. Но... не было сил разлепить глаза, и "паразит" всё гремел и гремел. Так что, когда Сашка поднялся, наконец, и ушёл умываться и бриться в ванную комнату, Галка уже проснулась и поднялась тоже. Не успел он войти в кухню - и она там. Вошла, как всегда, в своем бордовом халатике, и началось...


- Ты чего? - удивился он. - Рано ещё, лежала бы...


Галка молча открыла холодильник, достала бидончик с молоком и налила молока в стакан. На спине у неё чётко выделялась гривка иссиня-чёрных волос. Галка была украинкой, но походила на женщину с востока. Миндалевидные тёмные глаза. Чёрные, сросшиеся на переносье брови. Тёмный пушок над губой. Узкие покатые плечи. Даже домашние туфли у неё были восточные, как у испанских мавританок - остроносые, с золотой каймой и помпончиками на загнутых вверх носках. Видно, в средние века украинцы не только сражались с турками в степях, ровных, как постель. Но, главное, у Галки и характер был восточный - горячий, воспламеняющийся, как бензин. Правда, когда надо, она умела себя сдерживать.


Только не сегодня. Бидон убрала молча, но... с захлопыванием дверцы. Стакан с молоком - не поставила перед ним, а тоже - шлёп! Чуть не расплескалось молоко. Подала кусок булки - прямо рванула от неё. А он, тоже молча, смотрел, ожидая взрыва. Знал: будет.


- Ну, чего уставился? Пока не съешь при мне - не лягу!


- Да ведь я - в столовую сейчас...


- Знаю я тебя! Пока до столовой дойдёшь, 2 папиросы искуришь. Натощак. Пей!..


Он выпил молоко, прожевал булку, пахнущую анисом, и начал искать термос. Бормотал:


- Чёрт возьми! Где термос?..


- Зачем тебе? - Нежное лицо Галки пошло розовыми пятнами.


"Началось!.." - подумал он, втягивая голову. В густых пиках ресниц жены сумрачно мерцали обиженные глаза. Но ответил бесстрашно:


- Налью Лёшке какао.


- Опять?! - В чёрных глазах Галки качнулось пламя.


- Что - опять? - Знал, сейчас закипит Галка крутым кипятком. Не посторонишься - ошпарит.


- Опять он, говорю, укатил... к этой?!. - Губы Галки сделались сизыми - как у негритянки.


- Его дело холостяцкое. Может, влюбился человек?


- Влюбился? Второй месяц не ест, не спит. У вас - сплошные полёты! Сам говоришь, ловите ясную погоду для бомбометаний. А ты, женатый человек, и - ни слова ему?!


- Да я-то при чём здесь? - оправдывался он.


- Ты здесь, конечно, - ни при чём! Это я виновата, что родила тебе дочь!


- При чём тут Катя?


- А при том! Что угробит вас этот Лёшка, и останусь я с ней одна. А ты - опять будешь ни при чём! На том свете...


- Ну, хватит, заладила! Давай термос, если не хочешь накаркать...


- В буфете он, пора бы запомнить, где и что лежит! - В голосе жены стояли слёзы. - Ох, Сашка, не думаешь ты своей головой. Ведь это же авиация, сам, не раз, мне говорил - всякое случается, никто ни от чего не застрахован! А Лёшка - не штурман, как ты. Лётчик. Ему - самолётом управлять, не лошадьми. - Щуря тёмные глаза, Галка смотрела словно сквозь линзы, и видела через эти слёзы-увеличители, казалось, всё, до самых Сашкиных личных опасений. - Разве же до сна ему там, с этой женщиной? А утром - в полёт каждый раз. Черти вы полосатые!..


Вот такой получился разговор. Галка после этого разревелась уже в голос, а он - за портфель, ноги в руки, и скорее из дома. Аргументов-то нет. А горлом брать - дело не мужское.


2


В это утро Алексей тоже проснулся от звона будильника, но ещё раньше Зимина. Посмотрел на часы - 4. 2 часа всего и поспал-то. Ночью у Тани случился странный припадок любви - иначе это и назвать нельзя. Захлебываясь словами и слезами, порывисто целуя его в губы, шею, голое плечо, она бормотала:


- Алёшенька, милый! Я не могу жить без тебя! Я умру без тебя: без твоего дыхания, без твоих глаз, твоей улыбки. Помнишь, прошлой ночью ты сказал, что мечтаешь побыть со мною хоть раз в полной тишине?


- Помню. Я и теперь мечтаю об этом. Чтобы хоть дней 10 побыть на каком-нибудь необитаемом острове вдвоём. Чайки, море, шум волн - и никого рядом, кроме нас!


- А я хотела спать вчера, и поняла, что это такое - побыть вот так вдвоём, как ты хотел - только сейчас. Прости меня, пожалуйста, Лёшенька!.. - всхлипывала она, обнимая его и прижимаясь к нему тёплым и вздрагивающим от слёз и нежности телом.


- Да за что же, Танечка?..


- За толстокожесть. Ты прав! Быть вдвоём, когда никто не мешает... когда не надо спешить никуда... ни на работу, ни в столовую... ну, никуда вообще - ведь это же настоящий рай! Блаженство.


- Так ты поняла меня, да?


- Да, да, я поняла это тоже! Ведь мы все - я имею в виду людей - вечно куда-то спешим. Кому-то... что-то... должны. Сделать или куда-то прийти. И занимаемся какими-то делами. Вместо того чтобы жить для себя. Быть вдвоём, как одно целое. И чтобы никто не мешал ни нашей близости, ни поцелуям. Чтобы видеть глаза, слышать нежные слова и не стесняться... ни самих этих слов, ни ненужной нам одежды. Слушать друг друга. Верить друг другу, и любить... Ведь фактически - я твоя, верная и любящая тебя, жена! Ты согласен?


- Конечно.


- А на деле, что получается?..


- Что?..


- Нам мешают - то соседи. То расстояние, на которое мы, почему-то, удалены друг от друга, и ты вынужден, из-за этого, всё время торопиться, уставать... И я всего этого - почему-то не понимала до сих пор! Какая несправедливость, Господи!..


- Танечка, успокойся! Ну, не надо так убиваться, Солнышко мое, Дружочек мой милый!..


- Как же я могу быть спокойной, если ты для меня - самый прекрасный, самый любимый человек на земле, а я - только мучаю тебя! Прости меня, Лёшенька! Я не знаю, что со мной происходит сейчас, но зато я поняла, что такое двое, что ОН и ОНА - обязаны быть вместе. Мы должны всё это исправить, да?


- Да, милая, исправим. Конечно же, исправим...


Он успокоил её, и она уснула счастливой. В окно уже крался тихий свет полярного дня. Темнота летом длится на севере недолго. От вечерней зари до утренней рукой можно достать. А тут - 5-е сутки уже пошли непутёвой жизни, не высыпался совершенно. С аэродрома после полётов - на пригородный поезд, с поезда - в Оленегорск, в знакомый переулок, в деревянный дом на окраине, и - в счастье. А было оно ненасытным теперь, время буквально сгорало в нём. И вот уже головная боль от звона будильника, и предстоит обратный путь: станция, пригородный поезд, прыжок на ходу в нужном километре, ходкий променаж длиною в 600 шагов, и за чахлым тундровым леском - аэродром. Штурман, как всегда, принесёт в своём портфеле чего-нибудь пожевать, пол-литра какао в термосе, и полетят опять. По-настоящему Алексей просыпался только перед взлётом. Но всё равно голова была пустой и гудела. Так и разбиться недолго.


Стряхивая с себя липкий, как здешние болота, сон, Алексей посмотрел на утомлённое, зарумянившееся лицо спящей Тани. И будильника уже не слышит! Зато ночью не хотела засыпать, всё разговаривала. Сам, правда, завёл её вопросом: "Почему у тебя не было ребёнка после замужества?" "А мне мама не советовала. Не торопись, говорит, рожать в первый же год. Осмотрись сначала. Будет всё хорошо, тогда сама решишь. Иначе, говорит, можешь всю жизнь себе испортить. Кому ты будешь нужна с ребёнком?.. Алёш! А ты женился бы на мне, если бы у меня был ребёнок?". И покатился разговор впустую. Словно камешки с дурной горы - один цепляется за другой, и не было им конца. А кончилось всё слезами, припадком, а для него вот каким-то звоном в голове.


Почувствовав, что встать не может и сейчас снова уснёт, Алексей всё же пересилил себя и сбросил ноги на холодный пол. Сидя так, с закрытыми глазами, помотал головой. Одурь не проходила. Сердце странно замирало, будто хотело остановиться, а потом, когда ноги и тело делались ватными, начинало вдруг учащённо дёргаться - точно воробей в руке.


"Дошёл! - подумал Алексей. - Совсем дошёл. Надо будет передохнуть, а то и впрямь можно сыграть в ящик". Он поднялся, прошлёпал босыми ногами по холодному деревянному полу к стулу, на котором висела его кожаная лётная куртка. Достал из кармана записную книжку, авторучку и присел за стол, чтобы написать Тане записку. Подумав о ней, оглянулся на кровать. Сердце так и толкнулось в молодые рёбра: Таня спала нагой, одеяло с неё наполовину сползло, и она ёжилась во сне от прохлады. Преодолевая в себе шевельнувшееся желание, он прикрыл её одеялом, выдрал чистый листок и написал: "Таня, сегодня вечером не приеду, у нас комсомольское собрание. Жди в субботу. Целую, твой Лёшка".


Надел трусы, майку и прошёл на кухню. Попил там холодной воды и осторожно прокрался, чтобы не разбудить Таниных соседей, к общему рукомойнику в коридоре. Стараясь не греметь соском, умылся и, почувствовав, что стало немного полегче, вернулся, чтобы одеться и неслышно уйти.


На улице ему снова захотелось спать, и он шёл, покачиваясь, будто пьяный - прямо засыпал на ходу. Тогда закурил и кое-как доплёлся до вокзала к самому отходу поезда - мог и опоздать. Ух, завертелось бы тогда в части!.. Сорвал вылет, а ещё командир звена. Вместо примера дисциплинированности пример, чёрт знает чего!.. И так далее. Нет, надо это кончать самому.


В вагоне Алексей попросил пожилую женщину разбудить его перед 22-м километром. Он всегда просил только женщин - знал: не подведут. И тут же заснул, сидя возле окна на общей лавке. Спал в неудобной позе, привалясь головой и левым плечом в угол, к стене. И сразу же ему стало представляться, что за деревянной стенкой живут пожилые бездетные соседи Тани - машинист паровоза и его жена. Теперь он ещё больше стеснялся их - из-за Тани. Она была заводной, и после предложения не стала себя сдерживать. Бурно вела себя ночью, и он в самый неподходящий момент вынужден был затихать и зажимать ей ладонью губы, чтобы она своими восклицаниями и стонами не будила соседей. Они казались ему старыми, со страдальческими лицами. Женщина носила к тому же очки, которые угнетали Алексея больше всего. Ему представлялось, что когда она просыпается из-за Тани, то непременно надевает эти позолоченные очки и, вытянув жилистую шею, прислушивается в темноте. Её муж храпит, а она прислушивается. Потом будит и его. Храп обрывается, и тогда Алексей и Таня тоже слышат, как уставший за день человек нелепо вскидывается и ошарашено спрашивает: "А? Где?! Занят путь?.."


