# Два месяца

Татьяна Андреевна Никологорская

Воспоминания.

Д В А М Е С Я Ц А

/Воспоминания/


НЕЧАЯННАЯ РАДОСТЬ

Откуда вдруг вернулась р а д о с т ь ? Нечаянная, желанная. Необходимая, как витамины. Моя радость не имела отношения к политике /она никогда не радостна/, вообще - к происходящему вокруг. Она мало зависела от окружающего мира. И к Дому творчества я не отношу её. Это случается в промозглой гостинице, в пустынной провинции, где ты никому не знаком, в чужом приветливом доме, в каюте парохода, в пионерлагере, где я дважды служила педагогом... Даже в больнице она возможна! Важно одно условие: у с е б я - т ы о д и н . И никто к тебе не лезет. Но вокруг тебя, поблизости, - л ю д и . Мир вместе с тобой, он обжитой и надёжный. Так бывало и в юности, в редкие уютные дни, когда из кухни доносились смех и голоса дискутирующих насельников квартиры, позванивал телефон в коридоре, мурлыкал приёмник в соседней комнате, закат окрашивал шторы цветом варенья. А ты подожмёшь коленки на своём диванчике, с тетрадкой в руках, и уносишься на крыльях в такие музыкальные дали, что рассказать невозможно...

Но нет этой радости и не может её быть в опустевшей квартире, в мёртвой тишине зловеще-тёмного коридора. С детства было страшно остаться наедине с собой надолго. Вначале спасала музыка. И я не понимаю, почему Набоков считал музыку "шумом". В зрелые годы из домашнего вакуума, где ты перед собой, как перед зеркалом, я рвалась в командировки...

Не знаю, почему, но мне встретилось за мою не слишком долгую практику множество б л и з к и х п о д у х у личностей. Я почти никогда не "брала интервью" - их души сами раскрывались передо мной, как бутоны!

И каникулы взрослого человека, сбежавшего в Малеевку, подарили мне новую нежданную "командировку". Дважды довелось побывать в Доме творчества имени Серафимовича: в декабре 89-го и в феврале 1991 года. Свобода! Заработали фонтанчики сознания, проснулись роднички; стихи, как стрижи, полетели.

Счастливейшим оказался 89-ый.


 


- Открылся гейзер, - задумчиво изрекла Нина Георгиевна, моя соседка по столику в помпезной столовой, видя мою стиховую "лихоманку". И, помолчав, добавила: - Но скоро он иссякнет. И тогда начнётся п р о з а .

/Не скрою: моя собеседница ну, в общем, почти не ошиблась.../

Вскоре освободилось место за нашим столиком: у пожилой писательницы обострилась трофическая язва, и еду её в номер стала носить ваша покорная слуга. Так и подружились. А когда истёк срок моей п е р в о й путёвки в Малеевку, милая женщина приютила меня в своём двухместном творческом кабинете. /Это было можно, что оказалось довеском к Нечаянной радости для меня/.

Нина Георгиевна К о н д р а т к о в с к а я /по паспорту она - Григорьевна/ знала, что путешествует в последний раз. Прилетев из Магнитогорска в Москву, добралась до подмосковной Малеевки - не знаю, каким образом. Неужели через дебаркадер на станции Дорохово, где и мне было не легко - с моим рюкзаком и портативной машинкой? Нет, - должно быть, поймала где-то такси.

Незаживающие раны обеих ног делали путешественницу практически нетранспортабельной. И всё-таки она решилась на этот подвиг. Ради чего? Ради жизни. Отчего больной чахоткой Шопен отправился на гастроли в Англию? Отчего Окуджава предпринял поездку во Францию, Чехов - в Баденвейлер... У Шукшина в "Алёше Бесконвойном" есть замечательное наблюдение: кусочек дерева а печи перед тем, как догореть, вдруг выбрасывает сноп пламени, ярко вспыхивает напоследок. Как сказал питерский поэт Михаил Дудин, человек - это в о л ч о к . Пока он крутится - он стоит. Не надо забывать к тому же, что Кондратковская - с Урала. Из Магнитогорска. Характер уральский руду плавит.

Поселившись в её прокуренном двухкомнатном номерке, я поняла, что судьба дарит мне ещё одну яркую личность.

Странно: рядом с ней я будто забывала о её язвенных окровавленных ногах, о её застарелой сердечной болезни... Обаяние её личности было превыше болестей, будто в этой тучной седой старухе жил неистребимо весёлый, здоровый дух. Ни разу она не пожаловалась мне на физические недомогания. Напротив: едва я появлялась на её пороге, принималась смешить меня: трубить, насвистывать, изображая симфонический оркестр. У неё была богатая актёрская мимика. Она чутко улавливала моё душевное состояние. И быть "обузой" - не в её правилах.

Элементарный уход за Ниной Георгиевной /еду принести - посуду унести/ нисколько не утомлял меня. Медицинская помощь в Малеевке была равно нулю с половиной. На неё старожил Магнитки и не рассчитывал.

