# После

Юлия Вельбой

1. Инга


Нет, это был не сон, - в пачке действительно оставалась последняя сигарета. Вздохнув, Инга поставила турку на плиту и занялась макияжем.

Чтобы кофе не сбежал, она включила конфорку на самый маленький огонь. Инга не могла выйти из дома ненакрашенной, даже если пройти нужно было всего пару десятков метров - до магазина на углу и обратно. Она достала косметичку, выложила на стол все ее содержимое, поставила перед собой большое овальное зеркало на подставке и начала краситься. Зеркало было двустороннее, и, страдая недостатком зрения, она пользовалась его второй, увеличительной стороной.

Сначала контур. Инга никогда не покупала жидкую подводку, а наводила контур остро заточенной спичкой, как привыкла с молодости. Для этого нужно было размочить водой стержень от самого дешевого косметического карандаша, окунуть в него спичку, слегка провернуть, чтобы она напиталась цветом, и только после этого начинать красить.

Мелкими прерывистыми движениями, чтобы не растягивать веко, она скрупулезно повторяла малейшую неровность кожи; она вела линию так тонко и точно, что ее руке позавидовал бы ювелир. Это была филигранная работа. Но существовала еще одна причина, по которой Инга предпочитала заточенную спичку, а не магазинную подводку: в детстве она переболела конъюнктивитом и от этого часть ресниц у нее высыпалась, так что пустые места на веках приходилось теперь искусно затушевывать. И в этом деле она добилась настоящего мастерства. От природы взгляд Инги был немного угрюмым, но теперь ее глаза смотрели выразительно и томно. На контур она потратила примерно двадцать минут, десять - на один глаз и десять - на второй.

Далее следовали тени. Раньше ее любимыми были синевато-серые, но пару лет назад она открыла для себя темно-оливковые с перламутровым отливом, и этот неброский оттенок так полюбился ей, что стал 'ее' цветом. От перламутра веки делались слегка выпуклые, и некрупные от природы глаза приобретали величину и объем.

У самых ресниц она наложила слой погуще и начала мягко растушевывать его вверх, так что закрытое веко приобрело вид легкого перламутрового облачка. Затем чуть-чуть затенила внешний угол глаза, чтобы сделать его зрительно длинней и глубже. Как бы ни гнала ее жажда в магазин, движения Инги были медленными и точными, - это был ритуал, в котором небрежность и спешка приравнивались к преступлению. Тени забрали еще минут пятнадцать. Она закончила с ними как раз в тот момент, когда услышала запах горелого кофе. С досадой на себя Инга поднялась из-за стола, отставила с плиты сбежавший кофе и брезгливо оглядела испачканную конфорку.

Она снова почувствовала, как сильно хочет курить. Как в том сне, что приснился ей сегодня, она открыла пачку, полюбовалась на единственную оставшуюся в ней сигарету... и закрыла ее.

Инга выглянула в окно: жуткий промозглый ноябрь стоял перед ней во всей красе. В половине девятого небо было такое хмурое и низкое, что казалось, рассвет так и не наступил. Кое-где срывался первый колючий снежок и, кружась, носился по ветру. Ветки деревьев качались так сильно, что она с опаской покосилась на провода. В прошлую зиму по милости ветра весь квартал два дня просидел без электричества. Весной дерево перед домом изрядно опилили, но за лето ветки разрослось еще гуще и пышней и теперь угрожающе нацеливались в ее окна.

Инга посмотрела вдаль: на самой окраине двора, там, где разбитый асфальт переходит в каменистую грунтовку, вырисовалась черная вертикальная черта. Эта черта была живая. Она шевелилась и, кажется, натужно двигалась против ветра. Прищурив близорукие глаза, Инга увидела, что это вовсе не черта, а человеческая фигура в пиджаке - черном и застегнутом на все пуговицы. Спустя еще несколько мгновений в этой напряженной фигуре она узнала соседа снизу, бредущего навстречу ветру. Инга не поленилась и надела очки - парень был действительно в одном пиджаке! Она поежилась. Этот черный пиджак с воротником-стойкой он носил с августа, правда, тогда две верхние пуговицы были еще расстегнуты. Ей не с кем было поделиться своим возмущением, поэтому, проследив, как сосед зашел в подъезд, она только покачала головой.

Но нужно же было заканчивать макияж и идти, в конце концов, в магазин!

Осталось накрасить ресницы. Это было еще одно несчастье - ресницы у нее (те, что уцелели) были коротенькие, редкие и смотрели вниз. Загибая вверх кончики, Инга покрыла их тушью, потом дала подсохнуть первому слою и нанесла второй. После этого несколько раз провела по ресницам специальной капроновой щеточкой, разнимая слипшиеся кое-где волоски, мазнула на губы немного терракотовой помады, - не очень жирным слоем, чтобы они не выглядели намалеванными, - а в середину на нижнюю губу опять чуть-чуть перламутра; терракотовым же карандашом оттенила контур и... кажется все. Контур был такой же принципиальной вещью, как и подводка: он не должен быть слишком четким, чтобы не создавалось впечатление старческих губ, поэтому вопреки всем правилам макияжа она рисовала его поверх помады. На губы Инга не жаловалась - они были хорошо очерченные, в меру крупные и пухлые, не потерявшие с возрастом своей свежести.

Тоном и пудрой Инга не пользовалась. В пятьдесят пять лет оно бы, конечно, не помешало, но так уж она привыкла с юности, и привычек своих менять не собиралась.

Уже в прихожей она руками, а не расческой, взбила челку густого шоколадного цвета, подстриженную на французский манер, и накинула синтепоновую курточку. Набросив на голову капюшон, Инга еще раз полюбовалась на его лоснящийся темный мех, который так необыкновенно гармонировал с волосами и глазами, и, запахнувшись, довольная собой, шагнула за порог.


***


Со второй попытки она все-таки заварила кофе и с удовольствием, под сигарету, принялась смаковать первую утреннюю чашку. Затем вторую и третью. На это занятие у нее ушло пару часов. Инга смотрела в окно и гадала, выглянет ли сегодня солнце, - она так любила солнце с утра. Но тучи становились все мрачней, небо - все ниже, слышалось завывание ветра, и в тон ему прозвучал голос из спальни:

- Мам...

Инга поспешила на зов.

- Сделай кофе, - скорее угадала, чем расслышала она слова дочери.

Спустя еще пол часа Валерия, заспанная и непричесанная, появилась на кухне.

- Опять накурила... - были ее первые слова. Вторые прозвучали чуть повежливей: - Где кофе?

Инга молча указала ей на турку, которую оставила на выключенной плите.

Валерия перелила кофе в чашку, бухнула туда три ложки сахара и сделала большой глоток. Теперь они вместе сидели за столом, но смотрели не друг на друга, а в окно.

- Как отработала? - спросила Инга.

- Нормально.

- Кто был?

- Твой отирался весь вечер.

Инга поморщилась.

- А еще?

- Обычный набор.

Они помолчали немного.

- Дашка была, - неожиданно сказала дочь.

- Даша? С чего это вдруг, ее же смена завтра?

- Я сама не поняла. Вроде, ждала кого-то. Она, ты же знаешь, правды никогда не скажет.

- Ну и что, дождалась?

- Нет. Налысник под утро пошел ее провожать.

- Налысник? Как она его к себе допустила? А я сегодня видела его, - вспомнила Инга. - Утром, в окно. Худой, как хлыст.

- В котором часу?

- Не знаю... часов около девяти. Я как раз в магазин собиралась.

- Интересно, где он столько гулял.

- Слушай, а в баре он в чем был?

- Я не помню. Как всегда, в чем-то черном.

- Он был в пиджаке.

- А, да. Вроде, в пиджаке. Я не присматривалась. Сегодня была такая запарка.

- А где он там обычно у вас сидит?

- В самом углу.

- Он так все кипяточек и заказывает?

- Заказывает. И при этом ненавидит меня.

- С чего ты взяла?

- С того, что в глазах его я вижу ненависть.

- Так прямо и ненависть?

- За эти годы я научилась немного разбираться в людях.

- Раньше ты не была такой...

- Раньше, мама, жизнь не была такой.

- Что же изменилось в твоей жизни? Ты что, нагуляла троих детей или нашла себе мужа-алкоголика?

- Что изменилось? Что изменилось... Изменилось то, что я поняла, что никто, слышишь, никто, никогда меня не поддержит. Никто и никогда! И никто никогда не защитит.

- Не кричи на меня, пожалуйста, я тебе не подруга.

- Да уж разумеется.

Мать и дочь отвернулись друг от друга, и каждая уставилась в свой кусочек окна.

- Пожарь яичницу, - примирительно сказала Валерия двадцать минут спустя.

- Надоело уже, - ответила Инга, не глядя на нее.

- Тогда картошки.

Мать пошла на примирение, но с оговорками:

- Только ты начисть.

- Ладно, я начищу, а ты пожаришь, - приняла условия Валерия.

Из пакета, что стоял под плитой, она достала четыре больших картофелины и луковицу, а Инга ушла изучать программу телевидения на сегодняшний день, и шаткий мир в их маленькой семье ненадолго восстановился.

- А с чем картошку будем? - крикнула Валерия из кухни в зал.

- Можно с колбасой, - чуть погодя, ответила Инга.

- Я не ем колбасы.

- Тогда не знаю.

- А томатный сок у нас еще остался?

- Кажется, да.

- Все, я начистила, иди жарь.


***


- Ты напрасно отказываешься от мяса, - говорила Инга, когда они снова сидели друг против друга и ели жареную картошку прямо со сковороды. - В нем все необходимые белки и микроэлементы. Для женщины это незаменимый продукт.

- Не говори слово 'женщина'.

- Почему?

- Я его ненавижу.

Инга покачала головой:

- Это ненормально...

- А нормально женщине - курить? А труп со специями есть - нормально?

Инга вздохнула:

- В моем возрасте поздно менять привычки.

- Менять привычки никогда не поздно, особенно если они нездоровые.

- Да, но... сколько той жизни.

- Так может за веревочку и в кладовочку?

- Ты очень злая стала, Лера, - заметила тихо Инга и отвернулась к окну.

- А уж ты добрячка.

- Не хами, пожалуйста.

- Я не хамлю, это я так разговариваю, мама.

- Но это хамская манера, тебе она не идет. Ты ведь на самом деле не такая.

- То я такая, то я не такая...

- Расскажи лучше, что у тебя в университете.

- Учусь.

- Все в порядке?

- Не изображай из себя заботливую мать. Если бы ты действительно интересовалась моей учебой, ты бы хоть иногда давала мне денег на нее.

- Но я отдала тебе в прошлом месяце треть своей пенсии!

- Спасибо, это существенный вклад в мое образование. Особенно если учесть, что это единственные деньги, которые я видела от тебя за этот год.

- Но у меня тоже есть своя жизнь!

- Своя жизнь? Это Райку и Зойку ты называешь жизнью?

- Ты слишком любишь судить, Валерия! И ты становишься невыносимой!

- А ты не делай вид, что тебя заботит моя жизнь!

- Но ты, слава богу, уже вышла из детского возраста и можешь сама о себе заботиться!

- Что я и делаю!

- Так чего же ты от меня хочешь?

Валерия умолкла.

После обеда, который так и закончился в молчании, мать и дочь разошлись по своим углам: Валерия ушла в интернет, а Инга - в телевизор.

Незаметно наступил вечер. Ватным диском, смоченным в оливковом масле, Инга осторожно сняла косметику, надела коротенькую ночную рубашку с розовыми рюшами и легла на разобранный диван. В правую руку она взяла пульт от телевизора и принялась переключать каналы, а в левую - маленькую бутылочку шейка, который с некоторых пор стал ее ежевечерним напитком.

Валерия все еще сидела в интернете, когда услышала голос матери:

- Кто-то стучит.

Звонок у них давно не работал, и можно было сделать вид, что ничего не слышишь.

- Открой, пожалуйста, это, наверное, Ольга с первого этажа пришла за пустыми бутылками.

Валерия продолжала неподвижно сидеть.

'Откройте, милиция', - послышалось из-за двери, и теперь в нее забарабанили чуть громче.

Инга вскочила и заметалась в поисках халата. Экран телевизора бросал в комнату быстрые цветные блики, и от этого перед ее глазами все заплясало. Воспитанная в строгих советских традициях, она не считала возможным игнорировать слово 'милиция'. Ее, законопослушную гражданку, при этом слове охватывал трепет священного долга и легкая паника.

Дочь вышла из своей спальни с лицом растерянным и детским, таким, которого Инга не видела у нее с самого окончания школы.

- Милиция? - шепотом спросила она.

'Милиция, откройте'! - послышалось ей в ответ из-за двери.

- Да открой же ты! - крикнула Инга тоже шепотом, отчаявшись попасть руками в рукава халата. - Нет, стой!

Она вдруг остановилась и ужаснулась тому виду, в котором сейчас должна будет предстать перед чужими людьми: растрепанная, в стареньком домашнем халате и БЕЗ КАПЛИ КОСМЕТИКИ на лице!

Валерия между тем юркнула в спальню, предоставляя матери возможность выкручиваться, как она сама пожелает.

Инга бросилась в прихожую к зеркалу и торопливо поправила волосы. О боже! Эти маленькие, невзрачные глазки с редкими ресницами и бледные губы!..

Настойчивая просьба по ту сторону двери повторилась. Вздрогнув, Инга шагнула к двери и повернула ключ в замке.

Она немного опешила, так как ожидала увидеть там нечто иное. Может быть, ангелов в блистающих одеждах с буквами 'МВС' на шевронах, а может, золоченые мундиры с галунами и лампасами, но вместо всего этого на пороге стояли два удивительно обыкновенных парня, до того обыкновенных, что даже обидно. Синенькие курточки (или серенькие? - сразу и не разберешь); такие же бесцветные шапчонки и совершенно невыразительные лица.

- Добрый вечер, - сказал один из них очень вежливо и предъявил удостоверение. Второй последовал его примеру.

От растерянности Инга даже не взглянула на развернутые корочки, а молча впустила посетителей внутрь.

- Капитан Иванов, - представился тот, что первым протянул 'корочку'. - Разрешите войти?

- Да-да, конечно...

Второй тоже представился. Он назвался оперуполномоченным с какой-то простой и колючей фамилией. Инга забыла ее сразу же, как только она отзвучала.

Они прошли на кухню и сели по обе стороны стола. Инга вдруг увидела свою кухню глазами постороннего человека: голая штукатурка стен без обоев, а потолок... вот что значит откладывать ремонт до бесконечности. Она покраснела бы до ушей, если бы ее смуглая кожа была к этому предрасположена.


***


Мелкий снег хлестал ее по лицу. Крохотные кусочки льда впивались в кожу, добавляя ей сухости и морщин, но сейчас Инга об этом не думала. Она не плакала, а только всхлипывала иногда, и плечи ее непроизвольно вздрагивали. Со стороны могло показаться, что эта женщина просто решила прогуляться в ненастную погоду - до того свободным и размеренным был ее шаг. Она даже головы не склоняла, а лишь слегка подавалась всем телом вперед. Вот уже предательски выступила первая невольная слезинка, но нет - ее тушь не потечет! Она может экономить на ремонте, но тушь у нее всегда самая лучшая.

Почему она никогда не присматривалась, не интересовалась им, этим парнем, жившим внизу? Она красила веки, ссорилась с дочерью, ела жареную картошку с колбасой, а в это время он лежал в ванной с перерезанными венами, и кровь медленно выходила в воду. Потом она смотрела телевизор, пила кофе, курила, опять ссорилась с дочерью, а вода уже прошла к соседям на первый этаж, и они взломали дверь. Все это время она была отделена от него потолочным перекрытием толщиной чуть больше 20-ти сантиметров...

Инга рассказала этим двоим, что сегодня около девяти она видела, как ее сосед возвращался домой. И еще перед этим он провожал из бара Дашу, сотрудницу дочери, а больше она ничего о нем не знает. Они предложили ей пройти на опознание.

Труп уже был вынут из ванной и разложен на полу. 'Подойдите и посмотрите', - легонько подтолкнул ее участковый, но вместо этого Инга зажмурила глаза. Потом ее все же уговорили, и она подошла.

Это был он и не он. 'Налысник был выше, - сказала она. - И лицо... не такое'. - 'Но вы узнаете его'? - спросил участковый. 'Нет'. - 'То есть, это не ваш сосед?' - 'Как будто похож, но... тот был немножко другой'.

Второй хотел еще что-то уточнить, но Инга уже выскочила на площадку, потому что не могла сдерживать рвотные спазмы. Потом, поднявшись в ее квартиру, они спросили, можно ли увидеть дочь? Вот тут-то она испугалась и соврала, что Валерия очень плохо себя чувствует, и упросила их не беспокоить ее. Они записали фамилию Инги, имя, отчество, год рождения, телефон и все-все про нее, а потом оперуполномоченный с колючей фамилией подал ей воды из-под крана, потому что у нее срывался голос и дрожали руки. Она глотала холодную воду и вдруг наткнулась на его глаза, внимательно ее рассматривающие. Они были светло-голубые и такие юные... 'Я зайду завтра, - сказал он, - и мы еще раз обо всем спокойно поговорим'. Она молча кивнула. 'Не бойтесь, - успокаивал ее участковый, - это, скорее всего, самоубийство'. Как будто этим можно было ее успокоить!

Они ушли, а Валерия стала кричать:

- Зачем ты еще Дашку приплела?! Это я тебе сказала - тебе! Об этом знали только мы вдвоем, а теперь об этом знают менты!

- Это, скорее всего, самоубийство, - сказала Инга, точь-в-точь как ей самой до этого говорил участковый.

Валерия еще что-то кричала, куда-то звонила, объясняла и оправдывалась, и в конце концов сказала, что нужно быть идиоткой, чтобы рассказывать ментам все, что знаешь.

Тогда Инга вышла на улицу, чтобы вдохнуть морозного осеннего воздуха, и вдруг так ясно представила, что еще несколько часов назад он также вдыхал его и также ежился от резкого ветра, и, наверное, ощущал сквозь тонкие подошвы своих поношенных ботинок стылость ноябрьской земли.


***


На следующее утро Инга встала сама не своя. Она полила цветы, а цветы у нее были замечательные: колоссальных размеров комнатная роза, которая занимала половину зала, лилия с широченными листьями, что стояла в огромном вазоне на кухне, небольшая пальма Монстера, мясистое денежное дерево, предвещающее по легенде солидные денежные поступления, декоративный виноград, вьющийся по стене, и еще много-много всякой мелочи, о которой не стоит даже упоминать. Рука у Инги была такова, что от ее прикосновения зацветал любой самый безнадежный цветок, а какая-нибудь полузасохшая щепочка укоренялась и вдруг пускалась в такой рост, что оставалось только удивляться. Она поливала свои растения ежедневно, зная для каждого цветка строго ему предназначенную порцию влаги, но в это утро забылась и полила два раза. А опомнилась уже, когда из поддонов стала переливаться через край вода. В этот же самый момент второй раз за утро она почувствовала запах горелого кофе. Расстроившись донельзя, она отставила лейку и пошла снимать турку с плиты, отмечая по пути, что подкурила одновременно две сигареты, но обе так и бросила тлеть.

Она долго думала, какие же колготки надеть: вот эти, в сеточку, или с тонкими вертикальными змейками? Она примерила обе пары, но решила, что черные колготки для встречи с оперуполномоченным - это уж, пожалуй, чересчур. Инга порылась в своем шифоньере, но ничего приличествующего для такого визита не нашла - ну не было у нее обыкновенных повседневных колготок телесного цвета! Были одни, цвета топленого молока, но и те с люрексовой нитью.

- Лера, - сказала она, заходя в спальню к дочери, - дай мне свои бесцветные колготки.

Дочь молча кивнула на 'пенал' в углу.

- Когда ты уже наведешь здесь порядок, - ворчала Инга потихоньку, так, чтобы Валерия, упаси бог, не подумала, что она делает ей выговор.

Но дочь и не думала реагировать, увлеченная каким-то электронным чтивом.

Инга достала пакет со всякими галантерейными мелочами и начала раскладывать их на кровати: дюжину трусов в виде одной полосочки, лифчики, ни разу не надетые, безразмерные носки, какие-то ленточки, шнурочки, носовые платки, яркий шелковый платок, который Валерия повязывала обычно на бедра, - все это было смято и свалено как попало в одну кучу. Но колготок здесь не было.

- Где же колготки? - спросила Инга.

- А, забыла. Я их повыкидывала, - ответила Валерия, не отрываясь от экрана.

- Зачем?

- Они были все в стрелках.

- Лера! Сначала надо купить новые, а потом уже выкидывать старые.

- Старье надо выкидывать независимо от того, есть ли у тебя новые.

- С твоими принципами без штанов останешься.

- Штаны у меня как раз есть. А колготки я все равно носить больше не собираюсь - одна маета.

- Что ты говоришь? - легонько съязвила Инга. - А под туфли ты что наденешь?

- Под туфли я надену джинсы.

- А под юбку?

- А юбку я надену тогда, когда можно будет ходить без колготок.

- С ума сойти.

- Вот и сходи.

Инга еще раз обозрела все разномастное содержимое галантерейного пакета и спросила:

- Мне это все обратно заталкивать или ты все-таки разберешь по полочкам?

- Заталкивай, - услышала она безразличный ответ.

Инга решила надеть 'топленое молоко' с люрексовой нитью - из всего имеющегося это было наиболее подобающее ситуации. Затем накинула уютный кремовый пеньюар и, взглянув на себя в зеркало, вдруг пришла в такое сильное волнение, которого не чувствовала уже давно. Зрачки ее расширились и заблестели, пальцы дрогнули, а лицо побледнело и истончилось. Она сняла пеньюар. Нет, это невозможно... ну не в старом же халате его встречать!

Спортивного костюма, приспособленного под домашний, у нее не было, джинсов и свитера она не носила никогда. Вся ее одежда была или подчеркнуто женственной, или совсем уж никудышней. Промаявшись с полчаса этим неразрешимым вопросом, она опять пошла в спальню к дочери.

- Где халат, что я покупала тебе в том году?

- Это пушистый такой?

- Да, велюровый.

На этот раз Валерия встала и сама открыла шифоньер. Халат висел на вешалке без употребления и был совсем новеньким. Инга примерила его и облегченно вздохнула: это было как раз то, что нужно.

Повертевшись немного перед зеркалом, она поняла, что с этой минуты ей стало нечего делать. Вернее, ничего делать она уже не могла: ни готовить, ни смотреть телевизор, ни заниматься домашними делами - все валилось из рук. Даже пульт телевизора выскальзывал, и взгляд ее устремлялся куда-то поверх экрана. Оставалось только курить, бессмысленно смотреть в окно и пытаться успокоиться и понять бессвязный поток своих мыслей. Она вся была ожидание.


2. Даша


Изящно вылепленные, утонченные на кончиках пальцы лениво перебирали виноград. Большая эмалированная миска стояла прямо на постели, где в третьем часу дня все еще нежилась Даша. Виноградины были крупные, с прозрачно-золотистой серединой, и такой же прозрачной и светящейся казалась кожа ее пальцев.

- Угощайся, - сказала она, небрежно пододвинув миску к Валерии.

- А это... от кого?

- Брит. Вчера вечером прислал.

- В качестве извинения за свое отсутствие?

- Нет, просто так.

- А разве ты не его в баре ждала?

- Нет.

Валерия взяла крупную виноградину и отправила ее в рот.

- Как мед!

- Бери-бери, не стесняйся.

Валерия выбрала среднего размера кисть и принялась обрывать одну ягоду за другой.

- Так-то, Лерик, - Даша потянулась, зевнула и откинула со лба волосы.

Цвет своих волос Даша считала необыкновенным, и так оно и было. Ее волосы казались русыми, но не совсем: легкая пепельная дымка с самого рождения запуталась в них, и если посмотреть против света, то вокруг головы едва намечался тонкий голубоватый ореол. Она никогда не красила их и не делала сложных причесок. Волосы ее были так хороши, что сами знали, как им лежать, и как упасть невзначай легко и небрежно по плечам, чтобы показать свою хозяйку в самом выгодном свете.

- Помнишь того, второго, - заговорила Даша интригующе, - что был тогда с Бритом?

- Помню.

- Как он тебе?

- Не рассмотрела, - безо всякого выражения ответила Валерия.

- Он о тебе спрашивал.

- Что именно?

- Ну... вообще все. Если хочешь, я могу...

- Не надо.

- Почему? - Даша казалась слегка обиженной.

- Просто. Не надо.

Даша вздохнула.

В маленькой, бедно обставленной комнатке, с облупившейся краской на деревянной раме окна, пахло духами. Вещи казались не просто разбросанными, но никогда не имевшими здесь своих мест: шикарное нижнее белье валялось вперемешку с застиранными носками и футболками, причем в самых неожиданных местах. Коробки с обувью, дорогие кожаные сумки, шкатулки с бижутерией, подвязки со стразами - все это было брошено как попало, но так, чтобы до любой вещи можно было дотянуться с кровати. Само одеяло было завалено предметами, которые всегда должны быть под рукой: несколько женских журналов, вылинявший вискозный халатик, вязаная кофта с большим уютным воротом и вытянутыми рукавами, мобильный телефон, зеркало, бальзам для губ, крем для рук, молочко для тела, упаковка ватных дисков, тоник для снятия макияжа и еще множество мелочей, которые могут понадобиться девушке в любую минуту. Толстый слой пыли покрывал подоконник.

- Зря, - проговорила, немного подумав, Даша. - Он участник какого-то... м-м-м... в общем, какого-то банка.

- Не надо, - коротко повторила Валерия.

- Ну как хочешь.

Валерия щипала кисть винограда, поглядывала на подругу и, наконец, не выдержала:

- Что же ты ничего не спрашиваешь?

- О чем?

- О вчерашнем.

- А, ты об этом... Лерик, успокойся. Ничего ты меня не втянула, и вообще, брось голову забивать всякой ерундой.

- Ерундой? Он перерезал себе вены.

- Ой! - Даша замахала на нее руками. - Прекрати! Я и так всю ночь не спала.

- Мне из тебя по слову вытягивать?

Даша посмотрела удивленно:

- А что?

- Ты на работе была? Мент приходил? Что ты ему рассказывала? - быстро и нервно заговорила Валерия.

- Да успокойся ты! - она опешила от такого тона. - Сама как тот мент... Ну что с того, что меня проводил твой Налысник? Не самой же мне было идти.

- А такси?

- Дорогая моя! В наши трущобы, да в такую ночь таксист поедет разве что под дулом пистолета. Ему тоже, знаешь ли, жизнь дорога.

- Ладно. Что ты менту рассказывала?

- То, что сейчас тебе говорю.

- Больше ничего?

- Больше ничего. Ну еще, что видела его сегодня с утра... с дня то есть.

С минуту Валерия смотрела на свою подругу широко открытыми глазами.

- Кого?

- Да Налысника же!

- Зачем ты такое сказала?

- Не понимаю тебя. Почему я должна была это скрывать?

- Потому, что уже вчера он был мертв!

- Кто?!

- Даша, - Валерия внимательно посмотрела на подругу, - ты хоть слушаешь, когда я с тобой по телефону говорю?

- Слушаю... - сказала Даша оправдываясь. - Просто... ты знаешь... вчера, когда ты позвонила... я как раз спала.

- Как спала?

- Что ты так смотришь? Я спала и разговаривала с тобой.

- Понятно. А мент что, ничего тебе не объяснил?

- Нет, он только спрашивал.

- И ты даже не удивилась, с чего вдруг такие расспросы?

- Нет. Я, Лерик, раньше удивлялась: почему милиция им НЕ интересуется?

- То есть как это?

- А так. Ты когда-нибудь к нему присматривалась? - глаза у Даши вдруг сделались острые, как бритва. В них не осталось и тени от растопляющей душу нежности и неги.

- Что к нему присматриваться. Обыкновенный маргинал.

- Не знаю, что ты имеешь в виду, но...

- Социально отверженный тип.

- Вот именно - тип. И этот тип не так прост, как ты думаешь. Есть в нем какой-то мутнячок.

- Был, - поправила Валерия. - Ты всегда так о нем думала?

- С первой минуты. Лерик, послушай, а... этот Налысник, он что, правда... мертв?

- Абсолютно.

- Но это какая-то ошибка!

- В морге не ошибаются.

- О боже! Не говори таких слов. При чем здесь морг?

- А куда, ты думаешь, труп повезли? Да и мать моя... полночи блевала после опознания.

- Хватит! - Даша выставила вперед руку, отгораживаясь. - Какой ужас...

- Что ужас? Ужас то, что ты ляпаешь своим языком что попало. К чему, ну к чему ты наврала, что сегодня видела его? И что это за натура у тебя все время врать?

- Я не вру, - Даша обиделась. - Тебе я не вру, - поправилась она.

- И ты действительно видела его? - с легкой издевкой спросила Валерия.

- Да. Он зашел сегодня, весь помятый и какой-то... изорванный. Посидел с полчаса, я как раз успела с Илюшей договориться, чтобы он меня подменил. Как только я ушла, и он следом за мной вышел. Вот это только я и сказала. Только это, и больше ничего. Ну скажи, как это может быть, чтобы он был мертв? Может, эти менты запугали вас просто?

- Не знаю... - Валерия сидела с застывшим лицом.

- А ты сама его видела, этот труп?

- Не видела, - проговорила Валерия совсем тихо.

- Ну вот. Ты сначала выясни все как следует, а потом запугивай. А то сразу трупами пугать... Кошмар какой-то.

Через несколько минут она уже оправилась от волнения и принялась рассматривать свой маникюр. Подушечкой большого пальца Даша протерла каждый ноготок, затем вытянула руку, полюбовалась ею, после чего взяла зеркало, где-то в складках одеяла отыскала затерявшийся пинцет и начала щипать брови.

- Отдерни, пожалуйста, занавеску, - пробормотала она, вся поглощенная своим занятием. - Плохо видно.

Валерия встала с кровати и отдернула. Потом взяла еще одну гроздь винограда и начала есть ее, глядя в окно. Перед ней стояла безрадостная картина: серый покосившийся забор, слякоть и бездорожье частного сектора. Вот прошла грузная женщина с сумками, чуть погодя - девушка в ярко-красных сапогах, красных перчатках и красном шарфе. От холода кончик носа и мочки ушей у нее стали почти такими же красными, как шарф и сапоги, - Валерия отметила это машинально про себя, - но девушка мужественно выдерживала ноябрьские холода и шла без шапки.

- А какой он из себя? - спросила она, вернувшись к Даше на кровать.

- Друг Брита?

- Какой еще друг? Мент!

- О боже, ты опять... Ну какой-какой... такой весь ментовской. Не знаю даже, как тебе описать.

- Рост, цвет глаз, общее впечатление?

- Скажешь такое. Цвет глаз... Я что, глаза его рассматривала. Я тебе говорю, ночь не спала. Мне как раз до глаз его было... - все это Даша промурчала, не отнимая пинцет от бровей.

- Но рост ты хотя бы заметила?

- Рост? М-м... обычный.

Валерия посидела еще немного, наблюдая, как беспечно двигаются полупрозрачные, словно вытесанные из мрамора пальцы, затем перевела взгляд на такие же мраморные ступни, что виднелись из-под одеяла, - они были похожи на две маленькие, совершенной формы рыбки - и засобиралась уходить.

- Лерик, - Даша оторвалась от своего занятия, - Лерик, - повторила она вкрадчиво, заглядывая подруге в глаза, - как там моя дипломная поживает?

- Я еще не бралась.

- Лерик! - в голосе ее послышался очаровательный каприз.

- Да сделаю, еще почти год впереди.

- Лерик... - на этот раз прозвучало с надеждой.

Валерия только отмахнулась, как от какой-то ерунды.

- Но ты хотя бы свою уже начала?

- Нет еще.

- Как же ты успеешь? - на лице у Даши показалось беспокойство.

- Успею, не стони.

- Все, все, умолкаю, умолкаю... - покорно согласилась она.

Тяжело ступающая, неопрятная женщина закрыла за Валерией дверь. У нее было грубое лицо-маска, и маска эта имела выражение боксера-тяжеловеса перед выходом на ринг. Правда, когда она поворачивала ключ в замке, перед глазами Валерии мелькнули руки, удивительно похожие на Дашкины, но только формой. Ни кожа этих рук, ни их движения не были такими красивыми. Она быстро перевела взгляд на ступни, но рассмотреть их не удалось - женщина была обута в стоптанные, потерявшие вид тапочки.

Валерия прошлепала по жуткой грязи от крыльца до калитки и оказалась на улице. По дороге между кусками разбитого асфальта текли потоки мутной воды. Она аккуратно переступала их, точь-в-точь как та девушка в красных сапогах. Выбравшись на более-менее сухое пространство, она зашагала уверенней.


***


До вечера оставалось совсем немного. Навстречу ей попалась стайка девчонок-старшеклассниц. Валерия подумала, что еще не так давно сама была одной из них. Она проводила школьниц взглядом, отмечая, что почти все они выше ее и выглядят более... представительно, что ли. Наверное, оттого, - мелькнула у нее мысль, - что они на каблуках. Она еще раз посмотрела им вслед, и решила зайти в обувной магазин.

Около десятка женщин в женском отделе рассматривали и примеряли сапоги, ботильоны и ботфорты, но взгляд ее не задерживался на этих предметах. С меховой отделкой или без, на высоких или низких каблуках, модельные или просто сшитые - все они были совсем не то, что она искала. Валерия пару раз продефилировала по полупустому залу мимо огромных зеркал, бросая довольные взгляды на свое отражение, и от нечего делать заглянула в мужской отдел. Он был еще менее наполнен. Несколько супружеских пар разного возраста тихонько переговаривались, выбирая и примеряя обувь. Она прошла по центру зала, с удовольствием ловя на себе мужские взгляды, затем развернулась назад и направилась уже было к выходу, как вдруг в самом углу, за кассой, заметила нечто совершенно особенное.

На крохотном прилавочке со странным, чуть ли не подержанным товаром, на стеклянной подставке, не такой сверкающей, как всё в этом зале, а только кое-как протертой, стояли военные ботинки: широкий устойчивый каблук и длинные голенища с потрясающей шнуровкой до самого верха. Валерия присмотрелась. Шнуровка была не декоративная, а самая настоящая - крепкая добротная шнуровка, которая в военных условиях только и пригодится. Валерия взяла ботинок в руки и с силой надавила на носок. Он показался ей сделанным из гранита. Два ряда крупных железных крючков по обеим сторонам голенища придавали ботинкам вид ощерившейся пасти. Валерия провела по ним пальцем - железо тускло поблескивало, и на каждом крючке были выгравированы крохотные буквы: 'BRD'

Она любовалась этим совершенством не меньше пятнадцати минут, поворачивая его так и эдак, после чего, вздохнув, поставила на место. Ботинок был сорок пятого размера, никак не меньше.

- А тридцать пятого у вас нет? - спросила она у продавщицы без всякой надежды.

- К сожалению, нет, - любезно ответила та. - Это у нас единственная пара, б/у. Один из наших сотрудников был в Германии и по случаю привез.

Валерия грустно кивнула головой, сказала 'спасибо' и пошла к выходу. Ах, эти ботинки... Если бы они были у нее, тогда она смогла бы все. Все! Все!!

Дома она вытащила и примерила новые джинсы цвета хаки - внизу они были узкие, а кверху расширялись наподобие галифе, - натянула короткую кожаную курточку, растрепала по плечам густые каштановые волосы и долго смотрела на себя в зеркало, застыв в одном положении.

- Мне кажется, тебе нужно делать укладку, - неожиданно услышала она голос матери за спиной.

Валерия, обернулась.

- Зачем?

- Зачем-зачем... чтобы придать голове ухоженный вид.

- Ухоженный? Но я мою голову.

- Это не то. Когда ты уложишь их феном, ты будешь выглядеть совсем по-другому.

- Тебе что, не нравятся мои волосы?

- Нравятся, но... им нужно придать форму.

- Я и так придала им недавно форму. Я же ходила в парикмахерскую, ты что, не помнишь?

- Помню. Только твои волосы теперь напоминают гриву дикого животного, а не прическу интересной девушки. Мне кажется, тебе не хватает...

- Единственное, чего мне не хватает, - перебила Валерия, - это ботинок.

- Ты имеешь в виду ботильоны?

- Нет, я имею в виду ботинки, - и она прямо в курточке, не раздеваясь, пошла ставить себе кофе.

Валерия не знала, как начать разговор. Говорить о трупах не хотелось, да и вообще говорить не хотелось. Все ее разговоры с матерью выходили какие-то нервные и, как правило, заканчивались ссорой.


***


Сергей Васильевич Брит, известный в городе бизнесмен и общественный деятель, был найден мертвым. Он лежал навзничь, завалившись боком в кусты, и голова его, свернутая на сторону, хранила свежие следы удара тупым предметом. Удар был не сильным, но пришелся в висок, и маленькой кровавой вмятины на уровне уха было достаточно, чтобы свалить наповал здорового и крепкого мужчину. На лице его застыло удивленное выражение, а полные красивые губы, которые еще совсем недавно так любили перекатывать во рту прекрасную кубинскую сигару, чуть приоткрылись. Теперь они были серовато-желтые, и кажущаяся полнота их и мягкость были полнотой и мягкостью камня. Теперь это были губы мертвеца.

Его нашли утром, в захолустном районе частного сектора, таком убогом и грязном, что приличному человеку туда и заезжать бы не следовало. Дверца единственного в городе матово-черного 'Хаммера' оставалась открытой. Из машины не было похищено ничего, только из кармана убитого - бумажник.

Жена его, тридцатишестилетняя блондинка с немного отекшим лицом, в этот день не вышла на работу, и новости местного телевидения, включая криминальную хронику, передавал совсем другой диктор.

Валерия узнала все это только вечером следующего дня. Она обычно не смотрела телевизор, но, проходя через зал, услышала знакомое имя и остановилась. Мать лежала на диване, выронив пульт и совсем не обращая внимания на то, что делалось на экране. Валерия прибавила звук, но диктор как раз закончил свой монолог. Она хотела позвонить Даше и взяла уже в руки телефон, но отложила его - никогда нельзя знать, чем занимается Даша в то время, когда разговаривает с тобой.

Задумавшись, она посидела с пол часа перед включенным ноутбуком, тупо глядя на рабочий стол, где бесконечные зеленые луга соединялись на горизонте с бесконечным синим небом, затем попробовала читать Харуки Мураками, но сегодня он показался ей слишком тягучим и малопонятным. Валерия закрыла японского классика и вдруг почувствовала, как непоправимо перекосилась ткань бытия. Мир пронизывала чудовищная дисгармония, и она была к ней как-то причастна.

Когда она опомнилась, будильник показывал первый час ночи. Странно было то, что в такое время телевизор звучал как громкоговоритель, и по всей квартире ярко горел свет. Обычно мать выключала все, когда ложилась спать, но сегодня почему-то забыла. Валерия прошла в зал, подняла с пола пульт, выключила телевизор и направилась в кухню, когда услышала:

- Поставь, пожалуйста, кофе.

- Ты же на ночь не пьешь, - удивилась она. Но больше всего удивилась тому, что мать сказала это совсем не сонным голосом, а таким, как будто и не засыпала вовсе.

Она поставила кофе, просмотрела какую-то газету, валяющуюся на столе - это оказалась программа телевидения, потом лениво листнула журнал. В этот момент на кухню вошла Инга. Валерия подняла взгляд от журнала и не узнала ее лица.

- Я была у Даши... - заговорила Валерия и осеклась.

Потому что мать взглянула на нее взглядом потустороннего существа, и видно было, что для этого взгляда она собрала все свои силы.

- Она сказала... - продолжила нетвердо Валерия, - что сегодня видела его.

Инга отвернулась. В повороте ее головы и во всем положении тела Валерии почудилось что-то новое: как будто мать хотела скрыть от нее выражение своего лица.

- Он приходил к Дашке в бар.

Инга не отвечала.

- Ты слышишь? - повторила Валерия тихо.

- И что теперь? - спросила Инга грубо и вызывающе. Такого тона Валерия не слышала от нее никогда.

- Ничего... - проормотала она. - Просто Дашка видела его, и все.

Инга налила себе кофе и подкурила сигарету. Затянувшись, она поднесла чашку к губам, но не отпила, а лишь вдохнула его аромат. Она смотрела сквозь дочь и выдыхала дым прямо ей в лицо, не замечая этого.

Валерия еще раз посмотрела на мать, и сейчас ей расхотелось упрекать ее за этот дым, грубить или говорить что-то резкое. Она украдкой наблюдала за ней в течение минуты, за которую успела почувствовать жуткий голод, охвативший ее вдруг. Затем открыла холодильник, отрезала себе колбасы и хлеба и начала все это торопливо есть.

- Сделать тебе? - спросила Валерия, имея в виду бутерброд.

Инга покачала головой.

Валерия с удивлением заметила, что мать сидит в том же одеянии, в котором она оставила ее утром: велюровом халате и люрексовых колготках. На шее блестела тоненькая золотая цепочка с кулончиком в виде месяца, которую Инга не надевала уже, наверное, лет сто. Макияж ее был безупречен, и только прическа слегка примялась от лежания на диване. Но при всем этом выглядела она как человек, только-только оправившийся от тяжелого отравления.

- Как ты себя чувствуешь? - спросила Валерия.

- Хорошо, - ответила Инга.

- У тебя темные круги под глазами.

- Ничего.

- Ничего?

Валерия не помнила, чтобы мать когда-нибудь выказывала безразличие к своей внешности.

- И еще отеки, - сказала она, наблюдая за ее реакцией.

- Ничего, - повторила Инга.

Сигарета ее почти полностью истлела в руке.


***


Это было на третий день после всего случившегося. Валерия проснулась и села на кровати.

- Мам, - позвала она и прислушалась к тишине. - Мама... - но никто не откликнулся.

Она вышла в зал, потом на кухню, заглянула в туалет, но и там матери не было.

Иногда, чтобы не досаждать дочери дымом, Инга выходила курить на площадку. Валерия выглянула за дверь, но никого там не нашла. Она стояла в одних тапочках и накинутом второпях материном халате. Несколько минут Валерия созерцала синие панели с меловыми потеками, потом, сама не зная зачем, стала медленно спускаться вниз. Она подолгу стояла на каждой ступеньке, прислушиваясь к звукам подъезда. Подъезд молчал. Из-за дверей не доносились детские крики, не грюкали сковородки и кастрюли, и крикливые домохозяйки не выясняли отношения со своими благоверными. Валерия не заметила, как оказалась на втором этаже. Здесь впечатление дисгармонии усилилось так, что на минуту ей расхотелось жить. Она увидела, что стоит лицом к той злосчастной квартире: деревянная дверь, покрашенная коричневой масляной краской, а на ней покосившаяся цифра '8'. Вообще-то должно было быть '28', но двойка с незапамятных времен куда-то исчезла. Дверь была опечатана. Неожиданно, в этой тишине послышались звуки шагов снизу и слова:

- В нашем распоряжении сорок дней.

Голос был знакомый, мужской.

- Уже тридцать семь, - сказал кто-то ему в ответ.

Двое медленно поднимались по ступеням. Валерия быстро соображала, кто бы это мог быть.

- Ты думаешь, он где-то здесь? - снова заговорил второй.

- Этот вывод напрашивается сам собой, - шаги невидимых собеседников приближались. Они были легкие и почти неслышные, и эта мягкость и легкость была так удивительна в сочетании со зрелыми мужскими голосами.

- Для чего ему здесь оставаться?

- Это вопрос.

Спохватившись, что стоит, разинув рот, Валерия быстро и осторожно стала подниматься на свой этаж. Это удалось ей не без труда - она почувствовала, как тапочек на левой ноге немного хлябает и пришлепывает о ступеньку. На секунду она замерла, ужаснулась, но тут же снова пошла наверх, разумно решив, что лучше быть услышанной, но не замеченной, - чем замеченной за таким занятием, как подслушивание чужого разговора.

- Что ты предлагаешь? - снова заговорил первый, более молодой.

- Аккуратно выяснить его контакты, тихонько посмотреть этих людей, и все.

- И все?

- А что ты еще хотел? Наша задача - пронаблюдать.

- Я найду его.

Разговор их приостановился.

Валерия оказалась уже на своей площадке. Она взялась за ручку двери - предательская дверь! Почему бы хоть раз в десять лет не смазать петли? Но она не обманывалась: не страх быть разоблаченной заставляет ее сейчас стоять, медлить и не заходить в свою квартиру, а жуткое любопытство. Между тем двое остановились внизу, прямо под ней.

- Зачем тебе это нужно?

- Я ему всё объясню, - упрямо повторил первый.

- Он не пойдет на контакт.

- Я объясню, что ему ничего не грозит.

- Ты не знаешь здешний народ - это крайне недоверчивый элемент.

- Я умею располагать к себе людей.

- Почему же ты не расположил квартирную хозяйку? Битый час ждем.

- Может, так войдем?

- Давай действовать в рамках. К тому же, такой повод встретиться лично. А вдруг это она?

- Нет. Я уже говорил с ней.

- Кто-нибудь из соседей?

- Нет. Здесь таких нет.

- А эта, которая сверху?

- Она слишком далека.

- А ее дочь? Мы же не видели дочь.

Валерия вся превратилась в слух.

- Зато я видел подругу дочери.

- Ты делаешь обычную человеческую ошибку - судишь о людях по их друзьям.

- Этот метод меня еще не подводил.

- Но мы должны убедиться, а не строить догадки.

Валерия хотела дослушать, чем закончится этот странный диалог, но по ступеням внизу зашаркали чьи-то ноги. Это была квартирная хозяйка Налысника - семидесятилетняя Зинаида Петровна. О приближении ее давали знать не только тяжелые шаги и старческое кряхтенье, но неизбывный, ни с чем в природе не сравнимый крепкий дух. Невозможно было понять, из чего составлялся этот запах, но он распространялся мгновенно, где бы она ни появлялась, при чем в самом обширном радиусе, и про себя Валерия определяла его как смесь запахов прогорклого жира, грязных кухонных тряпок и нечистот.

- Товаг'ищ милицьёнег', - послышался дребезжащий голос, как только старуха показалась в начале лестничного марша, ведущего на второй этаж. - Кто возместит мине убитки? Я, участник войны, довег'илась пг'оходимцу... - она громко дышала, одолевая ступеньки.

Валерия представила ее лицо с перхотью на щеках, отвислую нижнюю губу со слюнявой полоской розовой плоти, и посочувствовала невидимому товарищу милицьёнеру.

- А ведь мы договаг'ивались по-честному, - продолжала она, шамкая, и делая особое ударение на словах 'по-честному'. - Если он пг'осг'очит плату за месяц, то за втог'ой уплачивает вдвое плюс пять пг'оцентов от недоплаченной суммы. Если два месяца - то втг'ое плюс десять пг'оцентов, а он пг'ожил у меня восемь месяцев. Ви подумайте, восемь! И из этих восьми заплатил только два г'аза. Меня некому защитить, тваг'ищ милицьёнег'. Я участник войны, оказалась обманута негодяем и подлецом...

Послышался скрежет замка, и звук ее голоса затих внутри квартиры.

Валерию охватила тревога. Она потихоньку вошла к себе, беззвучно закрыла дверь и стала прислушиваться к тому, что происходит там, внизу.

Голосов не было слышно, но странность была в другом - старуха тоже умолкла. Сколько ее помнила и знала Валерия, она жаловалась всегда и на все: на цены, на соседских детей, на несчастную старость, на то, что невозможно жить, наконец, в этой отсталой стране, - остановить поток ее жалоб обычными средствами было невозможно.

В квартире внизу еще некоторое время раздавались легкие шаги, но потом и они утихли, и наступила полная тишина. Что они делают там, в тишине, и главное - как им удалось успокоить старуху? Валерия ясно слышала, что невидимые гости не сказали ей ни слова - не возразили, не пожалели и никак не дали понять, что вообще слышат ее. Валерия напряглась так, что лязг замка и звук открывающейся двери заставил ее громко вскрикнуть.

На пороге стояла Инга с сумками в обеих руках.

- Ты что? - спросила она удивленно.

- Мамуся... - Валерия бросилась ей на грудь.

Инга не успела поставить сумки, и они просто выпали из ее рук.

- Где ты была так долго?

- Я?.. - Инга обняла дочь. - Ходила на базар. Купила тебе творожок, как ты любишь... Что случилось?

- Мама... эти двое там, внизу. Не показывай им меня!

- Что ты такое говоришь?

- Не показывай!

- О господи, да кому не показывать?

- Ментам, которые тогда приходили.

- Что значит 'не показывай'?

- Ну, если они придут и спросят, где я, скажи, что я ушла, меня нет, или, еще лучше - уехала, в общем, скажи им что-нибудь, только не выдавай меня.

- Не выдавай? Лерочка, да что ты такое говоришь... - Инга гладила дочь по голове. - Кому я могу тебя выдать?

- Но ведь ты выдала Дашку... нет-нет! - быстро оборвала она себя. - Я не к тому, чтобы упрекать, а только ты по простоте можешь выдать, не подумав.

- Господи, ты вся дрожишь...

- Ты не выдашь?

- Лера, ну прекрати же, наконец.

- Нет, скажи.

- Конечно, не выдам. Но чего тебе бояться, ты-то здесь при чем?

- Я не боюсь, просто не хочу иметь с ним дело.

- Вот и правильно, - неожиданно заявила Инга.

Она мягко выпуталась из дочерних объятий и пошла разбирать сумки с покупками.

- Этот, который в ту ночь меня всё допрашивал, он ведь так и не пришел.

- Мама, - Валерия шла за матерью на цыпочках и, не слушая ее, говорила в полголоса: - Ты что-нибудь слышала, когда проходила мимо той квартиры?

Инга на мгновенье задумалась:

- Нет.

- Ничего-ничего?

- Совсем ничего.

- А шорох? Были слышны какие-нибудь звуки, стуки?

- Не было никаких стуков.

Несколько секунд Валерия молчала.

- А ведь они там! - сказала она так, будто это была страшная тайна.

Инга посмотрела на дочь встревожено.

- Бедная моя девочка... - она взяла ее голову обеими руками и заглянула в глаза. - Не бойся, они никогда не увидят тебя, и ничего о тебе не узнают.


***


Осень затопила городские улицы. Островки чистоты - отделанные гранитными бордюрами образцово-показательные дороги и мощенные фигурной плиткой тротуары - врезывались в жидкую грязь, стоило им лишь немного свернуть с центра на периферию. Наивного прохожего здесь поджидал пробуравленный еще в прошлом строительном сезоне асфальт, кое-как закиданный комьями мокрой земли вперемешку с глиной, непрезентабельные мусорные баки без крышек и размытые дождями тропинки, что вились дворами и переулками. Стаи бродячих собак пробегали здесь иногда, интересуясь содержимым помойных контейнеров и не обращая ни малейшего внимания на благовоспитанно лающих домашних пёсиков с хозяевами на поводках.

Улицы осеннего города не располагали к прогулке, но вот уже несколько часов подряд Даша с Валерией ходили по этим улицам, мерзли на остановках, ездили в тесных маршрутках и переполненных автобусах.

- Холодно, - говорила Валерия, кутаясь в синтепоновую куртку, отделанную искусственным мехом.

- Холодно, - вторила ей Даша, утопая в изящной норковой шубке.

- Ты что, в осенних? - спрашивала Валерия, оглядывая высокие Дашины сапоги на подозрительно тонкой подошве и умопомрачительном каблуке. Чтобы немного согреть закоченевшие ноги, Даша пыталась шевелить пальцами в узких носках, и это было заметно сквозь тонкую кожу сапог.

- Я не ношу 'зиму', - отвечала Даша.

- Вообще?

- Вообще.

- Что за бесчеловечное отношение к себе?

- Ах, Лерик, - Даша легонько подшмыгнула носом, - 'зима' на самом деле не может быть красивой... 'Зима' - это так, для тепла.

Валерия опустила глаза и незаметно оглядела свои зимние сапоги, в которые перебралась еще неделю назад.

- Может, по домам? - в слабой надежде предложила она.

- Лерик... - Даша смотрела просительно.

- Завтра будет еще день.

- Не хочу я завтра. Мне так загорелось, не могу. Поищем еще?

- Ладно, - Валерия вздохнула. - Для любимого дружка хоть сережку из ушка. Пошли.

Они сели в маршрутку и проехали три остановки. Затем поднялись немного вверх, завернули направо и оказались у входа в небольшой, но пользующийся хорошей репутацией ювелирный магазин. Помещение было полуподвальным - несколько золотых ступенек вели вниз, к золотой двери.

Здесь не было той неестественной обстановки, присущей крупным салонам: не пугал своими размерами вычурный зал, освещение казалось мягче и теплей, а у охраны были вполне человеческие, и даже симпатичные лица.

- Как тебе этот? - указала Валерия на очередной горельеф Спасителя, распростертого на кресте.

- Слабоват, - отозвалась Даша. - Он должен быть покрупней.

- А этот? - перешла Валерия к более крупному 'предмету'.

- Нет... не впечатляет. Безликий какой-то.

Девушки пропутешествовали от витрины к витрине, а всего их было шесть: они стояли замкнутой цепочкой, образуя правильный шестиугольник.

- Слушай, да пусть он выберет сам, - раздражаясь, проговорила Валерия. - Ведь это он делает тебе подарок.

- Нет, Лерик... - меланхолично возразила Даша. Она тоже заметно устала и потеряла оптимизм. - Он придет и оплатит, а выберу я. Не могу я доверить выбор украшения вчерашнему охраннику.

Они вышли из магазина по тем же золотым ступеням.

- Он что, в охране работал?

- В начале своей карьеры. Сейчас он в облгосадминистрации.

- Это, случайно, не наш мэр?

- Нет пока. Всё в перспективе.

- Слушай... а как ты с ним познакомилась?

- Да я его сто лет знаю. А познакомились вчера. Это Коля с Пахаря. Я как-то говорила о нем, ты, наверное, не помнишь. Живет, вернее жил, через улицу от нас, когда я еще пешком под стол ходила. А теперь там у него родители остались, он наезжает.

- Просто судьба.

Даша сделала кислую мину и ничего не ответила.

- Ой, Лерик... - заговорила она минуту спустя, - вчера был такой конфуз! Не знаю, как я пережила. До сих пор не по себе. Представляешь, этот Коля знает Алекса!

- Какого Алекса?

- Ну... друга покойного, - с тех пор как Даша узнала о случившемся, она почему-то перестала произносить фамилию своего бывшего любовника.

Но Валерия не была столь чутка к ее нежной душе

- Брита, что ли? - спросила она напрямик.

- Да.

- Ну и что?

- А то. Представь, каково мне было сидеть с Колей, когда Алекс рядом и так на меня смотрит!

- В смысле?

- Ну в смысле... догадайся с трех раз. Он мне еще тогда предлагал, когда я с... Бритом была. И вот, через три дня после всего этого, он уже видит меня с Колей. Мне и ролла в рот не полезла.

- А чего тебе, собственно, переживать?

Даша остановилась.

- Ты не понимаешь. Он теперь от меня не отстанет!

- И это тебя огорчает? - Валерия чуть-чуть улыбнулась.

- Пожалуйста, без издевок.

- Да ладно, не обижайся.

- Но ты права. Он пожирнее Коли будет. Я как будто и не против, но - ситуация! Ты прикинь ситуацию. Тут... мой милый кувырк, а у меня уже сразу бах! - Коля. А потом что? Сразу Алекс? Нехорошо как-то получается. Я так не могу, - Даша покачала головой. - Не могу я так.

- Ладно, чего мы встали, - Валерия взяла подругу за локоть и зашагала вниз по улице, пытаясь согреться быстрой ходьбой. - Я уже околеваю, честное слово. Этот ветер всю душу вымотает.

- Слушай... - на своих тоненьких каблучках Даша пыталась поспевать за ней, - этот Алекс... он такой пупсик!

- Правда?

- Симпатяшка!

- Нет, правда?

- Обаяшка! - Даша полуприкрыла глаза и лицо ее выразило столько удовольствия, что Валерия поневоле залюбовалась.

- А телосложение?

- О, какая попочка...

- Фу ты, Дашка, да ну тебя!

- Ты б его видела! Да, кстати, - она снова остановилась, - Ты же его видела.

- Я его помню как силуэт, - Валерия снова потащила ее к остановке, - Было, вроде, что-то круглое.

- Да он качок.

- Неужели?

- В прошлом. Но это заметно. Если б ты его рассмотрела, как следует, ты бы поняла, о чем я. А глазки! - и Даша опять подкатила глаза.

- Неужели и глазки?

- Ой, он так смотрит - я не могу! В нем есть что-то кошачье. Черные, и такие жгучие - о, это вулкан страстей!

- Так он тебе больше нравится, чем Коля?

- Какое там Коля - Коля и рядом не стоял! Я его сразу забыла, как только к нам Алекс подсел.

- А в чем ты была?

- В своем белом платье.

- В ажурном?

- Ну да, облегающем. И в красных сапогах.

- О-о!

- Я взяла еще красный палантин, красную сумку и помада у меня была ярко-красная.

- Это уже перебор.

- Нет, смотрелось отлично. Слушай, он под столом коснулся моей ноги... ну, своей ногой. По мне как ток прошел... я чуть не умерла! Боюсь, по лицу было видно.

- А Коля заметил?

- Полный ноль. Как замороженный сидел. А может, сделал вид. Он, вообще, жидковат против Алекса.

- Так какого ты морочишь этого Колю? Бери себе Алекса.

- Ой, хоть ты меня не мучь! Меня и так всю разрывает!

- Ты что, присягнула Коле на верность?

- Как у тебя все просто, - Даша слегка надулась. - Думаешь, я потаскушка какая-то?

- Нет, Даша, я так не думаю... - виновато сказала Валерия.

- Я тебе одной скажу. Мне, чем больше мужчин, тем лучше. Мне нужно много и разных. Но я не могу с кем попало, лишь бы кошелек был. Если я встречаюсь с мужчиной, то не из-за денег, а потому что он мне нравится.

- И с Колей?

- Коля... это моя ошибка! И я страдаю уже сейчас.

- Но крестик немного скрасит твои страдания?

- Ой, не скрасит. Что-то мне от него ничего не мило... и никакого настроения.

Некоторое время подруги шли молча.

- Бросай ты этого Колю, - проговорила Валерия, - не мучай себя.

Даша ничего не отвечала. Но спустя минуту сказала мстительно:

- Он у меня подарками не отделается.

- Ты что, будешь с него деньги брать?

