# Морская драма

Ростислав Юрьевич Титов

Ростислав Титов


МОРСКАЯ ДРАМА


Почти на всех географических картах Великобритания обозначается зеленым цветом. Чтоб понять обоснование этого, полезно побывать в стране бриттов.


* * *


...Итак, Англия - зеленая, как свежая трава.

Про английские газоны тоже насочинено уйма интересного. Для меня удивительней всего оказалось то, что в лондонском Гайд-парке ходить по газонам и лежать на них можно просто так, а за сидение на скамейках взимается плата: подходит дядя с деревянным ящичком и просит туда положить сколько-то пенсов.

Когда я впервые попал в Англию, там еще существовала старинная путаная денежная система: пенни, пенсы, шиллинги, кроны, полукроны, соверены, фунты, гинеи и еще какая-то деньга была, не вспомню. Потом британцы проявили здравый смысл и установили стопенсовый фунт. Иностранцам стало полегче.

Но вот типичные английские улицы, состоящие из длинных шеренг одинаковых красных двухэтажных домов, нумеруются до сих пор не по зданиям, а по квартирам (квартиры расположены по вертикали, на два этажа). Поэтому не надо удивляться, увидав на подъезде цифры "2325". В таком длинном доме может быть 10 подъездов, а на улице 300 одинаковых домов - все понятно?

Есть там и многоэтажные, "коммунальные", выражаясь по-нашему, дома, но они уже не нумеруются, а носят собственные имена-названия. Как морские корабли: "Нельсон", "Альберт", "Виктория". Вообще-то вполне обоснованно: британцы привыкли ко всему морскому.

Кроме того, английсие кошки не откликаются на наше "ксс", а их надо звать "псс" или "кэтти".

Собак в Англии, кажется, больше, чем людей, и на некоторые газончики человека без собаки не пустят. Это точно, сам видел табличку: "вход только с собаками".

В пивных, "пабах", пиво бывает не менее пяти сортов, наши предпочитают сорт "лайт", то есть "светлое". Наливают его в высокие и узкие кружки.

Создается впечатление, что английские мальчишки хулиганисты и плохо воспитаны. Когда мы ходили по улицам в морской форме, они сопровождали нас улюлюканьем и свистом и норовили угодить в глаз камнем. Потом я понял, что вид любого мундира вызывает у юного свободолюбивого британца чувство активного протеста. Зато взрослые здесь, наоборот, относятся к мундирам с заметным почтением.

Про английских докеров все уже написал В.Конецкий. А про англичан вообще - журналист В.Овчинников. После него надо категорически запретить писать о Великобритании и ее жителях, поскольку Овчинников сумел объять необъятное.

Поэтому я лучше расскажу, как впервые в жизни высадился на берег Британии и что из этого получилось.

Сначала приведу перевод заметки из газеты "Дейли мейл", озаглавленной так же, как и эта моя "английская" глава - "Русская морская драма":


"Тридцатилетний моряк Николай Спринчинат с русского учебного судна "Зенит" был доставлен в госпиталь "Виктория" города Блэкпул прошлой ночью по поводу аппендицита на спасательном боте порта Литхэм". Пятница, 5 октября 1962 г.


Фамилию нашего больного никто из англичан произнести не мог, и в заметке ее переврали, естественно. Приведенное краткое сообщение имело глубокий и поистине драматический подтекст. Так что его заголовок вполне оправдан.

Нас было, кроме Коли, двое: судовой врач теплохода "Зенит" Олег Мировский, именуемый далее по-морскому "док", и руководитель практики таллиннских курсантов, то есть я, - "скулмастер", или "учебный капитан", как обозвал меня строгий иммиграционный чиновник, встретивший нас в больнице и сыгравший зловещую роль во всей этой истории, хотя поначалу он выглядел вполне респектабельно.

Итак, вечером 4 октября 1962 года мы получили неожиданное и увлекательное задание: сопровождать больного аппендицитом Николая Спринчината до госпиталя. Судну предстояла скучная недельная стоянка на рейде в ожидании большого прилива, потому мы восприняли поручение со светлой радостью. Незнакомый берег манил нас многоцветными огнями и обещал интересные встречи.