О своих болячках /любимая тема обывателей!/ Кондратковская говорить не любила, а если поминала их - только в ироничном ключе. У неё вообще был комедийный дар. Она и стихи в местных газетах своей родной Магнитки всё больше юмористические печатала в последние годы. Но вскоре я поняла, что Нина Георгиевна - серьёзный и глубокий поэт, хранитель коренного русского языка, фольклорист, автор чудесной стилизации уральских народных преданий. А ещё она - музыкант, журналист и педагог. Зачитавшись книжкой её, продолжающей традиции Бажова, этой ароматной поэмой, я стала горячо убеждать её "протолкнуть" свой самоцвет в Москву, благо на одну из рукописей Нины Георгиевны была п о л о ж и т е л ь н а я рецензия маститой столичной критикессы.

Но "толкач" в характере Нины Георгиевны решительно отсутствовал.

Виновато, беспомощно и грустно смотрели в ответ на мои призывы её глаза. П о з д н о . Ей это н е н у ж н о. А впрочем... Быть может, я её не так поняла тогда? И она п р о с и л а меня о чём-то этим жалобным взглядом? Да нет: просто грустила. "Ни у тебя, ни у меня не будет сил пробиться локтями", - словно говорил её взгляд. И действительно: ещё год-два - и в издательском мире начнётся коммерческий кавардак. А мы и при советском режиме были не сильно-то практичны.

Прожив жизнь, чуткая женщина понимала, что всем нам тяжело. Будет ещё тяжелей. И до стихов ли эпохе? Но до сих пор мне жалко, что нет у меня той книжки Кондратковской: видно, единственный экземпляр остался, авторский. Такой не попросишь.


 


От Кондратковской - большой любительницы музыки - я узнала о ещё одной жизни, достойной ж и т и я.

Жил-был в Магнитогорске дирижёр Эйдинов. Он создал хор, который прославился на всю Сибирь. Однажды скрутила Эйдинова сильная стенокардия. Но художественный руководитель не усидел дома - пошёл на концерт послушать своё детище. Скромно-тихо думал затеряться в партере. Но его узнали. Началась овация. Дирижёра вынудили раскланяться, а затем - вытащили на сцену. Зал неистовствовал, аплодируя любимцу: умеет провинция ценить своих кумиров. Что тут станешь делать? И Эйдинов поднялся на подиум. В своём потёртом пиджачке, надетом не для сцены, он дал знак музыкантам, шепнул что-то хористам... И хор взял, на едином дыхании, первые ликующие такты "Славься" Глинки. Отзвучал апофеоз "Ивана Сусанина". Зал завопил от восторга. Толпа хлынула к авансцене. Бис! Браво! Бис! - требовала безумствующая публика.

Да. Это был его, Эйдинова, з в ё з д н ы й ч а с . Его большое мгновение.

Дирижёр ушёл за кулисы. Крики уже плохо доносились до его сознания. Он успел сказать ещё:

- Дайте стул.

Сел на подставленное кем-то сиденье - и умер. Мгновенно разорвалось переполненное сердце. Ушёл, как истинный артист. Сгорел в музыке. И последний его поклон был на прощание - России, Глинке, друзьям...

Наверное, это тоже счастье - в о т т а к уйти из жизни.

"Но ведь в жизни - солдаты мы", - сказано поэтом Заболоцким.

Запомним это, современники: дирижёр Эйдинов был солдатом.

Только безоружным. Его единственное средство защиты Родины - был выращенный им и воспитанный его любовью хор.


 


Что есть на свете ценнее "бесед при ясной луне?"

Нина Георгиевна, как подружке, поведала мне историю своего земного бытия. Дворянская косточка, могла ли она рассчитывать в годы тридцатые на жизнь в местах менее отдалённых, чем гора Магнитная? Ссылка, конечно...

Пришли сороковые-роковые, началась Великая Отечественная.

В то время, когда Сибирь была вздыблена приёмом эвакуированных, литьём металла, выпуском танков из цехов, опоздать на урок - было равносильно подписанию себе приговора. (А, ты ещё и непролетарского происхождения?! К стенке!)

Нина изо всех сир старалась не проспать. Но недоедания и усталость сделали своё дело. Изнурённая уроками и чтением сочинений, бессонными ночами над младенцами, мать двоих малышей не расслышала будильника...

Проснулась - и сразу свет померк: который час?! Всё. Теперь - Голгофа! А дети?!

Голова у молодой учительницы кружилась - от ужаса, как кружилась вчера - от голода...

Один остался выход: не мешкая ни минуты бежать в поликлинику. Может быть, минует чаша сия?

Дверь открыл старый врач, еврей, тоже из ссыльных, ворчливый, бородавчатый и некрасивый.

- Я проспала! - сказала ему Нина - и захлебнулась подавленной истерикой. Он всё понял.

- Молчите! - прошептал врач. - Молчите теперь. На мои вопросы отвечайте только "да" и "нет"! Только "да" и "нет"! В кабинете будет появляться медсестра. Вам ясно?

Нина кивнула.

Сестра вошла. И терапевт принялся "распекать" пациентку. Мол, такая-сякая, довела себя чуть ли не до алиментарной дистрофии, как не стыдно, а ещё учительница, интеллигентная девушка!

- Выписать ей двести граммов сливочного масла! - рявкнул терапевт. - Срочно посадить на бюллетень, а то она в обморок перед школьниками упадёт!

Сестра вышла.

