# Книга 9. Рабы-невидимки, ч.2

Борис Иванович Сотников

-------------------------------------------------------------------------------------------------- Эпопея "Трагические встречи в море человеческом" Цикл 2 "Особый режим-фашизм" Книга 9 "Рабы-невидимки" Часть 2 "Сталинская "косилка"" -------------------------------------------------------------------------------------------------


Глава первая


1


Ко всему привыкает человек - даже к лагерю с особым режимом, придуманным вождём для выкашивания политических главарей, под усиленным конвоем, с лютыми собаками, на лютом норильском морозе в 40 градусов. Всё тут отнято. И в первую очередь солнце. В декабре людей накрыла сплошная полярная ночь, и светила теперь зекам лишь надежда в потёмках: вот разберутся там, в Москве, пересмотрят дело и, глядишь, выпустят - ни за что ведь посажен. Только надежда эта с каждым днем всё слабела в них - как батарейка в фонарике.


В этот день надежды уже не было. Из раздетых тел мороз выжимал не только последнее дыхание, но, казалось, и душу - вот-вот отлетит к небесам лёгким облачком пара. Шёл утренний "шмон". Хорошо, хоть безветренно. Зеки на снегу чуть виднелись двумя шеренгами и ждали команды, стоя голыми ступнями на подостланных валенках, когда можно будет схватить задубевшими руками свои номерные ватники, шапки, ремни, лежащие горкой перед каждым. Но команды всё не было. На правом фланге у кого-то что-то нашли, и "шмон" проходил теперь не формально, а с пристрастием.


- Я вам покажу, падлы, как начальство обманывать! - ругался лейтенант Светличный, начальник конвоя. Посвечивая карманным фонариком, грелся руганью, зуботычинами. И вдруг скомандовал: - Садись!


"Садись" - на языке конвоя означает становись на колени. Только садист Светличный мог додуматься до такого распоряжения при 40 градусах - лют был, старатель.


От холода протяжно повизгивали сидевшие на снегу собаки - вскакивали, натягивали поводки, перебирали стынущими лапами. Поскрипывали валенками по насту собаководы - наклонялись, обшаривали очередную кучу барахла, на которую показывал Светличный лучом фонарика, и медленно шли дальше. И зеки, белея в темноте рубахами и кальсонами, словно привидения, продолжали стоять на коленях.


Кто-то из конвоя позвонил на вышки, и оттуда ударили по шеренгам зеков слепящими лучами прожекторов. Раз что-то нашли, "шмон" будет настоящий. Собаки, ослеплённые светом, стали злее, заволновались, будто сигнал к атаке поступил - глаза у них стеклянно сверкали. Задвигался, зашевелился и конвой, пронзённый невидимой волной тревоги - сонливость, как рукой сбросило.


- Встать!


Это Светличный сжалился, наслаждаясь своей властью. А может быть, испугался, что зеки передохнут - много слишком. За такое количество придётся и самому поплатиться. Только зекам стало ещё холоднее в настывшей одежде - а может, так лишь казалось. Вообще, всё казалось странным, не реальным в этом безжизненном свете, пляшущем на площадке. Тёмные тени мечущихся людей; собаки на поводках с электрическими глазами; заблестевший солью снег, взявшийся ноздреватой коркой на сугробах и вытоптанный на квадрате для "шмона"; отставшие от других при одевании зеки, всё ещё белевшие рубахами и кальсонами, напоминающие ограбленных в полночь, парализованных морозом и страхом, с негнущимися пальцами. Всё было, словно из дурного сна. И чернела впереди колючая проволока, намотанная на высокие мазутные столбы косыми рядами - ад. Снег, сдуваемый ветрами, на проволоке не держался - только на колючках, делая их похожими на новогодние ёлочные игрушки, освещённые светом далёкой счастливой жизни детства. Теперь светил другой свет...


"Когда же это кончится, когда?!." - тоскливо и непрерывно думал Крамаренцев. Сдвинуться дальше этого и подумать о чём-то ещё он не мог - замёрзло что-то внутри головы.


- Когда бороду обреешь, сука? Я тебя спрашиваю или кого?! - взвизгнул Светличный истерически, и в упор навёл в глаза зека луч фонарика.


Глаза Крамаренцева в свете казались тоже стеклянными, недвижными, как у мертвеца, но от света и холода слезились, и это произвело на лейтенанта тягостное впечатление: "Плачут после смерти?.. Чёрт знает!.."


Сам Крамаренцев тоже не понимал ничего, словно одурел. Не понял и тогда, когда лейтенант ударил его по скуле - всё молчал, отрешённый от действительности. Лишь громадная борода его, заиндевевшая от мороза и топорщившаяся, как широкий ледяной веник, подрагивала от нервов - значит, был живой.


- Опупел, что ли, "Борода"? - спросил лейтенант уже незлобиво. Знал, на сильном морозе бить в лицо нельзя - может привести, как говорили инспектирующие медики-гуманисты, к "летальному" исходу, то есть, к перелёту в иной мир. Но что же было делать, если не отвечают тебе? И лейтенант снова скомандовал:


- Са-ди-сь!.. - Плюнув, пошёл дальше - холодно на одном месте стоять.


И снова все раздеты и на коленях - на подостланных валенках. Крамаренцев услыхал чей-то шёпот:


- "Борода", ты не заболел? - Спрашивал, кажется, Гаврилов - его голос. Ответил ему тоже шёпотом - оказалось, рядом "сидит" человек:


- Не знаю. Не чувствую ничего.


- Так и околеть можно.


Больше они не говорили - берегли тепло внутри себя. "Шмон" от них удалялся всё дальше. Апатия у Крамаренцева прошла, и он опять начал думать связно. Вот только непрерывная дрожь донимала во всём теле.


Думать лишь о том, что замёрзнешь, нельзя, это смерть, говорили опытные зеки. И Крамаренцев представил, как поведут их из зоны в сторону города. Стынет тундра от тишины и мороза. Отсвечивают от полярного сияния ледяным блеском сугробы. И вот наполнится эта тундра скрипом от валенок и тысячеголосым простудным кашлем, отхаркиваниями. Но будет уже теплее - от того, что одеты, от ходьбы. Будут скулить на поводках собаки. Будут материться, собачась, конвойные, проклинающие зеков и здешнюю жизнь. Но это уже не страшно - в дороге охрана не дерётся: не любит задерживаться на морозе. А потом покажутся огни стройки. Возле развилки снежных дорог колонну остановят - будет небольшой перекур. С медеплавильного комбината прибудут грузовики, и часть зеков увезут на завод на транспорте - в тепло, к гражданскому вольному люду. Там и порядки помягче, и сердобольные женщины есть - хлеба могут подбросить кусочек, письмо передать, проходя мимо, а то и посылку, присланную с воли. Правда, им за это тоже может быть высылка или срок. Но, куда ещё высылать с крайнего севера? И всё-таки идут они на такое не часто, только в особых случаях, когда видят, что доходит человек или уж очень важное известие на его имя пришло по нелегальной почте. Да и то, отдают не сразу, а сначала предупреждают, проходя мимо: "Приготовься: назад мимо тебя буду идти - передам посылку, ватник держи расстегнутым". Зек уходит в тёмный закуток и ждёт. Обмен происходит почти мгновенно. А дальше - уже твоё дело, где прятать, где кушать, с кем поделиться. Посылочки эти - всегда в узком и длинном мешочке в виде пояса, да ещё и завязочки на концах. Если в посылке пришлют тебе что "неформатное", переправщики разрежут всё на "стандартные" кусочки. Ну, да Крамаренцев сам этого не видел ещё, только слыхал. Ему ещё ничего с воли по нелегальному каналу не приходило: не обжился. Зато все новости, идущие в лагеря с воли, знал, как и все. Норильчане слушали "Голос Америки" ночами по радио, и передавали, о чём там говорилось, и свои "бестелеграфные" новости - как пьянствует в Москве сын Сталина, или, за кого вышла замуж дочь Сталина. Это всё - в цехах. Говорили, узнать проще пареной репы, хотя охрана была и внутри. Однако за всеми не уследишь. И вообще там, на заводе, терпимая работа, другая начинается жизнь... Туда только опаздывать нельзя, потому и присылают грузовики.


А Васе Крамаренцеву - на строительство дороги идти; здесь, на развилке останется. Уголовники - разбредутся по обогревательным балка`м, начнут возле гудящих печек баловать картишками; а ты - за них вкалывай, норму давай за всю бригаду. И ничего с этим не поделаешь - конвой воров не трогает. Их и на "шмоне" не проверяют по-настоящему - так, для видимости. А они ножи с собой носят. Попробуй, заставь такого работать, если ты - безоружный. Весь день придётся гнуть горб одним только политическим. И жить ожиданием, когда отведут тебя вечером в лагерь. Там будут короткие радости: ужин (обед на стройку привозят, это не радость ждать очереди на морозе, чтобы попасть потом на 3 минуты в бало`к), весточка с воли, если принесут с медеплавильного, да тепло возле печки - всё-таки не на 3 минуты. А потом и там начнётся каторга - своя, ночная.


Что для зека хуже мороза, забивающего дыхание, хуже голода, делающего мужчину лёгким, как ребёнка, хуже ожидания конца срока, который проходит за двойными рядами колючей проволоки и, ещё неизвестно, кончится ли свободой или могилой в заброшенной штольне горы Шмидтихи? Могил тут для умерших не роют. Трупы привозят, и сбрасывают, как замёрзшие поленья, прямо из грузовика. За неделю в каждом лагере набирается - что тебе в большом городском морге. Так что` ещё хуже всего этого? Спросить любого, ответит: уголовники.


С охранниками - даже лютыми - зек только половину лагерной жизни проводит. А с уголовниками - всю: спит рядом, ест, работает на стройках. Работает, правда, надрывается - один. Уголовник - в балке`, возле печки картишками орудует. Может, твою жизнь проигрывает. А наряд закроют и на него - дескать тоже выработал норму. А всё потому, что бригадиры - всегда уголовники, самые отпетые причём. И нет от них никакого житья, никакого спасения.


Жаловаться? Куда? На кого? Завёл этот "порядок" сам Сталин. Начальство - тоже всегда окажется в стороне. "Зарезали ночью человека? А что мы с этим можем поделать? Уголовщина же! Разве за всеми уследишь? 4800 зеков в лагере - шутка! А лагерей сколько!.. Тут уж совсем не до шуток: в ином государстве Европы граждан меньше, чем здесь заключённых. Меры, конечно, принимаем: обыскиваем каждый день, сажаем в БУР. Да ведь у них там жизнь, сами знаете, по своим законам течёт - разберись, кто из них виноват! Опять же молчат все, круговая порука. Даже "вышки" не боятся, мерзавцы!"


Приезжала, говорят, и комиссия. Проверку делала. Только не в лагере, конечно - в городском ресторане. Пила, кутила, смеялась вместе с начальником лагеря, знатоком историй. Спала в номерах с бойкими девками из женских лагерей. И, получив на "дальнюю дорогу", уезжала опять к себе в Красноярск - административный центр этого края лагерей, распахнувшегося тайгой и тундрой на две Европы. Мало ли что может случиться на такой территории. В Гамбурге - один город всего! - за ночь больше убивают. А тут... подумаешь, дело великое, зека зарезали. "Обоюдная воровская драка". Так и писали в своих актах-заключениях, оставляя их на память о себе и по приятно проведённым дням. Да и случалось это не часто - забыли уж, когда.


Плохо помнит об этом (теперь любую смерть списывают на "попытки к бегству") даже начальник лагпункта номер 17 майор Шкрет, прослуживший тут ещё до появления Василия Крамаренцева 12 лет; с 38-го года на благо родины старается. Да это и не диво, что он не помнит - не зек. Вот вор-мокрушник "Крест-Маузер", тот всё помнит - 28-й год по тюрьмам сидит, правда, с короткими перерывами. В Норильск его привезли раньше всех - в 35-м, когда ещё всё только строилось здесь. 72 года судимостей набиралось у мужика по бумагам.


Однако все порядки знал и майор. Зеков начинали приучать к повиновению и страху ещё в пересыльных тюрьмах, куда прибывали они в зарешёченных вагонах. Последняя "пересылка" была в Красноярске. Вот в её бараках политические проходили последнюю сортировку и первое настоящее крещение. "Крестили" уголовники. Не крестом, не святой водой - финками и кровью. Грабили, а потом, перепуганных и дрожащих, православных и не православных, сажала охрана на одну баржу и... плыви, народ, до самой Дудинки.


Плыть хоть и по течению, а долго. 11 суток плыл Крамаренцев. Ни неба не видал, ни берегов красивых - одна трюмная духота и вонь из параш. Уголовщина за эту "навигацию" сделала из политических заключённых своих рабов, бессловесную скотину. Так что в лагерь прибывали все уже обкатанными и покорными - охране с ними нечего было делать. Великая сила уголовники, умело организованная и вооружённая всегда. Делай после неё с зеками, что твоей душе угодно - хоть узелки на память вяжи.


А комиссии плыть из Красноярска пусть и комфортабельным пароходом с каютами, а всё равно далеко, накладно. Да и навигация только летом. За долгую полярную ночь, что проходит с момента убийства, не только следов крови не остаётся, а, бывает, что и самих свидетелей. Мрут людишки на севере: цинга, язвы, чахотка - мало ли болезней на свете. Проверь потом, как оно было, кто и когда исчез? И ездить по этим делам перестали. Хороший порядок установился, налаженный. С 37-го налаживали... И было в северных лагерях тихо.


- Встать! А-девайсь!.. - скомандовал лейтенант.


Слава Богу, кончился проклятый "шмон". Оторвавшись от дум, Крамаренцев схватил закоченевшими, негнущимися руками шапку с нашитым на ней номером - и р-раз, скорее на голову, чтобы не мёрзла больше. Теперь на себя ватные штаны - 2. Портянки на ноги - и в валенки! - 3. Шапку с головы под мышку - и скорее на тело грубую суконную рубаху. Шапку опять на голову - 4! Ватник на себя - 5. Ух, мать твою в душу, задубело как всё, коробом держится! Ну, да ладно, теперь только пояс на себя...


- Шевелись, падлы! - доносится голос Светличного откуда-то слева. И тотчас гаснут прожекторы, ослепив этим ещё раз, и трубно начинают лаять собаки.


Крамаренцев оделся быстро, и ремень успел застегнуть потуже, чтобы не дуло снизу. В ожидании команды "строиться в колонну!" начал приплясывать, махать руками, обхватывая себя и отпуская на новый взмах. Однако тело его задеревенело за последние 3 минуты "сидения", и тепла он не чувствовал уже совсем. Но знал, надо прыгать, прыгать - все зеки прыгают, без этого кончишь чахоткой, Шмидтихой потом, и всё это очень быстро, оглянуться не успеешь.


Продрог и конвой в полушубках - было не до строгостей. Лейтенант выбежал вперёд, остановился, поднял над собой руку:


- В ка-лонну па читы-р-ре, ста-навись!..


Построились быстро - хотелось скорее согреться в ходьбе. И их повели: сразу. Охрана тоже замёрзла и потому торопилась.


Впереди показались проходные ворота - вахта: караульное помещение, колючая проволока в 2 ряда, 2 вышки по бокам с часовыми и пулемётами. Над караулкой (бревенчатая изба) белым паром дымок вьётся.


Однако тёплая служба там кончилась. Завидев строй, из помещения выскочили на мороз солдаты, начкар. На вышках часовые опять включили прожекторы, и свет снова полоснул по идущим зекам. Охранники выскакивали из лагеря за ворота и выстраивались там, оцепив площадку полукругом.


Визжит, как от боли, под ногами снег, зеки стремительно приближаются к воротам, от которых падает на снег чёрная тень. Часовые на вышках навели пулемёты - все под прицелом. Защёлкали затворами карабинов и те, что стояли полукругом за воротами. Поджидая "врагов", приплясывал на снегу начкар - ему пересчитывать их.


А этим, подошедшим, опять ждать на стуже, пока их пересчитают. Господи, когда это кончится?..


Всё-таки кончилось - пересчитали, счёт сошёлся. Тогда ворота распахнулись, и лейтенант скомандовал:


- Спр-ра-ва па-аднаму... ша-гоом а-рш!..


И снова начкар громко считал:


- 1... 2... 3... 8...


Заключённые выбегали за ворота семенящей трусцой и там вновь выстраивались в колонну по 2 и замирали под дулами карабинов охраны. Визжал снег под ногами выбегающих, повизгивали на поводках продрогшие густошерстые овчарки. А счёт всё шёл, шёл, и не было ему, казалось, конца, как не было его и у этой проклятой лагерной жизни.


- Все? - резко спросил начкар лейтенанта.


- Так точно, все! - ответил Светличный.


- Записываю: выведено вами 3 бригады, 142 заключённых. Чтоб столько же было и назад!


- Если не подохнет кто-нибудь по дороге, - пошутил Светличный. Лицо его походило на морозе на оплывшую стеариновую свечу. Он подал команду своим конвойным следовать по маршруту.


Погасли прожекторы, замирал и отдалялся собачий лай, тише становился и визг пилы на лесопилке, и гул моторов - зона осталась позади. Теперь только снег скрипел на дороге под сотнями валенок, да покрикивали на растянувшуюся колонну охранники - грелись злобой.


Грелись и зеки - шли ходко, так, что можно стало и думать: оттаяли чуть-чуть. А ноги... ноги сами идут.


Привезли их тогда из Дудинки в лагпункт N17 по узкоколейной железной дороге. Километров 5 не довезли до города и повели пешком - на северо-запад. Голое место кругом, низкие тучки над землёй стелются, и вдруг на этом ровном тундровом столе показались чёрные вышки и двойные ряды колючей проволоки на столбах. Сердце тоскливо сжалось в недобром предчувствии и дрогнули души: неужели это не в Германии?..


Подошли ближе: бараки, много бараков.


Вышек насчитали ровно 13 - чёртова дюжина. И на каждой - солдат с пулемётом, враждебной собакой, и прожектор. Весь лагерь - километр на километр - обнесён колючей проволокой.


Их ввели в лагерь через южные ворота - вахту. А ещё есть такая же вахта с восточной стороны. Перед вахтами - утрамбованные площадки. На них выстраивают зеков для "шмонов" или приёмки. Если в первый раз, то знакомят с порядками и дают номер, который потом нашьют каждому на его шапку и на правую штанину ватных брюк чуть выше колена. Номер определяет начальник особого отдела в лагере, майор МГБ, фактический хозяин всего и всех здесь. Прозвище у него - "Кум". Участвует в новых "крестинах": вместо старого и ненужного больше имени даёт новое - номер, что обозначен на формуляре каждого. Возится "Кум" с "крестниками" и после на допросах. Начальник лагеря допросами не занимается.


Справа, с северной стороны, почти в самом углу зоны - строение на 100 собак: "собачий дом". Раньше, говорят, собак кормили зеки. Но стали объедать собачьи пайки, к тому же ещё и грелись там - у собак тепло. И теперь псов кормят специальные собаководы - больше собачьей едой не разживёшься. Опять же, собаки должны реагировать на ватники зеков враждебно, а не видеть в них своих кормильцев.


