# Хочу, чтобы все вы были живы

Ростислав Юрьевич Титов

СВЕДЕНИЯ ОБ АВТОРЕ


Ростислав Юрьевич Титов родился в 1928 году на Кубани. Детство провел под Москвой, военные годы - на Урале и на Кубани.

В 1952 году окончил судоводительский факультет Ленинградского высшего мореходного училища. Три года плавал штурманом на Севере, затем 35 лет работал преподавателем в Таллинском мореходном училище. Ежегодно плавал на различных судах, посетил все морские страны Европы, Кубу, США, Канаду.

В литературе работает с начала 50-х годов. В 1962 году окончил заочное отделение Литературного институт им. А.М.Горького. Член Союза писателей СССР с 1965 года.

Автор двенадцати книг художественной прозы и пяти учебников по морским дисциплинам

В настоящее время пенсионер, председатель правления Объединения русских литераторов Эстонии и член Союза писателей России.

Домашний адрес:, Ыйсмяэ теэ 124, кв. 57, 13513 Таллин, Эстония; уismДe tee 124-57, Tallinn, 13513 Eesti. Телефон (+372) 65-70-680, сотовый тел. 55500797; Е-mail: rostitov@yandex.ru.


Основные произведения:

Свежая краска. Рассказы. Эст. Гос.изд., 1959 г.

С тобою рядом человек. Повесть и рассказы, Ээсти раамат, 1963 г.

Бросить камень. Роман. Ээсти раамат, 1970 г.

И дальняя, и дальняя дорога. Роман, Ээсти раамат, 1979 г.

Под властью Его Величества. Путевая книга. Ээсти раамат, 1983 г.

Земля под ногами. Роман. Советский писатель,Москва. 1982 г.

Повести разных лет. Ээсти раамат. 1989 г.

Под властью Его Величества. Путевая книга (дополненный вариант), Советский писатель. 1990 г.

И все-таки море (Гавань воспоминаний). изд. Автора, 1998 г.

Хочу, чтоб все вы были живы! Письма и воспоминания. изд. Автора. 2001 г.

Cказки папы и дочки (в соавторстве). ТАРБЕИНФО. Таллин. 2003 г.

Мир и число (документальная фантастика). Альманах "Уходим в море...". 2007 г.

Публикациии в газетах и журналах: Молодежь Эстонии, Эстония, Русский телеграф, Роман-журнал,

Неделя,Таллинн, Вышгород и др.

Учебники (в соавторстве): Мореходная астрономия. Четыре издания. Москва. Транспорт.1970-89 гг.

Управление судном и его техническая эксплуатация. Москва. Транспорт. 1989 г.

Мир и число (в альманахе "Уходим в море...". ТАРБЕИНФО. Таллин. 2007 г.

Человек и машина. Эссе "вольные рассуждения". Журнал "Балтика" нр.2-2007. г. Таллин, ТАРБЕИНФО.


Ростислав Титов


ХОЧУ, ЧТОБ ВСЕ ВЫ БЫЛИ ЖИВЫ!


Воспоминания и письма


Второе начало (9 ноября 1992 года)


Так бывает - долго не вытанцовывается начало новой книги. Эта возобновляется с двухгодичным перерывом. Даже больше, почти три года прошло, как она была задумана. Из них последний, 1991-92-й, "учебный" (от осени до осени), оказался страшным. Не сразу подобралось ему определение, и все же "страшный" - самое подходящее.

Все рухнуло. Кроме собственной жизни, да и та совсем недавно была если не под угрозой, то под некоторым сомнением.

Рухнула страна, строй, судьбы. Все это так огромно, сокрушающе невероятно, что слов для объяснения своего состояния найти невозможно.

Поискать ответ стоит разве что в психологии. Хотя ум и сердце одного человека не способны переварить всего случившегося. Как, впрочем, и сознание целого народа, а может - и всего населения планеты. Так что в какой-то степени мы обречены на мрак непонимания. Вот придут новые поколения - они приживутся, для них не будет диким все происходящее вокруг, сумеют занять чем-то душу, загрузить ум...

Но действует инерция: занимаюсь я литературой, надо писать. Правда, не сочинительством занимаюсь, сочинять прекратил давно, лет десять назад. В сущности, этот период посвящен был литературе документальной. И эту книгу задумывал в основном как документальную. А сегодня пришло в голову: она ведь и слишком личная, касающаяся как будто меня одного, ну еще от силы трех-четырех живущих на свете людей. А посвящается - нескольким из неживущих... Кому это может быть интересно?

Но надо же чем-то жить! Похоже, потому так тоскуют пишущие братья-коллеги, что души у них опустели. Ничего страшнее для человека, наверное, не бывает. Чтобы остаться человеком, душу необходимо занять.

И не стоит сомневаться, что задуманное не будет интересным людям. Как знать, может, истории индивидуальных судеб и нужны им больше всего сегодня. А то у нас нынче все "макро": что будет со страной, с Европой, с миром... Однако литература - всегда на микроуровне.

И потом - остается чувство долга. Давал ведь себе слово написать о самых дорогих мне людях - о матери и отце. об отце и матери.

Нехорошо вроде бы, если только из чувства долга продолжаю начатое. Хотя, конечно, не "только".

Повернуто, обращено тут все будет в прошлое, то есть книга воспоминаний получается. В сущности, наша жизнь после определенного возрастного рубежа - воспоминания. Потому как мечтаний о будущем ожидать не приходится.


Интересно, так ли у других людей, как у меня. У меня - чего из прошлого не помню, что темно и пусто в памяти, того словно и не было вовсе. Не только меня не было, но и ДЛЯ МЕНЯ - никаких событий и людей не существовало.

Так и с отцом. Он для меня живой лишь в моменты, минуты, часы, которые остались в памяти. И будет живой, хоть клочками, обрывками памяти, пока я его помню.

Несколько раз в детстве я подслушивал разговоры взрослых обо мне: - "Мальчик растет без мужского влияния, это плохо". Конечно, пропускал эти слова мимо ушей и не шибко горевал. Впрочем, недостаток мужского влияния компенсировался другим: деревенская привольная жизнь воспитывала самостоятельность не хуже, летом целые дни проходили в футболе, на пруду или на речке, в лесу или на лугах, куда бегал с ребятами за лошадьми, всех колхозных лошадей знал по имени, им давали почему-то человеческие имена - Васька, Машка.

К тому же два года, с отъезда отца в Сибирь, он еще присутствовал в моей жизни и оказывал на меня могущественное влияние: слал письма, рассказывал, как летал по Енисею с Молоковым и Слепневым к черной зависти моих сверстников, давал суровые мужские советы, присылал деньги и подарки к Новому году и ко дню рождения.А потом его не стало. Такой, какой был тогда, девятилетний, я воспринял его исчезновение легко и бездумно, - просто не поверил, что отец пропал навсегда. Даже когда мать вернулась сырым апрельским вечером из районного города и заперлась в комнате, и долго не пускала нас к себе, не поверил ее словам: - "Папа умер. Мне сообщили, что папа умер от туберкулеза". Ужас и неотвратимость этого сообщения как-то отошли на второй план, потому что страшнее было, какой стала мать: окаменело-спокойной и как будто равнодушной к нам - ко мне и к сестре.Что мы ей говорили, как утешали - не помню. И еще лет двадцать я с тупой убежденностью ждал отца, видел сны, где он присутствовал... Мать долгое время и часто рассказывала мне и другим, как безумно отец любил меня. Но многое и сам помню.

Как в больнице - привезли меня с дифтеритом - отец выхватил меня у медсестры и побежал по длинному-длинному коридору, прижимая к груди, а дышать тяжело, все красное - свет больничных ламп, стены коридора, халаты врачей и сестры, которые гонятся за нами. Как отняли меня - знаю лишь по рассказам матери, как болел, задыхался и ждал рассвета - плохо помню, но вдруг сразу я опять у отца на груди и - зеленая июньская трава...

А заболел на первомайской демонстрации, все просился к отцу на руки, и он сурово учил: - "Устал? Терпи!" И потом больше всего этим казнился: - "У него жар, ноги не держат, а я - терпи!"

Сейчас понимаю: он действительно сильно меня любил и как-то, поссорившись с матерью, спрашивал: - "Ты уедешь со мной, будешь жить со мной?" А меня парализовал страх, потому что мой мужественный отец плакал в ту ночь.

Отвечал я ему слепой, самозабвенной, собачьей преданностью. Любое его указание, просьбу любую выполнял бегом, вскачь. За что и крупно поплатился в пять лет. Отец носил сапоги и галифе, тогда еще стойко держалась эта мода - со времен гражданской войны. А может, так удобнее было в сельской местности, где часто приходилось ездить верхом. "Сынуля, - попросил отец, вернувшись с работы, - принеси щетку и ваксу, сапоги почистить!"

Я рванул на веранду, споткнулся на пороге и грохнулся. А поскольку в ту эпоху имел привычку постоянно высовывать язык, упав, я его откусил.

Не помню ни падения своего, ни боли, ни рева. Зато отчетливо сохранил в памяти блаженные минуты торжества, когда демонстрировал пацанам язык: - "Он на кончике болтался, зашили шелковыми нитками, а один шов лопнул, видите?" Мальчишки деловито проводили осмотр, почтительно кивали. Потом я втянулся, высовывал надкусанный язык и без просьб, за что получил прозвище "Грач".

И еще запомнились отдельные картинки...

Поле. Большое, желтое, - рожь. Отец идет ко мне и несет букетик васильков, а я жду, вижу его вышитую белую рубаху, нижний ее край, и подпрыгиваю от нетерпения. До сих пор васильки - любимые мои цветы...

В автомобиле - открытом маленьком "фордике". Пахнет кожей сидений, пыль в глаза, трясет безбожно - едем по булыжной дороге. Отец хлопает водителя по плечу: - "Давай меняться, хватит нам трястись!" И мы перебираемся на переднее сидение, я сижу важно и гордо: мой отец умеет управлять автомобилем!..

Отец колет дрова. Я, конечно, болею за него, внутренне ахаю и кхекаю, даже, кажется, шевелю губами. Потом мне много пришлось переколоть дров, ненавидел пилку, а колоть - любил. И когда хорошо, лихо получалось, думал: - "Как папа!"

...Последний день с отцом помню отчетливо, словно он был вчера. Не мог же я знать, что этот день будет последним, просто гордился и радовался, что это МОЙ отец уезжает в суровую Арктику, где ему предстоит выполнить ответственное задание.

Ясный теплый день, отец ехал в Москву в одной рубашке, но накануне показывал нам купленный полушубок, - 20 августа 1935 года. Мне скоро предстоит идти в школу, в первый класс, несколько дней отец меня проверял, тренировал: читал я бегло, считал хоть до тысячи свободно.

Отошли от дома метров на сто, отец вспомнил, что забыл вечное перо (так называли тогда редкие еще авторучки), и я, конечно, завопил: - "Я, я принесу!"

Северный вокзал столицы, теперь его зовут Ярославским. Обедать идем в ресторан, роскошный заказ - никогда после я не ел перепелок, крошечных, будто игрушечных, птичек в пупырчатой коже. Мать пьет пиво, отец - лимонад, как я и сестра.

У зеленого, слегка серого от пыли вагона. Отец веселый, смеется, что-то говорит мне - советы на будущее... да, просит почаще и поподробней писать. На минуту становится серьезным, когда прощается в сторонке с матерью. И потом - он в вагонном окне, красные и синие крестики вышивки на стоячем воротнике рубахи.

Поезд трогается и увозит отца из жизни...

У меня сохранилась его старая, в трещинках, карточка. И рамка на ней старая, которую он знал еще при жизни...


Таких мгновений, сохраненных памятью о матери, безусловно, гораздо больше.

Почему-то я лучше всего помню маму военных времен, когда было труднее всего. Как она училась печь в обычной печке хлеб, пока еще была мука, как подсовывала мне упоительно пахнущую кизячным дымом хлебную горбушку - сверх нормы, свою. Сорок третий год мы встречали вдвоем: сварили картошки, на полученном отваре сделали суп из тыквы и одной морковки, а картошку съели вторым, праздничным блюдом.

Когда началась война и первые налеты немецкой авиации на Москву, мать загоняла нас в отрытую за огородом щель, но мне очень интересно было поглядеть, как нервно и стремительно бегали по темному небу прожекторные лучи и беззвучно рвались там, в небе, зенитные снаряды. Все это виделось еще праздником, как кино в детстве...

Февраль сорок четвертого, мы едем в телеге из Армавира в горную станицу. Здесь моя родина - сыровато и влажно, зелень озими, коричневая земля, парок над ней. После смертного холода и голода Саракташа, поселка в оренбургских степях, где мы провели два с половиной года, все это было жизнью и казалось счастьем.

Да это и было счастьем, хотя, пока мы не собрали урожая со своего огорода, с едой было тяжко, пекли лепешки из кукурузной муки пополам с подсолнечным жмыхом - колючие и ржавые, будто сделанные из окопной проволоки.

Отсюда, от предгорий Кавказа, от веселой речки Рогожки и стремительного холодного Урупа, от сияющей вдали вершины Эльбруса, я и уехал в августе сорок пятого в большую самостоятельную жизнь, к первому своему морю. Перед отъездом принес из колодца два ведра воды, одно мать не расходовала две недели, хранила как память обо мне. В дорогу она меня, конечно, напутствовала: - "Будь осторожен, Славик!"...

Постоянная тревога матери за нас, ее детей, порой бываля нам в тягость. Но летом шестьдесят третьего года мать заболела, долго и медленно поправлялась; я ушел в дальний рейс - из Таллинна на Черное море и обратно, и все ждал радиограммы, а когда радист заходил в кают-компанию и раздавал телеграммы, мне казалось, что от меня он прячет глаза; я потерял сон, - лежа ночью на койке, думал и гадал, давал себе зарок не спорить с мамой, когда вернусь, и делать ей только приятное... И зарок не всегда выполнял, спорил и ссорился, хоть и не часто, и понял это, когда уже люди ушли от маминой могилы, а я сел у теплой сосны, уткнулся носом в колени и вспомнил как-то сразу все минуты, в которые обижал мать, но ничего нельзя было вернуть, изменить...

Теперь мне ясно, что жизнь заставляла маму бывать жесткой и, как сейчас говорят, прагматичной. Но она прививала нам добро и еще - привычку трудиться, работать. Может, это два главных качества, которыми должен обладать человек.


Мать и отец. Отец и мать. Их нет в реальной, живой жизни, как и многих дорогих мне людей. И банальная, но неизменно странноватая мысль приходит порой: когда я о них вспоминаю, когда думаю о них - они оживают.


Возраст воспоминаний


"Зачем, мой друг, тревожить тени

Неповторимых, незабываемых минут..."


Я вступил в возраст воспоминаний уже давно. Безусловно, в нем есть свое очарование и свои странности. Воспоминания - как бы другая жизнь, попытка повторения пережитого. Жизнь пусть бесплотная, невещественная, но так же, как и реальная, богатая радостями и горестями, находками и потерями. Кое-кто считает, что горестное забывается и свойство нашей памяти таково, что остаются в ней радости и находки. Вряд ли, просто тяжелое, вызванное из сумрака годов, не столь остро и угнетающе для души, каким было тогда, когда свершалось.

Однако рано или поздно понимаешь, что уход в прошлое, как ни крути, все же сон. И воспоминания оживают и мучат нас к закату жизни не случайно, - они, видно, переход ко сну жизни. А старость - медленный переход к темноте небытия. И все же, все же вернуть, хоть в призрачности, хоть во сне утро жизни - разве не заманчиво, не отрадно?


Весной 1986 года я полетел в Новороссийск, там семинар молодых маринистов проводился.

В Новороссийске прошел один из самых тяжких моих жизненных периодов с апреля 1946 по январь 1947 года. Болезнь - туберкулез легких, "белый" военкоматский билет, отчисление из мореходки, затем еще - жестокий плеврит, жидкость в легких сдвинула на столько-то сантиметров сердце, болело непрерывно, и невозможно было глубоко вздохнуть. Мать по ночам - я слушал - плакала и без надежды спрашивала сестру шепотом, как достать необходимое усиленное питание, год тот выдался знаменито неурожайный, голодный, а мать работала всего лишь воспитательницей в детском садике. Снимали комнатку с верандой, и вздыхала хозяйская коза за тонкой стенкой...

Но странно - мне не слишком тосковалось и постоянно хотелось что-нибудь сочинять, писать. Писал огромные, туманно-романтические письма первой любимой, она училась в Саратовском университете, и еще не понимал, что любовь умирает - никогда мы больше не увиделись...

И пока вечерний самолет летел в Краснодар, в родные мне края, думалось о том, как тогда все было в Новороссийске.

Город: после его освобождения прошло два с половиной года, в развалинах лежали три четверти зданий; дул пронизывающий норд-ост, "бора"; мать и сестра с утра уходили на работу, я скучал, ждал, когда они принесут газеты - единственное тогда чтение. В порт приходил теплоход "Украина", трофейный, бывшая румынская "Трансильвания"; курился облачками Мисхорский купол; вода в бухте запомнилась почему-то зеленой - осенняя, видимо. К осени я ожил и встал на ноги. Процветали рынки-толкучки, что-то мы еще продавали, какое-то совсем уж невероятное тряпье, так как с сорок первого года сменили третье место жительства; не забылось чувство унизительности от попыток всучить за максимально возможную цену свою тряпку, мать требовала продавать не ниже определенной суммы, но я почти всегда нарушал предел, и переживаний от того прибавлялось.

В сентябре мама достала мне путевку в санаторий Кабардинку - поблизости, там провел замечательные двадцать дней, слегка влюбился в девушку Лиду из Краснодара. Она была постарше меня года на три, взаимностью не ответила, отнеслась поначалу с обидной снисходительностью, но затем мы начали переписываться - и тут я резко повысил свои акции. В переписке вообще мог обштопать любого. Позже, уже в мореходке, я поспорил с другом Володей, что отобью у него "письменно" девочку - тоже Лиду. Та Лида сдалась со второго моего послания, сообщила Вовке, что нашла другого человека, который ей гораздо интересней. Через пару лет Володя вернул мне долг сполна: отбил, уже наяву, "очно", у меня девушку Лену...

С октября я устроился на работу - корректором в газету "Новороссийский рабочий", стал получать продуктовую карточку для НТР и какие-то деньги. Для начала запорол три тысячи экземпляров газеты, перепутав при переливе строчки в шибко официальном сообщении, но редактор простил.

Новый год встречали у нас дома, пришел ухажер сестры, почему-то венгр с немецкой фамилией Урбан, принес бутыль вина "Шато-икем"; вкус того вина помню до сих пор, и как весело было, когда вышел в бесснежный сад, судовой гудок донесся из порта, и ясным-ясно стало: будут большие, решающие перемены в жизни...

В январе меня восстановили в мореходке, благодаря помощи министра П.П. Ширшова, героя-папанинца (недавно узнал, что у него через год забрали и сгноили на Колыме красавицу-жену, киноактрису Гаркушу); туберкулез мой исчез, его излечил плеврит, отключив легкое на месяц от дыхания.

В Ленинград поехал с сестрой, она перебиралась в Таллинн, куда звала ее подруга, - думали, там посытнее. Приехали в сильный мороз, я провожал сестру на Балтийском вокзале, знакомился с новыми друзьями - начиналось восхитительное, наполненное дружбой и любовью время. И море первое - через полгода.


И вот Новороссийск теперешний. Ничего похожего на мой, прежний, - теперь отстроенный, солнечный, с пышным мемориалом на Малой Земле, где героически сражался наш бывший предводитель.

Добрался туда часов в одиннадцать, проведя бессонную ночь на Краснодарском вокзале. Поселили по-царски, в одиночном номере новой гостиницы с видом на бухту.

От прежнего кое-что осталось: цементные заводы, горы и перевал с облачком. Через день решился посмотреть на свой дом по улице Грибоедова, 71. Отыскал его сразу, без посторонней помощи. Дом сохранился, но будто ушел в землю, сразу утонул в ней, и зарос деревьями и огородом. Внутрь не зашел, постеснялся - там ведь другие совсем чужие люди. А бухта была синяя, с дымком над ней, и очень спокойная, мирная.

Через три месяца здесь найдут нелепо-закономерную, мучительную смерть сотни невинных людей, и герои с монумента Малой Земли будут бесстрастно взирать, как вночной тьме гибнут их потомки.

Александр Прокофьевич Шида, капитан дальнего плавания и "молодой", за пятьдесят, автор-маринист из нашего семинара, свозил меня на своем "Жигуле" к мысу напротив того места, где потонет "Адмирал Нахимов", уродливая развалюха, ставшая одним из самых вместительных гробов в истории мореплавания. Не мог знать своего близкого конца и Саша. Позже я получил от него несколько писем и новогодний подарок - две огромные раковины-рапана с Кубы. Присылал он и главы из повести, которую сочинял долго и упорно, я выдал критику, осторожную, но мало, наверное, радости ему принесшую. Теперь сожалею: надо было критиковать помягче. Потому что в мае следующего года Александр Шида после отпуска ушел в рейс, перед этим писал мне, что врачи выпустили его в море неохотно - сердце, шумы в сердце, - и помер начинающий писатель и отличный капитан в испанском порту, хоронить привезли домой...

Думаю, эти две трагедии, связанные с морем и теплоходами, каким-то косвенным путем, по неясной психологической зависимости, подтолкнули меня к решению обязательно и поскорее навестить места, где прошло детство - с 1934 по 1941 год.

Решил ехать в Остафьево, когда до родины вообще оставалось 5000 миль - от берегов жаркого, выжженного солнцем острова Лесбос, никто не верил, что мы туда поплывем, друзья ржали: - "Ну да, к лесбиянкам?"

Несколько снов в предыдущие годы было: я в Москве, должен ехать, точнее - переезжать на постоянное жительство в Остафьево, получил там квартиру, но все тяну и тяну с переездом, и чувство странное, смешанное - и радость, и грустное сомнение (а нужно ли, ведь теперь там не так, не то!). Сестра уже в вагоне поезда "Эстония" призналась, что ей тоже снилось нечто похожее, но много раньше, до смерти мамы, и как только мамы не стало, сны эти прекратились...

Мы еще потянули время в Москве, двое суток, и на перроне Курского вокзала, ожидая электричку, молча и согласно волновались, невольно искали в толпе знакомые лица, навек отделенные от нас канувшими в вечность десятилетиями.

И трое суток мы провели в этом скромном, наполненном невыразимым очарованием крае. "Край" - здесь надо понимать как четкую границу, отделяющую участок земной поверхности от остального мира. Так и должно, наверное, быть в детстве: твой мир имеет пределы, ограниченные ближними горизонтами, волнистыми мягкими линиями за рекой, рощицей над далекой деревней, - это тогда она казалась далекой, потому что до нее никогда не добирался.

Больше всего нас поразило, как мало тут произошло изменений - чисто внешних. И когда вечером второго дня мы пошли вдоль речушки к месту, где когда-то купались, новым было лишь то, что на прежнем лугу совхозный комбайн теперь убирал кукурузу... Я сразу нашел и узнал спуск с пригорка к реке, а справа - невысокий откос, в котором прорывали гнезда стрижи. Сейчас стрижей не было, но сохранились три-четыре полузасыпанных гнездышка в поросшем травой откосе.

Отсюда дорога вела мимо местного кладбища. Оно, конечно, разрослось, подступило к самой дороге, и крайняя могила оказалась свежей - последняя обитель семи погибших в Афганистане летчиков.

Аэропорт за нашей деревней начали строить года за два до войны, тянулись мимо окон молчаливые, медленные колонны зэков. Сегодня на аэродроме базируются транспортные самолеты, и автобусная остановка называется не "Аэропорт", а "Гарнизон", - секрет от вражеских агентов?

Мы остановились у подруги сестры Зои, родной брат которой Витька Колобашкин всю войну писал моей сестре письма и погиб в мае сорок пятого под Штеттином. Он был летчиком, как и многие ребята их класса. Наутро с двумя букетами мы пошли к памятнику павшим в войну местным жителям. В списке из тридцати имен сестра нашла двух своих одноклассников - Сашу Земского и Витьку. И его отца.

Сестра убрала засохшие старые цветы, мы постояли минут десять. Журчала, как прежде, вода на плотине у фабрики, широкая перед запрудой река молчала, и рядом, на лавочке, расположилась компания теперешних веселых мальчишек. Потом подошла здешняя пожилая женщина, сказала: - "Моих тут трое..."

На следующее утро приехал из Москвы Вася Конделев - последний из оставшихся в живых ребят десятого класса выпуска сорок первого гоад. В нашей памяти он остался отчаянно рыжим, самым маленьким и хилым, и, зная, что сестра раньше была выше него, прибыл в ботинках на высоких каблуках, хотя вымахал под метр восемьдесят пять. И волос у него почти не осталось, а оставшиеся были тускло-серые, потому, когда мы собрались за столом у Зои, я Васю назвал Бывшим Рыжим.

А днем мы втроем пошли в парк Дома отдыха, расположенного в имении, принадлежавшем в XIX веке князю Вяземскому. Сейчас Дом принадлежал хозяйственному управлению аж Совета Министров, но в воскресенье 7 сентября 1986 года дворец и парк пустовали. Входные ворота были заперты на замок, будочка рядом - тоже, и мы пошли вдоль высокого и прочного забора, выискивая дырку. Бывший Рыжий привел нас к дому, в который мы с отцом вселились летом тридцать четвертого года: - "Вот тут вы жили, я вашего отца хорошо помню - помню, что был такой большой начальник, а мой сторожем служил... Пошли, пошли, там сзади проход есть!" Еще он показал зеленый деревянный домик: - "Здесь была контора совхоза, где работал ваш отец". Я быстро закрыл глаза и ясно увидел себя, входящего в этот дом...

В парк мы пробрались сзади, через березовую рощицу прошли к высоким липам и дубам. "Березки, наверное, новые, - сказала сестра, - а дубы прежние, наши". Мимо дачного особняка, где перед войной жил немецкий посол граф Шуленбург, прошли в парк. Памятники в нем сохранились, на постаменте обелиска Жуковскому остался лишь один бронзовый лебедь из четырех и надпись: - "Лебедь благородный дней Екатерины пел, прощаясь с жизнью, гимн свой лебединый..."

А на монументе князю П.П. Вяземскому хорошо читались очень подходящие к случаю стихи:


Был свет везде глубоко впечатлен,

И на полях твоих, и на твердыне стен

Хранившего меня родительского дома.

Здесь и природа мне так памятно знакома,

Здесь с каждым деревом сроднился, сросся я.

На что ни посмотрю: все быль, все жизнь моя.

Весь этот тесный мир, преданьями богатый,

Он мой и я его. Все блага, все утраты,

Все, что я пережил, все, чем еще живу,

Все чудится мне здесь, во сне и наяву.

Я слышу голоса из-за глухой могилы:

За милым образом мелькает образ милый.


Сохранился и памятник Пушкину, который не однажды навещал Остафьево, только на постаменте стоял ныне бюст поэта, а не тонкая, полная стремительности фигура в рост.

Я понимал: все это внешнее, каменно-деревянное, а важно, что я сейчас чувствую, и старался запомнить свои чувства, дать им хоть какое-то определение. Подбирал-подбирал и остановился на таком: смесь смятения и тихого смирения... да еще изумление от чудовищности этой цифры - пятьдесят лет назад... "баснословные года"!

После, за столом, где из десяти присутствовавших помнили те времена пятеро, не раз приходило это изумление: 50, полвека! Но не было отчаяния и тоски - лишь светлая пушкинская печаль.

А нашему дому мы с сестрой поклонились в первый же вечер, серый, с намечавшимся дождиком. Дом сохранился, только теперешние хозяева затеяли пристроить к нему кирпичное дополнение и вход с улицы заделали, а боковую открытую терраску застеклили. "Клен остался, - заметила сестра, - а березок нет." Исчезли и густые кусты сирени, и акации перед домом.

Навестили старого нашего учителя, он вышел с огорода - маленький, ссохшийся, и сестру узнал сразу, будто и не удивился: - "А, это ты!" ...Все три дня во мне что-то звенело, тоненько и остро, сестра напомнила хорошую песню: -"Когда домой придешь в конце пути, свои ладони в Волгу опусти..." Волгой была речушка Десна, впадающая за десять километров отсюда в Пахру, более известную щироким народным массам. Однако я не считал себя здесь и сейчас принадлежащим к широким массам: все вокруг было лишь мое собственное, единственное и неповторимое. Не хотелось верить и другой песенке, современной: - "Возвращаться - плохая примета".

Позже я еще несколько раз побывал в Остафьево, уже один. Через три года Дом отдыха преобразовали в музей, а наш домик хозяева уничтожили, соорудив на его фундаменте свой, кирпичный.

Теперь я приезжал сюда с конкретной целью - набраться впечатлений и мыслей для книги, главным героем которой должен был стать отец. Цель эта возникла и стала реальной, когда я прочитал его письма...


Первые открытия


Все мы выпали из детства, в него же в конце концов и впадаем. А мое детство резко разделяется на два этапа, два периода - до семи лет, пока отец был рядом еще, и после, когда он исчез. Между ними - два года, пока он имел возможность общаться с нами через письма, и три года, с 37-го по 40-й, когда отца не было, но мы еще не знали, где он и что с ним.

Конечно, писание писем - дело глубоко личное. Каждое послание предназначено для одного человека, изредка - для небольшой группы людей (семья, друзья). Потому может показаться, что обнародование переписки, то есть эпистолярный литературный жанр, по определению не слишком деликатно и даже нарушает правила приличия. Однако почти все полные собрания сочинений классков заканчиваются томом, имеющим название "Письма".

Ну, возразят мне, так то же великие имена, у них все и всем интересно, и им все прощается. Хотя, когда они создавали свои послания, величия почти никто из них не сознавал. Но главное: письма - это документы той или иной эпохи. Притом метод общения через почту сегодня становится вымирающим. Электронные средства (E-mail, Интернет и пр.) неминуемо вытеснят старый способ общения. Тем большую ценность приобретет пока сохранившееся письменное наследие. Каждое письмо - вечная память об ушедших, оно сохраняет для потомков радости и горести, привязанности и вражду, смех и слезы - сохраняет приметы минувшей жизни одного человека. А из единиц состоит общество, складываются народы и классы, создается история...

Что ж, поучаствовать в историческом процессе - и полезно и приятно.


Мать отдала мне папины письма за несколько месяцев до смерти. Точнее, весной семьдесят третьего года показала, где они лежат - расстаться с ними она не могла, пока была жива, хотя вряд ли часто их читала, слишком это было тяжело для нее. И я сам долго не решался внимательно и полностью их прочесть. Помогли, подтолкнули на это посещения Остафьево. И еще - последнее мое морское плавание, в апреле 1990 года, спокойное, беззаботное, в отдельной каюте, - к сожалению, короткое, менее месяца. Но его мне хватило, чтоб разобраться в письмах и проникнуться ими.

Ну вот они - передо мной. Почерк отца хоть и красивый, но трудный для разбора. И тут родилась счастливая идея - перепечатать письма. Все тридцать два, первое от 26 августа 1935 года, которое я уже использовал в предыдущей книге и почти целиком помнил наизусть, и последнее из сохранившихся - от 27 декабря 1936 года, посланное перед наступлением страшного тридцать седьмого.

От тридцать седьмого года сохранилась лишь одна телеграмма (они собраны у меня в отдельном конверте). Текст:


РЯЗАНОВО МОСКОВСКОЙ ТИТОВУ РОСТИСЛАВУ ЮРЬЕВИЧУ - ДОРОГОГО

МАЛЬЧИКА ПОЗДРАВЛЯЮ ДЕВЯТИЛЕТИЕМ ЖАЛЕЮ СВОИМ ОТСУТСТВИЕМ

ОБНИМАЮ И ЖЕЛАЮ УСПЕХОВ УЧЕБЕ ЗДОРОВЬЯ ПРИНИМАЮ МЕРЫ СКОРОЙ

ВСТРЕЧЕ ПАПА


Эти "меры" помогли, потому что потом была телеграмма от 11 июня 1937 года, но она пропала. Однако я ее тоже помню наизусть, даже зрительно помню, карандашные строки на светло-коричневом бланке:


ДВЕНАДЦАТОГО ЛЕЧУ ДОМОЙ


Мама могла ее уничтожить - в бессильном гневе и невыносимом горе, как и все письма тридцать седьмого года. Или в страхе - ведь после исчезновения мужа, когда тянулись глухие, темные дни и недели, а он все не прилетал, и мама терзала себя предположениями, которые постепенно превращались в холодную уверенность, в ней должен был жить и постоянный страх - за себя и за нас, ее детей. В переписке отец бывал всегда осторожен, практически не касался политических тем, а после 1 января тридцать седьмого года где-то, возможно, и вырвалось у него затаенное, ранее задавленное...

Мать понимала, безусловно, гораздо больше нас. Да что там - по детской глупости я и не задумывался о вероятных причинах исчезновения отца, даже сочинил себе из создавшейся ситуации увлекательную историю: решил, что их самолет совершил вынужденную посадку, и широко оповестил об этом друзей. И отец еще долго блуждал для меня где-то в енисейской тайге с товарищами, и не мог, верил я, не выбраться на белый свет рано или поздно... Простительная для человека, не достигнувшего десятилетнего рубежа, фантазия. Впрочем, нечто подобное пришлось придумать и маме.


...И я взялся за этот труд - перепечатывать письма отца. В другом конверте нашел еще несколько более ранних, начала тридцатых годов. Телеграмм сохранилось восемнадцать, почти все - деловые, об отлетах и прилетах, указания, куда ему писать, денежные сообщения. Две телеграммы - мне, только что приведенная поздравительная и - годом раньше - тоже к моему дню:


ЕЩЕ ДВЕ ТАКИХ ЖИЗНИ И ТВОИ ГРЕЗЫ СТАНУТ ДЕЙСТВИТЕЛЬНОСТЬЮ

ПОЗДРАВЛЯЮ ЦЕЛУЮ УЛЕТАЮ СЕВЕР ПАПА


С тех пор прошло семь "таких жизней". Моих. И три года жизни отца.

Его почерк был красив и тверд, и не менялся, во всяком случае, до последнего письма. Ученые-графологи утверждают, что способ написания нами букв зависит от физического состояния, болезней и возраста. Вот мой почерк менялся за сознательную жизнь несколько раз, а у папы - нет.

Я немедленно обнаружил, что, например, букву "л" отец писал как латинскую строчную, а "д" иногда хвостиком вверх, иногда - вниз (у меня, вдруг сообразил, так же!).

Я разбирался в письмах отца весь рейс - почти месяц по несколько часов проводил за столом, в неспокойном Северном море, в Бискае, на реке Луаре и на реке Жиронде, которые для меня были новыми, но уходить наверх, чтобы поглядеть на новую реку и ее берега, как делал всегда до сих пор, не хотелось. И пока я привыкал к почерку отца, пока постепенно входил в тогдашнее его существование, он все больше и больше оживал для меня, я вспомнил даже его голос: - "Привет, товарищи! Особый привет сынуле!"

Хорошо, что в его время не работало телевидение, даже радио еще было редкостью, и газеты не о том писали, о чем рассказывал отец, - поэтому ему приходилось давать много подробных описаний окружающей обстановки и картинок суровой и беспощадной природы тех мест, и портреты некоторых людей, связанных с ним по службе. Хотя все же на 90 процентов эти письма - о себе, о своем внутреннем мире, переживаниях и сомнениях. И не потому, что отец был слабым, подверженным рефлексии человеком, - просто, видимо, люди той поры придавали письменному общению неизмеримо большее значение, чем ныне. Да и по себе вижу: письма в молодости писал длинно и часто, а сегодня - кратко и редко.

Отец, как станет ясным, был человеком предельно замкнутым, молчаливым и скрытным. Его тяжкая жизнь, особенно последний ее этап, развили и укрепили эти черты характера. Расцветал, раскрывался он лишь в письмах к жене. И то, с какой степенью справедливости и жалостливости она оценивала его метания, - их личное дело, тайна, ушедшая вместе с дорогими мне людьми в мир иной. Потому далее почти все, относящееся к взаимоотношениям отца и матери, опускаю. Я один знаю про это - и буду молчать, пока не встречусь с ними...

Между прочим, сестра, узнав о моем намерении делать книгу на основании этих писем, забеспокоилась: там же личное, касающееся лишь мамы и папы, неужто ты все это выставишь на обозрение всему свету? Я подумал: как хорошо было бы, если б весь свет узнал о нашем отце - о его твердости и мужестве, о его муках и терзаниях, незаслуженных, несправедливых. И вообще, если бы каждый человек на Земле знал бы все о каждом как бы изменился мир!

Но сестру, понятно, успокоил, хотя уверен, что если бы книжка была составлена только из писем отца в полном изложении, расположенных в хронологическом порядке, она бы вышла вполне цельным, хоть и не законченным произведением (незаконченным, потому что никто и никогда не расскажет, что думал и чувствовал отец в тюрьме и лагере в течение полутора лет - с июня 37-го до января 39-го).

Однако подобную идею отбросил сразу. Фантастический мир, где все обо всех и все знают, невозможен. Человек потому и сделался творческой личностью, что всегда имеет за душой и на сердце нечто тайное, единственное, ему лишь свойственное и данное, а о других знает мало - додумывать приходится. Тем более, если это касается двух людей, связанных взаимными обязанностями, обещаниями и тончайшими нитями чувств - любви, гнева, доброты и жалости.

Поэтому письма отца здесь будут даваться сокращенно, некоторые - просто в отрывках. Не избежать мне и собственных комментариев. И не только комментариев - я все же автор и имею право на свои мысли и рассуждения.

Для лучшего понимания сначала привожу текст ответов на одну анкету, высланный мной хорошему человеку в Москве, который вел сбор сведений о людях, пострадавших в тридцатые годы. Полагаю, эта информация лучше раскрывает все, что выпало на долю моего отца.


АНКЕТА

1. Фамилия: Титов

2. Имя, отчество: Юрий Евграфович

3. Год рождения: 1901, 4 апреля по нов. стилю

4. Год смерти: зима 1939 г., по устной справке Отдела НКВД г.Подольска (Московская обл.)

5. Национальность: русский, уроженец г. Малоархангельск, Орловской обл.

6. Партийность: беспартийный

7. Социальное положение: из мещан, один из восьми детей в семье счетовода (бухгалтера)

8. Образование: среднее (реальное училище)

9. Последнее место работы и занимаемая должность до ареста: с августа 1935 г. по июнь 1937 г.