- Спасибо! - шепнула Кондратковская.

Старый врач глядел ей в глаза долгим взглядом.

- Ничего, - наконец произнёс он. - Мы все в беде. Все должны помогать друг другу. Или нет?


 


"Мне очень хочется подарить Вам, Таня, складень-оберег! Его мне дал крестьянин, которого репрессировали... А меня, видно, его иконка спасла", - говорила мне перед разлукой Нина Георгиевна.

Но мы обе не проявили решительности: я - чтобы принять такой дорогой подарок, а она - расстаться с оберегом. Да и не достойна я, Оберегом зато стало её письмо...



Когда мы прощались с писателем Андреем Максимовичем Дугинцом, я попросила у него домашний адрес.

- А у меня не будет адреса, - рассеянно сказал он, глядя куда-то вдаль.

Странная - провидческая - тоска охватила меня при прощании с этим чудаком. Проревела я всю ночь. Но тогда я ничего ещё не понимала... Я будто с родным отцом прощалась. Вот и всё.

Кондратковская свой магнитогорский адрес мне дала.

И мы переписывались недолгое время.

Я даже посылала ей какие-то лекарства.

Мы все наивно верим в лекарства.

А однажды, в отчаянии от всего, что началось в девяностых, я призналась в письме - в минуту слабости призналась, - что жить мне надоело.

Ответ Нины Георгиевны был скор и чарующе утешителен, хотя в её письме не было никаких особенных "откровений": а музыка? а стихи? а лес? а небо? а книги? а весна? - теребила она меня. "Что вы, Танечка, жить всегда хочется!" Она возвращала меня к простым понятиям радости и добра. И нехитрые эти, исренние слова странно вернули мне душевное равновесие.

Перед глазами до сих пор стоит её, неверный уже, чуть дрожащий почерк. Почерк последнего письма.

А вскоре её взрослый ученик прислал мне краткую открытку с сообщением о кончине Нины Георгиевны Кондратковской. "Царствие ей Небесное", - стояли последние в открытке слова. Это случилось в январе 1991 года.

За месяц до второго моего наезда в Малеевку.


 ПРИШВИНСКАЯ ТРОПА 


...Сумерки. Мы с Андреем Максимовичем Д у г и н ц о м движемся по узкой - вдвоём не разойтись - заснеженной тропинке. Позади - минутах в десяти ходьбы - корпуса" несколько старомодного Дома творчества.

Тропинка, плохо утоптанная чьими-то высокими каблуками, приводит нас на висячий мост. Под ним бежит, не застывает в декабрьскую стужу, безымянный ручей. И "угрюмый лес стоит вокруг стеной", как в старой песне.

- Речка! - по-детски обмолвилась я. - Как её зовут?

- А Бог её знает! - весело откликнулся Дугинец. Он вообще живой, шустрый, неунывающий, несмотря на изношенное сердце. Лёгкий человек. Представляю его себе мальчишкой, мечтающим о дальних странах. Кукарекающим из-под парты.

- ...А вот по этому мостку мои сыновья лазали! Когда маленькие были, - сообщает мой спутник.

... Над обрывом склонилась старая ель, упала головой на тот берег оврага, пожертвовала собой. Но и мёртвая, она продолжает служить людям: образовала чудесный мальчишеский тренировочный м о с т о к .

Или, может быть, она всё же не вся умерла? Живёт какими-нибудь уцелевшими своими жилками-корешками-иголками? Ждёт весны. И нас - видит...


- Вот здесь произошла наша встреча, - Дугинец воткнул валежину в сугроб. - Здесь я е г о увидал впервые!

Мы замерли. Тихий ангел пролетел. Мелькнуло ясное сознание: такие мгновения н е з а б ы в а ю т с я . И не повторяются.


 


Молодой свежеиспечённый фронтовичок Андрей, чей предок д у г и гнул /откуда это "ДугиГнец", потерявшее со временем "г" в середине/, мой неунывающий лесной гид, всю жизнь "работающий волшебником" писатель-скиталец, видевший много смертей, упал в обморок у гроба Михаила Пришвина в 1954-ом году. Люди плакали тогда по разным поводам. Да и люди мы все очень разные. И когда я вижу сегодня прославление, с экранов TV и газетных страниц, избалованных славой ловкачей от литературы, хватких ремесленников, разбогатевших хитрецов, артистов-миллиардеров, снискавших себе имидж "страдальцев", - я вспоминаю незаслуженно Забытых эпохой... Андрей Дугинец очень любил вас, люди! К своим 70 годам он себе не нажил ни кола, ни двора.

Партизан Дугинец другое богатство нажил. Оттого и потерял сознание у гроба Пришвина - от рыданий, сжимавших молодое сердце, когда стоял он в самом главном, судьбоносном п о ч ё т н о м карауле своём.

Неужели ему , видевшему гибель друзей, пережившему ад плена, опасности неописуемые, сопровождавшие партизанского журналиста, ужасы сталинского застенка в конце сороковых годов, - ему, за чью гениальную голову телепата гитлеровцы обещали предателям бешеные деньги, - казалось, как мальчишке, что Пришвин будет, должен жить в е ч н о ? Как этот великий р у с с к и й л е с .

