# Книга 9. Рабы-невидимки, ч.1

Борис Иванович Сотников

-------------------------------------------------------------------------------------------------- Эпопея "Трагические встречи в море человеческом" Цикл 2 "Особый режим-фашизм" Книга 9 "Рабы-невидимки" Часть 1 "Участь победителей" -------------------------------------------------------------------------------------------------


Заканчивается война с Германией - Великая Отечественная. Вновь разрушена экономика государства, опять в стране нищета и бесправие. Но самое страшное - снова заработала сталинская косилка. Вождь вынужден восстанавливать разрушенные города и промышленность, а для этого необходимо заполнить тюрьмы и лагеря рабами, которым почти не нужно платить и которых никому не видно за колючей проволокой заполярного края, где их набралось уже миллионы "без права переписки". Ну, а стоны глушатся бодрой пропагандой и радостным хором детских голосов, поющих, "Как хорошо в стране советской жить!" Мечтать о том, чтобы настоящий роман об этой "хорошей" жизни был напечатан, нельзя было даже во сне. Да и теперь, спустя столько лет, в новом 21-м веке тоже непросто его напечатать. Так что, "кому на Руси хорошо жить", пусть читатель, выросший на фундаменте всеобщего бесправия и Зла, решит сам.


"Человек - это звучит в России горько"


(народный перефраз слов Горького)

Глава первая


1


Время каждый день уходило за солнцем. А ночью оно для Николая Константиновича Белосветова останавливалось, возвращая его в прошлое - молодое, забытое. Там было чисто, светло, как на реке в ясный день. Наверное, потому, что чаще всего ему вспоминалось детство. Но когда бессонница одолевала особенно долго, видений детства, вероятно, не хватало в памяти, и начиналась гражданская война, уводившая его далеко-далеко, так, что даже уставали, казалось, и ноги, не только душа. Ночь стреляла, не целясь: опять шалили махновцы, балуясь чужой проезжей или прохожей судьбой. Их пулей снова был ранен Батюк, и Николай Константинович мучился с ним на коне до рассвета, увозя его подальше от смерти.


А вот Сычёва, бывшего товарища, пришлось убить самому. Преступление это торчало в памяти, как нож, вонзившийся в голову, и мешало жить. Жизнь и смерть вообще необъяснимые вещи.


Да, видения прошлого будоражили ум, как Библия, заставляя думать о смысле бытия. И было какое-то смутное предчувствие беды. А откуда, с какой стороны, не знал. Так и закончился для него 42-й год мучительным ожиданием 43-го - в нём произойдёт какая-то новая беда!


В 43-м так оно и случилось. Дела на фронтах у немцев заметно пошатнулись. В городе всё больше и больше появлялось раненых солдат, искалеченной техники, которую везли отовсюду в Днепропетровск на ремонт. Чувствовалось, ход войны изменялся. В балке возле бывшего женского монастыря по ночам гремели выстрелы - гитлеровская жандармерия торопилась с расстрелами борцов сопротивления.


А летом фашистам вдруг повезло - и на фронте, и в городе. Под Харьковом ими было выиграно сражение: днём и ночью гнали немцы колонны пленных красноармейцев на Павлоград. В Днепропетровске была разгромлена подпольная комсомольская организация, был схвачен и секретарь подпольного обкома партии большевиков, преданный изменником. Окна в главном гестапо на Короленковской улице светились теперь и по ночам - там шли допросы. Но вскоре всё изменилось.


В конце ноября немецкий гарнизон, стоявший в Днепропетровске начал неожиданно рвать железнодорожные мосты через Днепр и Самару. К городу, хватая врага за горло, приближался фронт. Немцы торопливо свёртывали свои госпитали, комиссариаты, комендатуры - весь свой "новый порядок". Потом фронт загремел уже непосредственно за Днепром - сначала далёкими и глухими артиллерийскими канонадами, и вот уже стал вспыхивать по ночам тревожными красными зарницами на востоке и подкатил на танках, самолётах к самому берегу. Затаив дыхание, город весь обратился в слух и ждал...


Распластав над Днепром краснозвёздные крылья, появилась авиация. Артиллерия раскатилась на восточном берегу нескончаемым громом канонад. Сапёры готовили плоты, брёвна, лодки, и армия двинулась на штурм "водной преграды". Утром 22-го октября немецкие войска покатились из города на вокзал. Сначала штабы и хозчасти, а потом и гестапо, СС и вся фашистская армия - драпали на запад. 23-го в город ворвались советские танкисты, за ними пехота, артиллерия. Всё тяжёлое для жителей города кончилось и с каждым часом уходило в прошлое.