Обычно Алексей и Таня затихали. А там, за стенкой, после глухих женских попрёков, что человек только и знает, что дрыхнуть, опять раздавался мужской, натруженный храп. Таня шептала на ухо - "можно", но Алексею всё ещё мерещились в темноте холодные стёкла очков и вытянутая шея. Удивлялся про себя: что за мода такая! Прислушиваться, а не спать, когда за сон можно отдать, казалось бы, всё. Не умеют люди ценить, что им нужнее...


Как всегда, у Алексея не было времени и во сне. Ему снилось, что он торопливо вытерся после умывания под рукомойником, торопливо выскочил в прохладу пустынной улицы, торопливо закурил, чтобы не уснуть на ходу, и торопился идти, боясь опоздать к поезду. Не опоздал, но теперь вот боялся, что его не разбудят, и он проспит свой километр. Алексей и во сне не отдыхал, а был в напряжении.


Соседка не подвела его:


- Просыпайся, товарищ военный! Щас будет твой разъезд...


Для верности потрясла Алексея за плечо и, как ни в чём не бывало, спокойно продолжала уже что-то своё:


- А вот в прошлом году тоже был у нас случай...


Он разлепил глаза, и увидел напротив холодные стёкла очков с голубоватым студнем глаз, рассматривавших его с ироническим любопытством. "Собеседница соседки, - догадался Алексей, - интеллигентка, а слушает, Бог знает, какие небылицы! Про чертей, домовых..."


Поблагодарив соседку за то, что вовремя разбудила, Алексей направился в тамбур. Впереди будет разъезд, поезд там остановится. Но если оттуда возвращаться на аэродром, придётся топать целых 2 километра. А вот если прыгать с поезда возле трёх сосен на повороте, который скоро появится - там поезд и ход замедляет прилично, уж больно крут поворот вокруг озерка - то до аэродрома будет рукой подать, шагов 600, не больше.


Повернув фуражку козырьком назад - Алексей прыгал тут уже не раз, насобачился, и рад был, что никакой "бабьей" сумки с едой у него нет, руки свободны - он приготовился. Поезд начал сбавлять ход, но шёл ещё быстро, а на нижней ступеньке, где Алексей изготовился к броску, всё ещё вихрился воздух, в глаза неслась снизу пыль.


Впереди показались 3 сосны, растущие, казалось, от одного комля. Алексей привычно, по-каскадёрски, прыгнул. Прыжок был удачен. Алексей пробежал по инерции несколько шагов и легко остановился. Справа от него, на невысокой щебенчатой насыпи, ещё мелькали и стучали на стыках рельсов колеса: та-та, та-та, та-та! Продолжала вихриться пыль.


"Хорошо, что не видит мама! Умерла бы от страха. И в самом деле - дурак..."


Мать Алексея была далеко, за 5 тысяч километров, и он о ней уже не думал. Только от волнения опять захотелось курить. Когда мимо промчался последний вагон, покачивая плечами, он достал измятую пачку папирос, зажигалку и закурил. Оттого, что не ел ничего, слегка поташнивало.


Ладно, тут уже недалеко... Шум поезда, уходивший в холодное чистое небо, затих, и Алексей неожиданно почувствовал всю прелесть северной тишины - с лёгкой паутинкой в воздухе, с тихим зудом невидимых ещё комаров, с ароматом хвои, едва уловимым запахом мазутных шпал. Всё перемешалось.


Перемешались и чувства. То спешил и не видел ничего - ни тропинки в тумане, петлявшей по болотистой низине, ни северных бледных цветов на высоченных стеблях, а тут, в один миг, всё понял. У него зародилось пронзительное ощущение жизни, своего бытия на земле, на которой есть вот это, зарумянившееся светом и неповторимое утро, этот несильный тундровый лес, загадочный своей вечностью, замершее в зеркальной глади озерцо справа от тропинки, трепет листвы на карликовой берёзе, запах мокрой травы, оленьего помёта, оставленного на тропе прошедшим самцом, щебет ранней пичуги и качающаяся под ней ветка на кусте. И - Таня, Танечка, милая Танюша, там, в Оленегорске. И всё, связанное с нею и с работой, друзьями, праздниками, колоколами на сельских церквях, разбросанных по России, и забытых. Люди не замечают уже ничего, куда-то вечно спешат. А по сути - на последний свой километр, где будет насыпан небольшой холмик и поставлен надгробный камень или крест. Навалятся потом дожди, крест покосится. Осядет и холмик, сравнявшись с землёй. А людям всё некогда оглянуться - торопятся... Какие же недотёпы! Ведь вся жизнь - это праздник красоты вокруг, большой и неповторимый.


Алексей неожиданно вспомнил свою страшную посадку в Сталинграде - чуть не убился тогда. А потом была встреча с той, пропавшей навсегда, выпавшей из его жизни Женей. Неужели всё это было? Да, было. И Ольга была, и Машенька, и Женя, и даже Антонина, которую не любил. И никого из них уже рядом нет и, видимо, никогда больше не будет - стали далёкими. Жизнь даётся каждому только один раз. А люди почему-то ведут себя в ней, будто стоят на эскалаторе в метро: носы в газеты, и не думает никто, что через миг всех унесёт под землю.


Алексею стало не по себе от дурного предчувствия, словно жил он сегодня последний день, и вот уже надо прощаться. Чуть слёзы не выступили. Он тут же решил: "Если суждено мне иметь детей, и родится девочка, назову её Машенькой. Чтобы протянулась всё-таки хоть какая-то ниточка от ушедшей от меня чистой души. Чтобы и дальше продолжилась чистая жизнь..."


В кронах сосен над головой вздохнул прилетевший из тундры ветерок, и чахлые деревья кругом зашептались о какой-то тайне. В воздухе по-осеннему засквозило - показалось солнце. Оно выдралось из далёких болот на горизонте. Небо на востоке окровавилось и казалось зловещим, будто о чём-то предупреждало.


Алексей повернул фуражку крабом вперед и, насасывая едкую на чистом воздухе папиросу, пошёл. Тут близко уже...


3


Зимин, приезжая из столовой на аэродром, каждый раз переживал - не опоздает ли Русанов к вылету. Всё тогда выяснится, и нахлобучки не миновать. Но и это - не самое главное. Права Галка: можно разбиться. Вот о чём надо говорить с лётчиком!


На этот раз Зимин настроен был решительно, а тут ещё, как на грех, подошёл комэск, когда вылезли из автобуса. Так и хотелось ему сказать, чтобы приструнил командира. Но тот сам опередил его вопросом. У Зимина сработал инстинкт защиты и всё ему испортил.


- Товарищ Зимин, а где ваш лётчик? Что-то не вижу его, уж которое утро. Ни в столовой, ни в автобусе.


- Товарищ командир, он - в лесок, по надобности...


- А-а... - понимающе протянул командир эскадрильи, глядя на уборную вдалеке, куда и ему было надобно, да лень далеко тащиться: метров 500, не меньше. - А то я подумал, уж не просыпает ли? Дело-то - холостяцкое...


- Нет, товарищ майор, - продолжал врать Зимин, - наш командир не просыпает. Он - раньше автобуса приехал, на грузовике.


- Ну ладно, готовьтесь. - Комэск направился на КП.


Зимин с радистом переглянулись и пошли получать на экипаж парашюты. Потом сходили в каптёрку и забрали для высотного полёта меховые комбинезоны и сапоги. Всё это, словно мулы, перенесли на себе к своему бомбардировщику и, отойдя от стоянки самолёта, закурили.


Техник подготовил машину к вылету давно и ожидал также давно. Принять её должен Русанов, а его все не было. Последние дни командир что-то опаздывал и казался непохожим на себя. Раньше такого за ним не замечалось.


Зимин курил, ёжил брови. Скоро общее построение, начнут проверять экипажи, вернётся с командного пункта комэск, и всё обнаружится. Поглядывая на хилый лесок в туманчике, Зимин расстроено думал: "Сегодня что-то опаздывает, как никогда! Что у него там за краля такая? Прямо обалдел человек! Женился бы уж скорее, что ли..."


До женитьбы, видимо, было ещё далеко, Зимин это понимал. Полтора месяца - не срок для серьёзного шага. Но понимать-то он понимал, а вот что делать теперь самому, не знал. Русанов может угробить их всех, если так будет продолжаться и дальше. С одной стороны, Лёшка друг, хороший парень - не выдавать же его, в самом деле, комэску! А с другой, и Галка права: он - лётчик, не высыпается. Похудел вон, щёки прилипли к зубам. Мало ли что может случиться в полёте? Проморгает от усталости на посадке или на взлёте, и хана всем.


Зимин затаптывает окурок, ещё раз смотрит на лесок, откуда вот-вот должен появиться Русанов, и твёрдо решает: "Надо поговорить с ним, хватит!.."


В предвечности наступающего дня таял туман, пропитанный хвоей. Было тихо. Зимин представил себе плачущую жену. От этого у него что-то стронулось в душе - даже глазам стало тепло. Ведь Галка любит, заботится. А он не только не приласкал её, но и не посочувствовал ей. Нехорошо получилось!


Из лесочка показался Русанов. Виднелся он чуть выше пояса, ноги скрывал туман. Лицо его, когда подошёл ближе, показалось Зимину таким усталым, что злость на лётчика тут же исчезла. Пришёл, и ладно, чего уж...


- Привет! - поздоровался Алексей. - Мой комбез и сапоги прихватили?


- Здорово, - буркнул Зимин. - В кабине всё. Принимай скорее самолёт!


- Ага, сейчас... - Русанов метнулся к технику. - Привет, Миша! Ну, как тут у тебя, всё в порядке?


- Как всегда, товарищ капитан. Можете проверить, - ответил техник, придерживаясь официального "вы": командир есть командир.


Как ни хотелось Алексею сначала поесть, а принялся осматривать самолёт. Не важно, что машину проверяли до него техник звена, механики и техники специальных служб - лететь-то самому. Надо было ещё расписаться потом в рабочей тетради техника о приёмке - принял машину исправной. Если в полёте случится беда, она не ляжет на совесть техника грузом горечи или укора себе. Личный контроль лётчика - самая надежная гарантия, что машина была исправной перед вылетом. К тому же, такой порядок проверки сохранил жизнь не одному экипажу. Бывали случаи, когда техник забывал снять с элерона струбцину, и никто этого не замечал. Или баки были не полностью заправлены горючим. А лётчики это обнаруживали, потому что их глаза - самые внимательные и придирчивые.


Алексей ещё раз бегло осмотрел самолёт внешне. Ни забытых струбцин на элеронах, ни чехольчика на заборнике давления воздуха для прибора скорости не было. Он попросил у техника рабочую тетрадь и расписался. Поднялся по стремянке в кабину, надел там комбинезон, сапоги, подготовил всё для запуска двигателей и спустился вниз - можно, наконец, и позавтракать.


Однако с завтраком ему в этот раз не повезло.


- Алексей! - позвал штурман. - Отойдём, поговорить надо.


- Может, потом? После полёта?..


- Нет, командир. Пока я не перегорел, давай поговорим сейчас. Потом - может не получиться.


Зимин помнил, что у Русанова - необыкновенная улыбка. Улыбнётся - и сердиться на него невозможно. Так вот, пока до этого не дошло, лучше поговорить, не откладывая.


Они отошли в сторону.


- Ну, что там у тебя? - спросил Русанов. - Поесть принёс? - Он сглотнул.


- Это - не у меня, командир. У тебя, - поправил Зимин, доставая из портфеля термос и пакет с бутербродами. - На!.. А я уж - выскажу тебе, что думаю.