Естественно, нам не хотелось ударить в грязь лицом перед заграницей, и мы нарядились, как одесские пижоны с Дерибасовской в субботу. Док облачился в модный светло-серый костюм на трех пуговицах, светло-шаровые ботинки и зеброподобно-полосатый галстук, подарок любящей супруги. Скулмастер напялил серую польскую шляпу и пальто благородного стального цвета, сшитое у лучшего портного города Таллинна. Вообще-то случайно получилось, что мы были выдержаны в одной тональности - разные оттенки серого, но, обнаружив это, мы возрадовались, ибо слышали и читали, как ценят анличане сдержанно-скромный вкус в одежде, считая его признаком джентльменства.

Радовались мы зря: забыли, что собираемся в страну, в которой зародился капитализм, то есть в царство денежного мешка. Как раз с финансами у нас было не густо: бумажник скулмастера остался в каюте по причине абсолютной его пустоты, а док, правда, захватил все свои наличные ресурсы, однако они оказались смехотворно мизерными - два или три английских фунта.

Начало пути было безмятежным и приятным. Спасательный бот, бодро стуча мотором и легонько покачиваясь на мелкой волне, торопился к берегу. Доктор Дэвид Томсон развлекал нас интересной беседой и угощал душистыми сигаретами. Загорелые и задубелые в штормах спасатели плеснули на дно железных кружек пахучего рома "Нэви" и поднесли нам. Все вместе трогательно убеждали больного, что вырезать в Англии аппендикс так же просто, как вытащить в Пензе занозу из пальца. Жизнь казалась нам волшебной сказкой со счастливым концом.

Испытания начались еще до высадки на берег. Ввиду отлива бот не дошел до пристани около двух кабельтовых. Мы пересели в шлюпку, скомандовали спасателям: - "Весла - на воду!" - и заскользили в наступившую тьму к берегу. Последние сто метров пришлось преодолевать вброд. Большеносый шотландец самоотверженно уступил скулмастеру свои длинные, как его лицо, сапоги. Док - рослый мужчина, и у англичан не нашлось подходящей ему по размеру обуви. Закатав штаны выше колен и разувшись, док подоткнул полы своего макинтоша, как деревенская баба, отправляющаяся полоскать белье на речку, и браво зашагал к причалу. Со всех сторон молниями засверкали вспышки фотоламп. Нас встречала пресса.

Одно дело - читать про зарубежных газетчиков, и совсем иное - иметь с ними дело воочию. Пока док отмывал в здании спасательной станции ноги и вытирал их сначала носовым платком, а потом чистым британским полотенцем, репортеры прижали скулмастера в угол санитарной машины и разноголосо загалдели, требуя сведений о больном. Дюжий "бобби" оттер их плечом и спас скулмастера.

Пришел док, его усадили рядом с Колей, сказали нам: - "Сделайте скорбные лица!" - мы изобразили тоску во взорах, блеснули десятки репортерских блицев, и машина понеслась по сверкающим огнями стритам.

Полисмен и госпитальный служащий вытащили блокноты и тоже взяли у нас интервью. Записывающее устройство в руках полицейского разбудило нашу бдительность, и мы были предельно кратки в ответах. Вызвала оживление фамилия скулмастера, но он честно отверг предположение о родстве с Германом Титовым, слетавшим в космос два месяца назад.

И мы подкатили к госпиталю "Виктория", что в славном городе Блэкпуле.

Выполнить основную цель нашего визита оказалось проще всего: формальности в больнице были сведены до минимума. Некоторую заминку вызвал вопрос о вероисповедании нашего больного. "Он - атеист!" - гордо объявил скулмастер, однако дежурная сестра что-то быстро затараторила. "А может, атеистов тут не обслуживают? - слабым голосом поинтересовался Коля. - Скажите, что я христианин!" Так мы его и записали.