В 10-ти метрах от лагерной проволоки вытянулись ниточками 4 ряда бараков для зеков. В каждом ряду 3 барака. Между рядами - 10 метров ничем не застроенного пространства, если не считать деревянной уборной посередине на 20 очков. По уборным до 12-ти ночи светят прожекторы с вышек. Освещают они и стены, и входные двери бараков. На каждый барак - одна дверь с освещенной стороны. С тыльной стороны нет ничего, глухая стена. Против других двух рядов бараков - опять вышка с прожектором. После 12-ти ночи двери бараков закроют снаружи на засов: кончится власть охраны над зеками, начнётся другая - уголовная. Прирезать могут ночью или задушить, чтоб никто не слыхал, да это бывает не часто - уголовники любят больше поразвлекаться.


Дальше - ещё один квадрат из колючей проволоки. Позже узнал: это БУР - бригада усиленного режима. И так он "строгий" в лагере, а в БУРе - сверхстрогий, стало быть. Внутри квадрата - 2 барака для проштрафившихся по мелочи. Камеры-одиночки без печек, 200 граммов хлеба с водой на день и особо злая охрана. Но так живут в БУРе не все. "Крест-Маузер" - пожизненный заключённый, уголовник-старик с лысым жёлтым черепом и седыми кустистыми бровями - живёт там постоянно, отдельно от всех - с колбасой, спиртом, специальной печкой: словно в насмешку над идеей БУРа. Но живёт он там потому, что из БУРа на работу не выводят. От работы у него "освобождение с детства" - не "сука"! Из БУРа не выводят на "шмон". Тоже противопоказано при его "воспитании". У "Креста" особые заслуги перед "Кумом", да о "заслугах" этих лучше молчать. Они оба и молчат.


Однако, если "Крест" захочет размяться, надо сказать только слово. И уйдёт "Маузер" на всю ночь в город, и никто его не остановит: у него пропуск есть. "Маузер" по отношению к "Куму" благороден - не сбежит, в городе никого не убьёт, не ограбит. Погуляет в малине, попьёт, переспит с подругой - теперь уж и не спит - и снова на месяц в БУР. Куда ему бежать? Родственников нигде у него нет, семьи никогда не было. Да и зачем бежать? В другой раз такой жизни в БУРе ему не сотворят, а далеко здесь не уйдёшь - всё равно поймают.


Против БУРа - барак-клуб на 400 человек. Там бывает раз в месяц кино, лекции "Кума", чтобы вели себя хорошо, самодеятельность. Заправлял самодеятельностью известный в прошлом режиссёр. Впрочем, "заслуженных", говорили, немало. Певцы, музыканты, артисты, философы - всяких хватало. Актёром оказался и новый друг Крамаренцева, которого он здесь себе обрёл - Саша Германов, 25-летний артист московского цирка.


Самодеятельность зеки любили - шли в клуб, как на праздник святой. Где ещё такие концерты увидишь? Многие и на свободе не видели: не в каждом областном центре так споют и сыграют. Даже на уголовников действовало - уходили с концертов просветлёнными, с человеческим выражением в глазах, со слезами. Да жаль, редки были эти праздники, которые посещало даже лагерное начальство. А бывшие колхозники, "деревенщина", приходили почему-то в совершенное изумление от стихов Некрасова, Пушкина, Есенина.


Рядом с клубом стоял магазин - махорка, сахар, селёдка. За магазином - барак-столовая: длинные и осклизлые деревянные столы, лавки вдоль них, рыбная тухлая вонь и клубы пара. Уходят отсюда с желанием поесть. А всё же зеку здесь - радость: тепло, отдых от охраны и даже от уголовников, от нечеловеческой работы - 30 минут жизни, почти что свободы!


И ещё набегает зекам 30 светлых минут. За столовой - барак-баня стоит: вошебойка, тазик горячей воды, тепло и чистое бельё. Тут, когда много пара, и поплакать можно над тазиком - никто не увидит. Только счастье это бывает лишь один раз в 10 суток.


А южнее бани - самое страшное на этом свете: 100-метровый квадрат, обнесённый двумя рядами проволоки. Лагерь в лагере - карцеры. Барак буквой "П", поделённый на камеры-мешки - низкие, с заиндевевшим цементным полом, без постелей. Голод, темнота. 10 суток не выдержит там и ломовая лошадь. Людей же оттуда обыкновенно выносили - ногами вперёд. Потому и провожали зеки товарища в карцер, как на кладбище: прощались заранее. Даже охрана понимала это и не мешала обниматься. Больше других пересажал заключённых в карцеры лейтенант Светличный - любил смотреть на проводы. Они в нём что-то будоражили, какое-то странное чувство возникало в душе при виде их глаз - светлое, словно оправдывающее фамилию.


В юго-западном углу - опять 4 ряда бараков для зеков. Там всё точно так же, как и на северной стороне - одна жизнь, одно и устройство. Во всех лагерях так. А их тут!.. Даже 2 женских есть и 4 лагеря-каторги для "особых политических".


Недалеко от южной вахты - единственное здание не барак: двухэтажное, кирпичное, с кабинетами. Это - административный корпус. Там сидят "Кум", начальник лагеря, другие ответственные лица, к которым по утрам слетаются с объектов нарядчики. Сюда же выползает иногда из БУРа, как паук, ночью и "Крест-Маузер". Редко кто это видел. Шёл "Маузер" на свидание к "Куму", припадая на правую, повреждённую ногу.


А после свиданий этих, обычно через день или два, в лагере кто-нибудь умирал, залившись кровью. И всегда это был человек, который начинал обрастать авторитетом или сплачивал вокруг себя группу, дающую отпор уголовщине. 23 раза пролилась так в этом лагере кровь. И 23 раза "Кум" делал вид, что ничего не случилось, и дознаний не учинял. А "Маузер" по неделе гулял на свободе, а потом опять уползал в свой БУР - подальше от сторонних глаз и мести политических.


И ещё один барак имеется в лагере - медпункт на 6 коек, с фельдшером и двумя санитарами из зеков. А за перегородкой, в этом же бараке - тюремная бухгалтерия. Больше ничего в лагере нет, кроме двух телеграфных столбов в центре. На каждом по большому алюминиевому громкоговорителю, направленному в разные стороны (иногда "Кум" включает пластинки с песнями или важную передачу из Москвы, которую можно слушать и зекам), и по термометру на двухметровой высоте, чтобы не раздавили. Если на обоих термометрах дружно минус 40 (но сначала ты ещё попробуй залезь на столб и посмотри - лазит начальство по специальной лесенке), на работу не поведут: актированный день. Ещё актированный день бывает, когда набросится на Норильск "чёрная пурга" - колючая смерть с диким морозом и ветром. В чёрную пургу "работает" только небо, больше никто.


Всё это узнал и рассмотрел Василий позже. А тогда, после первого лагерного "шмона" и присвоения номеров, конвойные начали разводить их по местам. Крамаренцева повели к юго-западным баракам.


Барак был, как все - низкий, длинный, стены - из двух рядов досок, между которыми, как и везде, засыпана земля, перемешанная с опилками. Посередине - единственная дверь. От двери - коридор, разделяющий барак на 2 половины, левую и правую. На левой стене коридора одна дверь, чуть дальше - вторая. На правой стене - так же. Всего в бараке 4 отсека. Крамаренцева втолкнули во вторую дверь по левой стороне - там его место согласно решению начальства. Однако жизнь на новом месте завертела его сразу так, что внутреннего устройства отсека не успел и разглядеть.


Рассмотрел потом, когда вернулся из лазарета и узнал, какой в лагере существует порядок. А порядок был мудрый. Отсек в бараке - бригада. В бригаде 50 человек: 12 уголовников (по числу святых апостолов) и 38 политических. Каждый барак в архитектурном и административном отношениях похож на другой - такой же, как 2 капли воды. Возле двери - дневальный с питьевым бачком и кружкой. Над дневальным - лампочка, одна на весь отсек. По другую сторону двери - большая параша-бак, закрытая крышкой. После чистого воздуха - вонь, а притерпишься - ничего, и тут живут. Дневальный следит ночью, чтобы поднявшийся по малой нужде зек, не нагадил в парашу по большому. Даже, если заболел живот, терпи, гад, иначе за дополнительную вонь последует возмездие - жестокий самосуд. Так что "большие" дела справляй только днём, приучай свой организм... если не хочешь его повреждения.


Вдоль стен барака - двухэтажные нары из досок, разделённые проходами на отдельные "купе"-вагонки. Между рядами нар - коридор шириною в полтора метра и длинный, как в вагоне. Коридор этот упирается у дальней глухой стены в кирпичную печь: там греются зимой после работы, сушат валенки, вдыхают запах оттаявших дров, сырого дыма и вспоминают дом - далёкий, полузабытый. Он предстаёт теперь только во снах. Да лучше б и не снилось - проснёшься, не хочется жить.


Есть в отсеке 2 узких, зарешёченных, окна, да и те на общественный сортир смотрят - что через них увидишь? Но всё равно этот дополнительный свет занят всегда уголовниками. Возле одного - спит "бугор" (бригадир), главный уголовник, который хранит свой кинжал ночью на подоконнике. Справа и слева от него - ночуют по 3 рядовых уголовника: его "гладиаторы". У них тоже ножи, только поменьше. Больше ножей ни у кого нет, даже сантиметрового, даже у остальных уголовников: на "шмоне" всё равно отберут, если кто и обзавёлся и спрятал. А тогда - БУР. Это "бугру" и его "гладиаторам" хорошо - их "шмонают" только для видимости, иначе власть их над зеками может быть свергнута другими, что начальству не выгодно.


Всё видно в лагере, с первого раза. И вошедшего в лагерь тоже видно. А встречают здесь новеньких всегда на особый манер - воровская традиция-развлечение...


Однако Крамаренцева привели в барак неожиданно - не ждали его там в тот вечер. В бригадах везде была норма, по 50 человек, никто не умер, не ушёл в лазарет. Словом, к встрече не готовились. Но... всё-таки "встретили".


- Во, привёл вам ишшо одново на жительство, - сказал охранник, отворив дверь в отсек и проталкивая вперёд Крамаренцева. - Иди, паря, там покажуть те место. - Охранник был человеком пожилым, зарабатывающим сверхсрочную деньгу, молоть попусту не любил и остался доволен: не взбунтовалось, кажись, жульё. Но радость его была преждевременной.


- Ты куда его привёл, гад мусорный?!


- Не вишь, что ли: у нас - норма!


- Веди, сука, в другой барак!


- Самим тут дышать нечем!


Однако и охранник не лыком был шит - осадил кодло сразу:


- Ты, долговязый, вот чё, не гуди на меня паровозом, понял! Молод ишшо учить. В 37-м тут скольки сидело, а? Не знаешь?..


- Ну?


- Хрен гну! 72, понял! Вот и не гуди. А вас тута - 51 токо будет, эко диво. Проживёте.


- "Куму" жаловаться будем: охранник, а сам нарушаешь порядок! - не унимался долговязый узкогрудый зек по кличке "Тюлька".


- Это не я нарушаю. По-ря-док!.. - передразнил старик. - Вашего брата нынче опять везде хватають за што ни попадя. Я, што ль, это придумал! - И пошёл к выходу, буркнув Крамаренцеву уже на ходу: - Ня слухай их, паря, иди до бригадира и няхай определяить. Так начальство решило. Всё!


Дверь за ним затворилась, и Крамаренцев, а вернее уже не Крамаренцев, а номер 200356, остался перед блатными один.


- Подь-ка сюда! - позвал из глубины отсека чей-то голос с нижних нар. Василий направился на голос.


На нижних нарах вагонки сидел маленький, с откормленным лицом, заключённый. На лице у него, морщинистом, уже не молодом, был неглубокий шрам - от уголка рта к левому уху - и небольшие, бегающие глаза с желтизной. Рядом с ним сидел огромный, белоголовый от стриженой седины, старик с лицом благородного артиста. Его тёмная, засаленная роба не вязалась со строгой и, казалось, чопорной внешностью. Старик был гладко выбрит, от него пахло хорошим одеколоном, и это тоже было удивительно здесь. Он мельком взглянул на Крамаренцева и, отвернувшись, сказал:


- Ну, я пойду, "бугор". Значит, договорились? Я так и скажу своим.


- Погоди, "Белый", останься. Успеешь в свой барак.


Старик опять сел, а бригадир спросил Крамаренцева:


- Фраер?


- Политический я, - тихо ответил Василий.


- Та-ак, значит, уже сидел, - заключил бригадир, продолжая спрашивать: - Как тебя будем звать?


- Василием, - спокойно сказал Крамаренцев. - А тебя?


- Я "бугор" здесь. Вахонин я, понял! Тебе надо меня бояться и слушаться, как папу. - Вахонин заржал, обнажая золотые и прокуренные гнилые зубы. - Ну вот, всё про меня понял? А теперь, на первый раз, сыми с меня "корочки". - Он кивнул на крепкие свои сапоги. - И ищё вот шё: постираешь для меня портянки. Считай, шё это тебе правительственное задание. Гы-гы-гы! Испачкалися они в меня, пахнуть - гы-гы-гы!


- А вот этого я делать не буду, - ответил Крамаренцев напряжённым, зазвеневшим голосом, в котором всем почудилась непреклонность.


- Чё? - изумлённо спросил бригадир, поднимаясь с нар. - Это через почему же?


- Не догадываешься?


- Не. Ты поясни, я буду знать. Может, ты сын Кагановича?


- В 17-м году у нас что было? - ответил Василий вопросом на вопрос.


- Не знаю, - глумился Вахонин. - Я в 20-м тольки родилси. Межьду протчим, в Одессе. Гы-гы-гы!


- Ну, так я напомню тебе, - тихо сказал Крамаренцев. - В 17-м у нас была революция. И знаешь, что она отменила? Кстати, и в твоей Одессе тоже.


- Шё она отменила? Я слухаю на тебя... - Вахонин издевательски выгнул шею, изображая, что наставляет ухо, а сам ловко тасовал колоду карт.


- Она отменила господ и холуйство. Так что ты - выступаешь против решений Советской власти. - Крамаренцев старался твёрдо смотреть в глаза уголовнику, зная, на что идёт, помня наставления Говорова: отпор надо давать сразу, если не хочешь превратиться в раба. Жёлтые глаза Вахонина нервно забегали по сторонам. Видимо, чтобы выиграть время и принять какое-то решение, а заодно и не уронить себя перед зеками, приготовившимися к спектаклю, он спрятал карты, заложил руки в карманы и, напевая под нос: "Не долго музыка играла, не долго фраер танцевал...", сделал круг, обойдя Крамаренцева и разглядывая его как бы со всех сторон - чего, мол, сто`ит гусь? А затем громко позвал:


- "Комар"!..


Откуда-то с верхнего ряда вагонки соскочил сухонький зек, на вид - подросток, и пошёл на зов. Подойдя и обнажив жёлтые корешки от зубов, он сказал:


- Слушаю тебя...


Глядя на него сбоку, Крамаренцев понял - перед ним не подросток, а человек не молодой уже, только с розовым, без морщин, видимо, обожжённым лицом.


Вахонин приосанился:


- А ну, скажи, "Комар", шё нам говорил тут начальник лагеря за Советскую власть? Та не, ты так не скажешь, - продолжал он ёрничать. - Я скажу ему сам. Слухай, фраер, на меня: шё скажют тебе умные люди. А скажют они тебе то же самое, шё говорил им начальник лагеря: шё про Советскую власть тут, межьду протчим, забудьте: нема. 5 тысяч кило`метров отсюдова до Советской власти, понял! - зло выкрикнул Вахонин. - А теперь, когда я тебя, сука, просветил, сыми с меня корочки. Гы-гы!


У Крамаренцева затрепетало что-то в груди, но всё же ответил с прежней твёрдостью и упрямством:


- Я уже тебе сказал: холуём не был и не буду!


Вахонин весь по-кошачьи подобрался, перешёл на зловещее пришепётывание:


- А ты законы Фени, сука, бо`таешь? А то, шё у нас в Одессе таких, как ты, давят ещё в зародыше. Шё из тебя я исделаю щас такой форшьмак, шё тебя ро`дная мама не узнаеть! Шё от дружбы с тобой откажются даже инвалиды, гы-гы. Шё ты всю оставшуюся тебе жизню будешь работать на одно лекарство, падла! - Бригадир "заводил" себя. Крамаренцев видел по его глазам, что его уже захлёстывает звериная злоба.


- "Чайник"! "Тюлька"!.. - выкрикнул Вахонин истерично, покрываясь пятнами. - Исделайте его!


По коридору шли медленной, намеренно вихляющей походкой 2 уголовника - плотный "Чайник" с ушами-кольцами и длинный, глистообразный "Тюлька", "гладиаторы" бригадира. "Чайник" демонстративно поигрывал колодой карт - сгибал её и, подставив под листы большой палец, отпускал. Раздавался лёгкий веерный треск. "Тюлька" демонстративно дышал на полированное лезвие финки и загадочно ухмылялся.


- Щас кудрявого барашка за-ре-жим: бе-бе-е!..


Крамаренцев рывком шагнул к "Тюльке" и, как учил его в Красноярске Говоров, мгновенно схватил левой рукой уголовника за локоть, пресекая этим удар, а правой рукой за кисть с финкой и резко потянул её вниз, нажимая при этом своей левой рукой вверх, на локоть врага. Уголовник взвыл и выпустил нож на пол. Крамаренцев его подхватил и сразу же пошёл на Вахонина. Тот выхватил финку тоже и, подкидывая её на ладони и дрожа от возбуждения и страха, начал выкрикивать:


- Не подходи!.. Кишьки выпущу, сука ты медякованная!


Крамаренцев, не спуская с Вахонина глаз, теперь шёл к нему медленно, точно крался. Бригадир попятился:


- Ты чё, чё, сдурел?!.


- А мне теперь всё равно...


За ними, так и не поднявшись с нар, пристально наблюдал белоголовый зек, от которого сладко пахло одеколоном. Сидя к Крамаренцеву спиной, он видел лишь отступающего вглубь вагонки Вахонина. По лицу вора злорадно скользнула какая-то тень, похожая наподобие блудливой улыбки. Старик обернулся. Он успел заметить, как "Чайник", неслышно настигший Крамаренцева сзади, замахнулся ножом и ударил его тяжёлой рукоятью по голове. Новичок без звука рухнул на пол.


Раздался истеричный вопль бригадира:


- Не подходи к нему, падлы, никто! Я сам, сам!..


Размахивая над собой финкой, очерчивая ею смертельные круги, он бросился к лежавшему новичку.

2


Крамаренцев не слышал команды "Стой!". Оторвавшись от воспоминаний, посмотрел на сахаристую песочную позёмку, скользившую по оледенелой дороге, на конвой. Оказывается, дошли уже до развилки, вот почему налетел он на спину впереди идущего. Теперь зеков-металлургов заберут в подъехавшие грузовики и отвезут на медеплавильный комбинат. А остальным идти дальше, на стройку дороги - тут уж недалеко...


От спин зеков поднимался парок - угрелись, пока шли. Но сверху, прямо на уровне шеи, тоже сыпалась под ветерком сухая колючая позёмка, завивающаяся снизу, с дороги. Конвой принялся отделять заключённых, которым надо ехать на Медьстрой.


- Да ш-шевелись жа, суки! Ну, чево ждёшь?!. - закричал конвоир на замешкавшегося Ведерникова. Тому что-то успел передать Федотыч, старик-заключённый из бывших колхозников, подошедший из задних рядов. В дороге не мог этого сделать, старый пенёк!.. Или ещё в бараке. Сумел же как-то на "шмоне" не залететь, а тут - простое как будто дело, и на тебе!.. Мимо проходил Светличный и заметил.