Философ, ушедший в "подполье" детской литературы, поэт прозы, автор потрясающего "Дневника" /главной пришвинской книги/ был разгадан и понят молодым ветераном войны. Подтексты пришвинского творчества стали религией этого большого ребёнка-воина. Впрочем, "воином"-то Дугинец был постольку, поскольку... В основном, он и на войне воевал не оружием, а умом и добротой. И ещё - чудовищной интуицией...




Хрусть, хрусть - морозный снежок разговаривает под подошвами.

Далеко Москва. Хорошо на душе. Пишется. Дышится. Чего ещё надо бродяге-поэту? Прорвало плотину - полезла "Мишкина каша" вдохновения...

Дугинец обещал о т р о п е какой-то рассказать.

Вечереет. Стук в дверь деликатен...

- Я здесь, Андрей Максимович!

Дугинец морщится, скрывая боль. Всё же признаётся:

- Это... Вчера мне было совсем неважно... А! Ладно! - машет он варежкой. - И уже совсем "юношеским" голосом: - Айда тропу смотреть! /"Сердце сдаёт. Корабль сбрасывает балласт", - полоснула меня догадка.../

И впервые захотелось назвать почему-то его, на вид не старого, бойкого, провяленного только, продымленного жизнью человека - отцом.

Отцом, которого мне давно не хватало.

К тому же мой тоже был сухопарый, аскетичный... И тоже - Андрей.

Может, все встречи не случайны? И это - отцовское "письмо" с Того Света?

Но я отогнала наваждение.

- Есть, Максимыч! Обуваюсь.


... Ему ещё шло имя "Максим Максимыч". Лермонтовское эхо.





Хруп, хруп - снег на тропинке. Качнулась ветка - снежный душ посыпался за шиворот. Из сугроба торчит коряга большущая...

- Какое бре-е-евно-о - вякаю я.

Дугинец остановился; подмигнул мне:

- Обижаешь, Татьяна Андреевна! Лес обижаешь. Какое это тебе "бревно", ась? Бревно - это секретарь обкома... Кх-эх... Помоги-ка дровишек для костра набрать! Ну, валежин, сухостоя разного.

- Есть, Максимыч! Это мы проходили - в походах бывали... Эти годятся? Да не поднимайте вы ничего! Я помогу...

- Давай-валяй!


/С охапками "горючего" идём к ближней скамейке, кем-то заботливо врытой у тропы для пешеходов/.

- ...Так вот... Дай воткну ветку, помяну, как он тут воробьёв кормил...

/Дугинец замер. Отдышался. Стряхнул снежок с шапки-ушанки/.

- Иду, значит, я, здешним зимним лесом, вот как мы с тобой сейчас, только давненько дело было... Да! Вдруг вижу: с т а т у я ! Натурально: статуя. С бородой. Ну, думаю, памятник Сеченову. Или Мечникову. Раз борода-то! А на макушке у памятника - вот такой столбик снега навалило. Приближаюсь - и оторопь меня взяла, потому как у статуи, совершенно неподвижной, пальцы так: порск! порск! А воробушки пищат, прыгают вокруг.

- Так это он с т о л ь к о в р е м е н и воробьёв кормил?! - вырывается вопль удивления у меня. - Снегом заметённый?


- Во-от что значит: Пришвин. Неподвижно сам стоял. Только кистями рук работал. Я, вестимо, увидев чудо такое чудесное, хотел было кругаля мимо дать - не пугать же птичек, - да разве охотника обманешь? Пришвин "поймал" меня боковым зрением и, не оборачиваясь, не меняя положения, важно так сказал: "Идите, идите! Не бойтесь: мои воробьи ко мне опять прилетят..."

- "Мои воробьи"? Так и сказал?

- Ага.

И Дугинец засмеялся беззвучно, одними лучистыми озорными глазами своими. "Неужели у него болит сердце? И ему негде жить?" - недоумевала я. Лес и воспоминание о Пришвине преобразили фронтовика. Передо мной был молодой балагур. Ему вздумалось разыграть меня, благо юморист он был тот ещё. И поступил Дугинец абсолютно правильно: так он поддержал своё сердце. А мне подарил неизгладимую память о драгоценной прогулке...

- Во-он она, дорожка на Рузу! - простёр он руку куда-то в синь сумерек.

- Да где же? - встрепенулась я

- За деревьями не видать... Ой! К т о э т о там?! - внезапно Дугинец крепко сжал мне запястье.

Поневоле я вытянула шею, напрягая зрение. Андрей Максимович рассмеялся:

- Ну и впечатлительная ты! Я же пошутил. Боишься?

- Чего мне с Вами бояться. Вы человек бывалый.

- То-то! И знай: не нахальный... Ты посмотри, какая красавица вытаращилась! - он опять толкнул меня под локоть, указывая на небо.

Из-за мёрзлых ветвей спящего леса, из-за распятий умерших деревьев, на которых повис вялый и крупный снег, вот именно "вытаращилась" ровная половинка луны, похожая на деревенский сыр.

- Теперь мы с тобой костерок разведём, партизанский, одной спичкой. Разводила так когда-нибудь?