Бросая узлы и чемоданы, бежали последние, задержавшиеся, предатели. Но куда убежишь, где скроешься от миллионов глаз? Переодетых, но всё равно узнанных, полицаев граждане перехватывали сами - кого невдалеке от города, кого подальше, за пределами области. Сдирали с них нехитрый маскарад и возвращали назад, в ту же тюрьму, в которой ещё недавно эти люди злобствовали в качестве надзирателей или охранников.


Пока устанавливалась советская власть, налаживались почта и транспорт, милиция и госбезопасность, Николай Константинович успел получить от сына письмо и ответить ему, чтобы не писал больше, дав понять Саше, что так будет лучше, и оформил "продажу" дома гражданке Котенёвой. В конце ноября он получил повестку явиться по старому, знакомому уже адресу.


"Хорошо, что не дожила до этого Вера", - вяло подумал Николай Константинович, не веривший в благополучный исход. Уж слишком красноречивой была повестка, выписанная чьей-то злорадной рукой: "Ивлеву-Белосветову Николаю Константиновичу". Всё было ясно.


Прежде, чем идти на допрос, Николай Константинович зашёл к Екатерине Владимировне, оставил ей все фотографии, какие были в доме, "царские" ордена и документы на них и стал прощаться:


- Попрошу тебя, Катенька, вот ещё о чём... - начал он. - Приедет Саша, предупреди его, что он... ничего обо мне и моём прошлом не знает, и пусть стоит на этом твёрдо. Ссылается на Конституцию: сын за отца не отвечает. Хоть Конституция у нас и пустая бумажка, а всё же пусть настаивает на этом. Он пролил за родину кровь, стал офицером, награждён - авось, не тронут.


- Ой, ну неужели же всё обстоит так трагично? - всхлипнула Екатерина Владимировна, глядя на него во все глаза. У неё подёргивались губы.


- Не надо иллюзий, Катенька! - простонал он, показывая повестку.


- Да, это не предвещает ничего хорошего, - согласилась она.


- Вот именно, - подтвердил он, прощально поцеловав её в глаза и губы. - Давай простимся, Катенька!


- Как? - не поняла она.


- Навсегда, - пояснил он. - Думаю, больше уже не свидимся.


- Ты полагаешь, что тебя?.. - Она мёртвенно побелела.


- Нет, - успокоил он. - Расстреливать, скорее всего, не будут. Это им никакой радости. Вот помучить, это другое дело. Я захватил с собой вина. Давай посидим немного...


С первых же слов следователя и по его тону Николай Константинович понял, сидеть придётся долго, хотя виноватым себя не чувствовал. Давно уже поверивший в судьбу, он решил: "Что будет, то и будет! Попрошу себе только родную фамилию". И рассказал всё, ничего не утаивая, не приглаживая, чтобы облегчить работу и следователю, и себе не мотать душу лишними и ехидными вопросами следователя. Он увидел, что капитан, начавший с дурацких вопросов, человек неумный, самодовольный, который стремился, видимо, к двум вещам - унизить допрашиваемого и выслужиться перед начальством любой ценой. Война повернула уже к победному завершению, а у капитана не было ещё ни орденов, ни медалей, ни звания старшего офицера, хотя на вид ему было уже лет 40. Да и сам он выдавал себя с головой своим желанием казаться значительной персоной, когда задавал вопросы или пытался "рассуждать", комментируя ответы Белосветова.