Даша остановилась от возмущения.

- Да как тебе такое в голову пришло? Ну, Лера! - она покачала головой. - Нет, пусть снимет мне квартиру в центре и устроит на хорошую работу. Хватит мне уже за стойкой стоять.

- А он сможет?

- Не сможет, так пусть идет в пеший эротический тур.

Подруги подошли к остановке.

- У меня ноги отваливаются, - сказала Валерия. - И горло болит.

- Ну Лерик! Ну пожалуйста! Без тебя я ничего не выберу, мне нужен взгляд со стороны.

- Ладно. Еще в одно место, и все.

- Ты моя курочка!

- Только сразу в большой, и по домам, потому что я уже не могу.

- Тогда в 'Золотой Телец'?

- Поехали.

В 'Золотом Тельце' началась та же история - они переходили от витрины к витрине, ничего не выбирая, не примеряя, и ничему не радуясь. Валерия не радовалась, потому что ей было уже все равно, а Даше просто ничего не нравилось. Наконец она задержалась в отделе, где всеми цветами радуги блистали драгоценные камни. Она бессознательно водила пальчиком по искусно подсвеченной витрине, в то время как продавщица - девушка с наращенными ногтями колоссальной длины - стояла перед ней в молчаливой угодливости.

- Покажите, пожалуйста, - Даша ткнула ноготком куда-то в середину этого великолепия.

Девушка открыла дверцу витрины, придвинула к себе лоток и достала указанный крестик.

- Пожалуйста, - любезно сказала она.

Даша взяла его двумя пальчиками и переложила на ладонь: он был довольно крупный, примерно три на четыре. На перекрестье его играл крупный восьмиугольный рубин, а на лучах рубины помельче перемежались с цирконами, ограненными под бриллиант.

- Что ты об этом думаешь? - Даша передала крест подруге.

Валерия рассмотрела украшение, потом цену, и перевела взгляд на Дашу.

- Ты уверена?

Вместо ответа Даша попросила девушку с колоссальными ногтями отложить крестик до завтра.

- А он согласится? - шептала Валерия в самое ухо подруги, когда они шли уже к выходу.

- Не согласится, сам виноват, - ответила Даша. Глаза ее сузились и потемнели.


3. Шура


- Александр Ежов, - молодой человек чуть застенчиво улыбался с порога.

Инга узнала его по ясным голубым глазам, что смотрели на нее в тот ужасный вечер.

- Проходите, - она распахнула перед ним дверь.

Гость снял шапку, и она увидела льняные, как у ребенка, слегка вьющиеся волосы и совсем не мужественную, беззащитную шею. Под тонкой матовой кожей залегла голубая жилка, и в этой жилке было столько жизни и чистоты, что Инга отвела глаза.

- Вот сюда, пожалуйста, - она указала на вешалку для одежды.

Он послушно и даже с прилежанием хорошего ученика повесил и расправил свою курточку. В маленькой прихожей было тесно, и когда гость повернулся к Инге лицом, на уровне ее глаз оказалась широкая, хорошо развитая грудь.

- Я без предупреждения... - заговорил он, оправдываясь.

- Ничего, я не занята...

- Все-таки нужно было позвонить...

- Совсем не обязательно.

- Я, наверное, нарушил ваши планы...

- Нет, что вы...

- Наш разговор займет не больше десяти минут...

- Я не тороплюсь...

Поток взаимной любезности грозил перейти в лавину, если бы его не прервала внезапная и очень громкая пауза. Они стояли уже посреди кухни, и впервые она не казалась Инге тесной и маленькой, - кухня была как раз того идеального размера, чтобы в ней разместились двое, не мешая и не слишком отдаляясь друг от друга. Вот только один вопрос мучил ее сейчас: куда девать свои глаза, что беспокойно двигались от предмета к предмету, боясь остановиться на его лице, и руки, которые стали вдруг чужими? Она так напряженно задумалась об этом, что даже не предложила гостю сесть.

- Что вы будете пить? - на истерической нотке проговорила Инга, не в силах больше выдерживать эту паузу.

Он взволнованно сглотнул:

- Спасибо, я на работе.

- Нет, я не о том... - она подавила в себе нервический смешок. - Вам кофе или чай?

- Если не трудно, чай.

Инга на секунду задумалась и проговорила удивленно:

- А чая нет...

- А зеленого?

- Зеленого тоже...

- Я не привередливый, пью все, что дают, - гость сел, так и не дождавшись, когда его пригласят.

Инга, наконец, вышла из ступора и поставила турку на плиту.

- Вы извините, у меня не убрано, - засуетилась она.

- Наоборот, очень даже ничего, - он разглядывал голые стены без обоев, украшенные пышным декоративным виноградом и еще какими-то зелеными растениями.

- Я собираюсь делать ремонт, - поспешила объяснить Инга.

- Зачем, и так отлично...

- Нет, я действительно собираюсь...

- Это будет лишнее.

Она хотела еще что-то добавить, но снова, как тогда, наткнулась на ясный голубой взгляд и замолчала.

- Что вы можете рассказать о своем соседе? - начал он без всякого предисловия.

- О Налыснике?

- Да, о нем.

Инга молчала, задумавшись.

- Вы не торопитесь, вспоминайте. А лучше говорите все, что придет в голову. Можете рассказывать мне даже свои домыслы.

- Домыслы?

- Если таковые имеются. Может, вы замечали за ним что-то странное?

- Странное? Да, я замечала за ним странное.

- Что именно? - он взглянул на нее остро.

- Знаете, наш сосед весь был что-то странное.

- К сожалению, я не могу сделать никакого вывода из ваших слов. Вы можете рассказать подробней?

- Подробней?.. Например, никто никогда не знал, откуда он взялся. Он приехал к нам около года назад, снял эту квартиру и стал здесь жить. Жил очень тихо, никогда у него ни друзей не собиралось, ни знаете ли, ну там... в общем, никаких посторонних. Да я видела его за все это время, может, с десяток раз.

- Он работал где-нибудь?

- Не знаю. Но мне так кажется, нет. Работающий человек все-таки живет по какому-то режиму. То есть всегда видишь его в одно и то же время, а он...

- А он?

- Появлялся то утром, то вечером. Иногда днем. Мне кажется, он не любил, когда его видели.

- Почему вам так кажется?

- Не знаю... Он пробегал по ступеням, глядя себе под ноги, и... мы даже не здоровались. То есть я первое время здоровалась с ним, а потом перестала, потому что он не отвечал. И так, знаете, все смотрел вниз или куда-то поверх моей головы. А если во дворе встречались, отворачивался в сторону, как будто не знает вовсе.

- Как вы думаете, чем была вызвана такая необщительность?

- Вот это уж я не знаю, товарищ...

- Можете называть меня Шура.

- Шура?..

- Да. Меня все так зовут.

Инга еще раз посмотрела на его волосы, что вились на затылке мягкими колечками, на мужественный, но все еще юный овал лица, и подумала, что, конечно же, он Шура, только Шурой он и может быть.

- Так вы говорите, к нему никто не приходил? - прервал ее наблюдения Шура.

- Может быть, пару раз... но сама я не видела этих людей. Я иногда выхожу на площадку курить, вот и слышала голоса.

- Так-так, что за голоса?

- Ой, ну что вы! Так, буботенье какое-то... когда человек заходит или выходит из квартиры, вот и все. А так всегда у него было тихо-тихо Я, наверное, ничем не могу вам помочь... Шура.


***


Кофе, конечно, сгорел. Пришлось ставить новый. Пока Инга вычищала конфорку и засыпала вторую порцию кофе в турку, Шура оглядывал кухню: ярко-красные шторы, красная скатерть на столе, старый, но хорошо сохранившийся кухонный гарнитур из тех, что были модны в восьмидесятые. Холодильник 'Донбасс' - из того же времени. Все аккуратно подкрашено, подклеено и приведено, если не в современный, то очень приличный вид.

- Вы не против, если я закурю? - спросила Инга.

- Конечно, нет.

- А вы?

- Я не курю, - он качнул головой, - спасибо.

- А я курю. Так тяжело отказывать себе в маленьких удовольствиях. Дочь против, но я все равно курю в квартире.

Инга присела перед низенькой печкой. Она открыла дверцу, и Шура поразился чистоте и порядку, царившему здесь: все недокуренные сигареты, а было их не меньше сотни, были уложены в три одинаковых ряда, плотно, как солдаты в строю, и лишь в самой глубине виднелось несколько истлевших до фильтра - судя по всему, это был отдел полностью выкуренных.

Инга, казалось, вся отдалась своему занятию, но, тем не менее, успевала бдительно следить за туркой.

- Что это? - Шура взял с печки четырехугольный экранчик размером с книжку и повертел его в руках.

- А, - улыбнулась Инга, - это дочь увлекается. Она у меня бумажных книг не читает, а с компьютера - глаза устают, так вот недавно купила. Электронная книга называется.

- Надо же, как я отстал от жизни. Так сейчас бумажные книги уже не в ходу?

- Ой, не знаю, что там у них в ходу. Это лучше у Леры... - Инга осеклась, - спросите...

Шура посмотрел, как она напряглась на своем стульчике, и перевел разговор на другое:

- А вы чем увлекаетесь?

- Да я... ничем. Телевизор смотрю, - резко посерьезнев, проговорила Инга.

- И что хорошего сейчас в телевизоре показывают?

- Много чего. Недавно вот криминальную хронику смотрела: какой-то бизнесмен убит в нашем районе. Бру... Бру... - нет, не вспомню фамилию. Но он известный такой, вы, наверное, знаете. И знаете что, - Инга заговорила тише, - его ведь нашли в то самое утро... когда и наш Налысник... вот так.

Шура кивнул и продолжал внимательно смотреть на нее. Это внимание не было пристальным вниманием опера, а мягким всепроникающим вниманием человека близкого или, по крайней мере, очень доброго.

Инга вовремя подскочила и сняла турку с плиты.

- А вы 'Заклятый друг' смотрите? - спросила она, радуясь в душе, что не прокараулила кофе. - Это сериал про милицию.

- Любопытно. И что же, милиция достойно выглядит в сериале?

- Как вам сказать... Там главный герой, он идет по следу одной банды. А банда эта торгует наркотиками. И вот когда он в нее попадает и втирается к ним в доверие, - ну чтобы узнать все их связи, - оказывается, что это не банда, а целая мафия. В общем, ему приходится туго. Приходится участвовать в их операциях, теми же наркотиками торговать... убивать, предавать... и все такое.

- М-да... Ну и что вы думаете об этом фильме?

- Что я думаю? - Инга так удивилась, как будто думать ей не полагалось. - Я думаю... а не лучше бы ему было вообще за это дело не браться? Пусть бы они сами торговали и убивали? Но с другой стороны, - увлеклась она рассуждениями, - ведь это правда жизни, куда от нее денешься? Но, знаете что, - Инга помолчала. Кофе ее остывал, но она все еще не притрагивалась к нему. - Иногда мне хочется другой правды... не такой, как эта.

- Разве правд бывает несколько?

- По-видимому... Но если она одна, тогда я не хотела бы ее знать.

- А как вы определяете, что в вашей жизни правда, а что нет?

- Ну как же... все знают, в чем правда. Правду не скроешь.

- Например?

- Например... Я вот недавно передачу смотрела. Ученые провели эксперимент и научно доказали, что животные могут думать и чувствовать, как люди. И еще они помнят свои прошлые жизни.

Шура подбадривающе кивнул.

- Одной собачке привязали на ошейник видеокамеру. Маленькую такую, незаметную. И решили проследить, куда эта собачка будет бегать. Ну, не только бегать, а вообще, какую она жизнь ведет, о чем думает... и все такое. Так вот, в течение нескольких недель они наблюдали за ней. И выяснилось, что собачка помнит свое прежнее воплощение!

- Каким образом? - Шура чуть-чуть улыбнулся.

- А вот слушайте. Несколько раз в неделю она ездила на дискотеку... Не смотрите на меня так. Ездила она на метро. Прям так по телевизору и показывают, как собачка идет (ну, у нее же камера!), много-много чьих-то ног, потом она прыг в вагон...

- Простите, а через турникет она как проходила?

- А, через турникет? Наверное, с каким-нибудь человеком пристраивалась.

Шура широко улыбнулся и посмотрел на нее так, как смотрят взрослые на маленьких детей.

- Потом залазила под сидение и ехала всегда до одной и той же остановки. Там она выходила, бежала к дискотеке под открытым небом, садилась и смотрела на танцующих. Так продолжалось из недели в неделю. А когда дискотеку неожиданно переносили, собачка предчувствовала это и не ездила. Домой она возвращалась тем же путем.

- То есть на метро?

- Да.

- А где был ее дом?

- На свалке. Не верите?

- Ну почему же...

- Вы смеетесь!

- Я не над вами, - сказал Шура очень мягко. - Просто вы так занимательно рассказываете...

- Но это правда - по телевизору показывали! Действительно был поставлен эксперимент, и собачка ездила на дискотеку!

- Вы не волнуйтесь так. Я верю вам. Но давайте разберемся. Вот мы с вами два взрослых и, кажется, здравых человека. Скажите, вы давно были в московском метро?

Инга подумала.

- В позапрошлом году. К сестрам в Россию ездила.

- И какие у вас впечатления?

- Какие впечатления... - она помолчала. - Очень хорошие.

- Вы, наверное, помните, как там многолюдно?

- Да, очень многолюдно. И очень красиво.

- И как людским потоком вносит тебя в вагон, и порой нет ни малейшего зазора между человеческими телами, в который мог бы протиснуться хотя бы комар, не говоря уже о собачке?

- Но она же бегала внизу, там, где ноги!

- Вы представляете себе стадо человеческих ног, по безжалостности не уступающее слоновьему?

- Представляю.

- А забитую дворняжку, которая бросается в самую его гущу, не испугавшись перед этим лязга турникета?

- Вот именно!

- Наверное, это была очень необыкновенная собачка, - сказал Шура после паузы. - А каким образом она вспомнила свою прежнюю жизнь?

Инга посмотрела удивленно:

- Вы что, не понимаете?

- Нет.

- Она же в прошлой жизни была человеком и ходила на эту дискотеку!

Несколько мгновений Шура рассматривал ее лицо.

- Как вы... додумались до этого?

- Я не додумалась, это по телевизору сказали. А вы не верите?

- Да нет, не то чтобы, а... - Шура вздохнул. - Видимо, все же непростая собачка попалась.

- Вы смеетесь, - огорченно сказала Инга. - Но ведь показывали, как она ходит! Как едет в вагоне!

- В вагоне... - повторил Шура, как бы наслаждаясь звучанием ее голоса.

- Я своими глазами видела. Вы смеетесь!

- Я не над вами.

- Тогда скажите, вы верите в собачку? - с обидой в голосе спросила Инга.

Шура смутился.

- Не то чтобы я не верил в собачку, - виновато сказал он, - я просто не очень верю телевизионщикам.

- Так, по-вашему, все это выдумки?

- Инга... не расстраивайтесь. Помните, мы говорили о правде и о том, как ее различить, - Шура умолк, потому что лицо у его собеседницы сделалось такое, будто он растоптал лучшую ее мечту.

- Собачка есть... - проговорила Инга сдавленно. - Она существует!


***


'Что это? - ужаснулась она про себя. - Что я несу? Разве возможно говорить такое постороннему человеку? И зачем? Для чего ему знать о собачке'? Эти вопросы, как волны, накатывали один за другим, повергая ее в отчаяние. Ингу - всегда молчаливую и сосредоточенную, - Ингу, из которой даже в самых раскрепощенных компаниях не вытянешь и слова, одолела вдруг такая словоохотливость, хоть плачь. Или это его глаза смотрели так открыто, так проникновенно? И невозможно было видеть эти глаза и что-то утаивать.

Шура допил свой кофе и чуть промокнул губы салфеткой. Они были исключительно правильной формы, розовые и немного влажные. С расстояния полутора метров на них был заметен рисунок кожи и сразу под нижней губой легкий бритвенный порез.


***


- Ваш сосед исчезал куда-то надолго? - спросил Шура, когда была выпита уже вторая чашка.

- Кажется, я уже говорила, что видела его всего с десяток раз.

- Но этот десяток раз был равномерно распределен во времени или случались долгие пробелы?

- Не помню... хотя стойте, один раз мы его затопили, а пришел он только спустя пару недель.

- Так-так, когда это было?

- Не скажу точно, но кажется, зимой. Да, зимой, теперь я точно вспомнила. Я еще высказала ему, что же он столько времени молчал? Зима, знаете, сыро и холодно, ну не мог человек все это время находиться у себя и никак не дать знать.

- Значит, вы его затопили, а он даже не поднялся заявить вам претензии?

- Именно, не поднялся.

- А вы что же сами? Даже не поинтересовались, что там внизу творится?

- Ой, это была такая неприятная история... Понимаете, меня не было дома, а Лера от меня скрыла. Пока я вернулась, она все тряпкой вымокала, вытерла насухо, мне даже в голову не пришло. А спустя две недели он приходит - вы, говорит, меня затопили. Я, понятно, возмутилась, что за наговоры такие, но потом сама же извинялась.

- То есть вы спустились к нему и убедились, что все так и есть?

- Ну да. Потеки на стенах действительно были, при чем давние, подсохшие. И цвелью пахло, значит, никто не проветривал... ах, вот что - вспомнила! В дверях я столкнулась тогда с человеком, с таким заметным человеком, м-м... его все у нас знают, фамилия на языке вертится... нет, не вспомню. Сейчас, как назло не могу вспомнить. Но он знаете, пастор или что-то в этом роде, из новых.

- Пастор? Очень хорошо. А как этот пастор выглядел?

- Весь в черном, в шляпе такой, - очертив вокруг головы довольно обширное полукружье, Инга показала, какая у незнакомца была шляпа.

- Такая огромная? - улыбнулся Шура.

- Да, очень значительная. И в пальто. Пальто длинное, до пола. Ой, знаете, что? Он ведь не первый раз к нему приходил! Я видела его и раньше во дворе, он направлялся к нашему подъезду. Я тогда не связала, а теперь понятно, что к нему!

- Вот видите, а говорили, ничего не помните. А вы бы узнали этого человека?

- Да, узнала бы. А впрочем... без шляпы - не уверена. Без шляпы и без пальто - наверное, нет.

- Вас не обременит одна небольшая просьба?

- Да, говорите.

- Я не могу настаивать, а только просить.

- Да-да, конечно...

- Вы не могли бы... как бы это выразиться... в общем, присматривать за этой квартирой? Она опечатана... но если услышите звуки, какие-нибудь шаги, да мало ли что еще.

- Само собой! Я обычно целыми днями дома. Я присмотрю, будьте уверены.

Шура поднялся уходить.

- Инга... простите, забыл ваше отчество...

- Можно без отчества.

- Хорошо. Инга... не подумайте, что я ловлю вас на слове, - он замолчал на мгновенье. Это было молчание неловкости, которое испытывает человек за другого человека. - Но в ваших словах есть некоторая нестыковка.

Инга заволновалась.

- Вы сказали... - с трудом продолжал Шура, - вы сказали в начале нашего разговора, что убитого бизнесмена нашли в то же утро, что и Налысника. Вы даже выразились более однозначно - 'нашего Налысника'.

- Да? Я сказала так? - Инга пожала плечами. - Ну и что?

- Значит, в ванне был все-таки Налысник, - сказал Шура и потупился.

- Ой! - Инга взглянула испуганно. - Нет!

- Но ведь только что вы подтвердили...

- Ах, я не знаю! Нет, не он!

- Так не знаете, или не он?

С полминуты Инга раздумывала.

- Не он.

Шура смотрел на нее со своего высокого роста, и в глазах его было сочувственное понимание.

- Вы могли бы проехать со мной на повторное опознание? - спросил он тихо.

- Ой, нет... - Инга замотала головой, - Нет, нет, не надо...

- Все-все! не надо, значит, не надо.

В дверях Инга остановила его.

- Шура, - она смотрела снизу вверх, - Я совсем не обижаюсь на вас...

- За что?

- За собачку.


***


Даша осваивалась на новом месте. Она с первой минуты влюбилась в этот офис, где по коридорам сновали деловитые менеджеры, а офисные дивы проплывали надменно и величественно. Все здесь улыбались друг другу широкими неестественными улыбками и говорили 'доброе утро'. В этом незатейливом словосочетании ей слышалось нечто возвышенно-простое и недоступное, как двери закрытых элитных школ. В первый раз она ответила незнакомому человеку в белой рубашке 'доброе утро', и с этими словами почувствовала себя посвященной.

Прочь! - больше никогда в ее жизни не будет постыдной барной стойки, пошлых клиентов, которые норовят засунуть чаевые прямо в лифчик, и жалкого дележа кухонных остатков. Прочь! - теперь этот низменный мир будет сниться ей только в страшном сне. Как бы прекрасно Даша ни одевалась до этого дня, какими бы дорогими духами ни опрыскивалсь, без достойной работы она чувствовала себя чуточку неполноценной. А что значит неполноценность, когда ты рождена для роскоши?

В наружную дверь офиса следовало звонить. Охрана смотрела в монитор и пропускала своих, а у чужих спрашивала цель визита. Когда Даша подошла в первый раз и робко заглянула в глазок домофона, рядом с ней очутилась высокая и очень красивая девушка. Она куталась в шикарный палантин из натуральной шерсти. Рисунок на нем был набивной, в стиле павлопосадской росписи, в серо-голубых тонах. Глаза девушки были тоже серо-голубые, холодные, полные достоинства и сознания собственной красоты. 'Кем бы она могла здесь работать'? - подумала Даша, но не успела сделать никакого предположения, потому что послышался автоматический щелчок открываемой двери. Незнакомка вошла внутрь, за ней проскользнула и Даша.

Она сказала охраннику, что ей назначено собеседование. Охранник в черном костюме уточнил, у кого. Когда она назвала имя генерального директора, и добавила 'лично', лицо его сделалось более почтительным. Не выпуская Дашу из вида, он что-то коротко сказал своему напарнику, и повел ее на второй этаж.


***


Она отработала здесь уже неделю. Отработала - да разве это можно назвать работой! Ей дали пока место ресепшионистки внизу, на первом этаже при входе. Даша сидела в просторном холле, где пол был устлан оранжевой плиткой, а стены выкрашены в уютный нежно-абрикосовый цвет. Позади мерно журчал кондиционер, подавая ей в спину теплый воздух. Она вспомнила вечные кабацкие сквозняки, которые донимали ее, едва лишь начиналась осень, и летнюю невыносимую духоту, от которой так противно намокало нижнее белье. Господи! - неужели еще пару недель назад она жила во всем этом?

Обязанности ей достались несложные: принимать и отправлять почту, принимать входящие звонки и распределять их по отделам.

По прошествии недели Даша заметила, что охрана как будто лебезит перед ней. Это обстоятельство удивило ее, но и обрадовало. Еще не понимая своего положения, Даша почувствовала, что она в этом заведении что-то значит.

У нее оставалось много свободного времени. Даша сняла телефонную трубку, быстро набрала знакомый номер и проговорила таинственно:

- Это я... Да, из офиса. Мне самой не верится. Все как я и мечтала... Ну а ты как? - выждав не очень длинную паузу, она продолжила: - Ты, Лерик, не отчаивайся. Знаешь, все само придет, нужно только захотеть. Хочешь новую работу, значит, будет работа. Да еще такая, что и делать ничего не надо. Мне тут диск принесли... нет, не офисные - Коля... Да, встречаемся, - Даша вздохнула. - Слушай. Диск называется 'Секрет', там выступают люди, и каждый рассказывает о своих достижениях. Не перебивай, послушай. В общем, в жизни есть секрет. И секрет этот в том, что у тебя может быть все. Все, что только пожелаешь. Любая работа, машина, деньги, очень много денег! Если захочешь, конечно... Каким образом? Ты должна думать об этом, ви-зу-а-ли-зи-ро-вать. Это значит... а, знаешь, ну так вот. После того, как ты визуализируешь свое желание, ты должна отпустить его. Ну, отпустить - понимаешь, это какое-то время не думать о нем. И оно обязательно сбудется... Тогда, когда ты сама определишься. Можешь даже конкретную дату назначить. Забыла сказать: желательно написать все это на бумажке, в том числе и дату, и приклеить над кроватью. Читать надо каждое утро, как только проснешься... Какая секта?! Это новейшая методика. Это научно доказано. Какая разница кем? Это работает. Зря смеешься. Там такие люди выступали: профессора, ученые и другие... успешные бизнесмены. А почему мне им не верить? Я на своем опыте убедилась. Но есть одно условие: это желание обязательно должно быть твоим. Понимаешь, нельзя перенимать его у кого-то. Это значит, ты должна хотеть машину не потому, что она есть у соседа, а потому что ТЫ ее хочешь, понятно? Как отличить? Нужно познавать свою личность. Я? Я работаю над этим. Мне нужна была эта работа, и я ее получила... При чем здесь Коля? Коля - это так, фактор. Здесь главное - я и мой разговор со вселенной.

Коля? - что тебе сказать... - Даша повела плечиком, но выглядело это, как нервическое подергивание. - Те же яйца только в профиль. Правда, не такой жадный. А удовольствия те же... да... Боже, как он меня утомляет! И, представь, тоже женат. Нет, не на знаменитости. Так, мымра какая-то... Не видела, но не ошибаюсь. Вычисляет его по секундам - я хохочу! У него два телефона, один для жизни, другой для жены. В первом телефоне она у него, знаешь, как записана?.. 'Эта'. А теща?.. 'Та'. А начальница знаешь, как? 'Та еще'... Как я? Догадайся... Нет, ну догадайся... 'Моя'! ... Ну еще бы. Я от него подустала. Где-то он меня напрягает... Ноет и ноет, то жена замахала, то дети дураки. Не, ну скажи, нахер мне этот головняк? Сам разгребайся со своими проблемами. Пипец, короче. Я ему сюси-пуси, конечно, и все такое, а сама вся на нервах.

Слушай, я же не договорила... Я всё за тот диск. Представь, девяносто пять процентов всех денег мира сосредоточены в руках одного процента... Процента людей! То есть один процент людей на земле имеют девяносто пять процентов всех денег мира, улавливаешь? Нет? Тогда подумай: как им это удалось? Они ОЧЕНЬ СИЛЬНО хотели денег. Да, и всего-то. Желание - это все. Все сосредоточено в нем. Ну разумеется. Если ты будешь очень хотеть этого и использовать правильные техники, часть денег перетечет к тебе. Деньги - это та же энергия. Почему это на всех не хватит? Не хватит только тому, кто так думает, мысль материальна. При чем тут другие? Каждый сам строит свою жизнь.


4. Падение


Иногда дни рождения сваливаются на тебя, как снег на голову, так было и в этот раз. Инга жила-жила, и в одно прекрасное утро вдруг осознала, что ей уже не пятьдесят пять, а пятьдесят шесть лет. Сначала это расстроило ее до слез. Так она не переживала, наверное, свой тридцатилетний рубеж. 'Кто на ярмарку, а я с ярмарки...' - подумала Инга. Странно, но это простое изречение подействовало, и она почти успокоилась. А может, причина была в том, что Инга то и дело подходила к зеркалу и в конце концов убедилась, что досадных изменений за прошедший год почти не произошло. Вот разве что эта морщинка на лбу стала чуть-чуть резче, но кто же разглядит ее под густой блестящей челкой? А эта благородная худоба, прорезавшаяся нежданно, на зависть подругам... Ей показалось, что в целом она выглядит даже моложе, чем прежде. Ну, если не моложе, то уж точно интересней. Глаза стали глубже, крупней, в них появилось ранее неведомое пространство, так что теперь она иногда нравилась себе и без косметики.

В ту минуту, когда Инга стояла у зеркала в пятый раз за это утро, раздался звонок: ее мобильный телефон выдавал примитивную однозвучную мелодию. Она смотрела на желтенькое табло со словом 'инкогнито' и не спешила брать трубку. Предчувствие потери заставляло ее длить и длить эту таинственную минуту: вот сейчас звонок оборвется, и она никогда не узнает, кто это был. Или наоборот: она поднимет трубку и разочаруется. Разочаруется так горько, так непоправимо...

Она нажала зелененькую кнопку и медленно поднесла трубку к уху. Нет, она не была обманута! Еще не дождавшись звука его голоса, а услышав лишь дыхание, она уже знала, кто это. Инга слушала слова - слова о чем-то хорошем, и не смысл их был важен, а то, что они есть. Еще пару недель назад она бы не поверила, что сочетание простых звуков человеческого голоса может вызвать в ней такое волнение. Музыка слов лилась легко и свободно: в ней был хрустальный перелив ручейка и мощный ниагарский водопад, шелест весенней листвы и порыв сумасшедшего ветра, пение птиц и еще бог знает что... Позднее, вспоминая этот разговор, ей чудилось, что то была музыка неба.

Но, несмотря на всю упоительную гармонию этой речи, Инга, как человек серьезный и ответственный, пыталась вслушаться в смысл. Некто далекий и прекрасный поздравлял ее с днем рождения и спрашивал: присматривает ли она за печально известной квартирой на втором этаже?

Инга не просто присматривала за ней - квартира стала ее постоянной мыслью, к которой она возвращалась вновь и вновь. Стерлась из памяти страшная картина, которую ей довелось там увидеть, а осталось лишь пульсирующее, теплое шевеление в груди да сладкая горечь на языке. Нет, она не забывала о ней ни на минуту.

- Присматриваю, - только и смогла выговорить Инга.

- Почему у вас такой грустный вид? - спросил прекрасный голос после паузы, и Инге не показалось странным, что он видит ее.

- Потому что сегодня мне пятьдесят шесть лет, - сказала она неожиданно откровенно.

- Вы хотели бы быть вечно молодой?

Удивительное свойство было у этого голоса: в другом она сейчас же заподозрила бы насмешку, но в этом была только нежность и грусть. Немного подумав, Инга ответила:

- Нет.

- Тогда что?

- Не знаю. Всё уходит... все уходят.

- О уходящие, кто в мире лучше вас.

- Что? - она старалась глубоко дышать, чтобы не выдать своего волнения.

- Это сказал Маарри.

- Как жестоко.

- Чем же мне вас утешить?

- Не знаю.

- Тогда просто загадайте желание.

- Желание?

- Да, загадайте его. Подумайте о нем сию же минуту.

Последнее время в душе Инги теснилось так много разных желаний, что, услышав это простое предложение, она растерялась. Желания ее связывались цепочками, и одно без другого не имело никакого смысла. За какую бы мысль ни хваталась она по отдельности, всё казалось ей мелким, ничтожным. Инга силилась вспомнить и отыскать то единственное желание, которое было бы главным в ее жизни, но выходило так, что главным оно было только на определенный момент времени или в определенных обстоятельствах, а если брать всю жизнь... Она ощутила в голове досадную пустоту.

- Не знаю... - это вышло у нее так обреченно, что голос в телефонной трубке вздохнул.

- Скажите хотя бы, чего вы хотите от сегодняшнего дня?

На этот раз желание нашлось само собой, оно прозвучало легко и естественно, как будто пришло свыше:

- Увидеть вас.

- Значит, вы приглашаете меня на день рождения?

С этими словами в душе Инги поднялась настоящая буря.

- Но Валерия...

- Что?

- А гости... они...

- Вы боитесь?

- Да. Нет, я не боюсь, но они...

- Не поймут? Жаль.

- Шура!..

- Не огорчайтесь, - сказал он мягко, - Мне самому следовало бы подумать, прежде чем напрашиваться.

- Нет! Я не...

Долго еще голос говорил ей что-то хорошее, утешал и убаюкивал. Инга не могла отвечать и уже не понимала значения слов - она плыла в потоке звуков; она почти растворилась в нем, когда услышала бессмысленные короткие гудки.


***


Придя домой, Валерия застала мать в состоянии прострации. Она осторожно обошла кресло, в котором сидела Инга, и заглянула ей в лицо.

- Как собеседование? - Инга все же сделала над собой усилие и заставила себя вернуться к реальности.

- Нормально, - Валерия плюхнулась на диван.

- Тебя берут?

- Еще не знаю.

- А когда будет известно?

- Сказали, позвонят. А ты что такая?

- Ничего.

- Ничего? А еще говорит, что я не хочу с ней общаться. Ты что-нибудь готовила?

- Нет еще.

- Еще?

- Лера, я хотела тебя попросить...

- Что?

- Приготовь, пожалуйста... что-нибудь.

Валерия состроила кислую мину. Готовить ей не хотелось, а отказывать имениннице было нехорошо. Смирившись, она спросила:

- У тебя голова болит?

- Нет. Я просто не могу.

Валерия пожала плечами и пошла на кухню.

- Мясного салата твоим обжорам будет достаточно? - крикнула она оттуда.

И услышала благодарный голос матери:

- Да, доченька.

- Тогда приготовлю еще рыбу под шубой, не пропадать же селедке.

- Спасибо, Лерочка.

- И толченку, - ее охватил вдруг необъяснимый порыв великодушия.

Она поставила варить овощи, а сама села чистить картошку.

- А эту рыбу, которую ты собиралась пожарить, куда ее?

- В морозилку убери.

Инга уже лежала на диване с компрессом на голове. У нее действительно начался приступ мигрени. Она вдруг представила себя со стороны: немолодая женщина в линялом байковом халате и с мокрой марлей на лбу. 'Старая вешалка, - горестно подумала она, - а туда же...' Ей снова захотелось плакать, но не было слез.

В проеме двери возникла Валерия.

- Ты какое платье наденешь?

- Не знаю. Какое-нибудь.

- Коричневое с золотым?

- Там у пояса сломалась пряжка.

- Я же купила тебе новую - ту, со стразами.

- Ах, да. Но я еще не отдавала пояс в мастерскую.

- Так я тебе сделаю! - сказала Валерия, удивившись такой ерунде.

Она достала из кладовки молоток, металлический пробойник, отвертку, маленькую стальную наковаленку и кусок резины в сантиметр толщиной. Эти инструменты были припасены у нее на тот случай, когда нужно было поставить себе на одежду пару десяток клёпок, а в мастерской было дорого. Спустя минуту из кухни уже доносился стук железа о железо.

'И зачем мне коричневое с золотым? - думала Инга устало. - А пряжка со стразами'?

- Вот! - Валерия сияла. Она протягивала матери готовый пояс.

- Спасибо... - Инга постаралась улыбнуться.


***


Первой пришла Раиса Павловна - бывшая сотрудница. Она заполнила прихожую своим телом и громким голосом.

- На, - протянула она Валерии сверток. - Нарежь и полей майонезом. Душа моя! - она повернулась к Инге, прижала ее к своей мощной груди и расцеловала в губы. - Это тебе, - Раиса Павловна вручила имениннице букет роз в целлофановой упаковке. Под целлофаном, на самом видном месте пестрела денежная купюра.

- Ах, Раечка, - сказала Инга, обнимая подругу за необъятную талию и провожая в зал, - спасибо. Ты сама для меня подарок.

Валерия знала, что за сверток принесла Раиса Павловна - это были куриные окорочка - копченые в специальном химическом растворе и потому имеющие такой ненатурально желтый цвет. Раиса Павловна привыкла, что в доме у ее подруги мясо не водится (колбасу она мясом не считала), а без мяса она за стол не садилась. По этому поводу Инга не раз выслушивала от нее упреки. Инга оправдывалась, пыталась объяснить, что Лера не одобряет... но натыкалась на презрительный Раечкин взгляд и умолкала.

Валерия всегда удивлялась, как мать умудряется выбирать себе таких подруг. А друзей... здесь уж ее захлестывало негодование. С самого начала застолья она сидела на кухне, отговорившись тем, что нужно следить за рыбой. Рыба действительно была вынута из холодильника, посолена, поперчена и брошена на сковородку. Когда она уже почти поджарилась, выяснилось, что закончилась нарезка, и Валерия принялась медленно, аккуратными пластинами нарезать сыр и колбасу. Спустя пол часа и с этим было покончено. Но теперь - ах! - нужно было подогреть остывающую картошку, которой, правда, никто не требовал. После картошки она изрезала еще буханку хлеба (вдруг кому-то не хватит?) и села передохнуть.

Когда гости, слегка недоумевая по поводу ее отсутствия, стали звать Валерию к столу, она вспомнила, что нужно же вымыть голову! Вымыв голову, Валерия стояла перед зеркалом не меньше получаса, делая вид, что занимается укладкой. Включенный фен очень кстати заглушал некоторые реплики гостей и создавал между ними невидимую стену.

Мать появилась за ее спиной неожиданно. Глаза ее смотрели нехорошо.

- Я сейчас, - кивнула Валерия.

- Я надеюсь, - обиженно проговорила Инга.

Едва лишь мать скрылась в зале, в прихожей раздался робкий стук. Заглянув в глазок, Валерия приоткрыла дверь на длину цепочки. Перед ней стоял лысоватый и немного помятый субъект лет сорока пяти. Валерия смерила взглядом мужчину и ощипанный букет цветов в его руке.

- Здрасьте, - поздоровался субъект и состроил на своем лице что-то вроде улыбочки.

- У нас только по приглашению, - сказала Валерия, не отвечая на его приветствие.

- Лера, кто там? - послышался голос матери из зала.

- Это ко мне! - крикнула она в ответ.

- Я только поздравить, - попросился мужчина.

Краем уха Валерия уловила звук отодвигаемого стула и быстро приближающиеся шаги.

- Убирайся! - прошипела она в щелку и захлопнула дверь.

- Кто это был? - Инга стояла перед ней с таким лицом, что Валерия на миг онемела.

- Э-э... Это Ольга с первого этажа... приходила за пустыми бутылками. Но их же еще нет?

- Сначала ты сказала, что это к тебе.

- Сказала. Ну и что? Просто я не хотела тебя отвлекать.

- От чего? - Инга говорила низким приглушенным голосом, но чувствовалось, что она еле сдерживается, чтобы не закричать.

- От гостей.

- Лера! Посмотри мне в глаза.

Валерия посмотрела испуганно.

- Инга, - стали раздаваться голоса подруг, - Инга, это твой, что ли?

Инга сделала каменное лицо и вышла к гостям.


***


Валерия отпила немного вина, ковырнула рыбу и с опаской посмотрела на мать. Инга сидела с тем же каменным лицом, которое сделалось у нее в прихожей.

- Не расстраивайся, - сказала Раиса Павловна. - Все они козлы. Я вон со своим тридцать лет прожила, а какая благодарность? Всю жизнь ... обкладывал, доброго слова не слышала.

- Мать его так, Инга, - поддержала Зоя Герасимовна. - Лучше одной. Не клята, не мята.

- А под конец еще говна нахлебалась будь здоров, - продолжала Раиса. - А ну, поворочай его, борова.

- Вся грязь нам, бабам, достается, - вздохнула Зоя. - Хоть бы один мужик в бабьей шкуре побыл.

- Кому бы он, старый кобель, нужен был? - вела свою линию Раиса. - Только жене и нужен. А наб...ся за жизнь! - она махнула рукой и налила себе стопку водки. - Пусть ему на том свете икнется, сердешному.

Тост дружно поддержали и выпили, не чокаясь.

- Я вам вот что скажу, девочки, - заговорила Зоя Герасимовна доверительно, - Чем больше ты для него делаешь, тем меньше он тебя ценит. Танька вон, Сосунова - у нее их тридцать три, а муж за ней уссыкается. Недавно идет, как доской прибитый, а мужики на углу пиво пьют. Думала, к ним свернет - куда! Смотрю, в магазин пошел, хлеба купил и домой. Я ему: 'А твоя где?' - 'Танюшка,- говорит, - еще на работе'. Слыхали? Танюшка! А та Танюшка, сучка, на даче с Карасем квасит.

- Что ты... - покачала головой Раиса.

- Я тебе говорю! Колпачиха своими глазами видела.

- Вот уже проститутка.

- У них вся семья такая: что мать, что дочь, что старая Сосуниха - гуляют как кошки.

- И стара?

- Стара! Той старой еще пятидесяти нет, она нас с тобой моложе. Они ж в шестнадцать лет рожают, это у них в роду. А Лялька, их младшая, шестнадцать лет, а уже три аборта. Тягается... - последнее слово Зоя выговорила так задушевно, что все прочувствовали его глубинный, веками проверенный смысл.

- Да, б...витая семейка, - подытожила Рая, и все примолкли.

Но Зоя не могла так просто оставить эту тему.

- И не говори, - снова завелась она, - Тут всю жизнь прожила, одного мужа знала, а у этих каждый день новый муж.

- На твоего, Зоя, грех жаловаться.

- Ой, Рая, не скажи. Чужое горе, оно не видно. Сейчас-то еще ничего - слушает, соглашается. А по молодости было и руки распускал, и по бабам...

- Никогда бы про твоего Петю не подумала.

- Эк ты его превозносишь! Про Петю не подумала... Теперь, в коляске-то, далеко не попрыгаешь, а и то, бывало, психанет, да как завалится набок, - подымай его! Так он со злости, черт рогатый, еще упирается. Конь педальный, господи прости. Я ему жизнь отдала. Не лез бы, дурак, куда его не просят, до сих пор бы ногами ходил и меня б не мучил. Да... и пожито, и попито, а теперь что? Коляска да горшок, - Зоя горестно вздохнула и потянулась за бутылкой, - А ну их, девочки, давайте лучше выпьем за любовь!

После выпитого она продолжила:

- Я вам так скажу, девочки, любовь - это когда тебя любят. Была б я умная с молодости, вышла б за Сашку моряка, сейчас бы как сыр в масле каталась. Так мы ж бабы-дуры, нам любовь подавай. Когда ТЕБЯ любят - вот это любовь! А если ты всю жизнь ему отдаешь, сама недоедаешь-недопиваешь, детей со всех жил тянешь... разве ж это любовь?

- Вот тут ты, мать, не права, - Раиса заедала водку куриным окорочком. - Вот она любовь-то и есть, когда со всех жил тянешь. Оно, конечно, тяжело... - она разгрызла косточку и начала ее обсасывать, - Но если б я своего Ваську не любила, хрен бы он от меня кружки воды на старости лет дождался.

- Ой! Ваську она любила! - Зоя Герасимовна подскочила на своем стуле, как будто ее ущипнули за самую мягкую часть тела, - Да как будто я не знаю, как ты от своего Васьки б...ла всю жизнь.

- Что-о?!

- А как будто люди слепые! Да Вася твой с горя в могилу сошел. Что, правда глаза колет?

Может быть от 'правды', а может быть, от выпитого глаза Раисы Павловны действительно стали красные и навыпучку.

- Ах ты, курва старая... - прошептала она потрясенно.

- Заткни свой рот, потаскушка! - живо отозвалась Зоя.

- Обер...дь!

- Э-э... - закивала Зоя укоризненно, - бесстыжая... Такими словами, да при ребенке, - она бросила косой взгляд на побледневшую Валерию. - Да ты еще пешком под стол ходила, когда я уже дитё родила, - добавила она с видом оскорбленного достоинства.

- Дитё! - как будто чему-то обрадовалась Рая, - А где оно сейчас, твое дитё? По тюрьмам да по ссылкам?

Это был удар ниже пояса. Дамы одновременно поднялись из-за стола, хоть для их грузных и расслабленных алкоголем тел это было не так-то просто. Они непременно вцепились бы друг другу в волосы, если бы именинница не встала и не вытянула вперед руки, создавая между ними барьер.

- Девочки, девочки! - кричала Инга, - Не ссорьтесь! Зоечка, Раечка, ну что вы?

Дамы продолжали наносить друг другу матерные оскорбления. Инга увещевала их. Ее тоненький голосок был как свист одинокой пули среди громыхания тяжелых орудий.

Валерия сидела убитая. Ссора лучших подруг, подогретая водкой, продолжалась еще долго, пока, наконец, не была запита мировой. После этого две женщины обнялись, поплакали, Инга тоже прослезилась, и все выразили желание потанцевать.

- Валерия, музыку! - кричала Зоя, выбегая на середину комнаты.

- Танцавать хочу! - вторила ей Рая, подрагивая студенистыми телесами.

- Давай нашу любимую!

Валерия поставила диск, где Верка Сердючка пела тем особым голосом, который свойственен гермафродитам и женщинам в постклимактический период:


Даже если вам немного за тридцать,

Есть надежда выйти замуж за принца,

Солнце всем на планете одинаково светит

И принцессе и простой проводнице...


Раиса Павловна вскидывала толстые колени и поворачивалась вокруг своей оси. Зоя Герасимовна, подбоченившись, мелко семенила вокруг нее.


Жизнь такое спортлото,

Полюбила, да не то,

Выграла в любви джек-пот,

Присмотрелась - идиот!


Слово идиот дамы прокричали хором и почему-то запрыгали от радости. Пол под ними завибрировал, как мост под отрядом солдат, и не миновать бы Инге неприятностей, если бы на втором этаже вот уже две недели, как никто не жил...


Я для всех накрыла стол, - продолжала звезда эстрады,

Есть и перчик и рассол,

Будем мы сейчас гулять,

Наливать и выпивать!


По окончании нетленного музыкального шедевра Рая выскочила вперед и в наступившей тишине прокричала:


Огурчики, помидорчики,

Ванька Маньку целовал в коридорчике!


В экстазе она задрала юбку, оголив слоноподобные ноги.


***


Но это были еще не все гости Инги. С самого начала вечера в тени просидела Наденька. За исключением нескольких поздравительных фраз, адресованных имениннице, она все время молчала.

Когда Инга уходила на пенсию с должности товарного кассира, ей прислали замену - миловидную скромную женщину - Надежду Александровну. Инга отпрактиковала ее две недели как положено, и за это время привязалась к новой сотруднице всей душой. После ухода Инги они стали перезваниваться каждую неделю, ходить друг другу в гости и даже поверять сердечные тайны. А один раз (о ужас!) Инге пришлось врать перед мужем Наденьки, прикрывая ее плохо спланированный адюльтер. Три дня после этого Инга мучалась совестью, а на четвертый позвонила подруге и сказала, что больше ни за что не будет выгораживать ее и лгать. Тогда Наденька расплакалась и ответила, что она сама больше 'ни-ни', потому что нет на свете мужчины, который сравнился бы с её ненаглядным.

На чем основывалась близость двух малознакомых, в общем-то, женщин - загадка, но то было невероятное и почти не встречающееся в природе явление, о котором сентиментальные дамы говорят 'женская дружба'.

В отличие от Зои Герасимовны и Раисы Павловны, Наденька следила за модой, пыталась соблюдать диету, втискивая свои сорокалетние ягодицы в джинсы подростковых размеров, и слегка презирала своих старших подруг. Она любила оказывать покровительство Валерии и часто рассуждала с ней о жизни и любви. При Зое и Рае высказываться Наденька не решалась.

- Лерочка, а ты что, девонька, не кушаешь? - спросила Раиса Павловна, когда снова уселась за стол. После танцев пот катил с нее градом, но, еще не отдышавшись как следует, она уже впилась зубами в окорочок. - Господи, худорба, - говорила она жуя, - одни глаза. На-ка вот, скушай.

- Спасибо, теть Рая, - отвечала Валерия, - я, пока готовила, на кухне поела...

- Хватит тебе свои выдумки выдумывать! Ишь, взяли моду мясного не есть. Веганты какие-то. Мы, говорит, веганты! Что за веганты, не пойму? А это, оказывается, те, кто одну траву жуют - вот они веганты и есть. Признавайся, Лерка, ты вегант?

Валерия отмалчивалась.

- Вот уже скромное дитё, сидит, хоть бы слово проронила, - сказала Зоя Герасимовна, - Ну да слава богу. Твоё тебя найдет. Это Лерочке сколько уже? - обратилась она к Инге.

- Двадцать три.

- Ой, невеста... - Раиса подперла щеку, рассматривая девушку в упор.

Валерия заерзала на стуле.

- А жених есть?

'Хоть бы сквозь землю провалиться, что ли', - взмолилась про себя Валерия.

На помощь ей пришла Инга:

- Лере учиться надо. Университет заканчивать. А женихи... это такое. Это еще будет.

- А... - Раиса махнула рукой в сторону воображаемых женихов, - нахрен они нужны. Пусть для себя поживет. Ярмо на шею всегда успеет.

- Правильно, Лерочка, учись, - поддержала Зоя Герасимовна, - может, за богатого выйдешь. Дуры никому не нужны.

- Лера на красный диплом идет, - обронила Инга как бы невзначай.

- Мам... - Валерия взглянула умоляюще.

- Моя ж ты девонька! - умилилась Зоя Герасимовна, - ну, помогай бог.

- И все сама, - продолжала Инга, подхваченная волной родительской гордости, - никому ничего не платит. Еще и Даше помогает, подруге своей.

- Даша? - Оживилась Зоя Герасимовна, - Это та, которая...

- Мам, ну при чем тут Даша? - резко перебила Валерия. - Она сама по себе, я сама по себе. Мы уже и не работаем вместе.

- А, ну да, ну да, - закивала, словно что-то припоминая, Зоя. - Хорошая девочка. Красивая.

- Тоже без жениха? - подала голос Наденька с отдаленного края стола.

Это прозвучало так неожиданно, что все посмотрели на нее. Вид у Валерии был самый беспомощный.

- Да какие сейчас женихи? - сказала, как отрезала, Рая, - одни наркоманы кругом да пьяницы. - И ваш сосед, кстати, тоже, - добавила она, понизив голос, - тот еще наркоша был. Вместе с Мендусом шлялись.

- А Мендус куда делся? - спросила Валерия.

- А кто ж их, наркоманов, знает. Или умер, или в тюрьме.


***


Сбежать от гостей можно было только на кухню.

Валерия с радостью схватилась за тряпку, выдраила печку, оттерла сковородку и принялась мыть тарелки. Все это она делала так самозабвенно, как будто мечта всей ее жизни была работать посудомойкой.

- Сколько ты уже одна? - услышала она интимный голос за своей спиной.

Позади нее стояла Наденька. Она приоткрыла окно, подкурила тоненькую сигаретку и уставилась на Валерию долгим пронизывающим взглядом.

Валерия пробормотала что-то неразборчивое и отвернулась. Наденька продолжала изучать ее. Она смотрела, как кисти Валерии двигаются под струей горячей воды, как сгибаются и разгибаются ее маленькие локти и поворачивается гибкая спина.

- Какой у тебя размер? - неожиданно спросила она.

- Чего? - не поняла Валерия.

- Груди. Я спрашиваю про размер груди.

Это было коньком Наденьки. Она имела полноценный второй размер и очень гордилась этим. Свою грудь она подчеркивала облегающими кофточками с умопомрачительными декольте. Бюстгальтеры Наденька носила кружевные, с глубоко открытыми чашечками, ее любимой моделью была 'голубка'. Белье она всегда надевала так, чтобы оно чуть-чуть выглядывало в вырез кофточки и отличалось по цвету. В этот раз на ней был тоненький трикотиновый свитерок, из-под которого виднелось кружево цвета розового кирпича. Была еще одна особенность в этом свитерке: вместе с великолепной грудью он обтягивал и пару досадных складок на животе - но надо же было чем-то жертвовать!

- Я купила бюстгальтер, - говорила между тем Наденька, - А он оказался мал. На рынке, вроде, мерила, ничего был. Так расстроилась. Он такой... черное с красным, а в середине на перемычке вделаны стразы, не хочешь примерить? Бретелек две пары - простые и ажурные.

- Нет, - сказала Валерия. - Я и своих не ношу.

- Почему? - жеманно удивилась Наденька.

Валерия не отвечала.

- Как можно не любить такие вещи... Да ты хоть посмотри.

- Куда мне твой размер, - отвечала Валерия, не поворачиваясь и продолжая мыть посуду.

- Я же говорю, он маленький.

- Настолько?! - Валерия повернулась к ней всем телом и развела руки в стороны. Имея полноценный нулевой размер груди, она не могла примерять бюстгальтеры Наденьки даже мысленно.

От радости Наденька скукожила ротик.

- Тебе сколько лет уже? - заговорила она подавив улыбку, - Двадцать пять, двадцать шесть?

- Двадцать три.

- Ну что ж, в двадцать три еще можно не носить. Но через пару лет...

- Что?

- Грудь будет уже не та.

- Почему? - Валерия оторвалась от посуды и посмотрела на нее.

- Потеряет форму, обвиснет, - Наденька притворно вздохнула.

'Твоя уже обвисла'? - хотела спросить Валерия, но сдержалась.

Между тем в зале настал час хорового пения. Сначала затянули 'Несе Галя воду'. Первый куплет пропели очень стройно, на втором забыли слова, а вместо третьего решили повторить первый. После 'Гали' запели 'Ой, на гори два дубки'. Здесь все знали твердо только один куплет, его и пропели с десяток раз, пока не заметили, что поют одно и то же.

- Я тебе говорила, - нарушила молчание Наденька, - Мой ремонт затеял. Хотел стены поштукатурить, а я сказала 'нет'. Хочу все пластиком обделать.

- Интересно, - Валерия уже отвернулась к посуде.

- Хочу европанели заказать, европотолок и европол.

- Что, и такое бывает?

- Конечно! Сейчас все европол ложат. Я сказала, пока пластиком все не обделаешь, о новом планшете и не думай.

- Да...

- А в январе мы в Египет собираемся.

- Везет.

- Летом там жара, шестьдесят градусов. А зимой не больше тридцати - для вип-клиентов, - значительно заметила Наденька.

Валерия протерла последнюю тарелку, набрала воды в чайник и включила его.

- Ты что будешь, кофе или чай?

- Я лично больше предпочитаю кофэ, - проговорила Наденька с достоинством. Букву 'Ф' она произносила твердо, как в слове 'фэйс', - А что будет на сладкое? Только шоколада я не ем, а от тортов меня, ты знаешь... пучит.

Валерия задумалась. Она вспомнила, что из сладкого не было куплено ничего.

- А тортов и нет, - сказала она успокоительно. - Так что можешь не переживать.

- Как?!

- Забыли купить. Я вообще про сладкое забыла.

- Ой, ну как же так...

- Ничего, обойдемся, - бесцеремонно сказала Валерия. - И кофе, кстати, тоже закончился. Так что попьешь чай с сахаром.

- С сахаром?!

- Можешь и без сахара. Если тебе он вреден.

- А вдруг кому-нибудь сладенького захочется? - заволновалась Наденька.

- Ну что ж. Ведь сахар же есть.

Наденька поджала губки.

- Тогда я схожу за конфетами, - сказала она. - А то неприлично как-то. День рождения все-таки, и без сладкого.

- Да кто их будет есть?

- Как это кто? Гости!

Наденька взяла свою сумочку, достала оттуда кошелек и пересчитала содержимое. Валерия сделала вид, что не заметила этого жеста.

- Ну, я пошла, - сказала она демонстративно.

- Как хочешь, - бросила Валерия вслед удаляющейся в прихожую четырехугольной спине.

Когда за Наденькой захлопнулась дверь, она подошла к зеркалу и пригляделась к себе: под глазами залегли темные круги, а щеки были бледнее обычного. 'Неужели правда, что я выгляжу на двадцать шесть лет'? - пронеслось в ее голове.


***


Дальше все происходило очень сумбурно. Валерия сидела на кухне и пила чай - она уже не считала нужным выдумывать себе какие-то занятия. Шоколадные конфеты так и остались лежать невостребованные гостями. Пребывая в накатившей откуда-то тоске, Валерия забылась и съела их целых пять штук.

Она сняла фартук, устало повесила его на гвоздик и посчитала, сколько часов она уже находится на ногах - получалось, около четырнадцати. Ей захотелось тихонько зайти в свою спальню, упасть в кресло и открыть ноутбук, но страх быть замеченной и привлеченной к всеобщему веселью ее остановил. Приходилось просто сидеть, подперев голову, и ждать, когда закончится этот утомительный праздничный день. Чтобы не было так грустно, и чтобы мысли о двадцати шести годах не съедали ее заживо, она заварила еще чаю и, глядя в никуда, стала медленно пить его вприкуску с оставшимися конфетами. Последние две штучки Валерия положила себе в карман курточки. На завтра у нее было запланировано собеседование, а шоколад был очень действенным средством против волнения.

Но тут что-то случилось с гостями. Внезапно протрезвев или по другой какой причине, они запросили чаю.

- И конфет нам давай, - послышалось от Наденьки из зала.

Валерия почувствовала неловкость.

- Опомнилась, - ответила она, стараясь, чтобы голос ее звучал непринужденно, - их давно уже нет.

- Как? - Наденька вскочила с дивана.

- Я их съела.

Наденька три раза глотнула ртом воздух, покраснела и пошла на кухню разбираться. Она остановилась напротив, и что-то в ее позе показалось Валерии угрожающим.

- Ты шутишь? - спросила Наденька.

- Нет.

- Ты съела полкило шоколадных конфет?

- Ну да.

- Инга! - вскрикнула Наденька так, будто речь шла о съеденных бриллиантах, - Она съела все конфеты!

Валерия, ничего на это не отвечая, понесла в зал чашки с чаем. Она прошла мимо Наденьки так, как будто спор их был решен, и говорить было больше не о чем.

Но Наденька, видимо, так не считала. Она устремилась за ней.

- Действительно, Лера, как это ты... - проговорила Инга, сконфузившись.

Валерия посмотрела на мать.

- Это я купила, я - за свои деньги! - стонала Наденька, - Я хотела сделать имениннице приятное, а она!..

- Я не специально, - попыталась оправдываться Валерия, - Просто так получилась. Я пила чай, задумалась, а тут конфеты...

- Она задумалась! - теперь уже Наденька выступила на середину комнаты. - Она задумалась! А о гостях ты не задумалась? А о том, что мы будем пить с чаем, ты не задумалась?

- Если честно, нет.

Эта фраза возмутила Наденьку до глубины души.

- 'Честно'! - выкрикнула она. - Зато это честно! И благородно! Съесть все конфеты, а потом вот так запросто объявить. Я ходила за конфетами, - Наденька напирала на 'я'. - Я купила их, а она теперь... честная!

Несмотря на то, что за весь вечер Валерия выпила не больше бокала вина, сейчас ей начинало казаться, что она пьяна. Валерия глупо улыбнулась. Она рассматривала материну подругу, которая брызгала вокруг себя слюной, и не могла поверить, что все это из-за конфет.

- Успокойся, - сказала Валерия, - Завтра я верну тебе твоих полкило.

- Ах, вот как ты, значит, меня понимаешь! - Наденька притопнула ногой, - Ты думаешь, я из-за денег? Да пойми же ты, - она приблизилась к Валерии вплотную, - Это НЕ-ПРИ-ЛИЧ-НО! Неприлично перед людьми - съедать все конфеты!