- При помощи полиэтиленового пакета. И обломав кучу спичек. На Дону. В одной авантюре... Там и рыбу ловить приходилось. Голод не тётка, знаете. Ершей и щурят один босой пенсионер подкидывал - вот вскладчину и пробавлялись настоящей ухой. И костром. Пока газовыми баллонами не разжились.

- Ну-ну... Ты вот с о д н о й спички научись разжигать! Пригодится. Самый лучший способ укладки веток - шалашиком.

- Почему?

- "Почему, почему"... Почемучка ты! Всё равно как моя дочка... Потому что от ветра он защищает пламя. И жар дольше держится. А полиэтилен - он даёт тепло, конечно... Ну, вот! Я же говорил - разожжём одной спичкой!

Костерок наш разгорался, искорки летели в тёмное уже небо, навстречу слетавшим с ветвей хлопьям. Кто их сбивал? Зимние птицы? Или верховой ветер?

Мы присели на варежки, разостланные на расчищенной от снега скамье. Это моя - тогда ещё - молодость притулилась рядом с его уходящим поколением. Я, 38-летняя, ощутила себя и впрямь подростком, "почемучкой", дочкой, пока рядом был этот невесть от чего помолодевший человек; счастливыми глазами созерцал он снежный лес, освещённый и ОСВЯЩЁННЫЙ пламенем робко мигающего костерка. Не верилось, что артистичный и щедрый мечтатель, сотворивший праздник из ничего, - человек, прошедший войну. И вот мы беседуем, как ровня, как товарищи...

Не вдруг решился сделать мне такой подарок пожилой писатель. Однажды, на здешних стёжках-дорожках познакомившись с Дугинцом, я призналась ему, что боготворю Пришвина. Что ученики мои /Дворец пионеров 80-ых годов/ знают наизусть многие страницы легендарного "Дневника". Вот чем растопила я сердце Максимыча!

- Я тебе, за твои слова хорошие о нём, пришвинскую тропу покажу, - пообещал он. И выполнил обещание.


 


До писательского ужина оставалось ещё минут пятнадцать. Но уходить в корпус не тянуло. Дугинец рассказывал мне о своей боевой юности. Его судьба /равно и творчество/ связаны со Средней Азией. Там после войны он и удочерил полуторамесячную сиротку - её родные погибли при ашхабадском землетрясении. Сытую заведующую приютом /разжирела на украденном у сирот/ горячий на руку партизан сбросил ... замнём, откуда. Но тётенька-педагог была такая жирная, что даже ни ребра себе не сломала. Об этом тоже рассказывал, к моему ужасу.

Было и смешное в воспоминаниях Дугинца. Как серьёзная и многоопытная пионерия 40-ых годов поверила, во время военной игры, что комедиант - настоящий "американский шпион". Как жизнь спасли тогда Андрею Максимовичу пионервожатые - не то бы детвора забила до смерти "диверсанта", по которому театр плакал. Зато впоследствии желторотые патриоты липли к талантливому пареньку, каждое слово его ловили.

- А музыку вы любите? - вырвалось у меня.

- Музыку? Я в ней ничего не понимаю. Привёл меня раз друг на концерт в филармонию, - а я расплакался. Неверное, она слишком сильно на меня действует... Знаешь, Пришвин в Малеевке последние годы подолгу жил, - переменил Дугинец тему. - Утром посмотришь: в старом корпусе - крайнее окно наверху. Н а л е с смотрит... Ну, - пора, однако! Замёрзла, небось? Снегом тушить костёр не будем: пусть мерцает. А на прощание - ты оглянись...

Чудик с замашками подростка вёл меня по тропе - к пришвинскому окну.

Оглянусь-оглянусь: рубин костра потемнел на снегу, в глубине чащи.





Пришвинианство стало символом веры, основой житейского поведения Андрея Дугинца. Принципом отношения к людям. /Когда мы прочтём в с е дневники Пришвина, поймём о чём идёт речь/.

Однажды в окрестности деревни Дунино, где жил в последние годы Пришвин, наведалась семья поэта Александра Я ш и н а. Вместе вышли прогуляться близ Москвы-реки. Вдруг Михаил Михайлович молвил: "Дарю вам этого ж у к а !". Никто ничего не понял. И тут из-за горизонта показался... жук! То есть крыша и з б ы , так оригинально оформленная. Истинный жук, с усами, с клешнями.

Подарить людям р а д о с т ь , удивить н е б ы в а л ы м , привнести в обычную, обыденную реальность дыхание п о э з и и , утешить и отвлечь кого-то от горестных раздумий - разве не было это в характере Пришвина? Родственным в н и м а н и е м он словно сближал своих современников-читателей, и не было для него понятия "чужой человек". Лукавый сказочник, он взял и подарил "жука" своим пришельцам. И, от их улыбок, расцвёл сам. Разве этого не видать в манерах Дугинца? И разве не видна пришвинская надежда - с б е р е ч ь в с е б е д и т я , то есть НЕ РАССТАВАТЬСЯ навек со всем лучшим, что жило в нашем ДЕТСТВЕ - не она мерцает рубином костерка на снегу?

После войны Андрей удочерил истощённую малышку, девочку из детдома. Спас её от гибели.

Рядом с Максимычем я и впрямь несколько дней была как будто 14-летней. Максимыч сделал мне самый дорогой подарок. Словно тоже у д о ч е р и л.

