# Я просто позвонил сказать...

Ольга Алексеевна Толмачева

Ничего не смог объяснить...

Ольга Толмачева


Я просто позвонил сказать...


- И что будем делать?

- В смысле? - Лена испуганно взглянула. - Опять что-то не так?

Она запнулась на последней фразе и замолчала. Пыталась понять, прокручивая в уме сказанное, что так напрягло Егора.

Они сидели в маленьком кафе в центре города, пили кофе. Вернее, кофе пила она. Егор заказал чай - зеленый. Лена почувствовала запах жасмина, когда наливал в чашку.

Она рассказывала, что была в Берлине - только вчера вернулась. Полетела на свой день рождения, поддавшись движению сердца.

Уже на вокзале показалось, будто город вымер - Германия праздновала Рождество.

После шумной Москвы Берлин показался непривычно тихим, провинциальным. Она торопилась на электричку, бежала по платформе, а теплый воздух дул в лицо, ласкал щеки, играл волосами - еще утром в Москве она куталась от холода в воротник: стоял дикий мороз.

Она рассказывала Егору, как вдруг подобрела и стала всем улыбаться - как дурочка, без причины, оттого, что хорошо... счастье...

Уже в аэропорту ощутила тепло, и потом захлестнуло, когда штампик в паспорт поставили. Лена запомнила этот миг, словно за спиной закрылись глухие ворота. Она даже обернулась: щелчок услышала. И взгляд засиял - тоже почувствовала...

Все вчерашнее, незавершенное, над которым еще по пути в аэропорт ломала голову, вдруг перестало занимать. Осталось за воротами... За границей...

И девушка на таможне, которая вскрывала сумку и перекладывала ее косметичку, кофточки, вдруг показалась симпатичной, и продавец в дьюти фри. Они удивленно смотрели на Лену и в ответ на ее оживление и сами расплывались в улыбке.

Хотя нет, раньше!

Радость Лена почувствовала гораздо раньше. Да-да, утром проснулась от солнечной мысли-толчка, которая подбросила с кровати: Рождество! День рождения!

А она ото всех сбежала...

Впервые в свой день рождения осталась одна.

- А вы меня не поздравили... - Лена робко взглянула. - Забыли?


Они были на вы, несмотря на историю. К прежнему ты было трудно вернуться - почти невозможно.


Егор мотнул головой. Было непонятно, что означал этот жест: согласие? Извинение?

- Я ждала...

- Я забыл. То есть не знал.

- Я вам говорила... 25 декабря - Рождество. Трудно запомнить? - Она обиженно скривила губы и отвернулась к окну.

На город спускались сумерки.

- Какая разница! Не имеет значения.

- Для меня имеет...

Лена вспомнила, как любуясь огнями, искала в Берлине компьютерный клуб, чтобы заглянуть в почту. Эта мысль навязчиво преследовала, но она ее прогоняла, словно хотела себя перехитрить. Письма не будет. Егор забыл, что она для него?

Знала, но в затаенных уголках сознания теплилась надежда: а вдруг? Вдруг поздравит?

На центральной улице в здании сквозь прозрачную стену она увидела компьютерный клуб и даже оплатила за возможность войти в сеть... Но в последний момент, испугавшись, передумала и оставила вопрос открытым, ведь если письма не будет... А так... Придумала для себя маленькую лазейку, хитрую уловку - надежду... Запутала следы...


За окном темнел город, в здании напротив погасли огни. В кафе вошла парочка, внеся с улицы дыхание холодного вечера.

- Что это? Музыка? - Лена прислушалась.

Егор повернул к динамику голову.

- Стив Вандер. "I just called to say I love you" - пропел. - Известная композиция. "And I mean it from the bottom of my heart..." Неужели не слышали?

Лена неуверенно пожала плечами.

- Нравится?

Она поспешно кивнула: "Очень!" - и радостно улыбнулась.

Когда-то Егор уже напевал ей эту мелодию. Взявшись за руки, они бежали навстречу радуге - после дождя... Солнечная дорожка летела в небо, а воздухе сладко пахло шиповником... "And I mean it from the bottom of my heart..." - да, так и есть: из глубины сердца...


Они не виделись целую жизнь. Думали, потерялись...


Егор внимательно слушал, как еще в аэропорту Лена внезапно подобрела и от собственной доброты раздулась в огромный светящийся шар, представлял ее - воздушную, нежную, - сияющим мячиком. От песни лицо вспыхнуло, и она, по-прежнему улыбаясь - растерянно, жалко - заморгала часто, словно ребенок. Казалось, заплачет. Услышал, как тихонько вздохнула, словно всхлипнула... Замолчала, уткнувшись в чашку.


Где он все это время был?