- Ладно, валяй. Только покороче! - Алексей взял термос.


- Нехорошо у нас получается, Лёша.


- Что - нехорошо? - Русанов насторожился. - Ты можешь не тянуть? - Отвинтив крышку, хлебнул из термоса и зажмурился от удовольствия.


"Еще бы! - подумал Зимин. - Накурился, небось, а тут сладкое и горячее..." Но было не до сочувствия, обиделся:


- Могу и не тянуть. Кончай-ка ездить к своей девчонке, вот что я должен сказать тебе. Пока летаем.


Русанов поперхнулся, пить перестал.


- А вот это, Саша, тебя не касается! Понял? - Держа термос возле подбородка, он смотрел на штурмана с изумлением.


- Ошибаешься, Лёша. Вместе летаем!


- Ну и что?


- А ты - не высыпаешься, вот что! Извёлся, как кобель...


- Тебе-то, какое до этого дело?


- Прямое. Либо ты, на время полётов, прекращаешь свой кобеляж, либо я - больше не покрываю твои дела!


- Вон ты как!.. - Русанов опять смотрел изумлённо, словно не узнавал. Завинчивал на термосе крышку, а пальцы подрагивали.


- А как, по-твоему, надо? Взгляни на себя в зеркало! Ты действительно похож на...


- Собираешься доложить начальству, что ли?..


- Ты, Лёшка, брось! Не ершись... - Зимин на секунду смутился. - Могу и доложить, конечно... Если нужно будет. Полёты - это тебе не шуточки! Возьму, и откажусь с тобой...


- Саш, ты - что? Боишься со мной летать?


- Дурак ты, Лёшка! - беззлобно ответил Зимин. - Не меня же будут распинать, когда машину сломаешь на посадке? Как штурман звена - я отвечаю за штурманскую подготовку в нём.


- Вот ты как заговорил!..


- А как я ещё должен? Я - честно тебе, в глаза... В следующий раз - учти! - опоздаешь, сам расскажу всё врачу!


- Ты - уж сразу комэску. Надёжнее будет.


- Можно и ему, - твёрдо пообещал Зимин, не глядя на Русанова. - Моя жена, и та понимает, где служим.


Русанов молчал. Понимал всё и он, только не хотел думать об этом теперь - хотелось есть. А времени уже ни на что не было. Но улыбнулся своей миротворческой улыбочкой и примирительно произнёс:


- Ладно, Саша, считай, что мы договорились. Больше я туда не поеду перед полётами. Думаешь, совсем уж не понимаю, что к чему? Да и не по кобелиным делам, как ты думаешь, я туда мотаюсь. Предложение сделал... Ты уж не суди строго, а?


- Да я, Лёша - что? Разве я против? Я же не считаю, на самом деле, что нужно бежать и докладывать. Ты же сам всё... - Договаривать остального не стал - повинную голову меч не сечёт, да и раздалась команда, сорвавшая всех с места:


- Третья эскадрилья, выходи стро-иться!..


Алексей передал термос и бутерброды опять Зимину, в его огромный портфель, и, продублировав команду своему звену, первым пошёл на бетонную дорожку, где всегда строились для предполётных указаний. Через минуту он уже проверял экипажи: все ли на месте, здоровы ли? А потом, по быстрому, знание лётных заданий, хотя проверяли это вчера и не по быстрому, а всерьёз, и знали: экипажи к полётам готовы. Но так уж заведено - двойной, а то и тройной контроль, чтобы исключить малейшую неточность в полёте. Здесь свято верили в формулы: повторенье - мать ученья, а инструктор - это попугай, который всю жизнь повторяет умные вещи.


Отвечали члены экипажа громко, уверенно, словно только и думали о том, как бы им обрадовать своё начальство. Мол, задание помним даже во сне, можете не сомневаться, не подведём и наяву. А вот сам Алексей порадовать своё начальство, более высокое, не успел. Последовала новая команда: общее построение полка. И командир эскадрильи махнул рукой - ладно, мол, пошли на общее. Да и уверен был, Русанов служил на севере 3-й год, летал по программе лётчиков первого класса. Вид, правда, что-то неважный сегодня, но это компетенция полкового врача. Проверка его ещё предстояла, и потому майор, маленький флегматичный крепыш, дав общие указания для всех, перевёл свою эскадрилью поближе к командному пункту, где уже строились остальные летающие экипажи.


Наконец, подошло ещё более высокое начальство - штурман полка и связист, оба майоры. Эти не нудили тоже - время уже поджимало. Без рвения - потому что не появился ещё командир полка - но деловито штурман продиктовал позывные наземных радиостанций, обслуживающих полёты в северной части Союза, начальник связи дал радистам диапазон и номер волны, на которой будут работать в воздухе, а лётчикам - секретный код, который нужно установить у себя на борту для опознания самолёта с земли радарами.


Майоров сменили подошедшие разом метеоролог и полковой врач. И эти не отступили от северной мудрости. Один подробно изложил характер погоды, которая будет развиваться в районе полётов - обещал, что туман рассеется, и аэродром будет принимать на посадку до 14-ти часов, а на маршрутах погода вообще будет хорошей, другой спросил, нет ли у кого жалоб на плохое самочувствие. Первому, как всегда, не поверили - его дело обещать, а самим - быть бдительными и надеяться только на себя, а второму - тоже, как всегда, не ответили. Здоровы, мол, все, молчание - знак согласия. Кто же явится на полёты больным? Жить не надоело пока.


Жалоб не было, вопросов тоже. И все проверяющие и инструктирующие доложили, что обе эскадрильи, запланированные на дневные полёты - майора Карцева и капитана Соловьёва - к полётам готовы. Командир полка привычно выслушал их и, высоченный, сутулый и худой, начал давать "общие указания" свои, самые главные и последние. И хотя это было, наверное, уже 5-е повторение, все терпеливо слушали - надо: проверено кровью. Да и уважали своего неразговорчивого "Батю" - справедлив был той высокой и особенной властью, которая и с уставами согласовывалась, и с жизнью, которую не втиснешь в рамки уставов. Полковник вдоволь повидал и в войну, и в мирное время здесь, в заполярье.


Командир полка не пережимал педаль. Опять всё шло чётко, без размазывания, потому что и его, будь ты хоть сам генерал, поджимало время. А время в реактивной авиации решали уже не минуты - секунды. Опоздал на 40 секунд с выходом на "цель" - полигон в горах для бомбометаний - и всё, бомбить уже не разрешат, график железный. Часы сверяют по точному сигналу времени. Иначе над полигоном завертится карусель, и самолёты могут столкнуться, не успев увидеть друг друга.


Пока командир полка сообщал лётчикам особенности сегодняшних полётов, врач, тоже высокий и худой, с лицом, похожим на пятнистое воробьиное яйцо, привычно двинулся вдоль первой шеренги, чтобы взглянуть на каждого лётчика лично. Бывало - редко, правда, теперь уж и не вспомнить, когда - запашок от штурмана или пилота не тот. Хоть и вчера "принял" человек по случаю рождения, а от полётов надо его отстранять. Ни дни происхождений, ни присвоения очередных званий на пути к маршальскому, в счёт не шли - жизнь людей, пусть и не титулованных пока, дороже. А зависела она в первую очередь от состояния здоровья пилотов.


- Обнюхивать идёт, обнюхивать! - прошелестело по шеренге. Лётчики улыбались: не врач, а нюхач. Дегустатор! Однако и на этого не обижались - надо.


Подполковник медицинской службы Милаковский между тем останавливался перед каждым экипажем и спрашивал:


- Как отдыхали, товарищи? Есть ли жалобы на состояние здоровья? - И внимательно глядя уже только на командира экипажа, добавлял: - Как самочувствие, настроение?


- Бодрое, товарищ подполковник! - звучал обычный весёлый ответ. Иногда необычный: "Есть жалоба на Марь-Иванну - тёщей у меня работает. Забастовала по причине выхода на пенсию!".


"С тёщами, товарищи, не ко мне - к гинекологу", - отшучивался в таких случаях врач грубовато. Знал, юмор на аэродроме ценили крапивный. "У каждого свой вкус, сказал чёрт. Сделал а-а в кусты и вытер задницу крапивой". Вот так. Или "шутил" сам, спрашивая лётчика: "С кем спали?" вместо "Как спали?".


Возле Русанова задержался:


- Что-то не нравится мне ваш вид. Как спали? - И наклонился к самому лицу Русанова: всё-таки, мол, холостяк, всего можно ждать.


Алексей нахально дохнул подполковнику в лицо, и тот, кроме запаха табака, ничего "существенного" не уловил.


- Всё нормально, доктор. Вот только штурману в шахматы проиграл.


- Ну - это не повод для серьёзного расстройства. - Двинулся было дальше, но остановился: - А с желудком у вас - как? Что-то вид ваш...


- Что вы, доктор!.. С желудком - полный порядок!


- Ну, ладно. Ы-ым!.. - Врач подошёл к следующему.


4


"Пронесло!" - довольно вспоминает Алексей в кабине и улыбается. Голова его клонится, слипаются веки... Явь путается с грёзой, и уже непонятно, то ли он спит, то ли ещё не спит.


Проходит несколько секунд. Что-то мешает ему - какое-то словно забытое и возвращённое чувство опасности. Тогда голова приподнимается, веки на миг размыкаются, и он видит: голубое - это небо, золотистые зубцы далеко внизу - горы под утренним солнцем. Зеркальный блеск разлитых луж до самого горизонта - это гладь озёр и болот. Какой погожий день, как хорошо вокруг!..


И молчит штурман.


Молчит радист. Плавно идёт машина - не подболтнёт, не накренится. И тогда опять исчезает из глаз синь неба, золото вершин, гаснут зеркала озёр. Инстинкт опасности больше не тревожит, сознание меркнет, закрываются глаза. Голова Алексея свешивается на грудь, клонится на левое плечо. Хорошо как!..


Уснул лётчик. Привалился плечом и головой к стенке вагона в углу и даже захрапел. В пригородном поезде едет... Тело его делается лёгким, почти невесомым, и ничто уже не тревожит - мускулы на лице, наконец, расслабились. Полный покой и отдых. На 22-м километре разбудят...


Зимин увлечённо вращает рукоятками на прицеле, доворачивает машину влево на 3, потом ещё на градус - и цель идёт у него по курсовой черте точно, не сползает ни влево, ни вправо. Проходит ещё несколько секунд, срабатывает автоматика - и третья бомба, оторвавшись от самолёта тяжёлой тёмной каплей, стремительно летит вниз. Машина, облёгченная от бомбового веса, слегка "вспухает" вверх, но Зимину не до этого: надо заснять на плёнку разрыв на земле. Тёмный клубочек расцвёл внизу в пределах белого круга.


- В кругу, команди-и-р! - кричит Зимин радостно. - И третья в кругу. Сообщи "Сосне" на полигон: работу закончили.


Лётчик не отвечает, молчит. И Зимин догадывается: не хочет хвалить, пока не подтвердят результатов бомбометания с полигона. А может, занят разговором с "Сосной" и просто некогда. Так хотелось услыхать от него: "Молодец, Саня!". Ну, да ладно, разговор этот ещё состоится. Не сейчас, так на земле. Не бывает, чтобы пилот не похвалил своего штурмана, если тот отбомбился на отлично.


