# Книга 9. Рабы-невидимки, ч.1 (окончание)

Борис Иванович Сотников

-------------------------------------------------------------------------------------------------- Эпопея "Трагические встречи в море человеческом" Цикл 2 "Особый режим-фашизм" Книга 9 "Рабы-невидимки" Часть 1 "Участь победителей" (окончание) -------------------------------------------------------------------------------------------------


4


Молодой техник Крамаренцев, работавший после демобилизации из армии в цеху трубного завода в ночную смену, неотрывно следил за работой крановщика. Тот сидел в своей кабине высоко под потолком, в черноте, подцепил крюком связку раскалённых труб, подтянул их и начал отъезжать по балкам к травильным ваннам с удушливым раствором. Вдалеке, в травильном отделении, стоял внизу рабочий в брезентовой робе. Он помахал крановщику рукой в большой грубой рукавице, кран замер, и трубы стали опускаться прямо в раствор, налитый в огромную бетонную ванну. Раздалось шипение, вырвалось облако бело-жёлтого пара, и всё скрылось в ядовитой пелене.


Крамаренцев посмотрел на часы - 23.15. Скоро конец смены, а протравить надо ещё целую партию. Мысли тут же перескочили на что-то другое, и он перестал думать о трубах, хотя знал, что норму дать будет трудно, что дадут её только к концу смены, если не заклинит где-нибудь или что-нибудь не оборвётся. А для этого самому надо за всем проследить, иначе...


В цех вошла из диспетчерской Люба, бледная в безжизненном свете лампочек, рассеянных под высоким потолком. Направилась прямиком к Крамаренцеву. Чего это ей? Как вернули его в прошлом году из армии по специальному Указу правительства о квалифицированных рабочих металлургической промышленности - не хватало людей после войны, так она с него глаз не сводит, хотя и ростом не высок и не могуч телом: парень как парень. Повода никакого ей не давал. Жениться пока не собирался - не нашёл ещё невесты. А уж вон до чего доходит - идёт к нему прямо в цех, ночью...


- Вася, тебя к те-елефону, - сказала Люба ненатурально, будто после пережитого испуга. И была какой-то нахохленной, что ли. Зря он подумал, что набивается. Вглядываясь в её тревожные глаза, спросил:


- Кто? - Вытер руки паклей, прокричал крановщику: - Ты как подцепляешь!.. Не видишь - перекос!


Люба, заикаясь, отвечала дрожащим голосом:


- Н-не ска-азали. Г-говорят, шоб немедленно, не задерживался нигде. - И продолжала смотреть на Крамаренцева широкими испуганными глазами, будто хотела что-то прибавить, да не решалась. Всё же решилась: - П-по-моему, это оттуда, Вася. - Ресницы у неё вздрагивали, губы сохли.


Бросив на стол ветошь, Крамаренцев пошёл в конторку. Хорошо, что перед самой войной закончил техникум, иначе служил бы и сейчас где-нибудь, как оставшиеся ребята. А так и до Белграда успел дойти, и домой живым вернулся, да ещё 2 медали и орден. А если удастся и в институт сдать, мать вообще будет рада пожизненно: другие-то - 6-й год служат. "Неудачное поколение"... Впрочем, отец вон совсем не вернулся с войны, так что не было, наверное, удачных поколений вообще.


В диспетчерской, куда он пришёл, никого не было, и Люба почему-то не возвращалась. Он подошёл к тумбочке, посмотрел на чёрную, словно затаившуюся телефонную трубку и, подняв её к уху, привычно сказал:


- У телефона Крамаренцев, слушаю.


- Здравствуйте, Василий Емельянович. С вами говорит мастер спорта Кириленко.


- Здравствуйте, что-то не припомню... - Крамаренцев провёл пальцами, как гребнем, по густым тёмным кудрям.


- А мы с вами ещё не встречались, - неслось бодро из трубки.


- Вот я и хотел бы...


- ...но, надеюсь, встретимся непременно. Я даже уверен в этом. Вы - не возражаете?


- Да, но я устал, сейчас ночь. А вы что, собственно, хотите? Может, отложим до завтра?


- Нет, Василий Емельянович, вы, я вижу, не поняли меня. Мы встретимся с вами сейчас, именно сейчас, и не будем откладывать. Надеюсь, теперь вы всё поняли?


- Вы, вроде бы, не просите, а требуете? - Крамаренцеву казалось, что он возмущается, то есть, хотел возмутиться, но получилось что-то другое. Он почувствовал, что у него изменился голос. Он смутно уже догадывался о чём-то и боялся своей догадки - гнал её от себя, и поэтому не очень твёрдо добавил: - У меня смена на руках, не могу же я бросить...


- Можете, - сказала трубка почти насмешливо. - Вы правильно поняли: я вас не прошу. Значит, вы уже догадались, откуда я. Жду вас на проходной! - В трубке щёлкнуло. На том конце провода, в проходной завода, повесили трубку, и теперь сюда неслись только гудки, словно призывы о помощи.


Шёл Крамаренцев к проходной и думал - кто? Кому и зачем понадобился? Закурил. Однако успокоение не пришло - только горечь во рту, а тревога всё разрасталась.


За воротами завода он увидел на освещённой луною дороге чёрную, поблескивающую лаком, "Победу". От неё отделился высокий плечистый мужчина и направился к нему. Он был молодой, сильный - это чувствовалось даже в походке. На нём был спортивный свитер под пиджаком.


- Здравствуйте, Василий Емельянович, ещё раз, - сказал он, не подавая руки, и жестом пригласил в свою машину. Почему-то Крамаренцев ничего не спросил у него и молча подчинился. Но тот сам обронил:


- Сменный инженер додежурит за вас. Я договорился. Моя фамилия - Кириленко.


Они поехали по засыпающему городу. То здесь, то там среди жёлтых квадратов появлялись в домах чёрные провалы - гасли окна. Кириленко молчал. Молчал и его шофёр. Прохожих почти не было, ехали какими-то пустынными, тёмными переулками. Крамаренцев всё думал: может, недоразумение, ошибка?..


Ошибки не было. Рядом с трамвайной линией показалось на возвышении огромное, освещённое почти во всех окнах здание. Крамаренцев знал это учреждение, словно безжизненное днём и похожее на новогоднюю ёлку по ночам - не раз проходил здесь, когда встречался с разведёнкой Валей. Но потом связь с ней прекратилась, и он как-то позабыл об этом здании, хотя жизнь за этими жёлтыми окнами и казалась ему тогда, если не загадочной, то полной тайн. Может, за каким-то из этих окон допрашивают шпиона, пробравшегося на военный завод? Он уважал это здание. И вот сюда провели теперь его самого, ночью. Зачем? Часовой в вестибюле пропустил, даже не спросив документов. Не остановил и дежурный офицер, кивнувший шедшему впереди Кириленко.