Сначала Крамаренцеву почудился слева вроде бы какой-то шёпот. А потом Светличный сразу рванул вдруг вперёд, к Ведерникову, и настиг его уже возле кузова грузовика, когда зек занёс ногу и хотел перевалиться с колеса за борт.


- Стой! - И ударил прикладом автомата Ведерникова в поясницу. Охнув, провинившийся рухнул на снег.


Теперь, когда Светличный отбросил автомат одному из конвоиров и принялся бить Ведерникова пинками, Крамаренцев понял всё и про шёпот. Это Светличный попросил у командира отделения его автомат. В отличие от рядовых "отделённые" ходили не с карабинами, а были вооружены автоматами, которых для всех, видимо, не хватало.


Светличный норовил попасть носками сапог Ведерникову в лицо, но тот, пока его не покинуло сознание, уворачивался. А потом как-то сразу вдруг затих на морозе.


Когда его оттащили, один из конвойных - молоденький татарчонок Муса, служивший по первому году - не выдержал, закрыл своё скуластое лицо руками. Крамаренцев был рядом и видел, как у парнишки дёргались губы. А Светличный в это время расстегнул на груди Ведерникова тёмный ватник и принялся шарить рукой. На снег вылетела какая-то серая бумага - может, весточка на свободу, а может, и жалоба. Рослый конвоир погнался за бумажкой, подхваченной позёмкой, и ловко схватил на лету. Пока нёс, Светличный ещё несколько раз пнул Ведерникова сапогом в лицо, а Крамаренцев почувствовал во рту солоноватый привкус крови...


Вахонин топтал его тогда на полу, возле вагонки, люто, зверски. И он то приходил в себя, то снова терял сознание. Во рту было уже солоно, вязко, а уголовник всё выкрикивал:


- Ну, шё, шё, падло, ищё тебе, ищё, да?!


Наверное, он убил бы новичка, но, утомившись, натолкнулся на взгляды политических, пнул Крамаренцева ещё раз, вытер о его бороду на полу подмётки своих сапог и пошёл к питьевому бачку. Пил долго, жадно, как после тяжёлой работы.


Политические начали приводить Крамаренцева в чувство. Подняли его с пола, перенесли на нижние нары. Кто-то принёс в засаленной шапке воды, дал попить, оставшейся смочили лицо и голову. Василий стонал.


Вдруг взбесился "Тюлька", подобравший на полу свой нож. Опять дыша на него, рванулся к политическим отбирать жертву назад. Но "Тюльку" остановил "Белый".


- Оставь его, - сказал старик, трогая уголовника своей лапищей за плечо. И пошёл из барака прочь. Даже не оглянулся.


И "Тюлька" послушался. Отошёл в угол к Вахонину и там они втроём закурили - подошёл "Чайник", уголовник-садист из соседнего барака, задолжавший Вахонину в карты крупную сумму и приходивший ему служить. В тот раз он чувствовал себя героем: завалил фраера.


Позже Крамаренцев узнал, его заступником оказался бывший генерал, по кличке "Белый". В войну служил на стороне немцев в штабе генерала Власова. Но Василий не знал ещё всего об этом старике и удивлялся, почему в лагере его не трогали уголовники и даже будто побаивались.


Отлежавшись в лазарете, Крамаренцев вернулся в барак. Теперь он знал уже о жизни в лагере многое - просветили санитары. Да и сам начал понемногу всё узнавать - жил и работал не на Луне, вместе со всеми. Борода его потемнела от грязи, закурчавилась. Был он похож с нею на полярного академика Шмидта, только казался моложе на вид и утомлённее: отощал на северном лагерном харче.


С той поры жить стал, как все - воспоминаниями о прошлом, ностальгией по дому, родным местам. Написал жалобу Сталину, которая дальше "Кума" не пошла. К лагерным порядкам привык: жизнь, она везде жизнь - со своими заботами, нуждой, необходимостью жить и действовать. Апатия его постепенно прошла, уголовники больше не трогали, поняв, что - "бешеный", что может пырнуть ножиком при случае и сам. Ходил на работу, присматривался к другим. Удивлялся. Не тому, как велик и стоек человек на земле, а тому, как быстро можно превратить его в зверя. Хотел понять: как это? Почему? На создание Человека природе потребовались тысячелетия. А чтобы вернуть его к звериным инстинктам, достаточно несколько месяцев. Кому это нужно, для чего?


Разобраться в этом помогли "академики" - были и здесь такие, Говоров оказался прав: профессора, историки, философы. Действительно, в клубе к его услугам собрались лучшие умы страны. А умом не был обижен и сам. Схватывал - быстро, запоминал - крепко. И вообще "лагерная академия" - охрана, философы, воры - делала из людей либо личность, либо скота. Всё зависело от запасов внутренней прочности: на каких идеях был замешан человек, кто были учителя.


Услышал Василий в лагере и о "задумавшемся поколении" - до этого о таком и не подозревал, живя на свободе в большом городе. А тут понял, что принадлежит к нему и сам. Понял, что такое "дозорные" поколения - люди, которые смотрят всегда вперёд и первыми за это расплачиваются. Оказалось, он не один живёт с растревоженной совестью - теперь много таких людей, начавших искать правду, желающих понять себя и действительность. У них тоже ранена совесть.


Вспомнил родной город, Мишку - паренька из одного с ним поколения: когда-то вместе учились в техникуме. Думал теперь вот о нём, о себе, о чём тогда говорили. И получалось, уже тогда смотрели вперёд. Выходит, задумывались? А что же теперь? Выходит, вовсе кончилась для него зона искусственного оптимизма, созданного для народа официальной печатью? Пошли другие "зоны". Он - вот в этой, за колючей проволокой. А Мишка - где он сейчас, на свободе?..


Задумался, свобода ли? Может, тоже барак? Только огромный, в котором уместилось сразу всё государство. На вышках - сидят безнаказанные властолюбцы, а внутри - ходят, согнув спины, бесправные, запуганные люди. Народ, живущий в особом режиме.


Огуренков, беззубый профессор, говорил: дикие формы угнетения и жестокости порождаются в обществе из-за безнаказанности и отсутствия контроля. Страна, которая создаст у себя несменяемый аппарат власти, добровольно обречёт своё общество на произвол и насилие, на коррупцию и предательство - людей, идеалов, целей. Каждый подхалим будет стремиться к корыту-кормушке, плотно окружённому толстыми свиными задами, и будет расталкивать подобных себе, визжа и брызгая хвалебной демагогией. Жить при такой "свободе расталкивания", значит ежедневно сдавать экзамен на Свинью, а не на Человека.


Крамаренцев выдерживал тяжёлый экзамен на Человека, хотя и жил за колючей проволокой.


Жили впроголодь. Денег, заработанных здесь, на стройке, едва хватало махры купить, ниток, килограмм сахара - всего 10% от зарплаты выдавали. Остальной заработок шёл на содержание лагерей, охраны, вообще - "государству". Но и этого мало. "Врагов народа" теперь, как и всех граждан страны, подписывали на "добровольный" заём государству и, вместо денег, выдавали облигации, на которые почему-то никто и никогда в лагере не выигрывал. Сахара на них не купишь, на курево или на "большую нужду" бумага не годилась. Что оставалось делать? Оклеивали облигациями уборные, чтобы не дуло, и вообще... зайдёшь, а оно - красиво везде. Сидит человек над дыркой и думает. Может, что и придумает, как знать?..


Придумал же вождь в своей Курейке новое, советское государство! Много курил, и оно открылось ему, как святое видение - за муки. Может, выпадет "главный выигрыш" на все облигации и для них потом? Когда начнут проверять по этим сортирам саму историю этого нового "государства". Чего не бывает в жизни...


Сошёлся Крамаренцев в бараке с Сашей Германовым. Парень потянулся к нему после той стычки с уголовниками. Но на работе они не виделись. Саша работал в тепле, на медеплавильном, а Крамаренцев - на холоде мёрз, строил дорогу к новостройке цехов. Встречались они только ночью.


Набивался в товарищи и ещё один зек, бывший капитан-фронтовик Гаврилов. Теперь он не капитан, конечно. А посадили и его ни за что, можно сказать: приняли за дезертира. Да какое там дезертирство, когда весь фронт катился на восток, и не понять было, где чья находится часть и чьи идут командиры. В этой неразберихе, рассказывал Гаврилов, и налетел на него один майор из МГБ. Дальше - песня известная.


Однако дружба с капитаном у Крамаренцева так и не возникла, хотя и он отхлебнул из общей народной беды свой горький глоток. Наверное, не сладилось у них оттого, что капитан был лет на 10 старше, а может, и больше. Да и фразу сказал неудачно: "Все мои друзья не вернулись с войны. А вот мне судьба, хоть и в тюрьму отворила дверь, да зато сохранила". Покоробила она Крамаренцева, и тепла в отношениях не возникло.


Гаврилов вообще претендовал на какую-то исключительность и любил выспренность в выражениях:


- Наш век стёр с земли миллионы людей, как школьная тряпка - старую меловую запись с доски.


А про себя вообще выражался самовлюблённо:


- И безграничность моих мыслей ограничили тюремной решёткой. Вот так, мой юный друг.


Одним словом, сущность Гаврилова проявилась для Крамаренцева быстро, как негатив в проявителе, и дороги их разошлись. У каждого в лагере проявляется его настоящая цена.


Дни в неволе тянулись медленно. Оно и понятно, попадая в лагерь, душа словно спотыкалась с разбега, мечты рассыпа`лись и горели, как спички, чернея от обжигающей несправедливости. Словно лёгкое дыхание с зеркала, исчезала надежда на любовь, будто и нет её вовсе в природе. И Крамаренцев, припоминая прожитую жизнь, остолбенел от догадки, когда подумал о девчушке из диспетчерской: "Ведь любила же!.." Неужели так и пройдёт теперь жизнь?..


На землю пала зима с буранами и ветрами. Ударили серьёзные холода. Дрова, оттаявшие возле печки ото льда, пахли травой, бередили душу далёкими воспоминаниями.


В один из таких грустных дней зекам обменяли сапоги на валенки. Получил новую пару и Крамаренцев. Да не долго пришлось подержать ноги в тепле. Вечером к его вагонке притопали в новых валенках Вахонин и "Тюлька". "Тюлька" опять дышал на лезвие ножа, а Вахонин произнёс безо всякого зла:


- Вот шё, Вася. Тебя ищё не раскурочивали, как других новичков, так шё, давай и ты, вноси свой вклад в общее дело.


- Какой вклад? - спросил Крамаренцев.


- Сымай свои валенки.


- Зачем это?


"Тюлька" вынул из-под ватника старые драные валенки, пояснил:


- Обмен будем делать. Ты ему - свои, а он тебе - вот эти, шёб на работе не мёрз. Зима, понимаем.


- Да ему-то, зачем мои? Ведь у него - такие же, новые!


- Он, Вася, на твои - литру спирту достанет для обчества, понял?


- Чего уж не понять! Сволочи вы, а не люди. Холода-то какие, соображаете! Вам - спирту, а мне - без ног, так, что ли?


Подошёл Германов, хотел, видимо, заступиться за Василия, но Вахонин, опережая его, зашипел:


- Тебе чё, Сашёк, чё? Ну-ка, давай-давай, линяй отсюдова!


Крамаренцев обиженно повторял:


- Холода-то какие! Шутите, что ли? Или такая у вас справедливость, которой вы хвалитесь?


"Тюлька" выкатил на него глаза:


- Увянь! Переобувайси, тебе говорят! А то ищас "Чайника" позову, он тя быстро освободит... От всего, не тольки от валенков. - "Тюлька" обернулся к молча ожидавшему Вахонину: - Мишь, верно я толкую? Можит "Чайник" освободить человека от жизни, если она тому надоела? - Он заржал.


- Можит, он усё можит, - заржал и Вахонин. - Ему тольки скажи уже, шё есть кандидат у покойнички, он сразу: "Шё? Шукает покоя, да?" И дело у шляпи: едет покойничек до Шмидтихи.


"Тюлька" подыграл:


- Та не, Мишь, не-е! Вася ж на всё уже и полностью согласный: посмотри на него! Он же ж понимает, шё мы хотим выпить. И об закусить - понимает тожи.


- Сознательный? - ржал Вахонин, спрашивая "Тюльку".


- Идейный! - поддержал "Тюлька" ржание друга.


Воры глумились. И Крамаренцев понял, не впервые им грабить здесь. Молча снял валенки и, бросая их к ногам "Тюльки", в последний раз усовестил:


- Совсем уж разум отшибло от водки?


Воры, ещё раз заржав, удалились.


Так появился Василий на работе в драных валенках: в обоих были протёрты пятки. Мороз в тот день был не сильный, и Крамаренцев мёрз в меру. Таская бумажные мешки с цементом, он разорвал один из них, цемент высыпал, а из прочной коричневой бумаги сделал себе дополнительные стельки. Из задников теперь вместо портянок на пятках торчала толстая бумага. Ноги были спасены.


Потом он привык так ходить и, обновляя бумагу, выдержал и морозы сильные. Нельзя было привыкнуть к другому - к бригадиру с его уголовниками. Вахонин ставил Крамаренцева на самые тяжёлые участки, где шла разгрузка кирпича или цемента из железнодорожных гондол. Там и ветры позлее, и от балка` с печкой подальше. Не отставала от бригадира и его фиксатая свора - "шутили". Жить с такими "шутками" было оскорбительно.


Однажды зашёл Крамаренцев в дальний бало`к погреться. Да к печке не подступиться: уголовники уже третий час картишками шлёпали, вошли в раж. У трудовых зеков морда от мороза лопается, руки не гнутся, а не погреешься. Так и уходили ни с чем.


Следом за Крамаренцевым в бало`к вошёл старик Федотыч. Потоптался возле двери - тепло от печки дальше, чем на метр не шло, а там сразу 4 компании вокруг неё - крякнул с мороза и громко сказал:


- Гражданы уголовные! Как жа ета вам ня совесно, матерь вашу за ногу! Мы там за вас норму делаем, хребтину, можно сказать, ломаем, а вы жа ишшо нас и погрецца ня пущаитя. Как жа вас понямать: люди вы, аль?..


- Увянь!


- Закрой хавало!


- Ты чё, старая гнида, порядка не знаешь?!.


Федотыч не унимался:


- Дак рази ж ета порядок?!.


От печки неслось:


- А ну, иди, вошь сырая, суда, я тя согрею!..


Повернул к Федотычу своё лицо с шрамом и бригадир:


- Федотыч, погреться, что ль, захотел? Ты - проходи, проходи, сымай свои рюкавицы.


- Дак я ета... - угодливо ощерился Федотыч в беззубой, жёлто-пеньковой улыбке, - с полным ба моём удовольством. Дак ня пройтить жа!..


- А ну, хевра, посторонись! - скомандовал, поднимаясь, Вахонин. И Федотыч стал протискиваться к печке. Он зажал под мышкой свои брезентовые рукавицы, кисет с махрой взял в зубы - подсушить, подогреть над пылом-жаром от железа - и протянул заскорузлые руки к теплу.


От старика пошёл пар: минус 30 на воле! Лицо его щерилось в беззубой, теперь добродушной, улыбке. Он блаженно закрыл глаза.


Сзади Федотыча стоял невысокий, откормленный Вахонин. Спросил старика в затылок:


- Ну, как тебе, Федотыч, хорошё теперь?


- Чаво там! Знамо, хорошо.


- А так? - спросил Вахонин и резко толкнул бывшего колхозника вперёд, на раскалённую железную печку.


- А-а-а! - взвыл Федотыч, упёршись руками в лиловый от жара металл, чтобы не попасть на него лицом. Вспыхнул на печке кисет. Запахло махорочным дымом, палёной материей.


Уголовники дружно ржали: хорошо удумал "бугор"!


Крамаренцев увидал в углу балка` чей-то лом. Вроде бы и не помышлял ни о чём и не ждал от себя такого, а тут - хвать эту железину в руки, и заорал:


- А ну, ворьё, выметайся на снег! Убью-у!.. - И к печке с поднятым ломом.


Бало`к затрещал, уголовщина рванула от "психа" наружу: даст ещё, дурак ненормальный, по кумполу железиной, и глаза выскочат - вон как сам побелел!..


- Ты чё, чё, Вася? - пятился бригадир. - Сдурел?!.


- Я кому сказал!.. - Крамаренцев взмахнул ломом, готовый убить, не помнивший себя от ярости.


Подгоняемые стужей, ветром и любопытством, в бало`к начали набиваться лагерные трудяги. Снимали рукавицы, корявыми пальцами развязывали ледяные тесёмки под подбородками, угнетённо кряхтели. Крамаренцев выкрикнул им:


- Ну? Долго ещё будем рабами здесь? Нас же много! А их - только 12! Федотыч, покажите руки...


Старик, дрожа от боли, протянул ладони. Зеки опустили головы: жареное мясо в волдырях.


- Видали?! - опять резко выкрикивал Крамаренцев. - Потому что мы - не мужчины! Овцы, дерьмо! - На шее у него вздувались синие вены. И стоял он перед ними чёрный от мороза, коренастый - бесстрашный.


- Чего шумишь, - тихо сказал пожилой зек, сильный и крепкий. - Сам знаешь, у них - ножи, охрана - и та их не трогает.


- Кокнут они тебя теперь, кончат... - горестно сказал другой, и принялся затаптывать окурок. В глаза не глядел.


- Кокнут! - резко подтвердил Крамаренцев. - Если буду один - кокнут. А надо, чтобы и мы - все за одного, и один - за всех. Тогда никого не кокнут. Неужто не понимаете?


- Не дети. - Сказавший отвёл глаза.


Тогда заговорил Федотыч, сурово потрясая обожжёнными руками:


- Ня кокнуть, ежли будем сообча! Ета - ён правильна, хуч и молодой. Ня овцы! Караул можно выстанавливать на ночь. Было` у нас такое под Карагандой. Тожа вот так жа уголовныя житья ня давали. А как зачали мы гуртом дяржацца - силы их и ня стало, - уверенно закончил старик. И всем сделалось легче, веселее на душе. Почувствовав в себе людей, выходили из балка` не рабами: сразу спаялись нерушимой круговой порукой.


Кипятили заговор и уголовники, сбившись на холоде в тесную непривычную кучу. И тогда политические окружили Крамаренцева плотным кольцом, как бы утверждая его своим вожаком.


- Давай, "Борода", командуй, что делать! - сказал зек, боявшийся минуту назад, что "кокнут", и смотрел теперь ясно, прямо в глаза. А может, вспомнил фразу профессора Огуренкова, сказавшего как-то: "Мужчин определяют не слова, а поступки".


Другой зек посоветовал:


- Надо бы Федотыча отправить в лазарет, Василий Емельяныч. Скажи конвойному...


И Крамаренцев - всё ещё с ломом - пошёл, слыша сзади одобрительные голоса: "Какой он "Борода"? Пугачёвым надо звать. У него и отец вон - Емельян!" "Верно - Пугач и есть. За него нам надо держаться..." Только Гаврилов стоял особняком, но ближе, пожалуй, к уголовникам. Отводил там глаза, чтобы не встретиться.


