# Игорь Фунт о достоевщине Юрия Тубольцева

Юрий Анатольевич Тубольцев

Эй, ботаны, готова! Абсурдистская навязчивость как вечный двигатель графомании


Добрый день, господа! Сегодня речь пойдёт о книге Ю.Тубольцева, - это, кто не знает, гений ночных московских дискотек после того, как напрочь разорван мозг очередной юной (и прекрасной!) читательнице его восхитительных прозаическо-стихотворных, абсурдно-афористических произведений. Фолиант называется "Новые приключения Раскольникова. Когда просто нет другого пути". Я поискал на АЛьТРЛиТе - чё-то не нашёл. Нашёл тут великие тубольские конструкции у него на странице, - но что такое публикация "в профиле" - так, увы, и не уразумел.


Напомню кратенько для тех, кто запамятовал либо ваще не знает Фунта как явление русско-зарубежной-фуфло-негритянской литературы: достаточно того, что он, Фунт, скажем, - навечно вписан в литэнциклопедии Ахматовой, Тургенева, единственная книга вошла в 30-ку лучших постсоветских боевиков etc. Сиречь - если б критикуемый автор не обладал незаурядными способностями галактических масштабов, - близко не подошёл бы к обзору его графф... Его графффских титулов, в опщем. Единственно что, собственно, нашёл "Раскольникова" на Литресе, в разряде некоего самиздата: как раз рядом с книгой под названием "Как бросить пить и полюбить трезвость". Что, в принцЫпе, и натолкнуло меня на сей научный труд. Не бесплатно, разумеется...


Гениальный, повторимся, текст Юрия Тубольцева построен на одном ударном, - точнее, ударившемся об стену - литературном импульсе: герой пишет первую строку будущего романа: "Я убил человека", - и немедленно проваливается не в Достоевского, а в бесконечный коридор редакторов, следователей, роботов, дискотек, заманчиво-токсичных девушек, маньяков, синопсисов и коммерческих консультаций. Это уже не "Преступление и наказание", а - типа "Преступление и недописание": преступления нет, наказание есть, а роман всё не начинается и не начинается... Главная удача текста - абсурдистская навязчивость: ну, как сколопендра в ухе. Автор берёт одну фразу и гоняет её по разным жанровым клеткам-паттернам:


детектив,

литературная консультация,

антиутопия про редакторов-роботов,

клубная проза,

псевдофилософия,

пародия на писательские курсы,

милицейский анекдот,

почти хармсовская бессмыслица.

Фраза "Я убил человека" становится не признанием, а - универсальным ключом, который, правда, открывает не дверь в великую русскую (с левитановским усилением) литературу, а подсобку с табличкой "Редакция временно сошла с ума!". Смешнее всего здесь не сам герой, а вся лит. инфраструктура вокруг него. Редактор у Тубольцева - существо мифологическое: то он редактор прозы, то редактор стихов, то следователь, то сутенёр, то робот, то человек с сомнительной педагогической программой "Пошли на дискотеку". Пред нами сатирический окололитературный зоопарк меж творчеством и сумасшествием: каждый готов учить писать роман, но никто не собирается читать первую страницу, потому что первая страница состоит из одной строки - и та крайне подозрительна: "Я убил человека".


Есть в тексте и меткая насмешка над нынешней писательской манией величия. Герой всё время хочет быть "вторым Достоевским", но пока получается только некий человек, которого постоянно путают с маньяком. Он говорит о синопсисе, концепции, философии сверхчеловека, управляющей идее, формуле бестселлера, - но фактически у него есть лишь одна фраза и огромная уверенность, что этого достаточно для гениальности. Сие - чрезвычайно узнаваемый тип автора: романа ещё нет, зато уже есть обложка, миссия, Нобелевская премия и обида на всех сук-реда́кторов. [Я, кстати, ред.-корректор неск. моск. изд-в, оттого оченно понимаю бедолагу-Юрка.]


Однако именно здесь текст начинает сам попадать в собственную ловушку. Приём повторения работает, пока последнее наращивает, аллитерирует, так сказать, смыслы. Но в какой-то момент оно начинает не углублять абсурд, а тривиально перемалывать его. "Я убил человека" превращается из сатирического молотка - в зло...уче свистящую дрель за стеной в 6 утра: сначала смешно, потом тревожно, потом хочется вызвать не следователя, а ветеринара с ножницами по бараньим яйцам. Тексту явно пошла б на пользу жёсткая селекция: оставить самые сильные миниатюры, убрать дублирующие варианты, собрать из этого не россыпь одинаковых поворотов, а стройную абсурдистско-хармсовскую повесть. (С Хармсом перебрал, согласен.) И кстати, лучшие фрагменты - те, где абсурд неожиданно попадает в цель:


редакторы-роботы,

суд над первой строкой,

платные литературные консультации (это обо мне по ходу, - авт.),

путаница меж фикшном и нон-фикшном...

Вспомнился анекдот: типа "...а что будем делать, если НАТО войдёт в Керченский пролив?" - "Закидаем их с моста книгами нон-фикшн!".


Синергия дураковатости

Герой, который путает литературный опыт с жизненным, а окружающие - жизненный опыт с уголовным делом. Здесь возникает настоящая сатирическая энергия: литература предстает как место, где все говорят о творчестве, но слышат только криминальную сводку или маркетинговый план. Слабее выглядят эпизоды, где юмор слишком долго держится на клубах, девушках, девственности и однотипных криках "Ааааа!" и "Ыыыыы!". [Как это похоже на Юрка!] В малых дозах это работает как гротескная интонация. В больших - начинает напоминать не Хармса, а чат, в котором все участники забыли выключить КАПСЛОК внутренней истерики. Абсурду нужна точность; когда он расползается, он уже не бьёт, а щекочет - причём иногда слишком долго, что становится попросту неприятно.


В целом лицезрим текст с хорошей сатирической идеей: показать, как одна литературная поза может породить целую биографию недоразумений. Герой хочет написать роман о преступлении, но сам становится жертвой другого преступления - бесконечного литературного самовнушения: синергии вселенской графомании! Он - не убил человека; он едва не грохнул (неплохой в задумке) роман ещё до первой главки.


Итог же таков, дорогие друзья, что, как маститый (в меру волосатый) критик могу резюмировать: мол, из представленного материала может получиться отличная абсурдистская подборка или повесть-коллаж о ползущей, всё сжирающей на своём пути графомании, редакторском произволе и страхе перед некой "серьёзной литературой". Но нынешней версии нужен не следователь, а хирург: сократить, уплотнить, убрать повторы, оставить самые ядовитые миниатюры - и тогда фраза: "Я убил человека", - наконец перестанет быть просто нудно-заевшей пластинкой и станет настоящим литературным преступлением.


С чем Юрка и поздравляем! Ведь за него взялся (и не впервой) один из лучших публицЫстов России. Не задарма, конечно, но тем не менее...