Самолёт плавно идёт над горами, разворачивается в бездонном небе, оставляя за собой белый след, который незаметно тает, как отмеренная кому-то судьба. Пора отдавать управление лётчику. И штурман ликует:


- Командир! Полный порядок. Выключай автопилот, веди "телегу" домой! Можешь докладывать на КП: все 3 у нас в кругу и сфотографированы. Как мы дали, а?!


Лётчик не отозвался.


- Лёшка, ты чего? Обиделся на утренний разговор?..


Пилот молчал.


- Командир, бери управление, говорю! - обиделся уже сам Зимин.


И опять ни слова в ответ.


- Лёша! - забеспокоился штурман. - Командир! Не слышишь, что ли?


Молчание.


- А может, у тебя ларинги отказали? Слышишь, но не можешь ответить? Если слышишь, качни крылом! Выключи автопилот и веди сам...


Лётчик и на это не отреагировал. Зимин подождал, заговорил опять:


- Радист! Как меня слышишь?


- Хорошо слышу.


- А командира - слышишь?


- Нет, командир, похоже, не отзывается.


- А ну-ка, вызови его ты. Может, у меня эспэу 1.


повредилось?


- Сейчас проверю, - согласно ответил радист. Отключив специальной кнопкой на абонентском аппарате всю внешнюю связь, он запросил: - Командир, как меня слышите? Вас - не слышим. Переключитесь на внутреннюю связь!


Ответом было тягостное молчание.


- Командир! - закричал радист во всё горло. - Вы нас слышите? Всё, отбомбились! Берите управление.


И снова в ответ глухое молчание.


Штурман взорвался:


- Да что он там?! Нашёл время шутки играть!


И опять от лётчика не донеслось ни слова.


Радист забеспокоился всерьёз:


- Командир, что случилось?! - Голос у него стал напряжённо-тревожным.


Тревога передалась и штурману. Понял: что-то стряслось. Приказал радисту:


- А ну-ка, запроси его на волне лётчика! Сначала ты, а потом - попробую я. Давай!..


Радист предупредил:


- Штурман, ведь это - эфир! Услышат на всём полуострове, и командир полка - тоже.


- Приказываю тебе: передавай!


Радист, 20-летний сержант Сергей Диких, понял по вибрирующему голосу штурмана: сейчас не до мелких конспираций. Запахло, если не катастрофой, то уж аварией наверняка. И над всем Севером взволнованно полетело:


- "Сокол-406", "Сокол-406"! Я - ваш хвостовой. Что случилось? Что случилось? Почему не отвечаете экипажу?


Такой голос из эфира заставляет в лётных частях замереть все сердца. Авиаторы понимали, где-то поднимается паника. Пока ещё легкая, но паника. Где-то что-то уже "горит". Ещё без пламени - только запах, только дым! Но всё равно взорвётся. А потом будут цинковые запаянные гробы. Над кладбищем вместе с женским плачем взметнётся прощальный салют из винтовок. И, в каком-то полку, станет меньше на 3 молодые жизни. На 3 неповторимые судьбы. Но есть и другой вариант - шанс спастись на парашютах. Тут уж, у кого какая судьба... Надо только не мешать в эфире терпящим бедствие.


Радист Сергей Диких и штурман Александр Зимин, не дождавшись ответа от своего лётчика, заговорили почти разом.


- Саша, командир - не отвечает.


- Без тебя понял. Хорошенькое дело! Остаться в воздухе без лётчика!


- Да погоди ты паниковать!..


- Ладно, попробую ещё сам...


Начавшуюся в эфире панику услыхал находившийся на КП руководитель полётов полковник Селивёрстов - включился в эфир тоже:


- "406-й", я - "Сокол", почему не отвечаешь?


Русанов и на этот раз не ответил. Вместо него на волне лётчика заговорил штурман Зимин, дистанционно включивший от себя кнопку радиостанции:


- "Сокол", "Сокол", я - передний 406-го. Он молчит, не отвечает и по внутренней. Что-то произошло!


- Спокойно, спокойно, передний 6-го! Не паникуй! Отвечай: где находишься?


- Только что закончили задание. "6-й" не берёт на себя управление. Нас - не слышит и не отвечает. Что прикажете делать? - Зимин отпустил кнопку радиопередатчика.


В наушниках всех летающих экипажей раздался бас Селивёрстова:


- Я - "Сокол", всем, всем, я - "Сокол"! Прекратить всем радиосвязь! Вызываю для связи только 406-го! "406-й", "406-й"...


Командир полка вызывал Русанова долго, но тот не отвечал. Тогда полковник обратился к Зимину:


- Передний 406-го! Куда идёте?


- Курс 28, подходим к морю.


- Управлять от себя - можете?


- Да. Могу выполнять мелкие развороты.


- Тогда развернись, и возьми курс на меня, на точку. И следуй ко мне.


- Вас понял, выполняю! - ответил Зимин.


Через полторы минуты он доложил:


- Идём курсом на точку.


- Сколько осталось "водички"?


- Не знаю, прибор у 6-го!


- Знаю! - рявкнул командир полка. - Скажи примерно, по времени!


- Заправка была полной. Значит, ещё часа на полтора.


- Ну вот, а ты паникуешь! - опять рявкнул полковник, зная, что такой тон действует на терпящих бедствие ободряюще. Если ругают, значит, не считают обречёнными. С кандидатами в покойники разговаривают ласково. И сурово добавил: - Куча же времени ещё! Будешь подходить - доложи...


- Вас понял.


Голос у Зимина был унылый. Штурман понимал: ну, прилетят они на точку, а дальше - что?..


Этого не знал пока и Селивёрстов. Там видно будет... Всем экипажам, находившимся в воздухе, он приказал идти на посадку. Достаточно на сегодня. Долетались, кажется, до аварии. А может быть, и до чего-нибудь похуже. Он подошёл к телефону и набрал номер дежурного по старту в домике истребителей.


В трубке чётко раздалось:


- Дежурный по старту капитан Климчук слушает!


- Это - Селивёрстов. В воздухе находится мой самолёт с бортовым номером 32. Что-то случилось с лётчиком: не отвечает ни мне, ни экипажу. Вместо него работает автопилот. Но штурман может изменять курс. Рукоятками от своего прицела. Сообщил мне, что направил машину к нашей "точке". Прошу вас доложить обстановку своему командиру и передать мою просьбу: поднять в воздух дежурную пару истребителей. Пусть пристроятся в воздухе к моему самолёту и посмотрят, что с пилотом? Как меня поняли?


- Вас понял, товарищ полковник. Сейчас дам команду дежурной паре приготовиться к взлёту и позвоню командиру. Ждите. О результате доложу.


Через 3 минуты на КП Селивёрстова раздался телефонный звонок. Командир полка снял трубку:


- Слушаю. Селивёрстов.


- Докладывает капитан Климчук. Поднимаю в воздух пару. Сообщите на пункт наведения позывные: "641-й" - ведущий. "642-й" - ведомый. Записали? Наводите...


- Спасибо, вас понял, сделаем. - Полковник повесил трубку и выглянул в окно.


Над стартом истребителей взвилась в белёсое небо зелёная ракета. И сразу же на взлётную полосу рванулись 2 "Мига".


Дежурный штурман давал указания по телефону на пункт наведения. Там, на высоком холме за аэродромом, начали медленно вращаться огромные лопасти дугообразных антенн. Аэродром уже работал в режиме тревоги.


Подходя к родной полосе на большой высоте, Зимин увидел приближающихся истребителей. Один пристроился к самолёту слева, к самому крылу, и уравнял скорость. Зимин услыхал по радио его голос:


- "Сокол", я - "641-й", докладываю: вижу вашего "соколёнка". Привалился плечом к левому борту, голова свешена. Похоже на потерю сознания...


- "41-й", продолжайте наблюдение, я - "Сокол", - ответил Селивёрстов, помрачнев ещё больше. И тут же запросил Зимина: - Передний 406-го, вы меня слышите?


- Да, слышу, - угрюмо ответил штурман. - Нахожусь на связи всё время.


- Хорошо. Тогда введи "телегу" в левый разворот и крутись у меня над точкой.


- Вас понял. А что дальше?..


Обдумывая, полковник молчал. Зимин уныло переспросил:


- А что дальше? Что это даст?..


Если бы Селивёрстов знал, что это даст! Наверное, не тянул бы. И впервые ответил неопределённо, словно был не командиром полка, а политработником, уважающим общие слова и туман:


- Посмотрим... Будем принимать решение...


Он действительно не знал, что будет делать дальше, какое примет решение. Надеялся: "А вдруг лётчик очнётся?". Даже радовался тому, что Русанов потерял сознание при включённом автопилоте. А если бы потерял до включения?.. Шла бы теперь речь о покойниках, а не о спасении. Впрочем, покойники ещё могут появиться, это, как тут ни крути, с повестки дня не снималось. Вот он и тянул.


Да не на таковского напал. Зимин тут же поймал его за блудливый язык:


- Какое решение?..


- Командирское.


- Вот я и хочу его знать! Мне это - не безразлично! Можете вы...


Селивёрстов оборвал:


- Ты кто такой? Сиди, и жди!..


- Сколько?


- А ты что - торопишься?


- Нет! Сейчас чаю попьём!..


- Вот и попей! Остынь там маленько...


- От чего? От чая?


- От перегрева мозгов! И - заткнись! Не мешай мне думать...


Зимин замолчал.


Селивёрстов увидел из окна - штурман уже кружил над аэродромом. Мог управлять только малыми кренами - ни высоты, ни скорости изменить он не мог. Рядом, словно прилипшие по бокам, шли истребители. Разве можно на такой скорости прыгать...


Селивёрстов понимал: прыгают, если надо, и на больших скоростях. Но риск сломать позвоночник при таких обстоятельствах не исключается. Всё будет зависеть от выдержки экипажа. Не забудут в горячке инструкцию - останутся полноценными, растеряются - парашюты доставят на землю калек. Либо вообще не раскроются. Чтобы открыть парашют, надо оставаться в сознании. Судя по Зимину с его языком - вон как мило поговорили! - можно надеяться, что сознания не потеряют, и разговор на земле будет продолжен. О сознательности. Впрочем, до этикета ли ему там, в воздухе!.. Остался бы живым. И не ругать он его будет, а расцелует за мужество и "находчивость". А нарушение правил радиосвязи - им обоим простят. Не часто случается. Да и не от распущенности!..


- Ну, как там дела, "641-й"? - запросил Селивёрстов невесело, словно только что надеялся на чудо, да вспомнил в последний момент, что чудес не бывает.


- Всё по-прежнему, - ответил ведущий истребитель. И вдруг беспощадно предположил: - А может, он умер? Что делать нам?..


Лицо у полковника вытянулось и стало землистым. Понял: от катастрофы уже не уйти - назревает. Вопрос заключался лишь в количестве: сколько погибнет? Один Русанов или кто-то присоединится ещё? Катапультироваться на такой высоте и на такой скорости - что по тонкому льду на озёрах ходить... Чуть зевнул, и прощайте навеки. И вообще...


Что "вообще", додумывать не стал - ничего хорошего для него впереди не вырисовывалось. Велел вызвать полкового врача, осматривавшего экипажи перед полётами.


- Что будем делать? - напомнил истребитель.


Надо было принимать решение, откладывать больше некуда. И Селивёрстов его принял:


- Передний 406-го? Остыл?.. Как слышишь?


- Хорошо слышу, - ответил Зимин безрадостно.


- Тогда слушай внимательно...


А сам все не говорил, все ещё на что-то надеялся. Знал: чудес вообще-то не бывает. Но в авиации - только в авиации! - всё же случаются. Любого старослужащего спроси...