Крамаренцев искал охранника Мусу. Парень он молодой, сердце - отзывчивое, это давно все заметили. Просить насчёт Федотыча можно только его. К этому солдатику и обратился, найдя его возле склада:


- Гражданин охранник, несчастный случай у нас: старик на печке обжёгся...


- Федотыщ? Я знаит, - ответил конвойный, поднимая от ветра воротник на полушубке. - Нащальству уже передал.


Однако вместо разводящего, чтобы отвести Федотыча, прибежал Светличный с дёргающимся, перекошенным лицом - ну, как же, из тёплого балка` пришлось вылезать. Заорал:


- Что за сборище?! Бунт?.. А ну, по местам все!


Из толпы шагнул вперёд Крамаренцев:


- Почему сразу - бунт? Никакого бунта здесь нет. Мы хоть и "враги народа", но ведь не собаки, не скот! А вы - охрана: советские люди. Так как же вы, советские люди, допускаете, чтобы на ваших глазах творились такие зверства?


- А ну, поговори мне! - Светличный подскочил к Василию.


- Уголовники у вас, - продолжал Крамаренцев, не отшатываясь, не пятясь, - ходят с ножами. Издеваются над работающими, а вы - смотрите, и не принимаете мер. Ваши собаководы - к своим псам лучше относятся...


- Ты кто такой, "Борода"? Тебя кто уполномочивал?.. - беленел лейтенант. Но кулак опустил - толпа стояла плотно, не расходилась. Такого ещё не было.


- Здесь что, Дахау?.. - повысил голос Крамаренцев. - Виноваты мы в чём, преступники - убейте нас! Но не мучайте, не издевайтесь! Если вы не фашисты.


И случилось чудо, которого никто не ожидал. Светличный не решился ударить. Вдруг странно обмяк, потерял привычную уверенность и не знал, как ему себя вести, человеку, носившему в кармане билет коммуниста.


- Ну, ладно-ладно мне... про фашизм! - произнёс он не очень решительно. - Что тут у вас?.. - Он отыскал глазами Гаврилова. Все тоже посмотрели туда. Гаврилов спрятался за спины.


Вместо Гаврилова ответил Крамаренцев:


- Бригадир наш, Вахонин, толкнул на раскалённую печь заключённого Амелина. - Крамаренцев обернулся к толпе: - Амелин, покажите гражданину лейтенанту руки...


Федотыч выбрался из толпы, подошёл к лейтенанту.


- Мы требуем, - продолжал Крамаренцев, - чтобы у всех уголовников отобрали ножи. Это первое. Иметь ножи заключённым запрещается, так соблюдайте хотя бы свои инструкции! И не работают уголовники. Это - тоже нарушение инструкции.


Светличный, не желая дальше слушать, перебил:


- Ну, хватит, "Борода"! А то, я вижу, много берёшь на себя! Смотри, как бы... Грамотный какой! - Однако былой уверенности в голосе не было. Да ещё и Крамаренцев перебил его тоже:


- И запомните: если что случится теперь со мной, отвечать будете вы, лично! Мы тут уже...


- Что?!. - взорвался лейтенант. - Да, кто ты такой, гнида ничтожная! - Светличный стал прежним, яростным. Но... почему-то и в этот раз не ударил заключённого. А тот продолжал звонким, напористым голосом:


- Я - человек! И повторяю вам: мы... группа заключённых... установили письменную связь с Москвой! О нас - там уже знают пофамильно! Не по номерам и кличкам. И если кто-нибудь... вдруг исчезнет... или будет избит... вам - несдобровать тоже! За самосуд! И доложите начальнику лагпункта... В дальнейшем... обо всех нарушениях режима... будет известно Москве! Его тоже не похвалят... если узнают...


Светличный выхватил наган:


- Р-ра-зойди-ись!..


Зеки стояли на месте - "смотрели". И Светличный не выстрелил. Однако злоба выкипала в нём медленно, как вода в чайнике. Не зная, что предпринять, он торопливо спрятал наган и, сказав многозначительное: "Ах, так?!.", ушёл от зеков быстрой скрипучей походкой.


Крамаренцев дал сигнал, и заключённые начали расходиться по рабочим местам. Инцидент был исчерпан. Охранники ещё верили в коммунистов Кремля и в справедливость Сталина.


Вечером, к охраняемому целой дружиной зеков Крамаренцеву, пришёл из своего барака "Белый": уже знал всё. Помолчал, морща кустистые брови, пророкотал:


- Теперь не бойтесь, молодой человек - не убьют. Да и я - постараюсь: будете нужны. - И пошёл опять в свой барак, будто и не говорил ничего.


Его место - получилось это как-то совсем незаметно - занял другой старик, интеллигентный, сухонький, в чём душа держится. Тихо спросил:


- Как вы решились? У вас, действительно, есть связь с Москвой? - И столько было в его взгляде искренности и доверия, что Крамаренцев признался ему:


- Нет, конечно.


- Э-э... простите, зачем же вы тогда?


Крамаренцев вздохнул:


- Зачем, зачем! Хоть на время мучить людей перестанут. Вон и ножи сразу поотбирали... Для них - самое страшное, это когда о человеке знают в Москве. Тогда он не может у них исчезнуть бесследно. Вот и весь мой расчёт. А вообще-то - стихийно всё вышло...


- А знаете, - оживился старый заключённый, глядя Крамаренцеву в глаза, - я вам, кажется, смогу пригодиться. Вы - только найдите путь вынести письмо из лагеря. Адресат в Москве у меня надёжный: прямо в Кремль попадёт.


- Да ну?! - обрадовался Крамаренцев, впиваясь взглядом в интеллигентного старичка. Тоже ещё верил в совесть Кремля.


- Моя жена - бывший кремлёвский работник, - тихо и печально сказал старик, глядя себе под ноги. - Ещё при Владимире Ильиче... На пенсии давно. - Он тоже вздохнул. - Но связи у неё - не утрачены, так что передаст, если сумеете вынести из лагеря.


- Выход я найду, найду! - горячо зашептал Крамаренцев. - Вы - только помогите толковое письмо написать. Про всё, что тут делается.


- Да уж постараюсь, лишь бы помогло. Меня Валерианом Дмитричем звать. Правда, я мало верю в вашу затею, и ножи им вернут, но... чего не бывает на свете! Пробовать надо. Мы ещё поговорим с вами...


- На проверку - ста-но-ви-ись!..


Опять "шмон", господи, сколько же можно "шмонать"? Но ничего не поделаешь, надо подчиняться. Нашли письмо, значит, плохой был "шмон" до этого в лагере. Начнут проверять всех снова. Не дай Бог, если что-нибудь найдут: тогда вернут всех назад, пойдут повальные карцеры - погибель!..


Зачем-то, некстати, вспомнился первый следователь. Стихи Лермонтова показались ему подозрительными. Послушал бы, что поют по ночам здесь!


Послушайте, братцы, послушав, поверьте.


Я вам расскажу о трагической смерти.


О том, как старик проклинал тут Христа.


А это случилось в тех самых местах,


Где даль, оглашая и лязгом и звоном,


Гора поднимается страшным драконом.


Гора называется именем Шмидта,


А сколько под Шмидтихой люда зарыто!..


Немудрящие слова назойливо лезли в голову. От холода и так было тошно, а тут ещё эта песня - совсем жить не хочется. Сочинил её какой-то, выпавший из эпохи, поэт с кандальными мыслями, а другой бесхитростный зек приспособил кандальную мелодию к его словам - на длинную, звенящую цепь приковал, и ходит она теперь по лагерям, стонет в бараках.


И опять раздеты все до серых рубах. Стоят в портянках на голенищах валенок и ждут, пока охранники проверят ещё раз даже под портянками: "А ну, разверни! Сымай-сымай!.." Попробуй-ка, выдержи за одно утро в третий раз...


А песня в голову всё лезла, лезла, похоронно звенела в душе, и не было сил не думать о ней:


... и чёрных, и белых, и жёлтых, и русых,


Седых стариков, ребятишек безусых,


Девушек, юность сгубивших напрасно,


И даже старух... социально опасных,


Замученных сворой опричников Сталина,


У ног её с полмиллиона навалено.


Ровно за месяц, осенней порой,


Многие очутились под страшной горой.


Где в зону доставка замёрзшего трупа


Стоила миску овсяного супа...


- Ну что, "Борода", дрожишь? А ты бородой, бородой прикройся!..


Охранники тоже люди - шутят иногда. Хорошо, что Светличный снова не подошёл: возненавидел с тех пор...


Мела и мела позёмка. Скрипел опять под ногами снег. По телу зеков снова пошло тепло - повели дальше, жизнь ещё теплилась. А ведь казалось, что уже всё, конец, больше не выдержать. Не выдержал только Ведерников, видно, крепко измордовал его Светличный. К тому же мороз, человек не смог уже подняться.


Машины уехали. Остальных зеков повели во мглу дальше. А Ведерникова охранники понесли на карабинах назад, в лагерь. Да разве они будут нести его в такую даль? Нет, конечно, все это знают. Отойдут зеки подальше, и в завьюженной, ровной, как стол, тундре раздастся короткий глухой выстрел...


"При попытке к бегству...", - доложат начальнику лагеря. Останется от Михаила Ведерникова лишь его номер на шапке, да ватник со старыми валенками - вещественные доказательства, что служба ест хлеб свой не даром: не убежал зек, можно списывать. Вьюга наметёт в тундре лишний холмик, и никогда никто не узнает, чья оборвалась тут судьба, чьи дети не дождутся отца, куда исчез человек. Даже зеки долго помнить не будут - своих горьких забот хватает. А весной, когда всё забудется, и растает снег, труп отвезут в штольню горы Шмидтихи.


"Где в зону доставка замёрзшего трупа стоила миску овсяного супа... Ровно за месяц, осенней порой..."


Впереди показались огни стройки. Зеки прибавили шагу, и Крамаренцев с уверенностью подумал: "А всё-таки надо написать обо всём Сталину. Даже про песню и "опричников", которые тут вытворяют... Наверняка он не знает о том, что здесь царит такой произвол и презрение к законам! Прямо фашизм какой-то, а не Советская власть. Вместо строгого, но справедливого начальства, сюда собрал кто-то пьяные отбросы, привыкшие к спирту, беззаконию и опоре на уголовников. Вот только как об этом написать, чтобы поверил и не обиделся?.."

3


Морозную ночь в лагере разорвали прожекторы - вспыхнули на всех 13-ти вышках сразу: колонны зеков показались с работы. Трубно залаяли дежурившие собаки - на холоде далеко слышно. Зеки увидели свою зону, и тундра наполнилась дружным решительным скрипом. Впереди ожидало тепло, ужин - радость после 12-ти часов двужильной работы. К воротам подходили с восточной стороны.


С работы всегда вели через восточную вахту. Там больше площадка для "шмона", лучше приспособлена - зеки чего только не несут с собой в лагерь!..


Как только войдёшь через ворота по одному, бросай перед караулкой охапку дровишек направо, а сам отходи налево, на послерабочий "шмон": не принёс ли с собой нож, напильник, а то и оружие? И хотя ночной "шмон" идёт без утреннего пристрастия, длится он тоже не мало - успеешь закоченеть, как и утром. Кашель в здешних лагерях не проходил никогда и был всеобщим, как и чесотка, которую невозможно было извести. Проще - самого человека.


Крамаренцев бросил дрова и отошёл налево, к своей бригаде, которая уже выстраивалась здесь по 4. Начкар на проходной всё считал: 91... 92... 93... А из тундры всё шли и шли, как волны на берег, новые колонны зеков. Почти до 5-ти тысяч считать придётся, язык может опухнуть. За проволокой - сплошной скрип: до северного сияния поднимается. А с этой стороны - прожекторы рубят в глаза ослепительным, режущим светом. Лица в их свете синеватые, будто у мертвецов. Сходство это усиливалось ещё тем, что глаза у всех были зажмуренными. Недаром же уголовники называют покойников "жмуриками". А тут при жизни зажмурились все - стало быть, жизнь здесь уже "загробная". Вот только в рай никто не попал, все в ад. Значит, грешники.


К Крамаренцеву подбежал молодой охранник и стал его быстро ощупывать. Карманы Василий вывернул наружу заранее: такой на вахте порядок. В эту пору спешат все - и охранники, и зеки: в тепло хочется.


Ничего у Крамаренцева не нашлось, охранник отпустил его быстро. Теперь только повернуться к райскому свету спиной, и можно будет открыть глаза.


Все ждали конца счёту и "шмону". Но у замёрзшей охраны что-то не сходилось сегодня со счётом, и бригады задерживались. Матерился настывший на холоде Светличный - давнишняя вражда между МГБ и стражниками из ВОХРы. К тому же, вольнонаёмники были в основном из местных зеков, отсидевших свой срок по уголовным статьям, или из любителей зашибить северную лихую деньгу без особых хлопот. Этих не любили и зеки, от этих пощады не жди. Дорвались до мелкой власти над людьми, до бесплатных харчей, полуторных окладов и навёрстывают упущенное в жизни - выслуживаются перед начальством, торопятся "красиво" пожить. Красиво - значит, с коврами, другим дефицитным барахлом, хождением друг к другу в гости с жёнами и выпивками на всю ночь.


Эмгэбэшники тоже выслуживались, только перед "Кумом". В отпуск разрешит поехать летом, а не зимой. Или переведёт служить в среднюю полосу "по болезни". За услугу, конечно. Но это - офицеры. А солдаты у всех здешних "кумов" - из казахов, узбеков, татар. Да и этих подбирают из глухих горных аулов или кишлаков, чтобы русский язык едва понимали. Сговориться с ними можно было лишь по караульной службе, да и то через командиров отделений, городских. Но главное - они поняли: охраняют врагов, пощады быть не должно.


Наконец, охранники досчитались до истины, всё у них с утренним "шмоном" сошлось - про Ведерникова, видимо, объяснили, показав его барахло, и начкар, всё ещё поругиваясь с кем-то, дал команду:


- 106-я - взять 5 кучек дров!


Из бригады тотчас выбежали 5 заранее выделенных для этого зеков, и каждый из них взял из общей кучи дров по небольшой охапке. Набрать больше - нельзя, тоже неписаный закон. Остальные дрова растащит потом по своим домам и служебным помещениям охрана, любившая жить в круглосуточном тепле.


К столовой уже не шли, а бежали почти. Охрана молчала: хрен с ними, из лагеря не убегут - куда им бежать? Да и самим скорее домой хотелось. Вот сдадут сейчас смену, и двое суток заслуженного отдыха - пей, спи. А на третьи сутки - опять на мороз, вместе с врагами.


- "Борода"! - крикнул Гаврилов, идя с дровами в руках. - Займи для меня место! - И бегом понёсся к бараку. Там он бросит свою охапку к печке и вернётся в столовую, чтобы поужинать. Пока все ужинают, дневальный затопит печь. Тогда можно после столовой посушить зекам валенки, портянки, просто погреться, пока держится в бараке недолгое тепло.


- Ладно! - с неохотой крикнул Крамаренцев. Чего липнет этот Гаврилов который уже день после той схватки в балке`? Дал же ему понять... Нет, набивается на дружбу опять. Не оглядываясь, Крамаренцев побежал в столовую - жал мороз.


Разом погасли прожекторы, лагерь погрузился во тьму.


В темноте опять зеки расслабились - каждый стал думать о своём: не видно зека ни вору, ни охране. И душа заныла, заныла - у всех сразу... Да длилось это недолго, к столовой подошли.


Вот тут, когда разом оборвался надоевший за день скрип на снегу, охрана и оставила зеков - до завтрашнего утра. А зеки - в тепло, в столовую шуганули: полчаса счастья!..


Когда улеглись от раскрытых дверей клубы пара, стало видно: ещё не приступила к еде 105-я, только хлеб получили из хлебораздачи. Пришлось ждать. В желудках сразу засосало, заныло голодной му`кой, обдало всё тело мёртвой усталостью. На мороз идти не хотелось, и так 12 часов мёрзли. Поэтому ждали в проходах между рядами столов, больше негде. Однако, смотреть, как едят другие - пытка, все знают. И кое-кто закурил. Но Крамаренцев не стал - после ужина. На 2 закрутки всего осталось. Стоял и переминался, приходя в себя от задубения на стуже, откашливаясь. Кашляли и остальные - кто от влажного пара в столовой, кто от горячего чая. Ну, просто заходились все, не слышно было ничего. Василий под эту кашельную канонаду вспоминал дом.


От дома мысль повела к будущему, затеплилась надеждой. А вдруг Ворошилов - старичок Валериан Дмитриевич отсоветовал почему-то писать Сталину, может, оттого, что у Сталина дел больше - а вдруг Ворошилов прикажет разобраться в его деле, проверит заодно, как тут с ними обращаются? А пока надо, конечно, как-то терпеть, жить - не наложишь же на себя руки!.. Правда, случается, говорят, и такое, но редко. Надеждой жив человек, и старый, и молодой. Вот из-за этой своей надежды и мучается он хуже твари последней. Мучается, а живёт. Хочет жить. Дожить до освобождения хочет, и считает дни. Хорошо, кому осталось 500. А если впереди таких дней ещё 8345, тогда как? Разве их пересчитаешь!.. Начкар от 5-ти тысяч устает. А тут - одни жёлтые корешки от зубов останутся, как у Федотыча, а всё будешь считать. Федотыч с 32-го года считает. За то, что 5 слов сказал приезжему уполномоченному: "Грабиловка ета, а ня колхоз! Вот".


К бригаде подошёл Вахонин и послал четверых в очередь за получением хлеба и за мисками. Всё шло своим порядком.


Прибежал из барака Гаврилов. Увидев, что не опоздал, обрадовано выпалил:


- А Ведерникова-то с работы не привели: "попытка"...


- Знаем, - вяло ответил Крамаренцев. Но Гаврилов не унимался:


- А знаете, почему сегодня такие строгости? В Ленинграде, говорят, раскрыли большое дело - групповое предательство и шпионаж. И всё на уровне секретарей обкомов, министров. А к тому же - сегодня день рождения Сталина! Вся страна его 70-летие празднует.


Вспоминая утренний эпизод с Ведерниковым, никто ничего Гаврилову не сказал - молчали. Так оно надёжнее для собственной жизни.


А в это время над городом Тбилиси реял в ночном южном небе огромный портрет вождя, похожий на большую икону в золочёной раме, подвешенной к дирижаблю, заякоренному внизу на стальном тросе. Икона эта освещалась двумя лучами прожекторов, направленных на неё снизу из разных районов тёплого бесснежного города. Смотрит вся Грузия на это царственное сияние в небе и не представляет, что на севере таким способом освещают лица зеков. Только в Грузии, может быть, ликуют и пьют вино, как задумано высокими людьми из ЦК, а здесь жмурятся и закрывают глаза, ощущая себя преданными и вождём, и его палаческим социализмом.


Не чувствуя отклика, Гаврилов попросил у Тимошкина докурить, тот не дал, замысловато послав просившего в его происхождение. А тут и 105-я из-за столов поднялась. Хрустя по рыбьим костям на полу, зеки устремились к осклизлым столам, стараясь сесть подальше от дверей, которые то и дело открывались. Кто-то пролил на пол кипяток, кто-то попал в суматохе на мокрое место заледенелым валенком, упал, и там начали сволочиться. Да на них не обращали теперь внимания - не до того: резали буханки на равные доли. От тёмного, как мазутные шпалы, хлеба тянуло кисловатым запахом только что испечённого.