Этот наш шаг затем привел к неожиданному эффекту: Колю завалили подарками различные церковные и благотворительные организации. Ассортимент презентов был несколько однообразен - штук сорок шариковых ручек, пар тридцать нейлоновых носков, в ту пору редкость у нас, несколько килограммов шоколада всевозможных сортов и расфасовок. И лишь коллеги-мореманы с румынского судна приволокли страдальцу ящик вина.

Мы торопились домой и, тепло попрощавшись с Николаем, сели в шикарную черную машину. Иммиграционный чиновник лихо подкатил нас к зданию полицейского участка города Литхэма и сказал несколько слов дежурному. Если бы в юности мы усердно изучали английский язык, то немедленно бы заявили энергичный протест и декларировали через прессу политическую голодовку. Впрочем, к вопросу о голодовке придется еще вернуться.

Мы вошли в угрюмое здание полицейского участка, с идиотской наивностью полагая, что это лишь мимолетный эпизод в нашей одиссее. Нет смысла подробно описывать обстановку в участке: там было не очень чисто, не слишком уютно, но обращались с нами вполне корректно и проявляли заметный интерес, как к модной в те годы змее анаконде. В коридоре мы увидели открытые двери камер предварительного заключения, и скулмастер легкомысленно заявил: "Ну, сюда я не попаду!"

Потом нас усадили в элегантную голубую машину и повезли к морю. Скулмастер упорно продолжал пророчествовать: "Хорошо, что море спокойно, скоро будем дома!"

На берегу нас встретил коренастый рыжебородый англичанин и повел в темноте к линии причала. "Фулл спид эхэд!" - сказал он, и док горестно вздохнул. Его изящные светлые полуботинки с жалобным чавканьем окунулись в бурую илистую жижу. Последние сто метров до шлюпки мы преодолели по очереди - верхом на рыжебородом. Это было не так уж плохо, однако наше гуманное воспитание вызвало у нас угрызения совести, - скулмастер, например, вспомнил, что даже в Китае рикши уже отменены.

На лоцманском катере нас встретил юный шкипер Джо и его помощник, конопатый скромный парнишка. Не переставая скорбно вздыхать, док принялся мыть свои стильные башмаки в суповой миске катера, предоставленной ему рыжебородым.

Потом пришли лоцмана - веселые и простые ребята. Они угостили нас черным кофе и сигаретами. Легкие признаки какого-то озарения замелькали в наших мозговых клетках: мы начинали понимать, что жизнь народа лучше всего изучать изнутри. В данном случае мы догадались, что отправление служебных обязанностей и процесс принятия пищи в Великобритании резко разделяются Теперь я горжусь, что додумался до этой тонкости, не раскрытой Всеволодом Овчинниковым в вышеупомянутых записках о жизни Альбиона.

Катер тронулся. Джо пообещал, что через полтора часа мы будем на "Зените". Мы поверили, поддавшись извечной надежде человека на благополучный конец любого самого рискованного предприятия.

Мы считали себя достаточно стойкими и привычными к "сисикнесс" - морской болезни. Мы не учли нескольких факторов: разгуляшегося моря, малого тоннажа катера, запаха бензина во внутренних помещениях, носового расположения кубрика и пустоты наших желудков.

Первым попросился на воздух док. Скулмастер небрежно бросил: - "Квайт-вэлл!" - и продолжал беседу с седовласым лоцманом, побывавшим в сорок третьем году в Архангельске. Но море, бензин и урчащий желудок одолели и скулмастера. "Ай шелл гоу ту бэд!" - жалко улыбаясь, пробормотал он и улегся на короткий и узкий диван, понимая, что позорит русский флот.

Это были страшные минуты. Они тянулись как часы, как годы, как века и тысячелетия, и мы не будем рассказывать о них, дабы не испортить свою репутацию. Белоснежный борт нашего красавца "Зенита" показался нам вдвойне, втройне желанным, ибо он даже и не колыхался на волнах, нещадно швырявших лоцманский бот. "Сейчас мы будем дома", - не сговариваясь, подумали док и скулмастер.