- Ну? - подтолкнул Зимин.


- Слушаешь, значит?


- Ну, чего вы тянете, как нищего за х..!


- А то тяну, что побыл бы ты на моём месте!.. Сопляк.


- Согласен поменяться.


- Ладно тебе, Саша, извини...


- И вы, тоже.


- Хорошо. Разверни "телегу" на северо-восток, и дуй с этим курсом по прямой. Подойдёшь к безлюдному району, покидай вагон! Как понял?


- Вас понял: катапультироваться за посёлками, - ответил Зимин дрогнувшим голосом. - А как же передний?..


- Выполняй, Сашка, приказ, понял! - рявкнул командир полка в микрофон. - Говорил же тебе!.. Чем слушал?.. - И тут же переменил тон: - Что же мне теперь из-за него - и вас гробануть?!


- Понял, беру курс! - ответил Зимин, почувствовав, как дрожат ноги. Вон, какой оборот приняло дело! Им - прыгать, а Русанову - дальше одному, уже в "чёрном" вагоне. Билет уже куплен...


Не верилось, что больше никогда не увидятся. И всё ещё не понимая, что могло с лётчиком произойти, Зимин опять переключился на внутреннюю связь и принялся звать:


- Лё-шка-а!.. Что с тобой, очнись! Лё-шка-а-а! Кома-н-ди-р!.. Через 5 минут - покинем самолёт!..


Русанов молчал.


Зимин передал приказ радисту:


- Серёга! Командир полка...


- Знаю, слыхал. А как же лётчик?..


- Ты же слышал: не отзывается. Приказано прыгать, понял!


- Понял. А может, ещё походим?.. Горючее есть.


- Хорошо, ещё 5 минут. А потом - приготовиться, и... по моей команде. Понял?


- Понял. А как же командир? Вдруг он живой.


- Да что ты заладил!.. - озлился Зимин, ощущая в глубине души и свою вину за случившееся: "Поздно поговорил, раньше надо было!" И закричал на радиста: - Не хочешь жить - оставайся и ты с ним! Что я могу?!.


- Я понимаю теперь командира полка...


- Послушай, Серега! Не испытывай судьбу - отвернётся! Кто намечен, тому уже... Ладно, хватит! Прыгаешь или нет?!


- Слушаюсь, - глухо отозвался радист и замолк.


Оба понимали, что произойдёт.


Радисту нужно вывалиться вниз, через люк, который закрыт пока под его ногами тяжёлой прямоугольной плитой. Наружная часть плиты является в полёте продолжением фюзеляжа. Чтобы эту плиту отодвинуть для прыжка вниз, есть специальное устройство с гидравлическими штоками по бокам. На земле, когда встречного потока воздуха нет, радист легко отодвигает плиту вниз. Открывает маленьким вентилем воздушную систему и подаёт к выдвижным штокам давление в 2 атмосферы. Штоки отодвигают плиту наружу, чтобы радист мог выйти из кабины на землю. Есть и наружное управление этими штоками - от кнопки в фюзеляже. Когда радист приходит утром на аэродром, он открывает на фюзеляже крохотный лючок, нажимает на кнопку, чтобы пустить сжатый воздух в штоки, и те выдвинут плиту наружу. А вот, если радисту потребуется открыть входной люк в полёте, чтобы выпрыгнуть из кабины, тогда малого давления в воздушной системе недостаточно. Поэтому в кабине есть ещё один воздушный вентиль - аварийный. От него к штокам подаётся давление в 80 атмосфер. Плита резко преодолевает встречный поток воздуха, выходит наружу и делает перед вываливающимся телом радиста как бы заградительный щит, который спасает его от удара встречной струи. Удар этот таков, что может разорвать до ушей рот, раскрытый по забывчивости, если радист прыгает без кислородной маски, когда высота небольшая. А может сломать и позвоночник, как хрупкую веточку. Но этого не случается из-за стальной плиты, которая принимает на себя первый удар и загораживает собою тело человека. Ниже плиты удар воздушного вихря уже мягче. И радист, не теряя сознания, открывает свой парашют.


Для открытия люка, после заруливания самолёта на стоянку, радисты пользуются обычным вентилем. Это происходит ежедневно, поэтому вентиль смонтирован в кабине почти перед лицом радиста. Он к нему привыкает, как к ручкам в дверях жилых помещений. Сел в кабину - правая рука сразу к вентилю, и кабина закрыта. Прилетел с задания, зарулили - опять правая рука к вентилю, и можно вылезать. Аварийный же вентиль окрашен в красный цвет и расположен внизу, около правой ноги радиста. Он не мозолит глаза, и потому радист не может открыть его по ошибке. Ошибка такая страшна в полёте тем, что плита выдвигается из кабины мгновенно. И самолёт, как от огромного руля глубины, словно споткнётся на полном ходу. Затем получит резкий пикирующий момент, из которого его может выхватить только опытный лётчик с мгновенной реакцией. В первую секунду, чтобы преодолеть силу пикирующего момента, ему надо будет потянуть штурвал на себя с усилием в 75 килограммов. Во вторую - с силою в 225 килограммов. А в третью - он уже не вытянет: усилие, необходимое для перевода самолёта в режим горизонтального полёта, будет за пределами человеческих возможностей. 75, 300 килограммов - это ещё возможно. Удержал, отрегулировал нагрузку триммером на руле глубины - и лети с открытым люком. Можно даже на посадку зайти и сесть, чтобы выгнать затем такого радиста из кабины и авиации навсегда: летать с олухом никто уже не захочет. Лучше войти один раз к тигру в клетку и выскочить, чем жить в ежедневном напряжении оттого, что радист ещё раз может пошутить твоей судьбой. Вдруг зазеваешься, и не успеешь!.. Самолёт отвесно, как камень, пойдёт вниз, наберёт огромную скорость, на которой никому уже не выпрыгнуть, не пошевелиться, и врежется в землю. Удар будет таким, что не останется даже крупных обломков - всё разлетится от взрыва на мелкие кусочки. Если же падение придётся в болото, сплющенный остов самолёта уйдёт вглубь торфа метров на 20. Страшная смерть.


Вот о чём думали Зимин и Диких. Если бы Русанов покидал самолёт тоже, он как лётчик дал бы им команду приготовиться. И приготовился бы к клевку и сам, удерживая штурвал обеими руками заранее. Первым прыгнул бы радист, затем - штурман, и последним - пилот. Пусть после него машина падает хоть в торф, хоть в скалы. Но теперь лётчик находился без сознания и, стало быть, выводить машину из отвесного пикирования будет некому.


Прыгать начнут одновременно, по команде штурмана. И как там оно всё получится - неизвестно. У них в полку никто ещё с боевого самолёта не прыгал, опыта - никакого. Прыжки каждый год только учебные, с транспортного самолёта, тихоходного. Это не то... И Зимин, чувствуя, как становится гусиной на лице кожа, принялся наставлять:


- Серёга, как приземлишься, с места не уходи! Разожги сразу костёр и сигналь ракетами, понял? Буду выходить на тебя сам. В тундре - надо всегда вдвоём. Надежнее. Понял, почём колбаса?..


- Ладно, - ответил радист. А про себя подумал: "Понял, чем дед бабку донял. Уцелеть бы в воздухе, на земле - не пропадём..."


Радист понимал, штурман приземлится на парашюте первым и увидит, в какой стороне приземлится он, Сергей. Открывать люк и прыгать в него - дело не такое шустрое, как у штурмана с помощью катапульты. Но ему было теперь не до штурмана. Он остро переживал предстоящую гибель Русанова. Сергей любил его. Русанов был незаносчивым, мягким. В самом последнем солдате - взять хоть того же Матвеева, эгоист, неряха, сколько раз командиру попадало из-за него от начальства! - а и в нём он видел личность в первую очередь. Не нудил, как другие, не ругал, а пробовал убедить. Шло у него это от доброты и честности. "Матвеев, я понимаю, что служба солдатская - не сахар, тяжело. Но ведь это временно! Не надо отчаиваться, всем трудно!"


Хорошие были слова. Моторист тоже понял, стал улыбаться с тех пор. А то, как волк был: чуть что - белые клыки. А у Русанова - отмяк, и со службой пошло дело нормально. Что и говорить, золотой человек командир.


Сергей не мог представить себе, не мог смириться с тем, что сейчас они выпрыгнут, а Русанова оставят погибать. И оттого, что ничего нельзя уже было изменить, ни как-то поправить, у него начало пощипывать, как в детстве, в носу, когда собирался заплакать. Крупный, медвежеватый и некрасивый, он считал себя виноватым перед лётчиком, которого покидал в беде.


Зимин установил, наконец, нужный курс и, уходя всё дальше, к безлюдному району, переключился на внешнюю радиосвязь - послушать, что передают с земли? Но услыхал не землю, а сопровождающего истребителя:


- "Сокол", я "641-й", нам возвращаться на точку?


- "41-й", я - "Сокол", продолжайте сопровождение. Один из вас - должен засечь место выброски экипажа, а другой... - командир полка словно запнулся. И вдруг хрипло договорил: - А другой - пусть пикирует за нашей "телегой". Увидит, что падает на деревню или людей, пусть расстреляет из пушек - взорвёт! Как поняли?


- Всё понял: засечь место выброски, второму - взорвать в случае надобности в воздухе.


- Правильно, - подтвердил полковник могильным голосом.


Зимин ахнул: "Вот э-то при-ка-а-з!.." И тут же переключился на внутреннюю связь:


- Лё-ша-а! Лёшка!.. - кричал он, всё ещё надеясь спасти товарища.


Русанов не отзывался.


Зимин с тоской посмотрел вперёд. Всё! Хибины. Дальше, до самого горизонта - ровная зелёная тундра в лужах болот и озёр. Ещё минута - и они с Сергеем оставят Русанова в этом железном гробу одного.


Тундра впереди с блюдцами озёр сразу подёрнулась в глазах рябью, размазалась, как во время дождя, когда смотрят сквозь капли на стекле. Как-то неожиданно для себя - уже отрешённо от Русанова - Зимин подумал: "Вот как это бывает на самом деле..."


- Товарищ полковник, старший врач, подполковник медслужбы Милаковский по вашему приказанию прибыл! - доложил Селивёрстову запыхавшийся врач, поднявшийся по лестнице на командный пункт.


- А, Милаковский, - глухо отозвался командир полка. - Как думаешь, что могло случиться с Русановым?


- А что такое? - насторожился врач. Он ещё ничего не знал. Но, взглянув на морщинистое закаменевшее лицо Селивёрстова, понял: произошло что-то ужасное.


- Потерял в полёте сознание. А может, умер. Кто его знает... - Полковник коротко объяснил случившееся.


- Не могу знать, - пробормотал врач. Трус по натуре, он боялся не за судьбу лётчика, за себя - какие будут последствия? И пытаясь отвести удар, осторожно подкинул версию: - Может, произошла разгерметизация кабины на высоте? - Хотя уже твёрдо знал, вспомнив землистое лицо Русанова перед вылетом: выпустил его в полёт больным.


Командир полка возмутился:


- Жопа ты, Милаковский! Старая жопа...


- Почему, товарищ полковник? - врач помертвел.


- Да потому, что разгерметизация - подействовала бы на всех! А штурман и радист - чувствуют себя нормально! Машину покинут сейчас, жду сообщения...


- Как покинут?! - Милаковский сглотнул. Веснушки на лице выступили от бледности ещё гуще. Испуганно спросил: - А как же лётчик?..