Но в поступке его явственно виден почерк его великого у ч и т е л я.





Андрей пережил в войну плен, бегство, партизанщину, фронт...

В суровом 1991-ом я встретилась в Малеевке с двумя сыновьями Дугинца. Застенчивые, миловидные, вихрастые, они чем-то напоминали студентов 50-ых годов. Они и поведали мне страшную историю, как их отец был арестован по бредовому обвинению, как его пытали, как он "измучил" следователя своим терпением... Следователь не выдержал - заснул. Арестованный спокойно сидел напротив. На столе лежал заряженный револьвер чекиста...

Очнувшись, следователь сказал:

- Знаешь, надоел ты мне!

И выписал арестанту пропуск...

Когда Андрей появился в стенах Литинститута, где он, фронтовик, учился, на него смотрели, как на Иисуса Христа. Ребята знали: о т т у д а не возвращаются.

Но, может, мои дорогие старики и впрямь были святыми?

Только одна во время войны учила детей. И своих малышей берегла. А другой спасал партизан, предупреждая: через 5 минут здесь будут полицаи... Было, видно, у него такое чудесное свойство, у простого художника. Равно как умение писать рассказы о никому не известных азиатских детях-бедняках.

И стать названым отцом чужой погибающей от голода малышке...





Прошло более четверти века с тех пор, как нет их - Дугинца и Кондратковской. Но первый месяц в Малеевке свой вспомню - и всё во мне протестует: нет, есть они, есть они, ЕСТЬ!

Они участвуют в нашей жизни.

Их помнят их родные, их друзья и ученики.

/Порукой тому - несколько страничек в Интернете/.

И когда мне становится совсем плохо, я слышу издалека: "Что вы? Разве может в с ё исчезнуть? А небо? А сосны? А море? А книги? А музыка? Жить надо - всегда! Радость есть - всегда!".

Повторяйте это как молитву.

Уверяю вас: слова седой подвижницы-писателя, учительницы, светлого человека - многих упасут от последнего отчаяния.





В 1991 году, в феврале, посетив во второй и последний раз Малеевку, я узнала и о кончине Андрея Максимовича Дугинца. Его не стало в 1990-ом.

Тогда мне открылся тайный смысл его слов: "НЕ шли мне стихов домой. Не будет у меня дома". Я не успела его с Кондратковской познакомить. Встретились ли вы в ином, Небесном доме, дорогие мои?

Вас послала мне судьба так ненадолго. И я так долго вас помню. Я разговариваю с вами, слышу ваш смех, вижу ваши родные лица... Сказать ли, что мне не хватает вашей дружбы, да просто: вас самих в этом мире?


 ТРАВА ПОД СНЕГОМ 


"Грибной снег", - сказал о метели при солнце мой юный ученик.

В Малеевке я впервые в жизни увидела большую розовую птицу с сорочьим хвостом. И блёстками ещё каких-то разноцветных перьев.

Всё очень просто: я возвращалась из верхней деревни Вертошино, которую меня подмывало почему-то назвать Ветропхайкой. Потому что находилось это Вертошино на взгорье и было открыто ветрам.

Там пришлось мне взять "тимуровское" шефство над 80-летним ветераном и его тяжелобольной старухой. Писательскому Дому творчества старик, пропахавший на писателей 30 лет, с раздробленной снайперской ногой, оказался, видать, теперь не нужен - по своей частичной израсходованности.


... Красивая деревня - замечаю вдруг. Нарисовать так и хочется Вертошино. Жаль - не умею... Речку-то не Вертушинкой зовут?

Никогда я не видела такого ч и с т о г о снега. Не подозревала, что деревенский колодезь может быть утром - пушистым. Занесённым мягкой белой шапкой. Как Пришвин, кормивший воробьев! И что ни тропинки, ни следов человечьих к нему нет - только заячьи "петли" поодаль.

Спускаться по гололедице тяжело к стариковскому колодцу.

Ещё тяжельше - нести по осклизлой наледи полные вёдра.

Но зато как хорошо стоять у колодца в полной тишине!

Ж и в а я это тишина. Родная она мне.

Обмету рукавицей крышку, откину, смахну с ведёрного донца горку снега - и скину ведёрко, окуну его, прямо, без ворота, за цепь держа, в чёрную чистую воду, проломив тонкую сахарную плёнку - застыла сверху, не тронутая, может, несколько дней.

Эх, хорошо стоять у колодца солнечной зимой, когда снегом промытое небо в прорубях облаков обманчиво дразнит оттенком весеннего листика!


 


Я поставили полные вёдра на скамью в избе.

Дед пожевал губами, из глаз его выцветших пошли лучи сердечного света. Он явно хотел завести умную беседу, чем-то отдарить "тимуровца".

Речь старика была диковинной:

- Ты, часом, не из Д е т н а м а ?

- ???

- В Д е т н а м е не была, говорю? Есть такая страна, сказывали мне.

- Нет, дедушка, - вздохнула я. - Во Вьетнаме я никогда не была. Там племя совсем другое, на китайцев похожие люди. Там тепло и сыро, и растёт бамбук. Это же Азия! Дальний-дальний Восток.

- Значит, не из Детнама ты? - всё сокрушённее сомневался дед.