Валерия изумилась этой мысли. О приличиях она как-то не подумала.

- И правда... - сказала она. - Но, когда я съела половину, там оставалось так мало, что я решила доесть и остальное, - она проговаривала слова и сама не верила, что несет этот бред. Как будто какой-то невидимый режиссер дал ей роль в местном театре.

- Мало оставалось? - кричала Наденька ей в лицо, - Тогда надо было распределить оставшееся так, чтобы всем хватило! Хотя бы по две конфетки! На каждого по две конфетки - неужели трудно было разделить? Неужели это непонятно?

В голове у Валерии начинало кружиться. Она заметила, что продолжает стоять с чашками остывающего чая в руках, которые так и не поставила на стол. 'Кто заставляет меня слушать все это? - думала Валерия. - Кто заставляет Наденьку говорить? Вот она снова кричит, и рот у нее большой и черный. Она может проглотить этим ртом не только конфеты, но и меня, и маму, и гостей. Как бы сказать ей, что нужно делать рот немножко поменьше? А то очень страшно'.

- Наденька, - сказала она тихо, - заткнись.

Как только Валерия произнесла это слово, наступила оглушительная тишина. Слышно было тиканье часов и легкое жужжанье невыключенного проигрывателя.

- Валерия! - закричала Инга таким голосом, что все вздрогнули.

Валерия поймала ее взгляд, глубокий и черный, как адово дно, и на мгновенье ей почудилось, что это не ее мать. С ужасающим треском, которого никто не ожидал, налетев затылком на край табуретки, Валерия грохнулась на пол.

***


Она очнулась уже на диване. Вокруг стояла все та же тишина и Рая с Зоей. Слышны были сдавленные всхлипывания Наденьки. Валерия почувствовала на себе что-то мокрое, - это чай из опрокинутых чашек при падении намочил одежду. Она потрогала рукой свои поджатые колени. 'Хорошо, что он был несладкий', - подумала Валерия. Липкое она ненавидела.

- Господи, мое ты дитё! - всплеснула руками Раиса. - Слава богу! Мы уж не знали, что и думать.

Валерия покосилась на мать. Странно, но Инга почти никак не проявила своего беспокойства. Она лишь взглянула на дочь, как бы удостоверяясь, что та жива, и продолжила утешать плачущую подругу.

- Вот уже отродье, прости господи, - сказала Зоя в кулак и покосилась при этом на Наденьку, - напугала дитё до смерти.

- Дрянь баба, - шепотом поддержала Рая.

- Ну, знаете... - Наденька подскочила с кресла и, несмотря на протест удерживающей ее Инги, бросилась в прихожую. Словом, поразившим ее до глубины души, было не 'отродье' и не 'дрянь', а именно 'баба'. - Вот как... - голос ее дрожал, - вот как вы, значит... Одна психопатка в обморок падает, другие... - Наденька не выдержала и зарыдала вголос. - Чтобы я еще когда-нибудь в этот дом... - слышалось сквозь слезы, - да ноги моей не будет! - она наконец-то попала руками в рукава пальто.

- Иди-иди, придурошная! - крикнула ей вслед Рая.

- Не держи ее, Инга, - вторила ей Зоя, - Пусть идет.

Наденька ушла, хлопнув дверью так, что посыпалась штукатурка.

Но это был еще не конец вечера. Как будто почувствовав развязку и то, что уже можно приходить за пустыми бутылками, явилась горбатая Ольга.

- А, Олечка, - засуетилась Инга, которая была уже на грани истерики, - я сейчас, сейчас, - она начала доставать пустые бутылки из-под стола, - Выпьешь с нами, Олечка?

Ольга считалась санитаром двора. Несмотря на свой горб и неуклюжесть это была чрезвычайно подвижная и деятельная женщина. Маленькая, с лицом доброй обезьянки, с утра она уже мела лестницу. Потом переходила на подъездное крыльцо и прилегающую территорию. Она тщательно заметала опавшие листья или, смотря по сезону, сухую асфальтную пыль, взбрызгивая ее водой из бутылки. Зимой откидывала снег и сбивала лед маленькой угольной лопаткой. Крупный мусор: пустые пачки от сигарет, обертки от мороженого, брошенные детьми, и прочую дребедень она не выбрасывала, а собирала в большое ржавое ведро и использовала потом для растопки. Управившись с уборкой, Ольга садилась на лавочку, но не просто так, а чтобы покормить своих семерых кошек. Трое из них жили у нее в квартире, а четверо были приходящие, но разницы между ними она не делала. Кошек звали: Мулька, Гулька, Люлька, Тюлька и так далее по алфавиту. Имена эти, для человеческого уха звучащие почти одинаково, Ольга выговаривала каждое на свой манер.

Губы и вся нижняя часть ее лица были раздуты и выдвинуты вперед; лоб же - низкий и покатый - был столь мал, что казалось, волосы начинают расти прямо от бровей. Природная ли чернота окрасила ее волосы или особого состава краска, но только никто и никогда не видел в ее курчавой голове ни единой седой волосинки. В любое время года на Ольге было надето несколько слоев одежды. Даже летом, когда она выходила мести двор в сандалиях, на ней были хлопчатобумажные колготки, шерстяные носки, гамаши со штрипками и байковые рейтузы до колен. Сейчас же, войдя к Инге, она была одета по-домашнему: сарафан, две кофты, теплая вязаная жилетка и поверх всего этого старая истертая шуба. Рукава шубы для удобства были отрезаны по локоть.

Ольга долго отказывалась, но все же выпила пятьдесят грамм. Опрокинув в себя рюмку, она прикрыла сухие коричневые веки, и лицо ее, лишенное человеческого взгляда, стало отталкивающе-животным. Когда она открыла глаза - все снова увидели Ольгу. Инга набивала пустыми бутылками ее большую целлюлозную сумку.

Валерия наблюдала за всем этим с дивана. Она удивилась, заметив, что Ольга, выпив водки, вдруг начала жеманиться и как будто даже кокетничать. Перед тем, как ей уйти, мать собрала со стола остатки рыбы, несколько кусочков хлеба, половину куриного окорочка и завязала все это в узелок. Узелок положила в целлофановый пакетик, - Инга всегда была педантична в деле упаковывания продуктов, - пакетик крепко-накрепко закрутила вверху простым жгутом, жгут обмотала еще раз вокруг пакетика и обернула все это чистым вафельным полотенцем.

- Отнеси Темирбаеву из двадцать пятой, - сказала она Ольге, тайком от своих подруг протягивая ей сверток. - Пожалуйста.

Ольга понимающе кивнула.

Раиса Павловна и Зоя Герасимовна, не в силах сдерживать подступившую дремоту, осоловело таращились друг на друга. Но, заслышав Ингин голос, они, как по команде, проснулись.

- Темирбаев? Это которого собаки погрызли? - спросила Рая делая вид, что совсем не спала.

- Какие собаки, его хулиганы избили, - ответила Зоя.

- Ой, мать моя... за что ж этого бедолагу?

- Вроде, пенсию хотели отнять.

- И куда милиция смотрит...

- А... что милиция. Сейчас милиции вот этого дай - Зоя сделала жест пальцами. - Вот раньше, помню, была милиция, дружинники ходили, алкашей гоняли. А сейчас...

- За сейчас не говори... Раньше-то колбаса по два восемьдесят какая была, м-м! Возьмешь грамм четыреста, наешься так наешься. Не эта бумага.

- Добро бы бумага, а то ведь гадость всякую суют, сволочи...

Это было последнее, что слышала Валерия, проваливаясь в глубокий, как беспамятство, сон.


***


На следующее утро мать и дочь поменялись местами: Валерия лежала с обернутой влажным полотенцем головой, а Инга суетилась по кухне. Чувствовала она себя на удивление хорошо.

- Ну что, болит? - спрашивала она, заглядывая к дочери через каждых пять минут.

- Нет, - отвечала Валерия.

- А не кружится, не тошнит?

- Не тошнит.

Инга присела на диван.

- Может, все-таки сходим в больницу?

- Ну хватит уже! Еще немного полежу и встану.

- Дай я пощупаю...

С мученическим видом Валерия позволила матери ощупать свой затылок. Мучение происходило не от головной боли, а от ненужной, по ее мнению, суеты. Второе собеседование было безнадежно упущено, поэтому во всяких примочках и припарках уже не было смысла.

- Кажется... - произнесла Инга с легким испугом, - кажется, раньше у тебя форма головы другая была...

- Ну конечно, другая. Когда падают, мам, и бьются головой, всегда появляются шишки, ты не знала?

- Но не такого размера.

Валерия резко отдернула голову и тут же поморщилась от боли.

- Ты не волнуйся...

- Я не волнуюсь! - сказала Валерия, волнуясь от этих слов еще больше. - Я просто объясняю тебе, что ничего страшного.

- Да уж... Почему ты упала?

- Я что, доктор? Плохо стало.

- Может, ты беременная? - осторожно спросила Инга.

- Мама!!!

Инга сочла за лучшее прекратить всякие расспросы.

Она сидела, заботливо глядя на дочь, но постепенно взгляд ее начинал выскальзывать из действительности. Еще секунду назад он покоился на лице Валерии, а теперь уже был где-то... Где-то очень далеко. На другой планете, а может быть, и дальше.

- Это была не Ольга? - спросила Инга тихо.

- Мам, какая разница?

- Ну, если какая разница, тогда скажи.

Помолчав с минуту, Валерия ответила:

- Это был Вощенко.

- И что ты ему сказала?

- Чтобы убирался.

- Так и сказала?

- Так и сказала.

Неожиданно Инга рассмеялась.

- Мам, это ничего, что я его так?

- Ничего, - мечтательно улыбаясь, ответила Инга.

- Мам, зачем ты столько пьешь? - хмуро спросила Валерия. - И зачем ты с ними дружишь?

- Доченька, - Инга вздохнула, - это наш круг.

- Наш?!

- Ну мой, мой.

- Чем такой круг, так лучше никакого.

- Что ж мне теперь, от людей бегать?

- По-твоему, это люди?

- Лерочка... не надо так говорить. Они хорошие, только несчастные очень.

- Бе-е-едные, несча-а-астные, - проблеяла Валерия. - Пьют, жрут и ржут!

- Это все вид, Лерочка, это все один только вид.

- И у Наденьки вид?

Инга задумалась, помолчала.

- У нее трудная жизнь. Пока ты еще молода, у тебя есть выбор. Но чем старше ты становишься, тем круг все уже и уже... и вот уже нет никого.

- Мам, а правда, что после сорока жить не стоит?

Инга с грустью взглянула на дочь и ничего не ответила.

- А после двадцати шести?

- Господи! Ты бог знает что придумаешь.

- Но ты же сама говорила...

- Ты меня, доченька, не слушай. У тебя жизнь другая будет... - на секунду Инга замерла, - у тебя все будет хорошо.

Она взглянула в окно на ясную тихую погоду, что замерла вместе с ней. Каждый скрученный листик, который оставался еще на дереве, каждое рваное облачко и просвет между ними в сероватом осеннем небе шептали ей о жизни - о жизни простой и желанной - о жизни, которой нельзя надышаться и напиться всласть. 'Разве это справедливо, что мне пятьдесят шесть лет? - подумала Инга, - ведь я еще и не жила'.


5. Воровство


У Валерии перехватило дыхание, и дрожали руки. Еще никогда в своей жизни она не делала ничего подобного. Ни объяснить, ни оправдать этого было нельзя - воровство чужих вещей считалось в их семье аморальным и совершенно недопустимым поступком. Можно было, конечно, поступить и проще - можно было скопировать его диск себе на флешку, а флешка у Валерии была мировая: в металлическом корпусе, тяжелая, в виде пули; она не расставалась с ней никогда - так нет, какая-то сила толкнула ее на воровство. Валерия собирала рассыпавшиеся по полу болтики, а в голове стучало одно: 'Только бы никто не вошел'.

Потом, придя в себя, она подумала: 'А кому было входить? - Но кто-то же разорвал бумажку, опечатывавшую дверь. - Кто? - Зинаида Петровна - не настолько она выжила из ума. - Менты? - они бы распечатали, они бы и запечатали. - Воры? - Воры! Это могли быть воры. - Какие воры? - Наркоманы какие-нибудь. - Но компьютер-то не вынесли. Почему?' - так размышляла Валерия, пытаясь заглушить в себе голос совести. На столе перед ней лежал жесткий диск Налысника и четыре болтика. Рядом валялись тонкие замшевые перчатки, в которых она работала. Валерия встряхнула их, для чего-то понюхала - ей показалось, что теперь они должны чем-то пахнуть. Может, ее вспотевшими ладонями или смазкой, оставшейся на болтиках, но запах должен быть, - так пахнет страх, так пахнет чужая вещь, которая незаконно оказалась у тебя в руках, так пахнет преступление. На всякий случай обрызгав их материными духами, Валерия скомкала и потерла перчатки друг о дружку. Свинтить-то она свинтила, но что теперь делать со всем этим добром, она не имела ни малейшего понятия.

Зазвонил телефон.

- Лерик, - сказала Даша в трубку, и по голосу ее чувствовалось, что она улыбается, - Можешь меня поздравить!

- С чем?

- Меня перевели на второй этаж.

- Поздравляю.

- Ты без настроения?

- Да нет, почему...

- Слушай, как все было. Помнишь, я тебе рассказывала про эту, которая красуня с голубыми глазами? Она, оказывается, здесь начальница по опту. Ну это ладно, это мелочи. Вчера генеральный идет и с утра мне: 'Собирайся'. Я: 'Не поняла'? А он: 'Собирай вещи, переезжаешь ко мне в приемную'. Лерка, меня заметили!

- Еще бы.

- Нет, подумай только! Теперь насчет красуни. Ой, я все так сумбурно, в себя прийти не могу. В общем, сижу вчера первый день, подходит она: 'Мне к Николаю Владимировичу', - тихонько так, еле голос подает. Я посмотрела на нее, она мне чуть реверанс не отвесила. Она - мне! 'Хорошо, - говорю, - ожидайте, я приглашу вас в течение дня'. Она улыбается заискивающе... пипец! Алло, Лера? Ты меня слышишь?

- Да, я слушаю, Даш.

- Ты как неживая. Как у тебя дела?

- Дела... пока никак.

- Ой, Лерик, а как тут хорошо! Это тебе не на первом этаже с охраной якшаться. Здесь у нас свой холодильник. У нас с генеральным. Но тут ходят разные, продукты свои кладут: ряженки всякие, йогурты. Шастают туда-сюда, сидишь как в балагане. В общем, я решила это прекратить. Повесила объявление в холле, чтобы все сотрудники разобрали свои продукты, и с сегодняшнего дня без предварительного согласования со мной никто ничего в холодильник не ставил. Как ты считаешь, я правильно сделала?

- Да, конечно.

- Это холодильник генерального, в конце концов, а не их личный.

- Действительно. И что они, послушались тебя?

- Еще как! А кто не послушался, так я тех продукты выставила в туалет на умывальники, - пусть разбирают. Лер, ты что молчишь?

- Я знаешь, что думаю, Даша...

- Что?

- Помнишь, мы виноград с тобой ели?

- Ну, помню.

- Тот, который Брит прислал.

- Ну и что?

- А ведь он тогда уже был мертв.

После этой фразы зависла долгая пауза.

- Лера... - заговорила Даша таким голосом, как будто оправилась от глубокого шока, - зачем ты постоянно про все это вспоминаешь?

- Я не вспоминаю, просто сейчас сопоставила.

- Что ты сопоставила?

- Ну... я просто подумала: как так получилось, что он прислал тебе виноград, а сам уже лежал убитый?

- Убитый?! Да почему ты думаешь, что он был убитый? Может, он упал и умер!

- Упал? Как ты себе представляешь, вышел человек из машины, бух в кусты, да и умер?

- Может, он поссать вышел.

- От этого еще никто не умирал.

- Ну, запнулся там, я не знаю... сердце схватило!

- Может, и схватило. Я не об этом. Я говорю, что, согласись, если бы смерть наступила...

Даша обиженно задышала в трубку.

- Даш... - заговорила виновато Валерия, - если тебе неприятно...

- Да ладно.

- Нет, это все чушь, ты меня не слушай. И чего мы завелись за этого Брита?

- Вот именно.

- Даш...

- Что?

- Ты знаешь, я сегодня сделала одну вещь.

- Что еще?

Сняла жесткий диск с чужого компьютера.

Как это сняла?

Ну так... сама не знаю.

- И кто пострадавший?

- Пострадавший... да вроде как никто не пострадал. То есть пострадавший это... в общем, он уже мертв.

- Ну, Лерка...

- Нет, ты не поняла. Он умер еще до того... Короче, это Налысника компьютер.

- Час от часу не легче, - Даша помолчала. - Постой, ты что, забралась к нему в квартиру?

- Что значит забралась? Да, я зашла. Но квартира была открыта. Открыта, понимаешь? Кто-то до меня туда уже заходил.

- Да как тебе такое в голову пришло?

- Сама не знаю.

- И что ты хочешь от его жесткого диска?

- Ну, контакты его и прочее... в общем, все.

- Уже что-нибудь нашла?

- Еще не подключала. Боюсь.

- Лер... ты скажи, зачем тебе все это нужно?

- Я же говорю, хочу кое-что узнать.

- А зачем тебе знать это кое-что?

- Ну Дашка! А зачем вообще что-то знать?

- О-о... умолкаю, умолкаю. Постой, а разве его компьютер не забрали?

- Нет, стоит на месте.

- Странно. Такие вещи всегда забирают.

- Откуда ты знаешь?

- Ой Лера, ну ты как маленькая. От верблюда. Спроси у кого хочешь, это вещдок.

- Вещдок?

- Получается, Лерик, ты раскурочила вещдок.

- Я не раскурочивала. Я аккуратно сняла.

- Аккуратно, говоришь.

- Ну да. Взяла отвертку, открутила четыре болтика и вытащила его.

- Ты знаешь такую пословицу, м-м-м... в общем, звучит она примерно так: 'Они придут'.

- Кто?

- Ну, может, я как-то неправильно говорю, но смысл у нее примерно такой.

- Смысла я никакого здесь не вижу.

- Постой... сейчас вспомню...

- Пощади мозг. Сейчас зайду в интернет и всё узнаю.

- Вот-вот, зайди.

- А ко мне это как относится?

- А так, что никогда не делай ничего противозаконного!

- Во как.

- Ну или что-то в этом роде.

- Ладно, Даш. Тебе, наверное, работать пора.

- Ага.

- Пока.

- Пока, Лерик.

Валерия разволновалась. Откуда это в Даше проснулось законопослушание? Кто такие 'они'? И куда это они придут? Она зашла на сайт пословиц, но ничего даже приблизительно похожего по смыслу не отыскала.

Тогда Валерия откинулась в кресле и начала заниматься своим любимым делом, а именно - разглядывать виднеющееся из окна небо. Просидев так какое-то время, в течение которого мысль ее блуждала бог знает где, она встала и пошла заварить себе кофе.

'И за Вами придут' - пронеслось в ее голове. Теперь она вспомнила эту фразу, слышанную однажды в троллейбусе от какого-то древнего старичка. Не дойдя до кухни, она остановилась, и в груди ее что-то ёкнуло.


***


- Нет, - капризно сказала Даша, - я хочу здесь.

Пройдя по огромному залу, она выбрала зеркальную нишу. В ней не было ничего, кроме огромных пуфиков шоколадного цвета и зеркал. Пуфики были так удобны и так велики, что на них можно было развалиться, как в кресле, а зеркала вокруг давали прекрасную возможность любоваться собой каждое мгновенье.

- Может, лучше там? - Алекс указал глазами на кабинку, отделенную от всего помещения багровым бархатом штор.

- Не-а, - Даша покрутила головой на манер маленьких девочек, отчего волосы ее соскользнули вниз шикарным водопадом.

Других аргументов не требовалось. Алекс опустился на шоколадный пуфик.

- Но как мы будем есть? - спросил он, имея в виду отсутствие стола.

Даша обворожительно пожала плечами.

Официант в золотой жилетке вырос перед ними, как из-под земли. Он стоял навытяжку и чуть-чуть прогнувшись.

- Можно принести с балкона круглый стеклянный столик, - сказал он, хотя никак не мог перед этим слышать их беседы.

Согласие Алекса было получено, и официант удалился, как показалось Даше, с легким поклоном. Она почувствовала себя героиней телесериала.

Ниша находилась в глубине зала, точно напротив саксофониста, и создавалось впечатление, будто он играет для них двоих. Впрочем, это так и было. Зал, рассчитанный человек на двести, был совершенно пуст.

- Благодарю, - чуть небрежно сказал Алекс, когда был принесен стол.

Абажур крохотной лампы светился, создавая таинственную и вместе с тем домашнюю атмосферу. Лампа стояла посредине стола, и Даше показалось, что она похожа на маленькое горячее сердце - огонек их любви.

Она выбрала пикантную пасту с морепродуктами и белое вино. Он взял дичь. Пока они обсуждали меню и тихонько переговаривались между собой, с лица официанта не сходило выражение все понимающего и очень умного плебея. Даша взглянула на него повнимательней. Официант ответил ей взглядом, в котором читалось, что с этой минуты он поступил к ней в добровольное и окончательное рабство. Взгляд его не опускался ниже ее подбородка - боже упаси! - как верный пес, он смотрел в глаза и только в глаза. Даша заметила, что салфетки на столе из той же материи, что и жилет официанта - из золотой.

Только-только они приступили к еде, как зазвонил телефон. Извинившись, Даша юркнула в маленькую кабинку налево. Она вскочила в нее просто так, наудачу, и удача не изменила ей: бархатные шторы надежно отделяли ее от огромного зала, мягкая обивка стен глушила все внешние звуки. Значит, по телефону не будет слышно специфической ресторанной обстановки и эха, которое выдает, что ты находишься в огромном пустом помещении.

- Да, кисюльчик, - пропела она в трубку, - соскучилась. Дома. Телевизор смотрю. А, это концерт какого-то саксофониста. О тебе. Так мы сегодня не увидимся? - голос чуть не подвел ее, в нем прорезались радостные нотки. - Видишь ты какой, - поспешила плаксиво добавить она, - а обещал... ладно-ладно, - проговорила Даша с интонацией маленькой девочки и вдруг перешла на грустный, всепрощающий тон: - Разве я не понимаю... да, милый, да. Конечно. Буду думать о тебе. Целую тысячу раз. А я тебя сто тысяч. А я сто миллионов. Будь умницей. Не грусти. Ты будешь думать обо мне, а я о тебе, и души наши встретятся. Это неважно. Тело - это второстепенно, - Даша занервничала. Текли бесценные минуты, которые она могла и хотела потратить на Алекса. - Да, милый, да. И я тебя. Крепко-крепко. Пусть тебе приснятся сладкие сны. Хорошо, пусть тебе приснюсь я, - поправилась она слегка нервозно. - Нет, все в порядке. Нет, не огорчена. То есть огорчена, но... в общем... что-то голова побаливает. Да нет, день прошел обычно. Не обижают, - Даша готова была разбить этот телефон вдребезги.

Еле-еле выкрутившись и завершив разговор, она вернулась к Алексу.

'Безупречный' - в который раз подумала Даша, разглядывая мощную грудь в вырезе рубашки. А эта осанка! - сам принц Объединенного Королевства не мог бы сидеть с большим достоинством. Из-под расстегнутого ворота выбилось несколько завитых волосков - уже слегка посеребренных, - но это было еще более соблазнительно, так соблазнительно, что Даша почувствовала себя опьяненной. Алекс положил свою ладонь на ее руку, и она совсем пропала.

Но любовь никогда не лишала Дашу аппетита. Она с удовольствием кушала пасту - слава богу, фигура позволяла ей питаться подобными продуктами, - в то время как Алекс виртуозно разделывался с рябчиком. Даша тоже выбрала бы рябчика, да вот незадача - как его есть? Ничего, все еще впереди: и рябчики, и омары и... что там еще едят богатые люди?

Им не нужно было слов, все говорили взгляды. Кто не знает, как смотрит влюбленный мужчина, тому не объяснишь. Он пьет тебя до дна и в то же время отдает тебе столько силы, столько энергии, что ты могла бы свернуть горы - нет, остановить этот шарик и заставить его вращаться в другую сторону.

Он не женат. Но и не холост. Вернее, так: он женат на своей работе, поэтому много времени уделять ей не сможет. Самое большее - раз в две недели. Все это было сказано по-деловому и без обиняков. Да, и еще: она самая прекрасная девушка из всех, кого он когда-либо видел.

Закончив с пастой, Даша захотела сладенького. Золотой жилет порекомендовал ей изысканное лимонное суфле с мятным сиропом, но она остановила свой выбор на простеньком шоколадном бисквите (шоколад - он и в Африке шоколад!), и не прогадала - бисквит оказался превосходным. Толстый слой шоколада распластался по нём подобно вулканической магме, он был не ломким и не вязким, а именно той густоты, которую угадывает только очень хороший кондитер. Всё: и тарелка с золоченым ободком, и десертная ложечка с длинной витиеватой ручкой, и живописное пирожное, украшенное нежным листочком мяты, - походило на маленькое произведение искусства. 'Безупречный', - хотелось сказать Даше про десерт, но она вспомнила, что это слово уже припасено ею для Алекса.

Даша со своей стороны заметила, что и она не свободна, на что Алекс понимающе кивнул (ей показалось, что взгляд его напитан иронией), и он должен быть осторожен со своими звонками и эсэмэсками. Алекс ответил, что уважает ее выбор, но ему кажется - оправа не по камню. Даша не поняла, это колкость или комплимент?

Коричневая кофточка на вид была самой обыкновенной: свободного покроя, она не вырисовывала фигуру и не обтягивала грудь. Но это только на первый наивный взгляд. Свобода ее покроя обеспечивала то, что при малейшем наклоне глубина декольте становилась поистине невероятной. Даша слегка наклонилась, делая вид, что ищет что-то в сумочке - она знала - в этот миг наружу выглядывает острый полупрозрачный сосок. Молочная кожа груди на фоне коричневого шелка смотрелась умопомрачительно. Она подняла глаза на Алекса - и правда, он был сражен. Лишь выдержка и чувство собственного достоинства не позволили ему наброситься на нее в ту же секунду.

Опять зазвонил телефон. Мгновенно выхватив трубку из сумки, Даша метнулась в кабинку.

- Да, кисюльчик, да. Не сплю. Телевизор смотрю. Крестик? Что крестик? А, эта бижутерия! Да, да. Просто очень хорошая подделка, а ты что подумал? Мой ты ревнивец! - Даша вздохнула, - Приходится побрякушки за двадцать гривен носить, ведь настоящую вещь никто не подарит... А почему ты вспомнил? Нет, не обижаюсь. Нет, ничего не жду. Разве я не понимаю... Ко мне?! Милый... милый, но... Нет, рада! Ради бога, кисюльчик, но зачем так поздно? Захотелось?.. Все бросить?.. Тоска?.. Постой, ты где? Через пятнадцать минут? О, да!!! Конечно, жду! Я в душ, дорогой, пока! - последние слова она выпалила, пулей вылетая из кабинки.

Алекс все понял без слов. Он молча поднялся, бросил на стол купюру и пошел за ней широким уверенным шагом. Ничто в его походке не говорило о том, что он огорчен или торопится.


***


На работу Даша пришла разорванная. В глазах ее была такая усталость, какой не испытывал Атлант, подпирающий небо. Приопустив пушистые ресницы, но не от неги, а оттого что веки не в силах были удерживать собственную тяжесть, она смотрела на мир.

На счастье, генеральный сегодня запаздывал. Через двойное стекло Даша наблюдала, как ее коллега, изящная Аллочка (секретарь, между прочим, президента компании!) заваривает себе кофе. Приемную президента от всего остального мира отделял длинный стеклянный коридор, где на стенах висели канделябры и картины, писаные маслом. Все больше это были: закат; рассвет; зимний лес; осенний парк. Сообразуясь с чьим вкусом развешали их здесь? В канделябрах горели свечи - правда, ненастоящие.

Противно запищал первый утренний факс. Даша нажала кнопку приема. Факсовый аппарат подрыгался беспомощно с минуту и затих - внутри него закончилась бумага. Нужно было подыматься и идти в бухгалтерию за новой упаковкой. Умирая от желания заснуть, Даша включила чайник и засыпала в чашку хорошую пригоршню кофе. Нет, это невыносимо: теперь пошли телефонные звонки, и нужно было отвечать.

Спустя неделю работы на ресепшене, она поняла, как нужно разговаривать по телефону. Оказывается, если в день тебе приходится отвечать как минимум на сто звонков, ты превращаешься в механическую говорящую куклу. Приветственные и прощальные фразы, ответы на самые замысловатые вопросы сами собой слетают с твоих уст, да еще с такой любезностью, что человек на том конце провода и не подозревает, в каком ты настроении. Даша не репетировала речи и не подстраивала голос, но эта кукла оживала внутри нее, как только она подносила трубку к уху. Лишь от ее имени Даша и могла говорить. Иначе - было нельзя. Если в каждый ответ вкладывать свою человеческую душу, то к концу дня от тебя просто ничего не останется. Ты высыплешься, как пластмассовый наполнитель из разорванной мягкой игрушки.

Когда-то в детстве у Даши была игрушка - маленький полосатый медвежонок. Почему полосатый - этого вопроса она себе не задавала. Тогда она еще воспринимала мир во всей его полноте: почему бы и не существовать на свете полосатому медвежонку? Дашу занимало другое: сквозь пушистую шкурку чувствовалось, что внутри он наполнен не мягкой ватой, а какой-то субстанцией - сыпучей и скользкой. Она перекатывала субстанцию из лапки в голову, из головы в хвостик, и вот уже не сам медведь как сущность занимал ее, а то, что с ним можно сделать. Можно, например, заполнить всю голову, передние лапы и живот, а ноги и хвост тогда останутся пустыми. Или наоборот - хвост и вся нижняя часть будет заполнена, а голова безжизненно повиснет. Однажды, играясь так, Даша заметила сбоку маленькую ниточку. Она потянула за нее и оторвала. Тут же в лапке медведя открылась дырочка, а из этой дырочки посыпались разноцветные пластиковые обрезки - отходы полимерного производства. Были они все одинаковые по форме, но разные по цвету. Горка ярких обрезков да обвисшая полосатая шкурка - это и был ее медведь.

- Доброе утро, - голос генерального вывел ее из состояния полусна. Бодрый и пахнущий духами, он проходил к себе в кабинет.

- Доброе утро Николай Владимирович.

С появлением шефа в Дашу как будто вставили стальную пружину. Она выпрямила спину, открыла пошире глаза и приятно улыбнулась.

- Спим? - демократично спросил шеф.

- Нет, Николай Владимирович, релаксируем, - волну начальственного настроения Даша ловила на лету.

- Сделай мне кофе, - бросил он по-свойски.

Даша приготовила кофе, поставила его на круглый поднос и понесла в кабинет к шефу.

Николай Владимирович был маленький человечек с очень пухлыми и очень короткими пальцами. Такой же короткой у него была шея. Нужно добавить, что и весь этот господин был довольно короток - стоя на толстой подошве своих первоклассных туфлей, он едва достигал Даше до кончика носа. Положив руки на стол, он любил поигрывать переплетенными пальцами, которые в движении становились похожи на шевелящихся насекомых. Даша наблюдала эту игру несколько мгновений, после чего Николай Владимирович, не глядя на нее, проговорил:

- Значит так. Алла не вполне справляется со своими обязанностями. Мы планируем на это место тебя. Но это пока между нами, ты, надеюсь, понимаешь? - он поднял на Дашу крупные выпуклые глаза.

Глядя сверху, было особенно заметно, что, по сравнению с глазами, рот и нос у Николая Владимировича непропорционально малы. То, что находилось у него на лице, скорее, можно было назвать 'ротик' и 'носик'.

- Для начала ты должна войти в курс дела, - продолжал он, доставая из папки лист с изображенной на нем блок-схемой. - Вот, это структура компании. Изучи. Особое внимание обрати на наши филиалы на юге и на западе. Тебе придется контактировать. Подойди к Алле, попроси у нее наши внешние контакты. Скажешь, что нужно мне. Ознакомишься пока, кто есть кто.

Даша затаила дыхание. Она сделала небольшую паузу, ожидая, не добавит ли шеф еще чего-нибудь, после чего проворковала:

- Окей, Николай Владимирович...

Она вышла из кабинета окончательно проснувшейся. Но это были еще не все сюрпризы на сегодняшний день.

- Доброе утро, - приветствовал ее по телефону приятный мужской голос. Звонили не на офисный, а на ее личный мобильный телефон. Номер входящего звонка был скрыт.

Сначала Даша хотела ответить, что не разговаривает с неизвестными абонентами, но любопытство было сильней.

- Доброе, - проговорила она, добавив нотку изумления.

- Что вы делаете в обеденный перерыв? - голос был неуверенный, но свежий и молодой.

От такой наивности Даше хотелось расхохотаться. Но она ответила, напустив на себя строгость:

- Потрудитесь назвать свое имя.

- Я позже представлюсь... - взволнованно заговорили на том конце. - Я работаю в этом же офисе...

- А я позже отвечу, - оборвала его Даша и нажала отбой.

Она досмотрела, как медленно тухнет экранчик с надписью 'Вызов завершен' и улыбнулась про себя. Настроение у нее было превосходным.


6. Встреча


Сегодня с утра Инга вынесла и поставила на край мусорного бака миску с супом. Не в силах смотреть на то, как несчастный бомж ковыляет к старой алюминиевой миске с дымящимся варевом, она развернулась и быстро пошла домой.

- Лера, - сказала она, входя, - ты видела, что Темирбаев роется в мусорном контейнере около нашего подъезда?

- Не видела, - ответила Валерия, ковыряясь в системном блоке с отверткой в руках.

Инга подошла и осмотрела пучок цветных проводков, торчащих из какого-то отверстия.

- Что ты делаешь? - удивилась она.

- Ничего, - огрызнулась Валерия.

Меньше всего ей сейчас хотелось, чтобы мать видела, как она подключает к своему старому компьютеру чужой жесткий диск.

- Я, кажется, ничем тебя с утра не обидела...

- А я что? - Валерия выпрямилась и посмотрела раздраженно.

- А ты, разумеется, ничего.

- Да ладно тебе, - став бочком и прикрыв собой раскуроченный компьютер, Валерия посмотрела на мать. - Ну, что Темирбаев?

- Он стал как бомж, - отвечала Инга, - и питается от нашего мусорного бака.

Валерия прошла на кухню и выглянула в окно.

- Как в этом существе о двух ногах можно кого-то узнать?

- Ты приглядись, это он.

Валерия посмотрела скептически.

- Приглядись, приглядись.

- Это всё?

- Лера, такое впечатление, что ты не среди людей живешь. У него, говорят, квартиру отобрали.

- Кто говорит, Рая с Зоей?

- А хоть бы и Рая с Зоей. Через пастора этого оформили как взнос в 'Красный крест'.

- А зачем ему в 'Красный крест'?

- Чтобы уехать на родину. Ему пообещали помочь, оформить документы. С такими людьми случается...

- Мама, вечно ты сплетни собираешь.

- Я не собираю. Просто надо теперь что-то делать. В милицию сходить. Рассказать, объяснить. Есть же отдел по борьбе с такими людьми.

- Отдел по борьбе, мама, бывает с организованной преступностью. А они честные маклеры. И охота тебе лезть в чужие дела.

- Но ему нечего есть.

- Нам самим скоро будет нечего есть.

- Ну так оформляйся на работу.

- Оформляйся! Как будто дело только за оформлением.

- Ты же сама сказала, что работы по твоей специальности пруд пруди.

- Я, мама, знаешь, что думаю... Мне Дашка доклад дала писать, для шефа её шефа. Ну как бы от его имени, поняла?

- Для шефа её шефа?

- Да.

- Поняла. Это та кипа бумаг, что у тебя на столе?

- Ну да.

- Лера! Я думала, это твоя дипломная, - Инга покачала головой, - когда же ты возьмешься?

- Сейчас некогда, мам. Послушай, что я говорю. В общем, если я напишу этот доклад, а я его напишу, это будет как бы ее пропуск наверх, понимаешь?

- И что?

- Ёе повысят.

- До генерального директора, надеюсь?

- Мам, ну зачем ты так.

- Я думаю, твою Дашу за красивые глаза взяли. Мягко выражаясь.

- Не только. Не только, мам. Красивые глаза - это, конечно, обязательное условие, но к ним неплохо бы еще ума приложить.

- А ум она у тебя подзанять собирается?

- Мам, я могла бы тебе вообще ничего не говорить.

- Ну хорошо. Её повысят, и что дальше?

- Я попрошу Дашку замолвить за меня словечко. Ну, мол, умная девушка, перспективный сотрудник, или что там в подобных случаях говорят.

- А ты уверена, что ты его напишешь? Всё-таки столько бумаг.

- Бумага всё стерпит. Там разрозненные данные. Их надо более-менее по смыслу увязать, и всего-то.

- Лера... а это не секретные материалы?

- Господи, мама! Тебе пора уже прекращать смотреть сериалы.

- Я и не смотрю.

- Я и вижу.

Они помолчали.

- Мам... - заговорила Валерия, - а не будет ли это... ну, так сказать... наглостью?

- Какой наглостью?

- Просить Дашу.

- Но она же просит тебя.

- Просит. Ты не знаешь Дашку.

- Кажется, за эти годы я отлично её изучила.

- Может быть. Но для нее перекладывать работу на кого-то - это всё равно что дышать. Она такой человек.

- Вот-вот. Кому бы о наглости задумываться.

- Да нет, мам. У нас другие отношения. Всё это естественно. Только для меня просить неестественно. Я боюсь, вдруг этим самым она станет кому-то обязана, ну и понимаешь... когда девушка обязана...

- Понимаю.

- Вот. Что я и хотела сказать.

- Послушай, Лера. Пусть Даша сама думает, обязана она там или не обязана. Тебя это как касается? Если её так тяготит обязательство, тогда она просто откажет тебе, и всё.

- Нет, мама, она не откажет. В этом всё дело.

- Ну-у, ты уже заранее просчитала! И что она не откажет, и что тебя возьмут, и что она окажется обязанной. Да, может, вся твоя затея так и закончится пшиком, а ты уже выдумываешь какие-то тонкости.

- Я не выдумываю. И почему-то мне кажется, что пшиком это не закончится.

- Хорошо. Раз ты так переживаешь за Дашины обязательства, почему бы тебе не устроиться куда-нибудь в другое место, независимо от нее? Тебе что, обязательно работать с ней на одной фирме?

- Как сказать... Может, и обязательно.

- Ой, не знаю я, Лера. Все твои прожекты... это еще бабка надвое гадала.

Инга взяла в руки пульт, полагая, что разговор закончен, и сделала телевизор погромче. Валерия сидела безучастная к тому, что происходит на экране. Она подумала о жестком диске, который надо было пойти и подключить, и ей стало не по себе. Отчасти она была рада, что мать отвлекла её от этого занятия.

- Мам, - позвала она через время, - а этот, который приходил тогда, ну, мент... он потом еще приходил?

- А? - увлеченная действием на экране, Инга не расслышала. - Кто приходил?

- Сделай потише! Или я должна перекрикивать?

Инга убавила звук.

- Этот мент, - Валерия подавила раздражение, - который приходил тогда ночью, он потом еще приходил? Он же, кажется, собирался?

- Нет.

- Нет - это 'не приходил' или 'не собирался'?

- И то, и другое. Нет - это значит нет.

- Понятно.

Теперь Инга сделалась ко всему безучастная. Даже телевизор больше не возбуждал её интереса.

- Лера... - сказала она тихо, - Лера, а что было бы, если бы он пришел?

- Да, в общем-то, ничего.

- Но раньше ты чего-то боялась.

- Сама не знаю. Мам, а у нас ёлка будет?

- Ёлка?

- Да. До Нового года две недели.

- Не знаю. Не думаю.

- Но ты же получишь пенсию после двадцатого?

- А долги? А потом еще месяц жить. Неизвестно, что у тебя еще выгорит с этой работой.

- А если каких-нибудь веточек купить на базаре?

- Веточек. Да три этих лысых веточки стоят как пол-ёлки. И вообще, ты уже взрослая.


***


Уснувший зимний парк - вот какого зрелища давно ждала душа Инги, вот чем наслаждалась она. Парк был прекрасен. Деревья стояли безмолвно и недвижимо, и шумные драчливые воробьи не могли потревожить их покой. Белый, еще чистый снег напоминал Инге снег ее родины; а если долго не сводить глаз с нескольких сосен, разбросанных беспорядочно на небольшом пространстве, то начинало казаться, что она снова живет там, у далекого северного озера.

Инга оглядывала сосны по очереди и вдруг заметила: что-то не так. С болью она поняла, что одно небольшое деревцо было разрублено пополам. Верхняя, самая пушистая часть у сосны отсутствовала, а нижняя, с оставшимися тремя веточками, торчала жалкой культей.

Инга представила, как какие-то люди наряжают ее сейчас игрушками и гирляндами, а вокруг бегают их дети, задевают пушистые ветви руками и вдыхают их аромат... Что ж! разве не стоит одно убитое дерево детской радости? Инга побрела домой.

Уже на выходе из парка она остановилась. Какая-то мысль не давала ей покоя. Это случалось с ней теперь всё чаще - Инга начинала потихоньку забывать, что хотела сделать минуту назад, и, придя в другую комнату, задумывалась: зачем она здесь?

Она постояла немного. Ах, вот оно что: Лера просила три веточки. Три веточки... если бы она не увидела их так явственно на голом обрубке, она бы не вспомнила. Инга вернулась к дереву. Его всё равно, считай, уже нет. Разве три веточки не стоят радости её дочери?

Зимний парк не кишел прохожими, вокруг не было ни души, а всё-таки Инга заозиралась по сторонам. На уровне своей головы она взялась за самую пушистую ветку - ее кожица была еще нежной и смолистой, и пахла родным домом. Что, если унести этот запах с собой? Тогда еще пару недель он будет возвращать её в грустные и далекие, и такие желанные воспоминания. Она наклонила ветку. Ветка согласно кивнула, поддаваясь её руке. Шапка белого снега соскользнула и упала Инге на грудь.

- Девушка! - услышала она за своей спиной.

Инга не ошибалась - обратились именно к ней. Её всё ещё продолжали называть девушкой за тонкую талию и моложавую фигуру. К тому же, звуковая волна была направлена в её сторону, Инга уловила это очень хорошо.

- Общественный порядок нарушаем?

Она обернулась. Человек этот вырос из-под земли или спустился с неба - иначе и быть не могло. Он стоял прямо за её спиной и смотрел добрыми, чуть насмешливыми глазами. Это был Шура. Серое пальто до колен, по моде повязанный шарф - всё обличало в нем человека светского и необремененного никакими служебными обязанностями. За те несколько секунд, что она разглядывала его, в её голове успел пронестись целый рой мыслей...


***


Уже довольно долгое время Валерия рассматривала из окна свою мать, стоящую лицом к лицу с каким-то господином. Она пошла на кухню, чтобы ухватить пару бутербродов с сыром и вернуться к компьютеру, и случайно взглянула в окно. А может, не случайно? А может, по наитию, которое бережет неразумных существ от опасности? Господин был слишком лощеным и, кажется, слишком для её матери молодым. Впрочем, когда мужчина одет в пальто, трудно понять его возраст. Но молодцеватость угадывалась в позе - непринужденной и пружинистой, в хорошо развернутых плечах и отсутствии какого бы то ни было намека на живот.

Смешанное чувство охватило Валерию. Парочка уже прощалась. Это было видно по тому, как он пожал её руку (слишком бережно, слишком неторопливо!), а мать, как застывшее изваяние, продолжала смотреть ему в лицо.

Когда Инга переступила порог квартиры, Валерия уже грызла бутерброд в своей спальне, запивая его чаем. Она не видела страниц, открытых на экране, а вся превратилась в слух. Вот стукнули тихонько сапоги, поставленные на деревянную полочку. Их стук всегда звучал приятно и умиротворяюще, сегодня же это вызвало в ней целую бурю чувств. Как будто что-то неудержимое ворвалось к ним в дом и теперь поселится здесь навсегда. Зашуршало снимаемое пальто. Мать не вышла на площадку, чтобы встряхнуть его от подтаявшего снега, как делала это обычно, а просто повесила на вешалку. Пуговицы звякнули о стену. Валерии вдруг неудержимо захотелось узнать, правда ли, что оно висит сейчас в прихожей, всё влажное от снега. В это самое время она услышала, как мать бесшумно прошла на кухню и села на стул. Он скрипнул под ней своим старым деревянным сиденьем.

На кухню! - а ведь она всегда сначала заглядывала к ней, говоря 'приветик' или 'ку-ку', или просто 'Лера'... даже когда возвращалась с тяжелыми сумками с базара.

Валерия встала с кресла. Нет никаких сил сдерживать себя, когда ты хочешь выяснить, в чем же, собственно, дело. Прежде чем войти на кухню, она отдернула занавеску, закрывающую проём двери, как будто могла застать мать на горячем, и устремила на нее быстрый взгляд. Инга не курила! Она и не думала подкуривать сигарету или заваривать себе кофе. В жизнь их вмешалось что-то непоправимое.

Сделав несколько бессмысленных шагов по тесному пространству кухни, Валерия открыла холодильник. Что она хотела здесь взять? Ах да, сыр. Сыр и хлеб - это будет третий бутерброд за сегодняшнее утро. Один остался в спальне на столе, второй, надкушенный, она продолжала держать в руке, а третий ей предстояло сделать сейчас.

- Ты куда ходила? - спросила Валерия, напустив на себя безразличный вид.

- Я? - Инга надолго задумалась.

- Куда ты ходила? - повторила Валерия и испугалась. Ей показалось, что голос её звучит слишком требовательно.

- К Раисе, - ответила Инга спокойно.

- Зачем?

- Она уехала и попросила меня приглядывать за квартирой.

- Надолго?

- На две недели.

Валерия сверлила мать взглядом.

- Кофе будешь?

- Да, поставь, пожалуйста.

Валерия сняла с полочки турку и с размаху сыпанула в нее тройную дозу кофе. Не заметив этого, она долила воды из-под крана и поставила турку на плиту.

- Ты последишь? - спросила она, приглядываясь к матери.

- Послежу, доченька.

- Ну вот что! - Валерия уселась на стул чуть ли не с грохотом. - Кто это был?

- Что? - Инга вздрогнула.

- Кто это был, спрашиваю. Тот, внизу?

- Лера... - Инга замолчала.

- Что?

- Это был тот... помнишь, который...

- Мент?!

- Его зовут Шура.

Валерия сидела ошеломленная. Чего-то в этом роде она ожидала, но всё же... Так нежно произнесенное имя прозвучало для нее как трубный глас.

- Лера...

Теперь настал черед молчать Валерии.

- Он очень хороший человек, - просительно сказала Инга. - Он придет к нам на Новый год.

Кофе вскипел. Не обращая на него никакого внимания, мать и дочь смотрели друг на друга.


***


- Мама, нас ведь еще не трое? - сказала испуганно Валерия и посмотрела на мать снизу вверх.

С тех пор как весть о Шуре вошла в их дом, три дня она ходила, словно прибитая, боясь смотреть на мать и заговаривать с ней. Сегодня утром, перед тем, как разлить чай (привычки в их семье резко изменились) Инга достала из шкафа третью чашку и поставила ее рядом с первыми двумя. Она сделала это невзначай, забывшись, думая о чем-то своем, но Валерии вдруг показалось, что рядом с ними уже присутствует некто третий.

Инга мечтательно улыбнулась, но тут же смутилась и убрала чашку обратно.

Это незначительное действие произвело на Валерию эффект разорвавшейся бомбы.

- Мы обязательно купим ёлку, - говорила Инга, помешивая чай.

- Это дорого, - возразила Валерия. - Да и я уже взрослая.

- Доченька, праздник существует независимо от того, взрослая ты или ребенок.

- А как потом месяц жить будем?

- Если ты чувствуешь праздник, ты всегда ребенок, - продолжала свою мысль Инга, не обращая на ее вопрос никакого внимания.

- А долги? - Валерия насупилась.

- Ничего. Как-нибудь выкрутимся. Может, у тебя с работой что-то получится. Что ты хочешь, чтобы я приготовила?

От такого обилия доброты и нежности у Валерии защемило в груди. Раньше мама не разговаривала с ней так. Ей стало почему-то обидно.

- Оливье? Крабовый? Или, может быть, придумаем что-нибудь пооригинальней? - Глаза Инги смеялись. - Поищи в интернете. А то у нас каждый год одно и то же.

'Смолы кипящей', - так и хотелось съязвить Валерии, но она сдержалась.

- Кстати, как твой доклад поживает?

- В процессе.

- А с Дашей ты уже говорила?

- Нет.

- И не стоит, доченька. Плохо быть кому-то обязанной, это ты правильно сказала. Лучше во всем надеяться на себя.

- Не помню, чтобы я говорила такое.

- Ну или что-то в этом роде. В общем, на товарища надейся, а сам не плошай.

- Кладезь мудрости.

- Что?

- Я говорю, кладезь ты мудрости у нас.

- Ну что ты, Лерочка? - Инга внезапно замолчала. - Он правда хороший.

Валерия подняла на мать глаза и впервые за эти три дня посмотрела на нее прямо.

- А я? - спросила она дрожащим голосом.

- Ты? При чем здесь ты?

- Так ли я для тебя хороша, как он?

- Лера, ну как можно сравнивать...

- А если бы сейчас сказали: мне умереть или ему, ты кого бы выбрала?

- Лера, прекрати.

- Почему? Я в детстве задавала себе такой вопрос.

- Что ты городишь!

- Я думала, если случится война, и нам всем суждено погибнуть, то кто бы лучше остался в живых - ты или папа?

- Какая война?

- Не помню. Тогда всё шли какие-то войны.

- Но ты была совсем ребенком, как ты могла это понимать?

- Я всё понимала! Так ты или папа? И, знаешь, кого я выбирала всегда? Знаешь? Тебя! Всегда тебя!

- Господи, Лера...

- Не причитай, я еще не закончила. Я выбирала тебя, а потом умер папа.

- Но почему ты связываешь...

- Я не связываю. Допустим, это случайность. Но я выбирала тебя. А теперь... теперь - послушай. Недавно я украла одну вещь. Из той квартиры... ну, ты поняла. Не делай такие глаза. Она мне не нужна, в общем-то. Я взяла её из любопытства. Но дело сделано. Сейчас эта вещь у меня. И этот твой... Шура - он за ней идет. За ней и за мной!

- Валерия...

- Но это еще не самое главное. И не самое страшное, мама. А теперь слушай: этот твой Шура - НЕ-ЧЕЛОВЕК, - она произнесла два этих слова раздельно, нависнув над столом и сверля мать взглядом.

Воцарилась глубокая тишь. Инга рассматривала белое лицо дочери с черными, как две бездны, глазами. Потом перевела взгляд за окно, на укрытые снегом деревья. Сквозь них пестрели окна противоположного дома. Вот какая-то женщина приоткрыла створку окна и пустила в узкую щель струйку голубоватого дыма. Курит. Неясного цвета халат то и дело распахивается у нее на груди, когда она стряхивает пепел. Голова в бигуди. Это действо ничего не сказало и ничего не напомнило Инге, она осталась безразличной к виду сигареты.

Валерия, опустив голову, смотрела в свою чашку.


***


- Не переживай, - говорила Инга, перебирая дочери волосы. - Я позвоню ему и скажу, что ты заболела.

- У тебя уже и телефончик есть? - Валерия лежала на диване, отказавшись от предложения сделать ей компресс.

- Не ехидничай.

- Что-то ты слишком добрая, будто я действительно заболела... Мам, он тебе очень дорог?

- Он мне просто знакомый. А ты действительно заболела.

- Ты на умственную болезнь намекаешь?

- Я не намекаю. Я прямо говорю, что у тебя нервное расстройство. Мне кажется, после того падения надо было всё-таки показаться врачу.

- Ты веришь врачам?

- Они, во всяком случае, в медицине понимают больше нас с тобой.

- А ты веришь в медицину?

- Ну... может быть, не так уж и верю, но главное - своевременно обратиться.

- Тогда скажи, почему ты не веришь мне?

- Лера. Ты опять за своё?

- А ты встречала когда-нибудь такой эффект: чем более правдив твой рассказ, тем меньше тебе верят?

- Но твой рассказ фантастически правдив.

- Для того, чтобы ты мне поверила, мне надо было просто чуточку приврать, а я не захотела. Был такой момент, когда я готова была приврать.

- А ёлку мы всё равно купим.

- Хочешь меня утешить?

- Нет, с тобой сегодня невозможно разговаривать. Ты как-то всё слишком близко принимаешь.

- Так не разговаривай.

- Еще и грубишь.

- Я не нуждаюсь в утешениях.

- А в чем ты нуждаешься?

- В понимании.

Инга помолчала.

- Ты знаешь, я сегодня хотела сорвать тебе веточку. Еловую веточку, как ты просила. Вернее, там была сосна. Её спилили... но у пенька остались три веточки.

- Почему же не сорвала?

- Это было в парке...

- Я поняла, что не в лесу.

- Меня отвлекли. Но теперь мне кажется, хорошо, что я этого не сделала.

- Почему?

- Не знаю... жаль стало чего-то. Как будто последнюю надежду отбираю.

- У кого?

- У дерева.

- Его всё равно уже ободрали.

- Пусть. По крайней мере, это была не я.


***


[prototype]: Первая форма жизни - резонансная. Аналогом ее служит музыка.

[Lady V]: Хочешь сказать, что музыка была первым живым существом?

[prototype]: Красиво. Но не уверен, что это было существо в твоем понимании

слова. Колебание и отклик... если хочешь, существо состояло из

некой волны и того, что эту волну воспринимало.

[Lady V]: Ухо?

[prototype]: Его прообраз.

[Lady V]: Почему ты думаешь, что первым появилось ухо?

[prototype]: По аналогии. Музыка невидима - это праискусство. Начало

начал. Она подчиняет себе всех без исключения.

[Lady V]: Так уж и всех?

[prototype]: Музыка влияет на самый нижний уровень восприятия. Ей

подвластны самые глубокие слои души. Когда ты слышишь

какой-то ритм, ты не можешь не реагировать. Ты начинаешь

подергивать ногой, напевать или у тебя меняется настроение.

Это что-то глубинное отзывается в тебе - то, чему ты не можешь

противиться.

[Lady V]: Но есть люди поспокойней - они не дергают ногами и не напева ют.

[prototype]: Значит, движение происходит в их сознании.

[Lady V]: Какое?

[prototype]: Этого предсказать нельзя. Негармонично скомпонованные

звуки способны разрушить твой внутренний мир, и ты будешь

реагировать плохим настроением, сам не зная, на что сердишься и

чем недоволен.

[Lady V]: А гармонично скомпонованные?

[prototype]: Гармонично скомпонованные способны переродить человека.

[Lady V]: Буду теперь наблюдать за собой.

[prototype]: Обрати внимание, если у тебя на душе хорошо, то первое, чего

тебе захочется - издавать гармоничные звуковые колебания, то

есть петь. А замечала, как мурчат кошки?

[Lady V]: Замечала. Но бывают же люди, которые даже в хорошем

настроении не поют. И вообще никогда не поют, и даже не мурчат.

[prototype]: Не ошибайся насчет этих людей, они глубже и тоньше других.

Попробуй когда-нибудь не запеть, а промолчать - и ты

почувствуешь, как что-то завибрирует у тебя в груди. Это будет

звучать внутри твоя первобытная музыка.

[Lady V]: А что, музыка у каждого своя?

[prototype]: У каждого своя. Она всегда звучит в тебе, но ты не всегда на нее

настроена. От этого дисгармония, непонимание себя.

[Lady V]: Нет, у меня обычно настроение хорошее.

[prototype]: Значит, ты попадаешь в резонанс.

[Lady V]: А что было потом?

[prototype]: Когда?

[Lady V]: Когда ухо уже появилось.

[prototype]: Следующим появилось обоняние.

[Lady V]: Почему обоняние?

[prototype]: Для того чтобы различать, что есть жизнь, а что есть смерть,

отсюда инстинкт самосохранения.

[Lady V]: При чем здесь самосохранение?

[prototype]: Запах гнили сигнализирует о мертвечине, которой нужно

сторониться. Распознавать омертвелые клетки - это первая наука

живого существа. Если говорить об искусстве, то это способность

чувствовать фальшь.

[Lady V]: А потом?

[prototype]: После того, как тебе понравился запах, ты будешь пробовать на

вкус.

[Lady V]: Что значит вкус?

[prototype]: Распознавать и оценивать эстетические качества пищи.

[Lady V]: Ты про какую пищу сейчас говоришь?

[prototype]: Про духовную. Но в равной мере это применимо и к физической.

[Lady V]: А дальше?

[prototype]: Подумай. Вот существо уже научилось питаться, отличать

здоровую пищу от нездоровой, т.е оно научилось существовать.

Какая его следующая потребность?

[Lady V]: ?

[prototype]: Потребность выделить себя из окружающего мира. Научиться

осознавать себя как отдельную самость.

[Lady V]: Это кожа?

[prototype]: Это осязание. Соприкасаясь с другими предметами ты

фиксируешь, где граница твоего я.

[Lady V]: То есть оно покрылось кожей?

[prototype]: Вроде того.

[Lady V]: А глаза? Когда появились глаза?

[prototype]: Глаза - это высшие способности. У некоторых организмов они до

сих пор не появились. Например, паразиты живут без глаз.

[Lady V]: Почему?

[prototype]: Потому что для паразита главная функция - питание. Глаза им в

принципе не нужны. Им достаточно того, что они просто

существуют.

[Lady V]: Они пьют человеческую кровь?

[prototype]: Нет, они высасывают из нее всего лишь один элемент, но из-за

нехватки этого элемента человек заболевает. Его лечат, лечат...

[Lady V]: И вылечивают?

[prototype]: Если догадаются удалить паразита, то вылечивают.

[Lady V]: Какая жуть.

[prototype]: Глаза - это высший орган. Только глаза могут родить потоки све

та.

[Lady V]: Что это дает?

[prototype]: Это дает возможность творчества.

[Lady V]: Т.е. тот, кто видит свет, способен и отобразить его?

[prototype]: Ты слишком все упрощаешь. Отображать свет может и простая

жестянка. Искусство - это, в строгом смысле слова, не

способность создавать. Искусство - это, в первую очередь,

способность видеть.