- Ты что?! - рявкнул Селивёрстов, глядя на ходивший кадык врача. - Первый год в авиации, что тебе такие вещи объяснять?!


Полковник держал правую руку на сердце и, потирая под курткой грудь, трудно дышал. Мучила невыносимая мысль: "Единственный у родителей сын!.. С ума можно сойти. В 27 лет, в мирные дни..."


Милаковский внимательно следил за правой рукой командира. Селивёрстов, заметив это, подтянул на куртке "молнию", пошёл в атаку:


- Ну, чего смотришь! Ну, смотри, смотри... И у меня - сердце. Да, да! А ты что - не знал?..


- Впервые слышу, товарищ полковник...


- Да ты же 5-й год меня здесь выслушиваешь! Мой "мотор".


- Клянусь вам!..


- Не надо клясться. Думал, ты - кумекаешь хоть немного. А ты - такой же шаман, как и... Меня - списывать давно пора! И спишусь. Разве это работа - сыновей хоронить!


- Вы полагаете, Русанов - разобьётся? - Врач даже порозовел от "надежды". Если пилот взорвётся с машиной, никакая экспертиза уже не определит, что он был болен перед полётом или его сердце было в предынфарктном состоянии.


- А ты думаешь, он выберется из-под земли?


- Виноват, товарищ полковник. - Милаковский покраснел ещё больше. Снял фуражку, принялся протирать платком выступившую на лысине испарину. От нервного возбуждения он всё время сглатывал, и у него ходило адамово яблоко.


Селивёрстов опомнился:


- Ладно, кто виноват - это потом. Как у Русанова обстояло со здоровьем? Были какие-нибудь отклонения?


Будто подстёгнутый розгой, врач заторопился:


- Здоровье у лётчика - просто прекрасное! Всегда.


- А в этот раз?


- Ни одной жалобы... И потом - недавно была медкомиссия, вы же знаете. Годен без ограничений... Спортсмен.


- Я - тоже годен, считается. Ты - сегодня, спрашиваю, его видел?


Милаковский секунду поколебался, ответил уклончиво:


- Я бегло осматривал всех. Жалоб ни от кого не было.


Про себя врач с тревогой подумал: "Обратил кто-нибудь внимание на то, что возле Русанова я задержался? Скорее всего, нет... Всё происходило утром быстро, в обычном порядке. Вряд ли..."


Селивёрстов предположил тоже:


- Не мог же человек, ни с того, ни с сего, потерять в полёте сознание? Значит, какая-то причина была... Такой контроль, и все проглядели! Как это?..


- Не могу знать, - пробормотал врач. - Ищите причину в чём-то другом...


- У 7-и нянек - дитя всегда без глазу. Ладно, иди, - разрешил командир полка. - Не до причин мне сейчас. Но - учти: комиссия - их будет расследовать!..


Оглушённый известием об экспертной комиссии, врач помчался с КП к санитарной машине, которая его привезла. Подбежав к шофёру, приказал ехать в полковую амбулаторию, где хранились документы о здоровье лётного состава. Хотелось ещё до комиссии взглянуть на медицинское освидетельствование Русанова - всё ли там в порядке? И если не всё, если есть хоть какая-то компрометирующая бумажка... Неужели он её проглядел? Действительно, вид у лётчика утром был какой-то подозрительный... Никогда ещё не случалось, чтобы он кого-то прозевал. Что это - невнимательность, старость?..


Сердце сверхосторожного медицинского служаки колотилось, на лбу выступили холодные капли.


- Внимание, Серёжа, при-го-то-виться!.. - подал Зимин команду радисту. Пристёгнутый к сиденью ремнями, он выпрямился, открыл рот, чтобы не так больно было ушам при мгновенной разгерметизации кабины. И не дождавшись ответной команды радиста "готов" - нервы не выдержали - рванул над головой дугу аварийного сброса крышки с входного люка. По ушным перепонкам резко и больно ударило. В кабину ворвался воздух и грохот работающих турбин. Преодолевая внутреннюю дрожь, а голосом наружный шум, Зимин крикнул радисту: - По-шё-о-л!..


Он боялся, что сейчас резко выдвинется плита на люке Сергея, машину рванёт в отвесное пикирование, и он не успеет нажать красную скобу на катапульте. Да ещё перед этим надо снять с этой скобы предохранительный кожух, отсоединить шнур шлемофона от борта...


Зимин отчаянно торопился. Не замечая боли в ушах, дёрнул шнур от бортовой фишки. Спрятал свой конец шнура под куртку за пазуху, чтобы не выстегнуть им глаз, перенёс правую руку на предохранительный кожух скобы стреляющего механизма и сбросил его. Плотно закрыл рот, хотя и был в кислородной маске, стиснул зубы и нажал, наконец, на скобу.


Под сиденьем раздался выстрел. Зимин почувствовал, как полетел вместе с креслом вверх. Тело его рвануло встречной струёй, и он, ощущая запах горелого пороха, закувыркался в воздухе, падая уже вниз и назад от самолёта. Рот его всё ещё был сжат, глаза закрыты от ветра и страха. Он не видел ни земли, ни светлого неба, а только ощущал всё время вихрь и боль в спине. В момент взрыва пороховых петард под сиденьем в трубе он, наверное, не выпрямил, как следует позвоночник...


И вдруг рёв турбин оборвался, наступила относительная тишина и стремительное падение вниз с шумом ветра в ушах...


А вот у радиста вышла заминка.


Как только штурман дал команду приготовиться, он тоже принял исходное положение и отсоединил шнур шлемофона, спрятав его конец за пазуху. Затем отстегнул привязные ремни - ему валиться вниз самому, без сиденья. А в следующую секунду чуть не лишился сознания, так больно стегнуло в ушные перепонки. Это штурман разгерметизировал самолёт. Получилось, что экипаж как бы мгновенно подбросило с высоты 4-х тысяч метров на 8. Давление воздуха в кабине, отрегулированное автоматикой под высоту 4-х тысяч метров, уменьшилось в 2 раза в одно мгновенье. Если человек готов к этому заранее, рывок переносится легче. Но Сергей приготовиться психологически не успел, и у него пошла носом кровь. А тут и команда: "По-шё-о-л!.."


Надо было прыгать. Оглушённый ударом разгерметизации, Сергей вяло отсоединил кислородную маску от бортового шланга и присоединил её к шлангу парашютного баллончика (штурману хорошо, у него эта операция происходит в момент катапультирования автоматически, а у радистов катапультного устройства нет). Теперь надо было открыть выходной люк.


Сжавшись перед прыжком в комок, замерев от ужаса, Сергей протянул руку... к обычному вентилю, которым пользовался сотни раз, к которому привык в обычной ежедневности. А надо было открывать аварийный вентиль, красный - тот, что находился не перед лицом, а внизу, возле правой ноги.


Вместо резкого хлопка и ожидаемой под ногами дыры, в которую надо было падать комком на яркий свет полярного дня, Сергей почувствовал только шипение ворвавшегося в узкую щель воздуха, поднявшего в кабине пыль, и более ничего. Люк не открылся. Плита, прижимаемая снаружи ураганным ветром, лишь пружинила под ногами, но не отжималась. Не хватало силы давления в штоках. Сергей этого не понимал, сидя на корточках спиной к направлению полёта и ожидая, что плита должна выдвинуться вниз. Перед его носом образовалась только небольшая светлая щель, из которой дуло. Ничего не понимая, он в ужасе смотрел на неё. Мышеловка!..


Страх погибнуть, как зайцу в силках, подстегнул его. Он лёг на спину и, упираясь ногами в приоткрывшуюся кромку люка, принялся давить на плиту спиною и задом, чтобы отжать её против ветра и вывалиться из кабины в спасительную пустоту. Ему удалось отжать плиту от фюзеляжа, как кору от дерева. Этого было недостаточно. Тогда он немного передвинулся, чтобы образовать угол между ногами и спиной и нажать задом вниз с большей силой, используя возможность лучшего упора ногами. Но когда передвигался, прекратил давление и упустил момент. Плита в ту же секунду вернулась на прежнее место, и щель опять сократилась. "Пружина" за бортом была сильнее его.


Сергея охватила паника: "Все, конец!" Он не думал уже, что сделал ошибку. Не понимал, что включил не то давление и что дело можно ещё поправить, если открыть красный вентиль. Он только пыхтел, надуваясь изо всех сил, упираясь затылком в ножку сиденья, а ногами в кромку люка, толкаясь в смертельных заячьих силках спиною и задом, думая, что подвела техника, стравившая в воздушной системе необходимое давление. Именно эта мысль и мешала ему опомниться, была для него роковой. Но он ещё надеялся на свою физическую силу - истинно славянская надежда, редко подводившая в отечественной технике. Сила есть - ума не надо...


Один раз он чуть было не вывалился. Он так хорошо отжал плиту, что самолёт, клюнув носом, перешёл даже на пикирование. Но скорость сразу увеличилась, давление "пружины" тоже, и Сергей не успел. Его прижало плитой к кромке люка, щель почти закрылась, хотя и успел упереться ногами, а самолёт опять выровнялся и пошёл с небольшим снижением, держа Сергея на кончике хвоста зажатым словно бы в клюве плоскогубцев. С разбитым в кровь лицом Сергей думал не о том, что у него повреждено, а боялся, что может повредить у себя под задницей проушину парашютного клапана, в которую входит конец вытяжного тросика. Тогда, если даже освободишься из мышеловки и полетишь вниз, всё равно не выдернешь тросик из проушины вытяжным кольцом. Так и будешь свистеть с нераскрытым куполом до самой земли.


"Неужели Зимин накаркал про судьбу?.."


В ушах стоял грохот воздушного урагана и работающих двигателей. Успокаивая себя: "Ведь самолёт же летит, не падает... Надо попробовать отжать ещё раз...", Сергей начал всё сначала. На этот раз расчётливее, не торопясь. И плита медленно стала отжиматься наружу. Самолёт увеличивал и увеличивал угол планирования, не чувствуя, что на его конце бьётся в конвульсиях у последней черты надежды ещё живая, не оборвавшаяся судьба.


Зимин, почувствовав свободное падение, открыл глаза, увидал на животе красную "грушу" от привязных ремней и потянул за неё. Ремни разлетелись в стороны, но его снова начало переворачивать головой вниз. Отталкиваться в таком положении от сиденья нельзя, оно было над ним. Он выждал...


Опять над головой синь неба. Тогда рывком сделал движение человека, вскакивающего с кресла, и сильно оттолкнулся ногами от упоров на сиденье - от "пола". И сиденье отделилось от него, освободив ранец парашюта, который находился в его углублении, как буханка хлеба в форме для выпечки.


"Кольцо!.. Пора дёргать кольцо!"


Правая рука потянулась к красной дуге вытяжного кольца на грудной лямке парашюта и дёрнула за неё. Секунды через 3 его сильно встряхнуло. Над головой расцвёл белый купол. Спуск сделался спокойным и тихим, поразительно тихим после грохота и пережитого напряжения.


"Жив! Спасён!" От животной радости, охватившей всё существо Зимина, бешено колотилось сердце, а телу стало жарко, несмотря на мороз, царивший в голубой высоте.