"Дурак", - тоскливо подумал Николай Константинович, рассматривая массивное красное лицо капитана, его короткую стрижку под "бобрик", тупой взгляд маленьких свиных глаз почти без бровей и ресниц - какие-то белесые намёки вместо них, и тонкие, плотно поджатые губы. Капитан почему-то старался казаться суровым и всё время сжимал эти губы, отчего образовывались в уголках рта 2 вертикальные жёсткие складки "горечи", как называют их в народе. Но были они у него, чувствовалось, не от горечи прожитой жизни - от зависти к красивым людям, к удачливым сослуживцам и от пресмыкательства перед старшими. Пресмыкаться - кому же хочется? Видимо, насиловал себя, а потом страдал от собственного унижения, понимая, что унижается. И наслаждался затем унижением тех, кто попадал к нему в качестве подследственных. Белосветов с его вежливостью, выдержкой и остатками былой красоты оказался для него просто счастливой находкой, личным утешением. Что проку допрашивать тупого бывшего полицая, поддевать его за живое, если он туп и не реагирует на твои уколы по самолюбию. Белосветов же всё понимал, и чувствовал, внутренне воспринимал, хотя и не срывался. С ним "работать" было одно удовольствие. И капитан не спешил, растягивал его, несмотря на то, что никаких неясностей с этим Белосветовым у него не было, тот сам во всём признался. Дело можно было передавать в прокуратуру и начинать новое. Но капитан находил всё новые вопросы, которые Белосветов квалифицировал про себя "дурацкими". И тянул с допросом уже третий день, держа "лакомого" подследственного в тюремном изоляторе, как арестованного, и ведя себя с ним на допросах, как с преступником, заставляя повторять одно и то же на вопросы, которые задавал позавчера, а то и давать на них письменные разъяснения. В этот раз капитан усердствовал особенно - в его кабинет вошёл какой-то подполковник, видимо, начальник. Послушав ответы Белосветова, он вдруг заинтересовался чем-то и даже сел, закурив и угостив подследственного. На что капитан угодливо ему заметил:


- А вот это вы зря, товарищ подполковник!


- Почему? - спокойно спросил тот, уставившись на капитана.


- В лице этого Ивлева-Белосветова мы с вами имеем не какого-нибудь несознательного или глупого предателя, а идейного врага советской власти. Врангелевский офицер! Кавалерист! Знаете, сколько он наших красноармейцев в гражданскую войну порубал под Ростовом, в Крыму, да и здесь, под нашим городом?


- Сколько? - опять спокойно спросил подполковник, но смотрел теперь на Николая Константиновича - умный, худой, внимательный. Чем-то он напомнил Белосветову адъютанта генерала Слащёва из контрразведки: такие же залысины на висках, впалые щёки злого курильщика и внимательные, стального цвета, глаза.


Капитан торжествующе ответил:


- А вы сами его об этом спросите! - И повернувшись к Николаю Константиновичу, сказал: - Белосветов, вы убивали красноармейцев? Прошу подтвердить!


- Да, я участвовал во многих боях. А в бою, кто кого, - отвечал Николай Константинович не капитану, а глядя в глаза подполковнику. - И повернувшись к капитану: - Я вам уже говорил, что своего бывшего сослуживца, предавшего родину немцам, я тоже убил 2 года назад. И нескольких немцев, когда защищал город от их вторжения. Всё гораздо сложнее, чем вы хотите представить вашему начальнику.


- Ну, вы мне тут не указывайте, что делать!


- Тогда скажите мне, почему вы арестовали меня до суда и предъявления обвинения?


- Вы не арестованы, а находитесь под следствием.


- Я сижу вместе с бывшими полицаями, предателями! - начал заводиться Николай Константинович.


В разговор вмешался подполковник, обращаясь с коротким вопросом к капитану:


- Почему?


Капитан жарко покраснел, сбивчиво стал объяснять:


- Понимаете, подследственный скрывался 20 с лишним лет под чужой фамилией.


- Где был задержан?


- Здесь, в городе.


Теперь влез в разговор без спроса Николай Константинович. Перебивая капитана, он объяснил:


- Я не был задержан. Потому что ни от кого не скрывался и явился сюда по вызову. Историю с фамилией я рассказал на первом же допросе.


Капитан задохнулся от злобы:


- Ты мне, сука, брось эти фокусы! "Рассказал" он. Хрен бы ты это сделал, если бы я тебя не вызвал! Так и продолжал бы сидеть дома, рассчитывая на "давность лет".


Николай Константинович огрызнулся:


- Если я для вас "сука" уже, ещё до суда, то говорить мне не о чем! И так всё ясно.


Подполковник обернулся:


- Что вам ясно, гражданин Белосветов?


- Всё.


- Ну, а конкретнее?


- Зачем тогда допрашивать, если заранее считаете, что я - сука и прочее? Расстреливайте, и баста! Я не боюсь смерти.


- Почему не боитесь? - спокойно спросил подполковник, цепко взглянув Николаю Константиновичу в глаза.


- Потому что надоела вся эта "справедливость"! Насмотрелся. Да и жить давно уже не хочется. У меня никого не осталось, чтобы цепляться за жизнь.


Капитан заорал:


- А сын?! Думаешь, не знаем, что у тебя есть сын? Где он?!