- Отвернись! - приказал Тимошкин Федотычу с забинтованными руками и положил перед собой столовый нож. Федотыч, освобождённый от работ на строительстве и помогавший теперь санитарам и дневальному, послушно отвернулся. - Кому?.. - Бойкий Тимошкин ткнул пальцем в одну из нарезанных паек.


- Тебе!


Тимошкин быстро спрятал доставшуюся ему пайку за пазуху, продолжал показывать пальцем на другие пайки:


- Кому?..


- "Бороде", "Пугачу".


Пайка перекочевала в конец стола к Крамаренцеву. Зеки сидели теперь без своих шапок с номерами и, стриженные, казались издали много моложе своих лет - тонкие шеи только усиливали их сходство с мальчишками. А глаза - у всех затравленные, в сеточках морщин, выдавали стариков. Контраст этот действовал удручающе на свежего человека, да "свежих" зеков не было уже давненько, хотя и мёрли в лагере люди. А эти - друг к другу привыкли.


- Кому?..


- Мне. - Федотыч протянул забинтованную руку.


- Кому?..


- Профессору.


Пайка пошла по рукам к доктору философских наук Огуренкову, и профессор, беззубый, больной, получив её, дожидаться ужина не стал - принялся крошить хлеб на мелкие кусочки и отправлял их в дрожащий старческий рот, боясь закашляться, чтобы не вылетели. Разжёвывал хлеб старательно, одними дёснами - а то ночью будет болеть закаменевший, остановившийся живот. Губы у него пузырились розовой слюной, руки, крошившие хлеб, дрожали. Врачей - нет, семьи - нет, нигде никто не поможет, если свалится со своим желудком. А приспичит ночью пойти из-за расстройства на парашу - побьют воры: не пакости, старик, пакостить ходи днём, в уборную!


- Кому?..


- "Яноту".


Увидев пайку, Егоров - "Енот" - густо покраснел, не выдержал, слабо запротестовал:


- Братва, вродь ба опять не ровные пайки, а? - Он жиденько, подобострастно хихикнул. Боялся.


На него тотчас уставился Тимошкин, уголовник из свиты Вахонина, "бугра":


- Чё?! Те мало, да?..


Егоров нервно дёрнулся и затих. А Тимошкин продолжал:


- Кому?..


За другими столами происходило то же самое. Внесли бачки с баландой - суп "Великая Германия": 2 блёстки, 3 пшена. Хотя бы уж в день рождения Сталина дали по кусочку мяса! Нет, всё, как обычно. Но всё равно ужин шёл полным ходом - не зевай, пока не остыло. Да зевающих и не было, нагуляли аппетит за день. Однако ели не как профессор, а не торопясь, чтобы еду почувствовать, взять в толк и на вкус.


С особым старанием пили чай. Чай после морозов - это почти что жизнь, горячее блаженство. Опять же без нормы: наливайся, сколько хочешь, оживай.


Крамаренцев и после ужина не закурил. Уж лучше в бараке, возле печки, да не спеша. И он терпел, глотая чужой дым в толпе дожидающихся. Наконец, и команда выходить. Теперь уж терпеть не долго...


"А Ведерникова-то нет больше, нет Ведерникова..."


Утром они вместе курили, Крамаренцев ещё одолжился у него. А отдавать теперь вот и некому - копейка жизнь...


- Его хоть принесли? - спросил Крамаренцев Гаврилова, когда Вахонин построил бригаду, чтобы вести в барак.


- Нет, труп в снег засунули, - ответил тот, поняв сразу, о ком идёт речь. - Да что ты, порядков не знаешь, что ли? Будут они тебе его тащить, как же!..


До самого барака молчали - берегли дыхание. Борода Крамаренцева, оттаявшая в столовой и ставшая мокрой, опять сразу замёрзла, сделалась жёсткой и снова торчала широким заиндевелым веником.


Возле уборной Вахонин строй распустил - теперь можно, кому куда: в клуб, магазин, в соседний барак до отбоя. Но зеки устремились сначала в сортир. Завидев толпу, часовой на вышке включил прожектор, освещая сучки на досках уборной, срамные надписи и рисунки углем. По особенному визжал, вспыхнувший от света снег с жёлтыми лунками: кому не хватало места в сортире, справляли небольшую нужду на снегу. Подхлёстнутые слепящей резью, зеки торопились.


Крамаренцев с Гавриловым забежали в уборную тоже - чтобы не приспичило ночью, когда барак снаружи запрут.


- Ни одного свободного места! - разочарованно проговорил Крамаренцев, поёживаясь от холода и разглядывая сидящие тени, прошитые золотом лучей, прорвавшихся в щели. - Придётся ждать... - Ему хотелось курить, и он нервничал из-за непредвиденной задержки. Опять же, и к печке в бараке теперь не пробиться, и там все места другие займут.


Гаврилов утешил:


- В немецких лагерях на то, чтобы пос...., давали только 30 секунд. А у нас зато - можно вволю...


- Откуда знаешь? - спросил Крамаренцев.


- Слыхал, - вяло ответил Гаврилов. - Ещё удивлялся. А теперь вот понятно: когда народа много...


- Хотел бы я видеть, как это вы за 30 секунд?.. - Крамаренцев невесело усмехнулся.


- Жить захочешь, успеешь!


- Интересно, кто у кого перенимал порядки, если эти лагеря ещё до войны были построены? - Крамаренцев сел на освободившееся место. Гаврилов ещё стоял.


- Наш в 35-м построили.


- А вы тут с какого?


- С 44-го.


"А родители у него - сам же говорил! - в 45-м померли, - подумал Крамаренцев с изумлением. - Как же мог он тогда узнать об их смерти, если всем известно, что ни одного письма отсюда никому не написал и ни от кого ни разу не получил?"


Через 3 минуты Крамаренцев уже радостно шептал в бараке:


- Ух, ты-ы, до-ма-а!.. - И торопливо - мешала борода - развязывал негнущимися пальцами тесёмки под подбородком.


Наконец, снята и шапка с шишковатой остриженной головы. Тепло! Крамаренцев отирает ладонями оттаявшие ресницы - со стороны, будто плачет. Но не плачет - смеётся, теплу рад.


Смеются и остальные зеки. Пошли похабные шуточки насчёт "Кума", которому всегда тепло от водки и баб из женского лагеря - ими его снабжал женский "Кум"; среди уголовниц есть, говорят, неплохие. Ну, а коль уж вспомнили о бабах, заговорили и о Светличном - тоже "любитель". И наполнился отсек весёлым гулом и шумом: люди живут, не лошади в стойлах.


И тут вот Крамаренцев и закурил, наконец - блаженно, не торопясь, наслаждаясь долгожданным дурманом, теплом от печки, отдыхом. Да вот беда - напал кашель от раздирающей лёгкие махорки; такой святой момент испорчен!


Но ничего - обогрелись зеки, покурили, у кого нашлось, и полезли на нары. Надо отдых дать натруженным ногам и телу, хоть немного отлежаться за день. А тогда можно сходить в клуб или в другой барак, проведать земляков. Может, уже умер кто или убит. Уголовники же засветили в своей вагонке коптилку, достали картишки и продолжили банчок, не оконченный днём в балке` - не израсходовались на работе, фиксатые.


А политических быстро сморило - умаялись за бешеный день, угрелись... Только Крамаренцев тихо переговаривался со своим дружком, вернувшимся с Медеплавильного, да ещё несколько человек шептались о чём-то возле остывающей печки. Бормотал в своём углу молитву карачаевец Алиев, сидя на корточках: проводил по лицу ладонями, кланялся.


- Ну, как там тебе, на новом месте? - спросил Крамаренцев Александра Германова.


- После нашей каторги на дороге - прямо рай, Васенька! Целый день в тепле, понимаешь! И работа - не так уж, чтобы очень... Достал из ванны катод - правда, в нём 50 килограммов! - и отдирай себе ломиком лист меди. Конвоя внутри цеха, считай, что нет - 3 человека всего. И те стоят в определённых местах: 2 на противоположных входах в цех, и один - посредине. Норма - 14 листов в день. Только вот дышать там тяжело - в ваннах-то электролит! В каждой ванне - 10 катодов, а в цеху - 50 ванн. Круглые сутки идёт гидролиз.


- Эх, мне бы к вам! Я к травлению привык, что мне какой-то гидролиз! - мечтательно проговорил Крамаренцев. - А на стройке - пропаду я в своих валенках...


- Я уже говорил о тебе, - сказал Германов. - Начальник цеха обещал тебя взять при первой возможности. Даже фамилию и твой номер записал, лагерь и барак. Укажет в заявке, что ты - заводчанин, специалист. С ним считается сам главный инженер, Николаев. Так что он надеется на успех.


- Я слыхал, он и "Белого" с его "адъютантом" хочет забрать к себе, - сказал Крамаренцев. - Где же он столько вакансий найдёт, цех - не резиновый!..


- Не, это не он, - быстро ответил Германов. - Это - в соседний с нами цех. Вроде как за большую взятку.


- Откуда же у них тут деньги?!. - изумился Василий.


- Чёрт их знает! - Германов развёл руки. - Только у этого "Белого", говорят, их предостаточно: всех здесь купил! Его даже уголовники опасаются. Деньги, сам знаешь, и в лагере великая сила.


- Они везде сила. А кто такой Николаев этот, главный инженер? Я слыхал, будто из заключённых вышел.


- Да, сидел тоже по политической. Крупный инженер, учёный. Был в Америке, а институт кончал - в Англии. С ним сам Зверев считается! А вот в Москву жить, где семья - не отпускают.


- А кто такой Зверев?


- Генерал, начальник управления всех здешних лагерей. Говорят, племянник министра финансов в Москве!


- А чего же Николаев не добивается, чтобы разрешили жить вместе с ним семье, если уж самого не отпускают? Если с ним, как ты говоришь, считаются.


- Откуда я знаю. Может, и разрешили.

Глава вторая


1


Безмолвная дача Сталина, упрятанная в угрюмом лесу под Москвой, казалась ночью заброшенной, нежилой. Призрачный лунный свет над нею и вековыми соснами, покрытыми снегом, только усиливал впечатление безжизненности вокруг. Словно в подтверждение тому, заухал полуночный невидимый филин, жилец мрачных запустений и одиночества. От его выкриков замерли в ужасе даже тёмные прямоугольники молчаливых окон на обоих этажах дачи и вздрогнул за высоким забором дежурный охранник: накличет ещё, нечисть, беду! Тут свой "филин" не спит по ночам. Всё может прийти ему в голову от таких выкриков - что тебе из подвалов на Лубянке...


Тишина после испуга стала могильной - вымерло всё, затаилось. Но через несколько секунд охранник увидел, как на первом этаже что-то шевельнулось за одним из окон. Там скользила в лунном свете чья-то осторожная и лёгкая тень. За стёклами она казалась полупрозрачным негативом человека с тлеющей трубкой в зубах. Это ходил по комнатам Сталин - ждал известий из Ленинграда. Но телефон молчал.


Расхаживая в лёгкой шёлковой пижаме и в мягких шлёпанцах, вождь слушал тихую музыку, трагически лившуюся из приёмника на дальнем окне. Там напрягался, будто от вещего предчувствия, перекинувшегося от охранника, зелёный радиоглаз. Он то расширялся, словно от боли, то сужался, как от испуга. Но вот музыка прекратилась, и в комнату ворвалось пустынное дыхание Красной площади, по которой раскатились колокольным перезвоном куранты Спасской башни. Сталин увидал на стене календарь, неслышно подошёл к нему по большому толстому ковру и со злом, будто лишал кого-то жизни, оторвал лист с прожитым днём рождения, теперь уже ушедшим в историю вместе с грандиозным банкетом в Кремле, на котором присутствовали иностранные послы и свои секретари обкомов партии и Республик с дорогими подарками и хвалебными речами, соревнуясь в еврейских славословиях. Было приятно, однако по-стариковски устал от всего, потому и оторвал с такой злостью лист календаря. На очередном, ещё живом листе, было написано: "28 декабря 1949 г."


Он вспомнил, как точно так же, в первом часу ночи, оторвал почти год назад листок "24 января" - убил. Но причина была иной: тогда, во Франции, его не хвалили, а "стреляли" в него статьями; хотели опозорить социализм, который он создал. И кто? Какой-то ничтожный инженеришка из Днепропетровска, Виктор Кравченко. Этот 40-летний выдвиженец покойного шакала Орджоникидзе хорошо рос при жизни Серго по службе, а после его смерти был арестован как "враг народа". Потом, когда Ежов был смещён с поста наркома внутренних дел, "враг народа" сумел каким-то образом оправдаться и вернулся на свой пост директора трубного завода. В 43-м году его послали в составе закупочной комиссии в США - выбирать технику для СССР, идущую по "ленд-лизу". А когда срок командировки истёк, Кравченко отказался возвращаться на родину - вспомнил, видите ли, старую обиду на советскую власть. Да ещё и подлейшую книгу там написал: "Я выбираю свободу". Но и этого мало. 2 года назад, уже в 47-м году, он переиздал свою поганку и во Франции. А когда французский журналист Андре Юлльман напечатал в прокоммунистической газете "Леттр франсэз" ядовитую статью "Как был сфабрикован Кравченко", то инженеришка-предатель обвинил его в сговоре с советскими спецслужбами, в клевете на него и даже в том, что Юлльман спрятался за псевдонимом Сима Томаса, стыдясь выступить открыто. Короче, подал на газету, напечатавшую клевету, иск в суд. Статья Юлльмана оказалась легко уязвимой - да и сам журналист дураком. Пришлось посылать в Париж бывшую жену Кравченко, с которой инженеришка был в разводе, чтобы уговорила подлеца прекратить этот международный скандал, если не хочет искалечить сыну судьбу. Однако ничего из затеи с запугиванием не вышло, и 24 января этого года в Париже начался "процесс века", как окрестили это судебное разбирательство французские газеты. Оно длилось 25 заседаний и закончилось 4 апреля полной победой Кравченко по всем трём искам.


Возмущал не штраф в 175 тысяч франков, предъявленный газете "Леттр франсэз", возмущало то, что во Франции позволили этому мерзавцу открыто говорить с трибуны суда всё, что ему вздумается, а газеты всего мира (кроме СССР, разумеется) напечатали эти заявления:


"... у меня не было никого за рубежом, когда я порвал с советским режимом. И всё-таки я сделал это, потому что я должен был сказать миру, как страдает мой народ, - произносил мерзавец, стоя перед французами воочию. В 39-м году все эти французы читали "знаменитую" статью Фёдора Раскольникова, направленную против вождя СССР Сталина. Но Раскольникова они публично не видели. А этого - видели и даже аплодировали ему, как доложили в тот день из советского посольства. И Кравченко спокойно продолжал: - То, что я сделал, я сделал и для русского народа, и для всего мира, чтобы все люди знали, что советская диктатура есть варварство, а не прогресс.


Я - сын и внук рабочего. Я сам рабочий. Из рабочих я поднялся в советские верхи. И теперь я говорю советской власти:


Вы украли революцию.


Вы научили русский народ страху.


Вы задушили его террором.


Вы украли у него победу над внешним врагом.


Вы грозите миру неслыханным ужасом новой войны.


Вы грозите ему оружием мирового коммунизма".


Эта речь, украшенная "фигурами повтора", которые любил употреблять и сам, была произнесена 24 января. Вот почему с такой яростью сорвал он и растоптал тот календарный листок. Правда, следующие дни были тоже не сладкими, когда проваливались на суде один за другим все присланные из СССР свидетели, знавшие Кравченко по совместной работе. Особенно унизительно Кравченко растоптал своего бывшего начальника в США генерала Руденко - сначала вопросами, а потом разоблачением клеветы, придуманной генералу бериевскими дуботолами. Затем он подверг публичной экзекуции свою бывшую жену - Зинаиду Горлову-Кравченко-Свет-Гончарову. Но самым неожиданным оказалось то, что Кравченко нашёл во Франции своих земляков, оставшихся там после освобождения из немецких концлагерей. Эти люди сделали настолько жуткие признания о своей жизни в СССР, что французы безоговорочно поверили в их бесхитростность и простоту. Такое, мол, не придумаешь, так искренне не расскажешь. К вящему ужасу, всё это выслушивалось в суде после вранья генерала Руденко - с заиканиями, "нежеланиями отвечать на такие вопросы". Провал был полным. Каково было пережить это Сталину, построившему социализм? Он, победивший Гитлера и фашизм, и не смог справиться с каким-то ничтожеством?!. Ну, нет, погодите... Вы ещё узнаете - весь мир узнает! - что такое настоящий процесс века! Забыли процессы в Москве в 36-м, 7-м и 8-м годах? Так я вам напомню, что наймитам вражеских разведок, каким является ваш Кравченко, у нас не будет пощады и теперь! А то уж очень много развелось их после войны... Посмотрим, кто настоящий победитель: какой-то Кравченко, победивший на продажном французском суде, или Сталин, победитель эпохи? Кравченко - это мышь на Земле! А Сталин - это Сталин, об этом знает весь мир. А теперь, когда загорится пожар в Ленинграде, вы все ещё содрогнётесь! Это - будет длиться не 25 заседаний, 25 лет...


Сталин знал, Берия послал в Ленинград для выполнения намеченной акции Абакумова. С минуты на минуту тот должен был позвонить оттуда о ходе операции Лаврентию. После чего Берия обязан доложить обо всем ему, Сталину.


А задумано всё это было ещё 2 года назад, в марте. Сталин хорошо помнил, как он тогда вот так же не спал ночью и, глядя в окно на снег, невесело, очень невесело, размышлял...


"Они думают, Сталин одинок и несчастен. Они думают, Сталин - старик и потому только горюет по ночам. Не спит. Им кажется, Сталин готов проклинать свою судьбу и своё прошлое. Нет, Сталин не ощущает вины, ни перед кем; это глубокое заблуждение, если кто-то так думает. Сталин - не из хлюпиков. Сталина - нечего жалеть даже Сталину. Сталин явился в этот мир не для жалости. Он явился увековечить всё это тысячелетие своим именем. Ибо Сталин - это эпоха, какой ещё не было на Земле. И мир вынужден будет считаться с этим, потому что не считаться с этим нельзя. Как же можно жалеть или не жалеть после этого эпоху? К тому же Сталин - это ещё и сталь. Не эпоха мяла Сталина, а Сталин придавал ей нужные формы своей твердостью. Поэтому и выбрал себе такой псевдоним - ещё тогда... А это - уже предвидение, предсказание судьбы. Следовательно, предвидение предсказания судьбы. Вот это будет правильно окончательно".


Была осень. В низинах по саду туманило, когда озарил его тот грозный, вспыхнувший в мозгу замысел: "Советский народ уже не любит партию. Во всяком случае, об этом регулярно докладывают "слухачи" из госбезопасности. Они знают, о чём нужно докладывать... Бывшие солдаты насмотрелись в Европе на сытые Белграды, музыкальные Вены, университетские Праги, чардашные Будапешты, на ласковость горных и лесных деревень, где европейцы жили без особых забот. Словом, не так, как у нас. Партия, по их мнению, слишком много лжёт. Поэтому не замечать такого факта и дальше, пройти мимо такого факта, для Сталина будет означать только одно: подставить себя под удар. Нужно ли подставлять себя под удар? Разве для этого нет других людей?