[Lady V]: Не понимаю, что видеть?

[prototype]: То, что происходит. Ты видишь нечто, и переносишь видимое в

символьный мир. Этот перенос мы и называем процессом

творчества.

[Lady V]: Значит, все-таки нужно умение отображать?

[prototype]: Человек не только отображает, но и рожает свет. Человеческий

глаз источает примерно два фотона света. Этого хватает, чтобы

видеть в полной темноте.

[Lady V]: Но ведь он не может своими глазами осветить помещение.

[prototype]: Не важно. Чтобы вырвать мир из тьмы, двух фотонов достаточно.

[Lady V]: Слушай, ты не мог бы чуточку подождать?

[prototype]: Что случилось?

[Lady V]: Мне тут пишут

[prototype]: Воздыхатель из сети?

[Lady V]: Просто нужный человек

[prototype]: Общайся, а я пошел спать.

[Lady V]: Не обижайся. Ты жутко интересные вещи говоришь, но надо

переговорить с ним.

[prototype]: Общайся, я пошел

[Lady V]: Когда ты снова появишься?

[prototype]: Думаю, теперь я буду здесь каждый день. Всё равно никуда не

выхожу.

[Lady V]: Если нужна помощь, говори.

[prototype]: Пока сам справляюсь. На следующей неделе, думаю, встретимся.

[Lady V]: Обязательно! Пока

[prototype]: Пока.


7. Юлдасов


Лицо у этого человека было как луна - круглое и белое. Юлдасов сидел за столом красного дерева со вставкой из зеленого сукна и задумчиво вертел пальцем глобус. Шар под его рукой вращался то быстро, то медленно, то совсем замирал, повинуясь причудливой мысли своего хозяина. Продолжая оставаться в забытьи, Юлдасов положил всю пятерню на глобус и проговорил:

- Кто-то крутит этот шарик... Кто-то его крутит.

Валерия встряхнула головой, как бы давая знать, что она здесь и ждет, когда на нее обратят внимание. Юлдасов посмотрел на Валерию, но она не была уверенна в том, что ее заметили. Вопреки этому впечатлению Юлдасов спросил:

- Итак, ты хочешь работать в нашей компании?

- Да, - ответила Валерия, стараясь поймать его взгляд.

Глаза Юлдасова были бархатные, подернутые дымкой, как будто этот человек не совсем понимал, где он находится, и что происходит. Но впечатление это было обманчиво. Стоило только собеседнику расслабиться, чуть вольнее сесть в кресле и начать более свободно излагать свои мысли, как тут же взгляд его превращался в острый, препарирующий скальпель. Он аккуратно разрезывал твою размягченную оболочку, доставал твои внутренности и смотрел их на просвет. А если этого было мало, он растворял их в серной кислоте своего взгляда и изучал твои атомы. Он делал это, не стесняясь быть уличенным в слишком грубой откровенности, он делал это как хозяин твоего тела и всего твоего существа.

- Мне нравится твоя краткость, - взгляд продолжал оставаться расслабленным. Он никак не мог найти зазор, в который можно было бы вставить стальное, заточенное под убийство, остриё. - Почему ты хочешь работать в нашей компании?

- О вашей компании мне рассказывала Даша, - Валерия на секунду запнулась, - а вообще, мне все равно, где работать. Мне просто очень нужна работа и, желательно, получше.

Юлдасов кивнул. Зрачки его, до этого спокойные, начали вдруг ощупывать каждую клеточку ее лица.

Теперь, решившись бросить взгляд на его фигуру, Валерия заметила, что он весь символизирует собой лунную круглоту. Это не был толстый или обрюзгший человек, но какой-то плавный: плавные очертания головы и шеи, незаметно переходящей в плечи; округлые, крупные руки и широкая грудь. От нее отделялся небольшой круглый живот и скрывался под столом. Кисти рук лежали на зеленом сукне стола как две забытые боксерские перчатки. В них угадывалось их боевое предназначение, спрятанное за мягкой и с виду безвольной жировой оболочкой.

- Уважаю твою честность, - он замолчал. - Что ты вкладываешь в понятие 'работа получше'?

- Это та работа, - не задумываясь, отвечала Валерия, - в которой я смогу реализовать себя как личность - это первое. Во-вторых, мне хотелось бы немного подзаработать. Ну и, в-третьих, мне хочется что-то делать, понимаете?

- Вот здесь подробней, пожалуйста.

- Заниматься серьезным делом. Мне надоело просыпаться в десять утра, ничего не ждать от жизни и не строить никаких планов. Я могу быть с вами до конца откровенной?

- Разумеется.

- Я хотела бы служить великой идее.

Взгляд его сделался живым, задрожал, и из него на Валерию заструились невидимые токи. Несколько секунд Юлдасов смотрел на нее этим необыкновенным взглядом, после чего опустил глаза.

- Я понял, - сказал он.

В кабинете воцарилось молчание. Валерия сидела, не шевелясь, думая задним числом, не смешна ли она со своей претензией на великую идею. Она тайком взглянула на Юлдасова и совершенно неожиданно для себя заметила на голове его чубчик - крохотную косую челку. Эта челочка лежала на широком лбу так наивно, и так не к месту торчал ее одинокий завиток, что Валерия едва удержалась, чтобы не рассмеяться. Она кашлянула и отвела глаза.

- Выпьешь чего-нибудь? - неожиданно предложил Юлдасов.

- Я только чай.

- Зеленый или черный?

- Зеленый.

Он нажал невидимую кнопку у себя на столе и сказал в пространство:

- Чая зеленого и кофе мне.

Пять минут спустя в кабинет вошла девушка удивительной красоты. В руках она несла серебряный поднос, на нем стояла маленькая чашечка чая и большая кружка кофе. Она прошла своими длинными ногами мимо Валерии вдоль по кабинету к небольшому овальному столику. Девушка склонилась над столом, длинные волосы соскользнули со спины на грудь, скрыв часть ее лица. Когда она распрямилась, Валерия заметила что-то нежно-голубое - это были ее глаза. Но ни лица ее, ни выражения рассмотреть не удалось.

Напитки были расставлены на столе. Под большую кружку была подложена красная хлопчатобумажная салфетка, а под чашку Валерии - ничего. Девушка вышла, и Валерия почувствовала, что на миг перестала соображать. Ей всё чудились длинные ноги, длинные волосы, и что-то голубое, запутавшееся в них. Она опомнилась, когда Юлдасов широким жестом указал ей на стол:

- Прошу.

Здесь был диван красной кожи, два таких же кресла, а посредине стол на изогнутых ножках. Недалеко от дивана, так, чтобы можно было дотянуться рукой, стоял комодец или бар, или что-то причудливое, напоминающее старый, но хорошо сохранившийся бабушкин шкафчик.

Валерия не знала, как быть: глазами Юлдасов указал ей на диван, но от дивана ей почему-то хотелось держаться подальше. Она встала и пересела в кресло.

Валерия утонула в нем. С виду небольшое, кресло сделано было так, чтобы принимать тело любых размеров. До этого Валерия сидела в кресле для посетителей, которое было расположено так низко, что ей приходилось заглядывать своему собеседнику в рот. Теперь же ее голова оказалась на одном уровне с головой Юлдасова, но и почти на одном уровне со своими коленями.

Незаметно, не делая резких движений, она переместилась на самый краешек, ухватилась за подлокотник, чтобы не соскользнуть по гладкой коже обратно в глубину, и застыла в этом положении. Было не очень удобно, зато прилично.

Юлдасов расположился на диване куда более вольготно. Приняв на себя тело своего господина, диван уже не казался большим, а всего лишь уютным. Господин раскинул руки и ноги, облокотился на мягкую спинку, слегка приоткинув голову, и оказался в наиболее естественном для себя положении. Всё-таки рабочий стол и деловое кресло как-то не шли к его фигуре.

Он откровенно посмотрел ей в лицо, затем плавно перевел взгляд на ее грудь, талию и колени. Валерия ухватилась за свою чашку.

- Какую должность ты хотела бы занимать? - медленно спросил Юлдасов.

Отличительной чертой этого человека была неторопливость.

- Даша сказала, что на фирме освободилось место курьера...

- Я спрашиваю не о том, что сказала Даша, - он потянулся к комоду-бару-бабушкиному шкафчику и извлек оттуда бутылку коньяка. - А о том, чего бы хотела ты.

Маленькая пузатая бутылка с переливающейся в ней жидкостью блеснула на Валерию медовым глазом.

- Будешь?

- Нет, спасибо.

- Ты не пьешь?

- Нет.

- Куришь?

- Нет.

- А что ты любишь?

- Э-э... в каком смысле?

- Как ты расслабляешься?

- Да я... как бы...

- Секс?

Валерия сделала слишком большой глоток чая и закашлялась.

- Тебя не смущают мои вопросы?

Она помотала головой отрицательно.

- Если что не так, ты скажи.

Она закивала головой положительно.

- Ты потеряла дар речи? - Юлдасов плеснул себе в кофе коньяка.

- Нет.

- Ты знакома с НЛП?

- Да.

- Ты не ответила на мой вопрос.

- Какой?

- Ты вообще слышишь, что я говорю?

- Извините... вы как-то так быстро...

- Какую должность ты хотела бы занимать?

- Я еще не знаю вашей компании...

- Разумный ответ. Алла тебя познакомит. Кстати, ты хотела бы быть моим секретарем?

- Но Алла, это же, кажется, и есть...

- Я задал тебе вопрос не об Алле.

- Не знаю.

- Слишком неопределенно.

- А какие у секретаря обязанности?

- Ты справишься.

- Да, это интересно...

- Ответ мне непонятен. Многие добиваются этой должности, интригуют. Даша, твоя подруга, спит и видит себя на месте Аллы.

- А что в этой должности такого особенного?

- На первый взгляд ничего.

Юлдасов закурил сигару. Валерия наблюдала этот процесс с интересом: сначала он произвел с кончиком сигары какую-то хитрую манипуляцию, потом достал спичку длиной с палец, чиркнул ею по гигантской спичечной коробке и подкурил. В воздухе разошелся запах первосортного табака. Этой ноты как раз не доставало для того, чтобы подчеркнуть запах дорогого коньяка, деревянного лака и кожи хорошей выделки. Всё вместе это составляло необыкновенный аромат - так пах дорогой мужчина.

- Я бы, конечно, хотела что-нибудь получше курьера... - нетвердо проговорила Валерия, - но боюсь, что не справлюсь.

Он, не отрываясь, смотрел на нее и медленно, рассудительно кивал.

- Чего еще ты боишься?

- Я... больше ничего.

- Ты умная девушка. Хочешь начать с низов?

- Думаю, ничего другого мне не остается, - голос ее почти упал.

- Это тоже верно. Как чай?

- Вкусный. А почему вы хотите заменить Аллу?

- Кто тебе сказал, что я хочу заменить Аллу?

- Но вы же сказали...

- Я сказал тебе о месте секретаря, а секретарей у меня трое. В настоящее время одна из них ушла в декрет.

- А-а-а-а!

- Но с Аллой действительно есть проблема. Надеюсь, ты понимаешь, что все разговоры в этом кабинете в нем и остаются?

- Понимаю.

- Это психологическая проблема. Может быть, потом ты поймешь.

- А Даша?

- Даша на своем месте хороша. Кроме того, я планирую ее на другое направление. У нее более широкий профиль.


***


Когда Валерия вышла из кабинета, ее перехватила Даша. Мимо голубоглазой Аллочки они прошли в малый холл, где по-над стенами были расставлены зеленые диваны, а выложенный кафельной плиткой пол ослеплял своей белизной.

- Ну как? - горячо зашептала Даша, - что он говорил тебе?

Валерия опустилась на диван. После долгого сидения в мягком кресле ей хотелось размяться, но ноги вдруг ослабели.

- А кто это? - спросила она тоже шепотом, - генеральный директор?

- Нет. Это тот, кто берет генеральных директоров на работу.

- А почему мы шепчем?

- Здесь везде прослушки.

- Где? - Валерия заозиралась по сторонам.

- И видеокамеры. Не крути головой.

- Где?

- Да не сиди ты как на иголках! Расслабься. Мы просто разговариваем, - и Даша приняла расслаблено-небрежную позу.

Валерия последовала ее примеру.

- А можно здесь где-нибудь нормально поговорить?

- Только в туалете, но там сотрудники.

- Всегда?

- Ты думаешь, мы одни поговорить хотим?

Валерия посмотрела на подругу так, как смотрят собаки, которые всё понимают, но не умеют разговаривать.

- Рассказывай, - торопила Даша. - У меня перерыв заканчивается.

- Что?

Новость о прослушках и камерах так сковала мозг Валерии, что она потеряла нить разговора.

- Что он говорил, что спрашивал, что ты отвечала - всё.

- Он дал мне денег.

Даша повернулась к ней всем телом и широко открыла глаза.

- Он спросил, с кем я живу. Я сказала, с мамой. Тогда он спросил, какая у мамы зарплата. Я сказала, что она уже на пенсии и не работает.

Даша кивнула.

- Он открыл ящик стола и дал мне вот это, - не шевеля рукой, Валерия расслабила кулачок и показала краешек купюры.

Даша скосила глаза.

- Нормально. Ты ему понравилась.

- Я сказала, что беру в виде аванса и прошу вычесть из зарплаты. Но он сказал, что это от него лично, типа подъемных.

- Какую должность он тебе предложил?

- Секретаря.

Даша заметно напряглась.

- Чьего?

- Финансового директора.

Она облегченно вздохнула.

- Ты попала, подруга.

- А что такое?

- Ладно, может, выкрутишься.

- Что-то мне страшно.

- Не бойсь. Если ты у него под крылышком, то всё нормально.

- А я под крылышком?

- Потом. Что он еще говорил?

- Вроде, больше ничего...

- Так целый час ничего и не говорил?

- Да трепотня всякая... цель жизни, мои достижения.

Даша поднялась с дивана и заговорила в полный голос:

- Хорошо, Лерик, я тебе вечером позвоню.

- Это будет лучше всего, - громко сказала Валерия и тоже встала.

- Ты выход найдешь?

- Нет, проводи меня. А то я охраны боюсь.

- Че-го?!

- Они так смотрят.

- Так это ж мальчики-зайчики! Ты еще познакомишься.

- Но ты меня всё равно проводи.


***


Когда-то из мини-типографии фирмы 'Бонивур' вышла в свет брошюра. В брошюрке этой было страниц пятьдесят, и называлась она 'Ментальное пространство менеджера'. Автором ее был не кто иной, как генеральный директор. Книжка была нацелена на поднятие умственного уровня менеджеров компании, а заодно и ее престижа. Тираж брошюрки был достаточный для того, чтобы вручить по экземпляру каждому сотруднику под роспись. Каждый сотрудник обязан был изучить сей вдохновенный труд и по изучении его уметь вразумительно ответить генеральному директору на основные морально-эстетическо-ментальные, а также этико-психологические вопросы.

Но не прошло и недели изучения, как какой-то умник, замазав корректором несколько буковок в названии, окрестил брошюрку в 'Ментальное просранство минет-жира' и пустил ее гулять по офису. Нужно сказать, что он не только изменил буквы в названии, но и в самом тексте произвел некоторые не совсем удачные исправления. Например, 'сисадмин' у него превратился в 'сисясина', намекая на полные женоподобные груди системного администратора Саши Сахошко. Когда Сахошко, гонимый служебным рвением, бодро шагал по коридору, грудь его колыхалась и подпрыгивала, а живот, на который она опадала, шел впереди хозяина. Ему бы принять это обстоятельство во внимание и не носить тонких трикотажных маек, которые обтягивали его тело, словно известное изделие из резины, однако системный администратор выводов не делал. Вдобавок к соблазнительным округлостям и как бы подчеркивая свой необычный имидж, он носил длинные женские волосы, заплетенные сзади в косицу. Иногда, в силу никому не понятных причин, сисясин приходил на работу не с косой, а с игриво распущенным хвостом. Хвост был пушистый, завитой крупными локонами, что в сочетании с выпуклым мужским задом и покатыми плечами выглядело совсем уж неприлично.

Юлдасов ценил сисясина за преданность и со временем приблизил к себе.

Были и другие изменения текста брошюры, но они не произвели на обитателей офиса такого впечатления, как превращение сисадмина в 'сисясина' и менеджера в 'минет-жира'. Минетжирское сообщество поначалу взбунтовалось, оскорбилось и стало искать среди себя негодяя, но, несмотря на всеобщее осуждение, брошюрка продолжала ходить по кабинетам и веселить в обеденный перерыв (и не только) сотрудников, начиная от охраны и заканчивая менеджерами высшего звена. Говорят, что она попала в руки и самому, и что тот якобы принял ее благосклонно и даже 'смиялсо'. Непонятно, после этого облегчающего душу смеха или после некоторых мыслей, посетивших его по прочтении брошюрки, или сообразуясь с другими, никому не ведомыми причинами, но автор брошюрки был вызван самим на ковер. В процессе беседы ему было сообщено, что генеральное директорство, видимо, слишком утрудило его бесценные мозги, и в связи с этим ему неплохо бы сменить сферу деятельности. Нет, никто генерального директора, конечно, не увольняет, и, боже упаси, не умаляет его заслуг перед фирмой, но должность финансового директора приведет его мысли в более стройное состояние и окажет благотворное действие на расшатанную от слишком больших забот нервную систему. Так генеральный директор на фирме 'Бонивур' стал финансовым.


***


Не нужно удивляться тому, что в некоторых компаниях финансовыми директорами работают нищенки. Они не виноваты в том, что, еще до выхода в свет брошюрки, их вполне добротную украинскую фамилию Ищенко сотрудники переиначили в Нищенко, после чего окончание 'о', повинуясь естественной офисной этимологии, превратилось в 'а', и из ментального минетжирского просранства родилось это нелепое существо с лохмотьями оборванки и претензиями королевы. Нищенку звали Галина Юрьевна. Это была дама лет 50-ти, весьма приземистая, на коротких массивных ножках, которыми она умела перебирать столь быстро, что неожиданно показывалась в конце офиса, противоположном тому, где ее только что видели. Этой своей способностью Нищенка наводила страх на некоторых сотрудников, которые по инерции продолжали принимать ее за генерального директора, в то время как пост генерального директора был сдан ею год назад.

Но Нищенка продолжала директорствовать невидимо. Одного ее взгляда было достаточно, чтобы привести в трепет не только весь состав финансового отдела, но и зазевавшегося диспетчера по выпуску машин Светочку, которая к сфере финансов имела весьма отдаленное отношение. Столь же болезненно реагировала на нее уборщица Валентина, сидя в своей каморке среди тряпок и швабр и разговаривая в рабочее время по мобильному телефону. Нищенка появлялась и здесь, проверяя, не нарушает ли кто ментального пространства непотребными мыслями. В то мгновенье, когда Галина Юрьевна заглядывала к ней, Валентина вздрагивала, обрывала на полуслове разговор и с выпученными от усердия глазами поднималась со стула.

Впрочем, всё это офисные дрязги. На самом деле Нищенка была дамой умной, собранной, строгой, но в последнее время - может быть, в связи с тем, что ее покинул муж - более энергичной и требовательной, чем обычно. Её узкие губы, выкрашенные тёмно-вишневой помадой, всё реже изображали рот, а всё чаще куриную гузку. Крупные ярко-голубые серьги из бирюзы так контрастировали с пожелтевшей кожей, что иногда, взглянув на ее лицо, у сотрудников в голове возникал образ украинского государственного флага. Это впечатление усиливалось, когда вместе с серьгами она надевала такие же крупные бирюзовые бусы и бирюзовый браслет. Случалось это нечасто, а лишь в дни ответственных заседаний и встреч. Наверное, когда-то, во времена юности, эта бирюза подчеркивала бирюзу ее глаз, но теперь бирюза глаз поблёкла и выцвела, и смотрелась на жёлтом фоне лица несвежими пятнами.

Костюмы Нищенки были на редкость однообразны и эстетически скупы. Видимо, так она понимала деловой стиль. Пиджаки длиной до бедер, подчеркивающие коротизну ее ног; юбки длинной до икр - отбирающие у ног то, что от них осталось, и массивные туфли на устойчивом каблуке. Расцветка ткани была такой, которую никто не помнил на следующий день, когда один костюм был сменен другим. Лишь несколько раз в году Нищенка позволяла себе надеть деловое платье - это был день ее рождения и дни важных офисных событий. Фасон платья трудно было определить, но оно было тёмно-вишневое, в цвет помады. Где-то на нем имелись складочки, где-то сборочки, где-то что-то было утянуто, а где-то, наоборот, распущено, но этого нельзя было сказать наверняка - тело, помещенное в платье, начисто лишало его какой бы то ни было формы. Единственный заметный элемент украшал его - фигурная щель, начинающаяся у шеи и уводящая зрителя в неизведанные тайники финансово-директорского бюста. В глубине этой щели поблескивало что-то золотое, намекая на то, что неизведанные тайники еще способны были кого-то искусить.

Даже тогда, когда у Нищенки был свой секретарь, она по странной прихоти любила обращаться к безотказной Аллочке. Вот и сейчас, заметив у кабинета самого какое-то движение, Нищенка подошла к его секретарше.

- Аллочка, у тебя есть чиночка? - обыкновенную точилку для карандашей она называла 'чиночкой', а простой карандаш, которым так любила писать - 'карандашик'.

Аллочка протянула ей 'чиночку' и любезно добавила:

- Пожалуйста, Галина Юрьевна.

Нищенка взяла чиночку и начала точить свой карандашик, который совсем не нуждался в заточке. Она стряхивала стружку, перемешанную с грифелем, на листочек бумаги, лежащий у самого края стола.

- Ой, это черновик? - спохватилась она, когда весь листочек был уже усыпан карандашными очистками.

- Да, черновик, - Аллочка взяла двумя пальчиками листочек, и стряхнула его в корзину для бумаг.

Пальцы у Аллочки были замечательные - длинные, тонкие, божественные. А ногти являлись безукоризненным образцом чистоты и вкуса. Она не красила их подобно минетжиршам из отдела продаж в яркие цвета, и уж тем более не наносила многоцветных замысловатых рисунков. Даже когда ее коллега Олеся похвасталась свежесделанным и только входящим в моду маникюром 'Омбре', Аллочка не соблазнилась. Она осталась верна бесцветной эмали, овальной форме ногтевой пластины и аккуратно обрезанной кутикуле. Только лишь и всего. Правда, были и некоторые хитрости. Ногти у Аллочки росли так хорошо, что без стимулирующего средства здесь не обошлось. А кутикулу она обрезала каждую неделю собственноручно, да так тщательно, что иногда в том месте, откуда начинал расти ноготь, пальцы ее краснели и становились болезненными. Но эта краснота только подчеркивала их белизну и утонченность.

Скупую отделку своих ногтей Аллочка с лихвой восполняла украшениями. На левой руке она носила сразу три золотых колечка, а на правой - только два. Три колечка были неброские, тоненькие, с простенькими цирконами, так что непонятно было, зачем навешивать на одну руку столько одинаковых украшений. Зато два колечка были совсем другие: одно в виде молнии, а второе в виде змеи. Змея сверкала на посетителей изумрудным глазком, а молния поражала своей авангардной формой.

Аллочка любила свои пальцы и свои драгоценности, и часто тайком любовалась тем, как ее правая рука обнимает мышку, а левая в это время благородно покоится на краю стола.

- Дай сюда, пожалуйста, - остановила ее Нищенка, видя, что вместе с мусором Аллочка может выбросить и сам листочек. Она любила экономить и всегда использовала для своих набросков 'черновики' - листочки, исписанные с одной стороны. - Мне нужно вот что, - энергичными движениями Нищенка принялась чертить на нем какую-то таблицу, - Вот это... и еще вот это, - начерченную таблицу она стала быстро заполнять пятизначными цифрами. Потом внизу таблицы приписала крупным мужским почерком несколько фраз. - Будь дружочком, сделай, пожалуйста, не откладывая, - она пододвинула листочек к секретарю.

Аллочка давно уже перестала удивляться тому, как в голове финансового директора умещаются пятизначные и шестизначные цифры, и как она может доставать их из своей памяти в любом количестве и в любой комбинации. Она взяла рукописный документ, бегло осмотрела его и принялась набирать.

Но Нищенка уходить не спешила. Она постояла с полминутки, глядя как Аллочкины пальцы скачут по клавиатуре, затем скосила глаза на массивную деревянную дверь, за которой располагался кабинет самого. На двери этой не было никакой таблички, поясняющей, кто за ней находится, а только порядковый номер, составленный из привинченных шурупами медных цифр. Цифры изображали число '12'.

- Кто это была? - спросила Нищенка одними губами.

Но Аллочка поняла бы ее, если бы даже она спросила одними глазами.

- Курьер, - ответила она, не отрывая взгляд от клавиатуры.

- С каких это пор у нас с курьером проводит собеседование президент компании? - Нищенка очень хорошо выучилась говорить беззвучно.

- Со всеми молодыми девушками на этой фирме проводит собеседование президент компании, - отвечала Аллочка чуть слышно, так, чтобы прослушка, прикрепленная у нее под столом, могла зафиксировать лишь слабый шорох.

- Но с курьером впервые.

- Всё когда-то делается впервые.

- Боюсь, что за курьерами последуют кассирши и уборщицы.

- Главное, чтоб не охранники и шофёры.

Не дождавшись, когда Аллочка наберет ее документ, Нищенка взяла со стола первый попавшийся черновик, повертела его в руках и, уходя, сказала своим обычным голосом:

- Спасибо, Аллочка. Сделай мне, пожалуйста, кофе.


***


- Ну как, справляешься?

Валерия подняла от компьютера голову. На нее были направлены два темных бархатных глаза.

- Справляюсь.

Массивная фигура Юлдасова темнела в просвете коридора, как статуя.

- Если справляешься, то почему сидишь сверхурочно?

Валерия открыла было рот, но слова вдруг застряли в горле. Она хотела сказать, что не знает, почему ее заставили сидеть здесь и набирать этот отчет, в то время когда все сотрудники давно разъехались по домам и, наверное, уже успели поужинать. С утра Нищенка проходила мимо нее с таким видом, будто проглотила камень, а в конце рабочего дня дала ей стопу листов, исписанных ужасным почерком, и сказала, чтобы наутро отчет был готов. Между делом она выразила уверенность, что ее новый секретарь набирает не менее ста восьмидесяти знаков в минуту - а раз так, то за те полчаса, что остались до конца рабочего дня, она вполне успеет. Все это Валерия хотела рассказать Юлдасову, но испугалась, что слова ее будут расценены как жалоба, а жаловаться она не любила.

- Что молчишь? - Юлдасов ждал ответа.

- Я только начала... - бледно произнесла она, - к завтрашнему... надо.

Он взял из стопы лист бумаги, исписанный крупным мужским почерком, и несколько минут читал, вглядываясь в полумраке. Во всем офисе уже погасили свет, и лишь экран компьютера и настольная лампа освещали небольшой пятачок у стола.

- Почему такая спешка? - он поднял бровь.

- Галина Юрьевна сказала... к утру.

Валерии захотелось вжаться в уголок своей приемной и исчезнуть.

- Плохо, когда секретарь не разбирается в документах, - назидательно проговорил Юлдасов. - Отличая документ первостепенной важности от второстепенной, ты облегчаешь работу в первую очередь себе. Вот что это? - он повернул рукопись лицом к Валерии.

- Я еще не вчиталась, - затравленно прошептала она.

- Это, скажу я тебе по секрету, хер знает что.

Валерия переводила взгляд с Юлдасова на документ и готова была заплакать.

- Ты собираешься набирать его здесь всю ночь?

- Не знаю...

- Ночью лучше заниматься другими вещами.

Валерия опустила глаза и перестала дышать.

- Собирайся, я подвезу тебя. Моя машина на запасном выходе, знаешь, где это?

Она помотала головой.

- Спросишь у охраны.


***


Это была большая машина для большого человека. Если бы Валерии понадобилось спрятаться от врага, она могла бы стоять за этой машиной на каблуках, не пригибаясь и широко раскинув руки. Но и тогда над головой ее оставалось бы еще достаточно безопасного пространства. Такой была эта машина снаружи. Внутри она оказалась размером с небольшую хрущевскую кухоньку, в которой в два ряда были поставлены кресла, а у самого окна зачем-то прицеплен руль. Ход автомобиля был неслышный, плавный, как будто в движение его приводили не железные механизмы, а волшебная палочка феи.

- Тебе будет трудно, но только первое время, - говорил Юлдасов, глядя перед собой. Руль в его руках казался игрушечным. - Ты способная, быстро научишься. А Галине Юрьевне завтра скажешь, что заметила в ее цифрах нестыковку и хочешь перепроверить.

- Так и сказать?

- Так и скажи.

- А она не будет на меня кричать?

- Чтобы ты знала на будущее: Галина Юрьевна никогда не кричит, а всегда только шипит.

- А если она скажет, покажи нестыковку?

- Покажи на любую цифру. Там все от фонаря.

С минуту Валерия переваривала информацию.

- Куда делся ее прежний секретарь? - насмелилась спросить она.

- Сошел с ума и застрелился. Шучу.

- Сейчас налево.

Юлдасов притормозил.

- Поехали на стриптиз?

Валерия ждала, когда он добавит 'шучу'.

- Не могу, - ответила она, так и не дождавшись.

- Почему?

- Меня дома ждут.

Юлдасов мяукнул. Валерия еще не знала, что это мяуканье ничего не означает, и поэтому переспросила:

- Что-что?

- Ничего.

Мяукал он всякий раз, когда имел неопределенное настроение, когда не знал, чего хотел, или ситуация заставала его врасплох. Это не было мяуканьем в прямом смысле слова, и 'мяу' Юлдасова нельзя было спутать с 'мяу' кошки. Это было что-то вроде 'А!', произнесенное мягко и на выдохе - не то вздох, не то всхлип, не то клич.

- А вас разве дома не ждут? - после его 'мяу' Валерия осмелела.

- Ждут.

- Почему же вы не едете?

- Спать не хочется.

- Мне тоже. Мама говорит, ложись спать, а я все в интернете сижу. Мне кажется, если я сейчас лягу, то украду у себя кусочек жизни.

- Кроме мамы тебя никто не ждет?

- Никто.

- Тогда мы можем ехать на стриптиз.

- Я не могу! - она сделала ударение на 'я'.

- Почему?

- Не хочу.

- Твое сердце занято?

Валерия поморщилась.

Юлдасов выжидательно смотрел на нее.

- Да, - ответила она сквозь зубы.

- И кто же счастливец?

- Один человек.

Машина тронулась. Несколько минут они ехали молча.

- Что представляет собой этот один человек? - спросил Юлдасов.

- Я могу не отвечать?

- Можешь, но лучше ответить.

- Что именно вас интересует?

- Возраст, род занятий, материальное положение.

- Двадцать семь. Безработный, безденежный.

- Продолжай.

- Я его никогда не видела, мы общаемся по интернету.

- Так-так.

- Всё. Больше мне сказать нечего.

- Чем он хорош?

- Он умный.

- Еще.

- Когда мне плохо, я с ним разговариваю, и у меня становится легко на душе.

- Дальше.

- Недавно он умер, но потом ожил. И теперь уже никогда не умрет.

Машина остановилась. Валерия почти влетела головой в лобовое стекло, а Юлдасов лишь слегка покачнулся.


***


- Вы извините, я наговорила вам вчера...

- Ничего-ничего, продолжай.

Она снова сидела в кабинете, где пахло дорогим мужчиной и дорогим коньяком. Юлдасов теперь не откидывался на спинку дивана, а сидел, слегка подавшись вперед по направлению к своей собеседнице. Он глотнул кофе, но в этот раз без коньяка, и перед тем, как закурить сигару, спросил разрешения у Валерии.

- Так вот, следы развития разума, - заговорила она, - Следы всегда остаются. Как разум шел, следы застыли - собаки, кошки, прочие птички. В том числе и человек. Ничто никуда не уходит. Поэтому все останется: и театр, и литература, и музыка, и живопись. Но важно понимать - мы на гребне волны, которая скоро перельется и станет другой волной, или мы остались? Есть горькое подозрение, что остались.

- У кого подозрение, у тебя? - спросил Юлдасов.

- Ну как бы...

- У одного человека?

- Да. Пищеварительная система, - продолжала она, - это не что иное, как освоенный человеком в процессе эволюции огромный червь. Освоенный и поставленный на службу себе. Червь думает, что жрет, а на самом деле питает всё тело. Важно освоить паразита, не дать ему захватить власть. А эта страшная полость с зубами внутри нашей головы - вы думаете, она наша? Нет, это его. Снаружи всё оформлено культурненько - ну, губы там, улыбочка, а на самом деле - червь. Заметили, какие бывают у людей губы? Как присоски - это этап развития разума. Присосаться, и всё. А у некоторых похожи на лепестки роз - вот и делайте выводы об его этапе развития.

Юлдасов приподнял задумчиво бровь.

- Вы человека как на работу берете? На рот его смотрите?

Он продолжал что-то обдумывать.

- Бывают еще губы, как жопа, - не дождавшись от него ответа, заговорила Валерия. - Ничего, что я так нецензурно?

Юлдасов кивнул.

- В форме ануса то есть. Тоже... предназначение их понятно. Я, бывает, не слушаю человека, а просто смотрю на его рот. А еще нужно смотреть на уши. Уши - первая форма жизни на земле. Чем красивей ухо - без узелков всяких, правильно слепленное - тем человек возвышенней.

- А нос?

- Нос должен быть прямым. Кривой нос - любит мертвечину.

Юлдасов встал. Налил себе воды, сделал несколько крупных глотков. Походил немного по кабинету, делая правильные круги от рабочего стола к дивану, через кресло и обратно. Снова сел и кивнул Валерии, чтобы она продолжала.

- Человечество - еще не человек. Червяк у нас сам по себе живет, один за всех питается. Мы его еще не освоили. Все органы - народы то есть - болтаются сами по себе. У каждого, вроде, своя функция есть, а на одно работать не могут.

- А что оно такое - одно?

- Мозг, - Валерия помолчала. - Мозг, который знает высшую цель.

- Херня, - задумчиво проговорил Юлдасов. - Глобалистская пропаганда.

- Глобалисты хотят смешать клетки печени с клетками почек, потом добавить туда нервной ткани, и посмотреть, что за кисель получится.

- Значит, мы сейчас как кисель в стакане?

- Нет, думаю, что всё-таки как зародыш в пробирке. Знаете, есть такая стадия у зародыша, когда органы уже есть, но это еще не единое существо.

- И головы нет?

- Голова, может быть, и есть, но головой этой наш зародыш пока только ест.

- А глаза?

- С глазами проблема. Паразит, он старается к голове поближе, вы заметили? Он свою пасть с зубами в голову поместил, чтобы ничего не пропустить. Сейчас он собой все высшие функции старается заменить, в том числе и глаза. Глаза - это способность к творчеству. Глаза не только видят свет, но и излучают его. Паразиту, поскольку он свет родить не может, приходится его имитировать. Поэтому у нас вроде есть искусство, но на самом деле его нет. Ну вот, как смогла, так и объяснила.

После того, как за Валерией закрылась дверь, Юдасов подошел к зеркалу и долго рассматривал свое отражение.


8. Любовь


- Я, вообще-то, не очень фотогигиеничная, - Наденька сидела на кухне у Инги и показывала ей свежеотпечатанные фотографии. - Но вот здесь, кажется, ничего, да?

Инга одобрительно улыбалась. На фотографии была изображена женщина лет сорока на лежаке под пальмами, потом эта же самая женщина демонстрировала свой профиль на фоне египетских пирамид, и она же смеялась, сидя в низком кресле в каком-то отеле. Ноги ее в черных колготках были расставлены, как у порнозвезды, а руки кокетливо прикрывали интимную часть тела. Образ довершала коротенькая юбочка в виде балетной пачки и роскошный, украшенный пластмассовыми стразами лифчик. Роскошным он был не только по своему внешнему виду, но и по содержимому.

На кухню зашла Валерия и тоже посмотрела на фотографию.

- Это так в Египте одеваются? - спросила она.

С трудом оторвавшись от своего чарующего изображения, Наденька подняла на нее взгляд. Лицо ее сделалось обиженным и немножко злым.

- Ты что, без мужа ездила?

Наденька таинственно переглянулась с Ингой.

- Без, - ответила она нехотя.

На столе, покрытом клеенкой с подсолнухами, стоял высокий пивной бокал и бутылка пива. Инга пила из бокала, а Наденька прямо из бутылки - так ей казалось вкуснее. Здесь же была выложена горка копченой кильки и на блюдечке порезанный дольками апельсин. Валерия взяла дольку и съела.

- У самого рыльце в пушку, - объяснила, глотнув пива, Наденька. - Будешь? - она сделала жест бутылкой в ее сторону.

- Нет, спасибо, - Валерия включила электрический чайник.

Как будто вспомнив что-то, Наденька вдруг выпрямилась, многозначительно повернула голову и скосила на Валерию глаза.

- Ничего не замечаешь? - спросила она.

- А, - Валерия натянуто улыбнулась, - парик? Тебе идет.

На голове Наденьки тяжелой копной громоздились чужие волосы красновато-синеватого цвета именуемого в народе 'баклажанный', и такая же челка спускалась до глаз, оставляя пространство для зрения чуть большее, чем бывает у самой заросшей бездомной болонки.

- А что, сразу не заметно было? - Наденька чуть-чуть обиделась.

- Заметно. Просто я думала, это твои натуральные, - Валерия подавила в себе неловкость от такого наглого вранья.

- Вообще-то, у меня и свои неплохие, - от ее вранья Наденька расцвела. Она стянула с головы парик, обнажая сальные, собранные в пучок волосы. Широкие сероватые просветы кожи между прядями казались омертвелыми. - А парик - это чтобы шапку не носить.

Закипел чайник. Валерия заварила себе чай и подсела к столу. Инга сидела молчаливая, грустно поглядывая то в свой бокал, то на подругу.

Наденьке бросилось в глаза, что апельсиновых долек на блюдце уже не осталось. Все они были съедены Валерией. Тогда Наденька сняла со спинки стула свою сумку и достала из нее еще два апельсина.

- На, подрежь, - кивнула она Валерии, - только помой.

Инга значительно посмотрела на дочь. Хоть Валерия уже и вышла из детского возраста, Инге всегда становилось неловко, когда она забывала сказать 'спасибо'.

Валерия помыла апельсины. Они были с толстой лоснящейся шкуркой в мелкую пупырышку, символизирующей так ненавидимый всеми женщинами целлюлит. Но разрезанные на дольки и выложенные на блюдце, апельсины уже потеряли свой грустный намек.

- Ну и как там, в Египте, - продолжала расспрашивать Валерия, - что едят, что пьют, как развлекаются?

- Развлекаются хорошо, - Наденька сделала длинную паузу. - Кушали мы тоже хорошо. Там дают такие браслеты на руку, и можешь в ресторане брать все что хочешь, и выпивку тоже. А у кого браслета нет, тому нельзя. Браслет - это значит все включено. Значит, по дорогим путевкам приехали. А кто без него, тот по дешевке.

- Надо же, какие тонкости.

Наденька бросила быстрый взгляд на убывающие апельсиновые дольки.

Валерия хотела что-то сказать, но тут постучали в дверь. Инга с Наденькой переглянулись - они не любили, когда кто-то непрошеный расстраивал их компанию. Стук повторился, и Инга пошла открывать.

- Это я, - донеслось из прихожей, и голос показался Валерии знакомым. Голос был таков, будто его хозяйка поперхнулась однажды куском черствого хлеба, и кусок этот остался в ее горле навсегда. - Инга, моя хог'ошая, - продолжал голос, - ты поможешь мне?

Еще не успев оценить любезную картавость, Валерия уловила запах - тот, особенный.

- Зинаида Петровна, вы?.. - слышно было, как мать, бормоча, подыскивает слова.

- Я, моя миг'ая, вот пг'ишла с тобой попг'ощаться да вещи собг'ать, котог'ые от того негодяя остались, пг'ости его бог. Должна же я чем-то компенсиг'овать. Там два ящика с книгами, компьютег' и паг'а узелков с вещами. Я вот о чем, моя милая, пг'ошу тебя: помоги мне. Постог'ожи кваг'тиг'у, пока я снесу все это вниз Аг'каше. Здесь у вас ничего оставить без пг'исмотг'а нельзя, всё выг'одки повог'уют.

- Какому Аркаше? - вышла из ступора Инга.

Зависла пауза, а потом кокетливое:

- Да ты не знаешь... я замуж вышла. Он такой человек! Я вас познакомлю. Только ты не заигг'ывай с ним, он у меня такой шалун!

Наденька на кухне прильнула к окну и с удивлением, нет - с возмущением - обнаружила у подъезда уже не новый, но довольно солидный джип. Состроив Валерии гримаску, она кивнула, приглашая и ее посмотреть.

Инга прошла на кухню, за ней последовала и Зинаида Петровна. Зинаидой Петровной, каковой ее знала Валерия, эту даму можно было назвать с большой натяжкой: спеленутая утягивающим бельем, с ярко-розовыми ногтями и ярко-белым париком, - перед ней стояла СТРАШНАЯ красавица в прямом смысле этого слова. Куда подевалась семидесятилетняя старуха с седыми космами, которая беспрестанно жаловалась на жизнь и стонала о своих болячках? Теперь над фигурным изгибом талии возвышалась поднятая корсетом грудь, парик вздыбился на голове блондинистыми волнами, а ягодицы - еще вчера две бесформенные разлепёхи - усилиями портных и галантерейщиков были приподняты и закреплены на соответствующей для них высоте.

Наденька ахнула. Она ахнула про себя, так что на лице ее отобразилось лишь: 'О-о-о!'

Валерия поморщилась и сказала:

- Здравствуйте.

- Здг'авствуй, моё дитя, - из-под накрашенных губ сверкнула белоснежная улыбка. - Что, не узнаешь тётю Зину?

В детстве Валерия называла Зинаиду Петровну 'бабой Зиной', и это внезапное превращение в 'тётю' удивило ее.

- Вы ослепительны! - ответила вместо нее Наденька. - Боже, какое боди! Потрясающе на вас сидит. Дорогое?

- Ой, не спг'ашивайте, Надинька. Такие деньги, такие деньги... Кг'асота тг'ебует жег'тв.

- Вы присаживайтесь, - Инга пододвинула Зинаиде Петровне стул.

- Спасибо, моя милая.

- Чаю?

- Нет, моя хог'ошая, я только так, на минутку. Попг'ощаюсь с этим домом и поеду.

- Что же вы, совсем уезжаете?

- Совсем.

- Далеко?

- У мужа дом в Кг'ыму. Сюда я уже не вег'нусь, - Зинаида Петровна посмотрела на Ингу прощально-сочувственным взглядом. - Как вы здесь, бедные, останетесь, на этой помойке, - она покачала головой.

'Почему я так ненавижу Зинаиду Петровну? - подумала вдруг Валерия, - Ведь ничего плохого лично мне она не сделала'.

Но глаза ее были как чирьи - несмотря на то что Зинаида Петровна никому и никогда ничего плохого не сделала. Белки - выпуклые мутные студни, хранили в себе по ложке гноя, а зрачки - две назревшие черные головки - угрожали брызнуть во внешний мир отравой и зловонием.

- Да как вы решились так вдруг? - спросила Инга. - Среди чужих людей... 'На старости лет', - хотела добавить она, но вовремя остановилась.

- Да как, моя милая... Сг'еди чужих людей иной г'аз лучше, чем сг'еди своих. У меня пенсия, у него тоже, его дети помогают... А живем мы хог'ошо - кушаем, что хотим!

Валерия старалась не смотреть на Зинаиду Петровну, но взгляд ее то и дело натыкался на большой дряблый жировик в районе подмышечной впадины. При каждом мелком движении он подрагивал, обозначая границу утягивающего корсета.

Гостья хотела еще что-то добавить, но вдруг поспешно встала.

- Ну все, пог'а. Пг'ощайте, мои милые, - она оглядела компанию женщин так, как победительница конкурса красоты оглядывает своих менее удачливых товарок, и направилась к выходу.

- Подождите, - Валерия вдруг вскочила, - я вам помогу.

Зинаида Петровна посмотрела настороженно.

- С вещами. Вещи вниз... вам ведь одной тяжело, - и, не дожидаясь согласия, вышла вперед нее.

- Что любовь с человеком делает... - сказала Наденька вслед уходящей Зинаиде Петровне.

Валерия взяла самое тяжелое, что было - старый электронно-лучевой монитор на пятнадцать дюймов. Обхватив его обеими руками и выглядывая дорогу перед собой, она спускалась по ступеням. Зинаида Петровна с узелками недовольно пыхтела позади.

Джип с тонированными стеклами никак не отреагировал на появление Валерии с монитором в руках. Она стояла, разглядывая его черный замызганный бок. Когда спустилась Зинаида Петровна, послышался щелчок открываемой двери, и монитор, а также узелки были сгружены на заднее сиденье.

- Я сейчас, - сказала Валерия и побежала вверх за оставшимся в квартире системным блоком.


Когда она вернулась, Зинаида Петровна зло разговаривала с водителем, который приопустив стекло, смотрел на нее через узкую щель. Щель захлопнулась, но Валерия успела поймать взгляд его мертвых глаз.


***


- Ты не права, - говорила Инга утром, помешивая чай. - Ты его совсем не знаешь, а говоришь с такой уверенностью.

Валерия налила себе в чашку кипятка и бросила туда кусочек лимона - с некоторых пор она стала пить этот напиток. Косой солнечный луч из окна упал на ее лицо.

- Мам, ты можешь считать всё это выдумкой, но твой Шура больше не придет. Забудь о нём навсегда.

- Мне кажется, это был сон. Теперь этот сон всё дальше и дальше, и скоро он сам забудется, как бывает со всеми снами.

- А тебе этого не хочется?

- Не важно, - Инга опустила глаза.

- Вот видишь. Я хочу понять тебя, а ты - не важно. Тогда больше не жалуйся, что я с тобой не разговариваю.

- Лера... тебе трудно понять. Я всё думала...

Валерия напряглась.

- Что ты думала?

- Мне... как-то грустно. Без этого сна жизнь будет совсем пустой.

- Ты влюбилась?

- Ой, не говори таких слов! Просто, понимаешь... с ним как-то всё легко. С ним жизнь кажется другой, какой-то такой... о которой ты давно мечтала, но боялась себе позволить.

- В каком смысле?

- Ну... это ничего конкретно, просто... всё становится так красиво. Даже самые уродливые люди начинают казаться хорошими, и ты понимаешь, что жизнь - подарок.

- Я думаю, - хмуро отозвалась Валерия, - это перекос зрения. Не надо терять почву под ногами, мама. Этот Шура... ладно, - она махнула рукой, как бы оканчивая разговор.

- Я же говорила, что ты не поймешь.

- Нет, я тебя отлично понимаю. Ты думаешь о себе - прекрасно!

- Я не думаю о себе.

- Ты думаешь о себе! А он - заберет у меня жесткий диск!

- Какой диск? А, диск. Ну и что? Да ты сама ему отдашь, как только увидишь. От него ничего утаивать невозможно. Это такой человек...

- Ты говоришь словами Зинаиды Петровны!

- Да?

- Мама, неужели у тебя совсем нет своего Я?

- При чем здесь моё Я?

- Как ты можешь цеплять разные чужие словечки! От Надьки этой - дуры, и вот теперь... от Зинаиды Петровны!

- Ну и что же я такого сказала?

Валерия опять махнула рукой.

- А что тебе этот диск, так дорог?

- Дорог, - она надулась и отвернулась к окну.

- Чем же он тебе дорог? Чужой диск... Ну возьми денег, купи себе новый.

- Какая ты добренькая стала.

- Лера, прекрати.

- Что-то раньше ты не спешила мне деньги давать.

- Когда это раньше? Ты моя дочь, и если тебе нужно...

- Это ТЕБЕ нужно. Мне-то хоть не рассказывай.

- Я не буду с тобой спорить. Только знаешь что, у меня тоже есть своя жизнь, и я буду жить так, как посчитаю нужным.

- О-хо-хо! Вот где прорезалось твое Я. Как разные чужие словечки хватать, так она всегда готова, а как меня послушать - у нее есть своя жизнь!

- Валерия!

- Да живи, как будто я тебе не даю.

- Не хами мне.

- Я и не хамлю, я предостерегаю тебя от неумных поступков.

- Это ты о матери так говоришь? Твоя мать, значит, недостаточно умна?

- Если ты, мама, достаточно умна, то почему позволяешь мне себя поучать?

Инга встала из-за стола.

- Ты пользуешься моей мягкостью! Но учти, с этого дня больше такого не будет. Всё, хватит! - она переступала ногами по тесной кухне. - Мать не умна. Яйцо курицу учит. Всё, хватит мне слушать твои байки. Я тоже хороша, уши развесила.

- Ну-ну. Поживи своим умом.

- Замолчи сейчас же! Еще раз скажешь такое... и я не знаю, что будет!

Валерия тоже поднялась из-за стола. Она стояла напротив матери и упрямо смотрела ей в лицо.

- Всё, - проговорила она ледяным тоном, - Больше меня ни о чем не спрашивай. Особенно про человека, который часами простаивает на нижней площадке.

- Ах ты... - Инга запнулась на полуслове, потому что дочь ее уже повернулась спиной и шагнула из кухни прочь. - Дрянь!

На что из зала донеслось:

- Это ты меня воспитала.


9. Леночка


Ветер утих, и тишина поселилась в комнатах. Она освоилась в тесных закутках, образованных плохой планировкой и нелепо стоящей мебелью, в узких темных коридорах, в складках штор, что висели по сторонам окна как спущенные флаги, и даже в мерном тиканье часов. Квартира на третьем этаже небольшого панельного дома была переполнена тишиной. Резкий крик птицы за окном хотел потревожить ее, но тишина была сильней, и крик прозвучал так отдаленно и слабо, что никого не испугал, а наоборот - от него ночь сделалась еще прекрасней. Стояли последние, внезапно нахлынувшие теплые дни, которые только и бывают перед настоящими холодами.

Вова открыл форточку. У него была эта привычка - не спать часов до двух, потом лечь в кровать, подумать о чем-то хорошем и медленно-медленно, так, что иногда он улавливал сам этот момент, отойти ко сну.

Но сегодня почему-то не спалось. Ему подумалось вдруг, что осень похожа на любимую женщину, которая тебя обманула. Он вдохнул поток чуть горьковатого осеннего воздуха. Что-то тревожило его... Леночка? Сегодня она приехала из училища очень поздно - так поздно, что было уже темно, и Вова начал переживать. Она и раньше задерживалась у подруг в общежитии, а то, бывало, их оставляли работать в швейном цеху во вторую смену - с двух до восьми. Нельзя сказать, что в такие дни он сохранял полное спокойствие, но все же не было этого тошнотворного червячка внутри, который не давал ему уснуть.

У Леночки были золотые волосы и бледная, болезненная на вид кожа. Говорят, что возраст женщины вернее всего угадывается по шее и рукам, но на каком-то этапе своих познаний Вова понял, что это неправда - возраст женщины лучше всего виден по ее волосам.

Сидя в городском автобусе он любил рассматривать макушки пассажиров, а особенно пассажирок. Интрига была в том, чтобы не смотреть на их лица, когда входишь, а потом, усевшись сзади, медленным взглядом обводить каждую голову и дорисовывать лицо.

Вот суперкороткая стрижка с торчащим на затылке ежиком, призванная сообщить ее обладательнице очарование ранней юности. Такие стрижки обычно делают стареющие женщины. По неестественно черному цвету волос можно предположить, что ей слегка за тридцать - она еще не научились деликатно скрывать первую седину. Цвета тридцатилетних, как последний порыв уходящей молодости, часто отличаются радикальностью: угольно-черный, ярко-рыжий и кукольно-белый.

А этой за пятьдесят - она платиновая блондинка а-ля Мэрлин Монро, только с заметно отросшими седыми корнями. От долгого и беспощадного обесцвечивания волосы ее выглядят, как выжженная солнцем трава.

Аккуратная прическа женщины под сорок: цвет естественный, укладка продумана и очень натуральна. Вьющиеся темно-русые пряди как будто сами собой легли в небольшую изящную копну.

Двадцать с небольшим: очень модная и очень агрессивная стрижка; волосы мягкие, но она старается придать им жесткость, чтобы лучше держали форму, и по тщательно закрепленному завитку, который украшает висок, видно, что девушка уже устала ждать.

Почему он столько знал о них? Вова представлял себе лица женщин и обычно не ошибался, если не в самих лицах, то в их выражении.

Он почти не имел близких отношений с женщиной до того, как увидел этот замечательный затылок. Такой затылок мог принадлежать только очень молоденькой девушке, пятнадцати или, самое большее, шестнадцати лет. Вокруг гладко причесанной головы золотился легкий пушок. Бывает такое необыкновенное явление: девушка уже повзрослела, но из-под волос растет еще тонкий, светлый подпушек, как у маленьких желторотых птенчиков. К восемнадцати годам подпушек огрубевает, превращаясь в полноценные волосинки, и милая полудетская прелесть сходит на нет. Цвет таких волос никогда не бывает однородным, и если даже это брюнетка, все равно присутствуют светлые переливы.

Но в этот раз была не брюнетка, а самая настоящая блондинка. Вова смотрел, как ветер из окна вздыбил занавеску, и золотистый ореол затрепетал на ветру. Вот ветер совсем расшалился: он поймал длинную прядь и вертикально подвесил ее в воздухе. Несколько секунд она подрагивала в таком положении, потом мягко опустилась. Девушка пригладила волосы рукой. Но сквозняк снова поднял их в виде веера и все перепутал. Вова любовался этим веером, краем сознания отметив, что пропустил свою остановку.

Он не вскочил с места и не начал запоздало пробираться к выходу, а вместо этого ощутил на своем лице беспричинную, блаженную улыбку. Спустя еще десять минут Вова подумал, что было бы хорошо, если бы этот автобус от чего-нибудь заклинило, и он продолжал бы двигаться по кругу вечно. Вот уже проехали мост, оказавшись на том берегу Кальмиуса, и только тут он заметил, что все еще смотрит на затылок девушки, но по установившейся у него привычке не старается дорисовать лицо.

Объявили конечную. Он почувствовал легкий укол в сердце и с неверием в то, что все это вот так ничем и закончится, пошел к выходу. Девушка оставалась сидеть. Что-то задерживало ее: по-видимому, это была объемная сумка в ногах, которую она никак не могла вытащить в проход. Наконец она бросила свои попытки и стала пережидать поток пассажиров, чтобы, никому не мешая, выйти в самом его конце.

Вова продвигался очень медленно, с каждым шагом отмечая новые, едва уловимые ракурсы ее головы. Вот до нее осталось уже два шага - один - он напротив нее - но что это?! Резкая боль полоснула его, когда он увидел этот профиль - этот чудовищный нос на воздушном, как будто прозрачном лице. Он перестал дышать и отвернулся. Жалость и отчаяние разорвали его сердце пополам.


***


Почему он женился на Леночке? Ведь всякое отклонение от совершенства так больно ранило его. Но с этих пор Вова начал задумываться, что неплохо бы где-нибудь работать, чтобы иногда иметь возможность баловать юную жену. Стареющей маме он один был не в тягость, но теперь они жили на ее пенсию втроем, и надо было что-то решать.

С утра мама сварила ему два яичка всмятку и разогрела вчерашний куриный бульон. Она договорилась со старой подругой, чтобы та устроила сына 'на плитку'. Мама сама пригладила ему волосы, оправила воротничок рубашки, топорщившийся под стареньким пуловером, и невидимо, когда Вова уже обернулся к выходу, перекрестила.

Он шел переулками туда, на край города, где заканчивается асфальтная дорога и начинается грунтовка вперемешку со щебнем. Ветер вздымал клубы пыли и сыпал ею в глаза. Перед ним оказались железные кованые ворота со звонком вверху.

Подругу, которая продолжала работать в отделе кадров, будучи уже на пенсии, удивило, что к тридцати годам Вова имеет всего лишь несколько месяцев трудового стажа, но, помня добрые отношения с его матерью, она приняла его помощником формовщика.

Пробыв неделю в помощниках, Вова погрузился в тоску. Серые заливочные формы, серая бетонная смесь, заливаемая в них, серый свет, проникающий из огромных мутных окон, подавляли его. Сам воздух, которым он дышал здесь, казался ему серым; матерные разговоры рабочих отбивали желание жить. Глаза его потускнели, под ними обозначились серовато-синие провалы, и домой он приходил с мученическим выражением на лице. Мама вздыхала, ставила на стол борщ и кашу и смотрела, подперев щеку, как он ест. Как-то раз по ее морщинистому лицу скатилась одинокая слезинка, но она быстро смахнула ее рукой.

Утром следующего понедельника Вова на работу не вышел. Мама ничего ему на это не сказала, а только накормила и по привычке пригладила волосы.

Леночка приехала из училища и затанцевала по залу, притоптывая тоненькими ножками в светлых колготках. Форма ее ног была далеко не идеальна, но они были такие длинненькие и гладенькие, что Вова умилялся, когда она надевала коротенькую юбочку. Всякий раз, словно впервые, он видел ее юность, ее радость, внимал нежному лепету полудетских разговоров и окунался в радужные девичьи фантазии, как во сны. Ему казалось, что рядом с ним живет не женщина, а маленькая пестрая птичка.

Сегодня радость ее была вызвана тем, что в училище распространяли туристические путевки на зимние каникулы, и Леночка тоже записалась. Часть суммы заплатит студенческий профсоюз, а остальное она добавит из своей стипендии. Осталась маленькая заминочка - нужно еще немного денег на питание и дорожные расходы.

Устав танцевать, Леночка уселась в кресло и посмотрела на Вову маленькими острыми глазками. При золотых волосах и бледной коже глаза она имела карие, почти черные, и это создавало такой необычный и такой притягательный для него контраст.

Вова мучительно раздумывал, где бы взять деньги. Этой ночью, отчаявшись, он представлял себя то крутым бизнесменом на вороненом джипе с пачками долларов за пазухой, то знаменитым на весь мир артистом, у которого денег куры не клюют, или, на худой конец, не крутым и не знаменитым, но все же толстосумым заробитчанином, вернувшимся с европейских заработков.


***


Леночка стояла у калитки ветхого дома и щурилась на незнакомца.

- Мужчина, угостите сигареткой, - попросила она.