Вот когда Николай Константинович не выдержал - сорвался:


- Ах ты, сволочь! Я же сам тебе сказал - посмотри в свои протоколы! - что сын мой - добровольно ушёл на фронт! Где-то воюет за родину, потому что честный парень! Это я, я таким воспитал его! Может быть, уже офицер, с орденами... Потому что в нашем роду никогда не было ни предателей, ни трусов! Зачем же ты лжёшь, для чего?! - гремел он, не давая капитану с его тенорком перекричать себя. Но тот тоже кричал:


- Ну, товарищ подполковник! Сами видите, что это за гусь! Оскорбляет должностное лицо, понимаете! Орёт здесь. Ничего, я его теперь так расколю, что он расскажет мне всё не только про себя, но и про тех, кто ему здесь помогал!


Николай Константинович вдруг скучно, негромко произнёс:


- Ничего я тебе больше не скажу - ни одного слова. Даже если мордовать будешь. Я уже понял, какой из тебя офицер.


Капитан не сдержался:


- Падаль дворянская! Да я тебя, сучий ты потрох... - И ударил коротким, неуловимым движением кулака под дых.


Подполковник впервые выкрикнул:


- Нестере-енко!.. Отстраняю вас от следствия по делу!


- Прошу извинения, товарищ подполковник - не сдержался, когда вот такая б.... и ещё орёт на меня!


- Ладно, давай его бумаги, доследую сам...


Забрав "Дело", а затем и подследственного, подполковник увёл Николая Константиновича с собой и проговорил с ним 3 часа кряду, ничего не записывая, не оскорбляя и не провоцируя своими вопросами. Положив перед ним коробку с папиросами и спички, закуривая, коротко сказал:


- Рассказывайте всё, что считаете нужным и что может помочь вам. Только - без вранья и домыслов. Память у меня - отменная, Николай Константинович, так что я всё проверю потом.


- Да зачем мне врать? - просто сказал Николай Константинович. А сам подумал: "Да и чего бояться? Совесть моя и Сашина чиста. Если и этот сволочь, научившаяся играть в порядочного человека - хотя по глазам и не похоже - то всё равно ничего не изменится, раз уж задача у них упечь. Ну, а если и вправду - человек, то лучше рассказать ему и про Батюка, и про свою жизнь, чтобы на Саше не отразилось..."


- Ну, тогда давайте, я слушаю вас, - произнёс подполковник.


- Простите, могу я узнать, с кем имею честь?..


- А, да-да, конечно. Я и сам обязан был представиться вам. Закрутился тут, прошу прощения... Подполковник Лымарь, следователь по особо важным делам. Михаил Иванович. Знаете, сколько в городе людей, которых мы обязаны проверить?


- Нет, не знаю.


- Сотни! Это только особо важных. А если с мелочью взять, то несколько тысяч. Ну, мелочью я не занимаюсь, но всё равно головы некогда, как говорится, поднять. - Изъяснялся Лымарь по-русски хорошо, как когда-то Батюк, был только моложе лет на 10, и Николай Константинович начал ему свой рассказ с того, как познакомился с Батюком, как потом тот погиб, а затем поведал свою родословную и весь свой жизненный путь. А когда закончил, увидел в глазах следователя неподдельный интерес и, кажется, даже сочувствие. Однако, вздохнув, заявил:


- По-человечески, я вас понимаю и могу посочувствовать. Но перед законом, думаю, будет трудно вас отстоять. Хотя дело и давнее.


- В таком случае, - вздохнул Николай Константинович, - прошу только об одном: поступайте по совести. А там уж, что будет, то и будет. Я и сам думаю, что законы у нас ещё далеки от совершенства.


- Ну, какие есть. Не я их составлял. Насчёт "по совести" - можете не сомневаться: сделаю всё, что от меня зависит. Гарантирую и возврат настоящей фамилии - это не трудно. Пошлём запрос в Москву, в архивы регистрации рождений и браков, сопоставим всё, установим. А вот вашему сыну - я бы не советовал этого делать.


- Почему?


Подумав о чём-то, подполковник от прямого ответа уклонился, сказав:


- Пусть остаётся лучше Ивлевым. Сын за отца не отвечает, вот и не надо ворошить, раз он ничего не знает о вашем прошлом. Ну, и ещё один совет: в предварительном заключении, куда вас уже оформили, а я не властен этого теперь изменить до конца следствия, постарайтесь ничего не рассказывать о себе сокамерникам, поняли? Тоже лучше будет.