Успокаиваясь, Зимин переместил на ляжках ремни парашюта ближе к коленям и теперь не висел, как подвешенный на нитке солдатик, а смог сесть, удерживаемый сверху куполом. Посмотрел вниз. Зелено кругом, а впереди зеркально блестели озёра, болота - до самого горизонта. Над головой - бездонное прозрачное небо. Ух и здорово же это - уцелеть! Кажется, судьба отступила перед роковой дверью. На сколько?.. Неделю, год? На долгую жизнь? Ну, и хорошо, что неизвестно...


Несколько секунд он буквально наслаждался - жизнью, тишиной. Поправил на лице кислородную маску и только после этого вспомнил о радисте. Хотел отыскать его в небе, но не нашёл. Надо взяться руками за лямки парашюта на уровне глаз, скрестить их и держать так до тех пор, пока развернёшься в воздухе на 180 градусов. Зимин так и сделал.


Боясь смотреть вперёд на землю, где уже должен был виться чёрный столб дыма от взорвавшегося самолёта и вечной могилы Русанова, он сначала поискал в небе купол и тёмную точку под ним, но опять не нашёл. Радиста не было и в этой части неба.


И тут он заметил в воздухе свой самолёт. Целый и невредимый, тот продолжал лететь всё тем же курсом. За ним тянулся не чёрный след смерти, а белый, инверсионный, будто сама надежда. Однако Зимин был военным штурманом, а не восторженным художником-пейзажистом. Он трезво и снова безжалостно подумал: "Значит, радист почему-то не прыгнул..." Радость его померкла: вместо одного гроба будет теперь 2.


Смерть отвоёвывала своё профессионально.


В момент разгерметизации кабин Русанов проснулся от острой боли в ушах. Но тут же впал в обморочное состояние. Как и радист, он не выдержал резкого и неожиданного удара. И - его счастье, что полёт был не на максимальной высоте - перепонки просто бы лопнули. Кровь из ушей, вечная глухота... Но сначала - длительная потеря сознания и лёгкая смерть: без испуга и ужаса, когда самолёт выработает горючее, и камнем пойдёт вниз.


Продолжая в кабине полулежать, как и прежде, ничего не поняв со сна, а теперь находясь в бессознательном положении, Русанов летел с закрытыми глазами, не шевелясь, и истребители, шедшие у него по бокам, не заметили никаких перемен в нём. Даже поза была всё той же. Вот только самолёт его почему-то перешёл на лёгкое снижение...


Вывалился, наконец, из своей мышеловки радист. Добрая сегодня судьба уступила спасительную лотерею и ему. Белый купол его парашюта хотя расцвел в небе далеко от того места, где был штурман, но всё же расцвёл, и тоже счастливо начал снижаться. А люк, из которого он выпал, сразу же прикрылся. Плиту прижало встречным вихрем, она была похожа снова на кору, отставшую сантиметра на 2 от ствола пересохшего дерева, и давала чуть заметный момент на планирование. Самолёт с Русановым плавно снижался...


Смерть не благодарят за отсрочку. И радист, ошпаренный радостью спасения, провожал улетающую от него могилу завороженным взглядом. Он и теперь не понимал, почему самолёт уходит вперёд, а не пикирует на землю. Поправив на лице кислородную маску, думал о том, что со штурманом уже не встретиться - слишком далеко тот остался. Русанову - ничем не поможешь. Выяснять причины, почему не открылся от вентиля люк - некогда. Надо спасать сейчас только себя... Не сломать ноги на приземлении. Найти сухих веток на кустарниках. Разжечь костёр. Сигналить ракетами, когда спасатели начнут кружить над тундрой на вертолётах. Делать всё, чтобы скорее нашли...


Командир истребительной пары уныло передавал на землю:


- "Сосна", "телега" в пике не вошла. Снижается со скоростью 2 метра в секунду. Угол - 10-12 градусов. Что дальше?..


- Как это "не вошла"? "41-й"! - удивлённо запросил Селивёрстов. - Хвостовой покинул "телегу" или нет?


- Покинул. Сначала выбросился передний, а хвостовой - почему-то задержался. "Телега" сделала только несколько клевков на пикирование. Но выровнялась!


- Не понимаю! - продолжал изумляться полковник на весь, слушающий их, Север. - А ты не путаешь, оба выпрыгнули или один?


Откуда было знать Селивёрстову, что радисты из его полка уже овладели секретом открытия входных люков задницей. Вот и удивляется человек. И уж совсем не мог знать о такой высокой "технологии" лётчик-истребитель. Он вообще не знал тонкостей устройств спасения на бомбардировщиках - хватало своих забот. С обидой в голосе он ответил:


- Ничего я не путаю: 2 - это 2!


- Куда идёт "телега"? - запросил Селивёрстов.


- Снижается в сторону совхоза оленеводов. Курс - 110.


И опять у командира полка сдавило сердце: "Вот тебе и безлюдный район! Видно, поторопились с прыжком вгорячах, и теперь Русанов может упасть на посёлок. Только этого не хватало! Сказано, "закон пакости". Придётся взрывать в воздухе..."


Как и Зимину 5 минут назад, командиру полка стало казаться, что у него шевелятся под фуражкой волосы. Но секунды шли, и, несмотря на то, что хотелось умереть уже самому, лишь бы не видеть всего этого, надо было решать, что делать дальше - он ещё жив тут, не умер и не списался пока в отставку. Да и не барышня, а командир, который обязан принимать разумные решения и действовать, сообразуясь с обстановкой. И Селивёрстов, не узнавая своего голоса, проговорил непослушными губами:


- Продолжайте сопровождение. Если будет падать на посёлок, расстреливайте до падения!


- Вас понял, продолжаем сопровождать. Высылайте "вертушки" в квадрат 48-74 и в квадрат 59-86. Ваши уже приземлились, обозначают себя ракетами.


- Понял вас, "вертушки" высылаю.


И на командном пункте, и в кабинах летящих истребителей установилась тишина. Оба лётчика, уравняв скорость, приблизились к самолёту Русанова почти вплотную и планировали рядом, держа наготове пушки, поглядывая через золотистые перекрестия прицелов на фюзеляж бомбардировщика, где размещались его огромные баки с горючим. Если дать по ним залп из пушек, самолёт мгновенно взорвётся. Но они видели и склонившуюся набок голову лётчика, и молили судьбу, чтобы не доводила их до выполнения приказа полковника. Пусть этот парень разбивается сам... А расстреливать - это же такое на душу взять, что всю жизнь будешь чувствовать себя палачом. Нет уж! Лучше как-нибудь без этого...


Лица были напряжёнными, глаза внимательными - как у всех лётчиков в воздухе.


Через 12 минут 641-й доложил Селивёрстову:


- "Сокол", я - "41-й", посёлок прошли. Высота - 3800. "Телега" упадёт, видимо, в море. Разрешите возвращаться.


- Сопровождайте до конца! Я - "Сокол".


- Не можем, не хватит назад "водички".


- Вас понял, возвращайтесь. Какая у него скорость? Курс?..


- Курс - 112. Скорость - 590.


Командир полка приказал дежурному штурману рассчитать по курсу, высоте, скорости полёта и скорости снижения точку в море, в которой Русанов должен столкнуться с водой, и тут же занялся распоряжениями по отправке двух вертолётов на поиски Зимина и радиста Диких.


- Столкнётся с морем вот здесь! - штурман показал полковнику на крупномасштабной карте точку в море. - За 40 километров до береговой черты. В Мезенской губе.


- Так, ясно... - пробормотал Селивёрстов, разглядывая карту. А видел уже не карту - безымянную могилу в холодном море. Без памятника и звезды. Одни свинцовые волны. И всё же, такой исход был легче расстрела. Он тоже был рад, что не будет на его совести этого смертного греха.


Вздохнув, глухо добавил:


- Пусть начальник штаба и замполит сообщат родителям о гибели. В общем, пусть в штабе займутся этим. Мне будет не до этого: эксперты, комиссии...


Полковник махнул рукой и снова закурил.


На высоте 3-х тысяч метров обморок у Русанова прошёл. Лётчик дышал уже ровно, глубоко. Пульс его наполнился, и Алексей медленно раскрыл глаза. Бессмысленно глядя в бездонное небо впереди, он почувствовал в теле слабость и закрыл веки опять. Так ему было приятнее и легче. Никаких мыслей ещё не появилось.


Но вот прошла минута, другая, покой продолжался, ничто его не нарушало, и Алексей уснул снова - на этот раз тихим, безболезненным сном, как это случается у людей после перенесённого обморока. Мускулы на лице расслабились, из-под кислородной маски проступил румянец. Находясь в спокойном сне, организм лётчика набирался сил.


Дежурный штурман рассчитал командиру полка точку, в которую упадёт самолёт Русанова, почти правильно. Но ошибка по дальности всё-таки получилась значительной. Не была учтена неравномерная выработка горючего из передней и задней групп баков. А это изрядно меняло дело, так как изменилась центровка самолёта, а вместе с ней и угол планирования.


За выработкой горючего в полёте следит по керосиномерам лётчик, и периодически включает помпу перекачки - перемещает горючее из задней группы баков в переднюю до выравнивания уровней на приборах. И центр тяжести самолёта в полёте не перемещается. Но Русанов уснул, горючее не перекачивал, и центр тяжести на его машине слегка сместился назад. Это привело и к изменению угла планирования - он понемногу уменьшался.


Из-за этого самолёт Алексея не столкнулся с морем, а перелетел через него в районе восточного берега Мезенской губы. Не столкнулся он и с высоко торчавшими береговыми скалами - прошёл в расселине между ними. Дальше была ровная и безлюдная тундра Мезенской низменности, над которой он пролетел километров 150 восточнее Каменки на таком же расстоянии. Понемногу снижаясь над болотами и топями, стекавшими на севере материка в Чешскую губу, он терял высоту.


Самолёт стлался уже над самыми болотами. На большой скорости, без шасси, он проседал все ниже, ниже... Коснулся мягкого болотного выступа, поросшего осокой - сначала носом, а потом длинным акульим брюхом. Подскочил метров на 5 и снова начал снижаться, чтобы зарыться носом в торф уже по-настоящему, до сплющивания и взрыва. Последний вскрик лётчика должен прозвучать в чёрной болотной преисподней, которая не оставит никаких следов. Исчез человек с земли вместе со своими радостями, любовью и даже самолётом так быстро и глубоко, что тайны этой теперь не раскрыть никому.


Но... после грубого толчка о торф, лётчик проснулся. Выпрямился, увидел перед собой зелёно-болотистую землю и понял, что самолёт, видимо, коснулся этих зелёных мхов, а теперь отделяется от них, чтобы упасть снова и уже навсегда, зарывшись носом глубоко в торф.


Ещё не зная, где находится и что случилось, почему он очутился перед землей, Русанов действовал только за счёт рефлексов, выработанных лётной практикой. Увидев, что самолёт, как говорят лётчики, "на посадке", он убрал газ, чтобы уменьшить скорость. А чтобы избежать пожара при грубом столкновении с землёй, потянул на себя оба "стоп-крана", выключил двигатели и начал сажать машину на фюзеляж, как это делают при вынужденных посадках. Однако штурвал не подчинился ему: он жил самостоятельной жизнью и дёргался в правой руке, как живой. Алексей успел сообразить: работает автопилот, его не пересилить. Перехватил штурвал в левую руку - самолёт продолжал снижаться - правой рукой выключил планку автопилота и легко потянул штурвал на себя.


Самолёт взмыл. На этот раз Алексей не дал ему отойти от земли далеко. А когда скорость погасла до посадочной, начал сажать машину нормально, как это делал всегда.