Близстоящее дерево сыпануло на нее горсть желтых листьев. Леночке на миг почудилось, что она принцесса на балу... нет, лучше на свадебной церемонии. Они с женихом выходят из церкви, а коридор гостей по обеим сторонам сыплет на нее золотые монеты...

Этот образ пронесся в ее голове так стремительно, что едва ли Леночка осознала его. Она лишь выпрямила спину, приосанилась, и в повороте ее головы и во всей постановке фигуры появилось больше достоинства.

- Не курю, - ответил между тем незнакомец, едва взглянув на нее.

Он стоял, засунув руки в карманы черного узкого пиджака, и будто поджидал кого-то. Во всяком случае, взгляд его скользил поверх Леночкиной головы и поверх крыши уродливого сарая, что стоял поодаль.

- Не курите? - удивилась она и состроила улыбочку.

Во рту ее показались два ряда острых зубов, каждый размером с мелкую жемчужинку. Жемчужинки были довольно крепкие на вид и испускали легкое перламутровое сияние. Это были зубки молоденькой и очень здоровой рыбки-пираньи.

Мужчина удостоил Леночку взглядом. Он скользнул по ее фигурке, чуть задержавшись на тоненьких ногах, споткнулся о маленькую бархатную юбочку и, наконец, обратился на лицо.

- Не курю, - сказал он мрачно. - И тебе не советую.

Леночка с жадностью впитывала этот взгляд. Но в голосе его слышалось такое обидное безразличие!

- Кто не курит и не пьет, тот здоровеньким помрет, - весело отчеканила она.

- Что ты здесь делаешь? - спросил он строго.

- Я? У меня здесь назначена встреча, - Леночка помолчала, ожидая его реакции, и, не дождавшись, добавила: - С одним человеком.

Он посмотрел на нее внимательно.

- Знаете, что это за человек? Это великий маг! Он может перевоплощаться в разных животных, и еще он может умирать, а потом оживать! Завтра он дает представление, и я буду в нем участвовать. Мы вместе работаем.

Леночка потупилась и устремила взгляд на свои ботиночки: по коже кремового цвета золотились тонкие витиеватые узоры, и от этого казалось, что ее ступни присыпаны легкой золотистой пыльцой. На щиколотке блестела крупная пряжка со стразами. Леночка подцепила носком иссохший листочек, отбросила его, как бумажный комок, и посмотрела на незнакомца. Каблучки ее при этом легонько цокнули.

- Где ты работаешь?

- В цирке... А вы что здесь делаете?

- Живу.


***


Здесь было полутемно и немного страшно. Деревянный пол скрипел половицами, и щурилось тусклым светом окно. Мебели почти не было. Комната зияла пустотой и чистотой. Он предложил ей стул, сам устроился напротив, отгородившись старым письменным столом.

Леночка смотрела на мужчину и, всегда такая находчивая, в первые минуты не знала, что сказать. Ее новый знакомый покачивал носком черной лаковой туфли. Лак на ней давно потускнел и кое-где облупился. Она разглядела подратую подошву, мужчина поймал ее взгляд, однако ноги не убрал.

Маниакальной страстью Леночки были знакомства. Бывало, целыми днями бродила она по городу в поисках пищи для своего воображения, и если бы существовало такое понятие как патологическая эмоциональная ненасытность, оно описывало бы Леночку как нельзя лучше.

Охотней всего на знакомство шли мужчины. Но сегодняшний был не совсем то что надо. С того момента, как он в первый раз взглянул на нее, и до того, как она очутилась у него дома, с мужчиной не произошло никакой перемены. Взгляд его не затуманился похотью, лицо не размягчилось в сладострастной гримасе, глаза смотрели мрачно и отстраненно.

- Вы не представляете, что мне пришлось пережить, - заговорила Леночка, продолжая начатый еще во дворе монолог. Она поёрзала на стуле - ей нелегко было говорить под таким неуютным взглядом. - Угостите кофейком? - перебила она сама себя, стараясь собраться с духом.

- Только кипяток.

- Можно и кипяточку, - мило согласилась Леночка.

Он поднялся, неловко отодвинув стул, прошел на кухню, чуть-чуть согнувшись под аркой. Это была комната-студия: кухня, соединенная с залом при помощи арки, которую аркой можно было назвать лишь условно. Проход, вырубленный в стене в виде неправильного четырехугольника, был обрамлен грубооструганными досками.

Незнакомец прошел сквозь арку торопливо, как будто пряча свой высокий рост. Все движения его были резкие и не вполне рассчитанные. Черный под горлышко пиджак топорщился грубыми заломами.

'Почему он не снимет пиджак'? - подумалось Леночке.

Когда мужчина вернулся и поставил перед ней чашку, из-под рукавов его выглянули синие, не очень свежие манжеты рубашки. Но сочетание синего с черным не выглядело на нем безвкусно.

- Я сама из Камышовки, - продолжила Леночка. - Знаете такой город?

- Знаю.

- Обо мне прослышали здесь, в Донецке, и пригласили участвовать в шоу. У меня ведь страшно развиты экс-тра-сен-сорные способности, - проговорила она по слогам. - А летом я вышла замуж, ха-ха! Представляете?

Он кивнул.

- Мой муж - известный дрессировщик тигров. А я теперь его помощница. Владимир Глимбовский - слышали? Нет? Вы не могли не слышать. Владимир и Елена Глимбовские! - выкрикнула она драматически и посмотрела на своего собеседника.

Впечатления это не произвело. Но его холодность воодушевила Леночку еще больше.

- Вы не представляете, что такое тигр, ах! - она расширила глаза, - Это такой зверь! Просто ужас. Когда входишь в клетку, он смотрит на тебя... вот-вот набросится. Я тоже смотрю ему в глаза, - при этом Леночка взглянула так, будто перед ней сидел действительно тигр, а не человек, - Так мы стоим и молчим, и если он переборет - я пропала! Моя задача - загипнотизировать тигра перед тем, как войдет муж. На моих глазах он сожрал человека, потому что тот не выдержал его взгляда. А Вы смотрели когда-нибудь в глаза тигру? - спросила она и тут же, нисколько не интересуясь ответом, продолжала: - У нас есть свой номер, мы два года репетировали. Вова подносит ему кусок мяса, тигр разевает пасть, а я кладу туда голову. Мы ездили с ним во Францию, нам аплодировали стоя. Ах, Париж... мое фото напечатали на первой странице этого, как его... во... 'Вог'! Потом мы поехали в эту... Ниццу. А вы были в Ницце? Какой там океан, а пальмы! Я каталась на дельфине. Вы не представляете себе, что это такое... Конечно, мой муж простой дрессировщик, но... вы понимаете? - она таинственно заглянула собеседнику в глаза. - Понимаете? Это все он. Да-да, - Леночка закивала головой, - Он, мой любовник, устроил нам это путешествие. Я не буду называть его имени, хотя вы, наверное, слышали его... - она загадочно примолкла, но, не выдержав даже самой краткой паузы, выпалила: - Брит!

Она произнесла это известное в городе имя и уставилась на своего нового знакомого, желая прочесть в его лице какую-нибудь реакцию. Реакции не было. Черный истукан сидел перед ней, не шелохнувшись.

Леночка отпила маленький глоток остывающего кипятка.

Что-то в этой комнате было от присутственного места. Вот только что именно, она никак не могла понять: не голые выбеленные стены и не старые деревянные стулья... На одном из них сидела она, чувствуя жесткую неприветливую спинку, остальные выстроились по-над стеночкой в ряд, словно ожидая посетителей. Отсутствие ковра на полу? - нет. Тогда, может быть, одинокая лампочка на витом шнуре, которую хозяин квартиры задевал, проходя, головой? В углу она заметила гору книг, сваленных, как попало, в одну кучу. Опять не это.

Леночка не переносила пауз в общении, поэтому, делая свои попутные наблюдения, она не переставала говорить:

- Вы, наверное, заметили? Я внутчатая племянница Жанны Агузаровой, - она повернулась к собеседнику в профиль. - Да-да, той самой знаменитой певицы. Она сейчас живет в Америке. Меня к себе зовет, - Леночка потянулась в истоме и оправила задравшуюся юбочку - она не привыкла больше пяти минут спокойно сидеть на месте. - Но я не поеду. Муж... да и любовник... они меня не отпустят, нет, - и покачала головкой на тоненькой шее.

Теперь она поняла, что в этой комнате производило на нее такое гнетуще-казенное впечатление: стол стоял недалеко от окна; мужчина сидел за ним так, чтобы окно, находящееся за его спиной, освещало посетителя, а не его самого. Сам же он смотрелся как сероватый, грубо очерченный на фоне окна силуэт.

К шестнадцати годам Леночка уже научилась читать взгляды мужчин, но этот ей прочесть никак не удавалось. Она опустила ресницы и задумчиво прочертила носком ботинка по голому полу. Ее новый знакомец продолжал сидеть без всякого выражения на лице.

Тогда Леночка встала, изящно обогнула стул и направилась к большой книжной куче. Она медленно шла через пустой зал. Бархатная юбочка обтягивала стройные бедра. Ткань была не простая, а с искрой, и эта искра бросала в унылую комнату тонкие загадочные блики. Каким-то шестым чувством, свойственным только женщине, Леночка угадала, что он смотрит на юбочку, не сводя глаз. Тогда она остановилась, стоя к нему спиной и, притворившись, что рассматривает книги, слегка наклонилась вперед. Изображая близорукий взгляд, она водила пальчиком по корешкам, читая вслух: 'Фэ Мэ Достоевский. Преступление и наказание'. Тоненький пальчик скользил от корешка к корешку, юбочка подрагивала, голос Леночки плавно перешел на шепот...


***


Они шли по мосту через Кальмиус. В надвигающихся сумерках горели желтые фонари, а из-под ног у них вспархивали птицы.

- Как здесь романтично... - сказала Леночка. - Люблю этот мост.

- Что в нем романтичного?

- Вода. Она течет у нас под ногами. Мы идем как подвешенные в воздухе!

- Вода здесь не течет, она стоячая.

- Если тебе не нравится здесь, мы можем поехать ко мне.

- А твой муж?

- Он в командировке.

- Как в анекдоте.

- Не веришь? Он поехал в Африку за новой партией тигров. Ему одному доверяют выбирать. Сейчас он ездит по джунглям с такой специальной винтовкой. Увидит тигра - бах! Тигр наповал. А в винтовке знаешь что? Снотворное. Он возьмет тигра, оттащит его за ноги в машину и нового выслеживает.

- Опасная работа.

- Ужасно! Но сейчас ко мне переехала моя бабушка. Когда она рядом, мне не так тоскливо без него. А так бы я не знаю, что делала.

- Значит, ты живешь с бабушкой?

- Да... сейчас пока. Пока муж не вернется из Африки.

- Ясно.

- Ну что, едем?

- А бабушка меня не испугается?

Леночка остановилась. Она смотрела на него снизу вверх, и ее глазки выглядели в таком положении как две узенькие черные щелочки - щелочки эти поблескивали.

- Почему это ей тебя пугаться? - спросила она.

- Ты вчера была напугана.

- Я? Я никого не боюсь!

- В самом деле?

- Ни-ко-го! Вот соседи говорят, маньяк, маньяк... А я иду ночью одна, и мне так весело!

- Это зря. Какой маньяк?

- У нас вокруг дома бродит маньяк. Это так соседи говорят, но я ни разу не встречала.

- А хочешь встретить?

Леночка пожала плечами.

- Куда ты ходишь ночью?

- Никуда. Я просто ночь люблю, ночью так таинственно, так страшно...

- Ты же ничего не боишься.

- А! ты не понимаешь. Мне страшно до того, что весело!

Он остановился и внимательно посмотрел на нее. Леночка засмеялась.


***


- Проходи, бабушка спит. Не шуми

- И не собирался. Сам люблю быть незаметным.

- Вообще она глуховатая.

Леночка провела гостя в зал и усадила на диван. Сама села рядом и с минуту смотрела на него, не отрывая глаз. Она рассматривала своего нового друга, как рассматривают маленькие дети взрослых людей: темные лоснящиеся волосы, твердый подбородок и прямой заостренный нос. Сделав свои наблюдения, Леночка поднялась и без всяких объяснений вышла.

- У меня большие связи, - сказала она, вернувшись с подносом, на котором стоял чай. - Ты даже не представляешь, - Леночка расставила чашки на столе и открыла коробку сахара. - Несколько лет назад меня познакомили с одним знаменитым хирургом. Ну, ты понимаешь... с пластическим хирургом. Доктор Борщевский, - наверное, слышал? Нет? Ничего удивительного. Это имя простым смертным неизвестно. Он долго уговаривал меня прийти к нему на э-э-э... прием. Я согласилась. О, какая у него клиника! Все белое, белое вокруг и, знаешь, такое блестящее! Так и сияет! А кабинет! Ты не представляешь. Там такое кресло, садишься на него, а оно раз - и как кровать! Он так и впился в меня глазами. 'Что вы хотите'? - говорит. А я: 'Нос. Надо чтобы он был поменьше'. Ну, потоньше то есть. Он у меня и так тонкий, но ты понимаешь... я хотела, чтобы это было аристократично.

Крохотными острыми зубками Леночка распиливала кусок сахара. Звук при этом стоял ужасный, но кусочки сахара, исчезающие в маленьком ротике, выглядели аппетитно. Ее гость довольствовался тем, что пил чай без ничего. Грызть сахар он не умел, а ложечку ему никто не предложил.

- Он берет молоток, деревянный такой, и - бах! Как даст мне по переносице. Кровища так и хлещет. Я в слезы, он давай меня утешать. Сказать честно, умолял меня на коленях стать его любовницей. Тут же, в кабинете. Я долго думала... ну и ты понимаешь... я была... как бы это сказать... в общем, я отдалась ему... первому! О, это была ужасная связь. Я чуть не пропала, я умоляла его не любить меня - не любить так сильно. Я предчувствовала другую, трагическую судьбу, но он не верил! Каждый день приезжал ко мне на машине, а я тогда жила еще в Камышовке, и во мне открылся страшный экс-тра-сен-сорный дар. А машина у него знаешь, какая? Феррари кабриолет. Красная такая, с откидным верхом. Каждый день, нет, каждое утро у моей постели был огромный букет цветов. Розы... Он привозил обычно розы. Потом я долго думала, выходить за него замуж или нет... Как я страдала! Но этой связи не дано было осуществиться. Я была его роковой женщиной. Он так и сказал: 'Ты, Леночка, роковая женщина'. Меня аж всю затрясло. Я ему сказала: не люби меня так сильно, я принесу тебе боль. Но он не слушал. И тогда... тогда... у нас был бы ребенок! Я хотела оставить его, но он внезапно охладел, я была в отчаянии. И вот однажды вечером я наглоталась таблеток. Я никому не хотела портить жизнь. Я была благородна, ведь во мне течет дворянская кровь, моя родословная восходит к царской семье...

На лице Леночки играло вдохновение. Щеки подернулись нежным румянцем, глаза заблестели и сделались как два черных агата. С неописуемой силой устремились они на гостя, как будто хотели проникнуть под его черепную коробку. Как бы ни упивалась Леночка собой, в какой бы восторг не приходила от тех картин, что рисовало ей воображение, какая-то доля ее рассудка всегда оставалась трезвой и логически-безукоризненной. Она не переставала анализировать реакцию собеседника, постановку его рук и ног, взгляд; со скрупулезностью дознавателя отмечала малейшие изменения в лице.

- Так что же ребенок? - перебил он.

- А! Ребенок... Это было так трагично. В общем... я наглоталась таблеток. Я хотела заснуть и проснуться в другом, другом, - прекрасном мире! Без этих... В общем, меня спасли. И знаешь кто? Мой будущий муж. Он как раз проходил мимо моих окон и... - тут Леночка запнулась.

То ли повествование само по себе зашло в тупик, то ли она услышала в подъезде подозрительные звуки, и ей стало трудно прислушиваться и говорить одновременно, - но Леночка замолчала. В лице её что-то неуловимо переменилось.

- Чего ты испугалась?

В дверь позвонили.

- Ой, - Леночка вздрогнула, - это Вовка.

Гость вопросительно посмотрел на нее. Она вскочила.

- Это мой муж!

Леночка суматошно обшаривала взглядом комнату, ища в ней возможности укрытия. Звонок повторился. Леночка побледнела, зрачки ее расширились, и в этот момент в поле ее зрения попала балконная дверь.

- Тебе надо уйти! - она схватила его за руку.

- В самом деле?

- Да вставай же!

Звонок повторился. Леночка сдернула гостя с дивана и вытащила на балкон.

- Это муж, это Вовка! - шептала она, глядя в его непонимающее лицо. К глазам ее подступили слезы.

- Лена ты что, в самом деле...

- В самом деле, в самом деле! Заладил одно и то же! Что делать? - она умоляюще взглядывала то на него, то на перила балкона.

Звонить стали беспрерывно. Из спальни послышались вздохи и стоны, и кто-то тяжелый заворочался на кровати.

- Это правда? - он взялся за перила.

- Прыгай!

- Ты врешь?

- Прыгай, или мне конец.

- Но почему он сам не откроет?

- Долго объяснять, прыгай!

Звонки прекратились, и теперь было слышно, как что-то заскрежетало в замочной скважине. Обеими руками Леночка схватилась за голову и замерла. Лицо ее сделалось бессмысленным, взгляд остановился - это была застывшая фигура отчаяния, готовая принять на себя небесную кару.

Он посмотрел вниз - там расстилался заброшенный палисадник. Третий этаж... не так уж низко. Перекинув одну ногу наружу, он лег животом на перила и, крепко держась, перекинул вторую. Все это произошло в те несколько секунд, пока непослушный замок проворачивался, перекошенная дверь пружинила и поддавалась под чьим-то нажатием, и, ознаменованные этими скрипуче-грохочущими звуками, чьи-то ноги переступали порог.

Теперь на узеньком бетонном бортике с той стороны балкона помещались только носки его туфлей, остальная ступня и все тело зависли над палисадником. Он взглянул на нее последний раз и опешил - в ее расширенных глазах стоял ужас... или насмешка?

- Скорей! - Леночка с трудом удержалась от того, чтобы столкнуть его.

Полет был быстрым, но неудачным: он старался сгруппироваться, перекатиться на руки и встать, но, приземлившись, понял, что не успел - резкая боль в голеностопе заставила его стиснуть зубы и глухо застонать.

Последнее, что долетело до него, были слова Леночки: 'Под нашим балконом валяется какой-то наркоман'! Незнакомый мужской голос что-то тихо ответил ей, и балконная дверь захлопнулась.


10. Мамочка


Стук раздавался снова и снова, - Валерия нервничала, прислушиваясь. Несомненно, стучали в дверь той самой злополучной квартиры: сначала деликатно, потом непрерывно.

Валерия стояла в прихожей, давно готовая к выходу: чуть подкрашенная, с новенькой кожаной сумочкой на плече, - вишневой, под цвет перчаток, - но этот неожиданный стук спутал все ее планы. Теперь она вынуждена была пережидать его, волнуясь и прикидывая в уме, кто бы это мог быть. Наконец, взглянув последний раз на часы и послав неудачливого визитера к служителям ада, она открыла дверь.

Валерия спускалась по лестнице бегом, два раза зацепившись за перила своей восхитительной сумкой и в конце марша подвернув каблук. Чертыхнувшись, она хотела пролететь мимо человека в выцветшем черном пальто, что стоял на площадке второго этажа. Взгляд его был устремлен в никуда: горечь, отчаяние и еще что-то спрятанное очень глубоко были в этом взгляде, и не вина Валерии была в том, что она случайно попала в самый его фокус.

Парень не был ни помятым, ни больным, ни уставшим, но вместе с тем он был и то, и другое, и третье. Он стоял ровно посредине площадки и мешал ей пройти.

- Вы, случайно, не по старушкину душу? - спросила Валерия, останавливаясь и пытаясь рассмотреть что-то, выпирающее у него под мышкой.

- Какой старушки? - удивленно переспросил парень.

- Зинаиды Петровны, процентщицы.

- Извините, какой процентщицы?

- Здешней квартирной хозяйки, - Валерия кивнула на дверь.

- А... - парень натянуто улыбнулся. - Нет.

- Жаль. А мне показалось, у вас под пальто уже и петелька приделана.

- Какая петелька?

- Для топора.

Парень выдавил из себя жиденький смешок.

- Вы не без юмора, - сказал он, вежливо отсмеявшись.

Валерия впилась в него глазами.

- Я извиняюсь, вас как зовут?

- Вова.

- Меня Лера, очень приятно, - она помедлила секунду. - Вова, кого же вы хотите там найти?

- Кто, я?

- Знаете что, - Валерия перегнулась через перила, воровато заглянула на нижнюю площадку, прислушалась, после чего взяла парня за рукав. - Знаете что, - повторила она негромко, - пойдемте отсюда.

Вова хотел что-то возразить и открыл было рот, но Валерия перебила его:

- Пойдемте, пойдемте.


***


- Она очень доверчивая, ее каждый может обидеть.

Валерия слушала и кивала. Они сидели в чужом дворе на вкопанных в землю больших автомобильных шинах. В летнее время шины эти служили игровыми снарядами для детей, и земля вокруг была утрамбована и посыпана песком. Сидеть на них было не очень удобно, но это было единственное более-менее чистое место.

- Я не против ее общения с мамой, но я хотел бы с ней познакомиться, - продолжал Вова. - Так значит, она здесь не живет?

- И причем давно. Когда, ты говоришь, твоя Леночка приходила к ней?

- Нет, я, кажется, не так выразился. Она не приходила к ней, то есть я не знаю, к кому она приходила. Моя жена... она человек особенный, видишь ли. Я не из тех мужей, которые... которые... Мне трудно тебе объяснить.

- Я постараюсь понять.

- Не деспот, в общем. Я за свободу отношений.

- Ну-ну.

- А Леночка, она очень общительная. Любит общаться, понимаешь?

- Понимаю.

- Но с некоторых пор я начал замечать, что общительность у нее какая-то ненормальная.

- Она общается со своей мамой?

- Ну да... нет, я не знаю. Но она сказала, что по просьбе мамы ищет одного человека.

- Какого человека?

- Какого-то, я не знаю. И поэтому должна общаться с большим количеством людей.

- Что значит 'ищет'?

- Это значит, что она все время где-то пропадает. Но как она может кого-то искать, когда ее саму искать надо!

- Об этом ты хотел поговорить с ее мамой?

- Хотел.

- А ты не спрашивал у своей жены, почему ее мама сама не ищет одного человека?

- Мамочка больна. Старенькая, немощная, ну и так далее.

- Зачем мамочке один человек?

- Он попал в трудное положение, а мамочка хочет ему помочь. Денег дать, что ли. Моя жена, я уже говорил... человек особенный. На ее рассказы положиться нельзя.

- Я, Вова, давно здесь живу, - сказала Валерия. - Нет, не так давно, - поправилась она, - мне двадцать три.

- Я думал, девятнадцать.

- Это комплимент?

- Нет, просто так.

- Ладно, речь сейчас не об этом. Я живу здесь с рождения, но не помню, чтобы у Зинаиды Петровны были дети. К тому же она очень старая, ей семьдесят с лишним. Если твоей жене шестнадцать, то...

- Может быть, ты просто не знала о ее детях? Может, они жили где-то далеко?

- А твоя жена, что, не рассказала тебе, где они все это время жили?

- Она рассказывала, но ты понимаешь...

- На нее нельзя положиться?

- Именно.

- Это затрудняет нашу задачу. А откуда ты узнал этот адрес?

- Я, видишь ли, не уверен, что это именно тот адрес. Я искал ее мать. А поскольку Леночка не говорит, я просто пошел за ней. Я шел, шел... она зашла в этот подъезд.

- Она заходила в ту квартиру?

- Да... Нет. Не знаю. Я только услышал, как она остановилась - мне показалось, напротив той двери - и ушел. Она чуткая очень, могла бы меня почувствовать.

- Но ты хотя бы заметил, сколько времени она здесь пробыла?

- Нет, не получилось. Лера, а ты, случайно, не из милиции?

- Я нет. Просто это мои соседи, понимаешь?

- Да, конечно.

- И всё-таки, что у тебя под мышкой?

- У меня? - он медленно расстегнул верхнюю пуговицу пальто, обнаружив под ним неглаженую рубашку, и вынул из-за пазухи свернутую трубочкой тетрадь - общую, в сантиметр толщиной. - Если хочешь, почитай...

Это были стихи. Вся тетрадь была исписана ими, от корки до корки - все девяносто шесть листов. Мелким-примелким почерком, не через строчку, а в каждой клеточке, как будто автор боялся, что не хватит страниц.

- Это ты мамочке нес? - спросила Валерия, рассматривая уплотненные строчки.

- Нет, издателю. Хотел зайти после, но теперь уже не пойду.

- Почему?

- Встретил тебя.

- Я здесь при чем?

- Это был знак.

- Что знак?

- Ты знак. Не расстраивайся.

- Я не расстраиваюсь! Просто очень неожиданно, когда ты становишься препятствием для чьих-то планов. Тем более в таком деле. Стихи... при чем здесь я?

- Ты здесь ни при чем. Но видишь ли, поэзия - это такое дело... в котором нельзя идти напролом.

- Какой пролом? Ты решил идти в издательство, вот и иди. Ты же не собираешься брать его штурмом?

- Это почти одно и то же. В моей жизни, конечно... в моей жизни. Для меня это все равно, что идти на штурм. И о топоре ты очень кстати намекнула. Это и был знак. Слово - это оружие. Ты веришь в силу слова?

- В общем, да.

- Не в общем, не в общем! А в самом прямом смысле - веришь?

- Что словом можно убить? Нет, не верю. Никто еще при мне не умер от каких-то слов.

- Это потому что их много. А если бы слово было одно...

- Тогда что?

- Вначале было слово, и слово было у бога, и слово было бог. Все через него начало быть, и без него ничто не начало быть, что начало быть.

- Что значит эта околесица?

Если бы оно так и продолжало быть одно, а не раздробилось на миллионы, оно имело бы ту же силу, что и в начале. Бог раздал людям слова и тем уменьшил свою силу. Он больше не может творить миры, теперь мы должны их творить за него.

Творить миры?

Это значит заниматься творчеством. Каждый на своем участке жизни.

- А-а-а! Понятно. Вова, Библию в средние века написали. Ты не знал?

- Интернета начиталась... - Вова шмыгнул.

- Ладно, не обижайся.

- Я не обижаюсь.

- Лучше обратим свой взор на дела земные. Ты, Вова, чем занимаешься по жизни?

- Да как сказать... по жизни я художник, только пока никак не могу найти, в чем себя выразить.

- То есть ты художник не в смысле холста и красок, а художник вообще... так сказать, в душе?

- Примерно так. Я представляю женщин в виде картин, то есть в виде портретов. Вот, например, 'Рождение Венеры' знаешь?

- Нет.

- Не важно, - Вова вгляделся в ее лицо. - Да, ты - она. Только лицом. А телом - Грация. Одна из трех, которые стоят, обнявшись, в Эрмитаже.

- Ты и тело рассмотрел?

- Да. Я не сразу это понял, но когда ты спускалась по лестнице, я подумал: в ней ничего лишнего, ничего показного. А сейчас я вижу, что ты ожившая Грация.

- Да, Вова... А я сначала не поверила, что ты художник.

Вова смутился.

- Телефон мой запишешь? - спросил он. - На тот случай, если Леночка или... еще кто-нибудь здесь покажется.

- Давай, - Валерия достала мобильный.

- Мобильного у меня нет, - спохватился Вова, взглянув на ее телефон, - только домашний могу дать.

- Давай домашний.

Он продиктовал.

- Ты тоже звони, - она достала бумажный носовой платок и уголком помады быстро черкнула несколько цифр.

Вова взял платок, для чего-то понюхал его, сложил вчетверо и сунул в карман.


11. Поэзия


На следующее утро, еще до наступления света, Вова резко отодвинулся от Леночки, которая лежала, свернувшись клубочком, - перекатился на свою сторону постели и постарался заснуть. Это была его маленькая тайна. Когда-то, в первые дни их совместной жизни, Леночка сказала, сощурив глазки:

- Кто кого больше любит, тот к тому во сне и прижимается.

- Ну и кто из нас больше прижимается? - спросил Вова.

- Конечно ты. Ты всегда на Леночкиной половине, когда она просыпается.

Сначала он не придал этой фразе значения. Но что-то в ее тоне заставило Вову задуматься. Он испугался, как бы его слишком явная и слишком сильная любовь не наскучила ей, и стал отодвигаться по утрам. Он никогда не будил Леночку по выходным, давая ей высыпаться, сколько она пожелает.

Но сегодня было совсем другое утро. Лишь только Вова отодвинулся от Леночки, он вспомнил весь вчерашний день, а точнее, вечер. Он встал, пошел на кухню и хотел заварить себе чаю, но чай весь вышел. Тогда Вова заглянул в шкафчик, где с незапамятных времен стояла баночка из-под растворимого кофе, в надежде собрать с ее дна какие-нибудь остатки. Банка была старая, стеклянная, крышка ее припала пылью, а бока были обмазаны чем-то жирным - наверное, Леночка или покойная мама когда-то ухватили ее грязными руками. Вова отвинтил зеленую крышечку и увидел, что темно-коричневого порошка осталось совсем немного - то, что он принял за сантиметровый слой кофе, оказалось густым напылением на стенках. Слежавшиеся остатки покрывали донышко. Недолго думая, Вова вскипятил чайник и вылил кипяток в баночку. У него получилась жидкость грязно-желтого цвета по запаху напоминающая горелый веник.

Вова взял тетрадный листочек, сел за стол и посмотрел в безрадостное небо. Оно только-только просветлело тусклым серым цветом. Дожидаясь, пока желтый кипяток в баночке остынет, он вглядывался в небо и писал:


Синее небо,

Белые облака...

Не знаю, откуда у меня

Мандавошки.


Золотое солнце,

Разноцветные лучи...

Откуда у меня эти лобковые

Вши?


Зелёные листочки на деревьях,

Все оттенки зелёного на траве...

Я не знаю, где взялись

Эти отвратительные

На

Се

Ко

Мы

Е


Кипяток остыл. Он сделал два глотка и услышал, как шелохнулась Леночка.

Когда Вова вошел в спальню, она уже сидела, примостившись спиной на высокую подушку, и смотрела вперед. Леночка делала так каждый раз, просыпаясь, потому что впереди стояло зеркало. Зеркало это давным-давно было вынуто из старого шифоньера и приставлено к стене. В него Леночка и смотрелась при пробуждении, а также когда собиралась на учебу или гулять.

Вова стоял в дверях, но не входил в спальню.

- Леночка, - сказал он скорбно, - я все знаю.

Не меняя выражения лица, Леночка перевела взгляд со своего отражения на мужа.

- Я все знаю, - повторил Вова. - В тот раз я шел за тобой.

В газах ее что-то вспыхнуло и погасло.

- Да, я шел за тобой от самого того дома и... - голос его оборвался, - ты больше не можешь обманывать меня!

Лицо Леночки выражало спокойствие, но зрачки ее расширились.

- И наконец... - Вова всхлипнул, - я болен! Я болен, Леночка. И ты тоже... больна! - с этими словами он повернулся и вышел.

При слове 'больна' Леночка вздрогнула. Ее лицо застыло в холодно-удивленной маске.

Помедлив минуту, она села на кровати, нетвердой ступней нащупала старый истершийся тапочек и пошла к мужу.

Когда еще свекровь была жива, Леночка носила дома желтенький махровый халатик, в который обычно одевают маленьких девочек после купания. Но когда они остались в квартире одни, Леночка посчитала халатик пережитком, который ее стеснял, и который следовало отбросить. Старый халат и был заброшен в старый шифоньер, и она полюбила ходить по дому без ничего. Лишь пушистые белокурые волосы украшали ее с утра до вечера, да истертые тапочки на босу ногу.

Вова лежал на диване лицом к стене, и спина его тихонько сотрясалась.

Она присела на диван и погладила мужа по голове. Вова затих. Леночка принялась перебирать ему волосы на макушке. Она перебирала их круговыми движениями, не торопясь, все увеличивая радиус, по которому вела ее рука.

- Леночка... - прошептал Вова, - я негодяй.

Еще минуту он лежал, впитывая тепло ее ладони, и заговорил снова:

- Я безумец, Леночка. Какой же я дурак! Как я мог подумать о тебе... Ведь ты шла от мамочки! Это же так, Леночка?

Она молчала.

- Я обидел тебя! Унизил, оскорбил! А ты, кроткая, все мне прощаешь. Да меня по щекам отхлестать мало. Я дрянь! - он повернулся к Леночке и вжался в нее со всей силой. - И за что ты любишь меня такого!

Леночка улыбалась, глядя поверх его головы.

- Мне нет прощенья! - подытожил Вова, снова собираясь плакать.

Но Леночка крепко прижала его голову к своей худенькой груди, и он сдержался.

- Нет, нет, нет, - говорил он, крепясь, - ты святая. Святая Елена! Как много ты прощаешь мне. Я этого не стою. Не стою! Леночка, послушай, - он встал, вырвавшись из ее объятий, - я написал о нас.

Вова метнулся к деревянной тумбочке, где у него лежала заветная тетрадка, пятая по счету за все его тридцать лет, и принялся ее листать.

- Вот, Леночка, вот. Это мы... здесь мы. Я о нас написал, послушай, - он, наконец, открыл нужную страницу.


Рот мой обрамлён губами,

Твои губы обрамляют рот.

Мои щёки начинаются ушами -

У тебя наоборот:

Уши продолжаются щеками.


Нос мой украшается ноздрями,

Твои ноздри украшают нос.

Лоб мой начинается бровями -

У тебя наоборот:

Бровями лоб заканчивается.


У меня во рту всё пересохло,

Пересох от сухости твой рот.

Мой язык - почти проглоченное что-то -

У тебя наоборот:

Что-то начинает вылезать из горла!


Вова закончил и несколько минут в ожидании смотрел на Леночку. Она молчала.

- Нравится? - робко спросил он.

Леночка пожала плечами. Вова опустил голову.

- Я думала, будет что-то о любви, - сказала она тоненьким разочарованным голоском.

- О любви? Но Леночка... А о чем же это, по-твоему?

- О любви пишут не так.

- А как?

- Нежно. Ласково. Мило.

- А я разве не нежно?

- Нет. По твоим стихам видно, что ты совсем не любишь Леночку.

- По моим стихам?.. Ты ошибаешься!

- А где же здесь слово 'любовь'? - язвительно спросила она.

- Но... это вовсе не обязательно.

- Обязательно!

- Нет, ты неправильно понимаешь, что такое поэзия.

- Зато Леночка понимает, что такое любовь!

- Что же? Что это такое?! - весь вскинулся Вова. - Если моя любовь для тебя не любовь?

- Что это такое? - всё так же язвительно повторила Леночка, - Сейчас я тебе покажу, - с этими словами она встала с дивана и подошла к старенькому компьютеру.

Это чудо техники поселилось у них совсем недавно и имело электронно-лучевой монитор на пятнадцать дюймов, жесткий диск на 4 Гб и процессор Duron 600.

Леночка осторожно нажала кнопочку Power.

- Открой, - сказала она, когда компьютер загрузился.

- Что?

- Вот ту табличку, где папочки.

Вова открыл Total Commander.

- Ну, что? - спросил он.

Леночка стала водить пальчиком по светящемуся экрану, отыскивая нужную строку в списке папок.

- Вот! Почему Леночка находится между Дневник и Разное?

Вова вгляделся в желтый ярлычок и надпись рядом с ним.

- Не знаю... - проговорил он задумчиво. - Это ведь компьютер.

- Ну и что ж, что компьютер? Я видела, как ты записывал эти папочки, значит, ты подстроил!

Вова помолчал.

- Наверное, он строит все по алфавиту, - сказал он по окончании своих раздумий.

Леночка с досадой отвернулась.

- Выкрутился, - бросила она, уходя.

С расстроенным лицом Вова следил, как она, совершенно нагая, прошлепала в своих тапочках в прихожую; белокурые волосы вспархивали и опадали при каждом шаге. Было слышно, как Леночка взяла с полочки расческу и начала расчесываться.

- Если бы ты любил, - сказала она оттуда громко и выразительно, - то не стал бы компьютером закрываться, а поставил бы Леночку на самый верх!

Потом что-то тихонько звякнуло, стукнуло, щелкнуло, - это Леночка рылась в своей косметичке. Ее духи, помады, тушь, пудра и многое другое никогда не были расставлены на столике перед зеркалом, а лежали вперемешку в небольшой сумочке, которую Леночка брала с собой всякий раз, когда отправлялась гулять. Откуда добывалось всё это добро при почти полном отсутствии денег, Вова не знал, но и не спрашивал.

Недавно в ее косметичке появился предмет неприлично дорогой - роскошное золотое кольцо с крупным рубином. Камень был массивным, кровавым, но исполненное по чьей-то замысловатой прихоти, кольцо смотрелось удивительно женственно - игриво, тонко. Вова не разбирался в драгоценностях и их цене, однако кольцо его беспокоило.

- Леночка, - позвал он тихо, - откуда у тебя это кольцо?

- Ты рылся в ее вещах?

- Нет, я случайно увидел. Сумочка была открыта, а оно блестит.

- Это Леночке подарила мамочка.

Вова снова прилег на диван лицом к стене и свернулся калачиком.

- Ты ведь сегодня никуда не пойдешь? - тоскливо спросил он.

- Никуда? - ответила Леночка с вызовом, - А что мы будем кушать?


12. Look


[look]: привет

[Манюня]: привет

[look]: че не спишь?

[Манюня]: да ещё вроде рановато

[look]: для Манюни в самый раз

[Манюня]: а ты кто? как тебя зовут?

[look]: меня зовут Иван Владимирович

[Манюня]: ну тогда я Красная Шапочка

[look]: ок, просто Иван.

[Манюня]: Маша

[look]: скольк тебе лет?

[Манюня]: 12, а тебе?

[look]: 50

[Манюня]: :))).......чем занимаешься, старичок?

[look]: зубы вставные напильником натачиваю

[Манюня]: ну и как, получается?

[look]: сейчас проверим... отлично!

[Манюня]: пипец

[look]: Маша, у тебя случайно ужастика ужасного нет?

[Манюня]: нет, таким не страдаю

[look]: а что ты смотришь на ночь?

[Манюня]: мультики

[look]: а я хочу посмотреть фантастику про инопланетян, нету?

[Манюня]: нет такого, у меня только мультяшки

[look]: ладно. тогда пойду выпью кефира

[Манюня]: а я пошла пить чай

[look]: кефир вкуснее в пять раз

[Манюня]: согласна, но хочется чайку

[look]: мне по старости чай пить нельзя - потом спать не буду

[Манюня]: а мне можно - я пошла


Но Иван Владимирович не пошел пить кефирчик. На столе у него стояла бутылка водки, из которой он и плеснул себе в стопку.

Здесь же валялись наушники, в них он слушал музыку и смотрел фильмы, когда в соседней комнате спал сын. Сыну исполнилось шестнадцать, и личная и общественная жизнь выматывали его к ночи так, что он едва успевал донести до кровати свое засыпающее тело. Мать покинула их совсем недавно, и они кое-как привыкали к одинокой холостяцкой жизни.

Иван зашел на Ютуб в поисках интересных роликов, но ничего особенного сегодня не попадалось. Потом заглянул на Демотивацию, но и там было все старое, - как вдруг заметил, что Манюня снова в сети. Открыв диалоговое окно, он быстро застучал по клавишам:


[look]: опять сидишь возле компутера...

[Манюня]: нет, уже иду спать

[look]: спокойной ночи, Маша

[Манюня]: и тебе того же. Кефирчику выпил?

[look]: ага. сейчас еще отхлебну...

[Манюня]: я тоже чайку попила

[look]: зелёного хоть?

[Манюня]: как ты угадал?

[look]: от чёрного у меня изжого!

[Манюня]: береги себя

[look]: поздно...

[Манюня]: та ладно, беречь себя никогда не поздно

[look]: я и так только ем и сплю

[Манюня]: так ты трутень?

[look]: я старый старичок

[Манюня]: и сколько старичку?

[look]: я уже говорил, 50

[Манюня]: а правду?

[look]: я, когда ложусь спать, на бумажке пишу фамилию, имя и адрес, где

живу, чтобы утром прочитать и вспомнить...

[Манюня]: да уж, пичалька...


Манюня вышла. Иван Владимирович открыл ее фотку и долго рассматривал нежную русоголовую девочку. Маленький яркий ротик улыбался, и видно было, что на лице нет еще и капли косметики. Манюня же на своем экране должна была видеть фото его шестнадцатилетнего сына.

Иван лег на кровать - не раздеваясь, а только скинув обувь. Раньше он никогда не ложился одетым, но теперь он позволял себе поступать так, как ему заблагорассудится. В голове рисовался смутный образ русоголовой девочки. Он хотел удержать картинку, но слишком расплывчато было сознание, да и сознание ли это было? - так, эфемерное нечто, которое несло его, как поток.

Сегодня его дело было закрыто, и Иван устроил себе маленький праздник, а попросту говоря - напился. За закрытие дела о хулиганском нападении ему пришлось заплатить десять тысяч гривен: одну Темирбаеву и девять - ментам. Теперь он корил себя: почему было сразу не договориться с этим придурковатым стариком? Гордость не позволила - за гордость свою заплатил. И не жалко, что заплатил, а жалко, что отдал те деньги, которые отложил сыну на подарок. Никчемный отец... не умеющий зарабатывать муж... неудачник-специалист первой категории... С этими мыслями Иван заснул.


***


Сегодня Маша была другая: с ярко накрашенными глазами и большущими, словно приклеенными ресницами. Только ротик оставался нежным, детским.


[look]: привет, фотку сменила?

[Манюня]: да, а что? не нравится?

[look]: раньше была лучше

[Манюня]: как тебя зовут?

[look]: Иван

[Манюня]: я и забыла... это же дедушка Ваня, который пьёт на ночь

кефирчик....

[look]: как школа?

[Манюня]: замечательно...только я в ней не была, ездила отдыхать

[look]: ненавижу учебные заведения

[Манюня]: а я люблю, там столько друзей

[look]: а если нет друзей?

[Манюня]: как это нет, такого не бывает...... например, у меня очень много

[look]: ты девочка... у нас всё не так

[Манюня]: у меня много друзей-мальчишек

[look]: естессно! но это только до некоторых пор, с годами всё

усложнится

[Манюня]: что же тебя так жизнь побила??? в твоих словах - одно

разочарование... почему?

[look]: глупости. я трезво смотрю на вещи, а ты ещё нет

[Манюня]: я тоже ещё не пью - шутка... но очень уж хочется, чтобы всё было

в шоколаде..

[look]: так и будет!

[Манюня]: спасибо за оптимизм и поддержку.. я тебя уважаю...

[look]: чего допоздна сидишь?

[Манюня]: а что делать. в школе карантин ведь

[look]: до какого?

[Манюня]: ещё не известно

[look]: бедные родители, куда им деваться от своих детей...

[Манюня]: никуда. просто любить их

[look]: 'просто любить их'. ты в секту никакую не ходишь?

[Манюня]: конечно нет. почему ты решил?

[look]: там любят про любовь говорить

[Манюня]: а без любви никак!!!

[look]: это женщины придумали любовь, чтобы удобней было

использовать мужчин

[Манюня]: ты не веришь женщинам??? кто же тебя так???

[look]: они очень хитрые... ты их плохо знаешь

[Манюня]: но я тоже скоро стану одной из них!

[look]: не завидую

[Манюня]: надеюсь, я буду лучшей

[look]: в смысле - хитрейшей?

[Манюня]: дурак ты

[look]: я пожалуюсь на тебя модератору

[Манюня]: жалуйся

[look]: пожалуюсь

[Манюня]: давай-давай

[look]: тебя забанят

[Манюня]: делай свое черное дело

[look]: старая история, которая никогда не кончается...

[Манюня]: какая история?

[look]: девушка оттачивает свои коготки

[Манюня]: кто чего оттачивает? это ты собрался жаловаться, а не я

[look]: и при этом делает вид, что ничего не понимает...

[Манюня]: что я должна понимать?

[look]: что все отношения - просто игра

[Манюня]: игра??? а как же чувства???

[look]: ты веришь в чувства? сегодня одни - завтра другие...

[Манюня]: неправда. бывают такие, что раз и навсегда

[look]: это приманка для неокрепших душ. Нет такого объекта во

вселенной, который можно было бы любить вечно

[Манюня]: ты наверно сам проповедник какой-то...

[look]: проповедники, кстати, обратное говорят

[Манюня]: у тебя такой печальный жизненный опыт???

[look]: посмотри на своих маму с папой, у всех такой печальный

жизненный опыт

[Манюня]: я бы очень хотела такую семью, как наша.... они очень дорожили

друг другом

[look]: нет правил без исключений. а что с вами произошло?

[Манюня]: папы уже нет

[look]: без папы плохо. а у меня и мамы нет

[Манюня]: сочувствую тебе

[look]: все мы когда-то теряем своих близких... но никого из них я не

идеализирую

[Манюня]: зря...без идеала жить трудно

[look]: но возможно

[Манюня]: надо просто любить людей

[look]: родителей любить легко - мы состоим из их клеток, а как любить

посторонних?

[Манюня]: каких еще посторонних?

[look]: разных. грязных злобных старикашек, например

[Манюня]: надо попытаться понять их

[look]: так говорят те, кто не пытался понять

[Манюня]: сколько тебе лет???

[look]: а тебе?

[Манюня]: мне 12 !!!!!

[look]: а мне 50

[Манюня]: я и думаю... откуда такие умозаключения?!

[look]: вот именно! пойду спать. пока

[Манюня]: пока...


***


Сегодня самой симпатичной девочкой в сети была Katty. Он увеличил фото. Блондинка-пухляшка улыбалась с электронной фотографии, показывая белоснежные зубки.


[look]: привет, Катя

[Katty]: привет лук :)))

[look]: а ты правда Катя?

[Katty]: правда )))

[look]: это твое настоящее имя?

[Katty]: ну ты смешной чел ))))))))))))))

[look]: ок, это твоя фотография?

[Katty]: да, моя))

[look]: ты красивая!

[Katty]: спасибо большое.. оч приятно)

[look]: трудно быть красивой?

[Katty]: ахах) не считаю себя красивой..

[look]: то есть легко?

[Katty] : ) не знаю ) какой-то я считаю тупой вопрос) лучше скажи скольк тебе

лет?)

[look]: 50

[Katty]: мне тоже ))))))))

[look]: через два месяца будет 51

[Katty] : )))

[look]: но я накачанный как в 25

[Katty]: повезло)) ахах )

[look]: чем занимаешься?

[Katty]: анимэ смотрю.. а ты?

[look]: мумитроль слушаю

[Katty]: мне не оч мумитроль... есть там мож одна песня.. а так не слушаю)

[look]: я слушаю и удаляю лишние песни

[Katty]: что еще слушаешь?

[look]: всё подряд

[Katty]: я так же)

[look]: я лично хочу найти себе подружку

[Katty]: оу.. девушку или подружку? если я правильно поняла, то девушку.

[look]: девушку предпочтительно

[Katty]: и как поиски?)

[look]: пока не нашел

[Katty]: ее искать не надо.. потом как-нибудь сам встретишь ту которая

понравится)

[look]: потом это потом, а теперь тоже надо с кем-то общаться

[Katty]: надо) ну и с кем попало тоже не будешь)

[look]: я лично готов уже хоть с кем пообщаться

[Katty] : ))) ясно

[look]: а у тебя как дела в этом смысле?

[Katty]: у меня есть парень.. мы встречаемся уже довольно давно.

[look]: дней 5?

[Katty]: почти пол года.

[look]: ну и как впечатления?

[Katty]: ахах) ну у тебя и вопросы..) пипец просто)

[look]: что в них не так?

[Katty]: прямолинейные какие-то.. ну какие могут быть ощущения..) самые

обычные)

[look]: это плохо, что обычные. я ищу необычных

[Katty]: я не это имела в виду... ну ладно не важно

[look]: 'я не это имела в виду'

[Katty]: и?

[look]: не ту кнопку нажал. что-то ты меня в тупик поставила

[Katty]: эт я умею)

[look]: я думал с девушками общаться необычно, но наверное это не так

[Katty]: ты что никогда в жизни ни с кем не общался?)

[look]: можно сказать, что нет

[Katty]: чего необычного ты ждешь? например)

[look]: ну логика другая, желания, взгляд на вещи...

[Katty]: аа...ну даже не знаю что сказать. может быть и разные, а может быть и

одинаковые.

[look]: ладно, пока

[Katty]: пока.


13. Саодат


С утра позвонил Вячеслав Павлович с историко-географического. Это был единственный коллега, с которым Иван Владимирович непринужденно общался. И хоть разница в возрасте у них составляла двадцать пять лет, Иван ее не чувствовал. Вячеслав Павлович деликатно поздравил его с 'благополучным завершением ранее начатого дела', в связи с чем Иван сначала напрягся, но потом сказал 'спасибо' и перевел разговор на другое.

Итак, несмотря на отдельную сумму, доплаченную за то, чтобы не сообщали на работу, информация все же просочилась... но поскольку была она неофициальной, то - плевать. До ректора ему все равно не дорасти, а для простого преподавателя, каким он продолжал оставаться в свои пятьдесят, и такая репутация сойдет. Да и Вячеслав Павлович, в принципе, человек, не болтливый.

Ближе к вечеру позвонила диспетчер и сообщила об изменениях в расписании на завтра: вместо второй пары у него будет нулевая и первая, а после - окно. Не очень приятно. Лучше бы, конечно, пораньше отстреляться да уйти.

Иван зашел на почту. Кроме спама сегодня ничего не было. Иногда он просматривал спам - несколько сообщений наугад, а чаще удалял их все скопом. На этот раз он открыл третье сверху из списка.


ЗДРАВСТВУЙТЕ, МОЙ ДОРОГОЙ ДРУГ ИВАН!!!

Как Вы, мой дорогой друг? Я точно знаю, что это Вы - ИВАН. Вы не представляете, как я соскучилась по Вас. Иван, Вы же учились в Самаркандском университете? Ответьте, прошу Вас.

Это я, Саодат. Хоть чуточку помните меня? Вы тогда так неожиданно уехали из Самарканда, даже не оставили адреса. Ответьте, Иван, это Вы? Я хочу с Вами переписываться. Простите меня... ПОЖАЛУЙСТА, ОТВЕТЬТЕ МНЕ и напишите о себе и о своей семье. До свидания. Ваша Саодат.


Саодат... неужели время делает петли?


Здравствуй, Саодат, - написал он спустя четверть часа.

Конечно, я помню тебя (ты мне даже снилась несколько раз). Из Самарканда я уехал не так уж неожиданно. Я жил там в маленьком домике возле типографии на Ахунбабаева. Жаль, что ты не была у меня в гостях. Это ты уехала неожиданно в свой Карши (или куда?)

Под старость лет от меня ушла жена. Наверное, так судьба покарала меня за плохое отношение к женщинам. Но есть сын, ему 16 лет.

Как сложилась твоя судьба?

До свидания.


Иван исправил пару ошибок, подчеркнутых красным, отправил письмо и пошел чистить зубы. Каково же было его удивление, когда спустя всего десять минут в его электронном ящике уже лежал ответ:


Приветствую Вас, дорогой Иван!

Я очень счастлива, что вновь могу хотя бы переписываться с Вами, для меня это большая радость. Тогда, много лет назад, потеряв Вас, я пребывала в сильной меланхолии. Я была глупа, думая, что мы с Вами всегда будем где-то рядом, и будем дружить. Как бы я хотела сейчас оказаться рядом с Вами, услышать Ваш голос, увидеть Вас и почувствовать Ваше дыхание... о боже, я бы просто опьянела!

Иван, Вы для меня родной человек. Я полюбила Вас искренне и без всякой корысти, я заболела Вами с первого знакомства. Вокруг Вас тогда было столько красивых девушек, и все они были влюблены в Вас. Я не претендовала на роль Вашей возлюбленной, потому что считала себя менее красивой. Вы были прекрасны, я Вами восхищалась и понимала, что Вы достойны лучшего. Мне было достаточно видеть Вас и общаться с Вами, моя душа радовалась, и я была очень счастлива.

Дальше, чтобы как-то жить, я заглушила внутреннюю боль, но не было и дня, чтобы я не вспоминала о Вас. Простите меня за мои признания, мне надо было это сказать...

Помните нашу последнюю встречу? Я приезжала к Вам на работу в Супер, потом мы вместе поехали в Самарканд, но неожиданно у Вас сильно заболела спина, и Вы сказали, что должны вернуться домой. Я тогда еще не знала, что это наша последняя прогулка, но когда Вы садились в автобус, мне было так тяжело, и слезы сами накатывались...

Кажется, я уже тогда была больна меланхолией. Влюбленность моя мешала учебе, я не могла ни на чем сосредоточиться, поэтому, когда приехали мои родители, декан убедил их увезти меня в Карши. Меня увезли.

Помните, в последнюю нашу встречу Вы говорили, что будто бы уезжаете в Подмосковье, Вас зовут туда на работу? Через две недели я вернулась в Самарканд и звонила к Вам на завод, а там сказали, что Вы уволились и уехали, и адреса Вашего никто не знает. Я Вас искала... Вы будете смеяться надо мной, но все эти годы Самарканд для меня ассоциировался только с Вами, и я не раз приезжала туда, чтобы ощутить то время, когда Вы были рядом... Жизнь без Вас потеряла всякий смысл, и только надежда, что когда-нибудь я еще увижу Вас, спасала меня.

Моя жизнь: там были и радости, и печали. 16 лет назад ушел из жизни мой отец. Он был добрым и искренним человеком, я его очень любила.

Иван, а через какое время Вы уехали из Узбекистана и куда? Вы никогда не говорили, что у Вас есть жилье в Самарканде.

О разводе не печальтесь. Вы такой... что вокруг Вас должно быть много женщин. Есть ли у Вас женщина, и кто она? Вы, наверное, еще успеете жениться во второй раз и даже завести детей... Вам только 50. Я думаю, Вы прекрасно выглядите, и ребенок от Вас получится самый лучший.

А я так и не смогла никого полюбить. Я пыталась, но у меня ничего не получилось. Я искала похожего на Вас человека, в то время я еще не знала, что его не существует. По настоянию своих родственников я вышла замуж. Мне было тогда 32. Через год родилась дочка, а полтора года назад мы с мужем развелись... Когда я приехала в Карши, то сначала преподавала в училище, потом работала в банке, а сейчас живу в Ташкенте и работаю на фирме братьев.

Иван, я знаю где Вы живете. У меня есть Ваш адрес, место работы, и если бы Вы не ответили, я приехала бы в Ваш город, чтобы хоть издали посмотреть на Вас. Дорогой Иван, приезжайте к нам в Узбекистан, я познакомлю Вас со всей своей семьей.

Мне очень хочется увидеть Вас. Напишите о себе все.

До свидания.


Сон как рукой сняло. Саодат... он представил себе маленькую, гладкую как дельфинчик, узбечку. Почему он пренебрег ею тогда? Какие-то моральные установки, совесть... Запоздалое сожаление куснуло его и отпустило.

Саодат... сколько ей сейчас лет? Азиатки стареют быстро... Около сорока пяти, должно быть, - размышления о ее возрасте были подобны пусть не холодному, но все же отрезвляющему душу. Он попытался представить себе располневшую и постаревшую Саодат, в виде одной из тех туртушек, которых пруд пруди в Узбекистане, но у него ничего не получилось. Перед глазами его оставалась юная, застенчивая девочка. Промаявшись какое-то время, он написал ответ:


Саодат.

Как ты узнала мой адрес и место работы? Ты есть в 'Моём мире'? Некоторое время назад я нашёл там некую Саодат Аман и написал ей, но никто не откликнулся. А этот адрес у меня - для студентов, и меньше всего я ожидал найти здесь твоё письмо.

Я, Саодат, очень удивлён твоими молодыми и сильными чувствами. Я, признаюсь, хотел одно время встречаться с тобой, но ты ведь была узбечка... Как мне тогда казалось, это было немыслимо, да и сейчас я не представляю нас вместе в Узбекистане. Между нами лежала пропасть... если бы только увезти тебя куда-нибудь... но теперь что об этом говорить!

У меня сейчас, как, впрочем, и всегда, не очень получается с личной жизнью, хоть я и хочу иметь постоянную женщину и даже еще, может быть, одного ребенка. Вообще я всегда мечтал о куче детей.

В Самарканде у меня остались знакомые, с которыми я до сих пор поддерживаю отношения. Они даже приезжали ко мне в гости, но мне куда-то ехать уже не хочется - я устал! Даже не знаю, как мы могли бы увидеться. Мне хочется, чтобы ты осталась моей мечтой в виде гладенькой, как дельфинчик, узбекской девочки. Кстати, раз ты не высылаешь свою фотографию (может, ещё вышлешь?) - покажи дочку! Уверен, тебе есть чем гордиться

До свидания.


Иван нажал кнопку 'отправить' и выключил компьютер. Он не хотел дожидаться ответа. Чтобы развеять это лирическое настроение, он зашел в ванную, посмотрел в зеркало непередаваемым взглядом циника и человека, которого ничем в этой жизни не удивишь и, поправив для чего-то волосы, отправился спать.

Сын еще не вернулся. Где он шляется, по каким улицам... - подумал Иван, сам находясь где-то далеко-далеко от сына, от улиц, и даже от себя - того себя, к которому привык. 'Завтра пятая лекция по базам данных... - шевельнулась в голове тревожная мысль, - А потом две практики... по базам... лекция данных...'

Лежа в кровати, он хотел еще раз продумать лекцию, потому что вместо первокурсников в этом году ему неожиданно дали третий курс, и Иван Владимирович был, так сказать, не совсем к этому готов. Все лето он собирался навести порядок в своих лекциях и рассортировать их по курсам и предметам, но со дня на день откладывал этот мужественный поступок. Сначала ему мешало томительное ожидание возвращения жены или ее окончательного ухода - как невыносимо, когда в доме остаются вещи уже ушедшего из твоей жизни человека. Не то чтобы он жалел о ней... Потом непонимание с сыном. Потом этот несчастный старик попался ему на пути... теперь Саодат.

'Саодат... маленькая девочка... гладенький дельфинчик... гладенькая лекция... лекции перенесли... девочку перенесли... дельфинчик...', - мысли начинали путаться, и неожиданно он заснул.


***


С утра в ящике лежало письмо.