Потом поднимались по лестничным маршам на этажи - не считал. Пошли по тихому, показалось, бесконечному коридору. На стенах доски с объявлениями, плакаты. На полу - красная ковровая дорожка. Фикусы в бочонках. Везде ярко горел свет. Стрекотали пишущие машинки за дверями. А Крамаренцев ошпарено думал: "А что я, собственно, знаю? Чем могу быть полезен, зачем?.."


Кириленко, идущий впереди, не оглядывался - шёл быстро, уверенно. Крамаренцев вспомнил испуганные глаза Любы. Значит, он и с ней так разговаривал? И она... тоже всё поняла?


Взял себя в руки: что, собственно, могут поставить ему в вину? Ровным счётом ничего. Почему же должен бояться? Решил не бояться: разговаривать, так уж разговаривать на равных. А то и впрямь подумают что-нибудь. Чего вот скис перед этим Кириленко? Надо было взять и спросить напрямик: в чём, мол, дело? На каком основании вот так, без санкции прокурора... Законов, что ли, не знаете?


Сам он законы знал и считал, что их уважают все. Он даже "заводил" себя на этом, чтобы вместо боязни, которая всё-таки не покидала его, появилась злость. Тогда не будет видно, что он боится. Чего ему бояться? Он ещё сам перейдёт сейчас в наступление...


Перед дверью с номером 310 Кириленко остановился. Одёрнул на себе пиджак, постучал. За дверью раздался спокойный, приглушённый голос: "Входите!"


В кабинете сидел за письменным столом возле окна подполковник с землистым лицом и сединой в коротко остриженных жёстких волосах. Перед ним стояла настольная лампа на высокой ножке под зелёным стеклянным абажуром - бросая на стол светло-зелёный круг, освещала пепельницу и бумаги. Из тяжёлой пепельницы вился дымок от окурка.


"А может, просто так вызвали, хотят что-то спросить?.." Вслух же сказал - почти спокойно:


- Здравствуйте!


Подполковник оторвался от бумаг, улыбнулся Крамаренцеву, как старому знакомому:


- Здравствуйте, здравствуйте, Василий Емельянович! - Несколько секунд зачем-то рассматривал, а затем поднялся, кивнул на свободный стул, поставленный перед его столом, посмотрел на часы на стене и, выйдя из-за стола, начал прохаживаться. Крамаренцев тоже посмотрел на стенные часы в огромном футляре, с медным маятником - они громко стучали. Ещё он успел заметить, садясь, что лицо у подполковника худое, с провалами на щеках - язвенник или неумеренный курильщик. Как и мастер спорта Кириленко, он был рослым, с отличной выправкой. А под глазами - тёмные отёчные мешки, как у кобры: наверное, от нездоровых почек. Улыбка же - быстрая, нервная.


Кириленко сел сбоку стола, в кресло. Оба следователя молчали, чего-то выжидая, и Крамаренцеву становилось от этого всё хуже. Он понял, что и разговор по телефону был продуман заранее, чтобы испугать его, и теперь, видимо, специально тянули с разговором, чтобы заранее подавить. Да и то, что привезли сюда ночью, а не днём, тоже, наверное, сделано с умыслом - побольше нагнать холода в душу. Оба закурили, и Крамаренцеву захотелось курить тоже - остро, невыносимо. Но он постеснялся, и нелепо, напрягаясь всеми клетками, молчал, не понимая, почему молчат и они.


Стучал на стене маятник.


Заволакивался сивой дымкой Кириленко.


Волнующе пахло папиросным дымом, и скрипели по паркету шаги за спиной - там ходил и ходил подполковник. Как маятник. Немела от напряжения спина, тикало в висках.


И вдруг шаги сзади затихли, а жёсткий командный голос резко и неожиданно спросил сзади:


- Василий Емельянович, знаете, зачем вас вызвали?


- Нет. - Крамаренцев обернулся на стуле. - Вот сижу, и мучаюсь.


Его перебил Кириленко:


- Агитацию среди рабочих разводил?


- Какую агитацию? - Крамаренцев опять обернулся, теперь к столу. Лицо у него было красным.


- Не знаешь, какую? Зато мы знаем!


И опять резанул голос сзади:


- Для чего хронометраж на трубопрокатном стане устраивал?


Крамаренцев, ёрзая на стуле, обернулся к подполковнику. Но вопрос теперь задал Кириленко:


- А стихи?! - гремел он. - Думаешь, не знаем!


Крамаренцев снова повернулся к нему. Почувствовав, что вертится, как уж под вилами, поднялся. Хотелось видеть сразу обоих и избавиться от нелепого положения.


- Сидеть! - резко приказал подполковник.


Крамаренцев сел - на лбу его выступил пот. А Кириленко, нехорошо усмехаясь, презрительно процедил:


- Ишь, умник! Нас не проведёшь, всё знаем!


И Крамаренцев понял: агитация. Вот оно что... Сразу вспомнилась эта нелепая история. На завод прибыла группа учёных трубников. Остановили прокатный стан. Разобрали его. Неделю смотрели, что-то делали. Опять пустили и 3 дня смотрели. Потом снова остановили. Что-то ещё раз поменяли, усовершенствовали, и стан увеличил мощность на 30%. Труб с рольгангов стало соскальзывать больше. А в травильном цехе, где Крамаренцев работал, с ними не успевали справляться. Пропускная способность травильных установок осталась прежней, травильщики не успевали обрабатывать трубы. Появлялись заторы, стан приходилось то и дело останавливать.


Однажды в смену Крамаренцева прибежал начальник цеха и с хода понёс:


- Ты почему мне план срываешь, а?!


- Так, Иван Макарыч, не могу же я нарушать технологию, - оправдывался Крамаренцев. - Ванны загружены полностью, а вынимать трубы из раствора раньше срока нельзя: не пройдут по ГОСТу. Что же я могу поделать?


- Поворачиваться надо живее, вот что! А то про высокую производительность труда только в книжках читаете, да на собраниях говорите. Стране нужны трубы, понял!


Надо было как-то выходить из положения. И Крамаренцев нашёл выход. Остался после смены в цехе и пошёл с часами в руке к клетям стана. Составив часовой график, он обнаружил, что если каждую четвёртую трубу отбрасывать в сторону, то травильные установки не будут задерживать общего ритма.