был начальником строительства Дома отдыха для стахановцев в станке (поселке) Курейка на

Енисее, по совместительству с 1936 г. исполнял обязанности начальника стройуправления г.

Игарка.

10. Факты ареста, репрессий: два старших брата, Владимир и Николай, по рассказам

родственников, были расстреляны красными, ориентировочно в 1919 г. Ю.Е. Титов после

службы в Красной Армии работал в системе совхозов на Кубани, затем в с/х "Гигант" с

момента его образования (Сальский район на Дону), с/х "Горки-Ленинские (Московская обл.),

с/х "Остафьево" (Московская обл.), с/х "Селигер", затем в системе Главсевморпути по

контракту в 1935 - 1937 гг. Начиная с 1921 г. арестовывался несколько раз, сидел в тюрьмах под

следствием по 3 - 6 месяцев. В июне 1937 г. прислал телеграмму "Лечу домой", но был, видимо,

арестован в г. Красноярске. По устной справке жене, Титовой Е.И., от НКВД - умер в лагере от

туберкулеза в 1939 г. Письменных подтверждений не выдано.

11. Факты реабилитации: реабилитирован Комиссией военной прокуратуры СССР в 1959 г. по

данным сослуживцами характеристикам, т.к. материалов дела в г. Красноярске не сохранилось,

были, видимо, уничтожены.

12. Анкету составил сын репрессированного, Титов Ростислав Юрьевич; 1928 г. рождения,

сейчас - член Союза писателей СССР, проживает в г.Таллинне (адрес).

27 августа 1990 г.

Подпись Р.Титова


Я приложил к этому еще "Дополнение к анкете", которое здесь не привожу. Собственно, настоящая книга и есть расширенное новыми фактами "Дополнение к анкете". Так, по пункту 11 вскоре после составления "Анкеты" удалось узнать подробности дела отца - они будут приведены дальше.

А книга продолжала писаться с двухгодичным перерывом - с ноября 1992 года, когда я начал вторую жизнь после сложной и опасной хирургической операции.


Начинаются письма


Как было сказано, письма отца будут приводиться с различной степенью сокращений и со сквозной хронологической нумерацией.

Первое письмо, впрочем, дается целиком. Оно краткое, но почти сразу в нем звучат грозные, устрашающие намеки и содержится немало информации, полезной для понимания обстановки.

Еще одно вступительное замечание: отец звал жену ласково "Ёксич", преобразовав так ее имя - Елизавета.


Письмо N 1. 26.07.35, Красноярск.

Ёксич, милый!

Сразу не поверю. Приехал 25-го, а 23-го ушел очередной пароход, который вновь пойдет только

2.IX. Самолетом лететь не хватает пороху (стоит 500 рублей без багажа да 5.50 за кг

багажа - это больше тысячи! Поэтому решил ждать следующего и, вероятно, последнего

парохода. Сидеть же 8 суток здесь в краевой "столице" удовольствия мало. Красноярск -

размером с Подольск, по всему прочему - Армавир (главным образом олицетворяет собой

дальнюю провинцию со всеми присущими ей обычаями и правилами 1920 - 21 гг). Гостиницы

или места в каком-нибудь пансионате достать никак нельзя, т.к. все гостиницы (одна всего!)

заняты "постоянными жильцами" из Крайисполкома. На мое счастье я случайно встретил

одного знакомого по ЦИКу, который работает в Иркутстком окружном военном трибунале,

и я вчерашнюю ночь с комфортом переспал в вагоне председателя Ревтрибунала и даже играл

в карты с "предом" и военным прокурором (какое счастье!). Но сегодня они кончают работу

свою на этой линии и уезжают в Иркутск, и где я буду жить - не знаю, потому что

Главсевморпуть в этом помочь не может. Пойду скандалить в Крайисполком.

Значит, по моим расчетам, я буду в Игарке 8-9-го, т.е. через 14 дней. Можешь себе представить

мое состояние и "состояние" (деньги!). Сегодня телеграфирую О-вой, может

быть, позволят мой вылет, но в ГУСМП считают вылет излишним - надо плыть.

Ну, что еще могу сказать тебе? Кроме насморка, ничего со мной не случилось и не случится,

конечно, но тоска по вам уже начинает грызть душу, и ноет сердце.

То, что я чувствовал всю дорогу в вагоне - не напишу. Но перед отходом поезда ушел от окна

вагона, потому что не мог говорить с мальчишкой, надо было передохнуть.

Ясное дело, тебя интересует, какие тут условия. Жизнь в Красноярске не слишком дорогая,

овощей - и каких прекрасных! - сколько угодно. Товары ширпотреба отсутствуют

(в торгсинах имеются).

Больше сейчас ничего не пишу. Крепко обнимаю всех вас и целую. Милому малышке скажи,

чтобы начинал учиться в нынешнем году. Прошу его дружить с Лялей. Ты тоже пореже

обижай их.

Привет. Теперь напишу из Игарки или Усть-Курейки.

Юрий.


Тот последний день с отцом уже описан в начале книги.

Совсем маленькое письмецо, написанное тем же "вечным" пером - я сразу вспомнил нежно-зеленые, диковинные в ту пору чернила. Эти чернила помогли навести связь с прошлым - тонкую волшебную нить через полвека истории.

Коротенькое письмо, а тоже требует пояснений. "Малышка" - это я, мне исполнилось 7 лет, а в школу тогда набирали восьмилеток, но в виде исключения, при достаточной подготовке, записывали на год раньше. "Ляля" - сестра, как ее звали в детстве, и Светланой она стала где-то перед войной.

Главсевморпуть (ГУСМП) тут возник не случайно: отец подписал контракт с этой знаменитой в ту пору организацией, возглавляемой бородатым Отто Юльевичем Шмидтом, столь же прославленным тогда, как Гагарин в шестидесятые годы.

Упомянута еще О-ва. Далее она станет едва ли не главной героиней. Года два или три назад о ней была большая статья (в "Неделе" вроде). Она оказалась тоже жертвой репрессий - старая большевичка, долгое время работавшая стенографисткой в ЦК партии, вела записи многих пленумов и совещаний. Можно предположить, поэтому была обречена на гибель: слишком много тайн знала. Возможно, уже понимала угрозу подобного исхода, потому и старалась изо всех сил угодить Самому Главному - задумала свой фантастический и нелепый план. Была ли штатным работником Главсевморпути - не знаю. Не исключено, что ее на время прикомандировали туда из ЦК или ЦИКа. Это можно предположить по ее влиянию в тех местах, похоже - ее побаивались там. Да, в подружках у нее была жена М.И.Калинина, которая позже также попала под репрессии. О-ва завербовала отца, обещая большую должность "начальника важного строительства", хорошую оплату и... благодарность Москвы. Трудно сказать, догадывался ли отец и знал ли вообще, чем ему придется руководить и что строить. Скорее всего - не догадывался и не знал. Он просто убегал подальше от столицы в наивной надежде, что про него забудут, перестанут гонять, как зайца, травить, как волка, унижать, как прокаженного.

Он родился в центре России в самом начале ХХ столетия.Когда грянула революция, ему было 16 лет, когда исполнилось 18, город заняли деникинские войска, и отца мобилизовали деникинцы. И хотя повоевать на их стороне он так и не успел - заболел тифом, был брошен, выздоровел и вступил в Конную Армию (Буденного, Миронова или еще какую - неважно), дошел с боями до Кубани - месяц или два в Белой армии так и висели на нем проклятием всегда.

Любовь к лошадям он сохранил надолго и начал трудовой путь после демобилизации инспектором по выбраковке конского поголовья - так гласит первая запись в трудовой книжке (она сохранилась и называется "Трудовой список"). По этому самому "Списку" я и определил примерно, что в двадцатые годы отца арестовывали два или три раза, сидел он каждый раз недолго, тогда еще, видимо, "органы" разбирались в делах подследственных более или менее скоро. В заключении отец был, когда в июне 1924 года родилась моя сестра, и вернулся из другой тюрьмы за месяц до моего рождения.

Понятно, в годы моего детства я не знал всего этого, но сестра однажды услышала, как отец говорил маме: - "Папа умер - теперь мне конец!" Значит, мой дед, которого я, кажется, и не видел никогда, умерший в начале 30-х годов, что-то имел такое - документы или иные доказательства невиновности сына, и это пока срабатывало, до тридцать седьмого года было еще далеко.

Начиная с двадцатого года отец работал в системе совхозов - сначала по делопроизводству, потом счетоводом и, перейдя в так называемые "совхозы ЦИК-а", выбился в начальники - служил заместителем директора. Смутно помню, как ездил с ним в Москву, в этот самый ЦИК, равнозначный теперешнему Президиуму Верховного Совета. Зато отлично запомнил праздничный парад на Красной площади, который мы смотрели с чердака сегодняшнего ГУМа, туда провел нас какой-то ЦИК-овский знакомый деятель.

Затюканный, задавленный, полный тревоги за судьбу семьи, единственного пристанища для его души и центра его жизненной вселенной, отец и попался на обманную наживку, подброшенную ему Валентиной О-вой.

Не знаю ее отчества. Не имею права обижать ее. Наоборот, жалею. Хотя бы потому, что у нее был сын Алеша, моих примерно лет, но парализованный после какой-то детской болезни. В тридцать шестом году, под весну (но еще лежал снег), его привезли на некоторое время в наш Остафьевский Дом отдыха, я ходил к нему, играл с ним в шахматы и тоже жалел, но по-детски, с некоторой долей снисходительной гордости: ведь я умел уже кататься на коньках, а ему, Алеше, это было недоступно. Там несколько раз видел его мать, худощавую небольшую женщину, быструю в движениях, с комсомольской стрижкой темных волос.

Не имею права обвинять О-ву, но, даже жалея ее, проклинаю судьбу, что свела моего отца с нею...

Первыми представителями государственных органов, с которыми отец встретился, приехав в Красноярск, оказались председатель военного трибунала и его прокурор. Ну, посидели они вечерок, перекинулись в картишки, может, тяпнули по рюмке, хотя отец практически не пил. Все возможно. Трибунал, правда, был иркутский, но зачем-то они еще в тридцать пятом году, когда работы было поменьше, в Красноярске оказались, - так и в июне тридцать седьмого могло случиться.

Нет этих людей. И будто не было вообще. Когда мы бились за реабилитацию отца, нам сообщили, что судебного дела и никаких следов о нем в Красноярске не сохранилось. За что привлекли и судили отца - тогда выяснить не удалось.

"Есть человек - есть проблема. Нет человека - нет проблем". Чья это чеканная формулировка - теперь каждый знает...


Открытие Сибири


По Енисею я плавал, прошел его от Игарки до Красноярска в 1950 году, возвращаясь с практики, с перегона речных судов из Архангельска в Арктику.

Плыли мы на пароходе "Иосиф Сталин", в первом классе - роскошно. Деньжата были, обедали в ресторане, с пивом. А в третьем классе, в трюмах, возвращались по домам освобожденные, отсидевшие свое уголовники - больше ста. Многие с женами. И при деньгах. Но в первоклассный ресторан, где пиво, их не пускали, и мы таскали им бутылочки и закуску посмачнее, за что они нас благодарили и пели нам свои заунывные, надрывные песни - некоторые из фольклора еще царских времен.

Впрочем, за сутки до Енисейска на судне объявили особое положение: прошел слух, что блатные кого-то проиграли в карты и готовятся его зарезать. Мобилизовали и нас на ночное дежурство по палубе, а блатных заперли в третьем классе. В Енисейске власти, успев разобраться или сделав вид, что разобрались, человек тридцать из них увели на берег. "Ну вот, по десятке на рыло схлопотали", - объяснил нам один из охранников...

Енисей тогда был девственно-нетронутый, могучий, мутно-коричневый, а берега плохо запомнились - не очень-то мы по сторонам глядели. Почти через тридцать лет я возвращался самолетом из Владивостокаи увидел Енисей сверху, с высоты 10 километров. Могучим он все же остался, удалось один берег увидеть через правый иллюминатор, а другой - через левый. И мы полетели со скоростью 900 километров в час дальше, над Сибирью, которую отец на поезде преодолевал пять суток. Сорок пять лет назад.


N 2, 2.IX.35, Игарка

Дорогие мои, здравствуйте! Милый Ёксич, привет!

Трудно описать тебе, что я перечувствовал, передумал, увидел и как пережил всю эту новизну.

Ново то, что я без вас, ново, что еду в совершенно неведомые и непредставляемые раньше

места, нова дорожная, необычная для меня, "пешехода", обстановка, - поэтому я не очень

хочу тебе писать сейчас подробно в надежде, что, "переработавшись внутри", все эти

впечатления станут более рельефными и успокоительными. Но боюсь, чтобы ты не обиделась

за молчание. Постараюсь дать первый доклад о жизни в Красноярске.

С большим трудом добыл место в общежитии Крайисполкома. В связи с тем, что край

только что организован, сюда едет масса народа на работу - жилья поэтому совершенно

недостаточно. Несмотря на то, что прожил в Красноярске 10 дней, я ничего не могу

прибавить к сообщенному тебе, разве что уточнить мою информацию о ценах на продукты

- на самом деле они много выше, нежели я предполагал. С выездом из Красноярска мне вновь не

повезло: места на самолет достать не сумел, а в связи с приездом сюда Шмидта гидропланы

до его отбытия не летали совершенно (с 28.VIII по 2.IX). Получив от начальника справку о

неопределенном сроке вылета очередного гидроплана, я решил плыть на корабле, и к своему

несчастью узнал, что на этом корабле "Ян Рудзутак" (назвал для сынули) едет Шмидт со

всем своим штабом и всем составом Красноярского территориального управления ГУСМП.

Это значило, что с исключительно большим трудом и скандалом получил место во втором

классе.

Сегодня тут уже второй день, как не могу увидеть О-ву, а сейчас получил сведения, что она со

Шмидтом улетает на Диксон дней на пять-семь. А это обстоятельство лишит меня

возможности до весны быть увас, т.к. самолеты с 1.Х, видимо, до половины ноября летать

из-за сильных снежных штормов не будут, как доложил нам в беседе Шмидт. Как видишь, у

меня одно несчастье следует за другим.

Кроме того, что Игарка представляет собой вполне освоенный город с 12-15 тысячами

населения, с электричеством, банями, магазинами, больницей, амбулаторией, клубом и пр.,

сейчас писать больше не буду, пока не узнаю все более подробно, пока не почувствую "нутра"

Игарки. Но меня удивило другое - крайняя бедность, жуткая заброшенность, убожество и

безрадостность перспектив тех населенных пунктов, которые мы проехали, а ведь среди них

Енисейск, бывший губернский центр, Туруханск и др.

Если в Москве приблизительно верно представляют себе Крайний Север, то у нас - ложное

представление о "богатой Сибири". Должен тебе сказать, что я не видел этого богатства в

советском хозяйстве Сибири, которую проехал. Страшная разоренность полей, жалкий вид

конского поголовья и особенно рогатого, редкое, сказочно-карикатурное состояние построек,

начиная от Свердловска до самого Красноярска, феноменально бедная оснащенность жилья

домашней утварью, ободранность наружного вида обитателей этих изб - оставили во мне

тяжкое впечатление. Какая все-таки несправедливость в распределении богатств Северного

Кавказа, Московской области и здешних мест, какая удивительно разительная

противоположность условий жизни того и здешнего населения. Соответственно бедна и

скудна природа.

Я не видел вековой "гигантской тайги с деревьями-великанами". На протяжении всего пути -

большие массивы леса обычного (береза, ель, сосна, изредка кедр), и чем ближе к Игарке, тем

все это становится тощее, реже, мельче, а немного дальше Игарки, говорят, исчезает

совершенно лес и начинается тундра.

Здесь начались уже дожди. По утрам - заморозки, все бело, а с 10-11 часов по местному

времени (на 5 часов против нашего московского) по программе - дождь до утра. Дождь и

туман, туман и дождь. Если все это прибавить к моему настроению, о котором, кстати,

должна знать только ты, получится малоотрадная картина.

Проезжая места будущей резиденции, я поднялся на гору и осмотрел ее. Точнее сказать, Дома

отдыха не существует совершенно, потому что если его описать, то ни Чехов, ни Мих.

Кольцов, ни даже сам "Крокодил" не взялись бы за эту сложную задачу. Конечно, жить там

нельзя. Те совхозы, где мне пришлось бывать - "Возрождение", "Ставрополье" и проч. - много

лучше приспособлены для жилья человеческого, нежели этот "Дом отдыха". Так что одно из

моих условий - полное бесплатное содержание здесь - превращается, видимо, в миф.

Сегодня узнал, что есть решение строить новый Дом отдыха на другом берегу Енисея. Но ни

Горсовет, ни Совпроф, ни сама О-ва не знают хорошо, кто должен этим заниматься. Сегодня

вместе со Шмидтом задают этот вопрос и предгорсовета, и О-ва. Вчера она представила

меня Шмидту, и мы с ним посмеялись над идеей этого Дома вдоволь. Хотя он смеялся искренно

и весело, а я по-гоголевски ("над кем смеетесь, над собой смеетесь!").

Второй день я живу и сплю на сундуке у бухгалтера местного отделения "Красноторга", с

которым ехал на корабле - иначе не было, где устроиться. Председателем Горсовета здесь С.,

бывший заведующий секретариатом ЦИК Союза ССР, ушедший оттуда вместе с Енукидзе.

Еще одного циковца встретил на пути сюда - Э., он работает секретарем горсовета в

Тюмени, это по пути в Новосибирск.

Больше писать не буду - нечего, и тяжело без вас, без тебя, без ребят - как никогда. С моей

исключительной способностью быстро засыпать и крепко спать покончено. Не реву пока,

потому что стыдно. Получу комнату, тогда и стыдиться будет некого.

Обнимаю вас всех и крепко-крепко целую. Прошу не забывать вашего папу и Юксича.

О переезде сюда сейчас думать не следует, конечно. И вообще этот вопрос решать

преждевременно.

Относительно материальной стороны дела еще не говорил ни с кем, потому что у меня и

хозяина-то, оказывается, нет. Тем не менее текущими же днями выясню и сообщу тебе, где и

как ты будешь получать деньги.

Пиши пока до востребования, на почтамт. Но пиши чаще и больше, и подробнее, правдиво.

Еще раз целую, обнимаю и по-прежнему вас люблю и для вас живу.

Сынуля мой! Сколько тут больших океанских кораблей, гидросамолетов, лесовозов и прочих

машин. Вот бы ты посмотрел! Здесь корабли, которые берут сотни вагонов груза, и они во

много раз больше "нашего дома". Сделаны они из железа - один якорь с половину

телеграфного столба! А белых медведей, маленький, нет здесь. Они дальше в Карском море.

Учись хорошо. Слушайся маму, не обижай Лялю, чаще вспоминай и люби своего ПАПУ,

Адрес: Игарка, почтамт, до востребования, Титову Ю.Е.


Когда я читал и перепечатывал письмо отца, постепенно как бы входил в его жизнь, проникался духом и сутью того, что он описывал. Доходило до забавности: мне временами трудно было вернуться в настоящее, окружающая обстановка и нынешние проблемы как-то уходили, становились нереальными.

Но вот описание разоренности и убожества сибирских областей по дороге в Игарку вряд ли сильно отличается от сегодняшнего. Когда папа ехал туда, только что закончилась коллективизация, и хотя в Сибири как будто она проходила не столь сокрушающе, как на Украине или в Черноземьи, результаты поначалу оказались почти те же...

Фамилии разных ответработников не привожу целиком, а лишь по первым буквам: большинство из них наверняка канули позднее в небытие. Так, председатель горсовета Игарки 1935 года, обозначенный у меня С., ушел из ЦИКа вместе с Енукидзе, как пишет отец. Сегодня мы знаем, как и почему сместили Авеля Енукидзе и каким оказался у него конец. Шансов на спасение у С. тоже не было. А кое-где далее отец о нем отзывается не слишком доброжелательно, и я не хочу беспокоить тени жертв. Жертвами они стали невинными, но в делах их, возможно, было немало и недостойного - так Бог с ними!

Веселая сценка - описание того, как отец смеялся в компании с О.Ю. Шмидтом над бестолковой идеей О-вой - не комментируется, в следующем письме отца об этом будет достаточно сказано...

"С моей исключительной способностью быстро засыпать и крепко спать покончено", - пишет отец. И я сразу вспомнил это: он изредка спал после обеда, мне запрещалось беспокоить его, и я ходил кругами около дверей комнаты и аж подпрыгивал от нетерпения, дожидаясь его пробуждения. Моя преданность отцу была именно собачья - вот так же сегодня мой пес ждет, когда я проснусь, иной раз я исподтишка подглядываю за ним - как он сидит, глядит на меня и елозит по полу от нетерпения. Понимаю: для собаки я центр мира, как отец в детстве - для меня.

"О вашем приезде сюда сейчас думать не следует. У меня и хозяина, оказывается, нет", - об этом тоже предстоит узнать. А пока хочется коснуться финальных строк того письма, где отец описывает Игарку, отмечая ее морской дух и стиль.

Ровно через 15 лет, почти день в день, в конце августа 1950 года, я пробыл в Игарке две недели, - здесь мы дожидались парохода в Красноярск, сдав перегнанный сормовский буксир. Игарка тогда была почти такая же, как и в тридцать пятом году: стояли на рейде большие пароходы, не удивлявшие меня размерами ("больше нашего дома!"), лес громоздился на причалах. Пожалуй, лишь гидросамолеты были другие - все больше американские "Каталины". Жили мы в дебаркадере, пришвартованном к берегу, были молоды и бегали на танцы в городской клуб (о нем отец тоже упоминал), и хотя большинство "кавалеров" отсидели срок или продолжали его в ссылке, нам ни разу не набили морду, к морякам там относились тогда почтительно, все проходило мирно. Я познакомился с молодой женщиной, коренной жительницей Игарки, понравился ей, бывал в гостях, водку, конечно, пили, и я расспрашивал хозяйку про Игарку тридцать пятого года, когда она с группой местных пионеров написала книгу о своем дивном городе, завлекая туда передовую советскую молодежь. Книгу ту поддержал М. Горький, даже предисловие, кажется, к ней дал. Я спросил ту женщину, помнит ли она моего отца, и она ответила, что да, помнит - не зрительно, но "он был большой начальник и у нас его многие знали".

"Большой начальник" Ю.Е. Титов спал на сундуке у случайного попутчика. Пожалуй, вот это сегодня невозможно. Если и возникли какие-либо внешние изменения в жизни за минувшие полвека, то именно в таком плане: теперешние начальники своего "положенного" не упустят...


Предчувствия начала конца


Третье письмо привожу почти не сокращая. Оно важно потому, что отец впервые вспоминает свой жизненный путь к этому последнему этапу. И еще потому, что в нем раскрывается понимание нелепости, абсурдности того дела, которое взялся возглавлять.


N 3. 19.IX.35. Игарка.

Мои дорогие! Ёксич!

Сегодня, как вчера, вчера, как с самого дня отъезда, мне очень тяжело. Так тяжело, как не

было, когда я уезжал от тебя в армию или когда был в "Гиганте", в Горках, на Селигере.

Тяжело от сознания, что эта разлука, видимо, самая длительная, самая безрассудная и самая

бесперспективная. Ничто не говорит за возможность нашей совместной здесь жизни, ничто

не может рассеять этой гнусной тяготы и ничто уже не отменит этой длительной разлуки.

В "Гиганте" работа захватывала, в Горках ее интенсивность и напряженность объяснялась

необходимостью оправдать доверие прекрасного Ярцева, на Селигере она стимулировалась

возможностью часто навещать вас. Нет и не может быть сейчас ни одного из этих условий

и возможностей.

Бесцельней и абсурдней не может быть идеи, подобной той, что засела в голове сумасбродной

О-вой. На диком берегу Енисея, в 180 километрах от всякого жилья и в 1600 километрах от

крупного населенного пункта, она и только она решила строить Дом отдыха, в месте, где, как

говорят буряты, комары буквально съедают все живое и куда доступ в течение 260 дней

совершенно невозможен, потому что лето вместе с весной и осенью продолжается лишь 60

дней, а в течение остальных 45 дней пребывание тут сопряжено с большим риском для жизни.

Буквально все, в том числе ближайшие помощники Шмидта, кто заинтересован в освоении

Арктики, считают это дикой, безумной затеей. Не два миллиона, как предполагается,

а 4-5 миллионов рублей будет затрачено без пользы, без видимого смысла, и даже без

простого, удовлетворяющего спортивную страсть эффекта. Но миллионы - только деньги.

А сколько дорогой живой силы и энергии, здоровья и жизней требуется для выполнения этой

глупой затеи. Это будет фантастический памятник сумасшедшей бабе, если ему суждено

быть выстроенным до конца.

Завтра мне предстоит выехать на место "строительства", где нет сносного жилья,

элементарного питания, откуда нет буквально никаких связей, где нет просто нужных для

работы вещей, кроме восьми жутких землянок с бурятскими охотниками - и надо начать

выгрузку из воды на берег 120 вагонов брошенного там попутным караваном леса. При этом

предложено людей искать на месте и ждать, пока найдутся охотники ехать сюда из Игарки.

Когда я суммирую это все, не могу поверить в то, что столь комедийное строительство

затевается всерьез. Я ничего не преувеличиваю, больше того - многого еще не сказал. Так мне

предстоит жить и работать.

Видимо, вернусь из Курейки в Игарку быстро, дней через десять. Но может случиться, что

застанет зима, а тогда будет хуже и, может, не удастся вернуться в Игарку, хотя местные

жители говорят, что при отсутствии пурги дней за 5-6 "гужем" добраться возможно.

Сейчас по московскому времени 8 часов вечера, по местному - час ночи. Над головой у меня

передается "Красноармейское радио", которое так любил в прошлом году сынуля и так

занятно, мило комментировал. Мой милый мальчишка! Как хочется расцеловать тебя,

подраться "на бокс", а потом попить с тобой чаю, которого я здесь совершенно лишен.

Я не могу больше писать. Вечера и ночи для меня особенно мучительны, и я ничем не могу

отвлечься от мыслей о доме, от страстного желания быть с вами и чувствовать вас, дорогих

и единственных. Завтра, может быть, успею закончить письмо и весь кошмар будет не

таким ощутимым, а нервы станут спокойней.

20.IX.

Спешу закончить, т.к. в 12 часов я должен быть у начальства для получения последних

директив.

Прочитав вчерашнее письмо свое, я представил, какое впечатление оно должно произвести

на находящихся в 6000 километрах родственников. Но нечем сгладить грустное впечатление,

а обманывать тебя, что здесь все хорошо, я не могу. Не верю, что "ложь бывает во

спасение", - рано или поздно ложь станет явью и, кроме того, неприятный осадок останется

в душе. Я по мере возможности пишу довольно часто. От тебя не имею пока ни одного

письма. Сознание того, что ваши письма ожидают меня на почтамте, будет радостью и я

буду чувствовать, что мой Ёксич помнит меня. На большее рассчитывать не могу и не буду.

Я хочу подробно знать, как живешь ты и иметь подробный перечень хороших и плохих сторон

в жизни дорогого сынули, а также важно знать все о Лялечке.

Ну, все. Прости за пессимизм. Не грусти и не хандри. Я вынесу, перетерплю и переживу, ибо

стимул, который мне помогает, - ваша любовь.

Крепко вас целую и обнимаю. Ю.


Отец дал точную характеристику О-вой. Неизвестно только, успела ли она потратить 4 миллиона и сколько жизней погублено на той стройке.

"Красноармейское радио" я вспомнил сразу. И духовые оркестры, из музыки их только и признавал тогда. О чем рассказывало "Красноармейское радио" - не помню, но музыка там всегда была духовая. И "бокс" наш - мы сначала крутили руками перед собой, и у отца было такое счастливое лицо...


Посещение мемориала


Это письмо написано уже не зелеными чернилами "вечной ручки", а цветным фиолетовым карандашом. Кончились чернила или ручка потерялась?


N 4. 26.IX.35.

Мои дорогие!

Сегодня возвратился из поездки в свою резиденцию - с Курейки. Ездил с оказией, с

начальником здешнего НКВД. Туда доехали благополучно и сравнительно быстро: полным

ходом безостановочно плыли 14 часов. Обратный путь прошел очень неудачно. С катера

сбежали оба механика во время стоянки в Курейке, ночью, и нам пришлось ехать самим.

Механики были осужденные, десятилетники. На половине пути мы ночью сели на мель и

получили повреждение мотора. Мучительно долго мы 12 часов выбирались - снимались с мели.

Примерно половину этого времени провели в воде, и сейчас я имею: сильнейший насморк, все

лицо в струпьях и небольшую температуру. Если этим закончится, буду счастлив... Боюсь за

ноги, т.к. прошло около суток, а ноги мои не вполне отошли. Но важно, что доехали, кое-как

справились с мотором, а могли просидеть несколько дней среди воды, движение по Енисею

далеко не интенсивно.

К сожалению, и после специального осмотра территории, где должен быть выстроен мой

комбинат (ведь я начальник строительства), ничего не могу прибавить и нечем утешить тебя

и себя. Видел хату, где жили тов. Сталин и Свердлов. Жители отлично их помнят и много

рассказывали.

Сегодня же чуть-чуть не улетел в Красноярск с О-вой. На подготовку мне был дан час. К

счастью, встретились С. и местный нач. коммунхоза, которым нужно было со мной говорить,

и мой вылет временно отложен. О-ва улетела с нач. политуправления ГУСМП. Завтра,

очевидно, решится вопрос, нужно ли мне лететь, поскольку, кажется, из Красноярска выехал

пароходом инженер со всеми материалами.

Вот что представляет собою территория будущего Дома отдыха...


Здесь вмешаюсь. На листке бумаги рыжим карандашом нарисован план-схема расположения задуманных объектов и существовавших тогда строений и деталей местности.

Когда мы в сентябре 1950 года плыли в Красноярск, побывали, конечно, в "хате Сталина", - низенькой, сумрачной, с крошечными окошками, накрытой для сохранности сверху большим срубом. Но я не догадался тогда пройти 200-300 метров, как видно из плана, до папиного строительства, чтоб посмотреть, есть ли там вообще что-нибудь. И поговорить об этом с местными можно было. Так обидно стало сейчас, 26 апреля 1993 года...


Продолжение письма N 4.

Станок Курейка весь и растительность вокруг - так же убоги и бедны, как этот мой рисунок.

Чахлые жалкие березки, полужелтые, полувысохшие ели и какие-то кустарниковые растения

должны представлять собой "тайгу", о которой столько пишут. Топь и болота дополняют

эту, с позволения сказать, природу. Скрашивает несколько все величественный, могучий

Енисей. Огромная немая масса воды в высоких каменистых и песчаных берегах. Воду я никогда

не любил..


А я вот в моряки полез. Не одобрил бы отец мой выбор?

Конец того письма не сохранился. Но и приведенная часть содержательна и даже сюжетна.

Почему-то меня сразу заинтересовали те два сбежавших механика - "десятилетника". За что им срок дали? За грабеж или за "политику"? И зачем сбежали - куда, какие у них шансы были?

В 1949 году на пароходе "Баскунчак" мы прошли всю Арктику, весь Севморпуть. И с тогдашней Колымой познакомились, заходили в Певек и Амбарчик. Нравы там царили даже и не клондайковские, куда там Джеку Лондону... В тот период в стране временно была отменена смертная казнь, и за любые преступления зэку "в рабочем порядке" добавляли срок.

В Певеке бригадой грузчиков руководил мордастый и толстый, сравнительно молодой питерский рецидивист. Он напоминал восточного хана, сидел, громоздкий и важный, на люке трюма, со "своими" почти не разговаривал, они понимали его приказы по движению руки, по взгляду или невнятному бурчанию. Глянет в сторону - ему подают свернутую цигарку, дернет головой - прекращают работу. Когда привозили пищу, сначала в котелок ему накладывали отборные куски и принимались за еду, лишь когда главарь проглатывал первую ложку. Охранники, солдаты с автоматами, все это принимали как должное. Такая система, как отмечали побывавшие в тех местах, упрощала управление огромными массами подневольных рабов, да и просто существование отвечавших за них. Бригадир, однако, с нами беседовал охотно, мы были для него "свежими", с воли, да к тому же еще и землячками-ленинградцами. Хотя про Ленинград он почти не спрашивал и вообще предпочитал говорить сам. Рассказал, что первый срок получил едва ли не в утробе (по песне В.Высоцкого) - в 15 лет: "Пришил старушку, не вовремя пикнула...", а уже здесь, в лагере, за разные лихие подвиги ("Дал в рыло старшему!", "Пощекотал ножичком одного гада!", "Месяц в карцере, но на работу не ходил!") ему добавляли и добавляли пребывание, вот и набежало 97 лет. Я хорошо запомнил эту цифру. Впрочем, где тут брехня, а где правда - сказать нельзя, в том мире любят присочинить, и представление о том, где истина, а где туфта, сами теряют.

Все-таки джеклондоновской экзотикой это для нас отдавало. Тогда я был молод, только перевалило за двадцать, поэтому легок в мыслях, хладнокровен в чувствах, если они меня лично не касались. Не помню, чтобы там и тогда кого-нибудь пожалел. Или задумался: а почему здесь вовсе нет свободных, вольных людей - только зэки и охранники.

...Познакомившись с этим письмом отца, я поначалу решил съездить в Курейку. Но быстро усомнился - стоит ли, кто и что в тех местах и о столь давних временах знает?

Бесполезно. Вспоминать надо мне.


Разные письма


Теперь настал момент, когда письма отца надо сильно сокращать, - то самое "личное". Между ним и мамой пробежала какая-то черная кошка - из-за плохой работы почты первую весточку из дома отец получил месяца через два после приезда на Енисей.


N 5. 2.X.35. Енисейск

...Я лишь прошу почаще и подробнее писать мне о здоровье и состоянии сынули. Как он

живет и развивается, чего ему недостает, возможно, я сумею чем-нибудь помочь. Если б я

имел возможность хоть раз в декаду один день проводить с вами, с ним вместе, я был бы

удовлетворен достаточно, и уж тогда несколько часов уделял бы ему.

Будь здорова и весела.

Привет.

Прошу сообщить, в чем нуждаетесь. На днях вышлю еще денег. До сих пор послал только

тысячу рублей.


Ага, подумал я тут, у меня, наверное, была ангина, лечили ее в те времена смесью йода с глицерином. И зря папа переживал - я тогда любил болеть, только чтоб не было слишком больно. Зато столько времени свободного, самое вкусненькое предлагают, и жалеют...

Отец перебрался в Енисейск. Я совсем его не запомнил, когда в пятидесятом году плыли на "И.Сталине". Кажется, Енисейск был слева по борту, значит - на правом берегу реки. И довольно большой для тех мест город, много домов.

А развивался я нормально, научился в шахматы и книги уже читал солидные, за Тургенева взялся во втором или третьем классе, папу бы это порадовало.


N 6, 16.Х.35

Из Красноярска в Енисейск самолеты ходят ежедневно, а с Игаркой связь прервана до января-

февраля... Почему ты не пишешь - домогаться не хочу. Но раз есть жизнь - есть и надежда.

Значит, какое бы ни было и когда бы то ни было, но письмо получу. Еще долгий ряд недель и

месяцев мне предстоит жить надеждами. Ведь в конечном счете живут надеждами и малые

- и большие, и умные - и глупые, и сильные - и слабые. Я же не представляю никакого особого

исключения из всех людей.

Я переехал в Енисейск на всю зиму, весну (по-московски), начало лета, в общем - до 1-15 июля.

Так как в Игарке зимой строиться трудно, начальство решило исповедывать некоторую

возможность строиться здесь, с тем чтобы первым рейсомв навигацию тридцать шестого

года сплавить все заготовленное за зиму водою в Курейку. Конечно, план дурацкий, весьма

дорогой, громоздкий, но спешность и обещания, данные в Москве, видимо, заставляют идти на

всякие авантюры. В связи с таким решением дела трудно сказать, удастся ли мне зимой

побывать в Москве. Больше шансов за "нет"...

Я имею право просить тебя написать побольше о сынуле. До сих пор я даже не знаю исхода

его болезни.

Привет.


Во вред завлекательности сюжета забегаю вперед. Поздней осенью 1990 года я получил ответ на мой запрос в Красноярский областной отдел КГБ - в соответствии с эпохой весьма вежливый и корректный. Из этой бумаги узнал: основным обвинением отцу в 1937-38 годах оказался тот самый "дурацкий план" сплава собранных и разобранных домов в Курейку.


Без номера, 1.IX.35,

адрес на конверте: почт. отд. Рязаново, Подольского района, Московск.обл.,

Остафьевская школа, ученику 1-го класса

Титову Ростиславу Юрьевичу (лично).


В доставшейся мне пачке сохранился лишь конверт того письма. Текст забылся, но запомнились большие печатные буквы на желтоватой бумаге и то, что я обиделся, так как умел читать уже и письменные буквы. Адрес написан потрясающе красиво, каллиграфично. Еще в Горках-Ленинских папу часто привлекали для оформления школьных стенгазет - делать заголовки и выписывать наиболее важные статьи.


N 7, 2.XI.35, Енисейск

Моя дорогая жена!

...Я, конечно, здоров, и прошу обо мне не беспокоиться. Что может со мной случиться? От

тоски не умирают - только старятся быстро, а это не страшно. Уже начинают

развертываться работы, и времени тосковать будет меньше. Важно, чтоб я знал, что вам

хорошо. И если это так, то и я буду чувствовать себя хорошо и здорово...

Как поживает сын? Что в нем нового и как занимается? Прошу почаще напоминать ему об

отце. Пусть не ленится и торопится с освоением скорописи, тогда переписка наша примет

более интенсивный характер.

И ты, Еличка, не скупись, пиши больше и чаще. Сейчас пойду обедать и сдавать заодно

письма. Жду, чтобы остыть после бани. Во дворе - минус 27. Никак не могу достать валенки

- здесь до сих пор нет теплых вещей. Ожидают поступления из Красноторга, где-то по пути

застрял транспорт, а на базаре платить дорого да и купишь какую-нибудь дрянь.

Живу по-прежнему, один, как барсук. В гостинице других жильцов нет. Я да чешка Марья,

старуха-уборщица - вот и все население гостиницы.