Дорогой Иван!

Да, я получала сообщение на 'Мой мир', но не поняла, что это Вы. Это действительно моя страница. Сейчас я думаю, как я могла пропустить сообщение с Вашим именем и фамилией? Наверное, какие-то силы были против, чтобы я снова встретила Вас. А нашла я Вас по всеукраинской базе репетиторов, там есть Ваши фамилия, имя, отчество и адрес.

Нас папа так воспитал, что раньше я опиралась на национальные традиции, но сейчас я совершенно другая. Я не боюсь сказать, что люблю Вас - и это у меня навечно. Может, в следующей жизни мы с Вами будем вместе... Простите, не надо было мне этого говорить.

У меня не было цели врываться в Вашу жизнь. Прошло много времени... но мне надо было сказать Вам это хоть перед смертью. Вы являетесь моей любовью, а не я Вашей. Я от Вас ничего не жду, а Вы мне ничем не обязаны. Вы принимаете мое приглашение? Разве Вы не скучаете по Узбекистану?

Я постоянно хочу говорить о своей любви - простите меня за это! У меня не сексуальные мечты, а душевная потребность быть с Вами, и это от меня не зависит. Хотите Вы этого или нет, я буду любить Вас вечно. Мне хотелось бы просто общаться с Вами, видеть Вас, слышать Ваш голос, смотреть в Ваши глаза... если Вам неприятно, забудьте о том, что я сказала, и будьте просто моим другом.

Желаю Вам счастья и здоровья, хочу, чтобы исполнились все Ваши мечты, а, между прочим, это возможно, если Вы знакомы с учением Лауры Сильвы (в интернете можете найти).

Высылаю Вам свою фотографию.

Ваша Саодат.


Иван открыл прикрепленный файл: крохотная человеческая фигурка расплывчато темнела на фоне заката. Разобрать можно было только одно, - что это женщина. Нельзя было понять, толстая она или худая, высокая или низкая, и сколько ей лет. Как ни пытался Иван вообразить себе нынешнюю сорокапятилетнюю Саодат, в памяти всплывала лишь миниатюрная куколка из юности, с персиковым личиком и детскими глазами.


Саодат.

Я действительно когда-то подрабатывал репетитором, с того времени и осталась моя фамилия в базе. Но сейчас я этим уже не занимаюсь. Моя основная работа - в университете, преподаю программирование (надоело дико! Куда бы податься с этой работы). Получаю где-то 300$ и работаю 3 дня в неделю. Из учеников у меня остался только один, сын Юлдасова. Помнишь такого парня? Он шел со мной в одном потоке, но был в другой группе. Теперь он большой человек, занимается бизнесом. Сын его болен какой-то психической болезнью, постоянно молчит. Я хожу туда 2 раза в неделю, занимаюсь с ним математикой. С Юлдасовым почти не общаюсь, мы люди разного круга.

Спасибо за фотографию, но, к сожалению, трудно разобрать, что за человек на ней изображён.

Не знаю почему, но все эти годы мне часто снился Самарканд: будто я хожу по его улицам и понимаю, что это какой-то странный бесконечный лабиринт... во сне я мучительно хочу выбраться из этого города и этой страны.

Я не скучаю по Узбекистану, так же, как и по всем местам, где я раньше жил. Мне теперь больше нравится принимать гостей из далёких стран - возраст!

Я знаком с методом визуализации, просто не знал, что он Лауры Сильвы. Этот метод подходит, наверное, тем людям, которые чего-то хотят от материи: они пытаются воздействовать на нее самым тонким инструментом - мыслью.

Ну а если я ничего особенного от внешнего мира не хочу? Если я хочу, чтобы мне было комфортно в себе самом? Как мне визуализировать душу? Для каких таких пряников я буду размазываться мыслями, закрыв глаза? От жизни мне многого не надо. Поесть... поспать... чтобы не напрягало начальство. Да я и ем-то не много.

Я так и не понял, почему ты передо мной извиняешься? Кажется, я не вполне понимаю тебя, поэтому так сумбурно пишу. Извини!


Дорогой Иван!

Юлдасова я помню, мои братишки имели с ним дела еще в те года, в Ташкенте. Не думала, что Вы окажетесь с ним в одном городе и так близко.

Но почему Вы такой мрачный? Вам только 50, а рассуждаете Вы как 100-летний. Или Вы предались богу? Или Вы чем-то болеете? Если я для Вас хоть чуточку друг, расскажите мне обо всём!

Иван, Вы знаете, я на Вас гадала еще тогда, в юности. Мне сказали, что Вам суждено иметь две жены и двоих детей; что в начале жизни у Вас будут крупные неприятности, но потом это пройдет, и Вы заживете счастливо. Я поверила этому гаданию и была счастлива за Вас. Это было в юности...

А сейчас, если Вы не можете или по какой-то причине не хотите приезжать к нам, можно я к Вам приеду? Я Вам не помешаю! Я остановлюсь где-нибудь в гостинице, и если Вы не захотите видеть меня, я буду смотреть на Вас издалека так, что Вы даже и не заметите. Можно?..

Мы с братишкой, сестренкой и мамой скоро едем в Индию. Сейчас оформляем документы, но к весне я буду уже свободна. Можно приехать к Вам весной?

Скажите честно, дорогой Иван, Вы буддист или занимаетесь бхакти йогой?

Почему Вы мало кушаете?


Да, Саодат! Мы с тобой как через реку разговариваем. Кричим друг другу изо всех сил, а слышим только обрывки фраз. Вот что значит - разные истории жизни.

Кстати, когда я был ещё мальчиком, моя мама тоже ходила к гадалке и ей нагадали, что у меня будет две жены и двое детей.

Почему ты решила, что я не захочу тебя видеть? Я всегда рад гостям. Приезжай с дочкой или сестрой, - в общем, в любом составе. Разумеется, вы не будете селиться в гостинице, это как-то не по-русски. Место для вас найдется, я живу с сыном в трёхкомнатной квартире.

Религиями никакими не увлекаюсь и ничем таким не страдаю пока. Высылаю тебе свою фотографию. Пришли и ты мне свою, более четкую.


Дорогой Иван,

Вы меня осчастливили своим приглашением! Не могу описать своей радости оказаться под одной крышей с Вами! Я испытываю неописуемый восторг от одной этой мысли!

Нет, не буду надоедать Вам своими восторгами, а то Вы еще передумаете. Я вспоминаю каждое Ваше слово, обращенное ко мне, каждый взгляд. И хоть я знаю, что никогда не была для Вас особенной, мне так хочется думать, что и Вы иногда думали обо мне! А вот еще я припомнила Ваш жест: Вы поправляли волосы рукой, сверху, а потом у виска... я готова умереть за этот жест. А один раз я видела, как Вы писали. Я подошла, а Вы сидели в кафе и быстро что-то записывали на клочке бумаги, помните? Вы писали справа налево какие-то непонятные иероглифы, а потом читали записи зеркалом. Позже я пыталась повторить это за Вами, но у меня ничего не получилось...

Простите за мое сумбурное письмо. Не могу писать... Буду лежать и думать о Вас, и видеть себя рядом с Вами...

P.S. У меня к Вам просьба: можно фотографию без шапки?


Эта просьба привела Ивана в некоторое замешательство. На отосланной фотографии он был снят в бейсболке - так самому себе он казался моложе и интересней. Если же прислать ей фото без 'шапки', тогда она увидит, что он весь седой... Иван встал и пошел в ванную, к зеркалу.

Когда жена уходила, она начисто выгребла все полочки, опустошила шкафчики, и с удивлением он обнаружил, что все эти годы ванная была заполнена ее вещами. Бутылочки, флакончики, пузырьки, баночки и ещё множество предметов, назначение которых Иван не решился бы определить. Ему принадлежал здесь только крем 'до' и 'после' бритья и мыло - оно было общим. Даже мочалки, которыми он мылся, были какими-то особенными. Оказывается, жена купила их в специализированном магазине, и все это время они оказывали необыкновенное воздействие на его кожу, а он-то думал... что мочалка - это просто мочалка. А это средство в темно-коричневом пузырьке, которым он иногда ополаскивал зубы? - оно оказалось женской жидкостью специального назначения!

Еще осталось зеркало. Оно было довольно громоздким и старым, поэтому при разделе имущества им пренебрегли. В него и взглянул Иван на свою густую, но увы! - седую шевелюру. Теперь он не зачесывал волосы назад, как в юности, а стригся равномерным коротким ежиком. Это придавало его лицу спортивность и даже, как утверждали некоторые женщины, харизматичность. Впрочем, привычка поправлять волосы рукой осталась, и, поправив их и рассмотрев себя в нескольких ракурсах, он немного успокоился.


Дорогая Саодат.

Если хочешь, я куплю на базаре всё что нужно для плова. Под плов очень хорошо идет водка. Пьешь ли ты водку?

Наверное, в прошлых жизнях мы были вместе, иначе я никак не могу объяснить твою безмерную радость по поводу моего существования. Мне это тем более удивительно, что я ничего подобного никогда ни к кому не испытывал.

Я, так же как и раньше, ничем не дорожу и никому не радуюсь... поймешь ли ты меня? Это я тебе рассказываю, чтобы ты лучше понимала меня живого, а не выдуманного.

Как зовут твою дочку? Вышли, пожалуйста, свою фотографию с дочкой и семьёй. Наверное, такие фотографии у тебя должны быть. Вот моя фотография без шапки, как ты просила. Рядом это мой сын.


***


Поначалу брак их задумывался как фиктивный, для получения квартиры от завода и последующего ее размена, но спустя два года об этом как-то забылось.

По утрам жена готовила Ивану литровую кружку чаю. Она наливала кипяток в ту самую минуту, когда он шел в душ, чтобы к моменту его выхода чай успел уже немного остыть. Температура чая должна была быть не горячей, но и не холодной, а такой, чтобы кружку можно было осушить залпом. Иван любил выпивать много жидкости сразу. Жена узнала эту его привычку в первое же утро, когда они проснулись в ее новой квартире, и с тех пор ни разу не пренебрегла своими обязанностями.

Единственное, чего она долго не могла понять - как резать лук. Луковицу следовало нарезать вдоль, и боже тебя упаси поперек! Только вдоль, потом еще раз вдоль, чтобы получились одинаковые четвертинки. Лук Иван употреблял со всем: с борщом и салом, с супом, кашей, пловом и просто с лепешкой, - и если луковица была разрезана не так, недалеко было и до скандала.

Когда такое случалось, жена всегда умела смолчать. Правда, в движениях ее, когда она швыряла 'испорченную' луковицу в мусорное ведро, чувствовалось что-то враждебное. Неужели лук перестанет быть луком, если его разрезать по-другому?

- Ты не хохлушка... - разочарованно говорил Иван, - иначе ты поняла бы, как это дико, когда луковицу режут поперек.

В ответ на это жена нарезала луковицу так, как он требовал, и молча пододвигала ему. Но и это молчаливое подчинение Ивану не нравилось.

Потом она что-то сделала со своими тонкими белокурыми волосами, так что Иван, придя однажды домой, остановился в изумлении. Вместо редких, но мягких и пушистых локонов, к которым он привык, на голове ее возвышалась шапка жестких бесцветных завитков. Они были сбиты плотно, как шерсть на овце, и поначалу он никак не мог поверить, что сделано это ради красоты. По утрам Иван смотрел на пережженные химическим составом волосы, которые целыми пучками оставались на подушке, и думал: что происходит с женщинами после замужества? Они начинают смотреть на мир под каким-то другим, неведомым ему углом. Он видел подобные прически у своих сотрудниц на работе - но то были пожившие, вышедшие в тираж тётки. Когда очередная из них приходила из парикмахерской с подобным чудом на голове, вокруг нее собирался целый консилиум, который и выносил свой окончательный эстетический приговор, как правило, положительный.

- Ты записалась в клуб 'Кому за 30'? - спросил Иван после раздумчивого молчания.

Жена обиделась. Оказывается, она сделала это для него.

Следующим поступком 'для него' была покупка брюк с подозрительным названием 'варёнки'. Это были обычные джинсы, но такой странной окраски, что, когда жена попросила его 'оценить', у него долго рябило в глазах. Именно тогда он заметил, как располнела она за последний год, особенно в своей нижней части и, может быть из-за покроя этих брюк, а может из-за их умопомрачительной расцветки, стала похожа на Курочку Рябу. Он так и назвал её этим сказочным именем, чем вызвал целый водопад слез.

Слезы сменились упреками, упреки обвинениями, обвинения угрозами покинуть его. Иван деликатно заметил, что она может сделать это прямо сейчас. Поскольку полученную от завода квартиру она разменивать теперь не соглашалась, никакого смысла продолжать их отношения не было. Слова эти произвели на жену потрясающее действие - она замолчала, села на стул и долго смотрела куда-то в угол.


***


В то смутное время, когда русские специалисты бежали из Узбекистана куда глаза глядят, ему посчастливилось устроиться на завод инженером. Но было понятно, что и их с женой отъезд не за горами.

Иван давно забыл университетскую общагу и тамошних обитателей, как вдруг прошлое подстерегло его в коридоре завода в виде молчаливой и немножко испуганной Саодат. Он настолько не ожидал увидеть ее у дверей кабинета, что сначала не поверил своим глазам.

- Я приехала к вам, - сказала она просто.

И он потерял дар речи. С такими глазами, какие были тогда у нее, бросаются в ледяную прорубь, приносят себя в жертву и идут на костер.

Вечером они пошли по городу, просто так, без цели.

- Как ты меня нашла? - спросил он.

Саодат пожала плечами и опустила ресницы.

- Да как тебя на проходной пропустили? Что ты им сказала?

Так и не добившись от нее вразумительного ответа, Иван оставил всякие попытки понять эту кыз. Они сели в трамвай и поехали кататься. Трамвай еще ходил здесь, жалкий, одноколейный - гордость и раритет Самарканда. Это было его последнее счастливое время, когда он не начал еще потихоньку ржаветь и превращаться в развалину. Через год трамваю суждено было остановиться - сначала из-за неполадок в работе электросети, потом по причине разобранного участка дороги, а потом и просто так, поддавшись всеобщему упадку и разрухе.

Косой луч солнца падал на лицо Саодат, и она щурилась, как милый домашний котенок. О чем они говорили? Чему смеялись? Что заставляло ее указывать маленьким пухленьким пальчиком за окно и заливаться беззаботным смехом? Проехавшись так до железнодорожного вокзала и обратно, они встали и пошли пешком. Иван так и не сказал ей, что женился.


Почему он не настоял на разводе? Почему позволил продолжаться этим бессмысленным отношениям? Быть может, для того, чтобы спустя девять лет почти непрерывных ссор, болезненных упреков, маленьких побед и больших разочарований появился на свет их сын? Именно с такими родителями, именно в такой семье.

С внутренним упреком Иван сам себе признавался, что ничего не знает о нем. Они видятся только утром мельком, когда Иван собирается на работу, и вечером, перед тем как лечь спать. Сначала фиктивный брак, теперь фиктивное отцовство... Ощутив во рту что-то горькое, он хотел пойти и прополоскать рот странной жидкостью из темного пузырька, но вспомнил, что жена забрала его. Просто отхлебнув холодного чаю, он сел за компьютер.


Дорогой Иван!!!

В Ваших глазах я хотела бы раствориться. Наконец-то я увидела этот прекрасный огонь! Вы нисколько не изменились, и я, наверное, поблекну перед Вами. Этот мальчик рядом с Вами красив какой-то мрачной красотой, как Вы 25 лет назад... Сразу видно, чей он сын.

А насчет моей фотографии... все мои фотографии и вещи остались на квартире, где мы жили с бывшим мужем. Он оттуда не уходит, и я не могу туда попасть, хотя уже полтора года прошло после нашего развода. Здесь у меня только свадебные фотографии, но они такие давние... Милый Иван! я обязательно пришлю Вам фото, но чуть позже.

Дочку я назвала Машхура, только все зовут ее на русский лад Машей. Она учится в узбекской школе, но знает и русский. По математике и по другим предметам я объясняю ей только на русском, и музыкальная школа у нее с русским языком обучения.

Не могу не думать о нашей встрече, представляю Вас... Я никогда не пила водку, но ради Вас готова попробовать. Вообще-то, алкоголь действует на мои нервы так, что у меня начинается меланхолия. На Новый год или на какой-нибудь праздник я могу выпить рюмочку вина или шампанского. А насчет плова - если вы не будете кушать, я тоже не буду.

Иван, если Вам надоела преподавательская деятельность, может, переедете к нам в Ташкент? Я Вам не буду надоедать... Здесь очень много русскоязычного населения, и основная масса говорит по-русски. Город хорошеет с каждым годом, с водой проблем нет. Вам бы понравилось! Есть куда пойти, есть разные лечебницы, к Вам будут приезжать Ваши родственники, будет интересная жизнь, и, может, здесь Вы встретите ту, которая Вас вдохновит... А Ваше приглашение в гости остается в силе?

Высылаю фото дочки с племянницей, дочка слева.


Саодат.

Почему ты решила, что мне нужны лечебницы? Если я чувствую недомогание, то обычно устраиваю себе разгрузочные дни, т. е. ничего не ем. Но ты не должна понимать это как изнуряющий голод - это просто особое состояние, когда лучше думается, и все мысли приводятся в порядок.

Машхура (кстати, что это имя значит по-русски?) очень похожа на тебя - первокурсницу Самаркандского университета... Плохо, что ты скрываешь себя сейчас. Подумаешь, полная (или какая?).

Насчет твоего предложения о переезде - не ожидал, что ты осталась такая же непрактичная, как и в юности. Я лично всё сначала продумываю и просчитываю, а только потом принимаю решение. Не представляю, кем я могу работать в Ташкенте, и где жить на старости лет. Здесь, по крайней мере, у меня есть квартира, и, надеюсь, будет пенсия долларов 150.

Конечно, своё приглашение я никогда назад не возьму, и ты можешь рассчитывать на моё гостеприимство.


Милый Иван!

Вам не понять, как 25 лет ноет сердце. Моя душа хочет вырваться и полететь к Вам, в далекую Украину, туда, где, может быть, ее, наконец, излечат. Вы пишите, а я так и вижу Вас... Вы не поверите, но я вижу даже выражение Вашего лица, чувствую Ваше дыхание и слышу легкое постукивание клавиш под Вашими пальцами. Простите меня за эту неуместную грусть...

Над чем Вы думаете, когда голодаете? Вы над чем-то работаете? Или, может быть, что-то пишете?

Я не скрываю себя, как Вам кажется, просто у меня на самом деле нет сейчас фотографий. Я вышлю, обязательно вышлю, мой милый друг, имейте только терпение.

В моей семье все знают о Вас и о моём к Вам отношении. Когда Вы уехали, я впала в жестокую меланхолию, которая продолжалась несколько лет. Потом появились претенденты на мою руку, но я никого не любила! Сердце моё молчало, возраст близился к тридцати, и я понимала, что долго так продолжаться не может. Я пыталась объяснить своим родным, что не могу выйти замуж, что люблю другого, но они настаивали. Мне говорили: 'Ты позоришь семью', и эти слова отравляли мою жизнь. Впрочем, она и так была отравлена. Этот ад закончился только тогда, когда меня выдали замуж - в 32 года, насильно... и начался новый ад.

Даже на работе все знали о моей несчастной любви. Мне надо было кому-то выговориться, выплеснуть своё горе, не знаю, понимал ли кто меня... может, просто смеялись. Но близкие подруги до сих пор спрашивают, нашла ли я Вас в интернете. Я сначала боялась искать, потому что догадывалась - у Вас уже есть своя жизнь, какая-то женщина, дети. Но потом решила: даже если Вы не помните меня, я найду Вас, увижу хоть один раз, а потом буду жить этим долгие-долгие годы... У меня есть стопа тетрадей, все они исписаны Вашим именем... там живого места нет. Пожалуйста, не считайте меня сумасшедшей.

Недавно мне пришла в голову мысль о многомерности времени и пространства и о том, как меняется наша судьба в зависимости от состояния наших мыслей. Иногда мне кажется, что я одновременно существую во многих мирах, и в любой момент времени могу сойти с выбранного пути. А могу и не сойти. Моё знакомство с Вами спустя столько лет - тому подтверждение. Нет, это еще не подтверждение, мой дорогой Иван, а только предчувствие новой жизни. Я чувствую, как она бьется во мне, готовая раскрыться, послушная в любой момент моей воле. Я пришла к выводу, что не надо бояться экспериментов. Не бойтесь их и Вы.

Привет от меня вашему сыну. Я забыла добавить, он может переехать вместе с Вами - в моём любящем сердце места хватит для всех.

Для специалиста в области программирования работа здесь найдется, а если Вам и это будет не по душе, мы попробуем открыть свое дело - у братишек есть опыт, они нам помогут. Только для того, чтобы прописаться здесь, в Ташкенте, и иметь право на жилплощадь, нужно быть гражданином страны или женатым на гражданке Узбекистана. Это, конечно, чистая формальность, и ее легко уладить.

Имя моей дочери означает - популярная.


Саодат.

Всё это время я жил здесь, работал, пытался понять и осмыслить свою жизнь, но и не думал, что кому-то делаю больно тем, что просто существую! Я бы очень не хотел заставлять страдать кого бы то ни было. Я и так причинил много страданий.

Я ни над чем конкретно не работаю, когда голодаю. И не пишу. Я просто ложусь на диван и думаю. В моей жизни накопилось много вещей, о которых стоит подумать. Не представляю, как в моём возрасте можно жениться. У меня уже есть одна разрушенная семья, сын, который растет сам по себе... не думаю, что я имею моральное право заводить сейчас другую семью, пусть даже фиктивную. И к тому же... я не видел тебя вот уже скоро 30 лет, и даже не представляю, как ты выглядишь. Я ничего не знаю о тебе. Кто был твой муж: русский, татарин, узбек? С кем сейчас живёт твоя дочь? Каким делом занимаются твои братья? Каков распорядок твоего дня? На каком языке ты разговариваешь в своей семье? С братьями? С дочерью? Есть ли у тебя подруги, друзья? Что ты читаешь? Какую одежду носишь? Что ты любишь есть и пить? Видишь, сколько нужно знать о человеке, хотя бы просто для того, чтобы дружить с ним, иметь какие-то темы для разговоров... а мы ведь с тобой фактически незнакомы.

И ещё: Саодат, мы из разных миров! Между нами расовая пропасть, которую не каждый может преодолеть, и ты это прекрасно понимаешь... Так что не обижайся.


Милый Иван!

Какое у Вас пессимистическое настроение. Мне кажется, Вы просто не хотите брать на себя ответственность. Вы хотите быть свободным от всех и от всего, но так не бывает... Подумайте о том, что все, кого Вы встречаете на своем земном пути, являются Вашей кармой, а Ваши желания - это только желания. Вы говорите, что мы из разных стран, но ведь не с разных планет, мой друг! Вспомните, как мы жили в советское время - нашей Родиной был весь Советский Союз. Ваша Украина являлась и моей страной, а Узбекистан - Вашей. Я училась в русской школе, моими учителями были жены русских военных, моими одноклассниками были дети военных из всех уголков СССР. Не только я, но все мои братья и сестры учились в русской школе, а потом продолжали образование в Москве и Ленинграде. Папиными друзьями были премьер министр России - Примаков, востоковед Брагинский, другие видные политики и ученые. Я даже у некоторых из них дома была. Папа брал нас с собой в Москву, когда ездил на конференции, мы жили в гостинице, ходили по улицам и не чувствовали никакого 'другого мира'!

Вы должны знать, мой милый Иван, что в то время, когда вы говорите о разных мирах, идет мощнейшая межрасовая интеграция, и в очень недалеком будущем уже не будет никаких понятий о расе или национальности. Национальность будет одна - землянин. Сейчас у нас в Узбекистане многие узбечки выходят замуж за немцев, французов, итальянцев, корейцев, и даже за негров! И счастливо живут. Что вы об этом скажете?

Мой муж был узбеком, и вот Вам пример истинно человеческого, а не межрасового непонимания: мы не могли с ним ни о чем договориться. Я узбечка, он - тоже, но закончилось тем, что мы почти не общались. Он меня страшно ревновал, не разрешал дружить даже с девушками. Нужно сказать, я дружила только с русскими девушками (узбечки меня, а я их - не понимаем!). Мой муж всех русскоязычных считал испорченными. Несмотря на наше глубинное непонимание, он не хотел разводиться. Это я подала на развод, подключила своего адвоката, и он все сделал без его участия. Дочку я тоже забрала себе.

У братьев хлопковый бизнес. Хлопкоперерабатывающие заводы здесь в Узбекистане, а офисы по всему миру. Работают братья круглосуточно, но они довольны. Средний обосновался здесь, а младший хочет уехать на ПМЖ в Германию. Общаюсь я с ними в основном на русском, но иногда мы непроизвольно переходим на узбекский. Вообще, каждый из них свободно говорит на русском и английском, а младший знает еще и немецкий. Так что видите, мой дорогой друг, какая мы интернациональная семья, несмотря на то, что все узбеки. Интернациональная - здесь я имею в виду наш образ жизни и наш образ мыслей, а не состав крови.

Братья давно уже предлагают мне перейти на 'свои хлеба', т.е. открыть свое небольшое дельце. Они помогут, они поддержат! Но пока я одна, не вижу в этом смысла...

Ношу я в основном брюки, иногда платья. Стиль одежды у меня европейский. Читаю в основном статьи в интернете, редко - книги. Интересуюсь религией, философией.

Я согласна, что мы очень мало знаем друг о друге, но подумайте о том, что, даже живя много лет в одной семье, можно совершенно друг друга не знать, и не желать знать! Я не обижаюсь на Вас, мой дорогой друг, любовь не знает обид. Что бы ни сказали Вы и что бы Вы не сделали, я никогда не перестану Вас любить, и даже Вы не сможете запретить мне любить Вас, мой дорогой Иван.


Дорогая Саодат.

Твой восторг по поводу межрасовой интеграции, в общем-то, можно понять. Есть расы, которые хотят как можно скорей распроститься со своей расовой принадлежностью. Но я не хочу. Я хорошо себя чувствую в своем статусе, и желания раствориться в чужой нации у меня не возникает.

Спасибо тебе за твоё приглашение и за то, что ты так хочешь сделать меня счастливым. Может быть, для тебя родина - весь мир, но моя родина - Украина. Тебе хорошо везде, а мне только здесь. Здесь могилы моих родителей, и я состою из молекул этой земли.

Межрасовая интеграция - это не совсем то, что ты думаешь. Две нации - это как два человека, которые сближаются и растворяются друг в друге. Но сближение хорошо, когда оно по любви, если же этого нет - тогда это сближение в момент удара. Процесс растянут во времени, и за одну жизнь бывает трудно понять, что это - прикосновение ласки или первое касание кулака. Для меня очевидно, что второе. Когда начнется кровавое месиво, понимать будет поздно.

Не хочу причинять тебе боль, но подумай: столько лет ты жила со своим мужем, родила от него ребенка, и всё это время любила какого-то выдуманного мужчину? Мне кажется, ты в плену ложных идей, и относительно межрасовой интеграции, и относительно возможности любить вечно.

Может, твои идеи хороши, но пусть они полежат в тишине и созреют. Как ты думаешь? И еще одно. Изо всех сил ты пытаешься убедить меня в том, что нет разных миров, что человечество едино, и тут же сообщаешь совершенно дикие вещи: в твоей семье говорят на трёх европейских языках, твои родственники вхожи в дома видных ученых и политиков, и эти же самые люди насильно выдают замуж свою сестру, взрослую женщину 32-х лет. Здесь не просто разные миры, Саодат, здесь пропасть. Если раньше я мог еще заблуждаться на этот счет, то теперь увидел это совершенно ясно. Прости, если был с тобой слишком резким.


Дорогой Иван,

Вы говорите, пропасть. Не обрубайте же пальцы, хватающиеся за ее край. Не отрывайте их от спасительного камня. Вы хоть и камень для меня, мой милый Иван, но и единственная реальность в этой пустыне.

Я понимаю Вашу любовь к родной земле и родственникам и нежелание жить где-либо вне своей родины. Но ЭТО ли проявление самой высшей любви, которая есть в человеке? Что-то мне подсказывает, что мою любовь Вы считаете ложной... Но тогда я скажу Вам: а видели ли Вы привязанность и самую глубокую, жертвенную преданность животных людям? Это Вы тоже считаете ложью?

Мой милый жестокий Иван, разве бывает кому-нибудь плохо от любви? Моя любовь каждую минуту разрывает мне сердце, но я благословляю её.

Спасибо за то, что Вы есть. Спасибо Вашим родителям за то, что однажды они соединили свои судьбы. Пусть им будет всегда хорошо, и Бог никогда не оставит их на земле и на небе. Дорогой Иван, пусть идеи на самом деле полежат и созреют. Но я все же хочу приехать и увидеть Ваш мир, Вашу землю, подышать Вашим воздухом. До скорого свидания, мой друг.


Дорогой Иван,

Уверяю Вас, это не ложное чувство! Тогда вся моя жизнь была бы ложью. Простите меня за то письмо. Не думайте, мой друг, Вы никогда мне не делали больно, а если и есть боль, то она называется радость и счастье. Вы не отвечаете мне. Может, я напугала Вас тем, что приеду - нет, без Вашего позволения я шагу не сделаю из своего заточенья. Моя любовь духовна, а не телесна. Я могу любить Вас на расстоянии, и даже если Вы станете старым и больным, нищим и убогим, я буду любить Вас и служить Вам. Думайте, что хотите, милый Иван, можете смеяться и презирать меня, можете думать, что я больна - все что угодно... но напишите хоть слово!


Дорогой Иван!!!

Почему Вы не пишите? Надоели мои признания... Я попала в лабиринт боли и тоски, помогите мне найти выход! Иван, я хочу сказать: не бойтесь экспериментировать со своей жизнью, пробовать что-то новое, может, это приведет Вас к лучшим результатам, чем были до сих пор. Как Вы думаете, может быть, стоит попробовать? Вы же ничего не потеряете от этого. Иван! я ужасно тоскую по Вас. Скажите хоть что-нибудь. А если Вы думаете, что я страшненькая, то это не так! Меня считают красивой, просто сейчас я поправилась, но могу и похудеть.

Пожалуйста, Иван, напишите, а то я, наверное, умру.


Саодат!

Я работаю в понедельник, вторник и среду. Мне трудно даётся преподавательская деятельность. Нервы напряжены - эти студенты всю кровь высосут, как вампиры. Дома холодно... Прихожу домой, поем чего-нибудь и ложусь спать. Как так получается, что ты жила-жила, и вдруг тебе стало чего-то не хватать? Ведь жила же ты как-то всё это время? Вчера ещё всё было хорошо - а сегодня всё плохо. Разве так бывает? Любовь... что ты такое придумала? Кто бы мне сказал - я бы не поверил. Саодат, может быть, ты злоупотребляешь сериалами? У вас там идут сериалы про любовь до гроба? Я так понимаю, что любовь - это состояние души человека совершенного. Всё остальное - то или иное приближение к этому чувству. Я лично далёк от совершенства.


Дорогой Иван!!!

Наконец-то Вы отозвались! Вы не представляете, как мне радостно слышать Ваш голос, а ведь я его слышу. Простите, что беспокою Вас. Я в Вас нуждаюсь, но это не то, что Вы подумали. Хоть иногда пишите полстрочки, а больше мне ничего не надо. Сериалами я не увлекаюсь.

Для меня нет большего совершенства на этом свете, чем Вы. С тех пор, как я познакомилась с Вами, мир закружился вокруг Вас и для Вас, и я ничего не могу с собой поделать.

Догадываюсь, что Вам всё это кажется глупым и неестественным, и Вы хотите, чтобы я отстала. Тогда скажите об этом прямо - умру, но я Вас больше не побеспокою. А если и перееду в Ваш город, Вы об этом никогда не узнаете, я буду жить там незаметно, как маленькая птичка в лесу. Конечно, пока это только мечты, но когда-нибудь я буду там жить. Простите, если можете. Не знаю, как себя изменить, только моей смертью вся эта нелепость и закончится... Еще раз простите.


Милая Саодат!

Что ты такое надумала? Я отношусь к тебе хорошо, и очень рад нашей переписке. Я ничего не знаю о свойствах женской любви, как-то не приходилось об этом задумываться, но мне кажется, ты куда-то не туда ее направляешь. Любовь - это, я думаю, ещё и материнское чувство. Как ты вообще видишь будущее своей Машхуры? Где она, с кем? Какие перспективы её жизни и образования здесь, на Украине?

Пришел с работы, устал, хотел спать, глаза слипались, но как только прочел твоё послание - сон пропал... Твоя нервозность долетела до меня через тысячи километров, и я очень взвинчен теперь! Твоя энергия просто обволакивает меня, и я не знаю что это такое... Пожалуйста, Саодат, давай успокоимся. Я-то был спокоен до сих пор... Чтобы немного отвлечь тебя от мрачных мыслей - скажи: как называются такие белые солёные шарики из творога - они ещё очень твёрдые, помнишь, на базаре в Самарканде продавались?


Дорогой Иван!

Снова вижу Вас, слышу Ваш голос... и он уже звучит по-другому. Понимаю, как Вам тяжело со мной, я свалилась на Вашу голову со своей любовью, но будьте милосердны! Я поставила себя на Ваше место: как глупо! Какая-то женщина сквозь тридцать лет... Но что делать - так со мной случилось, и я всё равно рада, что это случилось. Я сожалею лишь о том, что мешаю Вашему спокойствию и привычному течению Вашей жизни. В который раз прокручиваю мысль, может, она покажется Вам наивной, но... надо было мне сразу ехать по Вашему адресу и поговорить с Вами начистоту.

А сейчас только Машхура меня и удерживает. Сама я трудностей не боюсь, но она не сможет учиться в русской школе. Не знаю, что мне делать. Как только представлю, что Вы где-то рядом, я становлюсь такой счастливой... А эти белые творожные шарики называются курт. Милый Иван, они Вам нравятся? Что еще Вам нравится в Узбекистане?

Иван! Я неправду писала Вам о том, что любовь моя ничего не требует. Раньше у меня не было даже Вашей фотографии, и я только мечтала, а теперь мне хочется большего! Я хочу быть рядом, хочу видеть и слышать Вас, и смотреть Вам в глаза. Я сейчас перечитала свои последние письма и пришла к выводу, что они должны были Вас испугать. Простите, это было невольно. Я была в таком состоянии от Вашего долгого молчания, что сама не знаю... Не думайте, дорогой Иван, я всегда нахожу выход из ситуации, я не самоубийца. И я всё-таки еще немного соблюдаю принципы религии. Обо мне не беспокойтесь. Как-нибудь я все равно отсюда вырвусь и буду рядом с Вами... До скорого свидания, мой друг.

P.S. Вот фото. Это я сегодня сама себя сфотографировала.


Дорогая Саодат.

Спасибо за фотографию. Высылаю тебе фото моей квартиры. Видишь, это я сижу за компьютером. Я сейчас ничем не занимаюсь - на работу мне только в понедельник. Сижу дома, смотрю по интернету старые фильмы (советские), ем, сплю...

Вчера вечером пришел Юлдасов. Это было неожиданно. У него дома, когда я прихожу заниматься с его сыном, мы редко общаемся. А впрочем, почти никогда не видимся, потому что у него все время дела. Он принес бутылку коньяка и огромный кусок ветчины, а потом еще посылал своего водителя за водкой. Просидел до утра. Пил. Говорил что-то непонятное... про какого-то убитого друга. Видно, на душе у него тяжело.


О, Иван, как хорошо!!!

Мне захотелось оказаться рядом с Вами в Вашей квартире! Я об этом мечтаю. Может быть, мои мечты когда-нибудь сбудутся, и, может быть, когда-нибудь они совпадут с Вашими. Я буду молиться об этом Богу, и Бог мне поможет.

Почему Вы думаете, что на душе у Юлдасова тяжело? Мне кажется, у этого человека никогда не бывает тяжело на душе. Я не писала Вам, но когда он уезжал, он взял у моих братишек крупную сумму денег. У них был небольшой совместный бизнес, и деньги эти предназначались как бы для его развития. Братишки отдали все, что у них было, и даже больше, влезли в долги. Нам очень тяжело пришлось потом.

Иван, а в каких отношениях Вы со своими студентами? Общаясь с Вами, я поняла, что Вы всё тот же добрый, умный, искренний человек, которым я когда-то восхищалась. Мне нравилась Ваша манера разговора, Ваши глаза, Ваш голос; повсюду я искала что-либо похожее, но не находила. Теперь я знаю где Вы, но Вы так далеки от меня! Как жаль!!! А Вам приходиться меня терпеть...

Да, очень приятно смотреть старые фильмы. Они нам близки, в них отражается наше прошлое, от них веет добротой и каким-то счастьем. Желаю Вам приятно отдохнуть в эти выходные. Спасибо, что пишите мне, my love frend.


Здравствуй, Саодат,

В наших краях жить сложно: шахты, экологическое неблагополучие, нервные люди, грязные улицы и подъезды, маленькие квартиры... Со студентами у меня почти никаких отношений нет, я ни разу ещё не был куратором группы, общение - минимум из необходимого. Друзей здесь у меня особых нет, я живу замкнуто и незаметно.

Насчет Юлдасова. Когда человек спустя тридцать лет приходит к тебе и говорит, давай вспомним молодость, как мы чудили, значит на душе у этого человека не хорошо. Время - категория нравственная. Если тебе кажется, что раньше было лучше, а сейчас все не так - значит, ты не так живешь.

Это внешняя зарисовка моей жизни, ну а внутренняя - это совсем другое: тишь да благодать...


14. Глеб


С утра Инга суетилась. Но эта суета не была похожа на праздничную или ту, которая предшествует приходу гостей. Тогда все у нее бывало пронизано радостью и мечтательным настроением - сегодня же было другое. Что-то тоскливое подмешалось в жизнь.

Краситься Инга не стала, потому что макияж ее со вчерашнего дня был еще не снят. Она только смочила ватный диск тоником, протерла нижние веки - со сна на них прилипла осыпавшаяся тушь - и слегка помассировала их, чтобы прогнать отеки; быстро сбегала в магазин, нервно закурила и принялась фаршировать перец. Она достала из холодильника замороженные стручки и кое-как затолкала в них фарш.

К этому времени проснулась Валерия, у нее был сегодня выходной. Она прошла на кухню, хмуро посмотрела на всклокоченную мать, выпила чашку кофе и спросила:

- Что это у нас за торжество?

В их доме приготовление еды не начиналось обычно с самого утра, а, бывало, что и совсем не начиналось.

- Ну как же, - откликнулась Инга преувеличенно живо, - как же не торжество? Ведь ты на работу устроилась. Надо обмыть.

- Обмыть? - Валерия присмотрелась к матери.

- А что? Все люди обмывают. Чтоб везло. Чтоб всё ладилось.

Валерия пожала плечами и пошла чистить зубы.

Когда она вернулась, стол был уже накрыт: две тарелки с дымящимся перцем стояли друг против друга, между ними было блюдечко с нарезанным лимоном и розетка с горкой синеньких по-грузински. В последнюю очередь, как бы стыдясь, Инга достала из шкафчика и расставила на столе две рюмки.

Валерия села, оглядывая эту сервировку. Инга села тоже. Она неловко посмотрела в глаза дочери, скользнула взглядом по накрытому столу, потом приподнялась со стула и достала из того же шкафчика маленькую бутылочку водки.

- Будешь? - спросила она у дочери.

- Ты что, ма?..

- Ну а я выпью.

Инга налила себе водки, глаза ее оживились, лицо заиграло, и она снова взглянула на дочь. Валерии показалось, что прямого взгляда мать избегает, а смотрит вскользь, как будто мимо.

- За тебя, доченька.

Инга выдохнула, запрокинула голову, подражая бывалым пьяницам, и влила в себя стопку. На глазах ее выступила влага. Валерия молча оглядывала мать и не спешила притрагиваться к еде.

Инга принялась за перец.

- Почему ты не кушаешь?

С утра в голосе матери слышалась скрытая нервозность, а после выпитого ее голос стал елейным и всепрощающим. Не обращая внимания на вопрос, Валерия продолжала ее наблюдать.

- Это так ты свою жизнь начинаешь? - спросила она, окончив наблюдения и взявшись за вилку.

- Какую свою жизнь?

- Свою жизнь, в которой ты будешь жить, как сама решишь.

- А! - Инге стало от чего-то неприятно, и она углубилась в тарелку. - Ты кушай.

Валерия ковырнула перец.

- Ты же знаешь, что я такое не ем, - сказала она недовольно.

- А ты поешь. Попробуй, он вкусный.

Валерия поддела на вилку кусочек фарша. Он был сварен, и только. Ни соли, ни перца, ни каких-либо других приправ в нем не чувствовалось. Кроме того, подлива, которая растеклась лужицей по тарелке, была неприятного беловато-желтого цвета.

- Ты что, томат в подливу не добавляла?

- А зачем? Они и так вкусные. Ты просто не распробовала.

- А соль и перец?

- Доюавляла, доченька, добавляла. Всё добавила, как обычно, - взгляд Инги был отсутствующим, но мышцы лица изображали внимание и участие в разговоре.

Валерия прожевала кусочек фарша, который на вкус был как трава.

- Не пойму, фарш магазинный, что ли?

- Нет, сама готовила. Все сама.

- Резиновый какой-то, - Валерия отложила вилку.

- Ну, слава тебе господи! А то я думала, что-то ты сильно добрая сегодня. Прям на себя не похожа.

Валерия пропустила язвительное замечание мимо ушей.

- А почему водка? - спросила она, наконец, то, что хотела спросить.

- Что водка?

- Я говорю, почему водка? Ты раньше ее не пила.

- Ну дак... водка, да. А что? Ну водка и водка.

- В одиннадцать часов утра?

- В одиннадцать часов дня.

- Большая разница!

- Большая.

Валерия встала из-за стола.

- Спасибо, - сказала она. - Всё было очень вкусно.

- Ну и пожалуйста.

- Только если это всё готовилось для меня, мама, ты могла бы приготовить то, что ем я.

- Ну извините, - Инга говорила опьянело и с вызовом. - В следующий раз учту.

- Следующего раза, я надеюсь, не будет.

Валерия скрестила руки на груди и стала у двери, наблюдая за матерью.

- Ах господи! - Инга поймала ее взгляд. - Матери выпить нельзя. Смотрит, как на врага народа. Иди... иди туда. Иди, займись чем-нибудь.

Наскоро доев свой перец, она встала и, пошатнувшись, начала убирать посуду со стола. Когда мать отвернулась к мойке, Валерия тихонько взяла недопитую бутылку и унесла к себе в комнату.

Через несколько минут в дверях ее спальни появилась Инга.

- Где чекушка? - спросила она.

Теперь мать смотрела на Валерию не вскользь и не виновато, а прямо и зло.

- Я убрала ее, - Валерия старалась избегать этого взгляда.

- Куда?

- Куда надо.

Инга метнулась к шифоньеру, рывком открыла дверцу и стала перерывать содержимое полочек. Валерия смотрела сзади на ее изогнутую, как у ощетинившейся кошки, спину. Не найдя бутылки, Инга повернулась к дочери.

- Где она?

- Мам, ты что... - Валерия осеклась. Она смотрела на мать и не узнавала ее лица. Бывало, мать и раньше сердилась, но у нее не было этих черных, расширенных на всю радужку зрачков, а в них такой же черной, нечеловеческой одержимости.

- Отдай, - Инга наступала на нее.

Валерия подалась назад.

- Это Надька тебя приучила?

- Не твое дело!

- Как я раньше не заметила...

- Где чекушка?

Валерия хотела сказать матери много жестких и правильных слов; она хотела напомнить ей об опасности женского алкоголизма, о том, как это мерзко, когда женщина пьет, но все слова почему-то замерли у нее на губах. Она села на стул и проронила:

- Я отдам тебе. Только не сейчас. Ты же не собираешься пить прямо сейчас? - и она посмотрела просительно.

Инга приступила к ней еще на шаг.

- Где она?

- Вон, под столом, - Валерия кивнула в угол, где, незамеченная Ингой, стояла бутылка.

Инга схватила ее, как коршун добычу, и унесла. Валерия проводила мать потухшим взглядом.


***


Маленький стихийный рынок на окраине города почти опустел. Он начинался небольшой улочкой, где по обе стороны стояли бабушки с крынками молока, домашним творогом и сметаной. Бабушки здесь почему-то очень любили фиолетовые платочки. То ли во времена их молодости фиолетовый цвет был для них недоступен, то ли в последние, закатные годы Советского Союза в магазин 'выбросили' фиолетовую материю, только фиолетовый платочек стал теперь символом Чулковского рынка. Это был рынок без официального имени и даже нигде не зарегистрированный, но местные жители прозвали его так за то, что от него шла дорога на Чулковку, где располагалась известная туберкулезная лечебница.

Но бабушкам с молоком, а заодно и их покупателям нечего было бояться такого соседства. Прежде чем найти эту лечебницу, нужно было пройти с двадцать пустырей, на которых ютились брошенные жилые дома и доживающие свой век домишки, проехать пару километров по бездорожью меж балок и посадок, завернуть в невероятную глухомань, по которой, казалось, не ступала нога человека, и лишь тогда, по подсказке редких и словно чем-то напуганных местных жителей, перед вами открывалась лечебница. Отыскать ее мог только человек, отчаянно туда стремящийся, или тот, кто хорошо знал местность.

Бабушки в платочках были всё больше древние, согбенные. Они не спеша принимали от покупателей деньги, считали в уме сдачу, шевеля губами - а иная бабушка и вслух - затем раскутывали рублики, завернутые в старую чистую тряпочку, и выдавали сдачу, считая рублик к рублику, копеечка к копеечке, так что иной покупатель весь исходил нетерпением.

Бабушки не были единственными продавцами на этом рынке, встречались между ними и молодухи - женщины лет под сорок, большегрудые, ясноглазые. Они платочков не носили, а ловким говорком и приятной улыбкой зазывали покупателей. Говорили 'спасибо' и 'пожалуйста', а деньги отсчитывали быстрыми движениями, но тоже не торопясь.

За молоком следовали зелень и овощи; домашняя курочка и сало, тыква, уже очищенная, порезанная на кусочки и заботливо разложенная по кулечкам; кабачки, абрикосы, шелковица, перец всех сортов, горох и капуста и, наконец, цветы. Осенью это были незамысловатые астры с огородных грядок, весной тюльпаны и пушистые пионы. Они стояли прямо в пластмассовых ведрах безо всяких украшений и шелестящих оберток.

Этот маленький рынок предварял большой, на котором были уже расставлены разрешенные исполкомом торговые контейнеры и ларьки.

У одного из таких контейнеров, повернувшись к покупателям задом, а к палатке передом, стояла продавщица и помогала тонкому белесому юноше делать примерку. Ассортимент здесь был известный: свитера, жилетки, футболки, рубашки - каждый вид товара в свой сезон.

Валерия отыскала этот рынок по подсказке людей - она прежде никогда не бывала здесь. А найти палатку с мужским товаром не составило большого труда, их здесь было раз, два - и обчелся.

Продавщица, как будто из корпоративного единства с древними бабушками, была одета в фиолетовый же фартук из нейлоновой материи. Покрой его был таков, что делал всю ее фигуру похожую на приплюснутый мячик. А может, это происходило от большого количества одежды, поддетой под низ. Но так или иначе, Валерия, только хорошо приглядевшись, узнала в ней Наденьку. Наденька оправляла на молодом человеке рукав свитера, приговаривая:

- Новая коллекция. Гальяно, фэйк, последний ваш размер остался.

Юноша с кислым видом оглядывал себя в неудобно поставленном зеркале, которое отображало его от ботинок до воротничка рубашки. Головы видно не было. Он был так худ, что казалось, будто у него и тела под свитером нет.

Наденька отошла на два шага и полюбовалась на дело рук своих. Но в ту же секунду прикрикнула на покупателя, который остановился перед белоснежным пуховым свитером, висевшим с самого краю:

- Что вы щупаете, мужчина! Жену дома щупать будете! Написано же, руками не трогать, и в целлофан закутала, так нет, под целлофан проберется и пощупает!

Мужчина лет сорока, с аккуратным брюшком, стыдливо отдернул руку.

- Щупают... - проговорила Наденька, когда испуганный покупатель стал уже отдаляться. Но тут же спохватилась: - А что вы хотели? Идите, я вам всё покажу! - закричала она ему вслед.

Но мужчина предпочел поскорее скрыться.

Тут только Наденька заметила Валерию:

- Лера?.. - сказала она удивленно. 'А ты чего здесь'? - мелькнуло в ее глазах.

- Да я просто...

Она заметила, что Наденька теперь по-другому красится: вокруг глаз наведен угольно-черный ободок, губы же покрыты белой помадой, которой впору гримировать мертвецов для фильма ужасов.

Валерия переступила с ноги на ногу, пытаясь прогнать смущение. Наденька обернулась к парню, который снял свитер и собирался уходить, и проговорила:

- Ну что же вы? Не понравилось?

Парень пробормотал что-то вроде:

- Я потом... в следующий раз... - и, наскоро застегнувшись, бочком вышел из палатки.

Наденька обиженно собрала разбросанные после примерки вещи.

- Как тебя в торговлю занесло? - спросила Валерия, когда они шли к остановке.

- Занесло. Я, между прочим, знаешь, сколько здесь зарабатываю?

- Сколько?

- Столько, что могу содержать себя и ребенка. И на мужнины подачки не заглядывать.

- Да, это важно. А сама работа нравится?

- Лучше, чем с цифрами матюкаться.

Наденька вопросительно поглядывала на Валерию, но вопроса - зачем она здесь - задать не решалась. Ей не совсем чужды были некоторые правила этикета, которые в ее исполнении превращались в неприятную манерность. Валерия пробовала несколько раз заговорить о матери, но речь ее была столь бледной и бессвязной, что только вводила Наденьку в заблуждение и вызывала новые вопросительные взгляды.

На трамвайной остановке Валерия совсем уже было отчаялась завести разговор, но Наденька вдруг предложила:

- А поехали ко мне?

- Поехали, - быстро согласилась Валерия, видя, как приближается трамвай.

***


Первыми словами, встретившими ее в Наденькином доме, были слова известной когда-то песни, известного когда-то рок-певца:


Снова за окнами белый день,

День вызывает меня на бой,

Я чувствую, закрывая глаза -

Весь мир идет на меня войной.


- Это Глебка, - поясняюще сказала Наденька на ее вопросительный взгляд. - Проходи.

Квартира была с высокими потолками, сталинка.

- Он сейчас со мной, - говорила Наденька по пути в кухню. - Отец ему спуску не дает, так он решил с матери крови попить. Горе моё, - крикнула она куда-то в глубину квартиры, - Ты сегодня кушал?

Перекрывая голос рок-певца, из комнаты донесся не менее роковый бас:

- Нет.

Это 'нет' могло принадлежать с равным успехом оперному певцу и громиле из подворотни. Прозвучало оно неясно, похожее не на слово, а на протяжный вой, но Наденька расслышала.

- Не кушал, говорит, - подмигнула она Валерии и шкаф с продуктами, - А пачки макарон нету! Ничего, сейчас отбивнушек сделаю, вермишели отварю, поедим. Ты голодная?

- Нет, я только из дому.

- А! Ты ж у нас мяса не ешь.

- Нет, я правда не голодна.

- Сделай потише!!! - резко провизжала Наденька в сторону.

Просьба матери была услышана. Звук стал тише, но четче, и Валерия разобрала слова:


Хочешь ли ты изменить этот мир?

Можешь ли всё принять как есть?

Встать и выйти из ряда вон?

Сесть на электрический стул или трон?


Помыв руки и наскоро переодевшись, Наденька принялась за отбивнушки. Она взяла в руки маленький никелированный топорик, с тыльной стороны которого находился специальный пятачок. Пятачок был усеян мелкими четырехгранными зубьями. Этими зубьями и орудовала Наденька, приводя кусочки живой когда-то плоти в удобоваримое для человека состояние. Она била мелко, быстро, и вот - Валерия оглянуться не успела - как на тарелке уже высилась горка шницелей, и каждый из них был в палец толщиной.

Ради гостьи ужинали не в кухне за маленьким неудобным столом, - хлебником - а в зале, за круглым журнальным столиком. То и другое было одинаково неудобно, но в зале казалось приличней.

Музыка, наконец, стихла, и на материн зов из спальни явился юноша. Это был огромный увалень, по своим поперечным размерам напоминающий шкаф. Лицо его было еще детское, с нежной атласной кожей, но необыкновенная мясистость этого лица и колючий взгляд внушали чувство опасения. Деликатно, будто боясь что-то опрокинуть и растоптать, юноша присел на низенький стульчик, в то время как Наденька и Валерия расположились в креслах.

- Поздоровайся, - сказала ему Наденька.

Мальчик дернул головой сверху вниз и сказал: 'Дрсссьте'. Валерии показалось, что при этом он быстро и проницательно посмотрел на нее, но может, это только показалось.

- Вот, - Наденька вздохнула, - мое чудо.

Валерия постаралась улыбнуться в ответ.

Чудо взяло в руки вилку и нож и начало осторожно разделывать шницель. Из-за усердия, которое показалось на его лбу, и из-за напряжения в кистях рук, Валерия поняла, что этот парень привык пользоваться одной вилкой - в лучшем случае.

- Он же нервнобольной у меня, - без всякого перехода начала Наденька. - Как родился, не в порядке был, одна ножка короче другой. Думали, так и останется. И не только ножка, а половинка животика, и одна щечка больше была. Но потом прошло, - она остановила на сыне долгий любящий взгляд. Глеб смотрел в свою тарелку.

Наденька быстро поедала вермишель и шницель - видно было, что она голодна. Валерия клевала одну вермишель. Ей хотелось заговорить о своем, но при постороннем было неудобно. Прорезалась досада на этого Глеба - долго он собирается здесь сидеть?

- Он же у меня и в школе, считай, не учился, - продолжала Наденька, - все из-за этого, из-за нервов. Все понимает, только разговаривает мало и буйный очень. С детьми не умеет играть по-человечески, сразу в драку. И помогать не хочет. Ничего не заставишь сделать, хоть упрашивай, хоть кричи. Лежит целыми днями на боку, музыку слушает. Шестнадцать лет уже - а дубинушка-дубинушкой.

Валерия исподволь поглядывала на дубинушку. Из сосредоточенного лицо у юноши сделалось напряженным. Он несколько раз исподлобья взглянул на мать. Глаза его были серые, но такие глубокие, что казались черными. А может, это ресницы, которые были у него необыкновенно густы, производили такой эффект.

- Отец ему спуску не дает. Всё заставляет делать, посмей только пикни у него. Да где тот отец... А нам и вместе хорошо, правда, Глебушка?

Глеб ничего не ответил. Он продолжал смотреть в свою тарелку и поедать третью по счету отбивную.

- Говорить он не любит. Я ему ноутбук купила, так он его за два дня освоил. Сам до всего дошел, никто ему не объяснял, не подсказывал. Отец хотел было показать, что да как, так он отказался. Сам, говорит, по книге пойму. И что ж ты думаешь? Понял. Все может - и игры, и музыку, и кино смотреть, друзей ведь у него нет. Сидит сиднем дома. Господи, что-то с ним будет, когда в жизнь выйдет? - она оглядела сына взглядом любви и тревоги, и волей-неволей Валерия тоже оглядела его.

Глеб сидел на своем стульчике, не подымая глаз. Валерии стало неловко, и она отвернулась.

- Иногда, говорю, хоть в комнате своей убери, помоги матери, не все мне одной надрываться. И на рынке, и дома, и есть ему приготовь. Так он назло возьмет бумажки разбросает по всей квартире и снова уляжется. Ох, Глебушка...

Не успела Наденька договорить эту фразу, как Глебушка поднялся, сдернул со стола скатерть, и всё: тарелки, соусник, приготовленные для чая чашки и маленькая ваза, - сделав воздушный пируэт, осыпалось вниз. Осколки керамики вперемешку с мелкой вермишелью украсили пол. Это сопровождалось полным молчанием со стороны Глеба и взвизгиванием Наденьки:

- Ой! Ойойойойой! - она вскочила и выставила впереди себя руки, будто боясь нападения.

Но Глеб и не думал приступать к матери или хотя бы смотреть на нее. С теми же упершимися в землю глазами он отправился в свою комнату.


15. Борьба


С самого первого дня в школе Глеб стоял особняком. Его посадили за парту с каким-то мальчиком, имя которого он не запомнил. Мальчик был кучерявый и смугленький. Позже, когда все клички в классе обозначились, Глеб узнал, что мальчика прозвали Мурка - сокращенное от Муратов. Называть своего соседа по парте Муркой он стеснялся - очень уж эта кличка казалась ему несерьезной - а по имени его никто в классе не называл. Так и не подружился Глеб с Муркой. Да Глеб и не чувствовал никакой потребности в дружбе. На уроках он слушал учительницу, а на переменках любил наблюдать за играми одноклассников. Игры бывали все больше подвижные, иногда обидные, с насмехательством.

Глеб был выше всех в классе почти на голову. Широкий в кости, с медлительными движениями и неподвижным взглядом глубоких глаз, он не вызывал у сверстников особой симпатии. Из-за крепкого сложения его никто не задирал и даже не приближался к нему. Так все дети знали, что есть у них в классе мальчик - Глеб, но никто не знал, что это за мальчик. Редко кто слышал от него какое-нибудь слово, кроме ответов на вопросы учительницы. Глеб понимал, что в школу он пришел учиться, а не баловаться, и к общим забавам не стремился.

То ли исчерпав запас подвижных игр, то ли потому, что все мальчики между собой уже перезнакомились, и только один Глеб оставался для них чужаком, но однажды произошло в его школьной жизни событие. Когда он сидел на переменке, подперев щеку рукой, ему в спину вдруг полетело:

- Боров!

Слово это так понравилось мальчикам и так развеселило их, что они наперебой закричали:

- Боров! Боров! - и принялись скакать вокруг его парты.

Глеб растерялся. В первый раз обращались лично к нему, но с таким обидным прозвищем. 'Боров' представлялся ему существом средним между коровой и медведем. Если сравнение с медведем он еще как-то допускал, то корова была для него оскорбительна.