Когда для государства появилась угроза всеобщего недовольства масс, Ленин ввёл НЭП. Сталин же в аналогичной ситуации поступит, исходя из следующего рассуждения... Сегодня они не любят партию, завтра - перестанут любить вождя. Послезавтра - они перестанут верить всему. Когда перестают верить, это всегда начало конца. Чтобы продолжали любить и продолжали верить, надо периодически сажать крупных деятелей партии в тюрьму и широко сообщать об этом по радио и в газетах. Люди будут чувствовать: Сталин не даёт развращаться чиновникам. Сталин не даёт спуска ни бюрократам, ни врагам советского строя. Значит, Сталин отличается от них и поступает правильно. Не имея ничего сами, люди перестанут завидовать своему начальству. Стало быть, если у государства нет возможности накормить всех досыта, обуть и одеть, что должен сделать Сталин?


Он должен вернуться к прежней практике арестов и репрессий. И тем чаще и шире, чем шире в массах нехватки, зависть и недовольство. Процессы будут отвлекать их и откладываться в их сознании тем, что борьба с виновниками нехваток и недостатков ведётся самым решительным образом. И начинать эту борьбу надо с Ленинграда. Надо нанести по ленинградскому руководству серьёзный упреждающий удар. Все факты требуют этого от Сталина. Иного выхода у Сталина просто нет. Беда в чужом доме - всегда заменяла людям отсутствие достатка в доме собственном. Следовательно, для полного равновесия национальных чувств в государстве надо сажать не только начальство, но и простых людей во всех республиках. Это заменит им заодно и решение всех национальных вопросов. Их просто не будет. Одним ударом, таким образом, можно решить все проблемы или, как говорят охотники, "убить всех зайцев". Надо усилить ежедневную радиопропаганду для молодёжи: что только коммунизм с его идеями справедливости и равноправия - основная цель нашей, советской молодёжи. С этой мыслью она должна ложиться спать и просыпаться утром, чтобы покончить всюду с растущим неверием в партию Ленина-Сталина. Только опираясь на такое поколение, которое станет верным и добровольным помощником, партия сможет преодолеть недовольство, исходящее из Ленинграда".


"Надо вызвать Берию! - твёрдо подумал Сталин. - План мой созрел, надо теперь обговорить всё с Лаврентием..."


Вождь подошёл к телефону, попросил соединить его с Берией. Услышав, наконец, что Лаврентий проснулся от его звонка и слушает, коротко, на русском языке - государственные вопросы он решал только на русском - приказал:


- Товарищ Берия, есть очень важный разговор. - Перейдя тут же на грузинский, доверительно добавил: - Партия доложила народу и всему миру, что восстановительный период разрушенного войной народного хозяйства закончен. И теперь надо заняться другой, не менее важной проблемой, которую мне нужно обсудить наедине только с тобой! Жду у себя! - И повесил трубку.


"Через час приедет, - прикинул он, продолжив свою прерванную мысль: - Ничего, когда начнутся аресты, допросы, жизнь опять забурлит и для меня. На допросах хлынут мольбы, просьбы поверить, освободить. Это будоражит кровь не хуже вина. Будет очень интересно!.. Жаль только, что не скоро ещё всё это забурлит..."


В ожидании приезда Берии он набил табаком трубку и закурил. Делать было нечего, душу охватило привычное одиночество. Откуда было знать, о чём думал в эту холодную ночь ехавший к нему маршал Лаврентий Берия...

2


Чёрная машина Берии мчалась сквозь ночную снежную завирюху в Кунцево. От хозяина лагерей, лысого, не выспавшегося, попахивало шашлыками, коньяком, чем-то ещё от дневного пира, законченного вечером с друзьями-кавказцами и русскими девками. Злясь на Сталина, он думал: "Зачем среди ночи? Не мог, что ли, на банкете? Что там у него? До утра не мог подождать? А может, за старое хочет взяться? Знакомые нотки в голосе. И слова - такие же, как тогда..."


"Тогда" приказано было взять шурина Сталина, Александра Сванидзе с женой. И тоже ночной звонок, и те же слова: "Приезжай немедленно, есть важный разговор!" И говорил тоже не по-грузински - чтобы телефонисты понимали: Сталин - и ночью работает.


Под утро родного брата первой жены вождя уже "брали". Никто не должен был знать, какая "работа" у Сталина, что это - его личный приказ. А сам он будет спать днём, долго, потому что на самом деле у него никакой работы нет, её делают за него другие. Знал тогда об аресте только один человек, Лаврентий Берия. И понял: значит, чем-то этот Сванидзе мешает вождю. Тут же воспользовался этим "знанием" и сам: выпросил разрешение ещё и на арест Станислава Реденса, давнего своего врага по ЧК.


После таких арестов другой шурин Сталина, нарком бронетанковых войск Павел Аллилуев, стал донимать вождя просьбами об освобождении арестованных. Пользуясь положением родственника - с одной стороны, как брат второй жены Сталина, а с другой, как брат жены Реденса, - он так надоел вождю, что тот даже пожаловался на это Лаврентию. И Лаврентий взял и выкосил в танковом штабе Аллилуева почти всех его подчинённых. Сам Павел отдыхал в то время в Сочи. А когда вернулся и узнал обо всём, его хватил "сердечный удар". Лаврентию пришлось доказывать Сталину, что нарком Аллилуев умер оттого, что его "отравила" на почве ревности жена. Вождь не поверил. Пришлось пойти на очень хитрый и тонкий обман с подложным письмом на имя Евгении Александровны, в котором излагались "доказательства" измены её мужа. Только после этого вождь разрешил упечь Евгению Александровну на 10 лет в тюрьму и поверил, что она отравила своего мужа. Лаврентий выкрутился.


"Через 2 года должна освободиться, - с безразличием подумал Берия в машине. И тут же переключился на другое: мучила загадка странного отношения Сталина к недавно умершим в Грузии братьям Эгнаташвили - Александру и Василию. Один из них много лет был Председателем Президиума Верховного Совета Грузинской ССР, а другой - дослужился до генерала, не имея никаких военных способностей. И Лаврентий подумал: - Странно. Почему Сталин так упорно тащил их вверх? Ведь это же - всё было при мне!.. Когда в Грузии я был первым человеком. Сколько "кулаков" раскулачили, пересажали "врагов народа", всяких из "бывших" - ссылали. А этих - не давал трогать. Хотя знал: отец братьев Эгнаташвили был богатым купцом в его родном Гори. Мать Сталина сама работала на этого купца. В чём дело, а?.. 2 раза пробовал спрашивать об этом. И оба раза - смотрел на меня волком! Загадка..."


"В 39-м, - вернулся Берия к оставленной мысли, - мы вели уже тихие аресты, без трескотни в газетах. Сообщение было только о бывшем наркоме земледелия Роберте Эйхе, которого отправили как "врага народа" к его праотцам".


С арестами и расстрелами понемногу затихло, если не считать одного группового, в первые дни войны, из-за неожиданной ярости вождя на почве отступления перед немцами почти всех частей Красной Армии. Однако после войны, когда по всему миру разрасталась слава маршала Жукова, вождь не вынес этого и хотел было снова открыть репрессии против военных, начав их с ареста трижды Героя Советского Союза маршала Жукова, но дело это неожиданно сорвалось. Если бы не сорвалось, остальных маршалов, менее прославленных, брать было бы проще. Но... всё провалилось на заседании Высшего военного совета, хотя к аресту Жукова готовились старательно. Готовил его сам...


Нажал на арестованного ранее, сразу после Потсдамской конференции, Главного маршала авиации Новикова, и тот дал нужные "показания" против Жукова. Сам Новиков был арестован по жалобе генерала авиации Василия Сталина, наябедничавшего своему отцу: "Разве у нас самолёты? - сказал Новиков. - Вот у американцев - самолёты так самолёты!" И прибавил кое-что нелестное о деятельности своего начальства. Этого было достаточно, чтобы Новикова и наркома авиапромышленности Шахурина арестовали.


Чтобы арестовать Жукова, мотивировки должны быть основательнее.


Берия знал, растерявшись от неудач в первый год войны, Сталин сам пригласил Жукова в 1942 году на пост своего первого заместителя. Генерал хорошо проявил себя на Дальнем Востоке и получил в 1939 году звание Героя за боевые действия на Халхин-Голе. В январе 1941 был назначен начальником Генерального штаба. А когда началась война с Германией, остановил наступление немцев под Ленинградом, сменив там бездарного Ворошилова. Затем, сменив под Москвой тупого Будённого, остановил наступление и на столицу. И Сталин, искренне уверовав в его военный талант, сделал его заместителем наркома обороны и заместителем Верховного Главнокомандующего, то есть, у самого себя. Лаврентий стал побаиваться этого Жукова, когда понял, что характер у маршала (Сталин сделал Жукова маршалом в 1943 году, дал ещё одну звезду Героя) твёрдый и бескомпромиссный, да и смотрел он на Лаврентия бесстрашно. Жуков даже при Сталине держался почти независимо и мог постоять за себя, невзирая на лица и высокие ранги. Таких людей Лаврентий не любил и побаивался, как когда-то Дзержинского и Серго Орджоникидзе. Но Жукова ещё и возненавидел - как это: русский сделался для Сталина дороже грузина? Всё только Жукову, Жукову, одному Жукову - и слава, и ордена, и настоящее уважение? Впрочем, о причинах догадывался: Сталин не разбирался в современной войне и многому учился у Жукова, прислушиваясь к его мнениям.


Однако Лаврентий быстро нашёл слабые и уязвимые стороны и у Жукова. Занятый делами на фронтах, тот не умел интриговать, не знал "правил" подковёрной борьбы в Кремле, а главное, не имел ни своих осведомителей, ни друзей в своём окружении. Поэтому совершенно не знал, где и что происходит вокруг него. К тому же, если что-то случайно и узнавал, то не пытался расспрашивать о подробностях, не интересовался, что за ними стоит. В этом смысле, как и многие русские военные, он был совершенным простаком, до беззащитности.


Убедившись в этом, Лаврентий осторожно начал свою игру на самолюбии Сталина и его подозрительности. И тот в начале 46-го года клюнул на это и повёл на Жукова на Высшем военном совете атаку сам - резко, злобно. В вину маршалу инкриминировались "показания" Новикова и Телегина, которые зачитал на совете генерал армии Штеменко. Самым тяжёлым из них было обвинение в осуждении действий правительства. От себя озлобленный вождь добавил, что маршал Жуков зазнался, приписывает себе одному все военные победы. Лаврентию было приятно видеть прославленного Героя бледным, ошеломлённым.


После Сталина взял слово Берия, за ним - Каганович. Оба добавили в костёр не только дров, но плеснули ещё и бензина, надеясь, что Жуков сгорит в нём словно Джордано Бруно. Но тут сам Сталин испортил всё репликой, обращённой к сидевшим маршалам: "Ну, а вы что скажете?" В голосе вождя было столько сытой самоуверенности, граничившей с презрением, что эффект получился совершенно неожиданным. Прошедшие войну маршалы, победившие в ней, не дрогнули перед ним.


Первым выступил в защиту Жукова маршал Конев, которого Жуков спас от расстрела, заступившись лично перед вождём в 1941 году и взяв смещенного командарма к себе в помощники под Калинином. За Коневым поднялся на защиту Жукова маршал Рыбалко. И хотя обстановка на совете после выступления Сталина была удручающей, оба маршала принялись отстаивать своего начальника и товарища по войне. Признавая, что у Жукова есть недостатки - повышенное самолюбие, порою резкость и нетерпимость к мнениям других, они тем не менее горячо стали заверять, что Жуков абсолютно честен и предан Родине, что никаких заявлений против правительства он не делал.


- Человек, который не был бы предан стране, - говорил Конев, глядя на вождя, - не стал бы ползать под огнём на войне, рискуя жизнью, выполняя ваши указания. Не стану отрицать, что у маршала Жукова есть и были ошибки. Но это всё - мелочь в сравнении с тем, что он сделал на войне для нашей победы.


Сталин бросил Коневу коварную реплику:


- Вот вы говорите тут... А вы знаете, что Жуков - пытался присвоить себе вашу победу под Корсунь-Шевченковским? Говорил, что это - результат его деятельности...


У Жукова при этих словах так и заходили желваки. Но Сталин не посмотрел на него, не увидел всего этого, слушая ответ Конева, который проговорил:


- Я этого ни от кого не слышал, товарищ Сталин, не знаю. Историки разберутся потом, кто и где, что сделал.


После Конева и Рыбалко осмелился поднять руку и маршал Соколовский. И хотя выступал очень осторожно и уклончиво, по сути всё-таки вышло, что тоже заступился за Жукова. За ним осмелели и другие: поднимали руки, выступали и... оправдывали Жукова. Желваки ходили уже у Кобы. Видимо, он понял тогда, что час Жукова ещё не настал, и потому не решился проявить свой нрав и волю. А ведь знал слова Жукова о нём самом: "Как был, так и остался штафиркой!" Значит, побоялся пойти против всех - оттого и бесился потом. Не помог на совете и бывший командующий Воронежским фронтом Голиков, которого Жуков сместил с этого поста в 43-м году. Он выступил против Жукова очень резко, но Коба его даже осадил: "Жуков, в данном случае с вами, не превышал своей власти, он выполнял моё указание".


Лаврентий понял: ничего не вышло, весь план расправы с Жуковым Коба провалил сам. В память, почему-то, врезались наглые слова маршала Рыбалко: "Товарищи, я считаю, что вообще пора перестать доверять "показаниям", вытянутым в тюрьмах насилием". Видимо, это тоже повлияло на решение Кобы. Он подошёл к Жукову и угрюмо произнёс:


- Вам... надо временно уехать из Москвы...


После этого издал приказ, которым понизил Жукова до поста командующего Одесским военным округом - маршал на генеральской должности. Жуков уехал. Лаврентий лишь забрал из его сейфа, на даче в Сосновке, все его личные записки о войне, ряд документов - всё, чем удалось нелегально поживиться. Улик серьёзных не оказалось, и Лаврентий, приехав на дачу в Кунцево, желая подсластить Кобе пилюлю, сказал фразу, которая привела к такому кошмару, что не забыть его до самой смерти. Коба проиграл Жукову, а отыгрался на Лаврентии, да ещё каким способом!..


Берия закрыл глаза и увидел всё снова, как наяву:


- А ничего не произошло, покорился и этот... национальный герой.


- А ты как хотел? - удивился вождь. - Не покориться - Сталину?!


Говорили, как всегда по-грузински, никого больше не было. И Лаврентий обронил:


- Да нет, я не об этом.


- Тогда скажи, о чём?


- Хотел сказать, что наши, грузины, никогда не раболепствовали бы так, как эти русские.


Лицо Сталина неожиданно изменилось до неузнаваемости. Он смотрел на Лаврентия, как умел смотреть только один Сталин - тигром. А потом быстро прошёл к маленькому столику напротив камина и, повернувшись спиной, закрыв собой телефон, снял с рычага трубку.


- Сталин говорит. Личную охрану ко мне, немедленно! Надо арестовать здесь одного наглеца!.. - Произнёс он это всё по-русски, с сильным акцентом и рывком опустил трубку.


- За что? - вскричал Лаврентий. - Что я такого сделал? Чем мог так обидеть вас? - А сам чувствовал, как отхлынула от сердца кровь и помертвело лицо.


Сталин уставился снова:


- Ты? Меня? Обидеть? Обидеть Сталина?! Кто ты такой? На колени!..


Лаврентий мгновенно опустился на колени, пополз к вождю по ковру. Зная Сталина и щелкая от страха зубами, лепетал:


- Умоляю, простите! Не знаю, что я сделал, но всё равно я виноват, простите, если можете. - Чувствовал, по лицу катятся слёзы, но не стыдился, не до этого было. Сколько раз вождь бил его по щекам, выплескивал в лицо чай, недопитое вино. Такой уж характер! Но чтобы арестовать - до такого ещё не доходило. Вот почему Лаврентий пришёл в ужас.


- Хорошо, - произнёс Сталин, - поднимись.


Лаврентий поднялся. Всё ещё ощущая нервную дрожь, боялся посмотреть вождю в лицо. Тот продолжал:


- Ну, понял теперь, что нет на земле людей, которые не раболепствуют?


- Я понял, - бормотал Лаврентий, вытирая платком лысину и чувствуя, как запотевают стёкла пенсне. - Я всё понял, только простите, ради Бога!


- Прощаю, Лаврентий. Я и не думал тебя убивать. Просто сделал над тобой маленький опыт. Эксперимент, чтобы ты... больше не забывался.


- Отмените, пожалуйста, охрану. Сейчас придут...


- Без разрешения не войдут. Здесь живёт Сталин, а не какой-нибудь... - Сталин усмехнулся. - Вах, какой новый Наполеон нашёлся: Бе-рия! Историю надо знать, дорогой. Или изучать её, если не знаешь, а не с бабами в постелях возиться.


Лаврентий знал, вождь увлекается историей, женщины давно не интересуют его - старик. Но читал он действительно много. Наверное, хотел понять великих императоров и царей. И сам старался каждый раз придумать какое-нибудь изречение по образцу великих. Скажет и знает, что теперь изречение запишут газетчики, и войдёт оно потом в историю. Всегда при газетчиках говорил что-нибудь такое.


Уже прощённый, понявший, что Сталин не вызывал охрану, а лишь говорил в трубку, держа палец на рычаге, Лаврентий осторожно спросил:


- А кто был самый великий человек на земле?


Не задумываясь, Сталин сказал:


- Ленин! - Коба понял природу вопроса и добавил: - Если его брат в 20 лет способен был не унизиться перед царем и пожертвовать своей жизнью, то Ленин - в 10 раз мужественнее и принципиальнее всех на земле. Это говорю тебе я, Сталин, ученик Ленина.


На этом они и расстались тогда, но Лаврентий знал: "ученик" уже не любил своего учителя после "того" "письма съезду". Может быть, правда, уважал Ленина за ум и его твёрдость. Сам говорил как-то, что уважает только трёх людей на земле, остальных презирает. Этими людьми считал: Уинстона Черчилля - лорда, который посещал его здесь, в Кунцеве, осенью 42-го, и они разговаривали, другим был Ленин, а третий - Рютин, Сталин не стал распространяться, за что его уважает.


Себя Коба тоже уважал и, конечно же, считал выше этих троих. Потому что давно, когда ещё выпивали вдвоём, сказал, что даже у китайцев с их тёмной и глубокой историей - так и сказал, "тёмной и глубокой", с их жестокими императорами древности и философами не было такого величия на земле, какое есть теперь у него. И всего этого Коба достиг сам, без чужой помощи. Не было у него учителей, как у детей императоров, не было воспитателей, не было библиотек и знатности рода. Действительно, великий человек!.. Даже Черчилль это признаёт.


Отрываясь от воспоминаний о злой "шутке" вождя, Берия терялся в догадках: "Что скажет на этот раз? Опять будет требовать ускорения строительства объектов для Курчатова? А может, что-нибудь по международному вопросу? Последнее время страшно недоволен поведением Тито".


Берия вспомнил злую фразу Сталина: "Этого Тито надо хорошо проучить! Много берет на себя".