Нанял себе инженера, Меерсон, бывший управляющий одним из ленинградских объединений,

зиновьевец, исключенный из партии за контрреволюционную деятельность. Но в НКВД

согласие дали охотно. Горком тоже в курсе дела, т.к. предварительно я договорился с одним

из секретарей, и он обещал мне одного из зиновьевцев, здесь иных специалистов нет.

Из Игарки - никаких вестей. Даже на телеграммы мне не отвечают. Не знаю, чем объяснить

это.

Как только работы пойдут полным ходом, буду зондировать почву - поехать в Москву.

Может, удастся повидать вас, обнять, расцеловать и задушить в объятиях отцовских

и мужниных. Вот!

Дочери и малышке привет. Как-нибудь вечерком за чаем вспомните обо мне.

Мальчишка, а пирожки мама делает вкусные? Съешь за меня один.

Привет. Поцелуи. Объятия и снова поцелуи и привет.

Ю.


До сих пор, уже в моей семье, особо ценятся "папины пироги" - с картошкой, жаренные на постном масле.

И опять возник инженер-зиновьевец. Почему-то кажется, что он через два года проходил по одному делу с О-вой и папой. А в НКВД вряд ли вспомнили, как быстро и охотно дали согласие на его работу в предприятии отца.


Свет в окошке


Наверное, сразу после письма от 2 ноября наступил день, момент, мгновение, сравнимое разве что - для отца - со светом в темном до тех пор окошке дома за Полярным кругом, когда уже наступила зимняя ночь... Причина объяснена в следующем письме.


N 8, 3.XI.35, Енисейск

Наконец-то! После двух месяцев, долгих, как годы, тоскливых и нудных, как дни тюремного

заключения, почти сразу - два письма! Надо было посмотреть на меня на почте, где меня

давно знают, так привыкли к моим посещениям по два раза. При всей своей всегдашней

серьезности и угрюмости я не мог выдержать и улыбнулся. Даже почтарь заметил это

необычное состояние мое, когда я никак не мог расслышать его просьбу уплатить 20 копеек,

которую он повторил несколько раз. Чтобы получить больше удовольствия от чтения, я

решил выдержать характер и, не распечатывая писем, быстро пошел на квартиру, чтобы

здесь, запершись, один смог бы внимательно прочитать их, как будто боялся, что кто-то мне

помешает это сделать...

От большой радости я даже забыл, что сообщил тебе последний раз. Поэтому пишу сначала о

делах. Выполняя опрометчивые обещания О-вой, которые она, похоже, дала в Москве, ищем

способ как можно скорее строиться, потому идем на всякие авантюры. Одной из них и

является мысль строить в Енисейске, чтобы в июле (начало навигации) сплавить построенное

в Курейку. Нечего, конечно, и говорить, как много дороже и как много труднее делать так,

нежели по-человечески строить сразу на месте, обдумав все и по-бухгалтерски рассчитав. Мы

еще не начали никаких работ, а Москва уже запрашивает, в каком положении стройка.

Хорошо, что эти запросы не относятся непосредственно ко мне, а то, пожалуй, не нашел бы

ничего лучшего, как выложить всю правду, чем никто из начальства не остался бы, ясно,

доволен. Сейчас кое-как заключили договоры с местными строителями и на днях начнем

сборку домов. Но, боже мой, сколько мы делаем упущений и непростительных ошибок, а идем

на них сознательно, т.к. другого выхода, более благоразумного, нет.

Кроме того, моя работа осложняется еще и тем, что работать приходится с людьми не

совсем нормальными. Здесь и анархисты, и зиновьевцы, которых больше всего, и кулачье и

прочие общественно-политические "прелести". Других людей здесь нет, т.е. свободных, они

заняты на постоянной службе в других учреждениях. Все это исключает или во всяком случае

отодвигает на неопределенное время возможность моего выезда в Москву...


Опять вторгаюсь: мнение отца о кадрах его работников наводит на непростые раздумья. Основываясь на сегодняшних наших настроениях, ставших известными фактах, наконец - на атмосфере ожесточенного осуждения всего "совкового", надо бы хоть как-то осудить и подобные высказывания моего отца. Понятно, я ни за какие коврижки на это не пойду, и не только потому, что это - именно мой отец. Судить из 1992 года человека 1935-го элементарно нечестно - каждый из нас принадлежит своему времени. Но тут присутствует еще одна тонкость: я уверен, что папа был вполне искренен, и вряд ли в ту эпоху кто-либо заступился бы за "кулачье", это сейчас мы слышим, что кулаки были "самой работящей, самой толковой частью советского крестьянства". Однако из сегодняшнего бытия ясно: попав на Енисей, кулаки, анархисты и даже вполне интеллигентные зиновьевцы вряд ли трудились на любой работе вдохновенно и продуктивно.

Кстати, о термине "совковый", рожденном якобы рок-певцом А.Градским. В применениии к какому-либо конкретному гаду, приспособленцу, подхалиму, жулику и пр. он имеет обоснованный характер. Распространенный на весь народ (а именно в таком смысле его частенько сегодня используют!), он звучит подло, недостойно, клеветнически...

Возвращаюсь к восьмому письму. Оно - и следующее - посвящено в основном нам всем, нашей семье - тому, чем главным образом и жил отец всегда, что помогало ему переносить тяготы и горечи.

Окончание письма N 8:


..Живу в гостинице, почти один, т.к. приезжают сюда, в Енисейск, очень немногие. Тоска

невозможная. И обстановка гостиницы, и безлюдье, и страшная неприспособленность всего

к нормальной жизни - все это усугубляет тоску. Сойтись совершенно не с кем. А если учесть

присущую мне нелюдимость и тот контингент, о котором упомянул, то станет понятным:

мне суждено здесь жить одному до отъезда в Игарку или в Курейку, т.е. до июля месяца.

Радуйся, Елизавета, радуйся, моя Еля! На днях, удрученный одиночеством (а теперь еще и

головными болями, что появились), я написал письмо сыну - лично. И пока "печатал" послание

ему, мысленно был рядом со Славкой. По-моему, и письмо вышло таким, вроде я в каждой

фразе отвечаю на вопрос, который он мне задает. Жду от него лично ответа, а сегодня

вечером попробую написать еще ему.

Я все время собирался напомнить, чтобы вы не бросали, а наоборот - усиливали занятия

немецким языком. Сынуле как будущему механику немецкий надо знать как можно раньше

и как можно совершенней. Пожалуйста, следи серьезно за его занятиями арифметикой, очень

важно привить ему сразу, сейчас, с первых единиц, любовь к математике, не ожидая, что он

сам сосредоточится на этом, шпанец! Как этого добиться - тебе лучше знать. Думаю, надо

похитрее обыграть его идею-фикс - аэропланы, автомашины и проч. Нет ли у него каких-либо

новых увлечений? Или он постоянен, как "настоящий мущина" (или "музчина" - забыл?). Мне

очень хотелось бы поглядеть, как он ведет себя в школе и дома после того, как стал учеником ...


Тут это письмо прерывается, окончание утеряно. Действительно, самолеты и автомобили тогда были основой моих увлечений, и с математикой если не дружил, то находился во вполне хороших отношениях. Правда, полноценным "механиком" не стал. Увы, не получилось ничего с немецким языком - ни у меня, ни у сестры. Или мы лодырничали, или времени у матери не было (всегда она работала в две школьные смены, а в войну - даже в три, с 8 утра до 23 часов!).

А увлечения свои помню: футбол, лыжи, коньки, шахматы, книги. Неплохой набор, он, в общем, делал мои школьные годы наполненными до предела.

Сейчас будет еще одно письмо папы, прежде чем временно переключусь на иное.


N 9. 4.XI.35. Енисейск.

Товарищ жена!

Теперь можно простить тебя за долгое молчание. Оно, наконец, разрешилось тремя письмами,

которые я получил одно вслед за другим. И, конечно, я безумно рад и много доволен, так что

ты теперь не скоро получишь мои письма "с надрывом и надломом".

Чудачок ты мой хороший! Жинка моя ты неповторимая! Разве я жалуюсь на свое положение?

Разве я пал духом? Разве впал в безнадежный пессимизм? Я только писал, как тяжело

и грустно без вас всех, кто является половиной меня самого. Попробуй-ка представить себя

удобно и здорово без своей правой руки. Попробуй-ка не пожалеть о ней и не вспомнить, как

удобно и хорошо было, когда рука эта была на месте и так прекрасно выполняла присущие ей

функции. Попытайся-ка уехать от ребят на месяц-другой с перспективой не увидеть их много

месяцев кряду, а то и весь год. Испытай-ка разлуку длительную, дальнюю с любимыми тебе

людьми, одна среди чужих людей, с которыми у тебя нет и не может быть ничего общего...

Ну, последняя черта присуща только мне, согласен нести за нее всякие кары!

Попробуй-ка, попытайся, испытай! Так запоешь курицей!

Пока жив мой "народ" (вы - трое), пока я уверен в его любви ко мне, пока я не вижу и не

чувствую близких перемен, до тех пор жизнь этого "народа", его благосостояние, здоровье и

проч. - одна и единственная забота, ради которой я живу, работаю во всяких условиях и, как

знать, может, придется попасть в еще более жесткие условия.

Сам к себе я, по-моему, довольно неприхотлив, довольствуюсь немногим, да мне больше и не

требуется - к роскоши не привык. Потому все мои помыслы, заботы, мысли и любовь,

естественно, сосредотачиваются только на вас, "моих подданных", и все действия, поступки

мои подчинены одной цели, одному стремлению - создавать вам условия, по мере возможности

наиболее удобные и обеспеченные. Сделать наше "государство" дружным, крепким, а вас,

моих "колхозников" - зажиточными.

...Сегодня - новая радость, ваше письмо. Особенно хороши каракули музыканта, который

начинает с балалайки. Не знаю, является ли письмо плодом его собственного творчества.

Но написано оно очень грамотно, если не считать переносов и нескольких пропущенных букв.

"Велосипед, микроскоп, балалайка" - такие трудные слова. Слава Титов изображает их на

бумаге блестяще. А как прекрасно построены фразы!

Молодцом, мальчишка! Если будешь учиться хорошо, то и впредь достоин премиальной

балалайки и "настоящего велосипеда". Неужто самолет меняешь на балалайку? Чи это

только аксессуар к дальнейшим программам твоим, к авиационным идеям-фикс? Шпарь,

малец! Крути пропеллер, режь на пятиструнке, кати на настоящем велосипеде, а после

музыки хорошенько учи арифметику, да не на "очхор", а на "отлично". Докажи, что твой

отец не может ошибиться в тебе, докажи, что ты настоящий мужчина...


Мои комментарии. Где-то в то время я вдруг задумал научиться играть на балалайке. И получил ее ко дню рождения. Увы, запала этого, музыкального, хватило на краткий срок, инструмент затем попал на чердак дома навсегда. Велосипеда не заимел, не успел отец мне его подарить. "Очхор" и "отлично" - это принятые тогда оценки в школах. Кстати, в первом классе меня обучала собственная мать, если и выделяла среди учеников, то - повышенной требовательностью. Потому по итогам первого года учебы я в отличники не вышел, а по "письму" (оценка акккуратности и тщательности в написании слов) имел вообще "посредственно". Со второго класса, впрочем, выбился в отличники.


Окончание письма N 9.

Весьма доволен рапортом, деловым и солидным, моей дочери Светланы. А ошибочки-то

водятся, в знаках препинания и в некоторых словечках. Дочка милая, русский язык ты должна

знать лучше всех. Моя дочь должна быть первой ученицей в классе. А для этого иногда не

вредно отказаться от свидания с... с кем? Эге-ге!

Предлагаю договор на соцсоревнование, который вы все вместе отредактируйте и срочно мне

вышлите на подпись. Проверять выполнение его будем по отметкам и другими способами. И

тогда рассмотрим коллегиально вопрос о премиях.

Ну, а с мамой у меня разговор особый. Она мне столько задолжала, что не знаю, как сумеет

рассчитаться. Ей тоже не вредно перед нашим свиданием повторить Малинина и Буренина

да и арифметическую прогрессию с дробями просмотреть.

А в соцдоговор она пусть не забудет внести пункт: пополнеть на 10 кг и держать себя в этой

норме до моего приезда.

Вот, братцы! Задания вполне выполнимые, особых сложностей вызвать не должны. Надо

только: Для мамы: усилить шамовку да практиковать гоголь-моголь с коньячком, да вкусную

булочку, да то, да се, да сладенького; для Ляли: прибавить часок к домашним занятиям

уроками (это кроме немецкого) и тоже больше кушать, особенно супа, борща и второго,

предпочитая им сладкое; Славе Титову: не хулиганить (это авансом, т.к. сведений об этом

в штабе не имеется!), не скандалить с мамой и Лялей (сведений тоже нет), крепко нажимать

на те же, что и для Ляли, объекты шамовки, писать чаще и больше папе письма. Все

остальное делать в пределах возможности и допустимых методов и способов. Всем вместе:

не хворать, хорошо спать и не забывать меня. Дополнительные условия и указания последуют,

когда в штабе будут получены полные оперативные сводки.

Ну, а что я могу сказать о своей жизни? Пожалуй, кроме уже сказанного - нечего. Программа

моя стандартная и буду ее выполнять. А пункт моего социально-морального договора по

отношению к маме: любить и гордиться ею, безраздельно верить и платить за это ей крепкой

верностью, преданностью и любовью - я выполняю и буду выполнять, предпочтительно перед

всеми параграфами по отношению к ней.

А теперь, товарищи, начну считать свои сметы и проч.

Мой крепкий вам привет!

Да здравствуют Титовы!

Пишите чаще и больше.


Это едва ли не единственное папино письмо, где, по внешнему впечатлению, он безмятежно весел и шутлив. Конечно, отец просто спрятал ради нашего спокойствия все свои боли, сомнения, предчувствия...


А сейчас пора обратиться к памяти той, кого папа звал "товарищ жена!", "Еля", "Ёксич", "Ёлочка".

Судьба моей матери - сложная, трудная, запутанная. Она была сильным человеком, с жестковатым порой характером, и всегда - с твердым. Потому, как можно понять, иногда и отчитывала мужа, если у него прорывались жалобы на невыносимость жизненных тягот. Однако жаловался, я уверен, он лишь ей, бесконечно доверяя той, которую встретил в грозовом 1920 году на разоренной, взбаламученной и все же - прекрасной кубанской земле...


Откуда у вас этот свет?


Все, происходившее с отцом и о чем он рассказал в своих письмах, имеет "срок давности" - 55 лет, если считать от моих сегодняшних дней. Но как ничтожно мало это в масштабах истории народов и стран - полвека. А мир во всех своих проявлениях - абсолютно иной. Все иное - автомобили, пища, одежда, музыка, природа. И ежели бы волшебной силой перенести ныне из того времени сюда человека, он подумал бы, что попал на чужую планету.

Однако почти не изменился язык, устный и письменный (доказательства - далее), сохранился в основном ход, порядок мыслей, остались теми же эмоции, переживания - любовь, страдание, сомнения, надежды, отчаяние. Разве что надежд поубавилось, безответнее страдания, безысходнее сомнения. Но это уже вопрос пропорций, а не сути...

От матери у меня осталась тетрадка записей 1972-73 гг. и чудом сохранившийся дневничок гимназических еще времен, 1914-15 гг. Вернее, небольшая его часть, страниц двадцать ломкой, хрупкой бумаги, пахнущей, однако, не тленом, а издающей легчайший аромат хлебной корочки. И кроме того, два ее письма к отцу. Одно из них - тридцать третьего года, где мама оправдывается по поводу какой-то их размолвки, и ни слова оттуда приводить не стану.

Второе письмо, датированное июлем 1920 года, - о решении матери расстаться с родными и связать свою жизнь с моим будущим отцом. Об этом расскажу позднее и подробнее. Это письмо сохранилось тоже не полностью - длинный свиточек бледно-зеленой бумаги, чернила, рыжие от времени, а почерк тот же, что и позже. Он сильно изменился лишь за месяц до смерти.

Вот это письмо. Нужны небольшие пояснения, которые даются в скобках.


...и делать это в срочном порядке (это насчет маминого переезда с семьей в Латвию, которая

только что получила самостоятельность).Уговаривает меня Федя перейти в другое

подданство, чтобы иметь возможность уехать за границу (Федя - двоюродный брат мамы,

она рассказывала, что он был комиссаром в Закавказской Красной Армии, запойно пил и умер,

кажется, от тифа) В общем, передо мной стараются нарисовать заманчивую жизнь. А для

меня весь мир, все счастье и радости сосредоточены в одном тебе, весь смысл - в твоей мечте

и вся цель - сделать тебя счастливым, дать тебе уют и покой души, вернуть равновесие

и сделать твою жизнь, насколько у меня хватит сил, красивой - чуждой пошлости и шаблона.

Нет сокровищ в мире, которые заменили бы мне тебя и твою душу, и нет соблазнов, которые

могли бы заставить меня забыть про тебя...


Тут сделаю небольшое отступление - в будущее. Ничто не заставило маму забыть отца и после его гибели. Тогда мы, я и сестра, яро стояли против ее нового замужества, хотя и возник человек, прекрасно к матери относившийся и ласковый к нам, но мы отвечали ему глухой согласной враждебностью. Странно, это чувство как-то особенно прочно запечатлелось в памяти. Хотя теперь где-то сидит и мысль: мы вели себя эгоистично и вряд ли разумно в житейском, обывательском плане. Несомненно, маме было тяжело тянуть нас одной, но не рациональный здравый смысл управлял ее сознанием.


...Сейчас у меня только одно желание - видеть тебя, говорить с тобой, узнать все, что

мучает тебя, что заставляет тебя страдать и что делает тебя угрюмым и обиженным.

12.07.1920. С Кл.Ем. (знакомая или хозяйка квартиры?) я все время пикируюсь, но сегодня

говорила с ней серьезно и прерывала, лишь только она начинала отпускать ядовитые шуточки

в твой адрес и в мой. Она сует носик еще дальше и страшно интересуется нашей дальнейшей

судьбой, никак не может понять моего отказа от зарубежного счастья...

13.07. Мое письмо, кажется, будет бесконечным. Я все не могу выбраться в Кропоткин и

каждый день нахожу что-нибудь новое добавить тебе еще...

Сегодня нас весь вечер услаждал довольно хорошим пением какой-то приезжий из...


И все. Обрыв, конец. Так я и не узнал, кто был тот приезжий и какие песни они пели.

Что они вообще тогда пели - ведь у каждого времени свои песни? "Наш паровоз, вперед лети, в коммуне - остановка..."- эту наверняка знали и уважали. Остановился тот паровоз гораздо раньше, чем мечтали наши предки. Или - свернул не на тот путь...

А у мамы после того далекого двадцатого года была своя длинная дорога: работа, тревоги, потери, болезни, - все, как бывает в жизни. И - конец жизни.

...Год семьдесят третий, лето.Я ходил в большой увлекательный рейс: Ленинград - Швеция - Неаполь - Руан с поездкой в Париж. Мне было на судне по-всякому, кормежка не шибкая, и капитан оказался временным, малознакомым и слишком уверенным в себе. Но какими мелкими показались все эти неурядицы через сутки после возвращения...

Теперь несколько записей из последней маминой тетради.


4.06.73. На даче в Козе. Хочу на Спорди (На городскую квартиру), хочу уйти от всех в

какую-нибудь берлогу.Всем становлюсь в тягость.

17.07. Еще никогда ни на одной даче мне не было так тяжело, как в это лето. Болезнь

сковывает ноги, и моральная удрученность мучит, и воспоминания возникают.

В 1920 году, когда я приехала на Кубань, мать, отец и Лена лежали в тифу. Сколько тревоги

и беспокойств я пережила! Встреча с Юрием, призыв его в армию. Опять волнения и

беспокойства я пережила! Смерть маленького Юрочки меня подкосила. Сборы родителей в

Латвию, их долгая неустроенность там, бедность постоянная. Как болела душа за них!

Возвращение Юрия из армии, рождение Светы. Два-три года были спокойные. А потом

начались мотания на чистках аппарата - Хуторок, Армавир, арест Юрия - 6 месяцев,

"Гигант", Горки, Селигер, Остафьево, деревня Никульское и наконец - Сибирь, Игарка

и - вечность разлуки. Могла ли я быть спокойной? Десять лет после исчезновения Юрия

я ждала той же участи...А страшная поездка в Латвию в роковой день 21 июня сорок

первого? Сколько муки, тревоги пережила я за эти 10 дней. Эвакуация, голод, Кубань в сорок

четвертом, переезд в Таллин, могила папы, операция Светы...

А мама забыла про свою болезнь - про язву в 42-43 годах. Я тогда не мог понять ее

страданий, она их успешно скрывала, - за то они мне позже самому достались. Наврное,

женщины, знающие, что такое рожать детей, вообще склонны не придавать особо значения

физической боли. Но после извещения о смерти папы у матери бывали истерические

припадки, а в войну, в эвакуации, она и их сумела побороть.

...Надо быть каменной, чтобы после всего этого не тревожиться и не болеть душой. Ни от

Славы, ни от Светы я не слышала грубостей, несмотря на все тяготы, они росли спокойно и

тихо... Вчера прочла у Платонова: "Думая о других, забываешь о себе..." А как часто

бывает наоборот: "Думая о себе, забываешь о других!" Не хочу быть такой, от болезни

приходится думать больше о себе... Хочу на Спорди.

21.07. Отпустило голову, но ходить не могу. Только на Спорди, на Спорди! Хочу в свою

комнату, отъединиться от всех окружающих. Ведь я стала тяжелым человеком для других.

Не могу избавиться от тревоги, не могу не беспокоиться о близких людях...

Это одна из трагических сторон старости: немощный, больной человек в любом возможном

варианте тягостен для окружающих. Если, как бывает нередко, состарившийся замыкается

на себя и становится полным эгоистом, близкие начинают ворчать: не ты один на свете,

подумай и о нас! Но если на закате жизни он непрестанно тревожится о тех, кто ему дорог

и кто рядом, и эту тревогу скрыть не может и не хочет, ему тоже порой бросают упрек:

опять ты видишь опасности в любой ерунде, дай пожить, как нам хочется!

И все равно - второй вариант больше достоин звания человеческого...

4.08. Чувствую себя еще неладно, головокружение, тошнота, дикая слабость не оставляют

меня. Пью все лекарства, но сдвигов нет. Передвигаюсь с опорой на что-либо. Что же у меня?

5.08. Сейчас получили радиограмму от Славы - приходит утром 7 августа. Был в Париже,

рада за него.


Это и есть последние слова в маминой тетради. Последняя запись - она порадовалась за меня.

...Я приехал на дачу в Козе к обеду 7 августа. Мама вышла к столу на короткое время, потом я пошел в ее комнату, сидел на краю постели, что-то рассказал про Париж и Неаполь, и отправился в город, когда уже было темно, тихо, спокойно спали деревья, дремало море... Утром восьмого меня разбудил звонок от соседей по даче: - "Приезжайте, вашей маме плохо!"Я поймал такси, расплатился, помню, двумя металлическими рублями, а у подъема к Козе встретилась "Скорая помощь", я сказал себе, успокоившись: это от мамы. Вошел в кухню, у плиты плачет помогавшая по хозяйству баба Шура. И сестра бросилась мне на шею: - "Нет нашей мамочки!"Я не понял, зашел в комнату. Мать лежала неподвижно и умиротворенно. "Парализовало!" - возникла первая мысль, и лишь через минуту уяснил правду. Накрыл мать простыней получасом позже. Когда приехала машина, мы с шофером вынесли маму. Тяжесть ее тела не забуду никогда...

Где был в те минуты ее дух? Что он видел, ощущал? Доступны ли им Там печаль, сожаление, тоска по остающимся? Встретилась ли она тогда с отцом?

...Через полтора месяца после смерти мамы тяжело заболела сестра, была "на краю", две недели ходила на службу с желудочным кровотечением, падала на улице - и молчала, пока я ее не разоблачил и не отвез в больницу. Молодой доктор, что делал сестре переливание крови, успокаивал меня, а через несколько лет умер от лейкемии, затем скончался его отец, тоже врач... Переплетения судеб!

Несмотря на невыносимые, казалось бы, горести и беспощадные удары судьбы, маме до конца был свойственен некоторый дух восторженности, идеализирования бытия. Но я с матерью иной раз спорил, называя про себя ее взгляды "запоздалым гимназичеством". И только недавно прочел листочки другого ее дневника - именно гимназических времен.

А заглавие всей этой главы пришло от вычитанной в какой-то статье цитаты из Г.Белля. Поначалу я не обратил внимания на нее и быстро забыл, но когда познакомился поближе и поглубже со всем архивом, оставшимся мне от мамы и отца, сразу вспомнил: "Откуда у вас этот свет?"

Ведь им, давшим мне жизнь, выпала сумма страданий, потерь, боли, которой вполне хватило бы на сотню рядовых жителей иной европейской державы.

Через месяц после того, как перепечатал письма отца, в скверную жизненную минуту наугад раскрыл стопку тех листков и, пробежав глазами два-три письма, которые местами уже помнил наизусть, вдруг почувствовал:стало легче на душе! Нонсенс вроде - как могут приносить облегчение строки, несущие острейшую тревогу и предчувствие надвигающихся бед?

Ведь могут! Потому что от них действительно идет свет - от людей, не опускавших взора, глядевших всегда прямо в глаза судьбе, не хныкавших, не причитающих от горя, а - просто делавших свое дело, как можно лучше, и всегда готовых к нежной и скромной заботе о тех, кто слаб, кому надо помочь...

Итак, дневник моей матери, пятнадцатилетней гимназистки Эльзы Таурин. Накануне первой мировой войны она училась в станице Каменская на Дону, а родители жили в воронежском имении Морозовка, где работал по найму ее дед, профессиональный садовник Иоганн Таурин.


Морозовка, 1914 г. 27 июля

Я вернулась из поездки в наш уездный городок, очень горькой. Неизгладимое впечатление

произвела на меня поездка, на всю жизнь останется память о ней. В данное время мы все

переживаем великий исторический момент. Миллионы людей пойдут друг на друга. Сколько

энергии, сил, денег и ума потрачено будет на нее. Сколько жизней она погубит - война! Такая

война, о которой еще мир не слыхал. Сколько семей будет разбито. Страшновато

становится от одной мысли об этом,сердце сжимается от боли и хочется рыдать...

28 июля

Не могла вчера кончить.Тяжело. И сейчас я сижу одна. В окно глядит теплая летняя ночь.

Луна плывет по темному небу,озаряя своим холодным светом спящую землю. Тихо кругом.

И жутко. Что там - за тысячи верст отсюда? Безумие человека самовластно нарушает

тишину природы, будя ее торжественность громовыми ударами пушек, выстрелами,

стонами раненых. И это только первые жертвы, а что будет дальше... страшный

призрак смерти встает над землей. Что по сравнению с этой войной крестовые походы,

нашествие Наполеона, эпидемии холеры и пр. Господи, ужасное творится.

Я убежденная противница войны. Это остаток варварства и зверства, и давно уже

человечество должно понять, как ужасна война!

Но я знаю, что будь я мужчиной, ни одной минуты не медлила и пошла бы туда, куда зовет

меня мой долг - защищать честь дорогой, любимой отчизны. Россия не хотела войны, но вызов

брошен гордыми тевтонами, не признающими ничего святого,и все человечество должно

восстать против грубого насилия и попрания всех законных международных требований.

Германия вызвала эту войну и должна пострадать за это... И каждый русский человек

понимает, что он не виноват, защищая интересы и честь родины.Слава же ему! И хочется

крикнуть на всю матушку Русь: - "Будь верен себе, русский народ, покажи свою силу и мощь!

Это еще не свет: почти все войны начинаются с такой реакции. И какая-нибудь германская

девочка тех времен могла бы написать нечто подобное...

Я была в Острогоржске на манифестации. Огромная толпа собралась в саду. Но вот

оркестр заиграл торжественный, такой красивый по мелодии гимн. Все сняли шапки,

и светлая радость озарила лица людей. Замолк последний аккорд. Мгновение - и тысячное

"ура" прокатилось над сонным городом. Над сонным ли? В эту ночь почти никто, наверное,

не спал. И среди светлой лунной ночи был отслужен молебен. Плакали многие, не стесняясь

своих слез, лучшие качества людей, спрятанные в обыкновенное время под холодной оболочкой

равнодушия, вырвались наружу.

Я стояла вдали и смотрела, как заколдованная, на огромную толпу. И теплое, родное и

радостное чувстиво вкрадывалось в мою душу, слезы тихо полились по моим щекам. Стало

так легко и хорошо. И когда опять закричали "ура", я не могла сдержаться, присоединилась

к общему крику тысячной толпы, к крику правды и свободы славян.

У мамы не было ни капли славянской крови - выходит, не главное, какая в тебе кровь, хотя

наверняка сегодня многие не согласятся с таким выводом.

В такие минуты все плохое отходит от человека и хочется сделать что- нибудь хорошее.

И я схватила руку стоящего близ меня запасного, крепко ее сжала и вложила в нее все деньги,

что были со мной. "Возьмите", - сказала я. С удивлением посмотрел на меня пожилой

мужчина, но вот в его глазах что-то блеснуло. "Спасибо, - ответил он и тут передал деньги

стоящей около него женщине. - Мне не надо. Нас и так накормят, напоят и оденут, а вот

им, нашим женам и детишкам, им тяжело придется". Как много правды в этих простых

словах: "Им помогите!" На каждого из нас, оставшихся здесь, ложится обязанность

помогать семьям ушедших защитников. С Богом за доброе дело!..

Дальше в дневнике много личного, девичьего, и пусть это останется там...

14 августа. Скоро уезжать в Каменскую. Быстро пролетели эти два месяца. И когда теперь

оглядываешься назад. глухое неудовлетворенное чувство вкрадывается в душу. Что сделала

я? Могу только поставить вопросы...И сколько раз я давала себе слово относиться к моим

каникулам более серьезно, стараться сделать все, что возложено на меня, но с каждым

днем убеждаюсь, что во мне слишком мало энергии и силы воли...


Ей было всего 15 лет! Уже сказал, что в их семье приучали детей к труду: дочери по очереди, понедельно, вели домашнее хозяйство, готовили обеды, обеспечивали уборку, работали в саду, помогая отцу. Мама здесь об этом не упоминает - так естественно-обязательно было такое. Но и детское озорство присутствовало: как-то,обидевшись на родственника, моя юная мать приготовила ему на обед... подметку от старых сапог, вымочив ее в уксусе и зажарив в сметане.


15 августа. Вечер. Тихо кругом. Одна. В открытое окно вливается тонкий аромат цветов.

Душно. Чувствуется приближение грозы. Вот налетел ветер, зашелестели, зашептались

деревья, вдруг все ожили и встрепенулись. Где-то вдали послышался глухой удар грома.

Началась канонада, первый выстрел, подумала я, и картина грозной битвы возникла перед

моими глазами. Я приникла к окну. Злой ветер трепал и рвал темные силуэты деревьев.

Странные тени ложились вокруг. Все еще сверкали молнии, гремел гром, то утихая, то

возрастая. Тяжелые капли дождя стучали по крыше. Вот мчится лошадь, вот бьются двое.

Упали. А там все сбились в кучу, не разберешь. Сверкнуло - удар, и все пропало. Там

бьются, страдают, умирают! Иди, иди - там место для тебя! Не можешь? Нет, все

возможно, если захочешь. Неужели жаль тебе оставить здесь все то, что дорого тебе?

Иди... И гром, и молнии манят меня к себе. И мысли,одна безумнее другой, мелькают

в моей голове. Где взять поддержку и силу? Где найти путь? Кто укажет мне его?


Конечно, я сомневался: будут ли интересны живущим ныне переживания юной девчушки, отдаленные от нашего времени тремя четвертями века? И вот эту картину ночной грозы хотел поначалу исключить из текста, тем более, что она во второй половине далека от реальности. Но вдруг на ум пришла аналогия с живописью: только что приведенное описание того, что было в жизни, объективно существовало, а смешанное с безбрежным фантазированием, очень близко по стилю и манере тому, что делают художники, именуемые, кажется, "примитивистами". Думаю, они ближе всего по восприятию мира к детям, к тому, как видят и представляют бытие маленькие люди. Кое-кого из художников подобного толка превозносят (обычно, правда, после смерти), например - Пиросмани... И еще одна причина, объясняющая мое обращение к этим строчкам: даже чисто внешнее изображение летнего состояния природы как бы возвращает из тьмы времен то самое состояние. А ведь если поразмыслить, тут кроется главная цель и задача любого искусства - неважно, живопись это, литература или музыка - остановить, сохранить мгновенье.


Решили с Клавой организовать кружок, собираться, читать, разбирать прочитанное.

Цель нашего кружка: развить умственный кругозор, расширить свои знания. Это очень

важно для нас. Нужно же наконец взглянуть на на это серьезно. И как мне хочется, чтобы

мы хоть отчасти достигли своей цели...

17 сентября. Сейчас ушла Клава и первые члены нашего кружка. Если б и следующие были

такими же. То, о чем я так часто думала, начинает сбываться. Моя мысль нашла отклик.

Что из того выйдет - не знаю. Как хорошо я провела последние дни, первые дни от

основания нашего кружка. Как сблизили нас эти разговоры, это чтение, наши высокие

стремления и идеалы в жизни. Гадкое настроение, которое у меня было, исчезло.

То, как поливают грязью, едва ли не площадно ругают сегодня образ жизни, характерный дням

моей молодости, не может, понятно, мне нравиться. Оказывается, мы все виноваты в позоре

и нищете своей державы, и потому должны покаяться. А перед кем каяться? Если все

доводили державу - то все и виноваты. У кого прощения просить?


Но это - "всеобщие материи". А вот сам термин "кружок", обозначающий собрание учащихся для удовлетворения каких-то сверхпрограммных интересов, тоже, уверен, предан анафеме. Но в мое предвоенное детство, в скромной сельской Остафьевской школе жизнь кипела до позднего вечера. Я состоял сразу в драматическом, рисовальном, авиамодельном и хоровом кружках, а еще - мы исправно очищали лед на пришкольном пруду для катка, и участвовали в лыжных агитпоходах, выступали с "шумовым оркестром" (был и такой!) в соседних селах, плавали по речушки Десне на собственноручно сооруженной лодке...

Но самое интересное здесь то, что и в 1914 году внеучебные сборища учащихся назывались "кружками". И вообще - немало "грехов" советского, большевистского периода перешли в него из проклятого царского прошлого, подчас самозабвенно сегодня воспеваемого. Так какой же грех в "кружках"?


4 октября. Сейчас пришли от Поли. Разбирали Шиллера, по обыкновению коснулись и

вопросов жизни. Поля меня удивила непостоянством: то она говорила, что верит в науку,

в лучшее будущее, горячо и пылко, то вдруг остывает, разочаровывается во всем и начинает

развенчивать свои же идеалы. Заговорили о гениях. И - можно ли называть Толстого гением.

Поля оказалась настоящим его врагом: "Он ничего нового не дал! Каждый и без него

чувствовал то, что он проповедывал!" - вот ее слова. О, как она ошибается! Этот великий

писатель своими простыми словами нарисовал нам мощную картину страданий человечества.

И почему - если и без него то же раньше чувствовал некто, не мог он показать это? В том его

сила, что он глубоко, со страданием все это прочувствовал, что его чуткая душа видела то,

что не видели мы, проходя мимо. Нет и нет - не права Поля...

На П.и К. нашли сегодня разочарования: во что и зачем верить, когда мир всегда был и будет

таким же, когда несчастья, зло, страдания будут его господами?

А мне та неведомая Поля даже понравилась: нешаблонно, как мы теперь говорим, мыслила. Насчет же предположения, что "мир всегда будет таким же", не могли они знать: не будет! Тогда Резерфорд еще только-только открыл радиоактивный распад, Сталину было 35 лет в тот год, и он лишь во сне мог видеть свое будущее. И мама не знала, к счастью, о своих будущих страданиях.


...Пускай мы будем фундаментом для тех, которые будут жить нескоро и скоро после нас.

И это утешение. Когда ты стремишься к лучшему, это уже много значит. Пусть ты не

можешь все сейчас совершить, изменить, но ты уже подготовишь работу следующим

поколениям. И если бы пореже люди опускали руки перед вопросом: "Что я могу сделать

одна?"- то намного бы сдвинулось человечество вперед. Но человек имеет несчастное

свойство падать духом. Не нужно забывать, что человек перед вечностью - ужасно малое.

Я ВЕРЮ, ЧТО ЖИЗНЬ С МОГУЧЕЙ СИЛОЙ ИДЕТ ВПЕРЕД. Все к лучшему, все к лучшему.

Я верю в науку,в будущее, в то, к чему стремлюсь.Я не хочу прозябать среди повседневщины,

среди своих только личных интересов, я хочу служить хоть микроскопической пылинкой для

могучего храма человечества, который строится и будет строиться долго и упорно и

который наконец достроится до Солнца правды и добра. Слишком много еще времени до

этого пройдет, но я твердо верю, что солнце свободы и правды вознесется над

человечеством.


Вот какие они были! Не они первые, и за сорок-пятьдесят лет до них были похожие. И тоже стали "фундаментом","микроскопической пылинкой" единого, поверившими в эту несбыточную мечту.

В несбыточную? Так считают сегодня. Так модно считать. Но эта мечта начиналась не с Ленина (про него мама,безусловно, тогда и не слышала) и тем более - не со Сталина. Этой мечте столько же лет, сколько человеку как живому виду. И проклинать надо не саму эту вечную идею, а тех, кто к ней примазался и превратил в жалкую пародию, в безобразную абсурдную быль... "Мы рождены, чтоб сказку сделать былью!"- до сих, честное слово, люблю эту песню. Потому что она никакого отношения к властителям наших тел и душ тридцатых годов не имеет. Не должна иметь!

...И - еще тогда! - они верили в науку, стремились к Солнцу правды и добра. Жаль, конечно, что храмы им довелось не возводить, а разрушать.

И все равно - у них,у маминого поколения, был Свет!


...Я начинаю себя презирать. Стремлюсь к чему-то, во что-то верю, а сама сижу сложа

руки и ничего не делаю. Мало только говорить... Я еще ничего не сделала, никому не

помогла, только для меня все должны тратиться - одевать, кормить, воспитывать.

Я боюсь, что сделаюсь пустым и равнодушным паразитом общества.