Глеб весь подобрался, посмотрел на своих товарищей исподлобья, но не нашелся, что ответить. Дома он долго думал, чем же заслужил такое название, но так ничего и не придумал. На следующий день одноклассники встретили его этой кличкой с самого порога и отстали только тогда, когда закончились уроки. Как только Глеб вставал из-за парты, чтобы ответить своим обидчикам, мальчики бросались в рассыпную. Это было вдвойне обидно. Глеб попробовал погнаться за одним из них, но кто-то ловко подставил ему подножку, и он упал. Тут еще звонче раздалось над его головой:

- Боров! Боров!

Глеб скрепился и не заплакал.


***


В третьем классе случилась еще одна неприятность: ему прописали очки. Сами по себе очки нравились Глебу и, стыдно признаться, он даже мечтал о них. Человек в очках был в его представлении взрослым и умным. Поэтому когда ему выдали специальную черную пластмасску, а медсестра с указкой стала показывать на мелкие буковки, он шептал про себя: 'Не вижу, не вижу'. К его собственному удивлению он действительно ничего не увидел. Глеб честно вглядывался, но вместо буковок на белом прямоугольном полотне сидели какие-то жучки. Об этом он и сказал медсестре. Она подняла свою указку выше, но и в этой строчке были жучки. И только в четвертой сверху он сумел что-то рассмотреть.

Дома Глеб гордился своими очками, по нескольку раз в день взглядывал на себя в зеркало и находил свой вид очень привлекательным.

Но не то было в классе. По приходу его на следующий день он услышал за своей спиной:

- Очкарик - в жопе шарик!

Это было вдвойне обидно, так как теперь ему начала нравиться Алёнка, которая сидела впереди, и своими очками он хотел произвести на нее впечатление. Впечатление было испорчено, но Глеб продолжал любить свои очки.

Больше всех надрывался маленький крепыш - Ясик. Этого мальчика можно было бы назвать хорошеньким, если бы не сросшиеся на переносице брови, которые придавали ему несколько диковатый вид, и большие, выдвинутые вперед зубы-резцы - он оскаливал их при каждом удобном случае.

Ясик был заводилой. Он собрал вокруг себя команду, которая везде ходила борзой троицей - Ясик впереди, а двое чуть сзади, по бокам от него. Первый его приспешник, Сом - сокращенное от Сомов - не имел в своей наружности ничего выдающегося, разве что лицо, густо усыпанное веснушками, и маленький кривенький рот. Сом проявлял себя только в присутствии Ясика. Если его командира по какой-то причине не было в школе, Сом сидел смирно и не высовывался.

Второй их товарищ - Хлебало, получил свою кличку за то, что имел большие живописные губы. Губы на его лице жили сами по себе, и даже когда всё лицо было спокойно, они откликались на малейшее волнение, на едва осознаваемую, невыраженную мысль. Губы вздрагивали, шевелились, кривились и вытягивались, - смотря по обстоятельствам - но ни минуты не оставались в покое.

Хоть это были и задиристые мальчики, которые считались в классе самыми сильными, но за 'очкарика' Глеб решил с ними поквитаться.

Осознавая свою неповоротливость и уязвимость из-за очков, он встал однажды в коридоре. Глеб стоял, с безразличным видом прислонившись к стеночке, и никого из мальчиков не насторожило, что он снял очки и положил их в карман. Глеб, как всегда, наблюдал их шумные игры.

Вот нашли бедолагу - Кавуна, и стали над ним потешаться. Кавун (это была его фамилия) был не то что безответным, но будто вовсе не существующим. Это было бледное, белесое создание с треугольной головой и огромными выпуклыми глазами. Глазами этими Кавун не смотрел, а только лишь поводил из стороны в сторону. Когда его дразнили, он непонимающе уставлял свои глаза в обидчика и хлопал редкими белыми ресницами.

Сперва мальчики - Ясик, Сом и Хлебало - только обзывали его. Потом начали давать резкие короткие тычки и сразу отскакивать. Кавун медленно поворачивался, смотрел в пустое пространство и ничего не понимал. Видя, что он не способен реагировать, мальчики стали заходить сзади и очень ощутимо дергать его за шиворот пиджака. Это казалось им очень смешным. Кавун терял равновесие, колени его подгибались, он пятился назад, но не падал. Поскольку Кавун вдобавок к своей худобе был высок, как вытянувшийся стебель нездорового растения, то дернуть его достаточно сильно никак не удавалась. Особенно не удавалось это низкорослому Ясику, который хотел вздернуть Кавуна как следует за шиворот, а получалось так, что только подпрыгивал вокруг него. Наконец, обозлившись, Ясик плюнул ему на спину, после чего осклабил два своих резца. Его товарищи засмеялись. Рядом оказалась группа других мальчиков из их класса, среди которых был кучерявый Мурка. Он тоже засмеялся и весело запрыгал.

Мальчики окружили Кавуна. Его толкнули. Он пробежал несколько шагов вперед, но не упал. Выражение его лица в то время, когда издевались над ним, не менялось. Кавун обводил всех бесцветными глазами, что-то шептал и совершенно не защищался. Тогда, чтобы испытать его чувствительность, Сом подбежал и сбил его с ног. Кавун упал, но не заплакал. Он только поднял от пола свою треугольную голову и посмотрел на Сома с едва заметным удивлением. Это был не мальчик, а растение. Нет, дразнить его было неинтересно.

От Кавуна взгляды всех обратились на Глеба. Глебу не понравилось это внимание. Ему хотелось драться, а плевки и тычки... их он боялся.

Ясик, поймав его взгляд, хищно осклабился, и начал потихоньку подбираться. Товарищи следовали за ним. Глеб сжал большие кулаки. Близко мальчики подходить боялись, и остановились в трех шагах. Ясик сделал неуловимое движение лицом, и Сом плюнул на Глеба. Плевок попал на лацкан пиджака. Глеб покраснел. Ободренный своим успехом, Сом изловчился и плюнул ему в лицо. Глеб бросился на обидчика, но того и след простыл. Никого не осталось перед Глебом, хотя за мгновенье до этого над ним потешалась толпа. Лишь издали в глубине коридора хохотали несколько человек. Среди них был и Мурка. 'Ему-то что я сделал'? - подумал Глеб с обидой.

Он отерся рукавом, достал из кармана очки и, весь дрожа, решил пока идти в класс. Но тут же в спину ему понеслось: 'Утерся! Утерся'! 'Девочка! Девочка!' - подхватили мальчики, и больше всех старался кучерявый сосед по парте. 'Девчонка! Девчонка'! - кричал он.

Глеб прошел в класс, сел на свое место, и это было кстати, потому что уже прозвенел звонок, и в класс зашла учительница. Был урок математики. Глеб успевал по ней очень хорошо, но сегодня почему-то смешался и не сумел ответить, за что и получил тройку.

Сидя за одной партой с Глебом, которого он только что дразнил и осмеивал, Мурка вел себя как ни в чем не бывало. Он деловито списывал с его тетради решения, переспрашивал, если чего-то не разбирал в его почерке, и даже попросил тёрку и простой карандаш. Глеб дал ему всё это молча, как давал до сих пор. Мало того - когда Мурку вызвали отвечать с места, он задергал тонкими подвижными бровями и скосил глаза на Глеба, что всегда означало у него: 'подскажи!'. Глеб подсказал, но в этот раз без особой охоты.

После математики он подошел к Ясику и сказал насуплено:

- Я вызываю весь класс на бой.

Ясик посмотрел на него, ухмыльнулся, показав резцы, и ответил:

- Весь класс?

- Всех, кто не трус. После уроков, когда уйдет Инна Николаевна, в квадратном коридоре. А пока не уйдет, прятаться в туалете, чтобы не увидела.

Всё это продумал Глеб, сидя на уроке. Он решил ни за что не уходить, не отомстив тем, кто над ним насмехался. Всего учеников в их классе было двадцать два человека, девочек и мальчиков поровну. Из одиннадцати мальчиков один был неспособный к драке Кавун, один отсутствовал по болезни, и один был сам Глеб. Таким образом всего восемь человек должны были с ним драться.

Глеб осмотрел свои новые сапожки, думая, удобно ли будет орудовать ими. В кино он видел, как главный герой раскидывал всех ногами, и не однажды за весь фильм крупным планом показывали его сапоги - огромного размера, с рифленой подошвой и высокой шнуровкой. Конечно, сапоги у Глеба были совсем не как у того парня, но он верил, что они обладают такой же убойной силой. Когда прозвенел последний звонок, Глеб перестегнул свой пиджак на одну пуговицу и отправился на место сбора - в туалет.

Нужно сказать, что перестёгивал он пиджак особым образом. Он не просто расстёгивал все пуговицы, кроме одной, чтобы облегчить себе движения - нет, у него был другой прием. Глеб снял свой пиджак полностью, затем накинул его на плечи, не засовывая руки в рукава, и застегнул самую верхнюю пуговицу. Получилось что-то вроде бурки, с рукавами наотлет. И хоть до этого Глеб никогда серьезно не дрался, особенно со столь многочисленным противником, он верил, что застёгнутый таким образом пиджак поможет ему.

Мальчики пришли, на удивление, все - даже те, которые не насмехались тогда над Глебом, а сидели в классе за своими партами. Большинство из них стояли у стены туалета с озадаченными лицами, как бы не веря в то, что сейчас они действительно будут драться. Троица вела себя по-хозяйски: Ясик расхаживал вдоль своего 'войска', угрожающе поглядывая то на одного, то на другого; Сом пытался насмехаться и безобразничать, Хлебало задирал Глеба обидными прозвищами.

Глеб стоял в своем углу молча, не отвечая на оскорбления. Он встретился глазами с Ясиком - тот посмотрел нахально, в упор. Но вот Мел, который стерег Инну Николаевну, выглядывая из-за двери, доложил:

- Вышла... ушла.

Все оживились и задвигались к выходу.

'Квадратный коридор' - условленное место драки - был на самом деле небольшим холлом на два окна. Здесь длинный коридор, в котором располагались двери классов, заканчивался и образовывал тупик, закрытый с трёх сторон.

Глеб встал к стене между окнами. Он знал, что в драке становиться нужно спиной к стене, а если у тебя есть товарищ - то спинами друг к другу. Несмотря на прошедшую злость, он был полон решимости. Не жажда мщения толкала его сейчас в бой, а неукротимый дух борьбы. Глеб ощутил бесстрашие и жажду победы.

Не то происходило с его противником. Хорохорились только Ясик и Сом. Хлебало держался отчасти в сторонке, остальной же народ совсем оробел.

- Я тебя сделаю! Грёбаный засранец! - выкрикнул Ясик и присовокупил еще один, совсем уже неприличный клич.

Он принял боксёрскую стойку и стал заходить сбоку. Все знали, что Ясик был боксёр, за это его уважали и боялись. Еще с шести лет папа отвёл его в боксёрскую секцию. Ясик выставил перед лицом маленькие острые кулачки, ноги расставил на ширине плеч - одну чуть впереди, другую чуть сзади - и запрыгал на месте, обеспечивая себе маневренность. Он продолжал выкрикивать все обидные клички Глеба, перемежая их ругательствами. Двое его приспешников осмелели и стали подбираться. На лицах их не было той уверенности, как у предводителя, и боксёрское искусство было им неведомо, но нахальство вполне заменяло им уверенность в себе, а неумение драться они надеялись возместить количеством.

Несмотря на то, что Ясик имел самый решительный вид и яростно науськивал своих сторонников, в течение нескольких минут никто так и не посмел подступиться к Глебу. Тогда Глеб сам сделал шаг навстречу, отделившись от надежной стены. Он знал, что так поступать нельзя, но надо же было кому-то начинать.

Ясик только и ждал этого шага. Пригнувшись, он подскочил к Глебу и попытался сделать ему подсечку. Это было совсем не по-боксёрски, но Ясик хорошо понимал, что избить такого борова можно, только предварительно повалив его. Подсечка не удалась, и Ясик компенсировал неудачу ударом в скулу. Глеб пропустил удар. Потом еще два удара достигли его головы - Глеб, к сожалению, не мог похвастаться боксерской реакцией.

Видя такую расстановку сил, подключились Сом и Хлебало. Встав по бокам от Ясика, они начали наносить удары каждый со своей стороны. Эти двое явно хотели зайти ему за спину, и Глеб, вынося удары, от которых ему почти не удавалось защищаться, распознал их намерение. Он снова примкнул к стене, подпустил ближе Ясика и, изловчившись, нанес ему удар ногой в живот. Ясик согнулся. Двое его товарищей отскочили, хотя Глеб никак их не задел.

- Мочи его! Мочи! - крикнул Ясик сквозь боль и снова прошипел все те обидные клички, которыми награждал его до этого.

Превозмогая боль в животе, он бросился на Глеба. Он бросился, как коршун, и быстро наносил удар за ударом. Сом и Хлебало, глядя на такую отвагу, последовали примеру вожака. Остальные бойцы крутились возле, делая вид, что хотят напасть. Кулаки Глеба по детским меркам были огромны, и встретиться с ними никому не хотелось. Мальчики создавали в своей толпе движение, неразбериху, некоторых охватил азарт, и они подплясывали на месте, другие осторожно пятились, желая быть подальше от мелькающих в воздухе рук и ног.

Ясик с товарищами уже почти побивали своего противника. Голова у Глеба трещала от ударов, но он еще крепко стоял на ногах. Ясик в очередной раз попытался сделать подсечку, чтобы опрокинуть и вернее добить его, - подсечка не удалась. Ясик отскочил. В этот момент Глеб и протаранил его в корпус. Он целился головой в живот, но попал в солнечное сплетение.

- Мочи его... - простонал Ясик и задохнулся.

Он упал и отполз в сторону. Толпа мальчиков враз поредела. Глеб уже чувствовал близость победы: те, кто остались, отлетели от его сапог, как резиновые игрушки, и его посетила неприятная догадка, что они поддаются. Хлебало стушевался, Сом осторожно отодвинулся к периферии боя, так как он никогда не действовал без своего предводителя, остальные рассыпались, как горох.


***


Ясик поднялся и осклабился на Глеба, но осторожно, без прежней дерзости. Он не пятился назад, но и продолжать драку не выказывал желания. Непонятно было, кто остался победителем. Борьба затухла сама собой, когда наметился ее перелом, и Глеб был всё-таки очень побит.

Сом, держась на расстоянии, выкрикнул в его сторону все прежние обидные клички, включая 'девочку', как бы подтверждая этим, что право на победу они оставляют за собой. Глеб молчал, тяжело дыша. Нарочито громко переговариваясь, троица двинулась за рюкзаками, которые еще перед дракой решено было оставить в туалете. Остальных мальчиков давно простыл и след.

Глеб выждал немного и неспеша отправился за ними. Он зашел в туалет в тот момент, когда двое - Ясик и Хлебало - уже выходили из него, а Сом справлял малую нужду. Он пропустил этих двоих на выходе, и они не пожелали встретиться с ним взглядом. Глеб прошел к подоконнику, взял свой рюкзак, открыл его и начал рыться. Он не знал, что искал в своем рюкзаке - он тянул время, ожидая, когда Сом обернется. Голоса его товарищей раздавались уже где-то в конце коридора и вскоре совсем затихли.

Сом обернулся, и, увидев своего недавнего противника, испугался. Он прошел по-над стеночкой за рюкзаком, уже не осмеливаясь не только дразнить Глеба, но даже смотреть в его сторону. Глеб проводил его взглядом. Когда Сом направился к выходу, всё так же бочком, обходя Глеба по окружности, тот заступил ему дорогу.

Ясика поблизости не оказалось. Глеб взял его обеими руками за грудки.

- Я не... - прошептал Сом и смолк.

Еще минуту назад Глеб был полон решимости, теперь же совсем не знал, что делать. Сидя на математике, он дал себе слово отомстить Сому за тот плевок, но злость, необходимая для удара, уже прошла, а плеваться в ответ не хотелось. Глеб стоял и думал, что надо бы набить обидчику морду. Он посмотрел в его испуганные глаза и понял, что не сможет - нет, ударить человека в лицо было не так-то просто. Вот если бы Сом нападал на него... Но Сом трепетал всем телом, кривенький рот силился что-то сказать, он открывался и закрывался, как у рыбы, выброшенной на песок. Остекленевший взгляд его был направлен снизу вверх, что окончательно лишало Глеба воли.

После небольшого раздумья он просто ударил Сома два раза головой о стену, о синюю панель школьного туалета, и отбросил в сторону, как тряпичную куклу. Глеб проделал это молча, злясь больше на себя, чем на своего обидчика, и как бы согласившись сам с собой, что так надо.

Сом упал как бревно. При падении его голова так удачно наскочила затылком на плинтус, что он отключился, не успев почувствовать боли. Глеб взял с подоконника свой рюкзак и пошел домой.

Выйдя из школы, товарищи не хватились Сома, а может быть, им не хотелось возвращаться туда, где обстановка была не ясна, и непонятно было, на чьей стороне победа. Сом лежал с окровавленной головой, пока его не нашли уборщицы и не подняли крик.


16. Мелкие бесы


С тех пор Глеб самоустранился от жизни класса, и о нем все забыли. Никто не приближался к нему, не обзывал и не заговаривал. Он остался совсем один. Так прошло три года.

За это время многое изменилось. Ушел из класса Кавун - его отправили в интернат для умственно отсталых, Ясик выбился в первые ученики по английскому, а Хлебало проколол ухо и стал носить серьгу.

За исключением своих выдающихся резцов и сращенных бровей, Ясик был красивым мальчиком. Кроме того, он считался самым сильным в классе, а значит, самым популярным среди девочек. Даже зубы его в конце концов стали восприниматься девочками как милая особенность, а брови - как признак мужества. С ним охотно пересмеивались, кокетничали и устраивали веселую возню. Никто из 'обыкновенных' мальчиков в классе не имел такой популярности, как Ясик, не говоря уже о малосимпатичном увальне Глебе. Хоть он и выстоял тогда против 8-ми человек, но о подвиге его никто кто слышал. Зато после того, как он устроил Сому сотрясение мозга, все знали, что он кровавый неадекват, и лучше к нему не приближаться. Его очки оказались для девочек совсем не привлекательными, а большой рост и крупное сложение вызывали почему-то одну насмешку.

Когда Кавун еще учился в классе, над ним изредка потешались, но лениво, без интереса. Как только он ушел, на место его заступил Мел, и потехи пошли живее. Всё, что не удавалось с Кавуном из-за его слабой реакции на внешние раздражители, с Мелом удавалось вполне. Это был очень нервный мальчик по фамилии Мельников.

Всё произошло неожиданно. Однажды, уже после ухода Кавуна, Ясик взял у Мела с парты набор гелевых ручек и разбросал по всему классу. Мел бросился собирать. Только лишь он нагибался за ручкой, как Ясик наступал на нее и не давал вынуть из-под своего ботинка. Мел тянул изо всей силы ручку, не решаясь просто оттолкнуть Ясика. Над этой клоунадой смеялся весь класс. Но вот Мел наклонился за последней ручкой, и Ясик наступил не на ручку, а на кисть его руки. Мел взвизгнул. Сом подкрался сзади и дал Мелу пинка. Мел налетел головой на Ясика, и Ясик, изображая праведный гнев, оттолкнул несчастного на Сома. Сом, в свою очередь, толкнул его на подошедшего Хлебало; Хлебало на Мурку, а Мурка опять на Ясика. Так они толкали его до тех пор, пока у Мела не закружилась голова, и он не упал на пол.

С тех пор это стало их любимой игрой. Они называли это 'играть в мячик'. Мела вталкивали в круг и 'играли' им, пока он не падал или пока не надоедало.

Мел был некрасивый и жалкий мальчик, но всё-таки безобидный. Лицо его смотрелось глуповатым из-за слишком низкой, будто проваленной, переносицы, и низкого лба. Он давал себя толкать, боясь прервать забаву сильных, и только в конце перед самым падением начинал хныкать, что весьма веселило играющих.

Когда 'мячик' упирался, Ясик бил его в лицо, но не слишком, чтобы не оставить синяков. Он привык бить тыльной стороной ладони по носу вскользь, что было очень болезненно. Это битье, которое и битьем-то всерьез нельзя было назвать, доставляло Ясику большое удовольствие. Жертва морщилась, ожидая удара, прикрывалась рукой, сгибалась, но не смела бежать. Сделав несколько обманных движений и насладившись ее страхом, Ясик бил, иногда по-особенному выворачивая ладонь, чтобы было больнее.

Весь класс в это время занимался кто чем. Девочки, разбившись на кружки, разговаривали о своем, пересмеивались с мальчиками; мальчики делали вид, что ничего не замечают, и сидели за своими партами или прохаживались по классу с безразличным видом. В сторону игравших 'в мячик' никто старался не смотреть.

Ясик оставлял Мела вместо себя мыть полы в классе, забирал деньги и во всем остальном вел себя как полноправный хозяин этого человека. Впрочем, нельзя сказать, что Ясик 'забирал' деньги, Мел сам приносил ему каждое утро дань - полученные от мамы несколько гривен на булочку. Он постепенно вошел в свою роль: был 'мячиком', когда Ясику хотелось играть, уборщиком, когда нужно было убирать, денежной кассой и просто клоуном, когда Ясику хотелось веселиться. Мел не жаловался, не просил о пощаде и не рассчитывал на помощь - он стал добровольным рабом.

Иногда Ясик бросал свою игрушку и обращался к другим мальчикам. Он не мог прожить и дня, чтобы не набить кому-нибудь нос или хотя бы просто не унизить словами. Когда он был в хорошем настроении, дело обходилось несильными тычками в грудь, и получивший эти тычки считал, что ему повезло.

Только одного человека в классе Ясик не задирал - Глеба. Если им случалось проходить друг мимо друга, Ясик делал вид, что не замечает его, а Глеб и вправду никого не замечал. Сом шарахался от Глеба, как черт от ладана, Хлебало иногда подхихикивал, но втайне. Единственным человеком, который еще общался с Глебом, был Мурка. Он с усердием списывал у него домашние задания, выпрашивал карандаши, терки и линейки, которые никогда не возвращал, а на уроках постоянно просил подсказок, усиленно двигая бровями. Глеб подсказывал ему, и в отношениях их сложилась странная зависимость: всё их общение и состояло из этих подсказок, выпрашиваний и списываний, но при этом Мурка держал себя так, будто это он одалживает своего соседа по парте, а не наоборот. Это он, Мурка, еще снисходит до обращения к изгою и отщепенцу Глебу, и Глеб должен это ценить. Конечно, вслух он этого не говорил и даже не намекал, но если Глеб не мог ему вовремя подсказать или не давал тёрку, напоминая, что с начала года уже отдал ему в вечное пользование целых три, Мурка состраивал такую мину, что Глебу становилось совестно. Он начинал чувствовать, что обидел этого хорошего человека, и должен быть благодарен, что товарищ еще о чем-то просит его. Постепенно Мурка стал занимать у него деньги и, разумеется, 'забывал' их возвращать. Сначала это были совсем мелкие суммы, копейки, но постепенно дошло до того, что Глеб отдавал ему большую часть своих карманных денег, как должное, а о долгах и не поминал. Чем этот маленький чернявый мальчик так пленил Глеба, было непонятно, но Глеб слушался его, как своего начальника, и считал себя виноватым, когда не получалось помочь.


***


Сколько бы черных полос твоей жизни не следовали одна за другой, рано или поздно появится белая. И пусть эти полосы не все были черными - иногда они перемежались серыми - белая всегда восторжествует и проявит себя самым светлым и самым искренним образом.

Так случилось и у Глеба. Первым вестником этой полосы стал Володя Ясеневский - тихий, незаметный мальчик с пронзительно голубыми глазами. Глебу довелось нести вместе с ним большой мешок опавших листьев на субботнике. Листья были сырые и тяжелые. Вперемешку с землей и камнями школьники нагребали их в большие кучи и плотно трамбовали ногами в мешки. Эти мешки мальчики носили по двое, но Глеб брался один. Отчасти потому, что никто не соглашался встать с ним в пару, а отчасти потому, что никакой пары ему и не требовалась. Он поднимал мешок на свои плечи, как иной школьник взваливает себе за спину рюкзак, и без особой натуги нес его на хоздвор.

Для Глеба такой мешок был просто разминкой, но Володе Ясеневскому он был явно не по силам. До школьного мусорника было не так уж далеко, но Глеб заметил, как Володя пыхтит под своей ношей. Это был худенький тонкокостный мальчик, и непонятно было, зачем он несет один свою ношу, когда мог бы взять себе в помощь товарища. И даже Анна Николаевна, их новый классный руководитель, сказала ему:

- Ясеневский, остановись. Подожди Муратова.

Но Муратов был круть-верть. Тяжестей избегал, как обращаться с метлой не знал, грабель в руки не брал, трамбовать не умел, но как ни взглянешь на него - он работает. Он всё что-то делал, только никак нельзя было понять, что. То сорвет прутья с метловища, после чего их приходится прилаживать заново, то вместе с девочками метет, но на самом деле только пыль подымает, то трамбует листья в мешок, но при этом еще больше их разбрасывает. В конце концов ему скажут: 'Отойди! Ты только мешаешь', - он отойдет с обиженным видом, и тут же примется за другую 'работу'.

Когда Ясеневского поставили вместе с Муратовым носить листья, сразу же мешок показался Ясеневскому вдвое тяжелей. Нести его стало невозможно - руки отрывались.

Глеб помог донести ему мешок и вытряхнуть листья в большой контейнер. Володя посмотрел исподлобья на Глеба и сказал 'спасибо'. Это было немного странно. В их классе не принято было говорить друг другу 'спасибо', во всяком случае, в мальчишеской среде. Так говорили девочки, и если бы Глеб рассказал кому-нибудь, Володю осыпали бы насмешками.

Они вынесли еще несколько мешков вдвоем, а потом субботник закончился.

Домой шли пешком. Можно было подъехать пару остановок на троллейбусе, но тогда им пришлось бы делить общество с другими мальчиками, и все увидели бы, что они вместе. Глеб и раньше знал, что Ясеневский живет где-то рядом, но не догадывался, что на одном с ним квартале, всего через два дома.

- Я недавно книжку прочитал, - сказал Володя по дороге, - 'Гарри Поттер'. Там один мальчик-маг борется с колдуном - вещь! Мне папа пообещал всего Гарри Поттера купить, а его знаешь сколько?

- Сколько?

- Семь книг. А в других книгах, там еще круче. Они пытаются его захватить и перетянуть на свою сторону, только он им не дается, это я в кино видел.

- Мне кино не понравилось, - Глеб не хотел противоречить своему внезапно обретенному другу, но против правды пойти не мог.

- Да что кино, книга лучше. Хочешь, дам тебе почитать?

- Хочу.

- А ты что-нибудь читаешь?

- 'Дети капитана Гранта'. Там сестра и брат ищут своего отца. Они плывут в Патагонию.

- Что это?

- Это такая страна.

- И отыскивают его?

- Не дочитал еще. По этой книжке тоже кино есть, только я не видел.

- Откуда же ты знаешь, что оно есть?

- Мама говорила.

- А давай, я тебе 'Гарри Поттера', а ты мне 'Дети капитана Гранта', когда дочитаешь?

- Давай.

Какое-то время они шли молча. Потом завернули в район гаражей, который предшествовал их кварталу, и оказались на небольшом асфальтированном пятачке.

- Здесь дилеры собираются, - сказал, понизив голос, Володя.

- Кто? - не понял Глеб.

- Дилеры. Те, кто наркотики продают.

- Откуда ты знаешь?

- Это все знают.

- Почему же их милиция не арестует?

- Как же она их арестует, если она их пасет.

- Кого?

- Дилеров. Это Ясик говорил, а он знает.

- Ты разве с ним дружишь?

- Я нет... - Володе от чего-то стало неловко. - Я не дружу, просто он с Сомом говорил, а я слышал. А еще Ясик дозы носит.

- А что это?

- Доза - это наркотик. Он зажмет пакетик в руке и несет, а потом ему за это деньги дают.

- Много?

- Много.

- Сколько?

- Я точно не знаю... - Володя замялся. - А, может, он все врет.

- А Сом и Хлебало?

- За этих я не знаю. У Сома отец мент, а Хлебало...

- Что?

- Он с бандитами дружит, со взрослыми.

- С настоящими?

- С настоящими. Его даже Ясик боится. Хлебало если не захочет что-то делать, так тот его ни за что не заставит. Но и Хлебало сильно не нарывается. Потому что он у бандитов, знаешь, кто?

- Кто?

Володя потянулся к самому уху Глеба и прошептал:

- Девочка.

Глаза у Глеба от природы были небольшие, но при этих словах они так увеличились, что он перестал на себя походить. Ему хотелось выспросить у Володи подробности, но друг его выглядел таким смущенным, что Глеб передумал. Он решил пока не касаться этого вопроса, а вернуться к нему как-нибудь потом. Он осознал, что, просидев несколько лет в изоляции среди двадцати человек, очень отстал от жизни, и некоторые вопросы могут выдать его с головой.

Здесь очень кстати мальчики подошли к самому дому Глеба, и он заторопился прощаться. По правде говоря, ему еще хотелось бы поговорить и узнать какие-нибудь новости о внешнем мире, но сейчас это было неловко, и нужно было переварить уже полученную информацию.

- Ну что, пока, - сказал Глеб, подавая по-взрослому руку.

- Пока, - ответил Володя, пожимая ее.

Рука у него была маленькая, костлявая, но Глебу было приятно это пожатие.

- Не забудь 'Гарри Поттера', - крикнул он, оборачиваясь уже на ходу.

- Не забуду! - обернулся Володя и помахал ему вслед. На лице его сияла улыбка.


***


На следующий день Ясеневский подошел к нему с самого утра и гордо выложил на парту обещанную книгу.

- На, читай.

Рассматривая глянцевую обложку с изображенным на ней очкастым мальчиком, Глеб внутренне посожалел, что с некоторых пор перестал носить свои очки. 'Про очкариков, - подумал он, - книги пишут и фильмы снимают', - и немного разозлился на себя за свою тогдашнюю слабость.

- Я ради нее даже 'Дети капитана Гранта' отложу, - сказал он Володе.

Уж очень заинтересовал его очкастый мальчик.

- Видел, Яська с Сомом вниз пошли? - прошептал таинственно Володя.

- Не-а, - также таинственно ответил Глеб.

- Яська большим пацанам коноплю продает.

- А что это?

- Ну ты ботан! Её в сигареты забивают и курят.

- Так это наркотик?

- Да тише ты, - Володя покосился на сидящего рядом Мурку.

Мурка сидел за партой, подперев щеку рукой и делал вид, что ему безразлично все, что здесь происходит. Даже если бы сейчас камни начали сыпаться с неба, или наступил вселенский потоп, Мурка так и продолжал бы сидеть, не обращая на это ни малейшего внимания.

- Пойдем выйдем, - сказал Володя.

Глеб поднялся, Володя приобнял его покровительственно за плечи, причем выглядело это так, будто он повис на своем товарище, и они пошли.

- Яську, знаешь, как большие пацаны уважают... - заговорил Володя на ходу.

На следующей перемене Мурка, подпрыгивая от нетерпения, подбежал к Ясику и начал что-то быстро шептать ему на ухо.

На большую перемену Глеб и Володя вышли вместе, вместе спустились на первый этаж в столовую и встали в очередь за булочками. Это были очень вкусные булочки - сверху они лоснились от ароматной и липкой присыпки, а внутри были слегка маслянистые и сла-а-адкие! Булочки пользовались неизменной популярностью у всей школы.

Позади них встала Аленка Грачева. Глеб незаметно вышел из очереди и пропустил ее вперед. Володя покосился на Аленку.

- Зачем мы пропустили ее? - спросил он недовольным шепотом.

- Девочкам нужно уступать, - смущенно ответил Глеб.

Володя поразмыслил немного.

- Так она же толстая.

- Ну и что, - Глеб еще больше смутился. - Что же ей теперь, булочек не есть?

Булочки были просто предлог. На самом деле Глебу так хотелось смотреть на ее завивающиеся колечками волосы, что он готов был стоять в этой очереди до вечера. Эти волосы Глеб и без того видел каждый день перед своими глазами, но они никак не могли ему надоесть. Аленка сидела впереди него, высокий пушистый хвост спускался на белую шею, а когда она поворачивала голову, то щека, лоб и подбородок напоминали ему самую настоящую столовскую булочку - такую же нежную и белую, только живую.

В классе Аленку обзывали 'толстой'. Она обижалась, заливалась краской, а иногда слезами, но Глеб смотрел на эти сцены с завистью. Он завидовал тому, что другие мальчики могут хотя бы дразнить ее, обзывать 'Алёнка-пелёнка', а некоторые - бесцеремонно дергать сзади за хвост. Глеб на протяжении всей школьной жизни не сказал с ней ни слова.


***


- Ну как тебе 'Гарри Поттер'? - спросил Володя, присаживаясь на краешек парты.

Пошел уже третий день их дружбы.

- Не знаю... - пробубнил Глеб. Он опять досадовал, что вынужден огорчать своего друга. - Не читается что-то. Как для маленьких написано.

- Да ты что! Он там такие чудеса отмачивает!

- Н-не знаю. Я еще только на пятой странице. Может дальше лучше будет.

- А мне сегодня щенка принесут. Далматинца. Он весь пятнистый, как будто в родимых пятнах. Мы его купировать не будем, это жестоко. Знаешь, что такое 'купировать'?

- Что?

- Это значит отрезать собаке уши и хвост.

- Зачем?!

- Для породы. Так жестокие хозяева поступают. А в Исландии вообще запрещено собак на цепь сажать. За это тебя самого могут в тюрьму посадить.

Глеб молчал. Он не мог поддержать разговор о собаках, да и по многим другим вопросам, на которые наводил его друг, он не знал, что ответить.

- А когда он будет большой, - продолжал Володя, - мы будем водить его на вязку. Знаешь, что это?

- Нет.

Володя наклонился и пошептал ему на ухо. Глеб покраснел.

- Понял? - спросил Володя.

- Пойдем выйдем, - сказал Глеб, поднимаясь из-за парты.

На ходу Володя, чтобы не пропадало зря его игривое настроение, дернул Аленку за прядь русых волос.

- Вовочка! - тотчас же обернулась она, - отстань!

У Володи Ясеневского не было в классе клички. Поначалу его пытались как-то называть, но ни одна кличка к нему не прилипла. Ясик и компания стали звать его иронически "Вовочкой", намекая на известного анекдотического персонажа. Володя не обижался.

- Алёнка-пелёнка, - ввернул он насмешливо, но не зло.

- Иди-иди, долбатинец.

Группа мальчиков, стоявшая поблизости, расхохоталась.

- Далматинцев вообще не купируют, - донеслось из их компании.

- Да нет у него никакого далматинца...

Алёнка скользнула лукавым взглядом по лицу Володи и задержалась на Глебе. Или это ему показалось? Он вышел из класса в большом волнении.

Когда они вернулись, все уже рассаживались, и Глеб поспешил на своё место. Проходя мимо парты Ясика, он поймал его настороженный взгляд, но значения ему не придал. Сом сидел рядом с Ясиком, развалясь на стуле, как на диване. Он нагло смотрел впереди себя, но проходящего мимо Глеба (о чудо!) не видел.

Их третий друг, Хлебало, очень изменился за последнее время. Его обычная поза была - полулежа за партой, на которой не виднелось ни учебников, ни тетрадей, ни ручек. Рот его почти всегда был полуоткрыт, большие красные губы шевелились. Краснота их была необыкновенной - такой наполненности цветом позавидовала бы любая красотка. Простую серьгу в ухе он сменил на золотую и осветлил волосы, став ярким блондином.

На немое удивление всего класса Хлебало смотрел свысока. Стоило кому-то из мальчиков хоть немного выделиться, Ясик тут же ставил его на место, но Хлебало было позволено всё. В этом никто ничего не мог понять.

Он писал на уроках когда хотел, а когда не хотел - не писал. Его любимым занятием было разбирать шариковые ручки. Хлебало отвинчивал колпачок, доставал пластиковую ампулу с пастой, вытаскивал металлический стержень и начинал выдувать пасту. Через пару минут его руки, манжеты рубашки, листочек, который заменял ему тетрадь, парта, - были перепачканы черно-синей массой, а Хлебало продолжал развозить липкую жижицу по рукам и близстоящим предметам. Учительница спрашивала его:

- Что ты там делаешь, Сикорский? - (это была его фамилия). - Почему не пишешь?

- У меня паста потекла, - отвечал он, нагло глядя ей в глаза.

Опустошенную ручку он подпиливал с одной стороны, чтобы получилась трубочка с двумя одинаковыми отверстиями; комкал маленький кусочек бумажки, затем некоторое время жевал его, чтобы превратить в плотный липкий шарик, после чего заряжал трубочку этим снарядом и плевался.

Плевался Хлебало мастерски. Он сидел сзади всех и отлично попадал девочкам в волосы, а иногда и какому-нибудь мальчику в ухо или оголенную шею. Несмотря на то, что это были простые жеваные бумажки, в умелых руках (а точнее, губах) Хлебало они превращались в болезненно впивающихся насекомых. Несчастная мишень вздрогнет, потрет место плевка ладонью, затравленно озирнется - то-то потеха! Его плевки всегда достигали цели.

Еще у него был талант - особая нечувствительность кожи. Доказывалось это вот чем: оттянув зубами кожу с тыльной стороны ладони, Хлебало ловко прокалывал ее булавкой - причем умудрялся сделать это так, что из его желтоватой кожи не выступало ни капельки крови - застегивал булавку и ходил так по классу, показывая всем, что ему совершенно не больно. Действительно он не испытывал боли или просто терпел, - но все склонялись, что первое. А однажды Хлебало произвел в классе настоящий переполох - он застегнул булавку не на руке, а на щеке. Девочки визжали и отскакивали, когда он подходил к ним показаться, мальчики деловито ощупывали булавку и саму щеку, проверяя, не трюк ли это. Они попросили его открыть рот, долго рассматривали что-то внутри, а особо сомневающиеся лазили туда пальцами. Хлебало горделиво позволял проделывать с собой все эти штуки.

Но в итоге поступок его никого не восхитил, а скорее, вызвал отвращение. Впрочем, мужская половина класса продолжала его уважать или, по крайней мере, остерегаться.

Почерк у Хлебало был странный: мелкие, как блохи, буквы выстраивались в линейку и уходили куда-то ниже горизонта тетрадной линии. В самом конце строки блохи превращались в едва заметные точки с различимыми кое-где хвостиками и крючками. Учителя отказывались проверять его тетради, этого-то ему было и нужно.

Однажды на уроке географии, который проходил на свежем воздухе, девочки нашли котенка. Это было у самого крыльца школы, когда они возвращались в класс. Из горки рыжих листьев выглядывала маленькая рыжая мордочка. Девочки окружили его, стали передавать с рук на руки, и тут подошел Хлебало. Он взял котёнка, поиграл с ним немножко, затем, задумавшись, остановился и, размахнувшись изо всей силы, швырнул котёнка о бетонное крыльцо. Это было похоже на то, как мальчики швыряют зимой крепко слепленные снежки, и снежки, долетая до цели, разбиваются, оставляя на стене прилипший снег и мокрые пятна. Что же говорить о котёнке...

Это были далеко не все художества Хлебало, но все перечислять будет слишком жестоко. Учителя смотрели на него, как на отрезанный ломоть.


17. Ненависть


Про Мурку Глеб совсем забыл. Он больше не давал ему денег в бессрочный займ, не делился карандашами и терками, и как бы ни выгибал Мурка свои многострадальные брови, Глеб не подсказывал ему ни слова. Он подсчитал в уме, сколько тёрок перетаскал у него Мурка с начала учебного года - выходило около десяти. Плюс две линейки, несколько простых карандашей и ручек без счета. Зачем ему вся эта канцелярия была нужна - непонятно, ведь каждый день он вновь оказывался бедным, нищим и просящим взаймы. Володя сказал по секрету, что деньгами Мурка делится с Яськой. Но куда девает линейки и тёрки? Когда в ответ на его очередное попрошайничество Глеб деликатно напомнил ему обо всех этих предметах, Мурка скорчил такую рожицу, хоть плачь. Но Глеб не заплакал, он просто отвернулся и решил больше не иметь с ним дела.

А у Ясика и компании появилась новая забава, называлась она 'Мочалка'. Это пошло с тех пор, когда в кабинете биологии вместо обычной тряпки, которой вытирали доску, появилась мочалка. Она была розовая, большая, новая. Мочалка удобно пряталась в деревянный ящичек под доской, где лежали мелки, и никому не мозолила глаза.

Но однажды на нее обратил внимание Ясик. Его изощренный ум сразу же придумал, как этот мягкий и безопасный с виду предмет можно использовать в качестве пыточного инструмента. Он подозвал к себе Мела. Тот повиновался безропотно. Ясик приказал ему открыть рот и под всеобщий хохот стал заталкивать ему в рот мочалку.

Затолкать ее всю не было никакой возможности, но Ясик очень старался. Когда Мел начал трепыхаться и сделал попытку бежать, на подмогу Ясику пришли Сом и Хлебало, которые держали жертву за обе руки. Уже весь рот был заполнен мочалкой, но она вошла еще не вся. Ясик терпеливыми движениями вдавливал мочалку внутрь, в то время как глаза Мела готовы были выскочить из орбит. Наконец, получилось. Мел мычал, и на глазах его, выдавленных наружу, проступили слёзы. Мурка хохотал. Подражая его смеху, засмеялись и другие мальчики. Володя тоже попробовал смеяться, но перехватил тяжелый взгляд Глеба и смолк.

Мелу связали руки и пустили с мочалкой по классу. Сначала он побежал, но вдруг остановился и посмотрел тупо перед собой. Он мотал головой, из глаз его текли слёзы, лицо налилось кровью, и видно было, что он задыхается. Ясик, осознав всю опасность этой затеи, приказал своим подручным вытащить мочалку. После этого Мел еще долго трогал свой рот, ощупывал щёки и губы и, забившись в самый дальний уголок класса, пытался сделаться невидимым. Но это были напрасные усилия - Мел, конечно же, и так был невидим для всех. О нем позабыли сразу же, как только мочалка водворилась на место - в деревянный ящичек у доски.

Славно потешились в этот раз, и Ясик, проходя мимо парты Глеба, вызывающе посмотрел на него. Глеб ответил ему хмурым взглядом.

С тех пор эта забава стала у них постоянной, и Мел, подходя к двери кабинета биологии, заранее дрожал и жалко, вымученно улыбался. Одноклассники не видели в этой забаве ничего страшного: Мелу не ломали зубы, и рот раздирали не до крови, а глаза из орбит у него выкатывались сами собой - кто ж тебе виноват? Не глотай мочалку.


***


Один из дней начался как обычно, только Володя почему-то не подошёл с утра к Глебу, как это у них стало заведено, а остался сидеть за своей партой. Глеб немного удивился. Вчера его друг пообещал, что сегодня они пойдут к нему домой смотреть щенка, у которого всё тело в родимых пятнах, а сегодня молчит. Глеб подошел сам. Он никогда ни к кому первый не подходил, втайне боясь, что от него отвернутся, но в этот раз подумал, что к Володе можно.

- Ну как щенок? - начал он разговор.

- Нормально, - отвечал Володя сухо.

- Пьет молоко?

- Пьет.

Володя не смотрел на него. Глебу стало не по себе.

- Может, тебя за 'Гарри Поттера' ругают? - спросил он участливо. - Так я завтра принесу. Я ее так и не смог дочитать.

- Нет, - отвечал Володя отрывисто, - не надо. Или принеси. Как хочешь.

Глеб заволновался. Он заметил, что Володя косится в сторону, и, посмотрев в том же направлении, наткнулся на Ясика. Взгляд Ясика был прищуренный и скользкий.

Глеб отошел. Ему показалось, что его оплевали, как тогда в третьем классе. Только теперь возможности утереться не было. До вечера он мучился этим унизительным ощущением, и всё думал: откуда оно?

На следующий день Глеб принес назад 'Гарри Поттера' и не забыл захватить с собой 'Дети капитана Гранта'.

- Вот, - сказал он, подойдя к Володе. - Если ты думаешь, что я хвастался... Я обещал тебе книгу, и я ее принес. А 'Гарри Поттер' тоже хороший. Это сначала он показался мне неинтересным, а потом я вчитался. Вчера всю до самого конца прочитал. Очень мне понравилось.

Но Володя ничего не ответил и даже не поздоровался. Глеб продолжал стоять перед ним, положив обе книжки на парту.

- Ну что, будешь брать? - спросил он, и в голосе его послышалось дрожание. Так говорят девочки перед тем как заплакать.

Володя молча пододвинул к себе 'Гарри Поттера' и затравлено взглянул куда-то в угол.

- А ты еще обещал щенка показать, - с надрывом прошептал Глеб и тут же проклял себя за это шептание.

- Да уйди ты, - крикнул Володя громко. - Боров!

Глеб отшатнулся.

- И книга мне твоя не нужна. Забери!

Дрожащими руками Глеб взял книгу, которую швырнул ему Володя, и тихо поплелся к себе.

Нельзя сказать, что он был унижен - он был растоптан. Он был раздавлен и разъят на части, и не было никакой возможности собрать себя заново. За пять долгих лет тотального одиночества приобрести друга и тут же потерять его, да еще таким подлым образом...

Он снова стал нелюдим, и лучшим его развлечением было следить за играми одноклассников на переменках. Они играли в "Забодай корову" и "Одноногого Джо", и вместе им было хорошо и радостно. Глеб завидовал тем мальчикам, которые изо дня в день ссорились и мирились между собой. Он наблюдал, как они наступают друг на друга, словно боевые петухи, а на следующий день уже идут в обнимку, похлопывая друг друга по плечу. Каким-то необъяснимым чутьем Глеб понимал, что у него никогда так не будет, и Володю он потерял навсегда.


***


Мурка вновь завладел им. Глеб сам начал отдавать ему деньги и всё, что у него просили. Вещи, деньги и прежние Муркины долги стали безразличны ему. Да и в прошлый раз о долгах он поминал больше из упрямства, чем из желания вернуть утраченное. Он безропотно отодвигал свой локоть, когда Мурка находил удобным распространиться на всю парту, и чуть было не остался вместо Мурки мыть полы в классе, когда тот его попросил. Но эти полы что-то уж слишком напомнили ему судьбу Мела, и Глеб вовремя одумался.

В сторону Володи он не смотрел, однако всегда видел, как тот входит в класс, как садится за свою парту и разговаривает с другими мальчиками. Глеб следил за ним на переменах в коридоре, стоя у стеночки и делая вид, что он здесь просто так. Казалось бы, что стоило ему подойти, заговорить, спросить прямо: 'В чем дело?' или: 'Почему ты не хочешь дружить?', но каждый раз его словно опутывала невидимая паутина. Никого он не боялся, ни перед кем не дрожал, однако чувствовал себя Мелом, которому запихали в рот мочалку и связали по рукам.

Беда не приходит одна. Глеб не знал этой поговорки, но если бы узнал, то очень хорошо понял бы ее смысл. Через три дня после случая с Володей, мальчики в классе стали дразнить Алёнку. Они и раньше дразнили её, но в этот раз произошло что-то уж совсем нехорошее. Когда все были в столовой, Сом и Хлебало взяли зачем-то ее рюкзак и выпотрошили. Что они искали там, неизвестно, но среди вывернутых наружу тетрадок, книжек и прочих школьных принадлежностей, они обнаружили белый пакетик, а в нем - до ужаса знакомую по телевизионной рекламе женскую прокладку.

Из столовой вернулись другие мальчики, и что тут началось! Для начала Хлебало помахал этой прокладкой у Аленки перед носом, отчего та заголосила и кинулась на него. Хлебало бросил прокладку в лицо какому-то мальчику; тот с омерзением отскочил, поднял ее и перебросил дальше. Так, под визги и улюлюканье, прокладка путешествовала с парты на парту. Вместо того чтобы сидеть на месте, Алёнка, для пущей потехи всего класса, принялась бегать и ловить ее. Мальчики корчили ей рожи и кричали вслед 'Алёнка-пелёнка'.

Глеб наблюдал всё это, и сердце его сжималось. Прокладка пропутешествовала и по его парте, ею с большим азартом распорядился Мурка. Алёнка бросилась к ним, растрепанная, красная, с мокрым лицом. Глеб сидел как одеревенелый. Одеревенело в нем всё: руки, ноги, спина, и если бы ему приказали сейчас встать из-за парты, он не смог бы пошевелить и пальцем. Длилась вся эта кутерьма не больше пяти минут, и закончилась вот чем: кто-то из троицы сделал Алёнке подножку, она растянулась в проходе, юбка ее задралась, после чего гиканье и улюлюканье усилилось, и в ее сторону понеслись непристойности. Поднявшись, как побитая, Алёнка заковыляла к своему месту, уронила голову на парту и зарыдала.


***


С этого дня Глеб определился в своей ненависти. Именно в ненависти. Ни в злости, ни в нелюбви или неприязни, а в бешенной, всепоглощающей ненависти - раскаленной до бела, уничтожающей всё на своем пути. Ненависть эта усугублялась тем, что Глеб был подлец. Это он понял о себе в тот самый миг, когда Алёнка упала в проход, и у нее задралась юбка.

Если бы ненависть его можно было измерить, то девяносто процентов он отдал бы Ясику, а девять - себе. Один оставшийся процент распределялся между остальными мальчиками, которые травили Алёнку и довели ее до слёз. Почему Ясик заслуживал так много? Непонятно. Ведь не он начал травлю, и не он подставил Алёнке подножку. Он всего только раз бросил эту проклятую прокладку, а всё остальное время простоял, скаля свои зубы в сторонке. Но именно эти зубы, эти сросшиеся метёлки бровей вызывали у Глеба желание убить его.

Он начал чего-то ждать. Жизнь его проходила как обычно, и ничего не изменилось ни в отношениях с Муркой, ни в его всегдашнем затворничестве, только зоркое слежение за Ясиком стало теперь его первой и главнейшей задачей. Как он стоит, как разговаривает, как подходит к Мелу и бьет его по лицу - все его движения, манеры, привычки Глеб изучил до малейшей черточки. Так мать за всю жизнь не узнает родное дитя, как он узнал за это время своего одноклассника. Он стал предугадывать его реакции, различать оттенок его улыбки - всегда хищной, но имеющей несколько разных значений.

Ясик был далеко не глупый мальчик. Он не нуждался ни в чьем покровительстве, никому не верил и никого не щадил. Чего ждал Глеб, он и сам не мог себе объяснить.

И вот еще что случилось: теперь он считал себя не вправе смотреть на Алёнку. Даже сзади, даже когда она не видит. А ведь когда они дружили с Володей, она чуть было не заговорила с ним... Эта невозможность смотреть на нее удесятеряла его ненависть и доводила иногда до того, что Глеб начинал задыхаться. В речи его появилось неявное заикание, и учителя удивлялись тому, что он стал так неровно говорить, когда отвечал у доски.

Между тем жизнь класса текла своим чередом. Все уже забыли о случае с Алёнкой - забыли на следующий день, и расскажи Глеб кому-нибудь о своей ненависти, его бы не поняли. Странно так долго помнить о какой-то толстой девочке, которая бегала по классу с искаженным лицом, а потом упала, опрокинувшись на живот, и заплакала.

Его одноклассников больше всего сейчас занимало другое: в классе появился новенький. В одно утро классная руководительница ввела в класс мальчика и сказала:

- Это Андрюша Маковеев, ваш новый товарищ. Андрюша приехал к нам из другого города, и будет теперь учиться в нашей школе. Дружите с ним, не обижайте, - в этом месте она значительно посмотрела в сторону Ясика и компании.

Ясик плотоядно оскалился. Его товарищи выглядели как людоеды в предвкушении пиршества.

Сам Андрюша был так стеснителен, что когда на него нацелилось двадцать пар глаз, стоял ни жив, ни мёртв. Он весь покраснел и начал изучать пол у себя под ногами.

Это был только подросток, но лицо его своими пропорциями и угловатыми чертами напоминало лицо взрослого. Он престранно морщился, и непонятно было, отчего. Морщинками покрывался лоб, нос, щеки; они залегали у глаз и рта, и от этого он выглядел, как старичок. Единственное его достоинство, высокий рост, и то обратилось ему же во вред. Из-за высокого роста он был всегда заметен, всегда уязвим. Всеобщее внимание доставляло ему невыносимые страдания - мальчик этот был скромен до болезненности.

Всё то время, которое учительница говорила эти несколько фраз, Андрюша мучительно морщился, лицо его краснело, и даже как будто коричневело с натуги. Эти взгляды, эти шепотки, прокатившиеся по классу, привели его в страшное волнение. Даже не взглянув на своих одноклассников, Андрюша прошёл между партами на то место, которое указала ему учительница. Он не стал доставать из рюкзака учебники и тетрадки и раскладывать их на столе - он затаился: сцепил пальцы в замок, склонил голову, перестал шевелиться и, кажется, перестал даже дышать. Андрюша, как и прежде, никого не видел, но ловил настроение класса всем своим существом. Ясик и компания обернулись на него со сладкими улыбками. Он даже не посмотрел на них, но не было сомнений, что почувствовал их всей кожей.


***


Это случилось неожиданно, и это было так необъяснимо. Никогда еще Глеб не видел женских слез, а тем более маминых. Не видел покрасневших глаз, пунцовых пятен, проступивших у мамы на щеках, и резких морщин.

То вдруг она принималась целовать его, обнимать и прижимать к себе, то, отстранившись, говорила: 'Иди спать'. Это был Новогодний вечер. Глеб никогда не думал, что Новый год бывает таким - со слезами, истерическими объятиями и пятнами на щеках. Отца в ту ночь дома не было.

Глеб стыдился ее объятий даже перед самим собой. Поцелуи и ласки были ему противны, но до боли раздирали сердце. 'Что с ней'? - подумал Глеб и с облегчением ушел, когда мама отправила его спать.

Стояли новогодние каникулы, и Глеб сидел дома. Папа вернулся только спустя несколько дней, и у них сразу же воцарилась гробовая тишина - так папа с мамой скандалили. Иногда мама порывалась что-то высказывать, но папа отвечал ей учтиво, даже любезно, и спор затихал, не начавшись. В эти дни мама разговаривала с бабушкой по телефону, и Глеб услышал, как она сказала: '...нельзя. Надо беречь его. Ведь он у нас нервнобольной'. Тогда впервые он узнал, что в доме у них есть нервнобольной. Кто-то из них двоих - неужели папа? Много еще непонятного говорила мама, но больше плакала.

Между тем Глеб не переставал чего-то ждать. Внешне казалось, что изо дня в день продолжается одно и то же, и жизнь его не изменилась. Да, всё было то же, но всё было по-другому. Это временное затишье, каникулы, немного залечили его ненависть, но только лишь залечили. Кто знает, если бы ему сейчас удалось исчезнуть отсюда навсегда и объявиться где-нибудь на другом конце света, и навсегда забыть лица Ясика, Аленки, Володи и других, - может быть, тогда его ненависть вылечилась бы почти полностью. Она покрылась бы толстым слоем новых впечатлений, событий и лиц и только изредка давала бы знать о себе еле слышным, не каждому заметным заиканием. Это проявлялось бы в какие-нибудь особенные моменты, и никто бы не понимал, от чего это начинается и как проходит. Глеб и сам не понял бы и не захотел понимать - он бы уже давно жил другой, счастливой и радостной жизнью, и был бы не склонен задумываться над такими пустяками.

Но не так была скроена его вселенная. Никогда она не давала ему убежать от мучительных вопросов, а наоборот, то и дело тыкала его в эти вопросы, как слепого котенка в молоко.

Так случилось и по выходе с каникул. Ну зачем, спрашивается, для чего - явился в их класс этот новенький? Никому он не мешал, и был никем не замечаем по целым дням, но от одного его вида Глебу делалось нехорошо. Вокруг новенького сразу же образовалось пустое пространство, которое обещало вскоре чем-то заполниться. Глеб не осознавал этого ясно, а лишь болезненно приглядывался - не к новенькому, нет! - к пространству, к этой пугающей пустоте. Он замечал ее всегда краем глаза - замечал нечто, что можно было бы назвать отсутствием присутствия. Присутствия чего?

Вряд ли кто-то из класса был по отношению к новенькому таким же внимательным, как Глеб, если не считать вниманием цепкое приглядывание Ясика и его друзей.

За фамилию Маковеев новенького прозвали Мак. Глеб точно знал, что от этой клички ему не жарко, не холодно. Новенького не обижали слова. А только лишь взгляды, жесты и любое внимание, направленное в его сторону. Ясик и Кº постепенно подбирались к нему, ощупывали его своими усиками, но пока не могли разгадать. Мак был не трус - это Глеб видел совершенно ясно, но в то же время он был невероятно слаб. В чем-то, в какой-то неопределимой области души, новенький был слабее, чем все мальчики в классе, и даже, чем все девочки. Он был слабее любой самой крохотной букашки. И Ясик тоже очень хорошо это почуял.

Еще случилась такая беда: с некоторого времени Глеб начал ощущать боль новенького как свою. Когда Мак отвечал у доски, смотреть было невыносимо, и Глеб всегда отворачивался. Нельзя было сказать, что Мак был нескладен, неловок или лез за словом в карман, - хотя и это тоже. Но главное - он страдал. Учителя подбадривали его: 'Соберись с мыслями. Я вижу, что ты знаешь, просто теряешься. Будь уверенней', - и прочие никчемные слова поддержки. 'Но если вы знаете, что я все знаю, зачем же вы мучаете меня?' - читалось у него на лице. То же самое думал Глеб. Когда Мак выходил отвечать, это каждый раз была маленькая казнь, а когда возвращался на свое место - отсрочка пытки.


***


В один день на перемене Глеб заметил вокруг новенького какое-то движение. Нервы его напряглись, и он удвоил свое внимание, состоящее в том, чтобы замереть дыханием, полуотвернуться и боковым зрением ловить, что происходит у парты Мака. Мурка подошел к Маку и начал на что-то уговаривать. Тот вяло отказывался. Глеб их слов не расслышал - свое собственное дыхание мешало ему. Оно было очень шумным, кроме того, ужасно стучало сердце. Мурка настаивал; Мак поднялся и подошел к группе мальчиков. Здесь были всё те же лица, но на этот раз еще одно новое лицо, а вернее, старое лицо в новом качестве подключилось к компании - это был Мел. Со своим низким лбом и продавленной переносицей он вертелся вокруг и подпрыгивал. Вид его был подобострастен. Он беспрестанно улыбался какой-то новой, неведомой доныне улыбкой, обнажая мелкие частые зубы. Это-то больше всего испугало Глеба.