Лаврентий вздохнул: "Нет, для этого вызвал бы Молотова. Странно, почему перестал приглашать его к себе в гости? Всё только Жданова, Ворошилова иногда. Ворошилова, говорят, выдвинул ещё в 20-е годы. Из комдивов - сразу в командующие столичным округом! Понравился ему чем-то в 19-м году под Царицыном. С тех пор Клим пошёл в гору. Умер Фрунзе - Коба поставил на его место Ворошилова, наркомом сделал. За что, за какие таланты? Лучше других лизал?.."


Вспомнился разговор со Сталиным и по этому поводу, когда Лаврентий намекнул вождю, что у него кадры подобраны непонятно по какому признаку. Коба прямо взвился тогда:


- Запомни, дураков в моём правительстве - нет! Кадры - подбирает себе Сталин. И не только в этом дело. Чтобы выбраться наверх, люди проходят такой естественный отбор, что сам Чарльз Дарвин удивился бы. У нас выживают не просто сильные, а самые сильные! Ты вот: тоже был маленьким человеком, а попал сюда. Почему? Наверное, не потому, что дурак, а?


Ответ покоробил. Лаврентий знал, кроме ума ещё нужен был небрезгливый язык, чтобы всю жизнь лизать задницу стоящему над тобой. Ум тоже, конечно, был нужен - для того, чтобы вовремя столкнуть с очередной ступеньки соперника.


Представив себе всю высокую лестницу вождя и умных конкурентов на ней, Лаврентий всё же спросил:


- А что сильного в Хрущёве? Клоун!


- Ошибаешься. Это такой хитрец, что и тебя вокруг пальца обведёт!


Обиделся:


- Разве я хитрец?


- Не надо, Лаврентий, Сталин всех знает, кто чего стоит. И тебя тоже.


Опять обиделся, даже надулся и замолк, показывая свою обиду. Сталин видел, но не смягчился. Зачем-то рассказал, как умирал за границей Мартов. Ещё Коба знал и стал рассказывать о Сергее Цедербауме, родном брате Юлия Мартова. Оказывается, когда Сергей был молодым и работал на ленинскую "Искру", то бежал из Александровского централа под Иркутском. Причём, вместе с искровкой Клавдией Захаровой, в корзинах для грязного тюремного белья. Потом женился на ней. Позже вместе с братом стал меньшевиком. Жена тоже. После Октября оба были арестованы за враждебные действия против Советской власти и высланы в областной центр.


В советской ссылке чувствовали себя героями революции, написали в 26-м году книгу воспоминаний "Из эпохи "Искры". Областные работники ОГПУ считали за честь приходить к ним в гости в их "ссыльный" особняк, приносили в дни рождения цветы.


Помнили о Цедербаумах и за границей: от деятелей Второго Интернационала шли телеграфные поздравления, бандероли с книгами. Сергей держался надменно, зло высмеивал всё, что происходило в стране.


Что было дальше, Лаврентий знал уже сам. Коба приказал в 37-м году арестовать Цедербаума. В Москве привезённый меньшевик переменился после первого же мордобоя. Но было уже поздно: судьба его была решена. Из Бутырской тюрьмы Сергея отправили в далёкий северный лагерь, где когда-то отбывал ссылку и его брат, и там жизнь Цедербаума была оборвана. Известие об этом пришло уже при Лаврентии.


Много чего узнал Лаврентий, переехав из Тифлиса в Москву. Даже то, как прокатил Сталина на выборах в генсеки 17-й съезд. Первым оказался Киров, а Коба только 9-м. Но что-то подтасовали там, обошлось. Зато всех этих "победителей", как назван был потом съезд, Коба приказал впоследствии брать прямо по списку и расстреливать как врагов партии и народа. Список этот Сталин составил сам. Нет, с Кобой нельзя ссориться и противоречить ему. Но особенно нельзя ему рассказывать, как живут здесь, в Москве, свои, грузины. Спрашивает, значит, не знает того, что знает Лаврентий. И никогда не узнает: не для него эта правда. При Авеле Енукидзе Коба тоже любил встречаться с небольшой своей компанией у себя в Кунцеве. Ну, пили там, ели. Вождю нравилось, что все величают его Хозяином, любил, чтобы гости напились и развязывали свои языки. Не обходилось там и без баб, конечно - вождь был вдовцом. Но то, что завёл в Москве после своего переезда Лаврентий, вождю и во сне не могло присниться. Лаврентий любил размах. Одних "гостей" только прибывало в Москву для настоящего кавказского застолья несметное количество.


Раньше, ещё при царе, вокруг Москвы селились в своих дачах разные кавказские промышленники - Зубаловы, Манташевы, ювелиры Ахшарумовы, Лазаряны, виноделы Орбелиани, Гурамишвили, люди из Туркестана. Гурманов и любителей русской женщины, к которой слетались от надоевших жён, не перечислить. Всех тянуло к сладкому, размашистому разврату. Но те, далёкие предшественники, платили за разврат из своего кармана.


Теперь же к Лаврентию в гости ехал Давид из Кутаиси - у него нет своих приисков, нет завода, но зато он умеет произносить самые красивые во всей Грузии тосты. Ехал и Тенгиз из Тбилиси, потому что никто другой лучше его не может приготовить шашлык по-карски. Заур и Арсен из Батуми - лучше всех умеют петь грузинские мужские песни. Как не пригласить таких? Как можно допустить, чтобы такие не приехали! Шемико из Зугдиди - лучше всех в мире танцует лезгинку. Реваз из Сухуми - непревзойденный тамада. Гоча из Марнеули - его алаверды, Георг из Телави - виртуоз-барабанщик. А зурначи Шемико и Кахи? Этих надо вызвать тоже. А другие музыканты и танцоры, рассказчики, знаменитые футболисты, артисты и художники. Их не сосчитать. Но все они - нужны! И каждому из них - нужен билет на поезд: туда и обратно.


Если ты большой человек и хочешь, чтобы тебя любили, и с охотой ездили к тебе в гости, ты - просто обязан отправить потом всех к себе домой не с пустыми руками, а с дорогими подарками. Пусть помнят твою щедрость! Пусть рассказывают всем, какой Лаврентий Берия, как умеет гулять сам и как не забывает друзей!


А сколько едет в Москву приглашённых ещё другими наркомами? Или их замами с широкой натурой. Васькой Сталиным, другими сынками! Если посчитать, каждую неделю едут целыми поездами. На мужские праздники. В Москву. Островский не понял: жизнь - даётся один раз, но прожить её - надо весело. Настоящий мужчина создан для вина, для песен и женщин.


Как же пели зато! Когда собирались за городом на дачах. Где ещё услышишь такое? И хотя нет рядом гор, шумит чужой лес всю ночь, будто на что-то жалуется, чувствовали себя лучше, чем дома. Дома что - жёны с молчаливым укором в глазах. А в Москве - все тебе рады. Лучшие девочки, сочные дамочки, и все с перцем, с эротическим огоньком в постели.


А если и дамочек посчитать по всему лесу и дачам - тысяч 10 наберётся, не меньше. 10 грузовиков не хватит только на то, что унесут они в своих сумочках и сумках. Одних начальников, которых приходится обзванивать ежедневно, чтобы отпустили "на завтра" с работы своих Валь, Маш, Кать, Лид, Ирочек, сотни. Не хватает доверенных сотрудников, чтобы устраивать всю эту телефонную чехарду.


Зато, каким огнём и желанием загораются глаза земляков при виде появившегося стада этих антилоп: блондинок, брюнеток! Как благодарят потом за них! Какие тосты произносят мужчины! Нет, ради этого только и стоит жить.


А какие номера начинают откалывать сами кавказцы! Один - зубами поднимает со стола стакан с вином и выпивает его без помощи рук, другой - поджигает зажигалкой красную 30-рублёвку и даёт от не прикурить своей даме. А как загораются при этом глаза у самих "дэвочек"! Если уж столько денег сжигают ради бравады, сколько же дадут за любовь!.. За усердие?


Давали, не жалея. Как не дать, когда подвыпившие красотки раздевались донага и отплясывали на столах в одних лишь остроносых туфельках? Настоящие мужчины отдавали за это всё.


Лаврентий понимал, жизнь даётся один раз и для радости. Но помнил и "шутку" вождя. За все удовольствия надо служить верой и правдой, держать народ в строгости - чтобы лишь работал, кормил, поставлял баб и помалкивал. И весь этот мудрый порядок придумал Коба, великий вождь, великий Сталин. Слава ему! А подмосковный лес - что же, стоял при Зубаловых и Манташевых, стоит теперь, и будет стоять ещё долго: на всех хватит. Насеют, напашут и нарожают. Главное - это вести их в нужном направлении и не давать сворачивать в сторону, в "уклоны". Вечно бы так жить! А он, Лаврентий, уж знает, как это делается.


Не знал Лаврентий Берия в этот миг лишь одного: зачем вызвал вождь среди ночи? Зачем так срочно ему понадобился? Ехать, не зная, о чём пойдёт разговор, не любил: всегда может произойти неприятная неожиданность. Лучше, если всё знаешь заранее, можешь придумать ответы, когда начнёт спрашивать. Хорошо ещё, что застал своим звонком дома...


"А может, что-то срочно понадобилось для Курчатова?" - в последний раз задал себе вопрос Берия. Впереди показался угрюмый заснеженный лес, в котором за высоким забором пряталась таинственная дача Сталина.

3


Берия не ошибся - разговор со Сталиным действительно закончился в конце концов объектами для Курчатова, занимавшегося разработкой атомной бомбы. Но и начался он тоже с верного предположения Берии о том, что старому коту вновь захотелось погонять мышей.


- А, прыехал? Прахады, - встретил Сталин.


Говорил он по-русски, но с типичным кавказским акцентом - "акая", говоря "ти" вместо "ты", "чтоби", "ви", "ми", "ваени". Зато, где нужно было говорить "и", он произносил "ы", "э" вместо "е" - "блюхэр". Опускал в словах мягкие знаки там, где они были нужны, и вставлял, где были не нужны: "Жюков", "Жьданов", "харашё", хотя на официальных заседаниях и на Пленумах умел читать тексты на русском почти без акцента. Но в частных беседах, когда не следил за своей речью, говорил "по-кавказски", как и на этот раз. И как только Берия сел, сразу приступил к делу: - Ти помнишь, бил "Шахтинский дэля"?


- Помню, как не помнить? 28-й год, судебный процесс над вредительской организацией в Донбассе. 5 человек - к расстрелу, остальные - в лагеря.


- Там били в аснавном инженери и техники. Руководил ими "Парижский центр", - заметил Сталин, оживившись и пыхнув трубкой. - Ти - работал тогда в Грузии.


Берия усмехнулся про себя - знал, никакого белоэмигрантского центра не было. Значит, вождь хочет затеять что-то похожее и теперь?..


Словно оправдывая догадку собеседника, Сталин произнёс, перейдя на грузинский:


- По-моему, нечто подобное затевается сейчас в Ленинграде. Только не на производстве, а в партийных кругах.


- Почему так думаете?


"После окончания войны, - думал Сталин, - появилось много вольницы в настроениях людей. Чувствуют себя победителями. Все ждут каких-то библейских перемен, смягчения жизни. Ленинградцы в этом смысле настроены особенно агрессивно: чуть ли не требуют манны с перепёлками. Значит, только там, в Ленинграде, может созреть в первую очередь крупное организованное недовольство. Или даже заговор. Надо срочно вернуть всех в довоенное состояние страха - этим можно подавить всякое брожение в зародыше. Потом, когда о факте подготовки к перевороту узнает весь мир - теперь сильное распространение получило радио - будет поздно: все окажутся на стороне Ленинграда - города-героя, города-мученика. Ленинградцы это понимают тоже. После блокады они сильно осмелели, вошли в большую славу. Ну, как же, все их любят, все ими восхищаются. Высоким стал авторитет и у их партийных лидеров. Вот в чём вся суть. Хорошо, что в прошлом году немного поколебал их уверенность в себе, когда послал к ним Жданова с первым предупреждающим лёгким ударом. Ленинградские журналы "Звезда" и "Ленинград" разгромлены - Жданов хорошо сделал своё дело. Заткнул рот и Зощенко, и Ахматовой, и этим журналам. Я ещё до войны знал, кого ставить в Ленинграде после Кирова. За 10 лет Жданов изучил всю обстановку в городе настолько, что никто и пикнуть против него не посмел, когда он явился туда в прошлом году представителем от ЦК. И редактор журнала "Ленинград" Лихарев, и редактор "Звезды" Саянов теперь долго будут дрожать. Но этого мало. Да и сам Жданов уже не годится... Многого не понимает в новой обстановке, допускает ошибки..."


- Почему так думаете, товарищ Сталин? - напомнил свой вопрос Берия. - Мои люди, пока, ничего такого не докладывают.


Сталин сощурился:


- Это - плохо, что твои люди бездельничают и ничего не знают. Помнишь, хитрый Жьданов ездил в прошлом году в свой Ленинград, который он любит и хорошо знает - не так, как мы с тобой! Как думаешь, зачем он туда ездил?..


- По идеологическому вопросу ездил. Для обсуждения работы литературных журналов "Звезда" и "Ленинград".


- Правильно, - кивнул Сталин, пыхнув вечно дымящейся трубкой. - Жьданов - как будто бы помог партии... разгромив затаившихся врагов от литературы.


Вождь говорил, как всегда, медленно, с длинными паузами, чтобы успевать обдумывать свои слова, а заодно произвести на слушавших впечатление. Было проверено: чем длиннее перед напряжёнными слушателями паузы, тем более значительными кажутся им даже обыкновенные, ничем не примечательные, слова.


Берия, привыкший к манере Сталина говорить, успевал между паузами думать о своём. Так было и в этот раз. Когда Сталин, прохаживаясь по ковру, заговорил о Жданове, он подумал: "Ещё не так давно ты сам предал Егора Маленкова, сидевшего у тебя в секретариате цека на идеологии. А теперь - что начинается, а?.."


- Я убеждён... - продолжал Сталин глуховатым голосом, замедленно, - у Жданова... который так ловко провёл всех... своей операцией по "разгрому" в кавычках... всех этих Зощенко, Ахматовых... и их покровителей из редакций журналов... в Ленинграде - у него есть и по сей день... свои люди. Которые... на много важнее для него... чем вся эта литературная мелочь. Теперь - я убежден... что в Ленинграде... стоят в партийном руководстве... не те деятели... которые душой и телом... служат... нашим идеям. Понимаешь, о чём я говорю?


Берия кивнул, продолжая вспоминать своё. Дело в том, что в 43-м году 17-летняя дочь Сталина спуталась с 40-летним журналистом Алексеем Каплером, которого вождь приказал Лаврентию арестовать. А Маленкову поручил после этого выступить на расширенном заседании членов Политбюро с докладом на щекотливую тему. Речь в осторожном докладе Маленкова шла о необходимости повышения бдительности по отношению к еврейским кадрам. Сам же, выступив после докладчика, тоже прямо ничего не сказал. Знал, очень многие из присутствующих в зале женаты на еврейках - в том числе и Молотов, и Калинин, и Андреев, и личный секретарь "товарища Сталина" Поскрёбышев, а у докладчика Маленкова - дочь замужем за евреем. Поэтому высказался лишь за "более продуманные назначения" евреев в государственные и партийные органы. А увидев, как налились пунцовой обидой все ближайшие советники, обставил свою речь такими хитрыми и скользкими оговорками, что заседание прошло тихо, быстро, хотя и при напряжённом внимании. Правда, через полгода после ареста Каплера дочь Сталина вышла замуж за другого еврея, с русской фамилией Морозов, и Каганович с Мехлисом сумели уговорить вождя под каким-то предлогом убрать Георгия Маленкова из Кремля. Сталин задвинул его аж в Ташкент. Для Егора - так называл себя он сам в кругу друзей - это было не только страшным понижением в должности, но и страшной еврейской местью, сломавшей ему карьеру. Однако Лаврентий, памятуя о том, что когда-то Егор помог ему расправиться с его врагами в Армении, решил заступиться за него.


Слушая Сталина, Берия вспоминал, как упрашивал вождя, чтобы он простил Егора - хороший, мол, парень, толковый; ни за что пострадал. И вождь, не любивший евреев, внял: прошлой осенью Егор был возвращён в секретариат ЦК и поставлен на идеологию; в пику... Жданову, которому Сталин почему-то перестал доверять. А Егор и Лаврентий стали друзьями с той осени.


"Куда он клонит? Чего хочет?.." - думал Лаврентий, слушая витиеватые рассуждения вождя.


Сталин, заметив, что Берия насторожился, как собака на охоте, усмехнулся в усы: "Осталось дать только команду - "Пиль!". Однако вида не подал, продолжал:


- Так вот, надо установить дополнительное наблюдение... за этими людьми. Жданов - знал... кого из своих ленинградских людей... протащит в секретариат нашего цека. Чтобы легче было потом протаскивать... свои гнилие... теоретические идейки.


Берия усмехнулся тоже: "Ты же сам, когда выгнал Егора, дал возможность Жданову с Вознесенским протащить на место Маленкова их ленинградского дружка и союзника Кузнецова! Чего же ты хочешь теперь?.."


Голос Сталина напрягся:


- Надо проверить, чем дышат остальные! Там... в Ленинграде! Неспроста же печатались у них... эти Ахматова и Зощенко? Кто такой Зощенко? Бывший царский офицер! Над чем смеялся Зощенко в Ленинграде? Какие настроения порождал он среди ленинградцев? Недовольство... советским... бытом. Так, нет? Нашим... государственным... устройством. Верно, нет? Вот куда... метил... господин Зощенко.


Пойдём дальше...


Удаляясь по толстому ковру от Берии, Сталин сделал паузу, думая о своём. "Следует нанести, наконец, удар по сионизму. Советские евреи возомнили себя мучениками войны. Как будто другим народам война досталась менее тяжело, например, белорусам. Евреи снова хотят добиться исключительного положения для себя. Богом избранный народ. Нет, у Сталина этот лозунг не пройдёт! Сталин не позволит, чтобы евреи опять захватили в свои руки ключевые позиции в государстве. Надо начать с ними борьбу под видом искоренения космополитизма. А дальше покажет обстановка, что делать. Важен первый ошпаривающий страх. Чтобы потеряли покой и сон и не лезли в государственные учреждения. До чего дошли! Крым себе просили в 44-м году!.."


Берия вновь видел только розовую плешь среди седых и поредевших на затылке волос, жалкую, скрюченную руку удаляющегося вождя. И вообще видел перед собой маленького ничтожного старика с узкой грудью, покатыми женскими плечами, толстой, откормленной задницей, которая стала теперь шире его плеч. Однако сам вождь продолжал уверенно чувствовать себя властелином и, возвращаясь к Берии, размеренно продолжал:


- Кто такая Анна Ахматова? Полуеврейка, жена расстрелянного офицера... Николая Гумилева... поэта и контрреволюционера. О чём пишет эта озлобленная - её сын находится у тебя, в лагерях - высохшая дамочка? Тоже известно, о чём. Таким, видимо, воспитала и сына. Который не вылезает из тюрем. И со всем этим... в Ленинграде... мирились наши партийние деятели. Нужно задать себе вопрос... почему они с этим мирились? Я думаю, потому... что разделяли... и продолжают разделять... точку зрения Ахматовой и Зощенко, наших... идеологических врагов. Это - политическая азбука!