Порой казалось, что Егор чересчур пристально смотрит... грудь разрывало, Лена сбивалась с мысли. Переведя дух, вновь повторяла, как мчалась по нарядному, теплому - почти весеннему - Берлину, просто не могла идти спокойно - было так хорошо...

На Марктплатц она остановилась. Тихо играла музыка. Крутилась карусель с лошадками. Слышался детский смех. В блеске огней раскинулись ряды с рождественской выпечкой. В воздухе пахло корицей... Лена купила глювайн.

- Глювайн?

- Вино с фруктами. Рождественский напиток - божественный... - Лена зажмурилась и облизнулась. - Пробовали? На улице? У елки?

От пристального взгляда - на губах - окатило волной...

- Горячее? - хрипло спросил Егор и тоже провел языком по губам.

- Да, горячее...

Боясь встретиться взглядами, они отвернулись.

За окном медленно кружились снежинки...


Полчаса? Час? Еще немного, и она пойдет по шумному городу, мимо банка, центрального телеграфа, аптеки, к метро. Навстречу будут спешить люди, кто-то толкнет... Острые снежинки засыплют глаза.

У книжного магазина Лена остановится. Войдет в зал, поищет стеллаж с поэзией... Раскроет наугад томик стихов Цветаевой: "Я бы хотела жить с вами в маленьком городе..." Захлебнется от слез...


- И что будем делать? - Егор глухо повторил вопрос и нервно взглянул на часы.

Этот странный вопрос...


Четверть часа, и они разбегутся. У перекрестка замедлят шаг. Лена снимет варежку для дружеского рукопожатия. Будет терпеливо ждать, пока Егор суетливо освободит от перчатки руку, схватит ее ладошку - на маленькое мгновение - и печально побредет по мостовой.

А дома продолжит мучительно искать объяснения, почему все так... Будет пытаться понять...

Ведь не из-за цвета волос... не из-за платья...


Этот странный вопрос...


Она тоже думала о том, что же делать. И там, в Берлине - когда аплодировала уличным музыкантам, а потом, в трепетном танце рождественской иллюминации тихо брела в гостиницу, и дома, и сейчас, в кафе... Вопрос не давал покоя.

- Что-то не так? - повторила.


В присутствии Егора она всегда смущалась. Казалось, он откровенно смеется, наблюдая, как, испугавшись, Лена не может окончить фразу, теряет мысль. Тревожил взгляд - несмелый, украдкой. Или слишком откровенный, дерзкий - тогда задыхалась... Как сейчас...

А еще Лена не знала, что последует за вопросом.


- Вы же понимаете, что с этим, - он подчеркнул слово "с этим", поднял глаза и пристально посмотрел, - нужно что-то делать...

- А что делать? - Лена вспыхнула. - С этим... - Она тоже сделала ударение на слове, - ничего не поделаешь. Вам что-то мешает?


Как хорошо, что они на вы - помогает сохранить дистанцию...


- Мешает? Конечно, мешает! - с раздражением произнес Егор. - Я все время о вас думаю. Днем, вечером, ночью. Особенно ночью.

Лене вновь стало жарко.

- Когда тишина и никому до тебя дела нет, - с грустью продолжил. - До утра без сна. Как сопливый тинейджер! - возмутился. - Невозможно жить! Мне это мешает. А вам?

Лена отхлебнула из чашки. Кофе остыл.

- Вы выглядите усталым. Много работы?

- Я не сплю...

Егор откинулся на стуле. Побарабанил кончиками пальцев по столу.

- Закажем вина? - спросила.

Егор кивнул и подозвал официанта.


Сейчас он скажет, что нужно выпрямить спину - сутулится, выглядит неэлегантно, сидит, как крючок. И на столе локти, и громко звякает о блюдце ложкой...

От его слов Лена вскинет голову, дернет плечом. Взмахнет рукой, опрокинет бокал...


- Какая неумёха! Вино по столу...

- Не волнуйтесь! Вы все время волнуетесь...


Не мог понять, почему придирается...


Они столкнулись в аэропорту, навстречу кинулись - не разомкнуть рук. Не знали, живы ли... Столько лет...

Лена вцепилась Егору в куртку, боясь отпустить.

Ничего не смог объяснить...

Бежал на посадку, видел, как отчаянно смотрела вслед - жгла спину.

Где он был?


С тех пор иногда встречались - раз в месяц или того реже. Пили кофе, чай - жасминовый. Или как сегодня - вино... Молчали...

Что тут скажешь?

Представлял, как она засыпает в объятиях чужого мужчины: голова - трогательно - на плече...

И у него жена - красавица. Дочка - умница. Его любимые девочки. Плоть и кровь.


- Вы знаете, мне не мешает... помогает...

- Помогает? В чем?

- Вот вы сидите напротив, слушаете, как я пила в Берлине глювайн... кому я еще расскажу об этом?

- Совсем некому? Нет подруг?