На следующий день он так и поступил. Поставил двух рабочих к рольгангу, и те начали откатывать крючьями каждую четвёртую трубу в сторону. Его смена в ту ночь не задерживала прокатчиков.


Так повторилось несколько раз. А на 6-й день в цех прибежал сам главный инженер.


- Крамаренцев! Ты что же это мне, а? Агитацию среди рабочих!..


- Какую агитацию, Глеб Петрович? - удивился Крамаренцев, не поняв инженера.


- А вот такую, немазаную, сухую! Уже все смены складируют непротравленные трубы возле стана. Скоро по цеху пройти нельзя будет! А всё потому, что молодой техник книжечек начитался, графики научился составлять!


- Что же в этом плохого?


- Твоё дело - химия, травить! Кто дал право поселять неверие у людей в советскую технику? - взвился инженер. - Кто? Ты мне эти штучки брось!..


Рядом курил пожилой рабочий, прислушиваясь к грызне. Инженер ушёл, а старик после того часто оказывался рядом с Крамаренцевым - словно из-под земли возникал. Крамаренцев не обращал на него внимания. И только теперь, в кабинете этого подполковника, где, как он полагал, допрашивают шпионов, в его мозгу связалось вдруг всё. Стан-то был - немецкий, не отечественного производства. А травильные ванны - отечественные. Как это, чтоб отечественные установки да не справлялись с продукцией заграничного стана? А где же приоритет советской науки? Всё стало ясным: он - "разводил враждебную агитацию". Да ещё стихи Лермонтова однажды читал товарищу вслух:


Печально я гляжу на наше поколенье.


Его грядущее иль пусто, иль темно.


Меж тем, под бременем познанья и сомненья


В бездействии состарится оно.


Оба любили Лермонтова, хвалились друг перед другом, кто больше помнит его стихов. Когда читал Крамаренцев, за его спиной появился молчаливый тот рабочий. Постоял немного, и глухо, по-стариковски покашляв, ушёл. Крамаренцев не вспомнил бы о нём и теперь, если бы не вызов сюда, если бы не реплика Кириленко про стихи и "всё знаем"!


Подполковник вернулся к столу, сел на своё место.


- Что же вы молчите, Василий Емельянович? - спросил он.


Господи, 25 лет от роду, а они - по имени да отчеству. Никто прежде так и не обращался к нему. Вася, и всё. Крамаренцев поднял голову, посмотрев следователю прямо в глаза, сказал:


- Ничего не понимаю. Что - "всё знаете", какие стихи?


В кресле шевельнулся Кириленко:


- Ах, не понима-ешь?! - Он поднялся. Глаза злые, лицо пошло гневными пятнами. - Может, напомнить? Или сам вспомнишь?


- Прошу уточнить... - несмело попросил Крамаренцев.


- Уточнить, какие стихи, что ли? Антисоветские! - заорал вдруг Кириленко.


- Антисоветских - не читал. Не слыхал даже таких, - ответил Крамаренцев, сдерживая странную внутреннюю дрожь. - Я - за Советскую власть. Воевал за неё. Вступил на фронте в партию. И прошу вас подбирать выражения. А если хотите убедиться, какие стихи мне нравятся, могу вам почитать...


Останавливая своего подчинённого, подполковник неестественно заулыбался:


- Ну, хорошо-хорошо, Василий Емельянович. Давайте... Про наше поколение, если помните. - Он перестал улыбаться.


Однако Крамаренцев начал не со стихов, а с вопроса:


- Товарищ подполковник... Простите, я ещё могу вас так называть?


- Да, конечно, - быстро ответил тот. - Вы не арестованы. Это только беседа.


- Спасибо. Я так и понял, когда ваш... - Крамаренцев посмотрел на Кириленко, - сотрудник позвонил мне и попросил ехать с ним сюда. Могу я теперь задать вам вопрос?


- Пожалуйста. - Подполковник, что-то почувствовав, смотрел на него в упор, словно боялся пропустить что-то важное для себя.


- Хорошо. Тогда скажите мне: как бы вы поступили, если бы я на звонок вашего сотрудника ответил, предположим, так... - Крамаренцев, пересиливая в себе страх, заговорил зло, возбуждённо: - Извините, мол, товарищ мастер спорта, но я... вас не знаю, сейчас ночь, я устал и вообще... шли бы вы к такой матери! А?


Первым удивился Кириленко. Густо наливаясь краской, изумлённо спросил:


- Как это? Я ведь дал вам понять, откуда я, - нажал он на слово "откуда".


- Вот именно, понять, - ответил Крамаренцев. - А почему не могли прямо сказать? Но дело не в этом... - Он отвернулся от Кириленко к подполковнику. - Как вы поступили бы?


- Но вы же так не ответили ему. - Подполковник улыбался - широко, откровенно. Усталость с него слетела. Впервые за много лет перед ним появился непохожий на остальных, приводимых сюда, людей. Обычно на этом стуле съеживались подавленные, испуганные мужчины. Вели они себя одинаково, игра шла по правилам. А этот... сопляк ещё, никогда бы не подумал... - Следователь впился в Крамаренцева изумлённым, заинтересованным взглядом, пытаясь понять: что это - случайность? Или в самом деле характер и ум? Не верилось что-то... Но всё же поинтересовался: - А почему вы ему так не ответили, Василий Емельянович? Вы не думали над этим?


- Думал.


- И что же?


- Побоялся, - честно признался Крамаренцев. - Ну, а если бы не побоялся? Ведь мог же... Или вы не допускаете этого у свободного гражданина?


- Что значит - "свободного"?


- Ну, это... Разве можно посягать на свободу граждан без разрешения прокурора?


- Ох, ты какой! - изумился подполковник. - Сидел, что ли? - Он посмотрел на Кириленко.


Тот помотал головой:


- В нашем "Деле" такого факта не значится.


Крамаренцев спросил:


- Значит, вы признаёте, что действовали незаконно?


"Законник!" - определил следователь и согнал с лица мешавшую теперь улыбку. Загасив в пепельнице окурок, зло спросил:


- Законы любишь, значит, чтоб соблюдали? Не беспокойся, законы мы соблюдём. И по всей строгости! Мы их, кстати, и сейчас соблюдаем. Ты - пришёл к нам по собственной... доброй воле.


- Как же это по собственной, когда...


- А так. Ответил на наше приглашение любезностью, и только.


- Значит, мог быть и не любезным?