А следовало бы учесть горький опыт великих мореплавателей прошлого, побежденных стихией в двух футах от цели. Отважный Джо, сделав пять или шесть попыток подвести бот к борту "Зенита", положил руля право и повез нас обратно. Теплые и дорогие нашим сердцам огни "Зенита" растаяли в дождевой мгле. Предстоял безрадостный путь к берегу. Подступало глухое отчаяние.

Но, видно, где-то в недрах человеческих душ и организмов таятся подспудные, скрытые до поры до времени резервы стойкости, терпения, твердости. Обратный путь мы перенесли сравнительно легко. Улыбаясь, возможно несколько криво, мы встретили лоцманов с выведенных в море судов. Впрочем, используя законы гостеприимства, мы не уступили им дивана и категорически отказались от надоевшего нам кофе.

"А где мы будем ночевать?" - произнес скулмастер, задумчиво глядя в потолок. "В лучшем отеле - ванна, чистые простыни, горничная, номер люкс, хотя бы на двоих!" - уверенно ответствовал док. Никак не могли мы выйти из роли пророков.

На сей раз лоцмана, учтя опыт прошлого, снабдили и дока сапогами чудовищного размера. Мы благополучно перебрались на берег, где нас встретили уже знакомые полисмены у серой машины с торчащей над крышей антенной. "О'кей, связь с посольством налажена!" - бодро, с неколебимой уверенностью в прекрасном будущем прокричали мы и дружески похлопали полисменов по могучим плечам. А ведь Шерлок Холмс не случайно относился к соотечественникам в шишковатых черных шлемах иронически-критически. Но и его опыт мы не учли.

Мягко покачиваясь, серая машина несла нас к долгожданному отдыху, к сильно запоздашему ужину и уюту номера люкс в лучшем отеле города Литхэма. И принесла - к знакомому и невзрачному домишке, где пять часов назад английская полиция принимала нас.

Нас обогрели у камина, напоили чаем, увы, без какого-либо подобия чего-нибудь более существенного и любезно поинтересовались, в котором часу мы завтракаем. Врожденная скромность и унаследованная от предков привычка обходиться тем, что есть или - чего нет, не позволили нам негодующе заявить, что мы, собственно, еще и не ужинали. Потом нас спросили о финансовых возможностях в британской валюте, и док гордо объявил: - "Два фунта!" Бобби глянул на нас как на двух нищих бродяг и презрительно отвернулся. "Вот видишь, - сказал скулмастер - в этом мире ценность человека определяется толщиной его кошелька. Правильно нас учили в школе!"

И нас повели спать - в ту самую мрачную комнату, камеру предварительного заключения, о которой скулмастер высказался ранее: "Ну, сюда я не попаду!" Вот краткое описание предоставленнного нам для ночлега помещения. Длина - пять или шесть метров, ширина - около двух. В дальнем углу - ватерклозет, не имеющий устройства для спуска воды, и, кажется, дырки для стока ("Параша!" - констатировал док, любитель детективов и знаток блатного мира). Кафельные грязные стены. На стене - правила поведения для заключенных, которые мы позднее изучили на всякий случай. Узкий топчан с клетчатыми одеялами-пледами. Толстая дверь с глазком для надзора, - слава богу, незапертая. Никакого намека на вешалку, крючок или гвоздь - очевидно, во избежание самоубийства путем повешения. Мы не собирались вешаться. Более того, мы преодолели усилием воли понятное разочарование и, обозрев наш номер люкс, решили, что и это не плохо: не родной дом, но и не долговая яма диккенсовских времен. Улеглись мы рядом, по-братски накрылись одним одеялом и подвели итоги своего вояжа.

Боевую задачу мы выполнили - это главное. Скулмастер с гордостью вспомнил, что впервые ступил на берег Альбиона в блеске репортерских вспышек. "А где же ванна, ужин и молодая горничная?" - ехидно спросил он у дока. Потом мы поклялись, что никто здесь не увидит и следа уныния на наших физиономиях. И раскаты бодрого смеха разнеслись под сводами суровой камеры, и никогда еще, вероятно, она не принимала столь жизнерадостных узников.