13 октября. Сейчас пришла с нашего собрания, от которого у меня осталось чувство тихой

радости и веселья,совершенно противоположное вчерашнему. Легко и хорошо. Чувствую я

себя опять сильной и бодрой. Я вижу путеводные огоньки. Я иду навстречу им. Мне бы

только поскорее кончить гимназию - какая передо мной широкая арена деятельности...


Гимназию она окончила скоро и достойно - сохранился выпускной аттестат. "Паразитом общества" не стала - отработала свое честно, сполна. И сильной была всегда.

А через три дня у мамы был вещий сон. В нем - почти все, как затем в жизни. И не только маминой.


16 октября 1914 года. Не знаю: снилось ли мне или так, в минуту задумья, пробежала у меня

мысль. Мне казалось, я была одна, только темная ночь окружала меня. И вот таинственный

голос шепнул мне на ухо: - "Смотри, я покажу тебе сейчас две дороги жизни, выбирай

любую". Темнота передо мной распалась, и я очутилась среди ослепительного, яркого света.

Шум и хохот охватили меня - стало весело. Все смеялось, все радовалось, несясь в бешеном

веселье по гладкой пустой дороге. Кругом лежали цветы, их аромат чувствовался в воздухе,

гремела буйная музыка, сверкали драгоценные каменья, все было чудно хорошо. Веселые,

жизнерадостные люди окружали меня. Но когда захотелось увидеть их изнутри - я

испугалась: мрачная пустота глянула мне в глаза."Смотри дальше", - строго шепнул мне

тот же голос. Я смотрела. В безумном беге люди не замечали, как давили друг друга, как

мчались к бездонной пропасти по краю дороги. Последующие не видели, как падали

предыдущие. "Они сильные, - подумала я.- Но.." "Да, сильные, прервал меня таинственный

голос. - Они живут немного, но зато всегда счастливы, всегда довольны, для них жизнь -

вечный праздник среди цветов и веселья, они не знают, что такое горе, страданье

человечества...


Тут мне вспомнился клочочек еще одной песенки детства: - "..Потому что у нас каждый счастлив сейчас в нашей юной прекрасной стране!" И все-таки не были мы, тогдашние, такими уж бездумными мотыльками.

Мамино изложение того сна (или мечтаний?) перечитано мной, наверное, в десятый раз. И сейчас поразило, кроме пророческого своего содержания, необычностью и точностью языка. Это опять, как у талантливых живописцев-примитивистов: "Все смеялось, все радовалось","Но когда захотелось увидеть их изнутри", "Я испугалась: черная мрачная пустота глянула мне в глаза". Подобное построение фраз, такая лексика невероятны в претворении профессионального писателя, а в этом контексте - звучат как необычные откровения.

Но сон матери имел и вторую половину.


...Но у них нет будущего, они только разрушают, сами того не сознавая. Они равнодушно

давят друг друга, их жизнь короткая и пустая, хоть веселая и яркая. Теперь смотри

дальше..."Все заволоклось туманной дымкой. Исчезло. И вот туман начал рассеиваться,

и я увидела себя на широкой, но грязной, изрытой колеями, покрытой лужами дороге. Было

пасмурно, сырые тучи нависли над землей и, казалось, вот-вот упадут и придавят всех, кто

копошился на этой дороге. Их много. Хмурые, унылые, плохо одетые, шли,спотыкаясь,

помогая друг другу, падали, простирали руки своим несчастным товарищам. И те

останавливались, подымали их, накрывали своими лохмотьями, защищая от резкого,

холодного ветра, делились скудной пищей. Редок здесь смех, зато слезы часто текли по

щекам, глубокие морщины страдания покрывали лица, глаза смотрели вдаль. То были

сильные духом, их не могли согнуть трудности, не могли задушить яркий пламень их очей.

Бодро шли они вперед - со светлыми лицами. Мокрые и грязные были они снаружи, но

чистая душа отражалась в их сверкающих глазах. Могучая великая сила веры не давала им

падать духом, толкала к лучшей жизни, к счастью, к познанию. Я стояла как зачарованная,

смотрела на эту массу людей, на мерцающие среди них огоньки. Они звали меня, манили, я

простирала к ним руки, рвалась, но не могла сойти с места."Ты видела? Выбирай! -

услыхала я опять голос. - Но знай, что вторая жизнь - долгая и хмурая, в ней мало радостей,

они живут сейчас для будущего. И те, кто теряет веру, надежду, падают духом -

погибают, ни разу не смеявшись в жизни своей... Помни это. Хватит ли у тебя сил?" "Я иду

туда!" - крикнула я. Что-то толкнуло меня, я очутилась на большой дороге. Здесь я

проснулась...или мысли оборвались - не знаю.


Да, именно эту вторую дорогу матери и пришлось пройти, сама себе судьбу наворожила. Но веры она не теряла, и сил у нее хватало...

Тут я подумал, что подлинности сна могут и не поверить, скажут, что я сам это придумал "для интересу". Пожалуй, сюжет сна придуманным кажется обоснованно - слишком заковыристо. Однако стиль изложения повторить не мог, как уже сказал чуть раньше.

А впрочем, неважно - поверят мне или нет. Важно, что предсказание сбылось. Наяву.


29 октября. Ну вот, до чего я прошлый раз дописалась...Когда начинаешь задумываться,то

понимаешь, как много еще неизведанного, неразгаданного в природе, сколько еще трудов и

стараний нужно приложить человечеству, чтобы узнать это, сколько еще веков пройдет,

прежде чем человек поймет тайну бытия, узнает, как мы создались или как нас создали,

зачем и для чего?


Не могу удержаться, вторгаюсь в текст от нового изумления: пятнадцатилетний человечек задает себе все тот же вечный вопрос: зачем мы?


...Мысль создает нам многое, мы принимаем это, верим, но ПРОВЕРИТЬ - это еще не в наших

силах... Мысль человека не может стоять на месте, она создает новое, более истинное, и

разрушить старое имеет право... Нет, я лучше брошу писать, а то начну говорить о том, в

чем сама еще мало разобралась. Ведь я еще так мало знаю...


Все-таки удивительно, как при всей оригинальности построения фразы и неожиданности применения слов, близок язык маминого дневника к нашим дням. Вполне современный язык. Русский. И в этой записи есть места просто мастерские, - не совсем, может быть, соответствующие грамматическим нормам, но ведь именно так - отклонением от норм! - подчас пишется высокая проза. Вот: "...как мы создавались или как нас создали"- это же попытка узнать начало всех начал!

В одном, пожалуй, хотелось бы предостеречь мою юную мать: осторожней с "правом на разрушение". Спустя четыре года взялись бодро разрушать, и чем это закончилось - все знают...


29 ноября. Целый месяц прошел с тех пор, как я не заглядывала в эту тетрадь. О многом

передумала и ко многому пришла за это время. Немало неприятностей мне пришлось

пережить. Больно и мучительно видеть, что то, чего мне хотелось, не исполнится.Я стала

теперь внимательно приглядываться к нашему классу и вообще к учащейся молодежи, и мало

утешительного вынесла из своих наблюдений. Та же спячка, та же пошлость, та же

бездеятельность и ОТСУТСТВИЕ ПОНИМАНИЯ НЕОБХОДИМОСТИ РАБОТЫ, какая-то

халатность к своему долгу и обязанностям, никаких желаний, высших стремлений...


"Отсутствие понимания необходимости работы" звучит настолько современно и актуально, что не удержался - выделил эти слова, хотя в наши дни таков стиль отчетных докладов ответсекретарей, а тогда ни секретарей не существовало, ни подобных докладов.


...Горько признаться, но дай Бог, чтобы какой-нибудь десяток учениц набрался со всей

гимназии, которые понимали бы смысл назначения своего, вникнули бы в истинный смысл

жизни, почувствовали бы, что жизнь не только в том, чтобы есть, спать, гулять, уроки

учить. Если в данное время во всех учебных заведениях царит в умах учащихся такая же

безыдейность, отсутствие идеалов, того страстного стремления к работе, к борьбе с

несправедливостью, так свойственного юности, то мало хорошего может дать человечеству

наше поколение...


Вот какие они были бескомпромиссные! И термины опять-таки знакомые нам, теперешним: "учащаяся молодежь", "отсутствие идеалов", "безыдейность". Хотя идеалов им вскоре подкинули с избытком. И моя мать всегда держалась за свое юное...

Но все равно, удивительно читать такое, она ведь была тогда "гимназистка румяная, от мороза чуть пьяная", как поется в модной сейчас песенке, написанной, как утверждают, шестнадцатилетним мальчиком.


Недавно я говорила с А.Г.о войне и ее последствиях. Она думает, что вполне возможно, если

по России опять промчится буря пятого года, рушащая все старое и подгнившее и

воздвигающая новое."Вы будете жить в новое время" - сказала она мне. О! Если бы это

было так, если бы исполнились наконец все мечты лучших людей и возник для братьев всего

мира общий мир. И тогда мы "песню свободы пропоем"... У человека есть остатки

животного состояния, потому война для нас является необходимостью, но я верю в прогресс

жизни, верю, что наступит время, когда человек освободится от всех животных

инстинктов, когда исчезнет у него необходимость войны...


Через три месяца - совсем иной взгляд на войну, никакого "ура-патриотизма". А.Г. - классная руководительница мамы, как я понял ("классная дама"). То, как она представляла будущее, нам не удивительно сейчас. Хотя сегодня солидные ученые дяди хмурят лбы и спорят: а была ли в России семнадцатого года революционная ситуация и так ли загнивал царский строй, чтобы его надо было обязательно свергать.

Обречен был тот строй, если даже в гимназиях взрослые тети-воспитательницы открыто предсказывали подобный его конец.

А понимание важности "освобождения от остатков животного состояния", чтобы "война не являлась для нас необходимостью" - чем не современное, шумно прославляемое и подаваемое как великое и свежее открытие "новое мышление"? Как подумаешь и сопоставишь это - грустно становится, потому как получается, что не по какой-то расширяющейся диалектической спирали мы развиваемся, а крутимся-вертимся по вечному замкнутому кругу...


1 января 1915 года. Кончился Старый Год и отошел в мир невозвратимого, в мир прошлого -

наступил Новый Год. Я не спрашиваю, что будет впереди... время покажет- впереди жизнь.

А что осталось у меня позади? Я вижу, как передо мной прходят однообразные годы моей

юности. Были, правда,и первые громовые раскаты жизни, были и светлые лучи, но не было

ничего яркого, захватывающего, не было настоящей жизни с ее бурями...


И мне снова представляется: в те дни и годы сама жизненная атмосфера была насыщена, наэлектризована. Иначе почему мама в своем нежном возрасте так часто и много пишет о подступающей грозе и буре? Последняя запись в том дневнике - снова об этом, но совсем по-другому.


20 января. Морозовка. Здесь тепло, тает снег, бегут ручьи, река разлилась,и темные тучи

облегли небо, и их сероватый тон чувствуется в воздухе. Я пошла погулять к реке. Где-то

вверху шумел ветер, играл с тучами, бросая их в разные стороны, но около берега было тихо.

Вода шумела и бурлила, ударялась о льдины, стараясь их подломить, и казалось мне, что они

бросали упрек льдинам за их неподвижность и спячку,и страстно звали их вперед.

Я смотрела на бег волн...


Здесь - конец. Больше никаких записей не сохранилось.

Серьезные исследователи-историки, похоже, не слишком-то учитывают предчувствия и ожидания маленьких людей прошлого. Как же - ученые мыслят широкими, всеохватными категориями! А моя девочка-мать, в сущности, предсказала многое из того, что ожидало ее и ее страну.

Но меня здесь поразила еще яркая и милая картина природы, которой заканчивася мамин дневник, в ней можно усмотреть и символику, но хватит символов. О другом думаю: через три-четыре года по тем местам пронеслись иные волны, сметая прежде всего человеческие судьбы, ломая и круша их. Но и создавая новые - где-то недалеко от воронежской Морозовки прошел со своей Конной Армией мой будущий отец - навстречу маме.

И это сейчас для меня важнее всего!


Краткая биографическая справка.


Я не смог отыскать трудовой книжки матери. Поэтому ее дальнейший жизненный путь даю в изложении по памяти.

Титова Елизавета Ивановна, латышка, год рождения - 1899, дата рождения - 21 января (9 января по старому стилю). С 1920 года работала учительницей на Кубани, затем в знаменитом совхозе "Гигант" под городом Сальск (1928-30 г.г.), в школе-интернате "Горки-Ленинские"(1930-34 г.г.), в селе Остафьево Подольского района Московской области (1934-41 г.г.), в поселке Саракташ Оренбургской области (1941-44 г.г.), в станице Передовая Краснодарского края (1944-45 г.г.), в г. Новороссийск (1946-47 г.г.), потом до выхода на пенсию - в 23-й средней школе Таллина, вела начальные классы. Удостоена звания Заслуженной учительницы Эстонской ССР.

Выйдя на пенсию в 1960 году, получала от благодарного государства на жизнь 54 (пятьдесят четыре) рубля в месяц и проживала в Таллине до смерти в августе 1973 года.

Похоронена в Таллинне на кладбище Метсакальмисту.


Долго думал и сомневался по поводу способа подачи писем моих латвийских родственников: приводить их в хронологическом порядке или же - отдельно письма бабушки и тети. Первый вариант вроде бы обоснованней. Но, с другой стороны, в любом жанре надо создавать ОБРАЗ своего героя, а для этого - иметь рабочий материал. И потому все же даю сначала письма моей бабушки. Собственные комменатрии и воспоминания выделяются опять шрифтом.


Мария-Гертруда Таурин


Письмо первое (N1), видимо, 1933 год.

Елечка, моя славная!

Твое письмо от 23.Y мы получили, но смогли лишь сейчас ответить. Переехали на новую

комнату. У Леночки много работы, теперь от утра до 9 вечера, когда аптека

открывается, то будет легче. Притом она такая веселая,очень хорошенькая, вообще

чудесная девочка, всегда для других заботится. Часто, часто мы говорим от тебя и безумно

скучаем без наших дорогих, горячо любимых. Были бы деньги, то приехали бы к Вам или Вы

сюда гостить. Как чудесно было бы... но их нет.

Как я хотела бы тебе муки, сала, соль и т.д. прислать, но пока не можем. Леночка теперь и

для меня должна работать, бедняшка, я последний год совсем бессильная стала, от горя и

забот. У Вас теперь чудесно, как я рада для детишек моих любимых. Елечка, ох как я хотела

бы их видеть и целовать и как рады мы будем, когда получим карточку.

Мы живем теперь далеко от города, воздух хороший, но комнатка сырая и у Леночки явились

на руках опять пятна.

Как Юрочка себя чувствует, сердечный привет ему. Имеет он известия от отца своего

бедного?

Тетя Элла, Мила, Маргид и Вилли шлют тебе привет им теперь тяжело, но вчера Вилли

получил место и им будет немного легче. У нас все время убийственная погода и дождь,

сегодня стало светло, может один месяц мы будем в тепле.

Леночка должна спешить и хочет тебе написать, целую Вас всех крепко и люблю сильно и

спасибо за все...

Всегда любящая Мама.


Письмо первое и требует пояснений. Прежде всего - сохраняю стиль и орфографию, как есть. Если править, то получится совсем иное, имеющее малое отношение к бабушке.

Сразу становится ясным, насколько трудной в материальном плане была их жизнь.И в то же время - стремление послать нам в Горки-Ленинские какое-то пропитание. Письмо относится к периоду, когда в СССР не были еще отменены карточки на продуктыи не хватало прежде всего еды.

Тут начинает раскрываться портрет тети Лены. Но о ней после.


N2. 31 марта 1935 года

Дочинка любимая! Передай Славику на день Рождения от бабушки сердечную поздравлению.

Когда то увидимся? Было бы у меня много денег, то я давно с Леной к Вам приехали. Но

денежный вопрос всегда стоит, нехватает денег. Хотя по крайней мере Леночка себя на

службе хорошо чувствует, но раньше очень мучилась. Если б ты только знала, как я Вас

всех люблю, за Вами плачу и что я от Вас так далеко и едва ли еще Вас увижу!

Как это все в жизни, когда Леночка первую свою хорошую месту получила думали что все

хорошо, тепер нехватает денег на жизнь, одежду для папы, меня и т.далее. И за добрую

Леночку, которая тоже очень грустит,что не найдет доброго друга жизни. Я долго не

выдержу, но что делать, надо быть храброй. Как ты, моя славная дочурка? Ты всегда

найдешь себе хлеб и работу, твой характер другой. Притом еще, Елечка, моя любимая,

когда я вижу одну из Вас, я уверена, что снова все хорошо устроится у Вас, моя хорошая.

Что я сделала, Леночка давно нашла бы себе друга, все я виновата, глупая мать, думала

Вам легче жизнь устроить. Ты, милая, пиши скорее, ждем. Теперь я не могу прислать

денег, но пробую иногда провизии. Ты пиши как адрес написать правильно и что присласть.

У меня мало надежды, но может быть что нибудь выйдет.

Папа пишет, что к нам приедет в конце апреля, теперь снова нужно денег на дорогу прислать.

Леночка бедная не имеет платья ни белья и не ходит никуда, приходит со службы и учится до

позднего вечера. Она умная, но что теперь умным? Леночка милая и привлекательная, но так

может без мужа остаться одна. На этот вопрос я не имею ответа, но как женщина,

которая в замужестве не была счастлива, хочу чтоб Леночка от жизни хоть что-то имела.

Елечка, очень хочу Вас видеть, поцелуй моих внуков, очень люблю их бесконечно. Передай

Юри привет. Леночка скоро напишет, она обедала и теперь спит 1/2 часа и тогда идет на

уроки. Я уже 7 месяцев из дому не выйду, я боюсь, у меня головокружение, мы далеко от

центра живем, теперь Леночка ближе комнатку ищет, в этом доме нам трудно. Много мы

не можем платить, и только тут можно жить пока. Я не могу по лестнице ходить, сердце

не позволит. Целую Вас всех, пиши и все будет хорошо, очень мы тебя любим.

Мама любимая.


В этом письме информации побольше. Тетя Лена в то время училась дополнительно к своей профессии на самаритянских курсах, то есть - на курсах медсестер. Через десять лет это резко отзовется на ее судьбе и определит удивительный ее путь. А бабушка - вся в думах и боли о детях... и рвется помочь им.

Я вот пытаюсь вспомнить, как воспринимал тогда свою бабушку - в семилетнем возрасте. Больше всего поражало, что она и тетя живут ЗА ГРАНИЦЕЙ, в другой стране, и казалось, там все должно быть не таким,как у нас. И внешность бабушки на фотографиях, которые сохранились до сих пор, тоже представлялась НЕ НАШЕЙ, иностранной, - она, как и моя мать, была брюнеткой, с явно не русским лицом. Как будто я даже гордился перед друзьями, что у меня зарубежные родичи. Хотя это - детская глупость, в те суровые времена именно заграничными родственникаи гордиться открыто не стоило...


N3, предположительно июнь 1937 года.

Необходимое пояснение к этому письму: письмо относится к моменту, когда папа пропал, прислав телеграмму: "Лечу домой", и был уже в тюрьме. А мама объяснила родным это так: будто отец попал в экспедицию на Северный полюс - то ли с папанинцами, то ли для их спасения. Нелепое, неуклюжее объяснение, но что мать могла придумать иного, уже понимая, что случилось самое страшное - мужа "загребли".


Милая Елечка!

Мы тебе давно не писали, но я знала, как тебе тяжело жить и мы начинали переживать.

Бедная Леночка, не перестанет мучиться. И тут я лежала, сначала сердце тогда закупорка

вен. Второй день как на улицу иду и Леночку првожаю на работу. Бедная ей необходим воздух,

но всегда теперь не хватает денег, хотя мы очень скромно живем. Каждый день мы об Вас

говорим, милые дорогие. У нас много писали в газетах о северной экспедиции, и мы немало

беспокоились о Юрочке, тепер он как герой вернулся. Целый мир смотрит на эту событию.

Скоро он будет у Вас. Как Ваша старая мамочка за Вас радуется. Будет Вам чудное лето

видеться с папой. Пиши, как только Юра вернулся.

Когда я впервые познакомился с этим письмом бабушки, здесь вздрогнул: представил, каково было моей матери читать эти радостные слова о муже, - ведь уже пришла страшная догадка...

Скоро у Вас каникулы и Вы все отдыхаете. Славик молодец и поздравляю, что перешел в

третий класс. Как я хотела их видеть. Моя Светланочка и Славик, будет ли это еще?

Ты не много отдыхать должна, силы на зиму собирать, моя любимая дорогая. Сколько из

тебя силы вышло, когда ты день и ночь за Юрочки безпокоилась. Очень хорошо, что у тебя

огородик есть, только я боюсь, что ты не переутомилась. Желаю Тебе горячо любимая,

хорошую лето и счастливую встречу с Юрочки.

Ты спрашиваешь, что летом делать будем. Леночка хотя имеет долги, хочет чтоб комнату

с Юрмала взять, у нее будет месяц отдыха, потом будет очень трудно зимой с концами

связать.

Я очень хотела, чтоб Леночка одна у веселых людей себя устроила, тогда меньше денег вышло,

если б меня не было. Она из-за меня и папы не может хорошо одеваться, не может гостей

позвать, она живет как монашка. Все из-за денег. Она хорошенькая и славная, милая, но, к

сожалению не кокетка, и я очень боюсь, что я умру, и не найдет себе счастья. Я это говорю,

моя Елечка, зачем я вечно больная мать, ничего не могу работать и моя Леночка не имеет от

жизни ничего. Ты это не пиши Леночке, я ей здесь никогда не скажу, как скучаю, она и так

стала нервной. И видно горько ей на сердце.

Папа у брата, Леночка шлет деньги каждый месяц, ей надо целый день работать на этот

пансион, и я чувствую, что он еще хочет деньги, все стало дороже.

Ты, дочинка, пиши нам, как только Юра приедет, я так много плакала и безпокоилась за него

и теперь очень неспокойна. Сколько он наверно пережил, бедняшка. После очень тяжелой

службы он должен отдыхать. Елечка, я начинаю русский язык забывать и очень трудно

писать, усталость. Леночка пишет и говорит на латвийский язык и тепер учится еще на

французский, говорит уже хорошо. Она беспрерывно занята ни минуточки не отдыхает.

Я тоже хорошо говорю по-латышски. Здесь очень красиво, все цветет, жаль, что ходить

могу мало.Теперь еще, дорогая. Я думаю скоро будет день рождения Светика. Желаю ей

много здоровья и счастье и очень жалею, что не могу иначе обрадовать. Теперь будьте

Вы ей День Рождения очень весело провести. Юрочка будет у тебя, у своих любимых людей.

Чудно, правда? Славик так сознательно газеты читает и за все интересуется. Целую их

крепко крепко. Как папа пишет, он всегда Вам передает сердечный привет. Леночка его не

может взять, жизнь чересчур дорогая.

Я знаю, как теперь неспокойно Юрочку ждешь. Скоро уже, через три недели он уже будет у

Вас, моя хорошая. Больше 2 года прошло и какие тяжелые, тепер одна радость.

Тепер с нетерпением ожидаю твое письмо, моя хорошая, дорогая, милая девочка.

Леночка сейчас тебе пишет. Целую крепко и люблю. Юрашечку целуем, и я горда, что имею

такого героя, как сына.

Пиши. Люблю Вас

Ваша старая Мама.


Да, моя мать ждала мужа "неспокойно"... Интересно, что бабушка обращения к нам писала с заглавной буквы: "Вы","Вас". Здесь выражалась не только любовь, но и уважение, что свойственно, видимо, добрым людям той поры.


N4, 22 марта 1939 года

Тогда мама поступила на заочное отделение московского педагогического института, так как не имела высшего образования. Это предпоследнее письмо бабушки краткое, она упоминает некоторых своих родичей, оставшихся для нас незнакомыми.


Моя дочинка!

Наконец-то пришло твое письмо и какое это было для меня счастье. Если бы знала - как я

мучилась не получая от тебя известий. Елечка милая теперь прошу тебя очень сделай

мне одолжение и пиши мне каждый месяц хоть пару строк, живы ли Вы и здоровы ли?

Ты молодец, что снова взялась за учение, боюс только, что ты надорвешь свое здоровье. Как

я счастлива, что у меня такие дети и как горжусь своими внуками, которых ты так хорошо

воспитываешь. Ты вперед испытаешь с ними много счастья и радости. Радуюсь, что у тебя

есть и верные друзья. Когда будешь писать приложи для папы пару строк, я ему перешлю.

Очень благодарна твоей подруге Шуре.

Тетя Элла тебе кланяется. Маргид замужем, имеет годовалого сына. Они к нам изредка

заходят. Я очень постарела, мне трудно долго писать.

Ну дочинка целую Вас всех и обнимаю крепко прикрепко. Я уже устала, целую Вас и люблю,

милая дорогая моя.

Твоя любим. Мама.


Не могу удержаться, чтобы не заглянуть в тогдашнее будущее мамы и тети Лены. Им предстояли впереди тяжкие, горькие годы, потребовавшие столько мужества и сил, что представить заранее было невозможно. А жизненная судьба моей сестры в чем-то напоминает судьбу Лены - лучшие годы сестра отдала заботам о матери. Не хотелось бы произносить громких слов, но уверен: именно так и должны вести себя настоящие люди в любых, самых сложных обстоятельствах.


N5, последнее из сохранившихся писем, лето 1939 года

Письмо вызвано известием о болезни моей сестры, ей тогда делали хирургическую операцию. А мой отец, по легенде мамы, "задержался" в Арктике, попав на зимовку и т.п.


Моя Елечка!

Я ждала твое письмо даже мучилась, что у тебя есть. Бедная моя дорогая, мучительно ты

пережила, и любимая моя Светик, не могли мы с Леночкой успокоиться и ждали твое письмо.

Бедняшка, она наверное совсем слабая и худая стала, а как я рада, что она операцию тяжелую

и болезнь пережила. Скоро совсем поправится, ты уже наверно в санаторию перевела. Тысячи

раз целую ее лублю бесконечно.Тебе тоже нужно бы поправиться. Елечка, ты работаешь

через сил, а эта страшная болезнь тебя совсем изнурила.

Вашу карточку получили. Очень жалею, что Юра не может приехать к Вам, сердце болит.

Но время проходит и все будет хорошо.

Мой знакомый может посылку Вам отправить, ты только сообщи какой адрес

прислать.Теперь сама ничего не могу прислать, так как у нас тоже плохие обстоятельства,

и бедная Леночка как рыба без воды. Жалованье ей уменьшили, а лекарства и доктор

тоже дорогие. А милый дядя требует, чтобы если папа у него живет, плату хорошую.

Папа теперь у него обработал его сад, посадил овощи и т.д., а тепер пишет, что он должен

за папу 5000 латов. Это письмо Леночку очень обидело. Мы от них ничего небрали, папа

работал сколько мог. Бог с ними. Тепер Леночка должна ему за папу каждый месяц платить,

а то он пришлет папу сюда, этот милый миллионерчик.

Елечка, ты знаешь сколько Леночка за годы здесь перемучилась. Три года она учила детей у

богатых, которые ее закупали, тогда все-таки выучила за 4 месяца латышский язык, после

тогда 2 года в аптеку как ученица, держала экзамен латышского языка. И год назад как

ассистентка в аптеке. Ее уважают и любят. Леночка прекрасный человек, она храбрая.

Счастлив тот человек за которого она замуж выйдет.

Да, тете Лене пришлось быть храброй еще долгие годы. Думаю, и муж ее был с ней

счастлив, о чем рассказ впереди.

Недавно у нас был Алекс с женой он славный человек. Он свою имуществу потерял тепер

служит в Лаборатории. У нас славная меблированная комната, и я даже могу немного на

дворе сидеть.

Ты пиши, что прислать и адрес напиши и прости меня что плохо тебе пишу. Милая, я уже

забыла русский язык и руки трясутся. Прости.

Твоя Мама.


N6, 23 августа 1939 года

Это письмо прислано не от бабушки - от тети Лены. В нем расскзано о последних днях жизни Марии-Гертруды Таурин и ее кончине. Почти шестьдесят лет прошло с тех дней, и я сейчас опять чувствую, что включаю машину времени. И возвращаю, хоть и условно, к жизни родного человека.


Елечка, Елечка! Нашей мамочки больше нет! О, как ужасно и больно! Наша мамочка

скончалась в ночь на 19 августа в половине второго от эмболии и тромбоза в мозгу. Причина

этого - ее больное исстрадавшееся сердце. Когда меня вызвали к ней со службы, было уже

поздно - она больше не узнавала меня - лежала в агонии в сильнейшем параличе. Она

страшно мучилась и долго - больше 12-ти часов, и хотя врачи утверждали, что она ничего

не чувствовала - я не верю им. Молила бога послать ей скорую смерть, и вот наконец

в половине второго ночи наша мамочка отстрадалась: плотно сжались бескровные губы,

широко раскрылись глаза. Я их закрыла своей рукой. Наша мама успокоилась навеки.

Ах, Елочка, Елочка!

Умерла мама на взморье, где я с ней проводила 4-х недельный отпуск и потом решила ее

оставить еще одну на свежем воздухе и выезжать к ней каждую субботу. А она за это время

почувствовала себя скверно, но ничего мне об этом не сообщала, даже утром 18-го, когда с

ней случился удар левой стороны тела, она не велела меня вызывать, потому что был день

моих именин и она меня не хотела волновать.Наша мамочка жила только для нас и до

последней минуты оставалась себе верна.

Вечером 19-го мы перевезли ее в Ригу. Вилли и тетя сделали для меня все возможное. Вилли

раздобыл деньги, бегал и ездил со мной целый день. Я не знаю, что бы делала без него. И вот

вчера в 5 часов мы похоронили маму. Она лежала в гробу такая спокойная и бесконечно

дорогая. Я с ней все время беседовала, и она дала мне силы продержаться без слез до конца.

Ее могилка утонула в цветах, и кругом стояла почти вся молодежь - мои друзья и родные.

Все были так хороши к маме и ко мне.

Я поживу здесь еще 2 недели, потом переберусь к тете в девичью комнату. Пока обо мне не

беспокойся. У меня есть цель - отработать долги, которые я наделала во время летних

каникул и мамочкиных похорон, а на это нужны месяцы.

Папа здесь тоже - уезжает через неделю - целует Вас всех. Я тоже.

Твоя несчастная сестра Лена.


Единственное письмо моего деда - Иоганна Таурина, 23.VIII.39


Моя дорогая Эльзочка! Наша мамочка скончалась 19 августа мы ее похоронили, и милые

отзывчивые знакомые, которые почитали маму и явились отдать ей последний долг, сложили

целую гору прекрасных венков на ее могилу. Мама в гробу лежала с очень спокойным хорошим

лицом. Леночка присутствовала ко последним минутам маминой жизни и после смерти

закрыла ей глаза. Теперь пиши Леночке почаще, дабы успокоилась. Сообщи твоим всем, что

нашей Мамы нет уже.

Крепко целую Вас всех и внучат.

Папа, Рига.


Еще немного о бабушке


Из рассказов матери я кое-что о бабушке знал и раньше. То, что она была музыкальна и давала уроки на фортепьяно. То, как сурово и мудро воспитывались ее дочери: уже в возрасте 12-15 лет они по очереди полностью вели по очереди домашнее хозяйство - убирали дом, готовили обеды, принимали гостей. И потом, уже в нашей жизни, мама иногда готовила блюда, которым научилась у своей матери.


Елена Таурин


Далее будут сохранившиеся письма тети Лены. А я сейчас очень ясно вспомнил ее зрительный образ - от тех двух с половиной суток, в которые мог видеть тетю Лену. Еще раньше, по фотографиям, присылаемым ею, она тоже казалась какой-то обобщенной иностранкой, человеком из другого мира. Она была высокой, как и мама, худощавой, с тонкими чертами лица. Но ярче всего запомнилось и поразило меня, тринадцатилетнего, ее непонятное спокойствие. При встрече с сестрой на Рижском вокзале 22 июня 1941 года она не плакала, лишь медленно качала головой. И движения ее были медленные, а говор раздумчивый и чисто русский, акцента не помню. Еще запомнилось, как она меня гладила по голове, слегка ероша волосы. Но совсем забылось, о чем она говорила с нами. Впрочем, они с мамой старались уединиться и побеседовать без нас, что понятно. И на вокзале, когда мы бежали к каким-то запасным путям, чтобы прорваться на тот поезд, уходящий в Москву, мы толком так и не успели попрощаться с тетей Леной. Поезд запомнился: дачные небольшие вагоны непривычной конструкции, не советские, покрытые пылью зеленые вагоны. Тогда моя мать тоже не плакала - не успела заплакать...

А теперь - снова в начало тридцатых годов.


N1, без даты, видимо, 1933 или 1934 годы

Сразу выявляются два обстоятельства. Тетя Лена прежде всего думала, как бы помочь родным людям - в данном случае сестре. И, во-вторых,становится ясным, как не просто им было начинать новую жизнь в Латвии. Хотя почему "новую"? Они там пробыли уже более десяти лет! Как и что было за эти "пропавшие "годы - не знаю. Могу догадаться, что тогда дед еще работал и чем-то обеспечивал семью. В письмах тети Лены меня до сих пор поражает почти безукоризненная грамотность в русском языке.Потом, как было сказано, она срочно выучила латышский, освоила французский, позднее овладела испанским. То есть она умела приспосабливаться к обстоятельствам, выпавшим на ее долю. Но особых наград за это не получила...


Дорогая Елочка!

Твое последнее письмо порадовало за вас хоть немного.

Напиши, Елочка, что тебе лучше прислать - 4 кг. муки или 4 кг. сахара. Как только заведутся

лишние деньги, вышлю тебе обещанную посылку. Пока что не могу. Была масса

непредвиденных расходов и с нашей квартирой, откуда мы снова должны съезжать, бо здесь

очень холодно, сыро и дорого.

Теперь предстоит беготня в поисках пристанища. Надоело все по горло. Сколько лет мы

здесь, а все еще не можем устроиться по-человечески. Конечно, я страшно рада тому, что

устроилась, хоть и в пригороде, но все же в Риге. Рада тому, что у меня специальность на

руках, и такая, в которой я нахожу интерес, и это для меня большое удовлетворение.

Поглубже в себя стараюсь не заглядывать, да и тебе, Елочка, не советую. Довольно тебе

и собственных "миллионов терзаний". Когда-нибудь судьба приведет, встретимся и

откроем друг другу повесть своей жизни. В письмах это трудно сделать и слишком волнующе

как для того, кто пишет, так и для того, кто читает.

Сегодня у меня брюзгливое настроение, северное, не стоило бы браться за перо, но не хочу

тебя заставлять так долго ждать с ответом.

Да, кроме того, напиши, пожалуйста, маме.

Как поживают детки? Вечно путаю день рождения Светланы - июнь или июль. Жду

с нетерпением карточек карапузов.

Целую бессчетно Вас всех. Пока пиши на тетин адрес.

Лена.

N2, 31 марта 1935 года

Дорогая Елочка, письмо твое премного опечалило. Значит, снова у тебя жизненные

неурядицы, но, если не ошибаюсь, ты к счастью на этот раз не падаешь духом, и это хорошо.

В конце концов все образуется. Все же пиши немедленно, какие у Вас с Юркой планы и виды на

будущее. Нас эта неизвестность удручает очень. Пиши также о ребятах.

Много писать не буду, оставляю место для мамы. Светик нам уже давно не писала , а я жду

от нее письмецо. Целуй ее от меня, а также твоего полуотрока-сына. Семь лет ему,

подумать только. Вот и снова звучит в ушах лейтмотив долгих лет:"Когда же увидимся,

наконец?" Пиши,Елочка, поскорее. И будьте все счастливы и здоровы.

Ваша Лена.

Неурядицы, о которых упоминается здесь, были связаны с очередным увольнением отца. Мы к тому времени перебрались из Горок-Ленинских в Остафьево и брезжил уже контракт папы на Енисей.


N3, Рига, 15 декабря 1936 (?) года

Дорогая Елочка!

Спасибо за поздравления, но у меня год кончается и, наверное, начнется снова не очень весело.

Мамочка больна - и серьезно, и я так боюсь за нее. Недавно у нее случился странный припадок,

в котором, конечно, и сердце играло роль немалую. Врач, который ее лечит, опасается, уж не

нарыв ли у нее какой в желудке, но выкачать желудок вследствие ее состояния нельзя. Все

же будем надеяться на лучшее, я думаю, что опухоли нет никакой. Быть может, это от

желчных камней или песка. Но за сердце ее я ужасно боюсь.

Ах, Елочка, если б мы были вместе! Я за себя не ручаюсь, если с мамой случится что-либо

дурное, бо только из-за нее я не поступила так, как собиралась уже 5 лет назад...

Я это понял в том смысле, что тетя Лена была готова покончить счеты с жизнью.

Вероятно, их положение тогда было совсем уж невыносимым.

...Ну, да что говорить. Бог даст, мамочка поправится и у меня будет другое настроение.

Юрке я пока не могу писать все по той же причине. Если мамочка будет хорошо себя

чувствовать, то я поеду на 2-3 дня на Рождество к тете, больше из-за папы, чем из-за себя.

Тетя меня искренно любит, не то что дядя, и желает, чтоб я навестила их, а я хочу, чтобы

папа там смог остаться на зиму. Он должен к нам приехать пока послезавтра.

Юрке передай мой искрений привет и скажи, что очень горжусь им и рассказываю о нем всем

своим знакомым. Перецелуй от меня деток. Если, Елочка, у тебя будут какие-нибудь

волнующие известия, так ты пиши на тетин адрес. Твоя Лена.


N4 - племяннице Светлане Титовой, начало 1937 года

Моя любимая Светланочка, слышала от мамы, что ты снова больна. И очень беспокоюсь

за тебя. Но ты не волнуйся и не плачь - не беспокойся, что пропускаешь уроки, думай о том,

моя ненаглядная девочка, чтобы поправиться. Тетя Лена хочет тебя видеть веселенькой и

бодрой. Я верю, что когда мы встретимся, то будем с тобой и Славой большими друзьями.

Я теперь только и мечтаю о дне нашей встречи.

Если будет возможно, пошлю тебе туфли. Они хоть и простенькие, но довольно изящные,

надеюсь, тебе понравятся. Только каблук не низкий, а 3/4, иначе не получить, хоть и обегала

все главные улицы с магазинами. Я тоже ношу туфли на таком каблуке и ничего - довольно

удобно. Пишу тебе в этих туфлях, проверить надо и разносить.