Каким-то особым чутьём Крамаренцев вдруг понял, что его отсюда не выпустят, и что, стало быть, терять уже нечего, а потому и бояться больше нечего, вот ведь какие пироги. Так уже было однажды на фронте, когда освобождали Венгрию. В одном из крохотных переулков незнакомого города с названием, которое с одного раза не выговоришь, их взвод оказался в мышеловке. Впереди - были мадьяры, а сзади - появились неожиданно немцы. Тут же был убит взводный. Ещё 5 минут, и накроют всех остальных. Вот тогда он, сержант, и крикнул своим: "Может, прорвёмся, если вперёд?.." И бросился к мадьярам, которых они преследовали. От взвода осталось 6 человек.


Правда, тогда не думалось ни о матери, ни о страхе, хотя и было страшно. Но страшно было привычно, по-фронтовому. А тут вот и о матери успел подумать: "Каково ей будет, когда узнает!.." И трусил почему-то хуже, чем перед врагом. И броситься "вперёд" не решался, как тогда. А всё ещё на что-то надеялся и потому не хотел "портить отношений". Не было того мгновенного отчаяния, когда всё сметается с пути. Поэтому, всё ещё сдерживая себя от грубости, молчал.


Однако не стал сдерживать себя подполковник:


- А чего же ты не попробовал? - В вопросе была насмешка.


- Понял вас. Я допустил с вами оплошность и винить за это теперь могу только себя, так? Тогда у меня другой вопрос...


- Хватит! - Это хлопнул по столу Кириленко и, весь злобный, вскочил. - Не забывайся, здесь вопросы задаём мы!


- Тогда другой вопрос, - побледнев, упрямо повторил Крамаренцев. - Имею я право как ещё не арестованный, а свободный гражданин, не отвечать вам больше любезностью?


- То есть? - не понял следователь, вновь заинтересовываясь "нестандартным случаем".


- А не отвечать на ваши вопросы. Имею я такое право по Конституции или нет?


Следователь улыбался опять - мгновенно заставил себя.


- Но почему же, Василий Емельянович? Неужели так трудно почитать нам ваши стихи?


- Не трудно.


- Так в чём же дело? - И снова насмешка в голосе. Но губы - улыбаются. И снова на "вы". Как легко это у него: "ты" - "вы". То улыбка, то ледяные глаза.


- В чём? - повторил вопрос Крамаренцев. - Может, вы показались мне несимпатичными. Мало ли кому что захочется спрашивать... Почему я должен отвечать всем любезностью? Да и на каком, собственно, основании допрашиваете меня вы?


- Зря, зря, ты, Василий Емельянович, избрал этот тон - к добру он тебя не приведёт. Вот ты мне - кажешься симпатичным, открытым парнем. А где же - откровенность? - Глаза следователя опять были холодными, замораживали.


Кириленко вмешался снова:


- Товарищ подполковник, разрешите этому свободному разъяснить кое-что без слов?


Подполковник кивнул и, вновь закуривая, произнёс:


- Да, без этого мы, видимо, не договоримся.


Мастер подошёл к Крамаренцеву и неожиданно заорал:


- А ну, встань, падло!


Крамаренцев поднялся, и тогда Кириленко неуловимым движением ударил его кулаком под солнечное сплетение. Крамаренцев переломился в поясе и не успел ещё перевести дыхания, как новый удар, на этот раз снизу, по челюсти, отбросил его к стене и на пол. Падая, он успел подумать, что Кириленко - действительно мастер, собака, и потерял сознание.


- Ну, очухался?


Над Крамаренцевым, склонившись с графином в руке, стоял Кириленко. Крамаренцев открыл глаза и почувствовал - голова вся мокрая. И пол возле стены мокрый.


- Садись...


- На сколько?


Подполковник и Кириленко переглянулись. Мастер усмехнулся:


- Ну вот, сразу понятливым стал.


Следователь же, впиваясь взглядом в глаза, многозначительно ответил на вопрос:


- Всё будет зависеть от вас.


Крамаренцев поднялся, прошёл к своему стулу. Садясь, утёрся платком, потрогал языком зубы. Во рту был солоноватый привкус, ныла острой болью челюсть.


- Санкцию прокурора, говоришь? - спросил Кириленко, усмехаясь. - Можем, конечно, взять и санкцию. И на обыск, и на беседу, и на так далее. Понял? Так что зря напираешь здесь на формальности.


- Так, - сказал Крамаренцев и сплюнул кровь. - Беседа, значит?


- В твоих интересах всё сделано, - продолжал Кириленко. - Тихо, благородно, без шума.


- Согласитесь, - вставил подполковник, - зачем было тревожить мать, соседей?


- Разрешите закурить?


- Курите... - следователь передвинул по столу пачку "Беломор-канала".


- У меня свои... - Крамаренцев достал из кармана мятую пачку "Севера", закурил и, делая глубокие затяжки, зачем-то вспомнил, что не ответил двоюродному брату на письмо. Быстро докурил, сказал:


- Извините. Я думал, что прокуроры требуют в таких случаях доказательств вины. Прежде, чем тревожить соседей и бить до суда морды. Видимо, у меня старомодное представление о законах...


Следователь усмехнулся:


- Зачем же так обобщать...


Кириленко злобно направился к Крамаренцеву:


- Товарищ подполковник, я вижу, он ещё не всё понял!... Разрешите?..


- Погоди, капитан, - остановил подчинённого подполковник. - Ну, так что, Василий Емельянович, почитаем стихи или как? О поколении...


Нет, подполковник не шутил:


- Лермонтов, говоришь? Ну, мы это ещё проверим, библиотека у нас хорошая.


Крамаренцев не верил своим ушам: следователь сомневался, что это написал Лермонтов. Стихи ему показались сегодняшними.


- Не мог такой поэт антисоветчину нести! - гремел подполковник. - Так что бросьте эти увёртки, всё равно ведь проверим! Лучше признайся во всём честно: на "вышку" тянешь, подумай! Сколько тебе лет?


- В следующем году исполнится...


- Так, - перебил хранитель государственной безопасности, - если хочешь дожить до следующего, то думай уже сейчас...

5


Так и не успел Крамаренцев ответить своему брату на письмо. Сначала было не до писем - шло следствие. А потом ему объяснили, что с письмами у него, видно, вообще не получится. И всё этот "мастер", треклятый... Опять он его бил на допросах, чтобы подписал "показание", будто завербован немецкой разведкой. Но он этого не подписывал и даже заявил следователю, что будет на него жаловаться.


- Кому? - насмешливо спросил тот.


- Вплоть до Сталина! - выкрикнул Василий. Сам не ожидал от себя такого характера.


- Ну, и каким же образом ты это сделаешь? Вытри морду-то! На сегодня - всё...


- Напишу... Передадут.


- О чём же ты, дурачок такой, напишешь?