А затем мы уснули - сначала док. Мы крепко уснули и проснулись не в девять, как информировали наших хозяев, а в восемь - во избежание возможных провокаций со стороны местных репортеров. Согласитесь, что наши физиономии, мирно возлежащие на тюремном топчане, будучи запечатленными на пленку, могли бы вызвать в британской и мировой прессе сенсацию, весьма нежелательную для престижа советской державы. Мы проснулись ранее намеченного часа не только по соображениям бдительности. Несмотря на девственную пустоту наших желудков, нам понадобилось навестить одно учреждение, называть которое не будем, уповая на догадливость читателей, встречающихся с ним, надо полагать, ежедневно. Конечно, мы категорически отвергли возвышающееся в углу камеры сооружение. К счастью, скулмастер еще накануне, в госпитале, зазубрил волшебное слово "лэвэтори", ибо "туалет" - это американский жаргон, непонятный англичанам.

Нам показали "лэвэтори", но столь привычной и милой веревочки нигде не оказалось. Сначала мы решили, что вода там спускается в централизованном порядке - лично из кабинета комиссара участка. Но потом все же пошли в дежурную комнату и спросили у приглянувшегося нам юного бобби Тома, как тут соблюдают правила гигиены. Он искренно удивился: "У нас дергают за веревку, а у вас?" Мы вернулись в "лэвэтори". Очевидно, кто-то (может, отчаявшийся узник) оторвал веревку. И нас выручила русская морская смекалка: скулмастер вскарабкался на ржавый железный унитаз и дернул за рычаг. Хлынула под адским напором вода, рычаг с грохотом вырвался, скулмастер в ужасе закрыл глаза. Но все обошлось: уборная не провалилась сквозь землю, здание полиции не рухнуло и скулмастер не погрузился в кипящий под его ногами водоворот.

Так мы выполнили одну задачу, вставшую перед нами в это ясное солнечное утро. Однако встала другая - прямо противоположного свойства. С момента, выражаясь военным языком, принятия пищи прошло семнадцать часов.

И еще раз подтвердилась вечная истина: разные бывают люди. Даже в чужом государстве и даже в полиции. Мордастый бобби, раскрывший ночью нашу малую кредитоспособность, буркнул под нос что-то, что я перевел для себя так: "У вас же денег - кот наплакал!" А краснощекий симпатичный Том, наш консультант по устройству ватерклозетов, ушел в кабинет комиссара участка и вернулся минут через десять сияющий и переодетый - в штатском. И повез нас на голубом "Бьюике" завтракать.

Конечно, ему следовало бы выбрать что-нибудь попроще. Однако не мог Том везти хоть и слегка помятых, но вполне элегантных джентльменов в обычную забегаловку: "Бьюик" доставил нас к "Королевскому отелю", где живут и столуются делегаты ежегодных конференций консервативной партии Великобритании.

Том усадил нас в уголок и протянул меню - почему-то на французском языке. Единственное, что мы оттуда поняли, это непомерность цен. "Ну, завал!" - сказал док мрачно. Однако я смирил гордыню и попросил Тома заказать чего-либо попроще и сугубо английское. Наш спутник понимающе кивнул. Все равно сердце мое было неспокойно, и я лихорадочно прикидывал, что бы оставить в залог, если вдруг счет превысит нашу наличность, и решил, что польская шляпа - подойдет...

Завтрак оказался великолепным: яичница с ветчиной и сосисками, сок грейпфрута, ароматный кофе. И цена - 30 шиллингов на двоих.

"На чей счет записать?" - спросила официантка. Видно, ее не обманул маскарад нашего спутника и у нее не возникло никаких сомнений в том, что мы - два восточных принца, путешествующие в сопровождении личного телохранителя. Что стоило нам заявить: "На счет литхэмского полицейского комиссара или мистера Фишера, агента нашего Морфлота!"