Милый Светик, поторопи маму с ответом и сама пиши мне тоже, я так рада, когда получаю

твои письма. Славик мужчина, конечно, не признает таких сентиментальностей, как писание

писем, но люблю я Вас одинаково. Целую Вас крепко-прекрепко.

Пьешь ли ты чай, о котором я писала? Желаю тебе поскорее поправиться и не простужаться

впредь.

Ну, моя девочка, спокойной ночи.

Твоя любящая и обеспокоенная тетя Лена.


N5, 1937 год, без точной даты

Дорогая Елочка! Очень рада, что у Вас теперь понемножку налаживается и жить стало

легче. Рада за Светика, что она поправляется.

Что касается твоей помощи папе, то я справлялась у нас на почте, и мне сказали, что деньги

принимают и выдают здесь адресату на руки сколько угодно, все зависит от разрешения: есть

ли у вас право высылать деньги в другую страну. У нас, например, для этого нужно особое

разрешение валютной комиссии. Притом деньги сюда лучше присылать в долларах,т.к.

червонцы у нас официально не котируются, а на черной бирже их трудно да и с большим

убытком можно сбыть.

Посылаю тебе фотографию: я с коллегами по службе.И пару фасонов мод, может, они

пригодятся.

Будь, Елочка, и постарайся поправиться. Когда у Вас снова занятия? Крепко целую тебя и

деток.

Лена.


Память, особенно детская, всегда избирательна. Я вот хорошо запомнил листы из какого-то латвийского журнала и вырезки - схемы выкройки, о которых писала тетя Лена. Вряд ли мама сумела выслать деньги для отца, в СССР это было наверняка запрещено.


N6. 7 июля 1937 года

Дорогая Елочка, твое предпоследнее письмо нас очень встревожило и опечалило, но надеемся,

что Светик теперь вне опасности и что ты ее хорошо устроила. Целуй Светика и Славика и

скажи, что мы очень рады тому, что получили их фотографии. Между прочим, ты ничего

не пишешь, получила ли мое последнее письмо, в которое я вложила свою большую

фотографию для Светочки, ко дню рождения. Ответь, Елочка, не забудь на этот раз.

Очень жаль, что Юрке не удалось освободиться, но что делать, год в конце концов проходит

быстро и, кто ведает, быть может участие Юркино в экспедиции принесет Вам удачу в

дальнейшей жизни...

К моменту написания этого письма тетя, видимо, уже получила извещение мамы - выдумку о том, что его задержали "в экспедиции". А отец был уже в Красноярской тюрьме. Понятен намек тети Лены об удаче для нас после возвращения отца, - это значило, что прекратятся гонения на него, о которых тетя догадывалась.


...Каковы у нас дела с папой - ты знаешь из письма мамы. Меня прямо преследует какой-то

злой рок - только начнешь вздыхать понемногу и помаленьку подниматься в гору, как

снова что-нибудь трах тебя по голове, - и всем твоим и без того скромным планам и

мечтаниям конец. Теперь мы находимся точно в таком положении, как два года назад,

когда я служила в аптеке, т.е. ходи обтрепанным или урезывай в еде. А в этом году я так

хотела повезти мамочку хоть на две недельки на взморье, думала занять лат 60-70 для этой

цели. Ну, а теперь, после дядиного письма, об этом думать не приходится. Я поэтому и

не использую свой отпуск. Когда тетя 2 года назад была у нас, то она убедилась, как трудно

живется в городе, и хотела мне помогать посылками. Но это так и осталось, а теперь

выходит, что папа, по выражению дяди, их объедает, и я должна за это посылать

ежемесячно сумму, которая очень больно отразится на моем бюджете, тем более, что

собиралась копить деньги на зимнее пальто. Эх, ну да бог с ними, не хочется даже и думать

о таких людях. С какой радостью я взяла бы папу, чтоб не зависеть от них!

Посылаю тебе три любительских снимка из моей клубной жизни, один из них пошли Юрке со

значением от меня. Гребля - это, пожалуй, единственная моя отрада, и нигде я себя так

хорошо себя не чувствую, как на воде. Конечно, парусный спорт нравится мне еще больше, но

куда нам до него, это занятие для богатеев.

Итак, Елочка, пиши немедленно, а то мама волнуется, как здоровье Светика и все прочее.

Твоя Лена.


Как они жили в материальном плане - ясно из письма. "Дядя" - родной брат Иоганна Таурина, и его отношение к деду, конечно, странно и дико для нас... А фотографии тети Лены в спортивной лодке тоже запомнились, - гордился тем, что моя тетка умеет хорошо грести.


N7. 22 марта 1939 года

Почему-то не сохранилось ни одного письма 1938 года, в течение которго маме приходилось тянуть легенду о возвращении мужа из экспедиции. Но кажется мне, что тетя и бабушка догадались о сути и лишь подыгрывали нам.


Елечка, как я рада, что у тебя славная и разумная детвора и как я люблю их заочно. Порой мне

невольно хочется роптать на то, что судьба наставила много крестов в моей жизни, хотя

бы и тот, что мне не суждено видеть любимых детей моей Елочки. Моя дорогая, мне ведь

тоже стукнуло 37 лет, и хотя никто мне их не дает и считает меня веселой и

жизнерадостной, но в глубине души я стала отчаянной пессимисткой и если живу много лет,

то только из-за мамочки и для мамочки. Папа сможет жить без меня и дальше. Недавно мы

познакомились с одной молодой и талантливой поэтессой - русской. Она как-то в один вечер

сблизилась с мамой, и мама по-матерински поцеловала ее в лоб. Потом она говорила моему

другу, что у мамы "просветленное лицо, как у людей, прошедших в жизни сквозь чрезмерные

страдания". И она права. Такова наша мама.

6-го день рождения Славика, так пожалуйста передай ему эту карточку. Как жаль, что я не

могу передать ему что-нибудь, что его порадовало бы больше.

Целую тебя и деток несчетно раз. Пиши, как твои успехи в учебе и что тебе это дает.

Твоя сестра Лена.


N8, 30 июня 1939 года

Дорогая, ненаглядная Елочка, задержала письмо к тебе, ибо у меня в последнее время не было

совершенно ни минутки, и вот сегодня пишу тебе, находясь уже четвертый день в отпуске.

У меня месячный отпуск, так как я не использовала прошлогодний, и вот решила провести его

с мамочкой на взморье. Прежде всего нужны были деньги, и я их раздобыла, заложив в

ломбарде свое зимнее пальто. Потом не легко было найти комнату, я два воскресенья подряд

отбивала ноги в поисках чего-либо подходящего. В конце концов нашла недорогую и очень

красивую комнатку в пяти минутах ходьбы от моря, и мы с мамочкой блаженствуем. Если

погода позволяет, лежим целый день у моря, я - на дюнах, купаюсь и загораю (как цыганка

буду!). Постараюсь этот месяц ни о чем не думать, а жить только моментом, это пойдет

на пользу моим нервам. Так я рада за мамочку, не могу тебе сказать, она прямо ожила здесь.

Дай бог только хорошую погоду!

Это письмо - меньше чем за месяц до смерти бабушки, описанной выше. И дальше тут - новые страдания для моей матери, потому что тетя Лена начинает расспрашивать об отце.

...Елочка, а теперь главное: неужели Юрка еще не вернулся домой? Пиши немедленно, мы с

таким нетерпением ждем вестей от Вас. Наши местные газеты с самого начала экпедиции

на Северный полюс были полны сообщениями о ее достижениях, местонахождении,

перипетиях и т.п. Мы с сугубым интересом следили на ними. В прошлую субботу сообщили,

что почти все участники экспедиции прибыли в Москву и были встречены овациями. Неужели

Юры нет среди этих счастливцев? Не хочется верить.

Если он вернулся, то поздравь его от нас и крепко поцелуй его в сопатку. И скажи, что я им

горжусь, твоим полярным медведем. Елочка,посылаю в этом письме карточку для Светика,

это на ее День Рождения.

Поздравляю деток с переходом в высший класс, скажи им, что мы ждем тоже от них

весточек - давно не имеем.

Ну, пока, Елочка, всего-всего хорошего. Если собираешься ответить до 25 июля, на что я

сильно надеюсь, то пиши по адресу: Латвия, Рига, Юрмала, Меллужи 1, проспект Меллужи

N19 Таурин.

Целуем Вас крепко, наши родные, и желаем счастья.

Лена


Теперь следует скачок сразу в середину 1940-го года, который принес реальную надежду на встречу сестер. Мне этот год запомнился прежде всего тем, что в Советском Союзе перешли на семидневную рабочую неделю - до тех пор у нас была шестидневка, и названия дней "понедельник", "вторник" и т.п. казались нам пустым звуком. И еще - удивительно ясно стоит в памяти день Воздушного Флота 18 августа, когда мать возила меня на праздник в Тушино.Это был последний подобный парад перед войной, показывали новые типы самолетов, а я очень интересовался в то время техникой, особенно авиацией, как и все советские мальчишки."Наши" самолеты тогда успешно "разбомбили" вражеский завод на земле, высадили парашютный десант, один парашютист зацепился стропами за хвост самолета... И мать страшно рассердилась, когда увидела, как ребята футболили хлебную горбушку (вот и накликали голод военных лет, как я подумал позже).


N9, 11 мая 1940 года

Елочка, моя бедная, моя родная! Сердце обливается кровью за Юру, так рано покинувшего нас,

за тебя, за твоих детей, но у меня нет слез. Как не было их в тот страшный момент

маминой смерти и в день ее похорон. И мне нечем утешить тебя, это сделают твои дети.

Поддержать тебя могло бы мое присутствие, прилетела бы к тебе на крыльях моей

безысходной тоски. Тогда мы могли бы поплакать вместе о наших дорогих ушедших и наши

глаза стали бы снова видеть солнечный свет, скрытый от наших взоров бесконечным горем.

Да, сестра, с Юркой ушла, закрылась страница нашей юности, но..."не говори с тоской "их

нет", а с благодарностию - "были"...Больше об этом писать никогда не буду.


Да, мама уже написала сестре о вызове в Подольский НКВД и о том, что ей там сообщили. Стыдно, но совершенно не помню, как я сам принял весть о гибели отца. Пожалуй, все же не поверил,объяснил себе, что все это ошибка и отец вернется все равно. Иначе, почему же ко мне приходили сны, в которых он присутствовал именно живым...


...Елочка, моя любимая,как я понимаю тебя, когда пишешь, что твоя боль ширится все и не

проходит. Так и со мной. 19-го уже 9 месяцев, как не стало нашей мамочки, а я все еще

прохожу разные этапы страдания и не могу примириться с этим. Мы с мамой жили, как

два дерева, сросшихся друг с другом - молния попала в одно, а другое осталось жить, да

зачахло. Так и будет со мной. Ты - другое дело. Светлана, Славик - ведь это твоя надежда и

цель, твои звездочки путеводные. Юркины дети - знать недаром, хоть и недолго, пожил он

на свете. Они помогут тебе, и какое счастье, что они хорошие ребята. Мир праху их отца!

Но вот Светланочка - я в таком беспокойстве за нее. В ее возрасте угроза туберкулеза... Нет,

нет, тут надо что-предпринимать. Встряхнись, Елочка, от своей апатии силой материнской

любви - и спасай свою дочь.У вас ведь, говорят, хорошо налажена медицинская помощь,

санатории и пр. Света должна попасть в санаторию, но только не для больных легкими, туда

ее посылать нельзя ни в коем случае. Светик ведь в переходном возрасте, вот где вся

опасность. Елочка, пиши тотчас о Светике все подробно.

Должна тебе сказать еще одну печальную весть: наш папа слепнет. На один глаз он уже не

видит совсем, а другой - как в тумане. Я его выписала сюда, в Ригу, к специалисту. Оказалось

- склероз, надежд никаких. Дядя воспользовался его отъездом и прислала письмо, в котором

сообщает, что у себя его больше видеть не хочет. В Риге мне устроить папу невозможно, я

ведь живу в девичьей комнатке. Послала в Валку его и с помощью тети Розалии устроила в

пансион к одной женщине. Для меня это известный удар в том отношении, что я еще не

выплатила своих долгов, а расходы теперь увеличиваются.Я уже было стала мечтать, что

начну копить деньги на поездку к Вам, а теперь все отодвигается.

Проклинаю тот несчастный день, когда у нас созрела решимость расстаться. Мы,

которые так любили друг друга, могли всю жизнь поддерживать друг друга, а вместо этого

должны страдать в разлуке.

Елочка, папа спрашивает, как у Вас дела, ответь лично. Пиши мне чаще, я буду также

отвечать, хотя писать мне тяжело, тоскливо.

Поцелуй Светика, Славика за меня. Люблю тебя бесконечно и страдаю без тебя.

Твоя Лена.


И все-таки сила великой, настоящей любви дает иную силу, поддерживает в невыносимых обстоятельствах. Моя мать узнала о смерти мужа, тяжело заболела дочь, у тети Лены слепнет старый и беспомощный отец, душит безденежье, а они, сестры, ободряют друг друга и находят единственные, н верное, слова, умеряющие боль и тревогу... Если и возможна жизненная учеба, учет опыта поколений - совет в таком плане должен звучать полезным и принимаемым к сведению. Увы, учатся чаще на собственных ошибках и бедах.


N9.Рига, 17 июня 1940 года

Моя родная, бедная Елочка!

Получила твое письмо, в котором ты пишешь о вновь постигшем тебя горе и неудачах, и

сердце мое не знает покоя. Пиши почаще, как здоровье Светика. Когда она вернется из

больницы - постарайся устроить ее все же в санаторию. Лето так коротко, надо его

использовать. Мне врачи в свое время несколько раз предлагали пожить в санатории, но я,

конечно, всегда отказывалась. На кого бы я оставила мамочку? Если б ты знала, Елочка, как

отзываются о нашей мамочке знакомые! Я не могу поверить, что она умерла, я верю в то,

что она только ушла далеко-далеко и надолго, и мы встретимся - все мы...

Тогда моей матери удалось устроить дочь в подмосковный санаторий, помню, как мы там навещали сестру. И нам тоже помогали - коллектив маминой школы, ее директор, московские друзья...

...Завтра уезжаю на взморье на одну неделю, где проведу свой отпуск в полевом санитарном

обучении. Я ведь писала тебе, что посещала зимой 4 месяца самаритянские курсы, теперь

это будет еще как дополнение к ним. Больше отпуска не возьму и некуда мне ехать одной.

Скоплю эти две недельки... авось пригодятся они мне на заветную поездку к Вам, хотя

надежда очень слабая. Во-первых, деньги, а потом - все иные препятствия. Этот месяц я не

только не могла заплатить ни сантима долга, а наделала новых. Приезжал папа из Валки,

нужно было свести его к частному врачу-специалисту (папа не имеет больничной кассы и не

считается сельским жителем). Нужны были и две пары очков, лекарства и т.п.

Единственное утешение мое, что видеть он стал немного лучше и может теперь разобрать

самый большой шрифт в газете.

Прости, что пишу сбивчиво так. После маминой смерти я начала чувстовать просто

физически свое сердце, и в те дни, когда я его чувствую, меня охватывает какое-то

беспричинное беспокойство - не читается, не сидится на месте и писать не могу. Не писала

бы тебе и сегодня, если б не знала, что ты ждешь моей весточки, родная.

Целую тебя, деток и...шпицу!

Твоя сестра Лена.


"Шпица" - это наш пес Джим. Когда я впервые прочел это письмо, где тетя Лена жалуется на сердце, подумал: если б она знала, сколько переживаний и горестей ей предстоит еще впереди... Все же хорошо, что мы не знаем своего будущего, иначе помирали бы на много лет раньше предназначенного срока. Учеба на "самаритянских" курсах дала тете специальность медсестры, а это увлекло ее в дальние края - и навсегда.О деде я думал реже, потому что имел мало сведений о нем. Но сейчас пришло в голову: каково ему было остаться одному, слепому, в конце жизни - еще семь лет он прожил в Валге...

В этом письме тетя ничего не пишет о подступающих грандиозных сдвигах в судьбе страны, где она жила. Да и в начале следующего письма о переменах в Латвии она вспоминает между прочим. Хотя эти события открывали дорогу для встречи сестер.


N11. Рига, 14 июля 1940 года

Моя любимая, родная Елочка, отчего ты мне не отвечаешь на оба моих письма? Я не знаю,

связано ли это с стоянием здоровья Светика. Ты ведь знаешь, что 17 июня у нас произошли

события исторической важности и значения. Я тебе писала и ожидала, что от тебя придет

ликующее письмо, ибо надежды увидеться нам теперь гораздо больше, чем когда-либо, если не

принимать во внимание всякие мелкие обстоятельства - как безденежье и пр.

Но ответа нет. Пиши немедленно, что с тобой и Светланкой, я в сущности боюсь за Вас

обоих, ты еще и заболеешь от переутомления - слишком много берешь на себя в последнее

время.

Для меня, Елочка, это лето тоже невыразмо тяжело. Ровно год назад мы были с мамочкой

на берегу моря, на чудном воздухе и вместе, а теперь я торчу все лето в пыльном городе, с

огромной тяжестью на душе и так одинока, как никогда в жизни. Тети и Вилли относятся

ко мне хорошо, есть у меня милые друзья, коллеги, но что творится у меня на душе - об этом

я не могу никому сказать. Да и ни к чему. Боль о маме не прошла - и не пройдет никогда в

жизни. Доходит до того, что я должна гнать каждую мысль о ней, не могу смотреть на ее

портрет, а то чувствую, что способна кричать, как зверь. Теперь меня поддерживает

только одна мечта: свидание с Вами, а там жизнь покажет, что делать.

Я получила два урока русского языка, думала эти деньги откладывать на поездку к Вам, а

вместо этого они целиком идут на папину плату, да еще не хватает. Жалованья мне не

прибавили, а жизнь с прошлого военного года стала дороже.

Но ничего, надежды не теряю, лишь бы Вы были живы-здоровы. А то, ах как хорошо было бы,

если б ты с детьми могла приехать сюда пожить на взморье - это у нас летом чудесно. Ну, а

если бы условия сложились так, что я могла бы получить работу у вас, так опять же вопрос

о папе - куда девать его и как обеспечивать. Ведь бросить его на произвол судьбы я не могу.

Прости, Елочка, за нытье, но накопилось. Жду твоего скорого ответа. Целую Вас.

Твоя Лена.


N12. Рига, 4 января 1941 года

Это письмо - последнее сохранившееся из того периода. Реально забрезжила возможность встречи сестер.


Мои горячо любимые, родные Елочка, Светланочка и Славик!

С Новым годом, с новым счастьем! Верьте мне, что в этом году мы наверняка увидимся. Все

зависит от того, как скоро я получу место и где. Если в Риге, в том учреждении, где со 2-го

января работаю волонтеркой, то тогда летом-то хоть на недельку прикачу к Вам, а быть

может - Вы ко мне. Вот-то будет радости без границ: с тобой, Елочка, радость свидания, а

с племяшками - знакомства.

Елочка, если меня примут в это учреждение, где я работаю просто так, тогда я, быть

может, буду иметь возможность послать тебе какую-либо малость через одного любезного

человека, который мне это обещал сделать в следующую поездку в Москву. Сегодня же он

повез тебе лишь мой привет. Не знаю, удастся ли ему разыскать тебя по телефону. Сообщи,

пожалуйста, по какому телефонному номеру можно тебя отыскать из Москвы. В первую

очередь я тогда пошлю с этим любезным человеком Светику туфли, чулки и теплые

рукавички. У меня теперь две пары - одну я получила от тети Розалии.

Знаешь, Елочка, с 1 января я фактически безработная, хорошо хоть, что выплатили

жалованье за две недели вперед. Но работаю с утра до вечера - до половины четвертого

в аптечном управлении, а потом бегу в одну аптеку, где работает моя подруга, помогаю им

таксировать медикаменты, тоже из любви к искусству, без жалованья. У них полный

персонал, но я хочу познакомиться кое с кем. Одним словом, я стала страшно энергичная и

немного нахальная - посмотрим, что из этого выйдет.

Тети тебе сердечно кланяются. У них сейчас неурядицы в семье.

Мои любимые, нанаглядные, целую Вас много раз.

Ваша обеспокоенная сестра и тетя Лена.


И снова - желание хоть как-то помочь нам. И опять - трудности и преграды... Помню, что мама ездила в Москву для встречи с тем "любезным человеком". А до встречи сестер оставалось полгода.


И снова отец - всегда гонимый


Возвращаюсь к письмам отца и следующему даю порядковый номер 10, хотя хронологически оно должно стоять позже. Но оно - ключевое для понимания его характера и его судьбы. Точнее - влияния судьбы на характер.

Начало этого письма опускаю. Оно вызвано, вероятно, какими-то упреками мамы, она как будто обвинила его в недостатке стойкости и мужества. Упреки несправедливые, я уверен. Просто отец привык ничего не скрывать от жены, делиться всеми своими переживаниями и сомнениями... Но бог им судья!

Приводя этот текст, позволю себе вторгаться в него по ходу - эти замечания даются в скобках и другим шрифтом.

Прошло всего четыре месяца пребывания отца на Енисее, а сколько уже бурь пронеслось через его душу, и сколько физических и нравственных сил потребовали от него эти месяцы.


N10, 21.Х11.35, Енисейск

Привет, Ёксич!

Сегодня мне переслали из Игарки твое письмо, датированное 25.Х1...

...Порой я заключаю, что ты меня до сих пор недостаточно знаешь. Не без причин я дик и

озлоблен, нелюдим и груб. Ни христианином, ни альтруистом, ни пошлым "светским"

обывателем я не хочу быть. А подлинную мою сущность перед всеми проявлять не пристало.

Половина моей жизни прошло у тебя на глазах. Никто, нигде и никогда не хотел видеть во мне

человека. Видели, а чаще подчеркивали во мне пария, пинали меня, как антиобщественного

субъекта, как контрреволюционера и "врага народа", и терпели, держали только потому, что

я за них работал, за них думал и за них же, так называемых людей, расплачивался своей

шкурой. Так что же я по отношению к ним должен был проявлять? Я считаю, что делал и

делаю несравненно больше тех, кто меня презирает и терпит, потому имею все основания не

только отвечать им тем же, но в основной массе и презирать их...

Но весь трагизм, что вынужден терпеть и дальше, так как мне не дано того, что есть у них.

Я твердею, каменею и ухожу в себя тем больше, чем больше и несправедливее меня травят и

гонят. Ничто не бывает без прямых и всяческих последствий. И волк хищен и зол, потому что

его все гонят. Но он никогда не бросается на людей, если его не трогают. Однако и он к

старости становится слабее и уходит подальше от людей. (Свою старость папа не

однажды подчеркивал в письмах, а ведь ему было всего 34-35!) Во мне этот процесс уже

начался. Той энергии, того упорства, настойчивости и желания быть бескорыстным во

мне уже нет. Я не верю в возможную перемену отношения ко мне людей. Достаточно.

Хватит. Я теперь больше думаю о себе, о семье, о будущем - в материальном плане, нежели

с точки зрения общественной деятельности. Во мне иссякли и терпение, и надежды на

справедливость и пр.

Вот что навеяло твое письмо от 25.Х1. Ты, конечно, моя милая женушка, когда писала мне те

строки, хотела вдохнуть в меня бодрости и воскресить "былую мужественность и волю",

полагая, что я свихнулся, совсем раскис и нахожусь на грани прямого отчаяния и меланхолии.

Не бойся, друже мой дорогой! Порох в пороховницах еще есть. Силы жить хватит. Только

жить следует по-другому: "В этой жизни умереть не ново.Сделать жизнь значительно

трудней". Значит, надо быть искуснее и выдержаннее. Не горячиться, не растрачиваться,

не фантазировать, а принимать жизнь, какая она есть и накоплять силенки для драки с ней.

Беречь все и всякие силы, физические и моральные, про черный день. У МЕНЯ ЭТОТ ДЕНЬ

МОЖЕТ НАСТУПИТЬ ВО ВСЯКИЙ ЧАС.


(Выделено мной. Понятно, мрачные предчувствия жили в нем и не оставляли его).

Ну, теперь о другом. Плохо, ох, как плохо без тебя! Хоть недельку побыть с тобою. Только

всю, целую неделю, не отпуская тебя ни на час. Стиснуть в охапку, целовать бы тебя,

душить... Так,чтобы ребят на помощь "кричала". А Славка - за меня! Ляли бы не было дома,

вот мы бы с тобой и расправились.(Это я помню, так бывало не однажды.)

22.Х11. Вчера под впечатлением твоего письма я написал то, что не следовало, пожалуй,

писать. Ведь ты так меня не любишь такого. Но что сказано - то сказано, тем более, что все

это есть, было, будет.

Тебе предстоит прожить без меня два года. (38 лет пришлось!) Единственное, что тебе

могу посоветовать: тренируй себя с самого начала покрепче к разлуке. А должные

путеводители - честь твоя, ум и любовь ко мне. От степени этих трех качеств зависит

весь распорядок твоей жизни в мое отсутствие. И еще у тебя есть помога, крепкая и

надежная - ребята. С ними сейчас надо много, заботливо, умно и осторожно заниматься, что

при твоей загрузке в школе - непросто очень.

Славик! Он так меня заботит и пугает! Его последнее письмо ко мне - это ужас. Как

прекрасно он составлял, пусть даже переписывая с твоего текста, письма, и как уродливо,

с огромной массой ошибок, пропусков и небрежностей составлено последнее письмо. Это

надо устранить сейчас, сразу. Нельзя допускать, чтобы небрежность, прогрессируя, выросла

в привычку. А родной язык - ведь самое главное, без него успеха во всей его дальнейшей учебе не

будет. Раз он пошел в школу - надо это принять как серьезное начало, не утешая себя тем,

что он еще мал, молод и пр. И я очень серьезно прошу тебя уделять ему сколь можно больше

внимания. Его плохие успехи в учебе - для меня будут самым большим разочарованием и обидой.


Был, конечно, соблазн не включать этот отзыв отца о моих детских "достижениях" в книгу. А потом мне стало обидно: папа так и не узнал толком, что со второго класса учебные дела у меня пошли вполне успешно... Да, не сказал важного: в первом классе моей учительницей была собственная мать, и выделяла она меня среди остальных разве что повышенной требовательностью и, казалось, занижением оценок. Впрочем, став педагогом сам, я понял, насколько мудрой и верной была подобная линия.

Насчет "родного языка" мог бы успокоить отца: грамотность моя оказалась врожденной и почти абсолютной, причем заучиванием правил грамматики никогда не пришлось себя утруждать. Слава богу, по наследству передал это качество и дочери...

Как видишь, в Игарку я до сих пор не попал. Без рабочих из Москвы или вообще из Центра,

видимо, не сдвинуть дела. Надо прораба, бухгалтера, начальника снабжения и пр. Надо

рабочих! Все уже необходимо заготовлять к лету, а я еще с Игаркой ничего не выяснил.

Сдается, Новый год встречу и проведу в своей одиночке... Ну, я живу в Енисейске

по-прежнему: день да ночь - сутки прочь. Хотя проклятая ночь! - как она тянется.

Я просыпаюсь в 5 часов и до 9 часов буквально мучаюсь от безделья. Света нет, а спать

тоже не могу. А как только вспомню тебя, становится грустно, и тяжело и досадно.

Сейчас готов бить морды новым жильцам - две семьи появились в гостинице. Наверное,

это беглые жены с их альфонсами, так кажется по наблюдениям за их поведением. Но зав.

гостиницей обещал скоро от них отделаться, так как вчера произошел какой-то скандал

в мое отсутствие.

Ну, надо идти на завод. Зайду на почту, нет ли от тебя весточки.

Будь здорова. Прощай.

Напиши, что увидишь в театре.

Ю.

А все-таки я прежний, не бойся. Ничего не изменилось. "Не такой уж горький я пропойца,

чтоб, тебя не видя, умереть..."


Я не помню папу молчаливым и угрюмым, наоборот - всегда он бывал со мной весел и разговорчив. Наверное, потому, что чаще видел его дома. Хотя нередко он брал меня и в поездки по округе, на автомобиле - в Подольск или в Москву, или на "линейке", такой телеге на мягких рессорах и с продольными сидениями. Ощущение счастья от тех поездок осталось навсегда.


Конец первой осени


Снова подумалось: включил сюда пока лишь письма за четыре месяца пребывания отца в Заполярье. Четыре месяца - а как много своих мыслей, чувств, надежд, гаданий он сумел перенести на бумагу и тем самым - оставить в памяти людей. Тех, кто имел доступ к его письмам. (Вряд ли его перепиской поначалу "интересовались" суровые органы.)

А еще я сообразил,что жизнь все же сильно изменила людей с тех пор, сегодняшний гражданин страны вряд ли стал бы так подробно и пространно рассказывать о своем житье-бытье...

И тут же споткнулся. Сегодня - 4 декабря 1992 года. Пора писать и отправлять поздравительные новогодние послания. Но нет российских марок и конвертов да и деньжат жалко, потому как стоимость почтовых отправлений в Россию возросла за полтора года в ...1000 раз. Нехватает нахальства разорять друзей и знакомых - им ведь на ответы тоже надо тратиться.

Подсчеты эти могут показаться мелочными и недостойными. А вчера подрались "народные депутаты". Среди"демократов", начавших драку, был и отец Глеб с крестом на груди. И я подумал: пусть этим и ограничится: кто победит в честном бою, тому и власть достанется!

Лезет, продирается сюда современность, где честностью и благородством и не пахнет. Но я ее не пропущу!

А писем отца в 1935 году было еще пять. И сейчас я сделаю как бы их обзор, отдав приоритет, как любят вещать нынче, проблемам деловым. Потому что для жителей моей страны в те времена ДЕЛО стояло чаще всего на первом плане. Пожалуй, это и было главным достижением тогдашнего режима - что он сумел (убеждением и страхом) воспитать и развить в людях подобное качество.

Я бы мог, конечно, построить свое повествование, для пущей завлекательности уводя цели и задачи приезда моего отца на Енисей в подтекст, чтобы заинтриговать читателя. Однако общую схему пояснил в самом начале - избрал такой путь своей книги. Попроще, пояснее.

Дорога, по которой шел мой отец, оказалась нестерпимо трудной. Но он, вступив на нее, принял на себя какие-то обязательства - перед обществом, перед собой, перед своей совестью - и делал все возможное, чтобы выполнить принятые обязательства. И это тоже - яркие признаки, явные черты людей того поколения, подчас проклинаемого и обливаемого грязью ныне.

Итак, выдержки из оставшихся писем папы тридцать пятого года. Письмо N11 не приводится, в нем повторяются многие детали, уже данные здесь, так как ответы от мамы приходили с опозданием и нарушением последовательности, то есть хронологии.


N12. Енисейск, 15.Х1.35

...Начались неурядицы в делах, которых и надо было ожидать при подобной организации.

Заключив договора с организациями, я не могу их с первых шагов выполнять, так как игарское

начальство не умеет наладить свое финансовое хозяйство: начался утрениий обмен

телеграфными депешами и моя дипломатическая игра с местным начальством и конторами,

которые по праву требуют денег, а я их не могу достать, поскольку Госбанк в Игарке не хочет

переводить сюда ввиду отстутсвия целого ряда формальных документов, а творцов этих

документов в Игарке очевидно нет. Понятно, что дело тормозится и страшно

осложняется. Мы сразу показали себя некредитоспособными. Вот тебе и парадокс, и

заколдованный круг, и беспомощность, и неумение - все сразу. Но мне-то от понимания этого

не легче. Боюсь, чтоб дело не остановилось совершенно.

Скоро предполагается наладить воздушную связь с Игаркой, и я полечу скандалить туда.

Предупреждал их, что с деньгами может выйти затор - так и получилось...

Вот тут удержаться от аналогий с современностью никак невозможно. Примерно такие же жалобы слышишь и сегодня от руководителей предприятий: не дают денег, не переводят деньги, потому что не движется Дело, а Дело не движется потому, что нет денег...

Стройка, которую возглавлял отец, была по существу анархической, внеплановой, и никому не нужной. В наши дни, получается, ничто и никому вообще не нужно...


N13. Енисейск, ноябрь, 25-ое

...Надо сказать, что сегодня у меня день вполне приличный, даже удачный, если не сказать -

счастливый. Сегодня получил, наконец, из Красноярска так давно и так нужные мне проекты

- это во-первых. Во-вторых, после 14 дней усиленных телеграфных переговоров при помощи

срочных молний, разговоров по прямому проводу - пришел аккредитив на 50000, которые

должен был заплатить еще 5 ноября, а мои подрядчики сегодня уже серьезно собирались

прекратить работу... И, в третьих, - два очаровательных письма от моей любимой, дорогой

жинки. Эх, жаль, нету со мной сынули! Уж по этому случаю мы бы выпили с ним

красненького и сладенького!

На днях собираюсь в Игарку, надо выяснить массу вопросов. И одной хитрой целью служит

разговор о моей поездке в Москву, чтобы хоть недельку побыть с вами.

Сейчас зав. гостиницей передал мне об аварии с самолетом-разведчиком, который возвращался

из Игарки с докладом в Красноярск. Это новый самолет-лимузин, который разбился на

Енисейском аэродроме, и надо думать, что открытие линии задержится до еще одного

пробного полета. Как досадно! А я уже представлял, как буду в Москве...


N14, Енисейск, ноябрь, 30-ое

...Сегодня не 30.Х1, а 15 декабря. Видишь, как долго этот листок оставался пустым.

30-го я собирался написать тебе хорошее и большое письмо, но неожиданно так сильно

разболелись зубы, что я буквально ошалел, не спал всю ночь и готов был повырывать их

всех. Уснул незадолго до утра, а вечером на следующий день должен был выехать в

Моклаково (на 2-й лесозавод), километров за 135-140 от Енисейска. Пробыл там до

13 декабря, затем здесь дела были - и только сейчас, перед выходным днем, собрался тебе написать...

Сегодня получил из Игарки телеграмму, что завтра здесь должна быть О-ва, пролетом

в Красноярск, на пленум крайкома. Теперь, видимо, я в Игарку не попаду раньше первых

чисел января. Из этого следует, что из моего страстного желания быть в Москве к 1 января

и повидать вас в каникулярное время - ничего не выходит. Назначать какие-то сроки я теперь

не берусь, так как в этом проклятом крае ничего по плану сделать нельзя, все уродуют

расстояния и погода, и никакая наша большевистская прыть не помогает, и никакой самый

здоровый оптимизм этого не изменит.

Вчера и сегодня здесь стало теплее, а на прошлой неделе держало 48-50 градусов. Где-то

ниже нас замерзли трое твоих коллег-учителей, они отправились пешком за 20 км. к соседним

товарищам, и на второй день нашли их трупы...

Живу в гостинице по-прежнему: с 9 до 13 часов на работе, а затем у себя один. Эта комната

замечательно похожа на мою орловскую "одиночку" (в тюрьме) и по размерам, и по

обстановке. Да и состояние мое подоходящее к тому, которое было в 1927 году... Зато хорошо

- я совершенно один. Несмотря на то, что меня знает весь Енисейск, я - никого, кроме

рабочих на стройке, и никто вроде уже не лезет навязываться в знакомые. Правда, часто

слышу реплики: вон он пошел, этот самый Титов! Но ни я сам, ни тем более моя

бесчувственная спина на это не реагирует, что злит охотников знакомств и общения со мной.

Ну и хорошо. Не будут лезть, куда не просят.

Это письмо, наверно, должно попасть к вам в канун Нового года. Поэтому, товарищи,

поздравляю вас. Все самое светлое, что существует в природе, я с радостью бы отдал вам,

если б это было в моей власти, если б я был Дед-Мороз. Я бы притащил вам столько

радостей, столько хорошего, что вы все трое со всеми вашими потрохами не израсходовали

бы за все годы вашей жизни! Но так как я не Дед-Мороз, а ваш старый муж и отец, да и

человек-то совсем обычный, волею судьбы даже меньше, чем обычный, - я могу только

ПОЖЕЛАТЬ всего этого. Новый год, видимо, не принесет главного счастья, и я по-попрежнему

буду далеко от вас...


Кончался первый год его пребывания в жестоком и беспощадном крае. И было еще одно письмецо - лично мне. Вот оно, написанное уже "скорописными" буквами.


Мальчик мой милый, здравстуй! Большое спасибо тебе за письмо. Спасибо за то, что не

забываешь папу и не ленишься писать мне письма. Для меня твои письма - большая радость.

Я знал, что мой дорогой сынуля не забудет меня. Я очень, очень рад и доволен за твою милую

память и акуратность в переписке нашей.

Мама прислала мне твои отметки за первую четверть года. Мальчишка мой родной, говорю

тебе всю правду - я не доволен отметками. Почему по письму у тебя "посредственно"?

Научиться хорошо писать совсем не трудно. Не нужно торопиться, надо больше писать

дома. Купи себе отдельную тетрадь и пиши в ней больше и чаще, не спеша и внимательно.

Дисциплина и внимание у тебя оценены на "хорошо", а почему не на "отлично"?

Раз ты занимаешься в маминой группе, ты должен учиться лучше всех и только на

"отлично". А поведение и дисциплина тем более должны быть отличными. А иначе маме

будет неприятно перед учителями. Мама расскажет тебе, почему.

Если ты меня любишь и уважаешь, то обещай мне во второй четверти года получать все

отметки "отлично". Тогда я буду тебя еще больше любить и тобой гордиться.

Ты очень много пропустил уроков. Это плохо. Когда тебе нельзя посещать школу, то

хорошенько занимайся дома. Делай так: прежде хорошо приготовь уроки, а уж потом,

после этого играй и гуляй.

Следующее письмо пиши мне скорописными буквами, так, как я пишу сейчас.

Поздравляю тебя с Новым годом. Будь здоров, учись на "отлично", особенно по арифметике.

Я на днях полечу в Игарку, наверно на "Р-5".

Я тогда вам телеграфирую.

Целую тебя и желаю успехов. Учись кататься на коньках.

Твой папа - Юрий Титов.

17-е, декабрь, 1935 год.


Маленький,будто игрушечный конверт, зеленоватая марка с портретом Е. Пугачева за 20 копеек. Старательные красивые буквы на пожелтевших листках бумаги в клеточку.

И когда я в который раз сейчас брал в руки это послание, испытывал, ей-богу, священный трепет. Не только потому, что его держал в своих руках мой отец, - передо мной ведь открывалась страничка Истории...


1936 год. Семья.