- Что вы тут... избиваете! - опять выкрикнул Крамаренцев. - Силой заставляете подписывать то, чего не было. Нарушаете закон... - Он вдруг вскочил, заорал так, что вздулись на шее вены: - Я же коммунист, мать твою в душу! И ты ведь, наверное, тоже? Так кому же, как не тебе...


Кириленко усмехнулся:


- Знаем мы таких коммунистов - не ты первый! Пробрался, сука, в партию, и ещё козыряешь мне этим! Демагог какой!..


- Я на фронте, под пулями "пробирался"! И не для того, чтобы молчать потом, когда кто-то, из таких вот, как ты, блядей, оскорблял меня, и с поганой усмешкой нарушал закон!


- Молчать! - заорал Кириленко. - Я те покажу "блядей"! - И ни с того, ни с сего примирительным тоном добавил: - Ничего мы, дурачок книжный, не нарушаем - такой порядок. А били здесь и не таких, как ты. И не то ещё делали... И ничего не произошло, понял!


Бить Крамаренцева с того дня перестали - обвинение стало другим: не шпионаж, а агитация. Но свидания с матерью ему по-прежнему не давали, хотя и просил. Забрали только его паспорт у матери. Писем не разрешали писать тоже - никому. Да и на чём напишешь, если нет ни бумаги, ни карандаша. А на просьбу выдать ему бумагу и ручку для письма Сталину, тот же "мастер" только рассмеялся:


- Ты, я вижу, совсем тёмный. Так я тебя немного просвещу. Какие тебе сейчас письма, если идёт следствие! Да и после... Неизвестно ещё, по какой статье пойдёшь. Может, и без права переписки.


- Разве такое бывает?


- Бывает. Всё предусмотрено. Сталину он...


- По закону?


- По закону, по закону. Всё по закону, не беспокойся. Вот дадут тебе право на одно письмо в год, тогда сам всё узнаешь! А Сталину от таких, как ты - даже не показывают...


- Не верю! Что же я вам - не человек, что ли? Я же не в Маутхаузен попал!


- Но-но! Попридержи язык, а то схлопочешь себе такую статью, взвоешь! Грамотный какой... - "Мастеру" стало весело. Видимо, он любил свою работу, власть над людьми. Спросил с насмешкой: - Послушай, откуда ты такой взялся, не пойму?


- Откуда и все! - выкрикнул Василий, вновь забываясь.


- А, это понятно. - Следователь осклабился. - Но ты, видно, всё же из задницы вышел, в виде исключения.


- Даже царские жандармы не били людей на допросах, - бормотал Василий, утирая с лица кровь. - Разговаривали - вежливо. И книги в тюрьмах давали читать, и письма.


- Откуда тебе это известно?


- Читал.


- А про "светлый карцер" ты не читал?


- Нет.


- И не прочтёшь. Можешь только лично познакомиться, если попадёшь в "пересылку" вот таким олухом, и тоже начнёшь задавать там свои вопросы.


Следователь помолчал, на глазах Крамаренцева с наслаждением закурил и выпустил ароматный дым. Спросил:


- Курить хочешь? Бери, закуривай... - Он кивнул на коробку "Казбека", раскрытую перед ним на столе.


Василий не поверил - продолжал стоять в углу.


- Подходи, подходи - бери.


Крамаренцев подошёл, осторожно протянул к пачке папирос руку. Пальцы его дрожали.


- Бери-бери, не бойся. Можешь взять даже 3, про запас. Чем-то ты мне нравишься... не пойму. - "Мастер" подал Крамаренцеву спичечный коробок, добавил: - Садись. Спички - тоже твои, у меня есть ещё.


Крамаренцев сел, чиркнул спичкой и прикурил. Но после первой же затяжки чуть не свалился со стула, так закружилась у него голова от перерыва в курении. А следователь навёл ему в глаза слепящий настольный рефлектор и, включив его, проговорил:


- Так вот, "светлый карцер" - это такая маленькая камера, как гардероб. И всё в ней внутри выкрашено белой эмалевой краской. А на потолке - вот такая электролампа в 500 свечей. Светит, правда, не в морду. - Следователь выключил рефлектор. - Но зато - круглые сутки! А тебе там - нельзя будет ни сесть, ни лечь. Спать - можно только 4 часа в сутки. Пайка хлеба на день и кружка горячей воды. Понял!


- Понял, гражданин следователь.


- А ты - жаловаться. Не советую тебе этого делать нигде: ни в пересылке, ни на этапе, ни в лагпункте. Пропадёшь!


- А можно узнать, на сколько меня посадят?


- Смотря, по какой статье пойдёшь. Стране нужны сейчас строители, шахтёры, лесорубы.


- Я - химик по трубам. По какой я пойду?


- Чудак ты, - почти добродушно заметил "мастер". - Статью дают не за специальность, а за преступление.


- Да что же я такого сделал? Гражданин следователь! - Василий чуть ли не простонал от обиды.


- Опять! - "Мастер" хлопнул ладонью по столу. - Опять ты за своё! Ты эти штучки со мной брось, у нас - ни за что не берут!


- Да я же пошёл в травильный цех, чтобы побольше заработать - там надбавка за вредность! - пытался объяснить Крамаренцев, что у него и в мыслях не было ничего иного. Но следователь перебил:


- Пойдёшь у меня теперь по 54-й! Антисоветская агитация. В РСФСР - это 58-я. От 10-ти - до четвертака, понял!


- Понял, гражданин следователь. А обжаловать приговор потом можно будет?


- Это уж как решит суд - там решаем не мы. - Следователь нажал кнопку, и в комнату вошёл часовой. - Забирай его! - приказал "мастер". Василий поднялся.


Больше они не виделись. Был негласный закрытый суд. За попытку сравнить советское правосудие с германским нацизмом - хотя какое это сравнение, всего лишь фраза: "У нас же советская власть, а не гестапо!" - дали ему 25 лет, с правом переписки один раз в год, только с матерью. А ведь он хотел подчеркнуть, что Советская власть - не гестапо: лучше, справедливее. Так и написал в своём обжаловании решения суда. Но ему даже не ответили. А товарищи по несчастью объяснили на этапе, что пусть скажет спасибо, что дали право на переписку раз в год - могли и не дать вовсе. Видно, учли его молодость.


С матерью повидаться ему так и не дали перед отправкой на этап. Тут его молодость и будущее почему-то не учли. Теперь у него впереди только 25 писем к маме на всю оставшуюся ей жизнь. Может, и не дождётся уже встречи с ним. А письма - такая тонкая для чувств ниточка, да и то один раз в год. Где ещё на земле есть такие порядки? И порядки ли это, если такая бесчеловечная жестокость...