Всё-таки скорость при невыпущенном шасси была повышенной, и посадка на фюзеляж происходила грубо, с подскоками. Но это оказалось и к лучшему, резко падала "лишняя" скорость. Приземлись самолёт на большой скорости в рыхлый грунт даже нормально, и беды не миновать. Резкая остановка, клевок носом, фюзеляж превращается в гармошку, а лётчик в своей кабине сплющивается в фарш.


Ничего этого не произошло. Касаясь торфа, отскакивая от него, самолёт скользил вперёд, как огромная, приподнятая вверх, лыжа. Потом, потеряв скорость, шлёпнулся носом в чёрный торф так, что брызнули фонтанчики грязи. Проседая в болото всем телом, пока крылья не легли на кочки, не дающие потонуть, самолёт, наконец, замер.


Говорят, везёт всегда дуракам и счастливчикам. Алексей дураком не был. Выходит, был счастливчиком? За один полет судьба пощадила его 6 раз! Не удушила, когда штурман разгерметизировал кабины - заранее надела не него согласно полетному заданию на высоту кислородную маску. А это - что кислородная подушка больному, отдающему концы. Радист спас Русанова своей оплошностью, открыв плиту в люке силой, а не вогнал самолёт в смертельное пике. Истребители не взорвали его в воздухе. Неравномерная выработка горючего уменьшила угол планирования. Болотный бугорок, ставший точкой соприкосновения на огромном ровном пространстве, разбудил его. Грубые подскоки из-за плохой посадки - "со сна", уберегли его от "гармошки". А если посчитать ещё и тот прыжок с поезда, когда посторонился железный столб, то получится цифра "7". А семёрка в поверьях восточных людей - цифра везучая. Спрашивается, каким же нужно быть удачливым, чтобы "чёрный вагон", в котором лётчик уже сидел, заняв место на тот свет, к Харону, уезжал всё-таки... без него.


Обалдевший от неожиданности всего происшедшего и происходящего, Алексей сорвал с головы шлемофон с кислородной маской и, изумлённый, молча слушал, как шумят в тундровой тишине гироскопы приборов. Он был цел, невредим, и только сердце билось в груди, как большая рыба, запутавшаяся в сетях.


- Штурман!.. Радист!.. - громко позвал Алексей. - Как вы там?..


Никто не отозвался.


5


Прошло четверо суток. Сколько ни кружил Алексей возле самолёта по тундре, определить, где находится, не мог. Во все стороны простиралась ровная болотистая низменность. Хибин ни в какой стороне видно не было. Да он и не собирался уходить от самолёта, заметного на болоте. Ждал, когда спасатели найдут его сами. Был уверен: находится где-то в тундре Кольского полуострова. Расстояния - небольшие, дни - хорошие, самолёт - не иголка. Увидят.


По-настоящему заволновался он только на 5-е сутки. В воздухе не было ни одного вертолёта! Не может быть, чтобы его не искали! Ведь штурман и радист где-то выпрыгнули, сообщили.


И тут его впервые осенило: как же выпрыгнул радист, если он, лётчик остался жив? Что-то не то... Почему вообще нет самолётов в небе? Над Кольским всегда летают, во всех направлениях. А здесь - нет. И ночи холоднее, чем дома. Значит?..


"А вдруг я где-то не на Кольском?!."


"Тогда меня не найдут, надо самому выбираться. Но где же я, где? Неужто не заметил никто, куда пролетел самолёт?"


Алексей был прав. Его самолёт, прилетевший в эти места на минимальной высоте, действительно никто не засёк и не видел - ни охотники, ни пограничные локаторы, которые были от этих мест далеко. Но то, что его не ищут, считая канувшим в море, он вообще не знал и не мог даже подумать о таком.


Не мог он ответить себе и на главные вопросы. Что произошло вообще? Как мог выпрыгнуть из своей кабины радист, не угробив его и машины? Мучила неизвестность. Вокруг было какое-то гиблое место с чёрными топями. Иногда пролетит какая-нибудь болотная птица стороной, и опять ни звука. Мёртвая тишина. Алексею казалось, что он слышит даже, как летит по небу осенняя паутина.


Куда идти? В какую сторону?..


Прислушиваясь к болотным вздохам и чмоканью, он пробовал найти выход из топи, но каждый раз, стараясь не провалиться в трясину, возвращался к самолёту назад. Жилет для плавания из оранжевой резины он держал теперь всё время надутым. На всякий случай. Мало ли что... А чтобы не облепляли лицо и шею комары, засунул под шлемофон тряпку из майки - оторвал целый кусок. Тундра звенела от комарья, словно прихлынувшая к ушам кровь.


Выхода из топей, кажется, не было. Да и промокли от частых купаний патроны к ракетнице. Кончался неприкосновенный запас шоколада и сухарей, который Алексей достал из ранца парашюта. Всё складывалось очень скверно. Даже согреться было нечем на болоте, хотя в непромокаемой бумаге были и спички. Были топорик, компас и нож. Короче, вся экипировка северных лётчиков.


Стало казаться, что в его спасении в воздухе таилась какая-то насмешка судьбы. Или дьявольская запланированная игра: не суждено разбиться, значит, намечено что-то другое? Судьба только играет с ним. Но для чего? Чтобы мышка не думала, что может уйти, проявив волю? Стало быть, все 7 раз перед этим - ещё не судьба? Только её игра, насмешка? Каков же тогда конец?..


Суеверный, как и все лётчики, он боялся теперь не за себя, жаль было Таню, родителей. Даже не узнают о нём правды...


"Какой?.. - подумал он ошарашено. - Ведь я же ещё... живой. А думаю - как о покойнике..."


От фронтовиков знал: кто приговорил себя в душе, уже не боец. Мысль эта встряхнула его. Он понял: это тундра и одиночество угнетающе действуют на него. Надо уходить. Плыть, выбираться на сухое, где растут кустарники или деревья. Сидеть на месте - смерть...


Экономя "аварийный" паёк, он съел полсухаря, крошечный квадратик шоколада и закрыл от усталости и голода глаза. И тотчас представил себе заплаканное лицо Тани. Вероятно, ей сказали уже, что он погиб... Думать, что Таня плачет, Алексею было приятно. Но вдруг ход его мыслей принял иное направление...


"Погиб? Ну да. Ведь так думают сейчас, наверное, все. А, стало быть, и не ищут. Значит, я тут только теряю время и силы..."


Осенённый страшной догадкой, что его не ищут потому, что считают погибшим, Алексей мгновенно догадался, что произошло с ним 5 дней назад. Он уснул. И уснул, видимо, крепко. Ребята не дозвались его и покинули самолёт где-то в безлюдном районе. Радист Диких его пожалел и, обладая огромной физической силой, выпрыгнул не аварийным способом, а обычным, отодвинув плиту силой. Зачем? А на всякий случай, чтобы не брать на душу грех. И вот этот случай и спас его - редкий случай. На аэродроме об этом никто не знает. Считают, что самолёт врезался где-нибудь в болото. А он вот, может быть, перелетел даже на материк... И судя по тому, что в небе нигде ни самолёта, ни белого следа от него, место аварии находится где-то далеко от установленных воздушных трасс.


"Надо срочно выбираться! Плыть отсюда..." - твёрдо решил он. Но солнце уже садилось, и лезть в болото на ночь Алексей не решился.


Всю ночь он мёрз. А на рассвете проверил, на месте ли нож, топорик, пистолет с патронами в промасленной бумаге, и пошёл в воду. Оружие есть - тундра прокормит. Не может быть, чтобы живая тварь не повстречалась ему в тундре, если выберется на сушу. Но... куда плыть? В каком направлении?..


"В сторону понижения низменности, - решил он. - Стало быть, на северо-восток. Дойти до места, где начнётся приметное движение воды, определить его направление... Закон - везде один: вода из болот течёт в сторону понижения местности. В какую-нибудь речку, ручей. Ручей - в реку. Река - к морю, жилью по берегам. Пешком из таких мест не выйти, только по воде..."


Он пробирался по болоту долго, приглядываясь к воде, к понижению на горизонте. Стучал зубами, отогревался на кочках и снова двигался на северо-восток, пока не набрёл на ощутимое движение воды. Впереди показался кустарник, коряги от бывших деревьев, сгнивших в воде.


"Надо соорудить плот, если появятся деревья. Из кустарника не получится. Будет не плот, а сплошная мокрая ванна, - рассуждал он. - Недолго и утонуть где-нибудь ночью, если усну".


Он долго не мог отогреться на большой кочке, которая не тонула под ним. И хотя солнце стояло в зените и не было облаков, одежда на нём не сохла. И донимали, терзали кровопийцы-комары. Он тоскливо думал: "А всё-таки на болотах чаще гибнут не от голода. От холода, от воды. Лучше бы ударил ночью мороз. Сковал всё вокруг льдом. Тогда можно и выбраться сразу, и согреться ходьбой".


Так он и не ушёл в этот день со своей кочки. Не мог заставить себя лезть в воду. А на другой день оказалось, что всего в полукилометре от него началась суша. Сплошные болота кончились, появились чахлые деревца, и он развёл костёр. Высушился и обогрелся. Сделал небольшой плот на всякий случай, связав его прутьями и парашютными стропами, которые обрезал и прихватил с собой. Но почувствовал после этого жар во всем теле, закашлял и понял, что сильно простудился за эти дни. Тундра в сентябре - не Крым, не Сочи.


Дни потянулись холодные, пасмурные - кончилось солнышко. А он всё не мог выбраться. Кашлял, слабел. Мёрз по ночам. Разве напасёшься дров на долгий костёр? Да и сырые они после дождей. Болота же - не кончились.


И вдруг в один из ненастных рассветов ударил мороз и пошёл снег. Сначала редкий, а потом всё гуще. Алексей подумал: "Если много насыплется, придётся делать какое-то подобие лыж... Тогда иди себе в тёплом комбинезоне и меховых сапогах, пока хватит сил. Скользи...".


Часа через 2, когда вся тундра стала белой, он ужаснулся. Ведь мог столкнуться во время полёта, когда спал, с берегом на малой высоте или с каким-нибудь деревом. И тогда... Значит, цифра получилась бы не 7, а 8? Перебор?..


Падал снег. Почёсывая подбородок, заросший густой бородой, Алексей словно почувствовал на себе взгляд - не Тани, а... Машеньки. Забытые глаза девушки, казалось, смотрели на него с болью и ужасом. Вспомнился хватающий за душу вой Барбоски в ту, последнюю, встречу - ведь это же был вой по его душе! - и стало невыносимо. Он представил себя малой снежинкой, тихо опустившейся с неба, тоскливо подумал: "А что, если и в самом деле... Кто найдёт тогда на этом бесконечном саване отдельную снежинку? Недаром древние считали: Харон, если наметил, от своего не отступит - всё равно возьмёт. А может, это мне за слёзы Машеньки?.. Господи, прости и помилуй!.."


Фигурка Русанова, спотыкающегося на белых кочках и творящего неумелую молитву, стала растворяться, уменьшаться, пока не исчезла в снежной круговерти совсем. Будто и не было здесь человека. На сотни километров кругом не было. Мало ли чего спрятала тундра в болотах, засасывая в себя навеки. Разве скажет...


Пройдёт время, и тундра упрячет и самолёт, распластавшийся на мхах. Так затянет его, что не останется и следа. Болотам некуда торопиться, время для них - вечность.


Алексей испуганно и часто оглядывался. Не было следов от его ног! Ещё живой, а следов уже нет...


Конец


----------------------


Ссылки:


Назад