Интуитивно поверив следователю, Николай Константинович спросил:


- А могу я рассчитывать... есть у меня шансы остаться по суду на свободе?


- Думаю, что нет, - ответил подполковник. - Но срок могут дать не на всю катушку. Больше ничего вам сказать не могу.


- А можно к вам с личной просьбой?


- Ну, это, смотря, какая просьба...


- Позвонить по телефону одной женщине. Одинокой...


- А, понимаю. Что передать?


- Чтобы не добивалась свидания со мной и не ходила по инстанциям. А чтобы поверила, скажите, что это моя личная просьба и номер её телефона я дал. Бесполезно, мол.


- Как звать женщину?


- Екатерина Владимировна.


- Ладно, позвоню. Только представляться ей, кто я и где работаю, я, разумеется, не стану. И в дальнейшем подобных просьб не приму. Так что не обессудьте.


- Нет-нет, это всё. Я понимаю ваше положение и не хочу быть назойливым.


- Вот и хорошо, что вы всё понимаете. В лагере - тоже старайтесь жить незаметно. Вы человек уже пожилой, всё равно ничего не измените: и силы уже не те, и вообще можете повлиять на свою судьбу только в худшую сторону. А так, глядишь, выпустят и досрочно. Если хорошо будете трудиться, разумеется. И последнее. Ни о чём постороннем я с вами тут не договаривался и душеспасительных речей не вёл.


- Разумеется, как же иначе! Спасибо за всё.


- Да не за что - не было же ничего!


- А долго мне ещё тут?..


- До суда. Стало быть, месяца 3 ещё, может, чуть меньше. А по весне - на этап...

2


Из доверительного разговора с шефом Милдзынь узнал о чудовищных провалах немецкой разведки на территории США и Бразилии. Оказывается, в 1940 году, в абвере разработали эффективный метод пересылки секретных документов в обычных письмах с помощью системы "микроточек". Разведчик печатал на пишущей машинке своё донесение на четвертушке страницы без всякого шифра, затем фотографировал его и уменьшал в 200 раз, доведя размер снимка до точки. Затем приклеивал эту "точку" в нужном месте письма и отправлял его по почте. Адресат, получив письмо, снимал "точку" и увеличивал её под микроскопом в 200 раз. После чего легко читал донесение. Всё шло нормально до сентября 1941 года. И вдруг адмирал Вильгельм Канарис и один из его помощников генерал Лахузен узнали из американских газет о страшном провале: за ночь ФБР Гувера арестовало целую сеть секретнейших германских агентов. А в марте 42-го года бразильская полиция арестовала сразу 86 немецких агентов и захватила 6 их радиостанций. Готовил радистов шеф школы абвера в Гамбурге Гуго Зебольд.


- Печально, - протянул Милдзынь.


- У русских есть хорошая поговорка: всё, что ни происходит, всё к лучшему, - заметил шеф.


"Проверяет, что ли?" - подумал Милдзынь. Вслух же недоумённо спросил:


- Что вы хотите этим сказать?


- А то, что в Берлине уже начали перетряхивать кадры. Место Канариса, возможно, займёт Кальтенбруннер. Этот соберёт старые и преданные кадры, проверенные десятилетиями.


- Ну и что?


- Как это что? Я полагаю, мне и вам лучше всего выехать теперь в Германию, хотя бы в отпуск. Мы слишком долго не были с вами дома! Сейчас самое время показаться там кое-кому на глаза, и выдвижение на крупные посты, я думаю, будет обеспечено. Разве вам не обидно сидеть в рядовых разведчиках, когда всякая тыловая шваль выдвигается?


Разговор этот был в 43-м, Ян не решился тогда на поездку, считая её авантюрной. И вот в 44-м, перед самой эвакуацией германских частей из Одессы, гестаповцами был схвачен на улице во время облавы Григорий Галкин - старый, опустившийся, не бросивший своего воровского ремесла и при немцах. Это случилось на глазах Яна, ходившего по-прежнему в штатском костюме. Они встретились взглядами и узнали друг друга. Унтер-фельдфебель, схвативший Галкина за руку и знавший Яна, как своего, крикнул ему, видя, что он смотрит:


- Зи зинд вундэрэн зихь? Даст ист юдэ! [1]

----------------------

Ссылки:

Назад

Назад

Назад

Назад