В пересыльной Красноярской тюрьме, что возле самого Енисея, голубоглазый Василий пришёлся по душе одному бывалому заключённому, которого перевели почему-то из Карагандинского лагеря опять в северные края. Вот он-то и стал "просвещать" Василия порядкам лагерно-тюремной жизни; где только не побывал сам - с 39-го года мыкался.


Обучение он начал с того, где и сколько в ГУЛАГе тюрем и лагерей. Как стал перечислять - да ещё с указанием лагпунктов - вторая страна получилась, государство в государстве. И на Соловецких островах в Белом море, и под Архангельском, и на Колыме, и в Норильске, Воркуте, под Карагандой, под Ташкентом, и где только нет этих лагерей! Как острова в море... Полстраны валит сибирский лес, добывает уголь и строит заводы задаром, находясь ночью за колючей проволокой, а вторая часть населения делает то же самое, но за малые деньги и возможность спать с жёнами и размножаться. Эти "люди" собираются на собрания, аплодируют.


- Ничего, парень, - утешал этот Говоров, - когда знаешь, что полстраны вот так живёт, как ты, не так расстраиваешься. Зато, каких людей тут можно встретить!.. Ты на своём заводе никогда не увидел бы таких. И генералы, и профессора, академики, режиссёры, артисты, писатели, учёные. А главное, дома-то они, может, молчали бы, а в лагерях - разговаривают. Тут столько всего наслушаешься, брат, узнаешь, что будешь потом благодарить судьбу, что свела тебя с такими людьми! На жизнь начнёшь по-другому смотреть. - Он закурил. - Ну, женился бы ты дома. Дальше - что? Обзавёлся детишками, и жил бы ты червяк червяком или жуком навозным. А у нас тут, - утешал Говоров Василия, - человеком можешь стать! Понимаешь, хотя и за проволокой, а - личностью! Это лучше, чем сытой свиньёй на свободе. Правда, здесь можно стать и подонком. Только 2 пути, 3-го, как говорится, не дано. Потому что вместе с нами, политическими, шпаны полно. Вот она, уголовщина, и портит слабых. Расскажу потом...


А пока тебе надо знать - что? Тюремный язык, шифр к нашим статьям. Вот у тебя, например, раз ты сел за антисоветскую агитацию, будет написано в твоём судебном бланке - "АСА". У меня запись - "КРА": контрреволюционная агитация. А ещё есть и пострашней: "КРД" - контрреволюционная деятельность. Есть и разновидности: "КРДТ" - контрреволюционная троцкистская деятельность, и "КРТТД" - контрреволюционная троцкистско-террористическая деятельность. Понял? А самые безобидные шифры - это "СОЭ": социально опасный элемент и "ЧСИР": член семьи изменника родины. "Чесеиры" - это чаще всего женщины. Но "чесеиром" может быть и отец, брат арестованного. Да, ещё есть обозначение "ПШ" - подозрение в шпионаже.


- Так у меня с этого и начиналось, - перебил Василий.


- В первые годы, - продолжал Говоров, кивнув, - это была тяжёлая статья. А теперь к ней привыкли, потому как столько наарестовали людей по этому самому "подозрению", что уже и сами не обращают внимания на это в лагерях. Знают, что на самом деле - это обыкновенный заключённый, почти что бытовик.


- Вот жалко-то! - вырвалось у Крамаренцева. - А я и не знал, сопротивлялся до тех пор, пока следователь изменил мне мотивы обвинения.


- Вот к чему приводит незнание. - Говоров улыбнулся. - Этих "пэша" теперь даже в лагерную обслугу стали брать.


- Что ещё за обслуга?


- О, это большое дело! Ты что же, думаешь, что в лагерях, кроме лесоповала или строительства, нет никакой больше работы? Ошибаешься, парень. В бане мыться - заключённым надо? Надо. Значит, нужен заведующий баней: мыло получать, бельё, командовать кочегарами, работать водопроводчиком. Должен тебе сказать, что в лагере это - самая лучшая должность. Работа - не тяжёлая, и всегда в тепле человек. А за мыло - и еды себе наменяет.


- Выходит, завбаней - заключённый, что ли?


- Где как. Бывают и "вольняшки", но чаще из заключённых - дешевле получается. И кочегар из зэков, и сантехники, и слесаря. А повара, думаешь, кто? А каптёры?


- Уголовники, небось?


- Нет, их на такие места, где материальные ценности, не берут: разворуют всё, смертность повысится. Что с него возьмёшь потом, хоть и убьёшь? А работяги - теперь ценятся. Так что поваров берут из хороших людей. В лагере - я же говорил тебе - полно не только слесарей там, но и врачей, инженеро`в. Все конторские - из них. Сам посуди, экономист в бухгалтерии - нужен? Нужен. Счетоводы, бухгалтера? Тоже. А нормировщики? Тут уж ищут человека, чтоб с башкой был и порядочный. А вот уж все "бугры" - бригадиры по-лагерному - учётчики, распределители работ - это из уголовщины. Даже КВЧ.


- А что это?


- КВЧ - это культурно-воспитательная часть.


- Воспитатели - уголовники? - изумился Крамаренцев. - Вы же сами говорили: полно профессоров, учителей. Можно ведь из них...


- Э, парень! Что же, по-твоему, начальство лагерей пойдёт на то, чтобы идеологической работой руководили профессора? КРА? Враги народа? Нет, там, как правило, воры в законе. Они тоже есть - ахнешь! Книжек не меньше учителей прочли.


- Всё, значит, наоборот...


- А у нас - давно всё наоборот. Порядочные - во врагах, шпионах. Подлецы - у власти.


- Куда же Сталин смотрит?


Говоров посмотрел на парня долгим удивлённым взглядом и, вздохнув, не ответил. Стал рассказывать про другое:


- Я вот, когда на лесоповале работал в одном лагпункте - точковал на катище...


- Чего-чего делал? - не понял Крамаренцев.


- А. Учётчиком, значит, был - считал брёвна. Уголовник один заболел, меня на время и поставили вместо него. Вот где, парень, жизнь-то страшная была! В копейку... Это ещё было до распоряжения Сталина об улучшении условий - когда заключённого не жалели совсем. Крестьянин тёмный, и тот свою рабочую скотину кормит, заботится о ней. А там нас - истребляли, как мух. Недодал ты норму с голодухи, на завтра тебе урежут паёк. Завтра - ты уже совсем не работник... Да-а. Так вот лесоповал наш был верстах в 10-ти от лагеря. Пока дотопаем, полсилы потеряем. А ещё лес надо валить. Сил не было - худые все, как скелеты, от голодного пайка, ну, и теряли, бывало, сознание. А безжалостная тупая "ВОХРа"...