Сохранились 14 писем отца тридцать шестого года и несколько почтовых открыток. Открытки, понятно, краткие и относятся к летнему периоду, когда работы на стройке занимали все время. А письма по тематике можно разделить на три группы.

Довольно много места уделено сугубо личным, сокровенным отношениям родителей, и оттуда ничего приводить не стану. Не меньше дано и описаний злоключений, сомнений, борьбы по организации той самой дурацкой стройки, - об этом позже.

Сейчас же подробнее остановлюсь на том, как отец понимал вопросы воспитания детей, то есть нас с сестрой, и вообще - на его отношении к Семье как центру жизненных интересов.

Надеюсь, уже ясно, сколь многое в жизни отца значили дети. Обращаясь к жене, он высказывал, порой резковато, собственные взгляды и подходы к тому, как надо растить нас. Увы, строки, обращенные ко мне конкретно, частенько звучали упреками, он меня стыдит и обижается на меня. Совсем не помню своей тогдашней реакции на эти упреки - сказывалась безмятежная детскость.

Поскольку далее будут приводиться отрывки писем, не всегда даже в хронологическом порядке, меняю форму подачи материала - чаще буду "возникать" сам, в комментариях и собственных мыслях.

Отец рвется домой, чтобы, по его понятиям, "навести порядок"в семье, точнее - чтобы следить за нашим развитием.


...Я добьюсь своего возвращения домой, хотя бы мне это стоило любых обещственных

взысканий и прочих кар. Потеряю ли я положение, стаж и проч. - мне это в данном случае

безразлично. Я буду трудиться чернорабочим, мне будет тяжело не иметь возможности

обеспечить детей всем необходимым, но я буду уверен, что на глазах у меня растут и

развиваются мои дети, и я буду иметь возможность следить за ними и ими руководить.

По сравнению с этой задачей я ни в грош не ставлю всякие случайные похвалы и премии,

которые мне присвоят, а завтра если не лишат их, то забудут. Да и если не последует

ни того, ни другого, все равно они не стоят того, чтобы ради них оставлять и забывать

свое единственное призвание и обязанность. Другой цели у нас нет и быть не может. Не

будь этого, не имей я таких ребят, я бы совершенно по-иному вел себя и строил свою жизнь...

Ты для меня так же дорога и нужна, как и дети. В равной степени без тебя и без них жизнь

моя может считаться оконченнной. Ты знаешь, что ни положение в обществе, ни его оценка

для меня без вас ничего не значат, и жизнь моя самому вообще не нужна. Все насилия над

собой я позволяю делать только ради вас и для вас - моих единственных дорогих людей. Без

этого расчеты с "этой прекрасной жизнью" были бы покончены уже...

(N16. Енисейск, 3.01.36).


Опять я поразился - насколько люди той эпохи были откровеннее, открытее, чем сегодняшние поколения. Даже в посланиях к жене теперешний мужчина вряд ли стал бы так подробно, прямо и честно излагать, что у него на душе. Мрачная мысль о том, будто отец не захотел бы продолжать жить без нас, не "художественное преувеличение". Впрочем, какие-то поправки на суровость его быта, о чем далее будет особо рассказано, на дикую абсурдность той работы, которую он вынужден был выполнять, надо учесть.

И снова он вспоминает "насилие над собой", обида и гнев от этого постоянно жили в нем.


...Пойми, ты и я работаем для того, чтобы нам - мне, тебе, а главное, ребятам нашим

создать условия существования наиболее сносные, наиболее обеспеченные и наиболее

радостные. Кроме того, в отношении ребят одних материальных условий недостаточно.

Наши заботы о них простираются гораздо дальше, и эти заботы должны быть обширнее,

ответственнее, чем дальше растут ребята. Именно сейчас в них надо закладывать и вбивать

как можно больше навыков, знаний, привычек и пр., чтобы способствовать росту в них

хороших и здоровых человеческих качеств. И кто-то из нас (видимо, кто сейчас ближе к ним)

должен подчинить этому все прочие дела... Ты не торопись обижаться, не торопись

отвечать, если обидешься, не ищи в моем письме желания упрекнуть тебя. Все это будет

неверно. Все, что я пишу и чего хочу, диктует моя безграничная к вам (и к тебе отдельно)

любовь и преданность, желание найти в тебе обычный здравый ум и дорогую мне,

понимающую чуткую душу твою. Мною руководит желание сделать нашу жизнь чуточку

осмысленней, немного более удачной и в перспективе чуть-чуть более легкой. И только

из-за этого и для этого я приношу в жертву удовольствия, радость и счастье видеть тебя и

иметь рядом с собой, отлично сознавая, что этой радости и счастья на мою долю выпадает

чем дальше, тем меньше...

N.17,(Енисейск, 10.01.36)


Вот так и жило поколение моих родителей - чтоб обеспечить "сносное существование." Ныне над этим издеваются некоторые" борцы за лучшее будущее для народа", и от их борьбы житуха становится вовсе невыносимой, не только в материальном плане, но и морально-нравственном. Кажется, целая категория умных как будто людей не может - и не хочет! - понять всего этого, отдавая все свои жизненные силы проклятиям "проклятого прошлого".

А теперь выбираю из писем отца относящееся ко мне. Позитивного там мало, но здесь именно тот случай, когда требовательность шла от большой любви. И от надежды - на меня.


N 22. Открытка от 30.111.36

Привет ленивому сыну. Сегодня пришла в Енисейск агиткультбаржа, и я кое-что нашел для

тебя. К сожалению, доченьке не мог найти ничего подходящего.

Посылаю сыну:

1.Арсеньев, "Дерсу Узала".

2.Ж.Рони-старший, "Борьба за огонь".

3.Таки Одувок, "Жизнь Илитеургина Старшего".

4.В.Гюго, "Гаврош".

5.Ильин, "Как автомобиль учился ходить".

Вот, сынуля, учись хорошо и бери пример с хороших людей, вроде Гавроша, Дерсу и др.

Привет, всех целую. С этим пароходом снова нет моих баржей.


Из тех книг отлично запомнилась "Борьба за огонь"- оранжевая обложка,черный силуэт человека с факелом в руке. Роль книги в развитии ребенка отец выделял всегда, очень радовался, что я рано научился читать, хотя кое-кто возражал, уверяя, что это вредно. Сам я, конечно, ничуть не жалею - детство и книги для меня сливаются в одну общую радость.


N 19. Письмо мне, крупными письменными буквами, по линейке.

Мой дорогой сынуля, ты пишешь мне мало, я даже не знаю, что ты делаешь, когда ты не в

школе. Я каждый день жду от тебя большого, интересного письма. Когда же я его получу?

Я хотел выслать тебе отсюда книги еще, но сейчас есть только книги для маленьких. Твои

плохие успехи по письму меня огорчают и обижают. Почему ты не хочешь постараться и

писать как следует, разве это так трудно? Просто ты не хочешь и решил огорчать меня

без конца. И в первой, и во второй четверти одно и то же. Если в третьей четверти будет

так, я перестану тебе писать. До свиданья! Когда приеду - не знаю.

Папа, 5 февраля 1936 года.


Позже, в июле, были строки в письме маме - обо мне. Примерно в то время был день после окончания 1 класса,он запал в памяти: чем-то меня все же наградили (похвальной грамотой?), я пошел в лес за селом, была высокая трава, пахло медом, жужжали пчелы - и вся жизнь впереди.

Но именно тогда отец писал обо мне:


Несмотря на то, что он лауреат, я совершенно недоволен и обижен поведением сына. Я не

знаю, как и чем объяснить его ко мне отношение. Неужели так трудно и так недостаточно

у него времени свободного, чтобы написать мне хотя бы страничку своих каракулей? В период

учебы он находил время и хоть немного, но писал. А сейчас я даже не знаю, есть ли у меня сын

и мой ли это сын. Даже на фотографии его не узнаю. Я согласен с мамой (ее надпись на

фото), что она "в жизни лучше", что же касается применения этого заключения к сыну, то

я его не разделяю. Такой ленивый и неблагодарный сын не заслуживает, чтобы его любили.

Пусть немедленно исправляется и шлет мне письмо, а куда слать, я укажу в телеграмме, так

как в это время, видимо, уеду. До получения телеграммы пусть сочиняет оправдательный

ответ.. (N27, Енисейск, июль, 9-е, 36 г.).

На ту же "тему" - из открыточки мне от 17.07.36, N 28:

Мой дорогой и ленивый сынуля, для тебя больше не нашел книги подходящей.Читай "Дерсу

Узала" В.К.Арсеньева, очень хорошая книга. Больше не хочу тебе писать, пока не получу от

тебя.

Привет. Папа.


И где-то в то же время - иное:


Маму прошу не обижать детей. Она сама сознается, что иногда неправильно наказывает и

кричит на них. Если будет их обижать и она, кто же тогда их будет ласкать и защищать?

Очень прошу, Ёксич, ребят не обижать... Привет, привет. Юр. (N 25, без даты, Енисейск).


Совсем не помню, чтобы мать кричала на нас и тем более наказывала, пока еще была связь с папой. Сейчас, имея взрослую дочь, понимаю, что требования матери к нам были вполне житейскими и справедливыми. Главное в них - чтоб мы работали, не ленились, чтоб сами себя обслуживали, не отрывались от земли в романтические мечтания, не впадали в легкомыслие. Все это - элементарно и рождено суровыми условиями тогдашнего существования...

Тогда, летом тридцать шестого года, начались долгие болезни сестры, требовавшие и хирургического вмешательства, и усиленного питания (совсем не просто было его обеспечивать). Возник вопрос и об устройстве сестры в какой-либо легочный санаторий, и отец выступил резко с возражениями:


...Я против того, чтобы отправлять Лялечку куда бы то ни было без себя. Кроме того, я не

верю в детские санатории... Отправлять ребенка в специализированный санаторий без

твердой уверенности, что именно он ей нужен, вещь рискованная и опрометчивая... Если ей

нужно усилить здоровье, то с тобой и под твоим контролем это можно сделать несравненно

более успешно и для ее здоровья, и для нашего обоюдного спокойствия... Я против того,

чтобы ребенок с ранних лет был оставлен один со своими мыслями о болезни. Санаторная

обстановка отзывается очень нехорошо на впечатлительных. Пример - как тяжело

доченька переживала свое пребывание в больнице. Атмосфера санатория еще больше

насыщена тяжелыми "испарениями", и разные "экспонаты" там - кандидаты в

калеки. (N 27, Енисейск, июль, 9-е, 36 г.).


За многие годы после моей сестре пришлось перенести еще пять хирургических операций, сложных и опасных. Теперь она хирургам верит больше, чем терапевтам... А отец едва ли во всем бывал прав, опасаясь выпустить нас из-под постоянного наблюдения, из-под контроля мамы (да и нереально было такое).

В том же письме N 27 есть как бы завещание всем нам, остающимся в мире живых, - самым дорогим людям:


Приближается мой отъезд в Курейку. Как мы будем переписываться - не знаю. Во всяком

случае, теперь я долго буду лишен последнего удовольствия, счастья и радости - ваших

писем. Значит, наступает еще один из серьезнейших и тяжелейших периодов испытания моей

воли, моих мозгов и пр. Нужно вновь придумывать способ борьбы с тоской по вас, изыскивать

методы, как сохранить бодрость... Но сознание, что все это это - для вас, дорогие товарищи

и друзья, дает мне силы тянуть эту жуткую и отвратительную лямку совершенной

бесперспективности. Об одном прошу вас. Чтобы легче мне было переживать разлуку с вами,

чтобы я смог закончить благополучно эту неудачную "командировку"- я должен быть

убежден, что вы живете дружно вместе, что вы по-прежнему любите меня, что вы

сознаете необходимость нашей разлуки и все время, пока будете жить без меня, используете

на добротную и полезную учебу и на сохранение вашего здоровья. Придется или не придется

нам встретиться до окончания срока моей ссылки - нужно всегда ждать этой возможности,

- зарядитесь покрепче выдержкой, терпением и сознанием того, что это последняя наша

разлука, а дальше мы вернем и компенсируем этот огромный пробел-перерыв и при встрече

сумеем забыть о нем...


Ссылка - пожалуй самое точное определение статута отца в то время. И эти два года - как бы непрерывное долгое прощание с нами...

Но странно и даже дико: сейчас, сидя за машинкой накануне нового, 1993 года, я никак не могу - или не хочу? - поверить окончательно, что ожидало отца впереди. Те стальные двери и решетки, которые с лязгом захлопнулись за ним в июне 1937 года, словно бы вывели его в иное физическое измерение, в другое пространство. До того, как я прочитал все его письма, думал: вот теперь поверю окончательно в то, что его нет среди живых. А от этих писем, от его срывающегося порой, наполненного тоской голоса он сделался для меня еще более живым.

Примерно в то же время возникла (или забрезжила?) мысль увидеть нас не в Москве, которая отцу была заказана, а там, где он находился. Впрочем, идея организации подобной встречи родилась не у папы.

Тогда был напечатан рассказ Аркадия Гайдара "Чук и Гек"- не помню где, то ли в "Пионерской правде", то ли в журнале "Пионер", кино еще вышло позже. Нетрудно понять, с каким жгучим интересом мы его приняли. А.Гайдар вообще в те времена был "властителем дум" юного поколения, а я до сих пор считаю его творчество большой литературой. Однако теперешним читателям вряд ли известен сюжет того рассказа. Там весьма занимательно повествуется, как одна московская молодая жена с двумя милыми и озорными сыновьями - Чуком и Геком отправилась к мужу в какой-то арктический поселок... Впрочем, в рассказе все закончилось счастливо.

А в конце зимы 1936 года у нас в Остафьево появилась О-ва, именно тогда в Доме отдыха ЦИКа жил ее сын Алеша, о котором я уже писал. Тут, видимо, и родилась идея - организовать "воссоединение семьи Титовых".


По примеру Чука и Гека


Из писем выяснилось, что сначала мама задумала отправиться на Енисей одна.


N 24.Начало апреля 1936 года.

"А у меня - тебя увидеть зуд.

Но ты ведь знаешь - никакие сани

Тебя сюда, ко мне, не завезут..."

Это почти верно сейчас и здесь, где отрезаны от мира люди бывают дважды в год и в

течение 2-3 месяцев, и бесспорно верно это по отношению к Игарке и Курейке, для

путешествия в которые мирным честным гражданам потребуется (в оба конца) 50-60 дней

времени и от 1000 до 3000 рублей деньгами. Ни тем, ни другим ты не располагаешь. А потом -

бросать ребят на такой длительный срок просто не разрешаю. Это на всякий случай говорю,

так как не думаю, что ты серьезно предполагала о таком путешествии.

Мне нет нужды доказывать абсурдность твоих предположений, что я "постепенно начинаю

отвыкать" от вас...


Стоп! Тут полстранички "личных" высказываний, где отец цитирует и Есенина: "...Забудь же про свою тревогу, не грусти так шибко обо мне" и "Я по-прежнему такой же нежный и мечтаю лишь о том, чтоб скорее от тоски мятежной воротиться в низенький наш дом". Мне только сейчас пришло в голову: нашего остафьевского дома, действительно низенького, отец вообще никогда и не увидел.

Но и здесь злой гений - О-ва мутила воду, потому что в продолжении письма N 24 говорится:


Ну, сюрприз за сюрпризом! Что с тобой? То, что я получил телеграмму от О-вой о твоем

согласии перехать в Игарку, меня не удивило, она всех зовет и всем обещает хорошие условия

и прочие блага. Но, получив через два дня твою телеграмму с просьбой сообщить тебе мой

совет, я обалдел. Не пришел в себя и сейчас, через два дня. Ничего не хочу отвечать тебе на

этот запрос. Не жди от меня совета.

Во-первых, потому, что это значило бы, что боюсь твоего приезда, боюсь твоего контроля...

Во-вторых, я против того, чтобы мучить ребят. В третьих - делай, как знаешь... Об одном

прошу: обдумай свое решение, имея в виду прежде всего детей... Хотя я не знаю, что даст

тебе переезд в Игарку, когда я должен быть в Курейке? Может быть, ты знаешь что-либо

нового в моей судьбе?


Ага, здесь я вспомнил, что ужасно радовался такой вероятности - отправиться в Арктику. И не удивительно, в те годы вся страна была заражена вирусом героизма, люди сознательно искали себе преграды, опасности, возможности побороться - хотя бы со стихией. Было время великих полетов, строительства Комсомольска, освоения Арктики.

Но в том письме у папы вырвалось горькое признание:...Уже второй месяц угнетает физическое недомогание (ничего страшного, но колит мой, верно, перерастает во что-то иное.

Впрочем, об этом позже.


N 30. Игарка, 5/Х-36

...Мне несколько раз О-ва и С. предлагали выписать семью в Игарку. О-вой заявил, что жена передумала и ехать сюда не хочет, - это я для того, чтобы уже теперь подготовить О-ву к неизбежности моего отъезда по окончании срока. Ты права, что срок моего контракта заканчивается 1 апреля 1937 года. Но вряд ли я сумею выехать точно. Задержка неизбежна, но с первым пароходом 1937 года я уеду домой - этому никто не помешает, чего бы со мной не хотели..


"Захотели сделать" такое, против чего и страстное желание отца вернуться домой оказалось ничем. Железное упорство О-вой было вполне большевистским и в дальнейшей судьбе отца сыграло едва ли не решающую роль. Хотя и папе упорства было не занимать. В том же письме есть такие слова: "...Дальше намеченного срока я без вас жить не могу, иначе жить вообще не имеет смысла и надобности".

Для мамы, наверное, весь тридцать шестой год был наполнен терзаниями и сомнениями - ехать, не ехать. А я вот никак не могу восстановить в памяти тот год.

Недавно прочитал поразительное заключение: в детстве времени для человека как бы не существует, то есть имеются какие-то небольшие конкретные сроки (сколько осталось до конца учебной четверти, до Нового года, до дня рождения?), но понимания того, что С ТЕЧЕНИЕМ ВРЕМЕНИ ИДЕТ И УХОДИТ ЖИЗНЬ - нет. И я, кроме уже описанной прогулки в лес весной 36-го и посещений Алеши О-ва, привязать события моего детства к этому году точно - не могу.

А приключения Чука и Гека, слава богу, нам не удалось повторить. В предпоследнем из сохранившихся писем отец сообщает:


...Я все-таки безумно рад, что вам, мои дорогие, не удастся насладиться прелестями

"величественной Арктики". Теплый дом, бесхитростный домашний уют в кругу дорогих лиц

куда дороже, приятнее и полезнее для здоровья. А милому мальчишке я могу рассказать о всех

прелестях настолько подробно и картинно, что он в своей богатой фантазии легко сумеет

подробно себе представить действительность...Хотя Арктика действует на меня не так,

как на других, кто так красиво в газетных очерках ее описывает...

(N31. Игарка, 13/Х-36).


Летом сорок девятого года мы прошли на лесовозе "Баскунчак" весь Северный морской путь, на что потратили три месяца. Рейс был нелегкий, на выгрузках работали по 16 часов в сутки, дрейфовали во льдах. И тогда я впервые наяву проникся величием Арктики, о котором отец писал с иронией. Хотя ведь он не в море был, дела его занимали очень земные - тяжкие и безрадостные...О них и пойдет дальше речь.


1936 год. Дела


Особо комментировать эту тему поначалу, пожалуй, не стоит.


N 18. 8-е февраля 1936 г. Енисейск.

..Я только что возвратился из длительной и изнурительной поездки по местным районам, куда

ездил, чтобы достать рабочих для летней стройки в Курейке. Промотался больше месяца и,

возвратившись, узнал грустную для дела новость. Кажется, мои предположения, что все это

похоже на авантюру, оправдываются. Во всяком случае, из-за отсутствия средств (до сих пор

не известно о кредитах на 1936 год) у меня разбежалась половина рабочих, а организации

требуют выплаты задолженности по зарплате. Денег нет и неизвестно, когда будут и будут

ли вообще. Ясное дело, что состояние мое корявое, поэтому я не склонен строить планы на

будущее... Как на грех, бросил курить. Читать не могу, идти не к кому и некуда, ночи

бесконечные и долгие, и нудные. Все коряво, все не по-моему и не по-человечески...


N 21. 28.111.36 (по штампу на конверте).

Сейчас я в Красноярске, куда прилетел по приказанию О-вой и после длительных и

настоятельных просьб моих о свидании. Несмотря на все попытки с моей стороны и со

стороны краевых работников оставить эту затею, О-ва упорствует в своем желании

продолжить ее, что усугубляет первую ошибку. До сих пор у меня нет хозяев. Тот, на

которого сошлись все игарские организации - Крайпрофсовет отказался, открестился от

этого строитьельства, заявив, что он никогда не разделял этой идеи и к стройке Дома

отдыха на Курейке не имеет никакого отношения. Теперь я уж совершенно выбит из колеи.

О-ву, как всегда, видел одну минуту, ночью, выслушав фантастическую речь о помощи,

которую ей будто бы оказывают все организации. Попытался с поддержкой Управления

Северным лесным трестом доказать О-вой абсурдность ее теории, но нарвался на такой

истерический крик, что сочел за лучшее прекратить дальнейшие разговоры. И остался у

разбитого корыта. О-ва улетела и поручила мне быть у секретаря Крайкома ВКП(б),

запретив посещать учреждения, где мне давно следует оформить строительство и узнать,

кто финансирует и руководит стройкой. Секретарь же Крайкома посылает меня в краевую

плановую комиссию, и я снова в дураках. Это позорно. Теперь я знаю, что дело благополучно

не кончится... Во всяком случае, хорошо то, что я твердо решил всеми способами и методами

постараться вырваться отсюда... Со мной ничего не случится. Я буду вдвойне теперь

осторожен.

...Сейчас в Крайкоме узнал действительное о курейском строительстве. Оказывается,

против него все цекисты (кто о нем знает), у О-вой с большей их частью нелады, и они

только ждут краха стройки, чтобы сделать выводы...


Здесь меня посетило несколько озарений.

Отец против своей воли оказался втянутым в большую игру "цекистов", и уж одно это не могло кончиться добром. Возможно, если б он как-то обратился прямо в Москву, через голову О-вой, с доказательствами ненужности стройки, там бы отреагировали. Хотя такой выход в те времена был просто невероятен: субординация и военный принцип обращения только по инстанциям и по "уровням" царствовал весь тот период. Но вероятнее другое: папа просто не умел "ябедничать".

Проясняется и ситуация с самой О-вой. В той статье "Недели", о которой я упомянул в начале, она характеризуется как "невинная жертва сталинской эпохи". Из рассказанного отцом более подходит ее определение как азартного карточного игрока, поставившего на кон все, что имеет, и еще многое - если не все! - что имеют другие, от нее зависящие люди. Глухие отголоски московских страстей и интриг ощущаются в письмах отца, хотя, бесспорно, он не мог знать всего или даже догадываться кое о чем, там творящемся.

А отсутствие средств, денег на стройку - очень нам знакомо сегодня, через 60 лет! А ведь строй-то общественный другой...

Но уже в это время, в начале тридцать шестого года, некоторые суровые организации начали интересоваться стройкой в Курейке и ее начальником.


N 20. Енисейск, 20-е, февраль 1936 года.

Привет, дорогие товарищи! Сознаюсь, что не писал долго, около двух недель. Но две недели

мне кажутся целым годом, причем очень неудачным и пустым. С каждым днем я все больше

убеждаюсь в справедливости первоначальной оценки - и своих руководителей, и своего дела.

В худшем положении мне бывать не приходилось. Половина рабочих - спецпереселенцы. Не

получая зарплаты вот уже два месяца, они буквально голодают, среди них появился тиф.

Меня таскают ежедневно к прокурору, в Райкомпарт, часто навещает меня и НКВД. Веду

беспрерывную, нудную, безрезультатную переписку с начальством. И теперь узнал хорошо,

что это в большинстве - бездарный и толстокожий народ... Коротко сказать - дело дрянь!

Чтобы тянуть эту лямку, каждый раз приходится сызнова заводить себя, как автомобиль,

и это становится все труднее. Прежде обида и досада тонули в быстроте и темпе, в

деловой сутолоке, частично забывались, частью сглаживались, остатки загонялись вглубь,

на "после"... Но, видно, всех этих "остатков" накопилось чрезмерно много и все временно

забытое всплывает вновь, собираясь в общий большой клубок, который тяжело, больно

давит на душу. Надо знать, что значит - так долго таскать, носить в себе такой большой

и справедливый гнев!

Меня никто уже теперь не уверит в возможных переменах. Я хорошо и много раз убедился,

что как бы ни старался, как бы отлично, забывая семью и себя, ни работал, знаю - все это

дешевый товар, все это похоже, как говорят англичане, на гриб, который ночью вырастает,

чтобы утром его за завтраком можно было бы съесть. Такова нынешняя общественная

система. Так с неумолимой логикой это много раз и совершенно одинаково

продемонстрировали на мне...


Один из редких случаев, когда отец резко высказался о "системе". А без зарплаты люди сидят и сегодня годами - обычные люди, шибко свободные, а не "спецпереселенцы".

И "освободиться" отец пытается снова: Вот это - истина!


Все - за то, чтобы мне вырваться из этой авантюры, как можно скорей. До сих пор я верил

в то, что Москва одобрила строительство.Оказывается - это утка. И я буду принимать все

меры к освобождению.


N 24. (Уже приводилось, апрель 1936 года)

...Сейчас снова наступил период безденежья и полного неведения, в котором я пребываю с

самого моего приезда в Енисейск, из которого меня не вывела поездка в Красноярск, свидание

с О-вой и другими. Напротив, тот, от кого я ожидал больше всего делового и нужного мне

(Т., зам. С.) наговорил мне столько безобразных вещей, что никаких иных решений, кроме

принятых мною - уехать - быть не может. Сейчас он вместе с О-вой в Москве. Обещал

телеграфировать мне результаты своих ходатайств, но, конечно, молчит. Правду говоря,

меня это уже не интересует. Я им никому не верю...


Как прошло лето того года, не знаю. Видно, он мотался между Енисейском, Игаркой и Курейкой, или же сидел в Курейке - что они там сооружали, бог знает. После в письмах деловых проблем он касается лишь осенью.


N 30. Игарка, октябрь, 5-е, 1936 год.

...В порту стоят девять либо десять самолетов - это последние вестники Юга. Уходят

завтра - и на 2-3 месяца почтовая и пассажирская связь с "Большой Землей" прекратится.

Сейчас идет страшный гул и треск, это самолеты прогревают моторы. Мне очень трудно

писать, у меня больна правая рука, месяц назад я придавил бревном большой и безымянный

пальцы, и теперь, несмотря на то, что рана подзажила и срослась, держать что-либо долго

и тяжелое не могу.

Живу в порту, в комнате С., который уехал в Москву. Квартиры своей пока не имею. Коротко

о делах.

С огромным трудом, наконец, перевезли в Курейку и выгрузили дома. Часть по приказанию

О-вой перевезена сюда. Однако ее и это не смущает. Ругаясь, она заявила, что найдет хозяина

для здравницы, надо только добраться до Москвы, где она предполагает быть в ноябре-

декабре. Мне она объявила, чтоб меня это не смущало и не дезорганизовало. До выяснения

вопроса с Курейкой она в тот же день на Бюро горкома провела меня директором

(начальником) Игаркстроя - это строительная контора Горсовета, которая с января

реогранизуется в трест - с оставлением меня начальником строительства Курейской

здравницы. Таким образом, я дважды начальник двух дважды пакостных учреждений.

Зимой мне предстоит еще несколько раз выехать в Курейку (это 200 км.) для проверки и

руководства.

Я очень доволен, что не послушался О-вой, не набрал в Енисейске рабочих и служащих и не

привез их в Курейку. Это были бы несчастные люди и наполовину бы за зиму поумирали с

голоду. Я - начальник и директор, и то за полтора месяца, что там был, стал похож на

смерть. А как же отдыхающие будущей "здравницы"? Еще раз убедился в полной

взбалмошности и непрактичности того народа - О-вой и других.


Неожиданно пришла аналогия: подобными методами действовал и прославленный Петр Великий. Я его давно уже не могу считать великим: тысячи и тысячи человеческих жизней приносились бестрепетно в жертву, ради... Хотя ведь и египетские пирамиды так создавались, и почти все замечательные сооружения, которыми человечество гордится до сих пор... Сложно!

Вот еще эпизод, характеризующий стиль работы той поры.


Продолжение N 30. 7.Х.1936 г.

Позавчера неожиданно, без сборов и предупреждений, прямо от письма - и в самолет (благо

перед окнами их целая стая!), с О-вой вылетели на Курейку, и так как в тот день надо было

возвращаться обратно, то никакие уговоры остаться заночевать не помогли. Сначала из-за

сильного снегопада согласилась было остаться. Но прояснилось на минуту (а это обычное

явление - смена погоды буквально мгновенно и неожиданно, как и решения О-вой), и уже в

густые сумерки на легком гидросамолете мы вылетели. Так болтало, что одного из нас

стошнило. А в заключение из-за наступления ночи летчик совершил вынужденную посадку,

к счастью, благополучную, и мы часа два болтались посреди Енисея, пока случайный катер

не взял нас на буксир и не привез в Игарку. Этому путешествию я обязан тем, что не

отправил тебе письмо от 5.Х.36, а сейчас боюсь опоздать на почту, так как самолеты,

не дожидаясь пассажиров, должны вот-вот уйти на юг.


Наверное, этот рассказ и породил у меня после исчезновения отца легенду о том, что он "совершил вынужденную посадку и бродит в тайге", хотя самого письма от 5-7 октября 1936 года не помню совершенно. И вообще, видимо, мама нам лишь передавала содержание писем, а не давала читать полностью, - берегла личное, что естественно.

А "большая стройка на Курейке"... к ней отец все реже возвращался в переписке, хотя полгода жизни там еще впереди предстояло.

...Он упоминает о разбитом пальце. У него, помню зрительно, еще в юности топором был отрублен кончик указательного пальца на левой руке, а тут - еще и это. Новая боль - в дополнение ко всем иным. О его болях и болезнях надо рассказать хотя бы кратко, это ведь тоже ему приходилось преодолевать.

И как он жил - каков был быт "дважды начальника".


1936 год. Быт, боль


Не думаю, что отец кому-нибудь постороннему жаловался на здоровье. Так уж получилось - наследственная эта черта передалась и мне. Вряд ли папа допускал в своих мыслях когда-либо, сколько его сыну придется терпеть разных болей. Но я уверен - похвалил бы меня за терпение и за то, что не жалуюсь.

Несомненно, суровые, порой невыносимо тяжкие уловия его быта в те годы способствовали обострению болезней. Из сохранившегося более раннего письма (1933 год) ясно: еще тогда врачи заподозрили какие-то процессы в легких. Через пять лет, если верить официальным уверениям, легкие и доконали отца...

Да и маме он жаловался лишь потому, что считал нечестным утаивать неприятные вещи от той, которая была для него главным человеком в жизни.

Так, 3 апреля 1936 года (N23) он пишет:

...Тоска по вашим милым рожицам начинает перерастать в апатию ко всему... Что

получится из всего этого, пожалуй, не предугадать... Во всяком случае, ничего хорошего.

Ко всему прочему мой колит дважды закатил мне такие приступы, что в один, последний,

закончившийся почти накануне приезда сюда из Красноярска, я вообразил, что это не колит,

а нечто более серьезное. Пролежал неделю, ничем не лечась, встал, но от отсутствия

питания в период болезни первый день даже чувствовал себя слабым. Сейчас вроде ничего...


Знал бы папа, как часто его сын "воображал у себя что-то более серьезное" - так часто, что в конце концов привык и почти перестал волноваться. Пока не лег на операционный стол...

А вот письмо N 25, без даты. Вероятно, май 1936 года.


...Нет ничего проще, чем описать тебе мой день. Встаю в 9 часов, пью чай (это самая большая

статья моих расходов) и ухожу на стройки - они в двух противоположных концах города. В 4

дня возвращаюсь домой в гостиницу. С отвращением съем противный обед и до 12 часов - за

книгой. Читаю много, как никогда. Но, к сожалению, библиотека так же убога, как весь

Енисейск. Нигде ни у кого не бываю. Никогда никто не бывает у меня. Но зато старею я с

каждым днем. Беспокоят меня два неприятных фактора: у меня становится крайне слабая

память, это заметнее с каждым днем, и не пойму своего желудка - выделения с кровью и после

боль часами там же. И еще. Несмотря на спокойные, казалось бы, условия работы сейчас -

нервозность моя, всегда обостренная, прогрессирует исключительно, я это отмечаю

каждодневно. Приходя домой и обдумывая свое поведение один, я нахожу, что вел себя так,

как не следовало бы. Стараюсь молча обходить моменты, когда есть повод нервничать... Ну,

а еще оборвался, обтрепался: ни штанов, ни белья. Попытался сшить себе тут две верхних

рубахи, отдал материал за 50 рублей, а рекомендованная мне сторожихой портниха сгубила

их, сделав куцыми и безобразно сидящими. Сапог ни за какие деньги здесь нет. В городе

развалилась баня (хорошо, что ночью), теперь негде мыться. Несмотря на чрезвычайную

экономию (я, конечно, не пью и давно, с 8 января, не курю), денег уходит у меня много, так как

со своим пузом часто сижу на диэте, а она обходится много дороже, нежели обычный стол...

20.Х.36 я должен был выслать вам еще рублей 200-300, но до сих пор не получил денег.


Вот так жили большие начальники той поры. Сейчас часто подчеркивают, как они купались в роскоши, содержали за государственный счет роскошные особняки со слугами и пр. В масштабах тех мест, где жил и работал отец, он был именно большим начальником - и ходил "оборванный и обтрепанный". В 35 лет выглядел, как отмечает, стариком. Ну, жил одиноким бирюком - это личная черта характера. Болезни же - от такой жизни, без сомнения. Его родичи, которых знал, не выглядели хлипкими и болезненными.

Вопреки всему, он надеялся вернуться к нам. Писал об этом часто и как бы уговаривал себя, заклинал, но верил ли в глубине души?..

Теперь - последнее письмо из сохранившихся. Недлинное, предновогоднее - перед приходом страшного тридцать седьмого. Как раз о наступающем Новом годе отец и забыл, ни словом не обмолвился. Будто какой-то вещун предупредил: бойся беды в этом году!

Это письмо привожу целиком - оно ведь последнее.


N32. 27.Х11.36. Енисейск

Ёксич, милый! Мне хочется писать тебе каждый день, и вечером эта потребность общения с

тобой вырастает в основную страсть - поговорить хорошо, по душам. И каждый вечер,

закрываясь на ночь в своей "камере", я сажусь к столу, чтобы писать тебе. Но так

складываются мои дела, что узел с каждым днем затягивается сильнее и запутаннее, а

состояние мое в унисон: прямо пропорционально положению дел в строительстве.

Становится нестерпимо временами, до физической боли в груди и в голове. В периоды самых

больших личных неудач я не чувствовал такой безнадежности и обреченности дела, которые

чувствую и переживаю сейчас. Я бессилен изменить что-нибудь во всей этой дикой затее, и

я лишен возможности сказать это вдохновителям и организаторам никчемного начинания.

Работать и создавать государственный объект по секрету от государства - кому и зачем

надо? Что за нелепая мысль - жить и вести работу за счет подачек? Где такое

рекомендуется и кем?

Я не могу всего тебе написать и, к сожалению, рассказать, но я беспрерывно обдумываю

форму и метод, которыми я должен повести с "хозяевам" этого предприятия разговор

по существу. Ты пишешь о "тактике". Но я плохой психолог, чтобы знать, какой тактики

держаться с сумасшедшими и кретинами, добиваясь от них нужных результатов. Люди,

которые считают, что подобного рода поведением и действиями создают особый стиль

работы и дарят Союзу свои "таланты" и "творчество", - либо самые дешевые обманщики,

либо сумасшедшие. То и другое создает такую среду, что благополучно это кончиться не

может.

Вот почему я не пишу тебе ежедневно. Беспрерывно, вот уже который месяц, я нахожусь в

нелепейшем положении и в исключительно тягостном и гнетущем состоянии. Ну, что

хорошего я могу тебе написать в таком "виде"? Свою тоску и гнет, злобу и злость, досаду

и обиду на самого себя я не хочу вкладывать в письма, а написать то, чего я не чувствую, не

умею.

Писать тебе и ребятам могу хорошо, когда я относительно спокоен. А этого, мой дорогой

Ёксич, нет давно. Вот уже несколько месяцев я собираюсь выложить тебе подробные мои

пожелания в воспитании сынули, но не способен такое серьезное дело излагать в нынешнем

состоянии... Да мало ли что я хотел бы тебе сказать! А больше всего, конечно, хочу тебя

видеть и иметь рядом с собой. Если случится такое, что до конца срока не увидимся, то не

надейся встретить прежнего мужа. Заранее обещаю тебе: найдешь и увидишь старого,

седого, молчаливого человека, мало похожего на твоего Юксича. Обдумываю способ, чтобы

вернуться к тебе раньше, но я должен говорить откровенно: мало шансов имею на

осуществление этого желания. Но такое решение мое окончательно, и я начинаю

действовать.

Пожелай успеха, благополучного успеха. Мне так хочется к вам, домой, к себе.

Не знаю, куда ты можешь писать теперь. Жди телеграммы.

Привет. Целую. Ю.27.Х11.36.


Дважды указана дата в письм - свидетельство смятения отца, путаницы в мыслях, бури чувств в душе. "Узел с каждым днем запутывается все сильнее..." Отец бьется, как муха между двумя оконными стеклами, и в глубине сознания, наверное, уже понимает: нет ему спасения - "..Если до конца срока мы не увидимся..." Здесь он будто себя уговаривает, словно бы ограничивает весь абсурд своего существования "сроком" контракта.

Но я, в отличие от своего отца, знаю, как и что случилось дальше.


А дальше - тридцать седьмой...


Сопоставляя расчлененные на кусочки обрывки памяти тех лет, хочу представить - каким он мне запомнился, тот трагически знаментиый тридцать седьмой год.

Сейчас вдруг закралось сомнение: имею ли я право его вспоминать и тем более - описывать? Потому что детская память лучше сохранила из того периода все же моменты интересные, отрадные чем-то. Среди неприятного - сообщение о смерти Серго Орджоникидзе из круглого черного диска радиотрансляционной точки. Но и это воспринял с мимолетной печалью: Серго симпатизировали многие, но вот умер - что ж поделать... Февраль 1937 года, Н. Бухарин доживал последние дни на воле, кипела бурная деятельность на Лубянке, отцу оставалось четыре месяца до ареста.