- Увы...

- Что за бред!

- Как объяснить... Ведь только вы - я знаю, нет, чувствую... Вы же не просто слушаете... присутствуете... Там, со мной...

- Не понимаю...

- Вы слышите, как стучат мои каблуки по мощеной дорожке, видите, как я подношу ко рту бокал... след на губах... Капелька вина на верхней губе...

- Нет, на нижней... - Егор нервно выдохнул.

- Я это чувствую... Вы очень тепло ко мне относитесь... Это дорогого стоит... Вы видите...

- Как безвкусно вы одеты...

- Что? - Лена возмущенно вскрикнула и замолчала.

- Вы никогда не умели одеваться - ни раньше, ни теперь. Это ж надо - нацепить ужасный свитер! Где такой откопали? - Егор стал беззастенчиво ее рассматривать.

Лена сложила на груди руки, прикрываясь от насмешливых глаз.

- Как вы можете... Это бестактно... - Ее голос дрожал.

- Как вам пришло в голову в таком отвратительном наряде прийти на свидание!

- На свидание?

Егор увидел, как от ярости ее глаза потемнели. Но не мог остановиться - сам не знал почему.

- Эта цветовая гамма... неужели вы думаете, этот замызганный свитер выгодно подчеркнет вашу нежность, хрупкость. Неужели мужчина вас в этом захочет?


Почему расстались?


- Вы... вы... по-моему, вы переходите все границы... - Она смешно заморгала. Даже кончик носа вздрагивал. - Что вы себе позволяете? - Лена полезла в сумочку. - Кто я вам? - Достала платочек. - Делайте замечания вашей жене - пусть она вас радует... цветовой гаммой. И пусть вас возбуждает... - Она вытерла слезы. - А если вам больше нечего сказать, я пойду, - потянулась за сумочкой.

- Подождите! Я не хотел вас обидеть. - Егор дотронулся до локтя, но обжегся - отдернул руку.

- И вообще я к вам не на свидание пришла, - сказала Лена поспешно и тоже дернулась, как от удара. - У нас дружеское общение, и никаких перспектив... Мы договорились, помните? Мы с вами товарищи. Все закончилось в прошлом, не начавшись. Помните?

- Да, помню. - Он согласно кивнул.


Да, так ничего и не началось...

Просто он не мог тогда ждать... торопился... ничего не мог поделать со своим телом. Оно крутило им, задавало направление. Дал слабину...


- Вы мне Бродского цитировали: про прекрасное вне тела - что-то в этом роде... ни объятия невозможны, ни измены... Или я что-то путаю? - Лена боялась взглянуть.

- Все совершенно верно. Не путаете... - выдавил.

- А я могу из Пушкина добавить: я другому отдана и буду век ему верна. Классику любите?

Егор печально кивнул.

- Так вот какая вам разница, дорогой товарищ, в каком я свитере? И зачем вам нужно видеть нежный овал лица? - Лена облизала пересохший рот и отвернулась к окну.

Они замолчали. Тихо играла музыка.

Егор смотрел сквозь стекло на мерцающий снег и видел в отражении Лену: волосы выбились из-под заколки, она скручивала в кольцо тонкую прядь, по-прежнему хмурилась.


Скоро они попрощаются - остался час или чуть больше. И опять разбегутся по жизням...

Этот час - вдыхать, сердить, говорить глупости... Запоминать... Потом он загрузит себя работой - и чтобы побольше, побольше, побольше вокруг суеты, людей! Не успевать, нервничать, торопиться! Чтобы рвали на части! На части рвали! Ни минутки свободы! Терпеть не мог тишины.

Ничего не мог поделать с памятью...

Вдруг тихий смех услышит или дрожащий от возмущения голос. Губы алые полыхнут.

Как с этим жить?


...Утром Лена поедет в троллейбусе. Бросит взгляд за окно - снова буран... "I just called to say..." Танцуют снежинки...

С сыном помчится с ледяной горки и, смеясь, упадет в сугроб - вдруг больно зажмурится, словно от яркого солнца...

Сколько теперь ждать?

Она попала в ловушку...


А когда иссякнут силы и он устанет с собой бороться, пальцы сами отобьют короткое sms: приглашаю на дружеское свидание.


Нет, она солгала. Ей тоже ЭТО мешает. Как жить, если потускнел свет?

Лена посмотрела на огонек оплавленной свечки и снова подумала, что никогда больше не придет к Егору на встречу. Будущего нет. Зачем душу рвать?

Она все время так думала... И снова не шла - летела...

Так много хотела сказать - как эти дни прожила без него, как удивилась солнцу в лужах и облакам... Она теперь все время что-то ему говорит... бормочет... как дурочка... Да-да, небо бежало навстречу - чтобы обняться...

И вот...

Что тут скажешь?