- Что за "вохра"?


- Охранники. Смотри ты, всё тебе надо ещё объяснять!.. Военизированная охрана, значит. Которая нас охраняет везде на работах. Так эти что делали, сукины дети? Поднимут вдвоём за ноги упавшего - нет, чтоб за руки! - и волокут по шпалам узкоколейки до ближайшей пустой вагонетки, чтобы отправить в лагерь. Да ведь отправляли-то - трупы уже!


- Прямо фашизм какой-то, изуверство!..


- Ну, Сталин, говорили, узнал, что передохли мы почти все и некому лес больше валить - война тогда шла, лес был нужен и для самолётов, и на шахты, и для строительства - издал приказ: не издеваться и кормить, как положено. Лагерные "придурки" не больно-то работали, на политических все выезжали...


- Какие ещё "придурки"?


- Да всё те же - уголовщина, которая устраивается под видом больных на лёгкие внутрилагерные работы. Воры, согласившиеся работать, переходят у блатных в разряд "сук", которых они презирают. Вот почему воры говорят: "осучился, да?". А ещё есть - раз уж ты тёмный совсем - "лагерные шакалы". Это совсем опустившиеся подонки. Есть "неприкасаемые" - молоденькие заключённые, из которых матёрая уголовщина делает себе "женщин" для ночных утех.


- Педерасты, что ли?


- А, значит, слыхал? Только педерасты - это люди со сдвинутой психологией, что ли. От рождения, как композитор Чайковский. А тут - всё насильно.


- Чайковский?! - изумился Крамаренцев.


- Э, да ты, я вижу, телёнок не только по лагерным порядкам. Но - хорошо, что любишь спрашивать. Среди заключённых есть и академики. Расскажут тебе такое, чего и в книжках нет. Кто из великих был болен сифилисом, чем занимался император Нерон. О том, что при первом Лжедимитрии крестьяне в подмосковных деревнях запели по вечерам. Не такой, выходит, плохой был, как нас учили всех. Учёные тут - инте-ресный народ! Так что спрашивай чаще, пригодится. Да, а сам-то я тебе - об чём? - потерял Говоров нить своего рассказа.


- Про "неприкасаемых", - напомнил Василий.


- А, да-да. Так вот: "неприкасаемым" не подавай, смотри, руки в лагере. Потому они и "неприкасаемые", что их все презирают. В лагерях и тюрьмах этих "гомосеков", как их ещё зовут по-учёному - как ни в одной стране мира! Полно...


- Откуда это известно?


- Чёрт его знает, так говорят. Объясняют это нашими сроками: тоже нигде таких нет. Вот и процветает это дело. Социализм!


Осмотрев молодое лицо Крамаренцева, Говоров заключил:


- Ты это... лучше бороду сразу себе отпусти, чтобы возраста твоего не поняли. С бородой - вообще уважительнее. Другой вид появится: помужественнее...


- Ну, а что мне ещё надо знать?


- Да много чего ещё. - Говоров принялся загибать пальцы: - Услышишь "ОП" - это оздоровительный пункт, больниц в лагерях не бывает. "ОК" - отдыхающая команда. "Кондей" - это карцер. В нём, или после него, коньки можно откинуть. "Кум" - оперуполномоченный МВД при начальнике лагеря. Легко сватает на новые сроки. "Вольняшки" - вольнонаёмные: шоферня, трактористы, другие. "Формуляр" - ну, это как бы личное дело на заключённого. Ты ещё вот что запомни на всякий случай: если тебя вдруг освободят - не оглядывайся после ворот на свой лагерь и провожающих тебя.


- Почему?


- Примета: сядешь опять. - Говоров задумался. - Ну, что ещё? "Попок" - ты знаешь: дежурные надзиратели в коридорах пересыльных тюрем. "Кормушка" - вон окно в двери нашей камеры, через него нам жратву подают. Баки большие в углу - параши с мочой и дерьмом. "Сучкосбор" - больной зек или из ослабленных. Сучья подбирает на лесоповале на трейлерной дороге. Сам лагерь - не лагерь, а лагпункт, если правильно. Вагон для заключённых - "вагонзак", с решётками. Вроде как всё? Ну, приёмы для обороны от уголовников - я те как-нибудь в другой раз покажу. И ещё разные там неписанные правила - для блатных. Иначе заедят, замучают. Лучше с первого раза давай отпор. А смалодушничаешь - рабом, сволочи, сделают.


- А где лучше, в тюрьме или в лагере?


- Конечно, в тюрьме. Тут ты, правда, полные сутки в неволе. В лагере - лес или стройка. Но там ты подохнуть можешь от непосильной работы. А кормят - тоже хуже всех стран в мире.


- Откуда это известно?


- В наших лагерях есть и иностранцы: сидели и у себя, и у нас. Ну, и ещё: в лагерях - никакого лечения. Тоже первое место в мире по жестокости к тварям божиим.


Василий изумился скорее по инерции - неуверенно:


- Да что же это такое в самом деле! Почему? У нас же на первом плане гуманизм...


Говоров опять долго смотрел на парня. Наконец, произнёс:


- Поживёшь, на гуманизм ещё насмотришься. А я тебе пока наперёд про одного гуманиста расскажу... Его теперь все заключённые страны знают: полковник Тарасюк такой есть. Говорят, его перебрасывают из лагерей в лагеря наподобие хорошего председателя в отстающий колхоз. Сам я его, слава Богу, не видал, врать не стану, а рассказывал мне про него один зек из Устьвымлага. Как он у них там поднял план по заготовке леса...


Чего придумал, умник! Всех, кто не на валке леса находился - перевёл на голодный паёк: больной ли, просто хилый. Лагерный медик ему: дескать, помрут люди. А он в ответ: "Ну, и хрен с ними! Подумаешь, на 3 сотни дармоедов уменьшится. Зато остальные - дадут план, если вдоволь начнёте кормить и пускать даже на случку к бабам". Вот и весь разговор. Не человек, зверь! Мог справить малую нужду при женщине, если она заключённая. Да и при "вольняшках" многое позволял себе - как пьяный или дурной помещик.


- Просто не верится даже во всё это, - вздыхал Крамаренцев, оглядываясь на других заключённых в камере. Почти все сидели парами - тоже шептались.


Говоров убеждённо заверил:


- Увидишь всё сам, поверишь. В каждом лагере свой садист есть, из начальства. Да это ещё что! Не заболей, гляди, пеллагрой от впечатлительности.