Пойдём ещё дальше. Ленинград... выстоял всю войну. Так? Овеян... героической славой... народным уважением. К ленинградцам у нас... везде сейчас... особое уважение. А партийная организация Ленинграда... позволяет... печатать такие вещи! Какая за этим цель?.. Сыграть... на чувствах... героических ленинградцев. Они, мол, голодали... вынесли тяжелую блокаду... и теперь... достойны несколько иной участи... нежели другие советские люди. Цель, таким образом... всколыхнуть недовольство среди ленинградцев. Дать им почувствовать... что местное руководство - за них! Местное руководство... разделяет с ними... их чувства. А вот Сталин... Москва... не разделяют. Считают... что советские люди... по советской Конституции... все одинаковы.


Сталин в упор посмотрел на Берию.


- Что из этого следует? Из этого следует... что в Ленинграде... не долго уже... до требований! Смены руководства в партии вообще... и - замены его. Кем? Ленинградскими товарищами. Которые их понимают... и разделяют их чувства. Один из которых... молодой ленинградский академик Вознесенский... которого Сталин приблизил к себе в годы войны... успешно справился, руководя всей экономикой страны и чуть ли не всем правительством. Стал... прямо-таки генералиссимусом в экономике! Не будь Вознесенского... Сталин просто пропал бы без него!


"Вот оно! - мелькнуло в голове Берии. - Вот где корень!" - Он насторожился ещё больше.


Не замечая его состояния, Сталин продолжал:


- Второй ленинградец... Кузнецов. Тоже удачно проник в Кремль. Недавно... после войны... очутился в секретариате ЦК. Ленинградцам, мы полагаем, известно: куда проникает один из них... туда легче уже проникать... и другим. Я думаю... ленинградцы на это... очень рассчитывают.


Опять вождь говорил медленно, останавливался, затягивался дымом из трубки, о чём-то думал, и Берия успел подумать тоже: "А как быть тогда с Микояном? В 21-м году он спас меня от Дзержинского. Микоян позвонил тебе, что Дзержинский заготовил по докладной чекиста Михаила Кедрова ордер на мой арест. Ты ещё не знал тогда меня, не видел даже в глаза. Но Анастас поручился тебе за меня, что я допустил в Баку по молодости лет лишь ошибку, а не предательство. И ты попросил железного Феликса не торопиться с моим арестом. Тот взял и порвал ордер на мой арест. Правда, Микоян спасал тогда не только меня. Боялся, что я открою на допросах кое-что и о нём в его "бакинской деятельности". Поэтому я и позвонил ему тогда ночью, когда узнал от московского товарища из ЧК, что меня хотят арестовать. Но не в этом сейчас дело, про которое ты, может быть, уже и забыл. Как мне спасти теперь Микояна? Его сын женат на дочери этого ленинградского Кузнецова!"


Вождь пыхнул трубкой, выпустил дым, садясь, медленно продолжал свою версию дальше:


- Есть уже сигнал... письмо, правда, анонимное... но это не имеет значения. Что ленинградские товарищи... вовсе нам и не товарищи уже. А продавшиеся... иностранным агентам... предатели. Которые... сознательно разжигают в массах... недовольство... нашим Центральным Комитетом. Надо... во всем этом... разобраться, Лаврентий. Причем - тихо... не привлекая внимания. Ты меня понял?


Берия кивал, вспоминая. Маленков, узнав, что Сталин приказал своей дочери развестись со своим мужем-евреем, приказал и своей дочери Воле развестись со своим евреем. Оба поняли тогда, что слишком много евреев и евреек проникло в семьи членов правительства.


- Если наши сведения подтвердятся, - глухо произносил Сталин, не повышая голоса, - тебе... придётся нанести... упреждающий удар по врагам. Помнишь, как был раскрыт заговор в Красной Армии?


- Конечно, помню, разве можно такое забыть! Я понял: теперь намечается "Ленинградское дело"? Так, нет?


- Всё правильно, молодец! - Сталин поощрительно улыбнулся. - Теперь... многое будет зависеть... от тебя лично. От твоих людей в Ленинграде. От твоего друга Маленкова.


- Можете на меня положиться! - заверил Берия горячо. - От нас - ни один враг не уйдёт!


- Вот это... хорошо. Этого... я и ждал от тебя! А то весь советский народ... успокоился, понимаешь. Война кончилась. Диверсанты - кончились. И бдительность... везде стала падать. Надо показать людям... что успокаиваться... и терять осторожность... нам пока... рано. Если Сталин... отменил карточную систему... это... ещё не означает... что трудности... уже позади. Настоящие трудности... у нас... ещё впереди. Чай - будешь?


Берия кивнул.


Сталин поднялся:


- Сейчас поставлю, посиди...


Вождь вышел из комнаты почти счастливый, довольный. Его план с этой минуты становился реальностью: в доме сидел Берия. Скоро начнутся допросы, просьбы помиловать. Особенно приятно было видеть униженным, чуть не плачущим, Михаила Калинина, жену которого посадил ещё до войны. И Калинин, бывший полвека назад учителем марксизма в Тифлисе, вымаливал до самого окончания войны прощение своей жене. Тряс, помнится, в последний раз своей седенькой бородкой:


- Товарищ Сталин, опять я к вам с просьбой о жене... Пожилой человек, отбывает на особо тяжёлых каторжных работах. Она же никому не повредит, если будет находиться при мне. Ну, в чём её вина?..


Отвечал ему издевательски:


- Невиновна, говоришь? По-твоему, у Сталина сажают ни в чём не виновных людей? Ти зачем пришёл: просить или делать свои намёки? "Марксист" мне тоже!..


Калинин понимал всё с полуслова. Понял и в тот раз, на что намекал ему. Сразу в краску, в извинения:


- Прошу прощения, товарищ Сталин: вы меня не так поняли. Я ни на что не намекаю. Просто хотел сказать, идёт такая война, на мне столько работы, а я не могу уснуть по ночам, думаю о жене.


- Так что, может, освободить тебя от твоих обязанностей? Возраст - позволяет... Одному Сталину нельзя спать: ни ночью, ни днём! У Сталина - нет ни дела, ни переживаний за весь советский народ! Пиши заявление, если устал.


- Да нет, я поработаю, я не прошусь... Тогда уж совсем конец. За жену прошу: жалко её.


- Мне тоже тебя жаль. Но, что же делать? Сталин не может отменить закон. Что будет, если мы сами начнём играть законами? Ты же - председатель Президиума Верховного Совета!


- Ну, извините, пожалуйста. И за прошлое - тоже. Ты же ещё только в семинарии начинал... Откуда было знать, что пограмотнее меня будешь. Извини, не держи за то сердца... - И всё тряс, тряс бородёнкой.


Пожалел тогда старика:


- Ничего, Иваныч, потерпи ещё немного. Вот кончится война, я сам походатайствую перед Верховным Советом за твою жену. Думаю, что отпустим её на свободу.


Э, не знал своей судьбы этот Калинин. Как только выпустили ему жену, сразу расслабился, наслушался, наверное, её рассказов, да от огорчения и умер в прошлом году. Пришлось встретиться на его похоронах и с этой освобождённой его женой. Волчицей посмотрела, зря выпустил. Ну, да ладно, теперь пора посадить жену Молотова: давно планировал. А теперь он и сам возомнил о себе. Пусть и этот походит с просьбами. Может, тогда поймёт свой истинный вес и положение рядом со Сталиным. Моська перед слоном, а гавкает...


Возвращаясь с горячим чайником, думая о жене Молотова, Сталин, обычно не выдававший своих истинных намерений, на этот раз заговорил с Берией без лицемерных околичностей, чем очень его удивил.


- Послушай, Лаврентий, тебе не кажется, что у нас опять появилось еврейское засилье в стране?


- А что?


Берия знал, "еврейский вопрос" сделался проклятием в личной жизни вождя. В машине, когда ехал сюда, уже вспоминал: родной брат первой жены Сталина, Александр Сванидзе, которого Сталин сделал сначала одним из наркомов Грузии, а потом главой советского торгпредства в Германии, был женат на богатой еврейке, предки которой были выходцами из Испании. Она закончила в Петербурге Бестужевские курсы, в Тифлисе - консерваторию, пела в Тифлисском оперном театре, а потом, выйдя замуж, стала разъезжать с мужем по Европе. Сталину поведение шурина, очевидно, не понравилось, и в 37-м году он приказал арестовать его, вместе с женой. В 42-м, когда возникла опасность гибели государства в войне с Гитлером, всех арестованных врагов, в том числе и супругов Сванидзе, по приказу Сталина ликвидировали. Но остался и растёт от них сын, ставший теперь взрослым, - полуеврей, полугрузин. Видимо, он сидел занозой в душе Сталина.


А что преподнёс ему старший сын Яков, которого он забрал к себе в 21-м году из Тифлиса? Закончил в Москве 10-летку, но... вдруг женился. Пришлось Сталину давить и на него, и на его еврейскую семейку, разводить. А он снова женился на разведённой еврейке, какой-то танцовщице Юлии Мельцер. Она ему родила дочь, а вождю - внучку Галку, полуеврейку.


А дочь? Какие номера принялась выкидывать отцу родная и любимая дочь? В 17 лет поддалась еврею Алексею Каплеру. Шла война... Отец писал в это время свой знаменитый приказ 227 "Ни шагу назад!", вводил штрафные роты для отступающих, чтобы спасти государство, а она... Да и Каплер этот!.. В то время как сын Сталина, Яков, кормил вшей где-то в немецких концлагерях, этот - пописывал статейки. Что двигало им? Желание залезть в семью Сталина, это же ясно любому! Но это не было ясным только глупой Светлане, которая была некрасивой, но приняла отношения с Каплером за любовь.


Что было делать отцу? Ещё в 41-м Сталин посадил в тюрьму и велел содержать в одиночке жену Яшки - сидела. Посадил и этого журналиста в 43-м. А Юлию приказал выпустить - стала жить с его внучкой в Москве, на прежней квартире Якова. Каплера же приказал отправить подальше от Москвы, в Воркуту.


И что же? Не успела остыть постель от одного еврея, как возле дочери закружил новый, её университетский однокурсник Григорий Морозов. Тут уж Светлана не послушалась отца и вышла замуж. А ведь ещё недавно, только что, говорила, что любит Каплера и не может без него. Вот уж эти бабы!..


Через 9 месяцев на свет появился новый внук вождя, опять полуеврей. Чем не ирония судьбы?


В 34-м, при больной первой жене, русской, женился на еврейке Бухарин. Вторая его жена - сестра меньшевика-эмигранта Дана - не вынесла жизни рядом с парализованной первой женой, находившейся в дальней комнате квартиры, и развелась с ним. Так он снова привёл... дочь "революционера" Ларина.


Берия знал, Сталин жил в одиночестве, сам жаловался: не с кем дома поговорить. Сына - не позовёшь, законченный алкоголик, говорить с ним не о чем. Дочь - тоже не позовёшь. "Придёт ко мне с внуком, весь мир скажет, Сталин нянчит еврея". Не позовешь и внучку от Якова - та же история. Не с кем по-человечески пообщаться, разве это жизнь!..


До чего же Берия изучил вождя! Когда тот вернулся к столу с чайником, то заговорил именно о евреях. Но не в своей судьбе - он ведь вождь, о личном ему не с руки - завёл речь (как-то даже незаметно у него это получилось) о "еврейском засилье в русском государстве". Берии об этом слушать не хотелось - заикнулся было: "Ну и что? Мы - тоже не русские..."


- Как это что? - вспыхнул Сталин. - Разве ты не знаешь, с каких времен это засилье тянется!.. А какую наглость преподнесло мне "пра-ви-тель-ство" еврейской автономной области, в 44-м году! Забыл, да?! Это же надо, просили отдать им Крым! Переселить весь Биробиджан на место крымских татар! Ни одного выстрела не слышали там за всю войну! А у меня курским крестьянам ночевать было негде - все деревни разбиты. - Сталин полез в стол, достал машинописный листок. - На, посмотри! - Пояснил: - Эту таблицу мне подготовили по моему заданию архивисты. Она очень наглядно иллюстрирует так называемый "еврейский вопрос". В каком он состоянии находился ещё при Ленине.


Берия прочёл: "Долевое участие евреев в 1920 году в правительственных учреждениях и органах Советской власти":


.


кол-во членов


из них евреев


Совет Нар. Комисс. Военный комиссариат Комис. иностр. Дел Комис. Просвещения Комис. Финансов Комис. Юстиции Комис. Труда Комис. социального просвещения Областные комиссариаты Уполномоченные общества Кр. Креста за границей Ведущие журналисты


22 43 16 53 30 21 8 6 23 8 41


17 33 13 42 24 20 7 6 21 8 41


Пока Берия читал и покачивал головой, Сталин налил в большие красивые чашки чаю, сказал, придвигая сахарницу и чайные ложки:


- В 25-м году я, придя к власти, сделал, правда, неплохую чистку в партийном аппарате. Но - допустил 2 ошибки: дал возможность Кагановичу подбирать потом кадры для среднеазиатских республик, Украины и Белоруссии. Так он мне насовал туда тысячи своих соплеменников! А те - потянули за собой ещё новые тысячи: родственников, друзей. В результате - во всех этих республиках... у власти оказались - сплошные евреи.


Моя вторая ошибка - связана с назначением Мехлиса редактором "Правды". Он - стал курировать всю нашу центральную печать и заполнил евреями все центральные газеты, журналы, радио и даже издательства. Таким образом, в общем результате - всё как бы повторилось опять: власть в Советском Союзе снова оказалась в руках евреев. Пришлось в 37-м году делать новую чистку. Но она, как ты хорошо знаешь, коснулась в основном только наркомата внутренних дел. У вас там... ещё при Дзержинском и Ягоде... все руководящие посты занимали евреи. А это - такая страшная власть, что если бы я не принял срочные меры, то эти евреи добрались бы и до меня.


Однако повторная чистка почти не коснулась руководства газет, радио, журналов, издательств. Органов юриспруденции и торговли. Вот тебе цифры, которые характеризуют обстановку на 1937-й год! - Сталин передал Лаврентию другую бумажку. И тот прочёл: "Долевое участие евреев в правительственных учреждениях и органах Советской власти в 1937 году".


Далее - почерком Сталина - было написано следующее: "Из 22 наркомов - 17 были евреями, из 133 членов коллегии Совнаркома - 115, из 123 членов коллегии наркомата Иностранных дел - 106, из 20 членов Президиума Верховного Совета СССР - 17, из 59 руководителей ОГПУ - 53, из 51 работника политуправления РККА - 50, из 40 членов Управления культпросвета - 40".


Заметив, что Берия прочёл и этот листок, Сталин произнёс:


- В 37-м мы лишь частично исправили всю эту несправедливость. И по отношению к русским, и в республиках, где картина преобладания евреев в республиканских правительствах была примерно такой же. Только после этого и в государстве, и в его республиках стали руководить всеми ключевыми постами уже русские, украинцы, грузины, узбеки и так далее.


Но - теперь выясняется, как я тебе уже сказал, что вся советская пресса, радио, финансы, торговля, медицина, культура - опять, в третий уже раз, находятся в руках всё тех же... евреев. - Сталин в упор посмотрел на Берию своим "тигриным" взглядом. Выждав, продолжил: - Но ты... знаешь. В Англии, в Соединённых Штатах Америки и во Франции, которые задают сейчас тон на международной арене через Организацию Объединённых Наций - власть находится и по сей день в руках еврейских банкиров. Поэтому... мы... не можем провести открытую чистку в нашей торговле, медицине... Особенно в прессе и в органах юстиции. Поднимется крик на весь мир: в Советском Союзе расправляются с евреями! Начнут нас сравнивать с гитлеровской Германией, вопить про геноцид и так далее. Хотя несколько тысяч мерзавцев, засевших в прессе, торговле и юстиции - это вовсе не геноцид, если их удалить оттуда. Геноцид - это когда в 19-м году Тухачевский рубил на Дону казачье население шашками. По приказам евреев Свердлова и Троцкого. Но правительства Англии и Франции - считают, что если государством правит не коренное население страны, а горстка евреев, это справедливо и хорошо. Поэтому мы... будем вынуждены провести... небольшую чистку. Только... в нашей науке и культуре. Да и то... под флагом борьбы с космополитами. Хотя вся наша кинематография - тоже в руках евреев. Но... кое-что всё-таки изменилось. Поэтому ты - должен подготовиться к новой прополке в кадрах. А потом - приступишь к организации "Ленинградского дела". Я дам тогда команду... - Заметив, что Берия поднялся, не пьёт чай, вождь улыбнулся: - Ты - садись, садись. Пей ай...


Сев, Берия осторожно спросил:


- А эти ваши цифры... - он кивнул на листки, - верные?


Сталин возмутился:


- Я - что, должен тебе доказывать их?! Это же всё - было при мне, на моих глазах! И при Ленине, и после...


Берия заискивающе улыбнулся, заключил:


- Тогда - невесёлая картина получается, товарищ Сталин.


Вождь, не зная того, что мать Берии была родом из караимов, и что Лаврентий поэтому сочувственно относился к евреям, возбуждённо подхватил:


- Конечно, невесёлая! Если учесть ещё и то, что почти половина наших наркомов и других государственных деятелей, таких, как мой личный секретарь, Молотов, Ворошилов, покойные Калинин, Киров, Куйбышев, да и ныне здравствующий Андреев, кто там ещё?.. Хрущёв... другие - были женаты или женаты и по сей день на еврейках. А кто, по-твоему, мать у Ежова?..


- У Николая И-ва-новича?! - изумился Берия.


- Да. И жена у него еврейка... из Одессы. А сам он - был ещё и педерастом, как выяснилось. Тоже - чисто еврейское дело. Тянется ещё от древнеиудейских городов - Гоморры и Содома.


Берия угодливо осклабился:


- Ну, его жены - нет уже в живых. А жена вашего секретаря - посажена мной лично. И я также сам привёл к нему в дом, когда его не было, симпатичную русскую женщину.


- Сначала её опробовал, да? - пошутил Сталин, чтобы поощрить.


- А как же! Чтобы человек не обижался потом, что я ему плохую жену нашёл.


- Ну, и как он... отреагировал?


- Приходит домой, а там эта девка. Он ей: "Вы, кто такая?" А она ему с улыбкой: "Ваша жена теперь. Так приказано сверху". И потыкала пальцем в потолок. С тех пор он спит с ней, не жалуется.


Сталин так обрадовался, что не удержался и заржал. Потом спросил:


- А кто была первой женой Тухачевского, знаешь?


- Нет, не знаю.


- А жену Бухарина помнишь?


- Какую, первую?


- Нет, вторую, еврейку, и третью - тоже еврейку. Его всегда тянуло к ним. Только первая жена - была у него русской. Но зато - его двоюродной сестрой. Всё равно по-еврейски женился. На этой... на Лукиной.


- Третья, Анна Ларина, сидит сейчас где-то в Сибири... - Берия неопределённо махнул рукой, а про себя подумал: "Ты, Коба, сам окружал себя этими Кагановичами, Ежовыми, Ягодами, Мехлисами, а теперь жалуешься, шакал, на них же! Чем они тебе помешали? Тем, что служили тебе верой и правдой, да? Каким "русским" заделался!.."


Сталин, словно почуяв враждебность к себе, резко напомнил:


- Готовься сажать в скором времени и других! Что это с тобой?.. Почему не пьёшь чай? Может быть, ты хочешь вина, нет?


- Нет, мадлобт [1]

в десятой книге "Рабы-добровольцы" этого цикла ----------------------

Ссылки:

Назад

Назад