Однако именно тогда широко и радостно отмечалось столетие со дня гибели А.С. Пушкина, в нашей школе был большой концерт, читали стихи, инсценировали сказки поэта...

Да, вот что еще, какое сопоставление эпох. В последние годы в Москве и Ленинграде-Петербурге появились старушки-нищенки - в переходах метро, у вокзалов, на рынках. Совсем в раннем детстве нас почему-то пугали этими сирыми, убогими старухами, и мы их побаивались.Попозже пришла жалость к ним, смешанная с некоторой долей стыда: у меня достаточно хлеба, а они просили его тогда прежде всего. Помню, я удивлялся: зачем им столько хлеба, на шее у старушек висел мешок для него. Иногда мать давала им немного денег, много денег мы дать не могли.

Нищенки ходили чаще всего по домам с детишками. Впервые в массе они появились в Подмосковье в 1933 году, когда мы еще жили в Горках-Ленинских. Прошел и стойко держался слух: это погорельцы с Украины и из богатых черноземных краев. Вероятно, слух этот распространили власти, чтобы скрыть весь ужас и страшные последствия коллективизации в деревне и организованного централизованно голода. Повторяю: организация была высочайшего класса, об истинных причинах явления никаких разговоров не велось.

Когда шли шумные процессы над "врагами народа", мать для нас подготовила объяснение: лес рубят - щепки летят, и пусть пострадают хоть десять невинных, но зато не укроется от справедливого возмездия один подлинный враг коммунизма. Подобные оправдания сегодня звучат дико, однако судить надо в соответствии с закономерностями конкретной исторической эпохи... А поток нищнствующих прекратился к началу войны, наверное - тоже организованно.

В тридцать седьмом - отчетливо помню! - стало лучше с продуктами, выпал богатый урожай. В Москву приехали футболисты из Республиканской Басконии, обыгрывали наших с треском - вот это меня расстраивало всерьез.

А многие подробности в судьбе отца открылись окончательно осенью 1990 года: в Москве я встретил давнего и близкого друга - еще с военных времен, с сорок четвертого года. Он своего отца, секретаря Ставропольского обкома партии, потерял тоже в 1937 году. Друг рассказал, что добился разрешения прочитать "Дело" своего отца и посоветовал мне обратиться в Красноярское управление КГБ. Без особой надежды на успех я так и сделал, вернувшись в Таллин. Конечно, помнил, что когда мы добивались реабилитации отца, из того же Красноярска сообщили, будто "дело по обвинению Ю.Е.Титова не сохранилось в архивах".

Всего два месяца понадобилось Краевому управлению КГБ Красноярска, чтобы составить и выслать мне довольно подробную справку о судьбе отца.

Привожу ответ этот полностью.


200035 г.Таллин, Ыйсмяэ тее 124-57

ТИТОВУ Р.Ю.


Комитет Государственной Безопасности

Управл. по Красноярскому краю


25.10.90 N П-12648

г.Красноярск


Уважаемый Ростислав Юрьевич!

На Ваше заявление, в котором Вы поднимаете вопрос о судьбе отца, сообщаем о том, что

Титов Юрий Евграфович, родившийся в 1901 году в г. Малоархангельске бывшей Орловской

губернии, работавший нач-ком стройконторы Игарского горкомхоза и исполнявший

обязанности директора Курейского дома отдыха, был арестован 11 июня 1937 года УНКВД

Красноярского края. Ему было предъявлено обвинение в том, что он якобы занимался

предательством и нанес государству ущерб в сумме 490549 рублей. Работая начальником

стройконторы по строительству дома отдыха в поселке Курейка, из враждебных побуждений

допустил непроизводительные растраты на изготовление домов и обработку древесины с

последующей транспортировокой на судах к месту строительства Курейского дома отдыха

в то время как сметой было предусмотрено заготовление материалов и сплав их по воде.

По протесту Генерального прокурора СССР от 25 августа 1939 года определением судебной

коллегии по уголовным делам Верховного суда РСФСР приговор Красноярского краевого суда

от 27-28 августа 1938 г. в отношении Титова Ю.Е. был отменен и дело возвращено на

дополнительное расследование. Для выполнения указанного выше определения Верховного суда

РСФСР было вынесено постановление об этапировании из Дальневосточных лагерей Титова

Ю.Е. в Красноярскую тюрьму. Однако было установлено, что 15 января 1939 г. он умер от

туберкулеза легких.

В материалах дела имеется акт о погребении умершего 15 января 1939 г. на Тавричанском

лагерном кладбище (г.Хабаровск, Дальлаг НКВД, строительство N 32).

Сведений об изъятии и конфискации имущества Титова Ю.Е. в материалах дела не имеется.

В связи с заявлением Вашей матери, Титовой Елизаветы Ивановны, на имя Генерального

прокурора СССР т. Руденок в 1957-60 г.г. произведенным по делу дополнительным

расследованием враждебная деятельность Титова Ю.Е. не нашла своего подтверждения и

уголовное дело прекращено.

К сожалению, в связи с отсутствием материалов судебного дела, Ваше ознакомление с ним

невозможно. Ознакомление с иными материалами уголовного дела не предусмотрено

действующим уголовным законодательством.

Для сведения сообщаем, что Постановлением СМ СССР N 1655-1955 г. предусмотрены льготы

для необоснованно репрессированных лиц и членов их семей. В частности,

реабилитированным гражданам, а в случае посмертной реабилитации - их родственникам

выплачивается по прежнему месту работы (в период ареста) двухмесячная заработная плата,

исходя из существующего ко дню реабилитации месячного оклада (ставки) по должности,

занимаемой до ареста. В связи с этим Вам направляется справка о последнем месте работы

отца.

Вам следует обратиться в Исполком Игарского городского совета народных депутатов по

адресу: 663200, г. Игарка, Красноярского края, Горисполком, представив нотариально

заверенные копии следующих документов:

1. Справка о последнем месте работы отца.

2. Свидетельство о смерти отца.

3. Справка о реабилитации.

4. Документ, подтверждающий родство.

Понимая глубину трагедии, постигшей Вас и Ваши близких в связи с необоснованным осуждением Вашего отца, просим принять наши искренние соболезнования.

Приложение: справка на 1 листе.

Зам. начальника Управления КГБ (подпись)

А.Е. Сафонов


Комитет Государственной Безопасности СССР

Управление по Красноярскому краю

25.10.90 - N П-12648


СПРАВКА


Согласно материалам уголовного дела Титов Ю.Е., 1901 года рождения, уроженец

г. Малоархангельска бывшей Орловской губернии в день ареста, 11 июня 1937 г.,

проживал и работал в г.Игарка в Игарском горкомхозе в должности начальника

стройконторы по строительству Курейского дома отдыха.

Зам. начальника Управления КГБ по Красноярскому краю

(А.Е.Сафонов)

(печать)


Познакомившись с этим извещением, я поначалу как-то отупел. Хотя в первый момент возникло чувство благодрности А.Е.Сафонову. И после много раз перечитывал ответ КГБ Красноярска, находя каждый раз и новые объяснения случившегося с папой в тридцать седьмом году, и новые вопросы. Да - еще сразу снял копии и послал их в Донбасс, где жили папин родной брат дядя Саша и сестра - тетя Зина.

А из появившихся вопросов составился такой список:

1. Почему в течение продолжавшегося больше года следствия (с июня 1937 по август 1938 г.) отца не "сделали" никаким шпионом - ни японским, ни английским, как это было принято. Объяснений нашел два: или отец, несмотря ни на какие жесткие меры, не признался в этом, или же среди проходивших по тому делу (отец явно был не один) нашлись достаточно благородные "подельники", отвергнувшие такое обвинение. И вдруг подобное благородство проявила Валентина О-ва? Тогда мне остается поклониться ее памяти.

Менее вероятно, хотя и не невозможно, что и обвинители решили шить отцу чистую уголовщину (пусть даже из "враждебных побуждений"). Подобный вариант основывается на его знакомствах с работниками НКВД, он ведь с одним из них терпел бедствие на катере посреди Енисея... То, что среди тогдашних чекистов попадались и относительно приличные люди, доказывает такой факт. Когда маму в апреле 1940 года вызвали в Подольск, чтобы сообщить о смерти мужа, беседовавший с ней работник посоветовал больше никуда не соваться, не искать и не просить ничего, намекнув: у вас двое детей. И никаких мер, притеснений, репрессий к нам больше не принимали, если не считать того, что меня лишили в 1948 году визы на загранплавание, а сестру не утвердили на должность народного судьи. Надо учесть, что мама имела в 1940 году и родственников за границей - Латвия еще была самостоятельной, и мать поддерживала все годы переписку с моей бабушкой, дедом и своей сестрой.

2. Один вопрос сразу получил и ответ. Отец неоднократно возмущался идеей собирать дома для Курейского строительства в Енисейске и затем в разобранном виде перевозить их в Курейку, а там - снова собирать. Эти его протесты неминуемо фигурировали на следствии и на суде. Хотя сомневаюсь, что он намеренно топил подельников. А ими могли быть: О-ва обязательно (не знаю, какую меру ей назначили, видимо, более суровую ввиду близости к ЦК партии), соратники А. Енукидзе - игаркский босс С., его помощник Т., инженер стройки - бывший зиновьевец.

3. Протест генерального прокурора СССР (то есть А.Вышинского) через год - самое неясное. Вроде бы в тот период "принявший дела" Л. Берия кое-кого выпускал из лагерей и тюрем. Так, в Остафьево вернулся директор местного совхоза, у которого отец работал заместителем, поляк по национальности А-ий. Точно знаю: мама к нему ходила, пыталась что-то разузнать, но он не пожелал ничего рассказывать - знакомство с лагерными "мастерами" ему запомнилось крепко. С ним я и виделся через 18 лет, приехав на подмосковную дачу с просьбой дать отцу посмертную характеристику. И тогда А-ий был предельно краток, немедленно обещал выслать нужную письменную справку, заявив: "Я знаю - куда и кому. Иди, электричка через пятнадцать минут".

Теперь я уже никогда не узнаю - зачем собирались этапировать отца в Красноярск (уже девять месяцев, как мертвого). Был ли тот планируемый пересуд смягчением пятнадцатилетнего срока или наоборот - им нужна была еще одна жертва (для счета или для выслуживания кого-то перед вышестоящим начальством).

4. Место захоронения отца - строительство N 32 Тавричанского лагеря под Хабаровском. Там, между прочим, за три недели до папы погиб О. Мандельштам. Упомянутое мною желание туда съездить потухло, когда посоветовался кое с кем - отговорили: "Ничего не найдешь, их хоронили в общих безымянных могилах!" Но все равно поехал бы, собирался с духом, но тут грянул август 1991 года. Сегодня не просто поехать даже в Москву.

5. В корректном и выдержанном сообщении Красноярского КГБ есть указание на то, что никакого имущества у осужденного Титова Ю.Е. не было обнаружено. И тут нет вопросов, если даже на воле, в Енисейке, отец ходил оборванцем - откуда в Дальлаге у него появилось бы имущество.

6. Предложенная компенсация (двухмесячный оклад отца времен тридцать седьмого года) меня, понятно, не заинтересовала. Позже узнал: уцелевшим крупным работникам партии компенсировали ВСЕ ГОДЫ ЗАКЛЮЧЕНИЯ.

Все приведенные вопросы и проблемы кажутся вроде бы чисто формальными, "житейскими"(да простится этот термин!). Но я твердо решил: надо для себя раскрыть, хотя бы в воображаемых деталях, в фантазиях картину гибели отца. Не оставляю эту мысль, понимая: такой подход основан не на материальных факторах, не на том, что называют "реальным". Просто я уже 3-4 года все больше верю в наличие, в существование "второго тела", человеческой ауры. Проблема эта столь серьезна и многогранна, что пока не готов взяться за ее разрешение - накапливаю знания, укрепляю веру, кое-чего уже достиг... Но все это - особая статья!

Вернусь к тому моменту, когда прочел извещение из Красноярска. Сразу начал лихорадочно вспоминать: где был, что делал, чем занимался в конкретные, указанные в документе даты и периоды.

Лето 1937 года - солнечное. Наша школа превращалась на время каникул в пионерлагерь для московских детей (похоже - из высшего круга), и там мы толкались постоянно, а мать подрабатывала воспитательницей. Почему-то запомнился высокий красивый парень - горнист лагеря, и торжественнная утренняя процедура подъема флага.

Мама часто уезжала из дома, мы оставались с тетей Полей, домработницей, простой и доброй женщиной из города Сычевка.

Пропадал на пруду, что между школой и Домом отдыха, или на речке Десне. В Доме отдыхали разные знаменитости. Меня больше всего увлекали герои-летчики - Молоков (лицо красное от полярного загара), Водопьянов. Кто-то встречал в парке И. Ильфа и Е. Петрова, но они меня не интересовали.

Недавно прочитал выдержку из книги Е. Гинзбург "Крутой маршрут", где Остафьевский дом отдыха характеризуется как особо элитарный, для кремлевской знати и заносчивых жен больших деятелей, которые позже почти поголовно попали в лагеря или под расстрел. Е. Гинзбург пишет, что в Доме отдыха роскошно и вкусно кормили. Возможно, но этого подтвердить не могу. Не было возможности сравнивать, мы в семье кормились просто и скромно - со своего огорода, за хлебом ходили на фабрику имени 1 мая, за километр, а мясо и масло мать возила, как правило, из Москвы. Когда мы с сестрой в 1986 году приехали в Остафьево, все было так же - продукты местные жители добывали в столице...

Праздниками были поездки в Москву. Тогда она стала родным городом, той самой Родиной, о которой слагают песни и стихи. Сегодня - тяжкое странное, сложное чувство: превратившаяся в мрачный, волнующийся, зыбко-грозный конгломерат Москва меня порой отталкивает, чаще пугает, а иногда - мне ее жаль, как смертельно больного человека.

Воспоминания тех, кто прожил тридцать седьмой год в столице, книги о том времени наполнены буквально воплями, создается впечатление, что поголовно все жители пребывали в ожидании скорого ареста (и дети - тоже!). Рискованный момент, но должен сказать: в сорока километрах от Москвы не было такого ощущения, - во всяком случае для нас, тогдашних малолеток. Из знакомых матери, из соседей по деревне я не могу вспомнить ни одного случая исчезнования кого-то, кроме уже упомянутого А-го.

Больше всего тот год запомнился двумя событиями - длительными по времени и которыми, казалось, жила вся страна.

Во-первых, это гражданская война в Испании, удивительная кинохроника Романа Кармена, огромная карта испанского фронта (то ли у Центрального телеграфа, то ли на Вокзальной площади).Я сам вел такую же карту дома. Все мы ходили в "испанках" - шапочках пирожком с кисточкой спереди, самозабвенно болели за республиканцев. Мама разок высказала мысль: не взять ли нам на воспитание маленького испанца из числа привезенных в Советский Союз.

Второе событие - полет на Северный полюс и высадка там папанинцев. Небом бредило, по-моему, 90 процентов населения и все сто - из пацанского племени. Через пару лет вышел фильм "Истребители" и зазвучала песенка "В далекий край товарищ улетает..." - и доконала почти всех ребят из девятого класса моей сестры, они скопом потянулись в аэроклуб, что располагался в пяти километрах, у станции "Силикатная".

И первые московские троллейбусы, и новые линии метро ("До чего ж оно хитро, до чего ж оно хитро...московское метро!"), и стадион "Динамо", такой мне дорогой, так как рядом жили давние друзья еще по Горкам-Ленинским, и я часто гостил у них. И даже запах московских улиц остался на всю жизнь - бензин, горячий асфальт...

Ясно: столь идиллические детали вполне могут вызвать негодование пострадавших в те страшные времена и борцов за восстановление их памяти. Мысленно слышу голоса: "А Лубянка, а ее внутренняя тюрьма? А ГУЛАГ? А это чудовище, охмурившее полмира - Сталин?"

Не о том сейчас веду речь. Наше детство почти всегда прекрасно, ну - чаще всего. Однако сегодня, вступив в возраст старости, не могу согласиться с утверждением о том, что весь советский период и особенно - и тем более - тридцать седьмой год заклеймил всех, тогда живших, дьявольским клеймом душегубов и изуверов. Нет!

Люди жили. Люди хорошо работали - так, как и не снится ныне. Люди любили и страдали, строили, боролись, пытались защитить слабых и обиженных (тех же испанских детишек!). И, может быть, самое главное, решающее отличие того времени от нынешнего - люди в массе были неизмеримо более нравственными, чем сейчас. В этом убежден абсолютно.

Три-четыре года назад, когда со страниц газет, с экранов ТВ понесся над ошарашенной, ошалевшей страной клич-призыв: "Давайте все покаемся!", я, простой, маленький человек огромного государства немедленно возмутился. В чем я должен каяться? Чем я провинился? Тем, что потерял отца и не пошел штурмовать Кремль в девять лет, чтобы расквитаться с Ежовым и самим Иосифом Виссарионовичем?

Сейчас, в январе 1993 года, рвутся сюда, в книгу, разные гневные слова, обращенные в адрес сегодняшних политиков и обслуживающей их братии. Но опять наступаю на горло собственной песне - этой.

...Ага! Только отстукав предыдущую строку, понял вдруг: не желаю отвлекаться на сиюминутное не только из соображений чисто литературных - это нарушило бы композицию, строй книги. Мне ведь просто противно, до тошноты, слушать многих теперешних наших "ведущих", руководящих, отвратно видеть их сытые, лоснящиеся физиономии, разбираться в том море лживых слов и неосуществимых обещаний, которыми они пытаются накормить народ, отобрав у него все - и все это ради формального, призрачного "приобщения к благам цивилизации", а фактически - чтоб продлить елико возможно свое (их!) царствование... Не хочу отвлекаться на мысленные споры с такими мелкими, никчемными человеками. (В феврале 1999 года - тем более!)

А перед тем, как закончить книгу о своем отце, помяну одного прекрасного, светлого и несчастного человека, знавшего папу и на каком-то этапе собственной жизни связанного с ним даже по служебной линии.


"Графиня Платова"


В "Трудовом списке" отца несколько записей сделаны четким почерком с наклоном букв влево и - странно! - тоже ярко-зелеными чернилами, как и первые письма папы с Енисея.

И подпись: "А.Матвеева".


Перед этой фамилией стояли различные определения ее служебного положения: "делопроизводитель", "зав. канцелярией", "зав. отделом кадров". Все записи относятся к периоду 1928-30 годов, то есть ко времени, когда мы жили в совхозе "Гигант" и из которого я сам, конечно, ничего помнить не могу.

Увидев впервые подпись "А.Матвеева", я вздрогнул и тотчас понял: вот теперь просто обязан написать об это человеке.

Нехорошее слово "обязан" - вроде бы и с неохотой берусь за это. Нет, желание рассказать про тетю Алю было естественным и постоянным всегда. Но я так ее уважал, ценил, любил, что как бы опасался браться за рассказ о ней. Настолько она представлялась тонким, деликатным, все понимающим человеком, что любые слова о ней казались пресными, обыденными, приблизительными. Однако сейчас решаюсь по причине, объясненной чуть выше: просто сам бог велит сопоставить эту пленительную личность с теми личинами ("величинами"!), о которых упомянул вскользь в предыдущей главе...

Тетя Аля, как я понимал давно, оказала могучее влияние на формирование моей личности, на пробуждение и развитие во мне некоторых ценных качеств - духовного и душевного толка. Например, отношения к живому вообще, к человеку - особенно. Когда в 1942 году по ее совету вся наша семья прочитала "Сагу о Форсайтах", тетя Аля сказала мне: "Помни фразу из "Саги" всегда: если тебе приходится сделать что-либо злое или хотя бы неприятное по отношению к человеку, подумай хорошенько, а нельзя ли обойтись без этого".

А.Матвеева - Александра Сергеевна, 1896 года рождения, для нас - тетя Аля, урожденная Платова. Ее отец - Сергей Александрович Платов, генерал русской армии, происходит от Степана - родного брата кутузовского атамана, героя Отечественной войны 1812 года Матвея Платова, персонажа лесковского "Левши". По семейной легенде Сергей Александрович оказался в войсках Колчака в Сибири, в Омске, перед приходом красных лег в гроб и стал ждать их появления. Мать - Мария Федоровна Жербина, из богатой купеческой семьи, в первом браке - Доне.

...Еще не знаю, какую выберу тональность, рассказывая об этой дорогой мне женщине. Постараюсь хотя бы поначалу не выходить из сложившегося стиля книги.

Тетя Аля детство и юность провела в покое и холе, знала английский, французский, итальянский языки, читала по-испански. Была абсолютно музыкальна, неплохо пела, рояль свой, большой, концертный, возила за собой везде.

Помню тетю Алю года с тридцать третьего. Она и ее муж, Константин Константинович Матвеев, работали тогда в московском "Интуристе" и жили в гостинице "Новомосковская" (потом "Балчуг", затем "Будапешт" и сейчас - снова "Балчуг"), сразу за Москворецким мостом, из окон был виден Кремль за рекой, с крыши - его внутренности, для нас тогда намертво закрытые и потому, особенно детям, таинственные и увлекательные. Меня туда иногда привозили погостить на несколько дней, еще из Горок-Ленинских, я дружил с сыном тети Али - Георгием (домашнее имя Додик), хотя он был старше меня на четыре года.

Помню, как перед каким-то праздником по лужайке Кремля рысцой на коне ехал Ворошилов, в холле гостиницы все глазели на заехавшего Бернарда Шоу и Эренбурга, мне тогда малоинтересных, поэтому лишь трубка в зубах Ильи Григорьевича запомнилась. Зато запали в памяти шеренги стоявших у Павелецкого вокзала извозчиков в черных лакированных пролетках с кожаным верхом...

Но это все внешнее. Тетя Аля начала входить в наши души (в мою, моей сестры и многих молодых из нашего окружения) с лета тридцать шестого года, когда Матвеевы сняли комнатку в Остафьево на лето, через ручеек от нашего дома. По вечерам мы усаживались на ковре, и тетя Аля пересказывала, с продолжением, русскую историю. Более увлекательного изложения древних событий и обычаев никогда больше я не слышал и не читал (даже любимым футболом жертвовал!). Гораздо позже сообразил: в тех рассказах было нечто от Карамзина - возможно, он да Соловьев и Ключевский составляли основу ее рассказов.

Однако в 1937 году дядю Костю забрали, поскольку он ездил по интуристовским делам в Англию на шведском теплоходе "Ханстхольм" (мимо города с таким названием я потом проплывал десятки раз), а всю семью выслали в Оренбургскую область, в степной поселок Саракташ. Снова мы встретились уже в августе 1941 года, когда эвакуировались из Подмосковья. И почти год прожили в одной комнате с Матвеевыми. Вместе с подъехавшими ее ленинградскими родичами - девять человек на двадцати квадратных метрах, я спал сначала под упомянутым роялем, а зимой, когда стало туго с топливом и на полу было ниже нуля, - на рояле.

Тетя Аля очень тепло отзывалась о моем отце и в моей внешности находила многое от него. С матерью моей они дружили крепко, не по-женски, хотя они были совершенно разными людьми, мама - гораздо более решительная и жесткая.

Не только жесткости - никакого, ни малейшего проявления нетерпимости ни к кому я долго не замечал в тете Але. Позврослев, сообразил, что она - тот самый близкий к идеалу, к образцу представитель русской интеллигенции, в классическом, так сказать, варианте. И не просто интеллигент, а - со всеми качествами лучшей части российского дворянства, блестяще образованной, тонкой, деликатной и абсолютно неприспособленной к жизни в бытовом плане. По-моему, тетя Аля так и не научилась варить борщ, печь пироги да и считать деньги, которых, естественно, постоянно не хватало. Как и не приобрела умения бороться, драться за свои интересы или за интересы своих детей. Но отсутствие всех этих полезных, жизненно необходимых качеств мне и в голову не приходило считать ее недостатком. Однако в сочетании с суровыми санкциями властей, понятными в тех условиях, все это сделало жизнь Матвеевых не просто трудной - перманентно тяжкой. Но и это не бросалось в глаза, никогда тетя Аля не хныкала, не жаловалась особо.

Георгий-Додик погиб в 1943 году где-то под Курском, простым солдатом. Его посылали в офицерскую школу, но он отказался, не хотел оставаться в армии после войны. Летом сорок третьего он приезжл на побывку в село Спасское, где освобожденный к тому времени из лагеря дядя Костя работал директором школы сельских механизаторов. Мы с Додиком пошли пешком из Саракташа в Спасское, за 30 километров. Отчетливо запомнился тот ночной поход - через реку Сакмару, по уральским предгорьям и - запахи июльских трав. От Георгия я впервые в жизни услышал обоснования того, что сталинский строй имел немало общего с гитлеровским ("Никакой разницы!" - даже сказал он). Конечно, я удивился, а не испугался - по мальчишеской глупости, но не поверил ему... Как провожал Додика обратно на фронт, насовсем, - не помню.

Судьба Нины, дочери тети Али, была немногим легче: неудачные замужества, второй муж - любитель выпить, рано умерший, двое детей, нищенское существование на ставке надомницы-корректора. Но Нина умела бывать веселой и остроумной, писала стихи и часто, много болела. Ее уже нет.

В саракташской комнате Матвеевых тяжкой зимой с 41-го на 42-й и веселились - патефон, много пластинок, больше серьезной музыки, тетя Аля ненавязчиво приобщала нас к ней. Вечерами, как и у нас в Остафьево, собирались одноклассники моей Светы и Нины, танцевали, флиртовали, влюблялись. Война бушевала где-то вдали, а здесь шла жизнь. Почти для всех ребят, бывавших тут, мелькали последние месяцы жизни, освещаемые мягким, теплым светом тети Алиной души.

Пробыв 35 лет педагогом, я понял: тетя Аля меня воспитывала, без всякого намека на назидательность, более всего - рассазами о своем детстве, о поездках в Италию, нежно ею любимую. Понятна ее радость за меня, когда я побывал в 1959 году в Генуе и смог что-то вернуть, поделившись впечатлениями.

К чтению тетя Аля меня приобщала, говоря: тебе предстоит еще столько чудесных минут от знакомства с изумительными книгами, что я тебе завидую. Так она мне открыла и "Сагу о Форсайтах", навсегда ставшую моей главной книгой, - еще до ее прочтения она с редкой убежденностью влюбила нас в героев "Саги": в Ирэн ( хотя ей не симпатизировала, считая эгоисткой), в Джолиона-старшего и в младшего, в Майкла (во Флёр я влюбился самостоятельно...).

Когда я уже учился в ленинградской мореходке, ее дом (узкая комнатка на Малой Подьяческой) стал для меня родным, всегда находил там улыбку, суп из макарон или винегрет и - постоянное душевное отдохновение. Я таскал туда и друзей, даже Новый год встречали на Подьяческой дважды.

Животин всяческих она любила всегда. Думаю, от нее мне передалась невозможность убить кого-то живого, на моей совести лишь два утопленных котенка да и то совместно с соседом. Тетя Аля вообще ненавидела смерть, точнее - так мне представлялось - не признавала ее. В гибель сына не верила до своей кончины. Не думаю, что когда-либо всерьез верила в бога, а мне сказала однажды, что признает переселение душ: "И вообще буддизм мне ближе, чем христианство".

Последние 20 лет ее жизни были, может, самыми тяжелыми. В середине сороковых годов ушел к молодой муж, неприкаянность дочери, невозможность заработать хоть что-то, а потом - болезни, одна за другой, и последняя, в середине 60-х годов, медленная и беспощадная, тетя Аля даже стыдилась своей худобы, своего вида, когда я ее видел в день похорон Юрия Гагарина. Смерть будто мстила за непризнание ее неизбежности, тянула и сосала, и забрала тетю Алю в деревне Лиголамби под Ленинградом, куда они переезжали на лето.

Она принадлежала к тому поколению русских дворян, которое приняло революцию, но не сумело жить в ней. Теоретически наш строй был им органически противопоказан.Однако тетя Аля, во всяком случае внешне, боготворила Сталина, всегда подводила меня к мысли, что он - Отец народа и ей трудно представить себе существование без него. Возможно, сегодня прозвучит диким мое признание: я ей верил и в этом, даже когда мне перевалило за двадцать. Хотя сейчас порой думаю, что она просто заботилась о моей безопасности, опасаясь, что по молодости брякну нечто супротив вождя. И сразу гоню эту мысль, не хочу связывать ее образ хоть с малым благородным обманом, с "ложью во спасение".

...На могилу тети Али я приехал по пути из Москвы в августе 1968 года, тогда и узнал, как мучительно она уходила. И все равно - в последующие годы тетя Аля вспоминалась чаще всего в самые светлые минуты, ее облик приходил в сознание, когда мне бывало хорошо, счастливо - в море, на улицах Флоренции и Неаполя. Сейчас, нарушив вполне реалистический тон повествования, полагаю, что ее дух Там, в Той жизни на то и запрограммирован: она, вопреки всем выпавшим на ее долю тяготам и горечам, как бы направляла меня на все светлое - на дивную музыку, на безграничную доброту, на любовь во всех ее проявлениях. Грязь обычного существования, которой всегда бывало достаточно вокруг, как бы соскальзывала с нее, не касалась и не могла коснуться ее души, житейских устоев, человеческой сущности.

У нее была все-таки и великая радость на склоне лет. Любимый сводный брат Жорж после окончания Пажеского корпуса ушел в 1916 году на фронт и пропал без вести. Она не раз говорила мне, что не верит в его гибель, как и в смерть сына. В середине пятидесятых годов Жорж обнаружился - в мордовском доме-приюте для "бывших". Он попал в плен к австро-венграм, затем оказался в Югославии, кончил там институт, имел сына, сражался с немцами в партизанах Тито. В 1945 году благодарный Иосип-Броз выдал его, как и многих подобных, Сталину. Жорж получил 10 лет на рудниках Воркуты, потом сколько-то ссылки, а уже при Хрущеве их, таких, собрали и поселили в "интернате". Тогда он и нашел тетю Алю (ранее боялся, конечно, навредить ей своим появлением), приезжал несколько раз в Ленинград, но я его, увы, не повидал. Умер он при жизни тети Али - еще один удар для нее.

Она переносила потери, самые страшные, с христианским смирением, но в Бога, как сказал, не верила. Она говорила (и я с этим согласен): служители Христа натворили столько пакостей - а она лично знавала таких! - что не может исповедывать то, во что они призывают верить без рассуждений.

При всей поэтичности, эллинистичности своей натуры, она верила в логику жизни, в справедливость и неизбежность награды тем, кто свято соблюдает общечеловеческие нормы и хранит всеобщие ценности.

Узнав, что ее не стало, я в очередной раз усомнился в божьем всемогуществе и справедливости: тетя Аля не получила от всевышнего заслуженных наград. Хотя, полагаю, имела большую радость от сознания того, что ее многие любили и ценили - особенно ее радовало, что любили и ценили молодые.

Я сохранил письмо тети Али - вероятно, последнее из полученных мною. Привожу его почти полностью, предварительно напомнив, что его написал - четким и ясным почерком - человек, которому оставалось жить несколько месяцев. Признаюсь, сам перечитал его только что, уже отстукав на своей "Эрике" все "вышеизложенное". И понял: надо включить сюда это письмо, хоть немножко и неудобно - там про меня есть хвалебные строки.

Придется дать пояснения имен, упоминаемых в письме. Само их обилие подтверждает: тетя Аля (сокращенно - тё А) до конца думала о многих. Итак: Меда - дочь Нина, так как она некоторое время в молодости работала медсестрой, Люка, или Люля, она же Лида - племянница, долгое время жившая с Матвеевыми в одной квартире вместе с матерью, Ксенией Михайловной Жербиной (она же - Бика), Саня - брат Ксении Михайловны, крупный инженер Савва Михайлович Жербин, лауреат, замминистра очень серьезной отрасли и общий семейный любимец, Вадим - соученик Нины и моей сестры Светы еще по Саракташу, позже - директор крупнейшего "ящичного" объединения в Ташкенте, с ним дружим до сих пор, Фиронька, Фирочка - моя жена, Олюшка - моя дочь, тогда ей не было еще двух лет.

Кажется, всех "разъяснил". Кстати: переделка имен вообще была принята в семействе Матвеевых, но это нечто иное, чем одесские хохмаческие перевертыши: "Как поживает ваш сын Соломон?" - "У меня сын Николай!" - "Как так?" - "Вот так: Соломон - Моня! Моня - Моля! Моля - Муля! Муля - Куля! Куля - Коля! Коля - Николай". Большим мастером острых розыгрышей, подначек, милых нелепостей была Нина-Меда.

Итак, последнее письмо тети Али.


6.1.1968

Славка, дорогой, будь готов к пустой старческой болтовне. Твое письмо, как всегда, было

большим и желанным подарком. Молодец, что в своей напряженной и перегруженной жизни

нашел время для старой тетки. Но излияния потом, а сейчас хочу ругаться. Перестань

переоценивать ту "ролю", которую мне пришлось, по Твоим словам, сыграть в Твоем

духовном становлении. Я отнюдь не эталон и никакой другой "он". Не было бы у Тебя того

внутреннего горения мысли, Твоей врожденной доброты, прямоты и порядочности - так и

прошли бы мы рядышком кусочек жизненного пути без нашей дружбы. Пока человек еще

ребенок, любишь его не раздумывая. Я любила Тебя как милого ребенка и, главное, как сына

Твоих родителей. Потом начинаешь любить человека уже за его качества, за то, что

заслуживает и вызывает любовь. И я полюбила и стала уважать Тебя за Тебя самого. Итак,

мой родной, мы выдали друг другу "справки" о взаимном уважении и любви, и ладно! Для меня

это, конечно, радостно.

Как хорошо и интересно было видеть, как распускается цвет Твоей индивидуальности, как,

несмотря на разные перипетии и переживания, росло и развивалось Твое духовное богатство.

И хотя немало всякого переварилось у Тебя в душе, не всегда без трудностей, все-таки в этом

отношении Твое поколение было счастливее моего. Много, много ненужного сидело в нас. Я

была в числе тогдашних "ищущих". Чего я искала - сама хорошо не знала. Искала какой-то

опоры нравственной. Я боготворила и идеализировала отца - это был мой Учитель с большой

буквы. Обожала брата - он был светом и радостью моих детства и юности. Но, прожив в

семье 18 лет, отец вдруг поступил диаметрально противоположно тому, чему меня учил

зачеркнул все довольно безжалостно и внезапно. С братом случилась некрасивая история,

стоившая жизни одного человека. Почва заколебалась подо мной. А тут еще началась война

с немцами. Где искать утешения и спасения? Меня воспитали религиозной девочкой, но в той

довольно примитивной и деспотической религии, которую предлагали "батюшки", мне

чего-то не хватало. Я углубилась в богословские книги, читала и "Сверхсознание", и "Свет

незримый" - пусто! Бросилась искать дальше - Ренан, Эберс, всякие мистики. Опять пусто.

Набросилась на все - перечитала всех Йогов, и Раджа, и Хатка-йогов, и Вивихананда с

Рамачандрой, потом ударилась в оккультные книги, потом магов, теософию, Анни Безант,

Мадам де Тэб, Крыжановскую-Рочестер. Тут весьма кстати подошла революция. Вся

перечитанная мною муть прошла сквозь мои мозги, как вода через решето, не оставив следа.

И вдруг я уразумела, что ломлюсь в открытую дверь, что самое интересное, ценное и хорошее

в жизни - это люди, что жить среди них и по мере возможностей помогать им так же

нужно, как дышать. И пошла у меня новая жизнь, далеко не легкая (как Саня говорил:

"С картинками!"), но полная. "Исканиям" пришел конец. Дальнейшие поколения были

избавлены от подобных интеллигентских шатаний.

Надоела я Тебе? Ладно, сменим пластинку. Прочитала я таки всего "Мастера и Маргариту".

Ожидала большего. Ведь все события времен Понтия Пилата написаны изумительно,

чувствуется дух эпохи. Меня в свое время здорово пичкали всякими Пилатами, и много я

прочитала посвященной ему беллетристики, много описаний тех времен. Но все они были

обычно с каким-то душком или, наоборот, отдавали мирром и лампадным маслом. Помню

"Марию Магдалину", кажется, Вербицкого, поляка, там все очень красочно. Так и видишь

красоту Марии, ее первого возлюбленного (Иуду Искариотского!), ее бурную жизнь

куртизанки, романы с патрициями. Потом автор очень ловко засунул ее в эпизод "Христос

и грешница", где Иисус спасает Марию своим словом от толпы, забрасывающей ее камнями.

Потом - ее исступленная любовь к Иисусу, тут же ее поселили в семье приятеля Христа -

Лазаря и сделали сестрой домовитой Марфы и - ее добровольная смерть на кресте во имя

Христа в женской обители,описанная более чем двусмысленно.

У Булгакова же все просто и поэтому очень убедительно. Но зато вся чертовщина оставила

меня холодной. Пахнет мистикой, а у меня к ней идиосинкразия (теперь говорят "диатез").

Булгаков вроде был верующий? У него Маргарита с Мастером получают в награду, уже после

смерти, покой - по распоряжению Иешуа. Он велел - и всемогущий Воланд подчинился. Да еще и

Понтия Пилата с псом на небо прихватил. Впрочем, возможно, мое мнение ошибочно и до

меня не дошло, что Добро побеждает Зло? Ладно, от этого никто не пострадает.

Ну, а теперь самая хорошая пластинка - Ольга. Все, что Ты о ней говоришь, так интересно и

славно. Вполне понимаю, что перед ней никто устоять не может и все балуют ее напропалую.

Какая она умница!

Очень жаль Фирину маму. Я сама так долго и нелегко болею и вполне ей сочувствую, как

сочувствую и ее доченьке.

Приятно было прочитать в "Советской культуре" коротенькую информацию от Э. Титовой

из Таллина о месячнике библиографической книги. Да, очень прошу Фирочку посоветовать мне

несколько книг. Читать нечего, все прочитано, что есть дома, и перечитано.Мне бы что-

нибудь "за жизнь", вышедшее после трилогии Германа и книг Симонова. Постараюсь

достать в библиотеке через Люку.

Рада была повидать Вадима. Он здорово располнел, говорит тем же высоким голосом, очень

милый и свой. Убил меня, сделав роскошный подарок - новый кинескоп. Это скрашивает жизнь.

Сейчас у нас гостит баба Ксеня из Брянска. Нам веселее.