- Болезнь, что ли?


- "Болезнь отчаяния" называется. Тогда иссохнешь сразу весь. Начнётся понос, и помрёшь не за понюх табаку. - Говоров ещё раз напомнил: - Отрасти бороду в дороге. Чтобы в лагерях приняли тебя за бывалого, понял?


Крамаренцев кивал. Хорошо, что этот Говоров попался на его пути - рассказал всё и предупредил. Наверное, сошёл бы с ума, если б не был готов к такой жизни, хотя бы теоретически.


Ужасы начались сразу, как только погрузили их в Красноярске в трюм баржи. Как сельдей напихали, и повезли вниз по течению Енисея тем же северным путём, что был когда-то дорогою и для ссыльного Сталина. Только он плыл на палубе парохода и любовался природой. А они плыли в тот же самый край в полной темноте и трюмной вони от параш. "Страдания" на палубе показались бы прогулкой по сравнению с тем, что вождь устроил для гуманного государства. Жутко и вспоминать...


А ещё страшнее началась жизнь в одном из Норильских лагерей, куда привезли Крамаренцева осенью, с последней баржой - без Говорова, того увезли раньше. Сразу же повалил снег, завыли ветры, ударили трескучие морозы, и жизнь превратилась в кошмар, к которому не был готов даже после рассказов Говорова. Хорошо росла только борода.

Глава десятая


1


Новый замполит, майор Васильев, был замечен в полку Лосева всеми. Высокий, худой, бесцветный - волосы пепельные, сам бледный - он робко ходил по гарнизону, готовый первым поздороваться с любым, пусть и ниже его по званию, поправлял от смущения на своём кителе академический значок и, казалось, не знал, куда себя деть, к чему приспособить. Замполитом он стал впервые, до этого служил в пехоте, а тут - заняты все, на полётах...


Лосев посоветовал Васильеву спороть красные петлицы, надеть фуражку с голубым околышем и почаще ходить на аэродром. "Так быстрее у вас пойдёт, поймёте всё на месте".


Замполит послушался, но стал попадать из одного просака в другой. Началось с конфуза перед одним техником, к которому Васильев подошёл на стоянке самолётов "пообщаться". Общение началось, разумеется, со знакомства:


- Здравствуйте! Я ваш новый замполит, майор Васильев.


- Здравия желаю, товарищ майор! Техник-лейтенант Воробьёв, техник самолёта. - Лейтенант взял под козырёк.


- Очень приятно, рад познакомиться. - Васильев подал технику руку. Тот, торопливо вытер свою, замасленную, о комбинезон, подобострастно, но с какой-то ухмылкой протянул её майору.


- Чем занимаетесь, товарищ Воробьёв?


Воробьёв, взглянув на всё ещё красный околыш замполита, серьёзно ответил:


- Меняю лонжерон, товарищ майор! - Для вящей убедительности техник вытянулся, преданно заморгал странными, блудливыми глазами. Однако майора это не насторожило - мало ли какие глаза бывают у людей! - он спросил, продолжая общение:


- И сколько же вам потребуется времени? - Майору хотелось понравиться работящему офицеру, закрепить себя в его памяти: "Вот, мол, совершенно новый человек, а вникает, интересуется..."


- 4 часа, товарищ майор!


- А за 3, смогли бы, товарищ Воробьёв?


- За 3? Ну, если что для вас, товарищ майор, если хорошо надуться, пожалуй, смогу. - В глазах техника зажглись огоньки, как у кота, крадущегося к сметане.


- Вы постарайтесь, пожалуйста! А мы вас отметим потом... - Васильев достал записную книжку и авторучку. - Как вас звать-то?..


- Олег Воробьёв, товарищ майор! - гаркнул техник, поедая начальство глазами.


В книжечку майор записал: "Воробьёв Олег, техник-лейтенант. Замена лонжерона за 3 часа вместо 4-х". Где ему было знать, что Воробьёв - сын ленинградского профессора, остроумнейший парень, шкодник и нахал, не упустивший ни одного ещё случая, чтобы не "пободаться" с дурным или простодушным по неграмотности начальством, если таковое объявлялось в полку.


В тот день, словно на беду, приехал в полк генерал Пушкарёв, командир дивизии, человек строгий и "глупостей" не любивший. Собрал вечером офицеров в клуб и принялся распекать полк за недостатки.


Всё шло привычно: слушали, молчали. Кому положено - опускали глаза, головы. Так бы оно, наверное, и кончилось - тихо, без шума. Но решил вставить свое лыко в строку новый замполит - попросил на этом собрании слова.


- Да, недостатки, товарищи, ещё есть - командир дивизии правильно здесь говорил, и мы эту критику принимаем. Но есть, товарищи, и достижения, о которых мы тоже не вправе умалчивать. - Майор поднял светлую голову, осмотрел светлыми глазами притихший зал и, заглянув в записную книжку, радостно продолжил: - Стараются люди, работают! Вот, например, техник-лейтенант Воробьёв. За 3 часа, - майор сделал многозначительную паузу, - заменил лонжерон!


Зал грянул таким хохотом, что с потолка посыпалась пыль. Минуты 2 ничего нельзя было разобрать. Лосев, сидевший в президиуме на сцене, резко позвал:


- Воробьёв!..


- Я! - откликнулся голос из зала. Техник поднялся.


- Трое суток домашнего!


- Слушаюсь!..


- Ещё одна выходка, и в академию поступать не поедете! - Лосев повернул голову к трибунке, где ещё торчал комиссар: волосы пепельные, сам - красный. - Садись, комиссар...


Выступление о "достижениях" не прозвучало. Однако конец авторитету майора, окончательный и бесповоротный, пришёл в другой раз. Решив, что виною всему пехотная форма, Васильев пошёл на вещевой склад, получил форму для авиаторов, да ещё в придачу к ней летний хлопчатобумажный комбинезон для выходов на аэродром. В этом комбинезоне и явился однажды на полёты - посмотреть, чем и как люди живут.


С одного из кавказских аэродромов прилетел как раз прославленный на войне штурмовик Ил-10 - зарулил на стоянку. Машину окружили техники, мотористы. Соскучились по диковине - с самой войны не видали! - и ну, вспоминать:


- Летающий танк!


- Воздушная "Катюша"!


- Чёрная смерть!


Возгласы восхищения неслись со всех сторон. Не утерпел и замполит. Было жарко - фуражечку снял, опять захотелось лыко в строку. Похлопал ладонью по обтянутому перкалем [1]

во второй части книги ----------------------

Ссылки:

Назад

Назад

Назад

Назад