Что стоило нам заявить! Но, конечно, мы подумали о всяких возможных неясных последствиях такой акции и пренебрегли кредитом, и док грустно вручил официантке две своих фунтовых бумажки, а когда она дала сдачу - две пятишиллинговых кроны, одну оставил ей на чай.

Но настроение у нас все-таки поднялось. Мы вышли, сели в голубой кар и поехали по набережной, мимо зеленых газонов, по которым гуляли степенные английские собаки, мимо красных кирпичных коттеджей, по просыпающимся улицам - обратно, в нашу тюрьму. И нам, честное слово, хотелось погулять по свежим газонам хотя бы на веревочке, как гуляли там породистые колли и боксеры. Но у собак было больше прав, а у нас - лишь право глядеть на ясное солнышко и на тихое сегодня море.

Нас посадили в дежурной комнате, разложили несколько толстенных газет, указали на две заметки с кратким описанием наших вчерашних похождений и забыли про нас. Ну, может, не забыли, а сделали вид, что мы тут несем вахту. Или - что вернее - мы уже надоели стражам порядка, так как поблек ореол сенсации над нами.

Мы просмотрели газеты, посмеялись, вспоминая ночевку, и поинтересовались, нельзя ли нам погулять. "Нет, - равнодушно-бездушно ответил мордастый дежурный. - Иммиграционный офицер запретил выпускать вас без сопровождения, а послать с вами некого!"

- "По-моему, у этого балбеса не слишком много работы", - угрюмо заметил док.

- "Да, - осторожно ответствовал скулмастер. - Но лучше потерпеть. Бунтовать здесь - не резон. Все, что нужно для усмирения бунта, - рядом".

Мы посидели еще часок. Негодование закипало в наших сердцах. Док свирепо вертел в руках тяжелый ключ для открывания дверцы камина.

- "А если я запущу эту штуку в рожу тому гаду? - задумчиво поинтересовался он, - Что будет - нота протеста?"

- "Не чирикай!" - взмолился скулмастер.

В тот момент у нас и возникла мысль объявить голодовку, но это было бы и вовсе глупо, потому как нас явно не собирались кормить больше и без того.

А попозже хмурый комиссар участка вызвал нас к телефону. Звонил какой-то полномочный представитель нашей державы. "Как вы про нас узнали?" - удивился я. Представитель усмехнулся: "Про вас вся Европа знает - пять газет с миллионным тиражом поведали миру, какие вы герои!" Я начал ныть и жаловаться, а он коротко посоветовал: "Не чирикайте! Вы вне закона - судно еще не оформлено".

Тогда я отважно повернулся к комиссару и довольно удачно составил длинную английскую фразу о том, что, наверное, даже настоящим заключенным положена ежедневная прогулка на свежем воздухе.

И нас вывели во двор, по которому прогуливаются злоумышленники, и мы гуляли, демонстративно заложив руки за спину, как делают узники во всех детективных фильмах, и наш неусыпный страж Том улыбался, потому что англичане ценят юмор, а наверху виднелся кусок голубого неба, и мы вспомнили одесскую песенку: "Клочочек неба синего и звездочка вдали мерцают мне, как слабая надежда!" - и подумали, что в тюрьме не сладко.

Потом дежурный привел какого-то вылощенного типа, представителя местной вечерней газеты, и тот взял интервью у скулмастера, который в нашем мощном коллективе числился знатоком английского. Скулмастер находчиво принялся диктовать репортеру заметку из утреннего номера "Дейли мейл", лежащего на столе. Полисмены расхохотались, так как англичане ценят юмор, даже если служат в полиции, а тип из вечерней прессы кисло улыбнулся и ретировался. Отомстил он мелко: написал, что мы давали интервью неохотно, так как не успели получить инструкций от красного комиссара с теплохода.

А потом подъехал черный "Линкольн", и нас повезли к морю, дали сапоги, переправили на катер Джо, и Джо отвез нас на судно.