- Нет. Я из России.

/Удивительно, отчего слабеющий умом человек предположил во мне монголоидные гены! Более "русопятой" внешности, чем моя, наверное, не сыскать.

Да навряд ли он понимал - кто вьетнамцы, кто европейцы...

Однако почему его зацепило именно э т о диковинное слово? Искажённое в дедовом сознании, оно, может быть, превратилось в название сказочной страны, где живут добрые д е т и ? И они носят полные вёдра угасающим старикам.../

Хозяин поохал, покряхтел, деликатно помолчал, не находя в своей далёкой от литературы головушке никаких нужных слов. Затем он встал - и поковылял, старый снайпер, загребая снег дроблёной ногой: проведать, как там с о с н ы поживают. Е г о сосны. Дедовские.

Напротив избушки, где примерно в декорациях фильма "Андрей Рублёв" и почти тех же условиях доживали свой век боевые ветераны и полевые труженики, росли пять высоких сосен. Степан М у р а в ь е в их страж. Почему-то именно его, 80-летнего, односельчане попросили: не давай никому, дед, сгубить красоту! На вершине пригорка, в простёртой под ветром деревне, эти сосны - как святыня. И Степан бережёт. Дозором обходит ежедневно владенья свои. На каждое дерево по скворечне привесил. Заячьи, птичьи следы под соснами примечаем...

- Не-е! Ни клуба, ни телевизора нет. Ни такси... "Скорую" неоткуда вызвать. Дом писателей, говоришь? Да до Малеевки - ноги по оврагам не идут, покалеченные! Тоска, говоришь? А я спасаюсь. Чем? Работой. Вот сосенки любимые проведаю. Опосля - снег с крыши сгребу - боюсь, зашибёт мою бабку снег-то...


 


... Бабушка, - куда же ты? Куда ты, простоволосая, неодетая, с блуждающими незабудковыми глазами, чистыми как родничок в лесу...

Покорно дала себя утеплить, старый младенец.

- Доченька, откуда ты? Кто ты? По х о д к е твоей, вроде, - ж у р н а л и с т !

- По... чему, бабушка? Походке?

- П о х о д к е твоей. Очень ты на журналистку похожа, ходкой своей.

/Нота бене. Хорошо запомни. Вот тебе и покинутая рассудком деревня! Психологическая проницательность - похлеще, чем в МГУ.../

- Я москвичка, бабуль. В Доме творчества сейчас. И, в общем... ну, вы почти угадали профессию!

/СТЫДНО ЖИТЬ. СТЫДНО. Стыдно жить ТАК. А мы живём. Ты живёшь. Я живу. Он, она, они живут. Рядом с обжоркой Дома творчества. Где всё есть - и телефоны, и телевизоры. И рожа шофёра напоминает круглый пирог в сливочном масле... Ничего. Ничего не происходит. "Д е т н а м ".

Детей покинутые миром супруги не нажили. Наверное, война здоровью навредила.

Степан ковыляет к своему допотопному жилищу. Деревенский лесник и плотник.

- Не умеют нонешние крышу крыть. Надо - кобылки такие, для отвода дождя...

/Вот знала я, что есть к о н ё к на крыше. Что на Севере Руси сохранились ещё д е р е в я н н ы е к о н и на избах. Что они? Память о скифском кочевье? Но впервые узнаю про к о б ы л к и - дождеотводы!/ Эх, дедушка-дедушка Степан! Видать, вестником из мифического Детнама показалась я вам со старухой-добрухой. Тоска по нерождённым деточкам клевала подсознание. Вот и хотелось произносить загадочное словечко - льнуло оно к душе.

- ...У нас и энтот тоже... анадысь помер.

- Отчего помер, дедуль?

- А - дом строил! Нёс балку... И надорвался... кхе-кхе...

- Дедуль, ты что-то путаешь! Уж пятый, наверно, по счёту твой земляк балку несёт - и рушится! Погоди... Один парализован. Так? С тех пор, значит, как дом его сгорел. А он его весь век строил. Так говорю? Затем - писатель, ты говорил, умер... Ещё мужик... Все они, что ли, д о м а строили?

Снайпер Степан невозмутимо смотрит на меня слезящимися от ветра крыжовниковыми глазками:

- Так, всё так... Д о м нужен человеку!

- Но если все они п о г и б л и под тяжестью этой стройки - то на кой им дался дом этот?! З а ч е м всё строительство? С м ы с л?!

Философ Степан пожимает плечами:

- Зачем? А... Бог один знает. А - детям?

Светило солнце. Реял снег. Редкий. "Грибной снег" - да?

Брёл с тяжёлой хлебной сумкой инвалид - от Рузы - к своей калитке.





- Ну, что? Поставила деду горчичник?

Беженка с Кавказа теперь каждый день так приветствовала меня, вместо "здрасьте". Малеевка потихоньку обрастала "эмигрантами". Страну лихорадило...

- Что это? Что это? - щебетали дети беженки, увидев, как я прилаживаю крепления к ботинкам.

- Это лыжи. Не видали никогда? Вот поживёте в Малеевке и на них научитесь ходить. /"А как? А как?"/

- Поставь деду горчичник! - смеётся мать. Понимает меня. Срок моей путёвки истекал. В кармане куртки - тюбик с мазью и горсть конфет. Для стариков.