Медочка вся в тех же хлопотах и так же неважно себя носит.

Мальчишки кашляют и хрюкают, но полны энергии и шалостей.

Маме и Светику напишу, как только смогу. Целуй их от всех нас, да покрепче. Фирочку,

Олюшку и Тебя целую. Будьте здоровы и счастливы!

Всегда Твоя тё А.

P.S. Жажду дожить до выхода Твоего романа. Не побоишься дать его отсталой тетке,

которая до сих пор верна Паустовскому?

А мою эстафету несет Медочка. Вокруг нас целая поросль молодежи. Четыре года дружила

с "девчатами" из института Герцена и привечала их. Хорошим девушкам не всегда

"живется" в чужих городах. У Меды они нашли семейную обстановку и достаточно

молодого, знающего и понимающего старшего друга. К нам же ходили их женихи (потом

мужья). У троих уже есть по сыночку. Год назад все получили дипломы и "распределились",

но уже успели навестить нас во время отпусков, одна даже с 4-х месячным Юрочкой.

А сейчас возле нас будущие медички, первокурсницы. Впрочем, что и говорить - ваша семья

тоже живет "в людях". Тебе наши дела понятны.

Знаешь, что мне тяжело? Моя неподвижность и зависимость. Только не подумай, что я ее

воспринимаю как упрек от близких. Но мне так хочется облегчить жизнь Медочке! Я не встаю

совсем, хотя вставать, двигаться надо. Делаю лечебную физкультуру. Но если я не стану

ходить (хотя бы на костылях), мне грозит полная неподвижность. А двигаться так безумно

больно, а я так устала от болей и страданий, что редко нахожу в себе мужество

преодолевать боли - это плохо, это позорная слабость. Но я буду стараться побороть себя.

Нина - золотая, я хочу и должна ей хоть чем-то помочь. Если мой exitus произойдет скоро -

ладно, я не боюсь. А вдруг я проживу еще несколько лет - проводить их лежа, как колода,

ужасно! Итак, буду стараться. Пожелай успеха и , главное, сил.

т.А.


Возможно, если бы я перечитал это письмо раньше, чем писал главу "Графиня Платова", - она получилась бы иная, пожалуй - короче. Ибо здесь, в письме тети Али (графиней она, кстати, не была, титула не имела, это я в детстве так решил), в сущности, достаточно полно дана ее биография - не столько внешние события, как путь развития духа и души.

А сейчас, когда письмо прозвучало и для меня как бы заново, хочется дать кое-какие краткие комментарии и возникшие соображения.

Отец тети Али, видимо, ушел из семьи где-то в районе 1911 года. Что было с братом Жоржем в юности - не знаю, какая-то "гусарская" история, но если и числилась за ним вина, он искупил ее сполна последующими горестями.

Наиболее неоижданны выводы тё А насчет того, что нашему поколению было легче, и сами мы были лучше, точнее - наверное, проще. Не помню, как тогда, в январе 1968 года, прореагировал на подобное утверждение. Сейчас - не соглашаюсь: долгие и упорные поиски тети Али, через которые она прошла в юные годы, чем-то напомнили мне и гимназический дневник моей пятнадцтилетней матери. И совсем не согласен, что "ищущие" хуже тех, кто уже "нашел" и не сомневается.

Думаю, понятно - и подтверждает сказанное мною выше - отношение тети Али к религии. Ныне большие демократы и даже государственные деятели зовут нас опять к Христу, а я им просто не верю. Всю Библию не прочел - скучно мне показалось. Евангелье одолел, но не нашел там ничего для себя нового. Больше того - и это не оригинально, конечно, - заповеди всех святых почти точно повторены затем пророками коммунизма. Другое дело, что эти идеалы преобразовались в абсурд и невиданные преступления, и тут уж советские иерархи ничем не отличались от римских пап или старороссийских патриархов. Но, конечно, тетя Аля все это изучила гораздо глубже, - и однако пришла к тем же выводам, что и я. Одно хочется подчеркнуть: обладая столь обширными знаиями, она никогда не давила ими на окружающих, не пыталась хвастаться или выпячивать свою образованность.

Показательна и нелюбовь ее к мистике, за что и "чертовщину" булгаковскую не приняла. Сегодня я бы поспорил с ней, потому как сам пришел к интересу, почти к вере в то, что в ее время называли мистикой. Но это слишком сложно и длинно пришлось бы разъяснять... Немного коснусь этих проблем в конце книги.

Финал этого письма не просто печален - он звучит как прорвавшийся крик боли, за которой автор вроде бы и извинился. Тут впервые, может быть, прозвучала просьба к смерти - прийти поскорее. Хотя бы чтобы облегчить существование дочери. Но, безусловно, не только потому. Тетя Аля была еще и свободолюбивым человеком, вынужденная неподвижность сковывала ее не столько физически, как ограничивала ее дух и ясный до конца разум.

Остаавалось полгода до освобождения. И вот как это произошло.

В июле 1968 года я получил письмо от Нины - на городской таллиннский адрес. Мама была на даче, и смерть тети Али мы от нее скрывали. Впрочем, это станет ясным из письма Нины-Меды мне и сестре.


21/У11-68, Лиголамби

Дорогие мои, близкие Светик и Славчик!

Спасибо за хорошие, теплые слова и за помощь, за все, за все. Я не могла написать раньше, так

как на Спорди писать просто боялась, чтобы не потрясти тетю Елю.

Ты прав, Славчик, во всем прав. Я тоже думаю о маме светло и до конца еще до сих пор не

осознаю ее смерти. Я все делаю, на все реагирую, работаю, но все в каком-то отуплении.

Она угасала давно и страшно, рвалась в свое любимое Лиголамби. Была очень рада, когда ее

перевезли, ей даже стало чуточку лучше. Ну, а потом все хуже и хуже. Последнюю неделю

вспоминаю как кошмар - ужасное соединение страданий физических и нравственных,

бессонные ночи и полное бессилие чем-нибудь помочь, как-то облегчить. Она лежала на трех

резиновых кругах, и все равно были пролежни, я все это протирала спиртом. Она ничего не ела

последнюю неделю, только пила воду и лекарства. Но все время была в полном сознании, ясно

отдавала себе отчет в том, что умирает, лишь в последнюю ночь ей парализовало речь, и я

ничего не понимала из ее мычания.

Умерла она в 7 часов утра 14 июля. Сережа позвонил в "Скорую", но врач лишь констатировл

смерть.

Понедельник весь ушел на разные печальные хлопоты. Хорошо, что приехал на машине Кирилл

и всюду возил меня, иначе я бы ничего не успела. Наташа и Алексей Яковлевич привезли гроб,

Кирилл и я положили ее туда. У нее было спокойное, даже довольное лицо, точно она

отдыхала от мучений.

Цветов было целое море - и садовых, и полевых, которые нарвали дети. По образному

выражению Алечкиной свекрови, похороны были светлые и поэтичные. Хоронили мы ее на

лошади, так как машины не было. Ехали медленно по красивой лесной дороге, за ее гробом,

кроме родных и друзей, шли все дети Лиголамби, даже самые маленькие, шли старушки и

свободные от работы жители Лигламби. Как она и завещала, все было спокойно. Место мы

выбрали ей на Финском кладбище, на горе, поросшей вереском и ландышами. Вокруг могилы

растут деревья и кусты.

Мы с мальчишками каждый день ходим туда, и там все время свежие цветы, их приносят

дети. Вчера мы были с тетей Бикой и Люлей, поставили в банке ваши роскошные гвоздики.

Мы все сходимся во мнении, что мамина могила не производит гнетущего впечатления,

наоборот, действет умиротворяюще. Я слежу за могилой, но точно так же, как и мама, не

придаю мысленно значения внешнему. Я ношу любимых людей в своем сердце, могу молча

разговаривать с умершими, но могилы для меня немы, они не трогают душу.

Мама всегда была человеком светлым, очень жизнерадостным, и поэтому последнее время

меня просто поражало ее желание умереть. Она всем говорила об этом и просила помнить

ее живой.

А мне сейчас так странно, что руки у меня не заняты, что меня никто не ждет с

нетерпением, никому не нужна моя помощь. И ужасно пусто.

Мальчики горюют, но живут полной мальчишеской жизнью, и это очень правильно.

Кстати, Славчик, колокольчиков у мамы было много, а васильков еще нет.

Я напишу общее письмо на Спорди, чтобы тетя Еля могла читать его. О маме постараюсь

вообще умолчать - общие фразы о даче. Мы хотим остаться здесь до конца августа.

Очень ждем тебя по дороге в Дом творчества. А ведь интересно, что мама умерла в один день

со своим любимым Паустовским.

Всех вас все мы целуем. Еще раз огромное спасибо за все, за то, что вы есть и что, несмотря

на расстояние, я ощущаю вас близко.

Пишите об Олечке!

Меда.


Вряд ли нужны комментарии к этому письму.

Сейчас, 24 января 1993 года, я сижу в той же комнате того же дома в Переделкине, куда приехал 25 лет назад, узнав о смерти тети Али. За окном одинокие снежинки кружат около берез, помнящих меня тогдашним. За ними дом К.И. Чуковского - тогда Корней Иванович вечерами приходил в парк, и вон в той беседке собирались люди послушать его изумительные рассказы о великих современниках. Двадцать пять лет прошло, четверть века...

Эта глава о дивном человеке, об Александре Сергеевне Платовой-Матвеевой, далась мне на удивление легко - меньше суток понадобилось, чтоб напечатать ее на машинке. И хотя тетя Аля не похвалила бы меня за "мистику", уверен: она помогала мне ОТТУДА.

И очень хочется, чтобы и другие люди поняли бы мои слова об этом лучезарном человеке, достойном вечной благодарной памяти.

А еще мне кажется, что в наше теперешнее ожесточенное и смутное время просто полезно и благотворно иногда остановить взгляд на ком-нибудь, кому плохо, или вспомнить кого-либо, кто давал свет и радость. Есть ли иное спасение из той тьмы, в которую погружает нас злобная сила наступившей эпохи?


Что было после тридцать седьмого...


Потом была жизнь. Шла жизнь. Еще полтора года, после той телеграммы от 11 июня 1937 года, отец жил. Где - теперь мне известно. Как он жил, понять нетрудно: больше года в следственной красноярской тюрьме, мене года - в Тавричанском дальневосточном лагере. Между этими сроками был дорожный этап, вероятно - длинный и долгий.

Жили и мы. Мама - три года в отчаянных попытках хоть что-то узнать. Нам она никогда не рассказывала (во всяком случае, не помню), куда, к кому ездила и ходила. Помогала тетя Юля, родная сестра отца, жившая в Москве, рядом с той самой знаменитой теперь улицей - Матросская Тишина. Она и тогда была знаменитой, в ее приемной толкались и ждали сотни людей.

Летом 1991 года я прошел пешком весь путь от дома тети Юли, через Матросскую Тишину к 4-ой Сокольнической улице, где находится больница, куда попал сам в феврале 1946 года. Поглядел на здание тюрьмы, в которую через месяц угодили тогда еще вознесенные на вершины власти деятели, настолько бездарные и тупые, что не сумели даже удержать в своих разжиревших руках эту самую власть...

Сейчас понял, что в этой книге будто бы обижаю мать, рассказывая в основном об отце. Но все его письма, кроме двух-трех, обращены к ней и наполнены мыслями о ней. А я всегда старался не обижать ее, и когда она ушла, помогал укладывать ее тело на носилки...

Покидая Таллин накануне дня рождения мамы, 21 января, поехал на кладбище, постоял у могилы, положил веночек, зажег свечку. Легко шуршали ветви сосен, стучал невдалеке дятел. И я вспомнил, что Нина, дочь тети Алюши, не признавала фетишизации могил, - человек должен жить в памяти и в сердцах тех, кому он дорог.


Что будет?


Это - последняя глава. Короткая.

Вопрос "Что будет?" можно отнести не только ко мне лично, но и ко всей огромной стране, превратившейся в раздираемые невероятными противоречиями отдельные несчастные, разоренные без войны (а кое-где с войнами) государства.

Я оказался за рубежом моей родины. Самое неприятное в этом положении - разрыв связей, невозможность позвонить, когда захочешь, другу в Россию, сложность отправить или получить письмо.Теперь еще нависла угроза ограничения на поездки за возникшие в одночасье границы.

Мог бы еще сказать - и доказать: вопрос "Что будет?" стоит сегодня не перед одной моей бывшей страной. Весь мир должен задуматься - по верной ли дороге идет. Наполовину я человек технического, научного склада, читал и слышал немало разумных высказываний и выводов умнейших представителей лучшей части населения Земли. Они уже десятки лет предостерегают мир: ему грозят страшные, смертельные опасности. Одна из них - развал того образования, которое называлось СССР.

Но кто услышит мой слабенький голос? И кого сегодня может взволновать пусть и самая горькая судьба одного отдельно взятого человека?

Моего отца. Опять лезет мысль: люди перестали читать книги, и эту, мою, прочитают ли?

Но как бы то ни было, сегодня, 27 января 1993 года, на исходе ХХ столетия, я сумел выполнить задуманное три года назад. Высокопарность такого заявления можно если не оправдать, то хотя бы объяснить. Каждый из тех, кто берется изложить на бумаге свои мысли и чувства, подсознательно мечтает выйти на простор времени и пространства, подняться над властью обстоятельств...

Днем сегодня подморозило, я немного погулял по тихим, скользким после вчерашнего шторма аллеям. Раньше здесь ревели моторы самолетов из Внукова, сейчас за день лишь три или четыре раза раздавался их рокот. Жизнь остановилась?

Не верю. "Живое вещество", о котором так убежденно говорил В.И. Вернадский, вечно. Но это такие глубокие и сложные материи, что пытаться разъяснить их мне не под силу.

Очень хочется сделать еще одну книгу - о тех двух годах жизни отца, когда он, исчезнув для нас, существовал в той оболочке, что называют "грубым телом".

Зато верю: кроме грубого тела, есть иное. У человека есть мысль, фантазия, воображение. Над ними не властны никакие властные структуры.

Очень нужно здоровье, покой, вдохновение, чтобы взяться за новую работу. Это будет - если будет! - книга-диалог Отца с Сыном. Именно в воображении, в фантазии она почти сложилась. Надо, правда, еще много думать, искать, пытаться. Свет приходит к "ищущим", как пришел к тете Алюше Матвеевой-Платовой. Придет ли он ко мне - не знаю. Буду искать, ничего больше не могу обещать даже себе.

А хорошим, добрым, жалостливым людям говорю: хочу, чтоб все вы были живы...


Таллинн - Переделкино, апрель 1990 - январь 1993 г.


ЭПИЛОГ


Как только писатель заканчивает работу над произведением, потребоаввшим затрат времени, сил, нервов, наступает обычно ощущение пустоты. Кажется. что тебе нечем заняться, чего-то не хватает. Однако когда я семь лет назад закончил книгу, основанную на письмах отца, подобное чувство не пришло. Наоборот, показалось, что освободился от тяжелого камня на сердце, выполнил свой обязательный долг.

Сегодня, в начале 2000 года, испытываю то же. Смущает лишь снова и снова: будет ли интересно все это твоим читателям, у них ведь свои горести, проблемы, заботы? И опять задаю себе вопрос из начала книги: стоит ли предлагать людям читать чужие письма?

Находится и утешение-оправдание: каждое письмо - вечная память об ушедших, оно сохраняет радости и горести, привязанности и вражду, смех и слезы - сохраняет приметы минувшей жизни одного человека или нескольких, близких ему. А из единиц состоит общество, складываются народы, создается история...

Но хватит сомнений и комплексов, а то они уже отдают кокетством. О другом разговор будет в финале.

Теперь, вместо обещанной самому себе фантастической книги о последних днях отца, будут несколько страниц, рожденных воображением. То есть вернусь к сочинительству, отставленному мною, как говорил, раньше.

Сочинительство - это выдумка, описание того, чего не было в жизни, но могло бы быть.

Но сначала - некоторое "теоретическое" обоснование обращения к сфере не совсем материальной, если понимать по-обывательски прямолинейно...


Гипотезы, гипотезы...

В конце сороковых годов какой-то отважный студент философского факультета Ленинградского университета стал продвигать идею о том, что мысль материальна: подготовил письменную разработку, предложил ее для обсуждения на семинаре или вроде даже на научном совете факультета. Хотя его выводы как будто вполне соответствовали основам исторического и диалектического материализма, супротив дотошного парня яро ополчились университетские светила. Пытливый студент был с треском изгнан из "альма матер".

История эта стала известна в общих чертах нам, лихим и весьма далеким от филосфоских проблем курсантам высшего мореходного училища, от знакомых девушек из ЛГУ. Поскольку мы были тогда сугубыми материалистами, того парня в принципе одобрили и удивились, чем же он нарушил марксизм-ленинизм. Но, понятно, особо в это дело не вдавались, другие у нас интересы были...

А почти через сорок лет в мои руки случайно попала небольшая брошюра "Сознание - недостающее звено", выпущенная в 1984 году таинственным издательством с заковыристым названием "Бхактивенданта Бук Трас". Так же пышно именовался и основной автор - "Его Божественная милость А.Ч. Бхактивенданта Свами Прабхупада", изображенный на второй страничке сидящим в позе "лотоса" с гирляндой цветов на шее.

К тому времени я уже перестал относиться к проблемам философии равнодушно-скептически. Особенно увлекли меня тайны души и духовности. Однако и уважения к точным наукам я не утерял. Поэтому сразу обратил внимание на упомянутое в предисловии заключение биофизика Гарвардской медицинской школы Д.П. Дьюбея: "Мы можем зайти в тупик, догматически придерживаясь предположения, что жизнь всецело может быть объяснена тем, что мы знаем о законах природы в данный момент". Дальше там приводилась беседа "Его божественной милости", обозначаемого теперь короче "Шри Шриманд", с профессором физики Калифорнийского университета д-ром Грегори Бенфордом.

Особой дискуссии у них не получилось, "Его Божественная милость" явно подавила своим напором и говорливостью бедного физика. Все, увы, сошлось опять на боге - на Кришне. Шри Шриманд так и заявил: "Ученые нас не волнуют. Мы просто берем учение от Кришны. Нам незачем брать что-либо от ученых... В настоящее время цена вам ноль".

Конечно, я обиделся за ученую братию и потому с настороженностью прочитал трактат Шри Шриманда "О вдохновении". Неожиданно оказалось, что "Его Божественная милость" не чужд и математического подхода к жизненным явлениям: доказывая приоритет духовного над материальным, он привел весьма убедительные численные обоснования непродуктивности попыток объяснить суть человеческого сознания чисто механистическим путем. У него получилось, что на протяжении ста лет в кажом кубическом ангстреме мозга отдельная смысловая комбинация формируется за миллиардную долю секунды, и тогда для разрешения мысленной задачи возникает "математическая ветвь", выражаемая числом - сто в сотой степени.

Скоро Шри Шриманд меня утомил и стал малоинтересен. А выводы в своем ведическом тексте "БХАТАВАД-ГИТЕ" он сделал такие:

1. Сознание понимается как фундаментальная, независимая черта действительности, а не как побочный продукт комбинаций не обладающих сознанием элементов.

2. Абсолютной, основополагающей причиной всех причин является универсальное сознательное существо, а проявления материальной энергии выражают волю этого существа.

Короче, тут опять-таки появился Бог. Иначе названный, но - Бог. И хотя по "БХАТАВАД-ГИТЕ" единство Абсолютного Существа может быть выражено математически, то есть формулами, религиозный душок здесь присутствует.

Вот почему с "Его Божественной милостью" я до конца не согласился, но к сфере сверхъестественного, таинственно-непонятного прикоснулся попозже - "с другого конца", так сказать.

Вся наша заварушка с "перестройкой", как известно, почти сразу вызвала повальное увлечение экстрасенством - объявились Кашпировский, Чумак и прочие. Сходил и я на лекцию приехавшего в Таллин ленинградского чудесника Анатолия Мартынова, который между прочим демонстрировал умение замерять энергетическое поле человека "лозой" - такой стальной рамочкой-спицей, согнутой под прямым углом: держишь ее в кулаке и направляешь на грудь "пациента", - вплотную сначала, а затем медленно отходишь назад, и когда острие лозы повернется на 90 градусов, расстояние до человека и даст величину поля, имеющего, кстати, космическое происхождение. Ну, там есть целая развернутая теория, о ней распространяться не стану.

Так вот, вернувшись домой, я немедленно нашел вязальную спицу, согнул ее в пропорции 2:1, как положено, и начал замерять биополя своих близких. И получилось!

Поверить в это сразу не мог. Тогда дочь замерила мое собственное поле - оказалось почти полтора метра (норма для "обыкновенных" людей 50-60 сантиметров, а у Мартынова, по его словам, - под десять метров). Тут дочка, побывавшая на трех выступлениях ленинградского мага, сообщила, что лоза отличает по фотографиям живых людей от ушедших в мир иной.

С понятным волнением я провел срочный эксперимент: под стеклом моего письменного стола рядом вставлены четыре фото - отец, мать, я сам в пятилетнем возрасте и дочка, тоже пятилетняя (мы на этих карточках очень похожи).

И здесь все получилось: от отца и мамы лоза отвернулась, на нас - показала твердо и уверенно. "Правильно, - ничуть не удивилась дочь. - Ты еще на изображениях святых проверь, канонизированные церковью считаются живыми..." На книжной полке у меня стоит маленький образок Николы Чудотворца, его зовут еще Никола-Заступник водоплавающих, и я его всегда беру с собой в море. Стальная спица в моей руке тут же подтвердила заявление Оли.

Недели три я таскал везде лозу, замерял биополя у коллег по службе и у знакомых. Обнаглев, находил в их внутренностях нездоровые зоны - и всегда точно. А у одного бывшего капитана даже больной зуб обнаружил и заодно выяснил, что он "вампир", забирающий энергию у окружающих.

Потом остыл чуточку, захотелось разобраться в теоретических обоснованиях феномена. Прочитал книгу А.Мартынова, не шибко она мне понравилась: написано путано да к тому же автор, хотя вообще-то работал в исследовательском физическом институте, вдруг нашел у себя поэтические таланты и принялся буйно сочинять сонеты, качество которых мне "не показалось".

И еще попозже, через пару месяцев, появилась публикация в нашей местной морской газете - беседа с пришедшей в редакцию женщиной, разрабатывающей теорию "параллельного мира", который принято называть потусторонним.

Питерский кудесник в своих выводах почему-то пришел к религиозному объяснению своей гипотезы, а та незнакомая женщина построила сложнейшую и малопонятную картину устройства мира, будто списанную с плохого фантастического романа. О ее теории - и о других, про которые узнал позже, говорить не буду. А все это поведал, чтобы обосновать и оправдать прием, который использую далее - прямой разговор с отцом, ушедшим из жизни шестьдесят лет назад.

Две смерти


Впрочем, мысленно я разговаривал с отцом и раньше. Особенно в детстве, пока еще ясно помнил его голос. Но теперь, начитавшись всяких экстрасенсских баек, вдруг почти поверил: папа сможет мне ответить, выйти на связь с ним реально.

Ничего, конечно, не вышло из этого. И пришлось довыдумывать ответы за отца. Потому что он упорно молчал. А я так же упорно задавал вопросы. И придумывал за него ответы.

Да, все же мне было страшновато вести все эти разговоры прямо от себя, применяя местоимения "Я", "Мне" и пр. Потому довел прием до полной искусственности. Так здесь возник полуусловный персонаж - Сын и второй, молчаливый герой - Отец.

.....................................................................


И Сын решился начать диалог с Отцом.

- Папа, когда лоза отвернулась от тебя и от маминого фото тоже, я лишь огорчился, а не отчаялся. Потому что уже был знаком с теорией из морской газеты. Загоревал, прочитав утверждение той женщины: вы ТАМ, в своем мире, сохранили жизнь в иной форме, в других субстанциях-образах, и пребываете, ожидая очереди на возвращение в обычный мир живых существ. Но никаких контактов с нами вам не положено. Это так?

Молчание.

- Молчишь... Значит, она права?

Молчание, молчание.

- И с простой железкой, с рамкой этой к вам не пробиться? А есть какой-то иной путь?

Молчание, молчание, молчание. Глухое и безнадежное.

- Холодно, холодно, холодно... Как в той детской игре, когда надо найти спрятанную вещь или додуматься до тайно загаданного. Ничего! Неверная дорога... Я буду искать верную!

Сын посидел без слов минутку.

- Ага! Тогда я буду сам выдумывать за тебя ответы. И если неверно выдумаю, ты рано или поздно подашь какой-нибудь знак.

Сын еще помолчал. Потом произнес и услышал:

- Конечно, не тот способ. Так было бы слишком просто. Между нами стоит прочная преграда, строго охраняемая. Та женщина близко подошла к пониманию истины. Но у нее какие-то биороботы следят за изоляцией двух миров... действительно, начиталась фантастики.

"Вот, - обрадовался про себя Сын. - Забрезжило. Только не надо никому рассказывать про это, а то заподозрят неладное, к психиатру пошлют."

......................................................................


- Что тебе предъявили? - спросил Сын. - В чем обвинили? Ты же в письмах почти сразу начал доказывать и протестовать: ничего в этой проклятой Курейке построить не удастся, только перевод денег и сил.

Молчание.

- Про братьев вспомнили, про мобилизацию к Деникину?

Молчание.

- Все равно я верю: ты меня слышишь. Когда разговариваю с тобой один на один, в тишине, и рядом никого нет. Да?

Молчание.

- Да, да, да!

.....................................................................


- Я из остафьевских времен лучше всего помню то, что было не слишком высоким, - признался Сын. - Заросли лопухов, пыль на дороге - как она вставала столбом после автомобиля. А подсолнухи на нашем огороде к вечеру замирали. Днем трепетали под ветром, а к вечеру - без движения стояли. И сирень помню тоже перед нашим крыльцом, кусты. Почему так?

Молчание.

- Все молчишь... Тут же просто, надо мне ответить: "Ты был сам тогда маленького роста, вот и видел, что пониже". Верно? Но почему вечера лучше помнятся из того времени, утра вообще, кажется, не существовало?

Он подождал ответа. Потом сказал и услышал:

- По утрам ты дрыхал. Соня ты был порядочный...

.....................................................................


Сын напомнил:

- Мы с тобой почему-то раньше всех переехали из Горок в Остафьево. Ехали в открытом "фордике", уже все зеленое было... месяц какой? Раннее лето, наверное. Еще я запомнил, как ты меня водил обедать в Дом отдыха, столы на веранде стояли, и к обеду подали зразы - вкус бесподобный. Пару раз за последующую жизнь вспомнился точно такой же вкус - в ресторанах. А когда переехали мама и Света?

Молчание.

- Ну, до сентября: маме ведь надо было успеть к занятиям в школе.

Молчание.

- Теперь, когда я прочел твои письма, словно заново узнал тебя. Ты для меня ожил, хотя и притворяешься мертвым. Да?

Молчание.

- Но теперь твое молчание... другой тональности. Чепуха? Пусть!

Сын сжал руками голову.

- Ну, ладно... Тогда я сам буду придумывать все. Вспоминать, как с тобой потом все было. Ты только слушай, и если я неверно придумаю, знак подай...

.....................................................................


- Я все гадаю, как это с тобой было. Кое о чем по отдельным фразам твоих писем можно додумать. Например, там есть такие слова: -"Эта разлука, видимо, самая длительная, самая безрассудная и самая (что страшно усугубляет тяжесть) бесперспективная". Вечная, а не длительная - вот как получилось, папа. А перспектив у тебя, наверное, не было, не могло быть. Остался бы вблизи Москвы - еще раньше загребли бы. Для выполнения "плана по головам" ты был вполне подходящей фигурой. Конечно, не слишком крупной фигурой, это тебя и спасало раньше. Но потом у них наступил период, когда набирали количество. А так - ты хоть годик-другой нам письма писал. Нехорошо говорю, да?

Молчание.

- Правильно делаешь, что молчишь. Тут любые слова лишние... Но ты ведь был хороший работник, умел трудиться на совесть.Сейчас все отметают из прошлого, не желают учитывать, что люди той поры умели работать честно, несмотря ни на что. Неужели все это не зачитывалось? Убирали бы лодырей и бездельников, стране было бы выгоднее... Эх, гадости говорю, все равно - люди. И лентяи - наши люди...

- За год, что провел в красноярских "Крестах", сколько их было - допросов у тебя? И как они проходили?

- Могло быть вот так?


* * *


- Где ты был, когда в город пришли деникинцы?

- Вы же знаете: учился в реальном училище.

- Что я знаю - не твое дело! Твое дело - отвечать...Когда братья, Николай и Владимир, вовлекли тебя в эсеровскую организацию?

- Они меня не вовлекали.

- Ты понимаешь, что такое чистосердечное признание?

- А разве у вас осталось что-нибудь чистосердечное?

....................................................................


- Вставай! Хилый ты очень. Хилый и упрямый. Ничего, не таких раскалывали. За что твоих братьев расстреляли?

- Расстреляли как заложников перед приходом белых.

- Опять врешь! Расстреливали только активных членов других партий. Тех, кто вел активную борьбу против советской власти. Простых членов не трогали.

- А меня чего трогаете? Я даже и не член никакой партии. Никогда не был.

- А почему ты так часто менял работу? Заметал следы? Почему завербовался в тридцать пятом году в Главсевморпуть, в Курейку?

- Потому что меня в системе совхозов затравили. Богомазов, директор "Гиганта" после Юркина, травить начал, потом его перевели в наркомат, затем - в систему Севморпути. Я решил от него подальше убраться, еще когда он у Шмидта не работал...

- Скрыться ты хотел, а не убраться... заметал следы. Но наши органы найдут любого. Каждого гада, хоть на краю света. Тебя вот нашли.

- Меня найти было не трудно.

- Ну, ладно. Обычным путем тебя не взять - понимаю. Но у тебя есть семья. Ты любишь сына?.. Ага, кулаки сжал!

- Сыну девять лет. Сын за отца не отвечает. Так товарищ Сталин сказал.

- Сталин тебе не товарищ! Зараза предательства поражает всех членов семьи. Ты слышал,что такое ЧСИР? "Члены семьи изменника родины".

- Разве мало нашей крови? Зачем вам члены семьи?

- Кровь смывает, должна смыть все! До седьмого колена!

- Не вы придумали такой принцип... А если я все признаю - где гарантия, что семья останется целой, не пострадает?

- Гарантий мы не даем. Семья все равно пострадает. Но страдания бывают разные. Ты понимаешь, какой тут выбор?

- Я подумаю... Я буду думать!

- У меня нет времени, срок поджимает. Завтра жду ответа!

......................................................................


- Отец, я не спрашиваю, какой ты дал ответ. Ради нас... Нет, не надо! Осудили тебя все же за растрату, пусть "из враждебных побуждений". А может, кто-то заступился - из проходящих по делу. Может, даже Валентина О-ва...тогда склоняю перед ней голову. Но я хочу знать, как прошли последние дни и часы твоей жизни!

Молчание.

- Два исхода возможны. Если в том сообщении Красноярского КГБ была правда, ты умер от туберкулеза. Есть письмо тридцать третьего года, я его в книгу не включил. Мама тогда уехала в дом отдыха, и ты ей писал о том, что врачи обнаружили у тебя явления склероза и еще - что задеты верхушки легких... Тогда ты пошутил на этот счет, не придавал значения. А когда в сорок шестом году я получил туберкулезный инфильтрат, вспомнил, как чекист из Подольского НКВД сообщил маме, что причиной твоей смерти стал туберкулез легких. Просто вспомнил, не пришло в голову: наследственное. Если тебя туберкулез доконал... как это могло быть?


* * *


Он лежал в лагерном изоляторе, на убогой сырой койке, которая показалась, когда его привели сюда, райским царским ложем. Через койку от него резались в карты придуривавшиеся больными урки, сквозь грязное, закопченное окошко пробивался в середине дня свет зимнего солнца - такой отрадный еще вчера, когда тягучая грозная слабость отпустила на несколько часов и ему еще сносно дышалось, свет этот был радостен, потому что в лагерном отсеке их было набито больше двадцати, - барак делился на отсеки-стойла, и окно имелось лишь в первом, над входной дверью.

Слабость вернулась среди ночи, когда он старался прогнать мысли о доме, о жене и детях, особенно - о сыне, который через три месяца должен был отметить одиннадцатилетие, - совсем уже большой парень, милый, круглощекий, с темноватой челочкой над чистым лбом, и пахло от сына всегда теплым и чем-то щенячьим - как от щенка, которого только что заботливо вылизала собака-мама...

Он задремал на часок и не проснулся, а будто вознесся на резких, коротких качелях. Хрипел во сне сосед слева, давила гнетущая, наполненная испарениями потных и грязных тел атмосфера, и снова не хватало воздуха, спина была противно, липко потная, этот запах от собственного тела, знакомый уже больше года, перекрывал стоящую вокруг вонь.

Он закинул голову, пытаясь вздохнуть, открыл рот, и пришла мысль: вот как это бывает, вот как ему суждено уйти навечно в мир иной. Высокопарность этого оборота - "в мир иной" - на минуту отвлекла его и вызвала даже мимолетную улыбку, но сразу же он подумал о другом: как они будут без меня?

А утром пришел на обход врач, тоже из зэков - тощий, пришибленный, глубоко равнодушный к своим пациентам, весь как бы наполненный постоянным страхом.

Врач опасливо обошел койку трех урок (они с привычной наглостью усмехнулись), присел на край его постели, молча задрал мокрую от пота рубаху отца, приложил к его горячей груди ледяную, казалось, трубочку стетоскопа, постучал по груди костлявым, тоже холодным пальцем.

Отец взглянул на врача, тот отвел глаза, но отец успел отметить в них сожаление, намек на сожаление.Стоявшая поодаль медсестра глядела в окно. Она была из вольнонаемных, поэтому держалась уверенней и спокойнее. Сестра находилась в солидном, предпенсионном возрасте, привыкла к болезням и смертям, и от того была еще более равнодушной ко всему, что здесь происходило.

В дверях врач тихо сказал сестре: "Кислорода бы ему... хоть так облегчить". Отец расслышал эти шепотные слова и ответ медсестры сквозь короткий смешок: "Еще - усиленное питание - яйца, мед, бифштексы..." Врач втянул голову в плечи и быстро, почти бегом вышел.

Бифштексы... Отец любил жареное мясо, прямо со сковородки, чтоб оно скворчало и чтоб побольше было пережаренного лука, а когда он ел мясо, сын сидел рядом и с восторгом - на отца он всегда смотрел с восторгом - глядел, как отец ест.

Не будет никаких бифштексов, сказал себе отец, ничего уже не будет. Скорей бы... Тут он сообразил: это большой грех - торопить смерть, хотя в бога не верил, и его мать, бабушка сына, все сокрушалась по этому поводу, а он, уже взрослый, семейный, не спорил с матерью, отвечал ей одно и то же: "Мама, я сам попрошу бога, когда будет плохо, когда придет время поверить в него..." А внука его мать тайком все же крестила в церкви.

Пришло время. Самое время.

Но он не успел позвать бога на помощь, потому что откуда-то изнутри, как будто даже и не из груди, хлынуло, заполняя все его существо, что-то горячее и соленое, и он не успел даже сообразить, что это кровь, - горячее и соленое перекрыло, остановило дыхание...

Я еще жив, успел подумать отец, вот вижу свет окошка, а там небо и солнце, и восем тысяч километров до дома, до родных, до сына... что они сейчас, в эту минуту, делают, где они... вместе?

...................................................................

А сын в эти минуты был на катке у Дома отдыха, на пруду, и ему светили огни со столбов на берегу, он вдыхал морозный воздух, лихо выбрасывал ноги и широко махал руками, радуясь, что вот как отлично научился на коньках, папа будет доволен, когда вернется... И сестра его танцевала фокстрот "Рио-Рита" в их небольшой комнатке, - пришли ребята ее класса, как часто приходили, а мать была, конечно, в школе, ее опять выбрали председателем месткома, заседал местком...


* * *


- Где они... вместе? - беззвучно закричал отец. - Не могу без воздуха!

Он широко открыл глаза, но ничего не видел, красная пелена из-под черепа закрыла видимость, и сквозь нее пробивался, набирая силу и яркость, невероятный, непонятный, серебряный свет...

Его похоронили в общей могиле в тот же день, сделали аккуратную запись в толстой книге лагерного изолятора (эту запись прочитал через полгода какой-то ответственный дежурный - по запросу из Красноярска, куда хотели перевести отца для пересуда, и еще - через 51 год прочитал кто-то другой, выписал на основе той чудом сохранившейся книги справку - снова по запросу из Красноярска.

И девять дней после, когда койку Отца освоил другой горемыка, так же радуясь слабому солнцу в окошке, и все те же зэки-придурки бесконечно резались в карты и нагло ухмылялись в лицо пришибленному доктору, - девять дней незримая и невидимая никому, растворенная в окружающем пространстве, присутствовала здесь душа Отца - в больничном бараке Тавричанского лагеря, строение N32, - душа, пребывающая в глухой, непрерывной тоске от понимания невозможности вернуться в реальный мир тех, кто остался жить, страдать, терпеть боль и находить все-таки в своем существовани тупую, призрачную надежду, эти люди уже совсем не трогали душу Отца, и родных он не то чтобы забыл - и Сына тоже! - они перешли за черту, за непреодолимую преграду - ни видеть, ни ощущать их скоро он не будет вовсе, но тоска этой невозможности не оставляла духовную субстанцию, которая была, существовала, хотя понятия "была"и "жила" тут не подходят, но иначе человеческими словами этого не выразить, невиданный свет, вспыхнувший перед внутренним взором Отца в последний момент, как-то сузился, ушел вдаль, в конец длинного, темного туннеля, и манил к себе, звал и обещал что-то невыразимо приятное, новое, неизведанное...


* * *


Трехлетняя внучка Настя наконец спросила меня: - "А где твой папа?"

Я этого вопроса ждал рано или поздно, но все равно он был неожиданным. Ответил Настеньке туманно: - "Мой папа уехал так далеко, что оттуда он не вернется".

Но себе этот вопрос буду задавать всегда, до конца.

...........................................................................................


- А второй исход, вторую твою возможную смерть, - подумал Сын, - я даже и не стану представлять. Вспышка, удар, толчок - и тот же свет...

- Ты заслужил, папа, светлую жизнь... Нет, не жизнь, но как это назвать? Где ты сейчас, Отец?