На палубе нас ожидали десятки друзей, и они кричали нам что-то, мы улыбались, и Джо улыбался, и все улыбались, а мы один за другим прыгнули на шторм-трап и вцепились в его балясины мертвой бульдожьей хваткой.

Мы взобрались по трапу, и лишь мужская стыдливость удержала нас от того, чтобы опуститься на колени и поцеловать палубу. Мы поцеловали палубу мысленно и улыбались сквозь слезы радости, застилавшие наши утомленные глаза.

Вот и все. Надеюсь, никто не бросит в нас камня. Мы ведь высоко держали свою честь, если не считать нескольких десятков минут на болтающемся в штормовом море катере.


Вот и все. Это не руководство к действию, не памятная записка, но все-таки рекомендуем познакомиться с этими нашими правдивыми воспоминаниями всем тем, кто собирается высаживаться на берег Великобритании с целью спасения жизни своего соотечественника.

И, конечно, мы о нем не забывали: дважды звонили в "Викторию", откуда нам сообщили, что операция прошла успешно, состояние здоровья Николая Спринчината - "вери найс", чего вежливо и нам пожелали.

Под тем моим "очерком" стояли две подписи - моя и дока, и еще, как делают во всех выписках и выдержках о событиях, происшедших в рейсе: "Борт т/х "Зенит", Ирландское море, октябрь 1962 г."


...Как давно это было! Вот уже и сын Коли Спринчината - Валерий ходил со мной дважды в дальние моря, и кончил училище, и как будто драпанул на берег, а бобби Том, видимо, на пенсии, и за полтора фунта теперь уже не позавтракаешь в "Королевском отеле", разве что в припортовой забегаловке "хот-дог" получишь. Но я до сих пор с гордостью вспоминаю, как открывал для себя туманный Альбион.

В последующие годы я еще трижды посетил Англию.

Две недели простояли в Лондоне, дожидаясь конца забастовки докеров. Столица бриттов - огромна и похожа уже не на город, пусть и очень большой, а на целое государство, многонациональное и многоликое. Передвигались мы по ней в основном на "одиннадцатом номере", так как автобус и вообще транспорт тогда опять подорожал. Я подсчитал, что в среднем за сутки проходил около тридцати километров.

Мы обошли пешкодралом индусский Коммершиал-роад, еврейский Уайт-Чепель, негритянский Ист-Хэм, оккупированный туристами всех стран центральный район - Пиккадили-серкус, Оксфорд-стрит, а на Трафальгарской площади я видел шумное собрание молодых неохристиан, высоко поднимавших почему-то портреты Че Гевары. Забрел и в Сохо - там все же поприличнее чем на гамбургском Реепербане. Навестил, разумеется, Бейкер-стрит и поклонился дому Шерлока Холмса. И у мадам Тюссо побывал, и в Британской галерее - обо всем этом промолчу, ибо это знакомо в нашу эпоху последнему гренландскому эскимосу.

В Ольстер тоже попал. Английские солдаты, "томми", там гуляют парами, один за чердаками следит, второй - в подвалы целит, и пальцы со спусковых крючков автоматических винтовок они не убирают. Затравленный у них вид, ничего не скажешь. А у застав на главных улицах - проверочные пункты. Там обыскивают. Я к первому подошел, подняв руки. Солдатик попался с юмором, заржал и сказал: "Руки опусти, редиска!"

Гуляли мы по центральным районам Белфаста - протестантским, где поспокойнее. Но все равно каждый пятый или шестой дом - со следами пожара или взрыва. Бабахнуло средь бела дня и в нашем присутствии: взорвали стеклянное здание фирмы "Мальборо". Мальчишки со свистом понеслись на площадь, взрослые прохожие и не обернулись...

А через шесть лет принимали нас в клубе фирмы, которая грузила на наше судно синтетическое волокно в порту Гримсби, около Гулля. Хорошо принимали, весело - плясали под гармошку до часу ночи, хороводы водили с английскими леди, пили пиво "лайт" и темный портер и закусывали вкуснейшим маринованным луком.

Был апрель - самое начало. И газоны были уже зеленые.


(Продолжение следует)


6