- Я верну-усь, де-душ-ка-а Сте-па-а-ан!





На лыжах чуть не врезаюсь сослепу в низко провисший провод электролинии. Третий раз пролетаю под ним! И всякий раз его не вижу самым роковым образом. Коварно сливается со скоростью и синевой февраля.

Вот тогда мне и явилась с о й к а . Розовая птица с необыкновенным достоинством трудилась на снегу, расковыривая наст сильными цепкими лапами.

- Эй! Улюлю! - крикнула я. Птица и пером не шевельнула - лишь презрительно повернулась ко мне хвостом.

- Эй, - сказала я уже тихо. - Эй!

Но птица продолжала энергично что-то выдёргивать из-под снега. Лесная ворона была явно занята важным делом. Наконец крупная сосновая шишка была зажата в её клюве.

- Крр-е! - сказала мне сойка. И улетела, шумя крыльями. Чихать она хотела на лыжников. (Ходят тут разные. А после - шишки пропадают...)

Лыжной "лесенкой" поднимаюсь на взлобок, где только что хозяйничала птица. Приблизилась к лунке, вырытой сойкой. Подмосковный подзол был разбрызган на снегу. Из земли торчала бессмертная зеленеющая травка. Как её зовут?


С.Б. Муравьёву,

крестьянину


Пушистый колодец.

Нетронутый снег.

Здесь жил при народе

Чудак-человек.

Столетние сосны

Что око хранил.

Дощатые гнёзда

Синицам дарил.

Дроблёной стопою

По снегу ступал.

Пропахший войною,

Не пал, а пропал.

Распался бумажник -

Там пенсия вся.

Ковыль-подорожник

В крови запекся.

Деревня немая

Лежит в столбняке.

Одна, молодая,

Сбегаю к реке.

Лазурь Подмосковья

Слепит на бегу.

...Лишь зайцев и соек

Следы на снегу...


Вертошино-Малеевка


 Эпилог 


Нет на свете уже фронтовика-чудака из Вертошина. Нет и его подруги-старухи. И только трава под снегом зеленеет...


/"Я расту из земли, как трава, цвету, как трава, меня косят, меня едят лошади. А я снова весной зеленею и летом к Петрову дню цвету..."

/М.М.Пришвин. Дневник/


Давным-давно в Малеевке я увижу - чуть не на одной ёлке - сразу всех: сойку, сороку, снегиря, синиц... Неподалёку от пришвинского окна. И даже не поверю своим глазам! Синицы были разных сортов: и лазоревки, и гаечки, и московки. И даже, кажется, одна б о л ь ш а я , с "галстучком", в чёрном берете. К н е м у прилетели.


Ощущая себя выходцем из неведомого русского Детнама, далёкого, как Эверест, я шла прощаться с Малеевкой за день до окончания моих творческих взрослых каникул. Стихи и проза легли в рюкзак на дно. (Кондратковская угадала!)

Узкая тропа над безымянным /нет, - дай ему имя!/ ручейком показалась мне теперь жёсткой и неприютной. Я стала отыскивать - и отыскала то место, где мы с Дугинцом жгли костерок партизанской одной спичкой. Где когда-то стоял, превратясь в сугроб, и кормил воробушков старик Пришвин.

В лесу была какая-то новая, отчуждённая тишина. Не та, что у скамейки близ костра, когда умный юморок дурашливого партизана отгонял назойливые призраки волчьих глаз. И не та, что у колодца в деревне...

Лес был теперь пуст, неуютен. Он осиротел. Ему нужны были добрые люди. Без таких людей в дремучем лесу недолго и заблудиться.

Особенно - в середине жизни.

Серенький промозглый денёк зашевелил седыми бровями. В туче промелькнула едва заметная с п и ц а застенчивого солнышка. Всё равно Весна Света идёт, любимая пришвинская Весна! И ручеёк - пусть будет он Веснушкин! - приветствует её...

Труху крылатых семян, порыжелой хвои, непонятных усохших чёрных плодов, прошлогоднего зимнего мусора шевельнуло ветром.

Я набрала в лёгкие воздуха:

- Добрые люди, где вы?!

Никто не отозвался мне. Но в прореди ветвей поместилась благодарная, робкая, мягкая улыбка. Суровый вековой ельник замахал всеми своими лапами, зашелестел, залепетал, силясь выговорить с л о в о . Как слёзы из-под очков, скользнули с ветвей набрякшие хлопья. Ветер стих. Солнечный лучик прошёл дрогнувшей волной по лицу поляны /"палестинки"/, и пропал, погас. День снова стал чужим и серым. Но что-то изменилось в нём. Что-то дрожало, волнуясь, желая высказаться - знание? чувство? предчувствие? Декабрь 1989-го, февраль 1991-го, - спасибо вам!

Я быстро пошла вон из леса, чтобы ненароком не запятнать и не забыть этого прощания. Остановилась. Оглянулась. Поклонилась до земли.

И покинула Малеевку навсегда. В "лихие 90-ые" она станет мне "не по средствам", а в новом, XXI, веке - и не по силам.


1989 - 1991 - 1995 - 29 марта 2017