Все время думает, что-то говорит ей,... так много хочет сказать... успеть бы...

Почему придирается?

- Как вы держите фужер? Вино не пьют... с таким выражением лица! Сколько раз говорить?!

Смешная... - кто ТАК пьет вино, держит бокал?! - усмехнулся.


Он был прав! И ни о чем не жалеет...


- Куда от этого денешься? - печально спросила Лена и открыто взглянула Егору в лицо: может, наконец перестанет ерничать?

- Вы знаете, это очень легко прекратить. Сказать себе: все, точка! Не выходить на связь, словно умер.

- Два дня отгула плюс выходные, - прошептала, - не выползать из квартиры, путаться в днях, выть, реветь, стонать - умирать...


И он уже пытался так сделать. В звенящей тишине извивался на простыне, рвал подушку, задыхался от пустоты душной комнаты... от невозможности повернуть время вспять.

Ему все стало ясно в самое первое мгновение, когда увидел Лену в длинной очереди на регистрацию рейса. Словно... провал в памяти. Как объяснить, где это время был...

И потом, когда самолет взмывал в небо, перед глазами неотступно стоял взгляд, поникшее лицо, сомкнутые губы, словно кто-то умер, - когда уходил...

Она теперь все время так смотрит, когда прощаются... Расстается на тридцать лет - не меньше.

Да, и однажды он хотел прекратить общение.

Но Лена мгновенно откликнулась: "У Вас все в порядке? Кофе выпьем?"

"Да, и почитаем Кафку..." - предложил.

"Кафку?"

"Руффкую народную кафку", - он все время шутил.


- Умирать до тех пор, пока не проснется инстинкт к жизни... Вы знаете, очень действенно, - Лена серьезно посмотрела. - Мне однажды помогло. Главное - не выброситься из окна...

Он усмехнулся.

- А потом отпустит. Через неделю - другой человек. Месяц депрессии, но в этом поможет фитнес. - Она придвинулась и заговорила тихо, доверчиво, как лучшему другу. - Настроение улучшится, чище кровь. Голова пустая, свободная от дурных мыслей.

- Да. И снова хлеб вкусный. И вино... - подтвердил Егор и отодвинулся.

Лена согласно кивнула и откинула со лба челку.

- Год самовнушения: "Мне хорошо!"? - вопросительно взглянул.

- Повторять ежедневно: "Я любимая! Успешная! Главное в жизни - карьера и уважение коллег!"


Да, и можно не бояться где-то случайно встретиться. Не захочешь волос коснуться или плеч...

Не вздрогнешь от короткого зуммера: "Как работается в жару? Не жарко ли?"

Только... зачем ему чистая кровь?


Он мог бы, откинув сомнения, ринуться навстречу чувствам, распахнуть сердце, смести преграды. Выдохнуться, чтобы воспрянуть... Знал же, все кончается скукой...

Если бы мог...


- Пора? - Лена посмотрела на часы.

В кафе опустело.

Егор молча кивнул.

Сейчас она откроет сумочку, чтобы достать кошелек - никогда не позволяет платить за себя, виновато улыбнется... "Будьте здоровы", - скажет на перекрестке. А он разозлится: на что намекает?

- Будьте здоровы, - сказала Лена и протянула Егору руку.

- Вы можете хоть один раз придумать другие слова для прощания? У вас есть фантазия?

Увидел, как от обиды у Лены дрогнули губы.

Она на миг задержала дыхание и улыбнулась - смиренно, печально...

Улыбаться! Непременно, если больно и душит обида...

Улыбаясь, подумала, что сегодня же выбросит телефон Егора - Бог оградил ее от судьбы с этим человеком. Все правильно! Какое счастье...

Лицо, мокрое... От снега?

Взмахнула ресницами и направилась... в свою жизнь.


И он зашагал уверенно, бодро. Рванул с разбега в водоворот жизни. Дел по горло! Невпроворот! Не разгрести! Что-то расслабился...

Улыбка...

Вкалывать до отупения... Себя не щадить! Ни минуты свободы!

На все вопросы главный ответ - улыбка.

Обязательно улыбка, если даже тебе не доверяют. Ведь улыбка - признак силы и профессионализма.

Только не забыть про улыбку!

Бег, тренажерный зал... Музыка. Нет, не Стив Вандер - этот парень слишком лиричен... Джим Моррисон, Билл Эванс... да, да, тонкий, деликатный, чувствительный Эванс...

Улыбаться!

"I just called to say I love you"! - Он запел.

Обязательно улыбаться!

Да она и не знает, кто такой Эванс!

"And I mean it from the bottom of my heart..." - понятия не имеет!

ТАК пить вино, одеваться, не знать Эванса... ТАК смотреть - выворачивать наизнанку?

Да, он был прав - И НИ О ЧЕМ НЕ ЖАЛЕЕТ!


1