Мела он не жалел. Как бы ни издевались над ним в классе, от всего этого ему делалось только противно, а не жалко, как не жалко бывает раздавленную гусеницу. Но при виде того, как новенький подходит к компании, у Глеба упало сердце.

Вот, ему что-то сказали. Он стал с ними в один кружок. И тут неуловимым движением, таким быстрым и точным, что произвести его мог только Ясик, Мака толкнули. Дальше всё происходило по известному сценарию.

Глеб сидел, сжавшись в комок. Потом набрался сил и прямо посмотрел на 'играющих'. Еще несколько лиц обернулось к ним, но никто не выразил возмущения, лишь интерес к новинке.

Безвольное тело металось по кругу; раздавался хохот Мела. Он толкал 'мячик' с особой прытью, которую до этого никто в нем не подозревал. Участвовал также и Мурка. С мелким подхихикиваньем, осторожничая, он предавался новой забаве. Мурка не толкал, а лишь слегка подталкивал добычу; он был на чеку, и казалось, в любой момент готов был отпрянуть от компании. Хлебало откровенно наслаждался; Сом рьяно выполнял волю своего повелителя, впрочем, не без удовольствия. Несколько времени спустя, от группы отделился Ясик и отошел в сторону. Он любил иногда, отойдя на расстояние, любоваться на хорошо поставленное дело. Бывало, что и совсем не участвовал, а только науськивал чернь.

Глеб отвернулся. Он смотрел в окно, пережидая сильный стук сердца. Каждый толчок, каждый шлепок и резкий хохот отдавались эхом в его голове.

Через несколько минут по особому глухому стуку стало ясно, что Мак упал, и Глеб облегченно вздохнул. Он не обернулся посмотреть, как все разошлись, как Мак поднялся и побрел куда-то в сторону.

Нужно ли говорить, что с этого дня ненависть его, утихшая на время, стала зреть, как гнойник.

Выждав день и поняв, что никаких репрессий не последовало, и они остались безнаказанными, Ясик и компания воодушевились. Проделки следовали за проделками, явились и новшества. Обычная 'мочалка' стала теперь куда как разнообразней по своей жестокости. Поскольку сил и выдержки у Маковеева было больше, и глаза его не тотчас выскакивали из орбит, к нему применяли дополнительные и все более изощренные пытки. Мел был забыт, но не окончательно. Иногда в этих забавах он радостно подвизгивал, за что получал от Ясика удар кулаком в грудь, - но это было уже наградой и признанием права равного. Теперь его только изредка били по лицу. Ясик полюбил бить по носу Мака, как раньше бивал Мела. Мак никогда не хныкал, и Ясик, чтобы добиться от него хоть какой-то реакции, раз от разу становился всё ожесточенней. Мак не сгибался, не защищался руками, а с каким-то необъяснимым упрямством давал себя бить.


***


Этот день не был особенно тяжелым. К Маковееву не приставали, и он сидел тихо в стороночке, стараясь, как всегда, быть для всех незаметным. Незаметность было то, к чему он стремился, чего всеми силами желал, но что ему никак не удавалось. В издевательствах, которые над ним производили, едва ли не главной составляющей мучения было то, что он был у всех на виду. И если бы некто всемогущий предложил ему испытывать мучения вдвое большие, но втайне от всех, он согласился бы - до того невыносимо было для него внимание публики.

Глеб пришел в класс совсем без настроения, если только в его ровном и всегда одинаковом выражении лица можно было подозревать какое-то настроение. Все знали, что он псих, но все знали также, что он всегда безразличен. И именно потому что безразличен - именно поэтому и псих. Не нужно только приближаться к нему и затрагивать, а то ответ мог быть неадекватно жесток. Впрочем, эту 'жестокость' уже давно раскусил Мурка, который и пользовался ею безгранично. Он один знал, как 'жестокость' Глеба обернуть себе на пользу, и не было в классе человека, который относился бы к 'психу' снисходительней и добрей. Правда, с некоторых пор Мурка стал замечать за своим подопечным странную нервозность, но мелкая канцелярия и деньги Глеба переходили в его собственность регулярно, так что этой нервозности он значения не придал.

А Глеб в это время почувствовал, что почти успокоился. И насчет Маковеева, и насчет Ясика, и даже насчет Аленки. Он по-прежнему считал себя не вправе смотреть на нее, только теперь ему смотреть уже и не хотелось. Спокойствие и даже безразличие завладело им, именно то безразличие, которое ему приписывали, и которое походило на одеревенелость всех чувств.

На перемене он бесстрастно наблюдал, как кучкуются 'Ясики' - так он называл про себя мальчиков, которые учиняли издевательства над Маковеевым, - и ничто не трогало его сердца. Не тронуло даже и тогда, когда Сом, паскудно ухмыляясь, вытащил из угла швабру. Зачем швабра понадобилась ему, ведь не полы он собирался мыть? Но Глеб помнил, что в умелых руках Ясика даже такой невинный предмет, как мочалка, может стать инструментом пытки. Он следил за Сомом, все еще пребывая в равнодушии.

Сом повертел швабру в руках - она была старая, деревянная, с отполированной до блеска коричневой ручкой и массивной перекладиной внизу. Вертеть швабру было не так безопасно, как оказалось. Один раз он высоко поднял ее и чуть не разбил стеклянный плафон под потолком; второй раз, как бы задумавшись, опустил ее на голову Маковеева. И поскольку Маковеев с каким-то неведомым упрямством давал себя бить, то опустил еще раз. Мел широко раскрыл свой мелкозубый рот и гоготнул.

Тут же, словно гоготанье это было сигналом, встал с места Ясик и толкнул Маковеева в плечо. Он толкнул его не больно, а будто приглашая по-дружески участвовать в чем-то интересном. Маковеев понял это приглашение, но продолжал сидеть на месте.

Его вытащили из-за парты. Вывели перед классом и поставили у доски. По лицам их Глеб видел, что никто не собирается бить Мака или истязать, и непонятно было, зачем он им понадобился. Но и Ясик был не так прост. Он и сам разгадал Маковеева, а именно: что наибольшую пытку ему доставляет не боль, а проявленное к нему внимание.

Проверив для чего-то, хорошо ли застегнуты на пиджаке Маковеева пуговицы, Ясик дал команду начинать.

Сом подошел с деловым видом к своей жертве, взял ее за руку. Вопреки своему обычному поведению, Маковеев на этот раз поостерегся - он с боязнью посмотрел на швабру и даже сделал попытку бежать, чего с ним раньше не происходило. Сом заметил это испуганное движение, и оно вдохновило его. Он смело оттопырил рукав (не рука, а рукав был нужен ему!) и просунул туда черенок от швабры. Он просунул его больше чем на треть, так что черенок под пиджаком дошел до лопаток, а рука у Маковеева стала несгибаема и торчала под прямым углом к туловищу. По классу прокатился смешок. Все притихли и ждали что будет. Сом продолжал пропихивать швабру, и к удивлению всего класса Маковеев начал сопротивляться. Это выражалось в том, что он двигал свободной рукой, мешая черенку швабры проскользнуть в другой рукав. Но его сопротивление лишь подзадоривало Сома. Зайдя с другой стороны, Хлебало насильно выпрямил руку Маковеева, и черенок тотчас же проскочил. Он вышел в другом рукаве, поставив и другую его руку под прямым углом к туловищу. Таким образом Маковеев оказался распят.

Он был распят на швабре! Весь класс покатился со смеху. Даже те девочки, которые к их забавам относились сдержанно, в этот раз засмеялись. Впервые Маковееву сделали то, что было не больно, но причинили мучения большие, чем когда бы то ни было.

Маковеев потемнел лицом. Его краснота, которая была скоричнева, залила шею и уши. Он еще раз дернулся всем телом, пытаясь вытряхнуть швабру из рукавов, и затих.

Мел скакал вокруг него, как ранний христианин вокруг аутодафе. Казалось, если бы сейчас дали команду развести под распятым костер, он первый бросился бы искать дрова. Не зная, чем выразить свою радость, он то подскакивал к Маковееву и тыкал ему пальцами в глаза, то тащил его сзади за волосы, выгибая все тело на излом.

Хлебало достал свою трубочку, сделанную из шариковой ручки, и принялся что-то уж слишком долго и методично жевать. Он не выражал нетерпения, не скакал и не радовался. Хлебало стал точно напротив Маковеева и, отжевав, сколько было положено, плюнул в него. Он целился в глаз, но попал в переносицу. Это вызвало у него досаду. Он снова стал жевать, мелко и быстро работая челюстями. Сом в это время подошел и ударил Маковеева под дых. Наблюдая, как тот корчится, Сом улыбался. Маковеев согнулся, лицо его исказилось, но он нашел в себе силы выпрямиться. Тогда Cом ударил его в пах, и Маковеев упал на колени.

Тут же Хлебало принялся плевать ему в лицо из трубочки, да с каким-то поднявшимся вдруг остервенением. Он вошел в азарт и уже не целился в глаз, а хоть куда-нибудь: в щеку, в нос, в ухо. С особым упрямством он хотел попасть в ухо, и, зайдя сбоку, полуприсев, плюнул. Тут впервые Маковеев ойкнул. Он не стонал от боли, когда его били в пах, а ойкнул, как девочка, от плевка в ухо. Это 'ой!' произнесенное так звонко и так нечаянно, пробудило в Глебе неведомые силы.

Он молча поднялся. Никто не заметил его движения, мучители были слишком увлечены своей жертвой, а зрители - новым зрелищем. Еще секунда, и он сделал шаг в направлении веселящейся компании. Глеб смотрел, как всегда, хмуро и будто не желая вовсе смотреть. Чувствительный Ясик резко обернулся к нему. Все притихли. Глеб продолжал двигаться между партами; ему казалось, что происходит это очень медленно. Он успевал замечать затылки своих одноклассников, которые оборачивались на него изумленными лицами; пушистый хвостик Аленки мелькнул и пропал, и пронзительно синие глаза Володи Ясеневского блеснули где-то в углу. Все оставляло его равнодушным.

Он шел. Компания Ясика заметно поутихла, хотя улыбочки кривились еще там и сям. Но были они настороженные, выжидающие. Один Ясик продолжал стоять, не изменив своего наглого выражения. Он рассматривал Глеба как диковинный предмет обстановки, как какой-нибудь древний шкаф, который вдруг взял да и начал производить в пространстве самостоятельные движения. Но когда Глеб приблизился к нему на расстояние двух шагов, Ясик вдруг принял боксерскую стойку и запружинил на хорошо тренированных ногах.

Глеб стоял и не знал, как приступить - вечные колебания! Из-за них он злился на себя больше, чем на противника. Попробуй ударь в лицо человека, который тебя еще не ударил. Но тут кто-то быстрый и скользкий подбежал сзади и попытался сделать подсечку - Мел! В тот же момент Ясик молниеносно ударил Глеба в скулу. Подсечка не удалась, но удар был пропущен - и это развязало Глебу руки. Продолжая надвигаться на Ясика, он получил еще один удар, теперь уже в зубы. Помня тот сокрушительный таран головой, который Глеб нанес ему когда-то, Ясик подпустил его довольно близко. Огромных кулаков Глеба он не боялся - при такой неповоротливости они почти не пригождались своему хозяину. Но, нанося очередной хук справа, Ясик вдруг почувствовал, что Глеб уже держит его за горло. Глеб не повалил, а бросил своего противника на пол. Ясик сильно ударился затылком, хотел вскочить, но эта огромная туша уже навалилась на него и стала душить.

Сначала в глаза его ворвалась темнота. По ней поплыли красные круги, а в ушах безостановочно стоял визг, поднятый девочками. Потихоньку круги рассеивались, и необыкновенные цветные картинки, в которых ничего нельзя было разобрать, замелькали перед ним. Визг еще слышался отдаленно, когда он почувствовал толчок и такое желанное облегчение...

Учительница зашла в класс, когда Ясик уже не трепыхался. Ее крик подействовал на Глеба отрезвляюще. Он приподнялся и посмотрел на тело, которое распласталось под ним. Кто-то крикнул: 'Скорую!'

Маковеев продолжал стоять, распятый на швабре. Он дрожал крупной дрожью и смотрел на лежащий у своих ног полутруп.


18. Конференция


- Я буду жить в дирижабле, - говорила Валерия, утонув в глубоком кресле и попивая чай. - А на землю совсем спускаться не буду.

- А на работу как ты будешь попадать? - улыбнулся Юлдасов, развалясь на своем диване.

Сегодня было хорошее, легкое утро, и он был в настроении.

- На дирижабле. Это будет мой дом и моё средство передвижения. Подплыву к офису - а летать я буду невысоко, всего метров двести, - спущу лесенку и слезу по ней прямо на крыльцо. А лучше так: к тому времени вы сделаете на крыше специальную площадку для приема дирижаблей и вертолетов; я буду попадать сразу на эту площадку, а уже с нее по внутренней лестнице спускаться в офис. Отработала - мой дирижабль меня подождет, он будет на дистанционном управлении - взяла пульт, нажала кнопочку, он спустил лестницу, и вот я опять дома. Никуда ездить не надо.

- А если пульт потеряется? - Юлдасов улыбался довольно, и как кот, щурился на луч солнца.

- У меня будет собака. Будет жить со мной на дирижабле. Я спускаюсь на землю, и она спускается, а если у меня потеряется что-то, так она мигом найдет. На дирижабле я устрою открытую площадочку с травкой, чтобы не лишать ее естественной среды, там она будет гулять.

- А она с этой площадочки не упадет, твоя собака?

- Не упадет! Это будет воздушная собака. Она будет становиться у бортика и смотреть вниз, и в ее глазах не будет ни капли страха.

- А в туалет она куда будет ходить?

- На землю. Я буду спускать ее по лесенке на землю. Она там побегает, поиграет с другими собачками, а потом таким же путем обратно. Сама я в это время буду принимать на открытой площадке гостей. Вот вы не отказались бы посетить меня на дирижабле?

Впервые за время их знакомства Юлдасов рассмеялся.

- Не отказались бы. Я бы заварила вам чаю, мы бы сидели на травке и смотрели в небеса. Вокруг нас не было бы ничего, кроме неба. Небо, куда ни глянь; всё напоено небом. Я бы научилась гадать по полету птиц. Птицы бы любили мой дирижабль, они вили бы на нем гнезда, а весной в них появлялись бы птенчики. Нравится вам мой дом?

- Неплохо.

- Если бы вам понадобилось слетать по делам в Москву или еще куда-нибудь, я, так и быть, отвезла бы вас с комфортом. А где будете жить вы?

Юлдасов задумался. Он долго молчал, глядя мимо нее, потом тихо сказал:

- Я буду жить в простом деревенском домике. В такой маленькой хатке, среди зелени садов. А летать буду на крыльях.

- В летающем костюме?

- Нет, на крыльях. К тому времени у меня вырастут крылья. Простые крылья, как у птицы. Летать я буду не быстро и не медленно, а так, как летают птицы - чтобы была красота полета, а не быстрота. Опускаться и подыматься я буду усилием собственной воли.

Юлдасов застенчиво смолк. Произнесенная им речь была в этот раз непривычно длинной и удивила его самого. Когда он замолчал, Валерия стрельнула в своего босса любопытным глазом.

- Как там один человек поживает? - спросил Юлдасов, переменяя тему.

- Нога все не проходит. А так ничего.

- Я думаю, настало время нам познакомиться.

Валерия поёжилась в кресле.

- Это пока невозможно.

- Я не люблю слова 'невозможно'.

- Но он болен.

- Это уважительная причина, - проговорил Юлдасов иронически.

- Нет, он правда болен.

- Я верю.

- И потом, я не знаю... я сама еще с ним ни разу не виделась.

- Вот и будет повод.

- Нет, это нельзя так сразу. Сначала нужно мне с ним встретиться и спросить, хочет ли он знакомиться с вами.

- Даже так?

- Да зачем оно вам? Вас что, интересует вечная жизнь?

- Допустим.

- Сергей Вадимович, а... вы что, умирать надумали? Вы еще не очень старый. Сколько Вам лет?

- Пятьдесят. Самое время подумать о вечности.

- Как хотите, а я не могу, - Валерия встала и направилась к двери.

- Стой.

- Мне надо работать, - она все же остановилась.

- Вернись. Сядь на место.

Валерия повиновалась.

- Сергей Вадимович, я вам сказки рассказывала. А вы поверили.

Юлдасов поднял бровь.

- Я просто развлекала вас.

- Развлекала?

- Да.

- Зачем?

- Хотела вам понравиться.

Он оглядел ее с головы до ног.

- Логично. Можешь идти.


***


Юлдасов очень любил ездить и не любил ходить. Если уж ему приходилось прохаживаться где-то пешком, он выбирал места самые гладкие - городскую тротуарную плитку или свеженастланный асфальт. Только в самом крайнем случае, когда уже не было никакого другого выхода, Юлдасов насмеливался ступить на асфальт старый и неровный. Он именно насмеливался. Кто-то мог бы подумать, что это был сноб всех времен и народов, но нет - Юлдасова останавливал страх.

Не страх за свою дорогую обувь вынуждал поступать его так, и не от любви к своей не менее дорогой машине он старался вообще не выходить из нее, - Юлдасов боялся наступить на трещинку. На обыкновенную трещинку, которая бывает во всяком, уже не самом новом асфальте.

Это завелось у него давно - он уже и сам не помнил, в какую пору. Трещинки были его роком, трещинки были для него бичом божьим. Отчего ему это придумалось - что трещинки способны были угробить его жизнь - он и сам не знал, но почему-то свято верил этой выдумке.

Люди, окружившие себя утонченным комфортом и, казалось бы, потерявшие всякую связь с грубой действительностью, иногда бывают поразительно интуитивны.

Вдруг, сидя в своем кабинете за двойной дверью, ему что-то станет не по себе - словно бы холодок пройдет по коже - и вот уже Юлдасов встает, описывает плавный круг вокруг рабочего стола и, сам не зная зачем, выходит на задний двор. Выходит он тихо, как лис, проскользнув в одному ему ведомую секретную дверь, втайне от охраны и прочей челяди.

Внутренний двор - место довольно занимательное, он похож на склад и одновременно на ангар. Здесь ходят дядьки в промасленных робах, снуют пареньки в униформе, а диспетчер Светочка наблюдает за всем этим с высоты диспетчерской кабины. И только Юлдасов, да может быть еще тот, кто проектировал двор, знают, что здесь имеются потайные входы и выходы, причем в самых неожиданных местах.

Он ходит по двору, приглядывается, прислушивается и замечает возню в таком уголке, в котором ее быть не должно. Поманив к себе пальцем человека в пыльной робе, Юлдасов узнает, что завхоз Чурочкин решил проявить инициативу и навести здесь порядок - залить раствором небольшую прореху в стене, которая прикрывается снаружи большим сиреневым кустом, и, в общем-то, никому не мешает. Немедленно Чурочкин вызван на ковер за разбазаривание строительного материала по пустякам. А знает ли завхоз Чурочкин о приказе генерального директора, который предписывает всем отделам строжайшую экономию? Знает ли завхоз Чурочкин, что даже финансовый директор у нас пишет карандашиком на черновиках, а не ручкой на чистых листочках? Где смета на заделку дыры? Где подписанное генеральным директором заявление об отпуске необходимых материалов? Может быть, господин Чурочкин уже сам себе генеральный директор? Несладко приходится завхозу Чурочкину, зато дыра спасена. А всё началось с небольшого холодка в позвоночнике, взявшегося невесть откуда.

С трещинками было другое. Здесь уже на Чурочкина не сопрешь и виноватого не отыщешь. В трещинках может быть виноват только сам Юлдасов, и никто другой.

Чтобы избежать рокового наказания, действовать следует так: наступив на трещинку, вернуться (пятясь задом, ни в коем случае не поворачиваться лицом), переступить через нее (тоже задом и боже упаси наступить второй раз!), проговорить заклинание, придуманное Юлдасовым специально для этого случая, и лишь потом, плюнув три раза через левое плечо, смело пойти вперед. Конечно, проделывать всё это на глазах изумленных партнеров было бы немыслимо - да, слава богу, в тех местах, где он бывал со своими партнерами, наличие потресканного асфальта не предполагалось.

Переменив стиль жизни более десяти лет назад и удалившись от опасных трещинок, Юлдасов давно уже не ощущал внутри себя этого потустороннего страха. Но он о нем не забыл. Он слишком хорошо помнил, как однажды, наступив на трещинку, его, тогда уже далеко не молочного щенка, выкинули из бизнеса, в котором его доля составляла четверть миллиона - выкинули близкие друзья, с которыми было пуд соли съедено. В другой раз с трещинки началась тяжелая болезнь сына, которая и по сей день до конца не отступила. Вот каковы были эти трещинки, черт бы их побрал.


***


Это утро было пасмурное. Стояла ранняя весна, которая всегда пробуждала в Юлдасове фантасмагорические желания, идущие вразрез со всей его респектабельной жизнью. Тогда он становился способен к самым неожиданным, порой безумным поступкам, которые в глубине души считал проявлением неукротимого творческого потенциала своей натуры.

Юлдасов шел по извилистым дорожкам, выстланным равномерно-крупным булыжничком. Создавалось впечатление, что булыжник этот был не порождением природы, а результатом кропотливой работы рук человеческих - до того он был одинаковый и гладкий. Такой одинаковостью не обладают икринки в банке с икрой высшего качества, какой обладал этот булыжник. Юлдасов ступал по нему, и душа его отдыхала. Поодаль виднелись ровненькие тротуарчики, устланные ровнехонькой плиткой, а дальше, уходящие в глубину леса, вились и пропадали песчаные тропинки. Это был, положим, не самый роскошный пансионат из всех, которые он знал, но по части обустройства почвы он был то что надо. Даже на автостоянке, где, казалось бы, сам бог велел положить асфальт, земля была усыпана слоем мелкого щебня, и Юлдасов, царственно выгружаясь из своей огромной машины, смело ставил ногу на грешную твердь.

Его немного коробило, что конференция дилеров, которая задумывалась им как серьезное мероприятие, вылилась в обыкновенную болтовню, обжиралово, попойку и разнузданную гульбу. 'Впрочем, я все это предвидел', - говорил он, сам себя успокаивая.

Юлдасов нарочно хотел создать на конференции обстановку раскрепощенности и комфорта, чтобы в доверительной атмосфере поговорить о насущном, но с самого начала пошло как-то так, что раскрепощенность и комфорт получались, а доверительный разговор застопоривался. Сыто-пьяные дилеры, собранные им со всей страны в этот чудесный уголок, неспособны были к трезвому выражению своих мыслей, и кроме стандартных заученных фраз, никакой пищи для ума и идей для развития бизнеса Юлдасов не получил.

Дилерская всепожирающая рать в количестве сорока восьми человек еще крепко спала после крепких возлияний, когда он с булыжных дорожек перешел на песчаные лесные тропинки и затерялся в чаще леса.

Первый день припоминался смутно. Во-первых, Даша. Для нее был снят люкс с огромной двуспальной кроватью и окнами, выходящими на лес. В машине он успел только коротко переговорить с ней о предстоящей конференции. Хотел заговорить о главном, да слова не шли с языка. Когда все собрались в ресторане отмечать, так сказать, прибытие, Даша демонстративно села в самом конце стола, устроенного буквой 'П', между Сальниковым и Овечкой. Что было, в общем-то, не так удивительно, учитывая ее скромную должность - но она села СПИНОЙ к НЕМУ. Генеральный и прочие директора расселись в 'президиуме', и с полчаса Юлдасов слушал их деревянные речи и выспренные тосты, после чего выпил водки и расслабился. Дальнейшее трезвое пребывание в этом словоблудии лишало его всяких моральных сил. Президиум, восприняв его жест как сигнал к тому, что пьянка началась, не затруднил себя ожиданием. Тут уж речи полились живей и стали походить на общечеловеческие, тосты заиграли двусмысленностью, переходя местами во фривольные, но еще не скабрезные анекдоты.

В середине вечера народ опьянел, подобрел, опростился, начал хаотично перемещаться по залу, рассредоточился за столами не по должностям, а по интересам, и наступила, наконец, непринужденная, дружеская атмосфера.

Позвали музыкантов. Две девочки и один мальчик выделывали коленца на своих скрипках, и из всех присутствующих одни оставались еще трезвыми и помнили, зачем они сюда пришли. Видя такую расслабленность подчиненных и сам подавая пример, Юлдасов заказал себе кальян, который и водрузили перед самым его лицом на покрытый белоснежной скатертью стол. Это было немного неудобно, потому что кальян загораживал от него половину пространства, но к тому времени Юлдасов уже пребывал в своем особенном, теплом и понятном только ему одному мирке, который с этим пространством соприкасался лишь символически.

Мальчик со скрипкой подошел к нему и стал наигрывать удивительный пассаж. Юлдасову захотелось плакать. 'Зачем он так играет'? - думал Юлдасов, крепясь и оглядывая черный фрак, маленькую черную жилетку и белоснежную манишку музыканта. Он достал несколько купюр, неловкими пальцами рассыпал их по столу, откуда они уже исчезли сами, как будто испарились. И мальчик, и деньги - все тонуло в туманной дымке, все качалось; мир выгибался, растягивался, предметы и лица приобретали несвойственные им пропорции.

Юлдасов отодвинул кальян и уставился в зал. До того, как мысли его были заняты мальчиком, деньгами, сидящим рядом человеком с карточкой 'генеральный директор', он чувствовал себя хорошо, во всяком случае, сносно. Он чувствовал себя человеком, имеющим твердую опору под ногами, в окружении искаженных, но реально существующих предметов. Когда же он позволил своему взгляду не задерживаться на лицах и вещах и отпустил его, с ним произошло невероятное - Юлдасов вдруг полетел. Он летел не так уж медленно, по направления строго вверх, со скоростью быстро поднимающегося лифта. Он летел и летел до тех пор, пока вокруг него не сгустилось безвоздушное пространство, и он не стал задыхаться. Потом началось резкое падение. Скорость была вдвое выше прежней, и это доставило ему опасное наслаждение. Чем ниже он опускался, тем сильней захватывал его момент падения, и тем яростней стучало в голове. Так повторилось несколько раз, после чего Юлдасов, насильно вырвав себя из этого сладкого марева, встал из-за стола и пошел проветриться. Лицо его, застывшее в улыбке, выражало полную погруженность в мир идей и ничего общего с этим бренным миром не имеющее. Чубчик на голове сам собою взбился в высокий кок, как бы подтверждая этим, что хозяин его только что вернулся из полета с огромной высоты и на нешуточной скорости.

Из зала на улицу долетали звуки скрипки, которые вносили в его экстаз ноту боли. Странно - музыка была веселая, но чем ярче была ее веселость, тем ощутимей становилась боль. Он дышал прохладным воздухом.

Вот уже скрипка переменила свой голос. Теперь он был нежным и чуть-чуть грустным - таким бывает в самом раннем детстве голос у мамы. 'Зачем он так играет'? - снова подумал Юлдасов, ощущая в своем сердце уже не боль, а давящую тяжесть.

Через несколько минут он вернулся к обществу: красные лица, фигуры, шатающиеся из одного конца зала в другой, разговор всех сразу, и этот мальчик, стоящий одиноко в своем фрачке. Фрачок, жилетка, приглаженные воском волосы и огромность этого зала - все делало его похожим на маленькую статуэтку. Крохотная скрипка, зажатая под подбородком, белое разрумянившееся личико и ясный взгляд - зачем они здесь?

Он снова видел лица, предметы, пространство, ограниченное потолком и стенами, и испытывал от этого сильное разочарование. Мысли потихоньку начинали собираться в кучку, тоска по прервавшемуся полету становилась все слабей, пока совсем не затухла, и Юлдасова придавило тяжелой волной обыденности. Он попытался влиться в общество, стать однородным с этими шатающимися существами, но чувствовал, что у него плохо получается - при его появлении существа, как по команде, расступались, образуя вокруг него вакуум. Тогда Юлдасов вышел в вестибюль, откуда хорошо был виден весь зал, и решил наблюдать.

Когда музыкант уже закончил играть и раскланивался, Юлдасов поманил его пальцем. Непонятно было, кому он кланялся - все сбилось в этом зале, превратившемся в один гудящий улей. Ах, да - ведь это была статуэтка, заведенная куколка, и ей дела не было до обстановки! Мальчик не увидел жеста Юлдасова, зато его очень хорошо заметила девочка, которая стояла поодаль; она-то подошла и шепнула что-то мальчику. Тот быстро обернулся.

Скрипач подошел к Юлдасову, сделал короткий поклон и встал без слов, заглядывая в пьяные глаза. Вблизи ему оказалось лет тридцать. Впереди у него имелись две широкие, тщательно прикрытые соломенными волосами залысины.

- Зачем ты так играешь? - спросил Юлдасов.

Эта простая фраза вышла у него что-то уж слишком растянутой и нечеткой.

Мальчик заморгал ясными и ничего не понимающими глазками.

- Зачем ты так играешь? - повторил он. И к ужасу своему почувствовал, что начинает заваливаться.

Он обрушился на музыканта, словно куль с мукой. Тот покачнулся под его тяжестью, но устоял. Юлдасов, соображая, как бы придать своему телу более достойное положение, ощутил в горле спазмы. Он всхлипнул два раза, попытался искать в карманах платок, но, уткнувшись в теплую надушенную макушку, совсем обмяк.

К ним уже бежали два откуда-то взявшихся крепких и совершенно трезвых парня. Юлдасова бережно взяли под руки и повели.

- Стой, - рванулся он, вытаскивая из кармана вместо платка оставшиеся там купюры.

Он рассыпал их по сверкающей плитке вестибюля, и один из парней бросился подбирать.

Размазанным жестом Юлдасов указал на музыканта, и парень передал ему деньги.

- Уйди, уйди! - взвизгнул он, плача. - Зачем ты так играешь!

Мальчик поклонился и отошел. Вернувшись в свой уголок, он ловко уложил скрипку в футляр, еще ловчей пересчитал деньги и, деловито переговорив с девочками, убрался вон.

Так закончился первый день конференции.


***


Проснувшись под утро, Юлдасов потрогал белоснежные гостиничные простыни, напоминающие на ощупь мелкозернистую пластиковую сетку, посмотрел на картину с изображением бурного водопада, и вспомнил, где он. Пролежав около получаса с грустными мыслями, он вспомнил мальчика, вспомнил девочек, свое падение, крик 'уйди!' - и ему до боли захотелось с кем-нибудь поговорить. Юлдасов набрал номер Валерии.

- Спишь? - проронил он в трубку, и сам поморщился от несвежести своего дыхания.

- Сплю, - ответили сонно на том конце.

- А я нет, - доверительно сообщил Юлдасов, глядя, как в окнах сереет рассвет.

В телефоне зависла пауза.

- Что же вы делаете?

- Лежу и думаю...

- О чем?

- Сам не знаю, - проговорил Юлдасов в своей обычной неторопливой манере. - Почему все так уродливо?

- Что уродливо?

- Все. Стены, потолок... Передо мной висит картина с водопадом. Очень уродливая, - Юлдасов замолчал.

Молчала и Валерия.

- Извини, что разбудил, - сказал он после паузы.

- Ничего, - мягко ответила Валерия. - Звоните, если что.

- Да... я, может быть, еще позвоню.

Юлдасов нажал отбой.

Слава богу, он не являлся руководителем первого уровня, для которого присутствие на конференции было обязательным. После короткой освежающей прогулки он снова лег в постель и провалялся до обеда. Выхлебав пару кружек крепчайшего кофе, Юлдасов переместился в ванну. В ванной продолжились кофе и сигары, и только к трем часам он пришел в себя настолько, что почувствовал голод. Заказав в номер картошки с говядиной и соленым огурчиком, Юлдасов наскоро поел и вышел во внешний мир.

Бродя по шуршащему гравию, он думал о том, как скучна и предсказуема жизнь. И о том, как она разочаровывает даже в самых своих лучших моментах... вот взять хотя бы Дашу. Ломалась-ломалась, а ведь поехала же с ним. Правда, пока еще смотрит лисой и щурится. Все щурится... Ну да не такой уж она ребенок, должна понимать... Завидев идущего навстречу Сеню Овечку - регионального представителя на юге - Юлдасов поспешил свернуть в сторону, давая тем самым знать, что вступать в разговоры не намерен. Сеня был коммуникабелен, позитивен и занимал активную жизненную позицию, что для дела было хорошо, но в данном случае невыносимо.

Пропустив мимо Сеню, он прошелся два раза мимо окон конференц-зала, где всё уже подходило к концу, и участники волновались в предвкушении ужина. Некоторые из них проснулись с лицами, не многим лучше, чем у Юлдасова, но не могли себе позволить пропустить заседание конференции. Ведь для этого их, собственно, и позвали сюда, поили-кормили и предоставляли всевозможные развлечения. Все для того, чтобы состоялся доверительный диалог, который и записывался на камеру недремлющим сисясином. Запись должна была быть представлена 'самому' по окончании конференции. Сисясин Сахошко нервничал, устанавливая камеру, мудрил с освещением, кряхтел, протискивая свой выпуклый зад между рядами кресел. На лице его была написана задача архиважная, в руках у него была аппаратура архисложная, и все эти мордатые мужики, которые собрались здесь почесать языками, просто мешали ему выполнять свое дело.

Кстати сказать, мужики действительно были всё больше мордатые и осанистые. В дорогих костюмах и с дорогими гаджетами. Ничего, что лица некоторых из них дышали убойным перегаром - в зале находилось достаточно и тех, кто подошел к предстоящей конференции со всей ответственностью, и даже приготовил речь. Было несколько совсем еще юных бизнесменов и одна хорошенькая бизнесвумен. Молодые числились уже на хорошем счету у Юлдасова, и он пригласил их специально для того, чтобы начинающие дилеры лучше увидели свои перспективы сотрудничества с ним. Бизнесвумен была не в меру подвижна лицом, переходя от серьезности к внезапному флирту, но молодые дилеры почему-то не брали ее в свой круг. А так всё шло как надо.

Выступил грушеобразный директор одного из заводов. Он говорил слова, строил значительную мину, часто повторял слово 'бизнес', как бы утверждая этим особую, известную только одному ему истину, и закончил под хлипкие аплодисменты. Стоя под открытым окном конференц-зала, Юлдасов поморщился. Акционеры доверили ему управление своими капиталами, а он нанял этого говорящего клоуна. Стыдно! Стыдно, да куда денешься от своей ошибки. Слабая надежда на то, что клоун еще окажется думающим человеком, испарилась.

Напоследок слово взял легкий, изящный, с иголочки одетый коммерческий директор, который говорил мало, четко и понятно. 'Сука...' - прошептал Юлдасов, вспомнив, что коммерческий директор сам у себя же работает и дилером, особо не разглашая, но и не скрывая этот факт. Сам себе продает товар, сам у себя покупает, сам себе определяет скидки и назначает бонусы. Коммерческий директор подбодрил вяло осознающую себя массу и еще раз напомнил, что цель нашего собрания - конструктивный диалог на пользу дальнейшего взаимовыгодного сотрудничества.

Юлдасов отошел от окна, и тут-то и подумал, не дурак ли он. На деньги, которые будут потрачены за эти три дня на то, чтобы кормить, поить и развлекать этих красномордых, вполне можно было бы поднять небольшой бизнес.

Он набрал знакомый номер и потихоньку вызвал из зала Дашу.


***


Юлдасов никогда не понимал, как одеваются женщины, он только отмечал, много или мало на них открытого тела - это всё, что способен был фиксировать его мозг. Фасоны, стили, аксессуары и покрой оставались за рамками его восприятия. Только одного он не любил и всегда отличал в женщинах - это когда они одевались в черное. Ему казалось, что черный цвет не создан для них.

Его немного насторожило, что Даша вышла из конференц-зала в миниатюрном черном платье под легким черным пальто нараспашку. Но за удивительные по своему изяществу формы Юлдасов готов был простить ей всё - даже если бы она с ног до головы закуталась в черную штору. Они пошли по узкой аллейке. Даша ничего не спрашивала, он ничего не объяснял. Стояла оттепель, и нежный звон капели сам говорил за них.

- Как конференция? - спросил Юлдасов и почувствовал неприятную фальшь своего голоса.

- Интересно послушать, - Даша поддержала заданный им тон. - Много новой информации. Дилеры... и вообще. Распределение бонусов... интересно.

- Я рад, что тебе понравилось. Я специально настаивал на твоем участии. Я хочу, чтобы ты имела как можно более полное представление о том, чем занимается компания. Ты слушай, вникай во все мелочи.

- Я слушаю.

- Ты слушай... да.

- Можно задать вам вопрос? - Даша смотрела лукаво и чуть-чуть улыбалась.

- Спрашивай, сколько угодно. Для этого я тебя и позвал.

- Почему менеджеры-организаторы этой конференции уехали, а я осталась?

- М-м-м.... - Юлдасов описал круг глазными яблоками, - вот об этом я и хотел с тобой поговорить.

Они переглянулись.

- Тебе необходимо изучить все бизнес-процессы, протекающие в нашей компании, - начал он заунывно. Но, собравшись с духом, переменил тон: - Ты, наверное, знаешь, что скоро к нам приедут американцы?

Даша утвердительно кивнула. Они прошли уже аллею и сейчас поворачивали на одну из каменистых тропинок, которые вились по всей территории пансионата.

- Так вот, значит... американцы, - Юлдасов покряхтел. - Это очень важные для нас люди. Очень серьезные. Мы для них - одни из тысячи. Они для нас - единственный шанс. Понимаешь?

Даша подняла на него глаза, в которых читалось, что она понимает, но ничего не понимает.

- Хорошо. Я тебе скажу по-другому, - он глубоко вздохнул. - Все мы люди. Помнишь, я говорил тебе о направлении, на которое хочу тебя поставить?

- Помню.

- Направление это связано с американцами.

- Каким образом?

- Что?

- Каким образом оно связано?

- Каким образом? Самым прямым, - он снова вздохнул, - Все мы люди...

В глазах Даши показались два ножа. Это не были устрашающие кинжалы, а всего лишь крохотные незаметные лезвия, но они до неузнаваемости изменили ее облик.

- Ты меня понимаешь, - сказал Юлдасов, заметив эти ножи.

- Я вас не понимаю, - с неотразимой улыбкой ответила Даша.

Он остановился и повернулся к ней лицом.

- Даша, ты красивая девушка.

- Спасибо.

- Ты очень красивая девушка.

Даша сделала жеманную мордочку, но даже жеманность не могла испортить ее красоты.

- Я вот что хочу сказать тебе, Даша... Я ведь до сих пор ничем тебя не обидел?

- Ну что вы.

- Я сразу тебя оценил. Ты не штампованная красотка. Ты - единственный экземпляр.

Даша привыкла получать комплименты, но тут она зарделась.

- Есть мужчины, - продолжал Юлдасов. - Очень богатые мужчины. Такие богатые, что нам с тобой и не снилось. Я говорю 'нам с тобой', потому что для таких людей между мной и тобой нет почти никакой разницы. Допускаю даже, что ты значила бы для них больше.

Даша, не отрываясь, смотрела на него.

- У богатых мужчин есть прихоти, - мягко и вкрадчиво вел Юлдасов. - Им не нужна дешевка. Им нужен эксклюзив.

Они стояли возле моста - небольшого деревянного мостика, переброшенного через пруд. В пруду плавали белые лебеди, и они на минутку - всего лишь на одну минутку - приковали Дашин взгляд.

- Нравится здесь? - спросил Юлдасов, перехватив этот взгляд.

- Очень красиво. Пойдемте на мостик?

- Подожди. Сейчас пойдем на мостик, и куда ты захочешь. Я хочу донести до тебя мысль. Это всё, - Юлдасов обвел рукой пруд, лебедей и лес, - Может стать для тебе таким привычным, что ты перестанешь это замечать. Я показал тебе лишь маленький кусочек того, чем ты в будущем можешь располагать, как своей собственностью. Нужно только правильно мыслить. Правильно мыслить и не растрачивать себя по пустякам.

- А я растрачиваю себя по пустякам?

- В твоей жизни нет единого плана, который привел бы тебя к успеху.

- Плана? Мне нравится жить по вдохновению.

- Вдохновение я уважаю. Без вдохновения в этом деле никуда. Вся эта жизнь... Ты молодая. Думаешь, я не знаю, как хочется иметь всё, когда ты молода и прекрасна? Ты не из тех девушек, которые будут довольствоваться кусочками от жизни. Нет, кусочки не для тебя. Если ты не будешь глупой девочкой, к тридцати годам у тебя будет свой бизнес, а, может, и раньше.

- Вы хотите предложить мне что-то конкретное? - насторожилась Даша.

Юлдасов обрадовался:

- Что-то конкретное! Именно это я и хочу тебе предложить. Эти американцы... когда приедут, ты будешь вместе с ними.

Даша быстро взглянула на него.

- Вместе с нами, - поспешил поправиться Юлдасов, - на переговорах. Вместе с нами на переговорах. Просто чай, кофе... ничего особенного. Ты ему понравишься.

- Кому?

- Там есть один. Я тебе его покажу.

Юлдасов надолго замолчал, выжидательно глядя на свою собеседницу.

- Дальше, - неожиданно тон у Даши стал слишком властный.

Юлдасову это не понравилось, но он скрепился и продолжал:

- Если тебе удастся... и если мы подпишем контракт... перед тобой откроются серьезные перспективы.

- А что это - 'серьезные перспективы'?

- Даша, - Юлдасов посмотрел укоризненно, - ты ведь не такая глупая девушка, какой пытаешься выглядеть.

Даша немного подумала и проговорила отстраненно:

- Это не деловой разговор.

- Хорошо, хорошо. - Юлдасов слегка заступил ей дорогу, как будто боясь, что она сейчас развернется и уйдет. - Я понял. Тебе нужны конкретные цифры... да, понимаю.

- Не только цифры. Хотелось бы знать, за какие конкретные действия я буду иметь эти конкретные цифры. В случае заключения контракта и в случае его незаключения.

- Действия? - Юлдасов пожевал губами. На лице его отразилось крайнее удивление. - Даша... неужели мы будем с тобой об этом торговаться?

- Торговаться? - Даша презрительно скривила ротик. - Нет, торговаться я не собираюсь.

- Понимаю.

- Тогда я вас слушаю.

- Не знаю, как тебе объяснить...

- Не стесняйтесь.

- Я очень тебя ценю...

- Я польщена. Что я должна буду делать?

- Ты понимаешь... переговоры заканчиваются не в конференц-зале.

- А где?

- Они продолжаются в ресторане.

Даша подбадривающе кивнула.

- Потом можно в сауну...

Юлдасов надолго смолк.

- Ну и? - прервала его молчание Даша.

- Что?

- Конкретные цифры за каждый этап переговоров.

Он вздохнул:

- Всё зависит от результатов.

- Вы предлагаете мне заниматься благотворительностью?

- Даша! Для меня важен результат, а не проделанная работа. Если проделанная работа не ведет к конкретному результату, то она не ведет и к конкретным цифрам. Понимаешь?

- Нет, - сказала Даша ледяным тоном - В таком случае я вас не понимаю.

- Ты мне не веришь, - Юлдасов горестно вздохнул.

- Веришь-не-веришь... - Даша усмехнулась. - Вы что мне, отец родной, чтобы я вам верила?

- И то правда, - он выглядел растерянным. - Я понял тебя. Уважаю. Ты даже умнее, чем я ожидал. Но ты слишком самонадеянна.

- А я единственный экземпляр! - Даша зло сверкнула глазами.

- Но не настолько.

- А, ну как хотите.

И поскольку Юлдасов стоял, загораживая ей дорогу, она повернула направо и ступила на мостик.

- Подожди, - бросил он раздраженно.

Он смотрел, как к деревянным брусьям прикасаются ее ноги, и ему показалось, что они действительно прикасаются, а не ступают по ним.

- Я только на лебедей посмотрю! - Даша улыбнулась ему, как ни в чем не бывало. - Они очень красивые.

Она взошла уже на середину мостика.

- Идите сюда! Отсюда такая картина! Не пожалеете!

Лебеди тихо кружились по черной воде. Зрелище было великолепным.

Юлдасов продолжал стоять. Кулаки его непроизвольно сжимались.

- Здесь и договорим! - Даша хохотнула. - Идите! Боже, как красиво!

Юлдасов шагнул.


***


Он шагнул, и все перед глазами его заплясало. Туфли плясали вместе с низками брюк, рядом кружилась перекладина мостика, где стояла его правая нога; кусок земли, пучок первой весенней травы, особенно сочной и яркой вблизи водоема, и отдельно ото всего, в безумном танце кружился кусок асфальта - кусок асфальта с глубокой жирной трещиной, на которой стояла его левая нога. Она стояла на трещине уже добрых десять минут, с тех пор, как они с Дашей подошли к этому злосчастному мостику, и продолжала оставаться там и сейчас, несмотря на то, что Юлдасов с недоумением и все возрастающим ужасом смотрел на нее.

Как он мог пропустить этот кусок асфальта? Перед тем, как арендовать пансионат, он излазил все его закоулки. Прогулочную и велосипедную дорожки, тропинки... плиточку. Как мог оказаться здесь старый асфальт?

А он вполне мог оказаться здесь, потому что раньше это был пионерский лагерь, а в детских лагерях с садово-парковым дизайном не заморачивались - укатали полземли в асфальт, и довольно.

Юлдасов стукнул себя по лбу - в свои прежние посещения этого райского уголка ему никогда не приходило в голову взбираться на мостик и любоваться оттуда на лебедей. Он стукнул себя по лбу мысленно, а не на самом деле. На самом деле он проделал следующее: медленно отправил правую ногу назад и, перенеся на нее тяжесть своего тела, отступил левой; затем быстрой скороговоркой произнес строки собственного сочинения:


в трещину сгинут враги,

а мне - господи помоги.


Повернул голову влево, сплюнул три раза и закрыл глаза.

Юлдасов стоял и чувствовал, как оно отступило. Он смело шагнул вперед, поднял глаза на Дашу и хотел что-то крикнуть ей. Не в характере Юлдасова было повышать голос, однако здесь его посетило такое душевное волнение, которое нуждалось в выходе. Но мир опять заплясал перед его глазами.

Черт!

Черт!

Черт!

Он снова стоял на трещине.

Шаг назад... перенос точки опоры... второй шаг назад...


в трещину сгинут враги...


Даша с моста с удивлением следила за таинственными телодвижениями своего босса.

- Сергей Вадимович! - крикнула она. - Вы в порядке?

Юлдасов посмотрел на нее с ненавистью.


В трещину сгинут враги...


- Вы боитесь? - она торопливо спускалась к нему.


А мне - господи...


- Что вы говорите?


Помоги!


- Что случилось? - Даша уже стояла перед ним. Она оглядывала его взволнованное лицо, задравшийся вихор чубчика и странное положение тела. Ее босс стоял так неподвижно и каменно, как будто решил сделаться статуей.

- Ничего, - грубо ответил Юлдасов, соображая, как при ней плевать через левое плечо.

- Извините, - сказала Даша, - я не знала, что вы боитесь высоты.

- Я ничего не боюсь! - прошипел Юлдасов в бешенстве.

Даша пугливо отпрянула.

- Извините... Там совсем невысоко... Я только из-за лебедей. Просто посмотреть...

Юлдасов круто повернулся и зашагал прочь. Даша испуганно засеменила сзади. Дойдя до корпуса, в котором располагался ее номер, она замешкалась. Идти к себе или продолжать следовать за боссом?

- Сергей Вадимович, - робко обратилась она к Юлдасову, который за всю дорогу не сказал с ней ни слова, - я вам больше не нужна?

- Нет! - рявкнул он, не оборачиваясь.

***


Войдя в свой номер, Юлдасов завалился на диван.

Разглядывая уродливый водопад на стене, он думал: повлияет ли на качество заклинания то, что он не успел сплюнуть? В общем-то, заклинание, хоть и с перерывами, было произнесено. Но вот окончание ритуала... он начал припоминать последствия всех предыдущих 'трещинок'. Они были крупные и мелкие - в зависимости от того, какая была трещинка. Если бы Юлдасов вдруг потерял всё что имел, то, переработав весь свой эзотерический опыт, он вполне мог бы стать гадателем по трещинкам на асфальте.

Пролежав так около часа, он почувствовал голод и вспомнил, что все участники конференции уже подкрепляются в ресторане. Позвонил сисясин Сахошко и спросил, не нужно ли принести запись второй части конференции. Юлдасов сказал 'позже'. Он снова заказал в номер картошки и говядины с соленым огурчиком и с аппетитом все это съел.

Его настиг легкий стыд: как нелепо все это должно было выглядеть перед Дашей! Но еще через полчаса он прислушался к себе и понял, что его уже ничего не беспокоит. С чувством сытости пришел оптимизм.

Обычно тоскливое настроение после 'трещинки' не отпускало несколько часов, но сейчас этого не было. Он чувствовал только нелепость своего положения и досаду. Значит, сработало... Юлдасов выпил коньяка.

Второй вопрос был - Даша. Всё-таки для чего-то он потратил деньги на ее апартаменты с огромной кроватью. Американцы... еще далеко. А он здесь и сейчас. Он набрал ее номер.

- Что делаешь?

- Сергей Вадимович! - голос Даши казался обрадованным. - Пока ничего.

- Какие планы?

- Не знаю. Овечка зовет в бассейн, а Сальников - в лес. Там уже собралась компания, жарят шашлыки.

- Ну и что ты выбрала?

- Я пока еще думаю.

- Молодец, узнаю Дашу. Я хочу предложить тебе кое-что получше, чем лес и бассейн.

- Что?

- Я хочу предложить тебе провести вечер в моем обществе.

- О! - она игриво рассмеялась.

- Через полчаса в баре.

На том конце провода колебались. Или делали вид, что колебались.

- Ну что, Даша? - поторапливал он ее.

- Опять будете говорить об американцах? - произнесла она с детской обидой.

- Никаких американцев.

- Тогда ждите, - и Даша положила трубку.

Это властное 'ждите' царапнуло его.


***


'Как предсказуема жизнь, - думал Юлдасов, ведя Дашу за руку. - Вечер, ресторан, Даша... завтрашнее утро'. Нет, его мощная натура желала трудностей и адреналина. Лишь сегодняшнее приключение с трещинкой всколыхнуло тихую заводь, а всё остальное... Если бы его несчастья не касались близких, Юлдасов готов был побороться с судьбой. Да, он хотел бы бросить ей вызов.

Они пошли прогуляться по лесу. Не по тем местам, откуда доносились полупьяные возгласы и женский смех, а туда, вглубь чащи, где заканчивались песчаные тропинки, и желтые фонарики по обеим сторонам уже не освещали путь.

- Нравится здесь? - спросил Юлдасов, когда они оказались в полной темноте.

- Да... - нетвердо ответила Даша.

- Я люблю такие места. Нецивилизованные.

- Оригинально.

- Я, знаешь, что? - Юлдасов остановился, - стихи вспомнил. По вечерам над ресторанами... - проговорил он неуверенно. - По вечерам над ресторанами... Нет, забыл.

Они пошли дальше.

- Слышишь? - пройдя с десяток шагов, он опять остановился и прислушался.

- Что?

- Шуршит.

- Что шуршит? - Даша хотела попасть ему в тон, но у нее не получалось. Слова выходили зажатыми, испуганными.

- Ёжики, - ответил Юлдасов. В голосе его послышалось что-то детское.

Даша зябко повела плечами. Они стояли на лесной тропинке, тоненькие каблучки ее увязли в мягкой, устланными лежалыми листьями земле. Пахло грибами.

- Что, замерзла? - он снял свой теплый шарф и закутал ей плечи и шею.

- Не надо... - кокетливо протестовала Даша.

- Вспомнил!


По вечерам над ресторанами

Горячий воздух дик и глух,

И правит окриками пьяными

Весенний и тлетворный дух,


Он посмотрел на Дашу в темноте.

- Я знаю, где здесь родник. Хочешь, покажу?

Даша промычала что-то невнятное. Ему хорошо было искать родник - он широко загребал рыхлую лесную землю своими огромными ступнями. А куда было деваться ей, на шпильках и в тоненьких колготках на десять дэн?

- А вот еще, - торопясь, говорил Юлдасов, - пока не забыл:


Над озером скрипят уключины

И раздается женский визг,

А в небе, ко всему приученный

Бессмысленно кривится диск.


Нравится?


- Да, - она помолчала. - Значит, вы стихи любите?

- Нет. Но этот вертится у меня в голове.

- А как вы его запомнили?

- В школе выучил. Постой, постой... И медленно пройдя меж пьяными... Пройдя меж пьяными... А!


И медленно, пройдя меж пьяными,

Всегда без спутников, одна,

Дыша духами и туманами,

Она садится у окна.


И веют древними поверьями

Ее упругие шелка,

И шляпа с траурными перьями,

И в кольцах узкая рука...


Ты что, дрожишь?


- Нет.

- Дрожишь, - он обнял ее за плечи.


Глухие тайны мне поручены,

Мне чье-то солнце вручено,

И все души моей излучины

Пронзило терпкое вино


- У нее кто-то умер?

- У кого?

- У этой дамы в стихотворении?

- М-м-м...

- Почему шляпа с траурными перьями?

- Не знаю. Не я писал.

- Сергей Вадимович...

- Что?

- Вы говорите, ёжики.

- Ёжики? Что ёжики?

- Потом говорите, я дрожу.

- Ну и что?

- Ничего. Только как же вы перед этим говорили об американцах?

- Даша... какой ты еще ребенок. Ты обиделась?

- Я не обиделась, но... всё-таки.

- Это просто бизнес, Даша. Ничего личного.

- А когда вы дали свой шарф - это тоже ничего личного?

- Даша, поверь, я тебя не обижу.

- Вы говорили, я такая одна.

- Говорил.

- Это тоже бизнес?

Юлдасов взял в руки ее лицо и попытался рассмотреть его при тусклом свете, пробивающемся с неба.

- Да ты плачешь, что ли?

- Нет. Просто я не могу вас понять.

- А ты хочешь меня понять?

- Хочу.

- Даша... Даша, я думал...

- Думали, я соглашусь на американцев?

- Да.

- А я почти уже согласилась.

- Да?

- Да. Только я не ради перспектив согласилась. Я ради вас.

- Даша... что же ты такая...

- Какая?

- Пойдем, - произнес он строго. - Холодно уже, и поздно.

- А как же родник?

- Поздно уже. Завтра подведение итогов. Я хочу присутствовать.

Они начали выбираться из темноты. Вот уже голоса участников конференции приблизились, навстречу им попалась вспугнутая парочка. Юлдасов с Дашей отвернулись и сделали вид, что никого не заметили. Те тоже отвернулись и тоже не заметили. Под ногами захрустела рукотворная песчаная тропинка. Юлдасов угрюмо молчал.

- А знаешь, что там в самом конце? - спросил он, когда они уже вышли на свет.

- Что?


В моей душе лежит сокровище,

И ключ поручен только мне...


Только мне... - повторил он, - Только мне... Нет, забыл. Не помню.


19. Слежка


- Расскажи, что случилось с твоим ребенком.

Леночка едва узнала своего друга: от худобы лицо его стало треугольным, глаза, бывшие когда-то острыми, как пики, смотрели тускло перед собой.

- Ребенок... - заговорила Леночка, и взгляд ее загорелся, - С отравлением у меня ничего не получилось, и я решила избавиться от него. Ну, после того, как со мной так жестоко поступили. В больницу мне было нельзя. Понимаешь... все могло бы открыться. И тогда... я сделала сама себе аборт. Я засунула туда руку по локоть, там было что-то... что-то живое! Оно бегало по всему животу и пищало. Я слышала, как оно пищало! Если бы ты знал, что мне пришлось пережить... Мне пришлось душить его! Как это было больно, я чуть с ума не сошла. Потом я долго плакала, ведь это была моя кровиночка... Я обливала его слезами, - и действительно, при этих словах из глаз Леночки выступила слезинка. - Но он остался жив!

- Кто?

- Зародыш. Ему было всего четыре месяца, но он уже пищал. Конечно, я не могла держать его у себя. Мне предложили большие деньги. За то... за то... чтобы я отдала его на опыты! У нас в Камышовке есть тайная лаборатория, там проводят опыты над младенцами. Они безобидные, ну, следят там, как они развиваются, делают им всякие уколы. И мой ребенок... это был мальчик. Я его навещаю. Он такой милый! Ему уже больше годика, и такой смышленый. Я, конечно, не говорю ему, кто я, зачем терзать душу. Ты, наверное, думаешь, что я доступная женщина? - спросила Леночка без всякого перехода и сама себе ответила: - Нет. Мой любовник, ну, тот, доктор Борщевский, умолял меня на коленях. Но я не простила его. Слишком велика была цена. Он и по сей день пишет мне письма. Он несчастлив, он проклинает себя. Ах! Какая горькая бывает любовь. Он сделал и меня больной на всю жизнь. Теперь я не могу жить нормальной половой жизнью. Мне больно... я не подпускаю к себе мужа. Он, конечно, страдает. Но он любит меня больше жизни, и готов все стерпеть. Теперь у меня, конечно, тоже есть любовник. Это очень влиятельный человек, я уже говорила... Да-да, тот, у которого жена телеведущая. И еще у него благотворительный фонд 'Детям Украины', знаешь? Так вот, он ночей не спит, думает о детях. Все нерожденные зародыши находятся под его покровительством. Это государственный человек...

Она замолчала. Налысник лежал, закрыв глаза.

- Пробовала ли ты когда-нибудь шмеля, Леночка? - спросил он.

- Шмеля?

- А я пробовал. Поймаешь, бывало, в детстве шмеля, оторвешь ему попку, а внутри у него сладкая-пресладкая капелька.

- Какая еще капелька?

- Медовая. Медовая капелька, она хранится у шмеля внутри.

- Его какашки?

- Допустим, и так. Но вообще-то, это такая капсула, куда собирается нектар. Достанешь эту капельку, раскусишь, и веришь ли, слаще нее нет ничего на свете. Слаще, ароматней и вкусней я ничего не пробовал. Она щелкнет у тебя на зубах, и по всему рту растекается амброзия. Если существовала когда-то пища богов, то это была именно шмелиная капелька.

- А шмеля тебе не жалко было перекусывать?

- Не жалко. Я тогда маленький был, жестокий.

- Живодер, - Леночка помолчала. - Почему ты за этого шмеля вспомнил?

- Не знаю. Мне кажется, меня тоже кто-то перекусил.

- Как это?

- Не могу тебе объяснить. Такое чувство, будто кто-то взял лом да внутри у меня провернул.

- Живот болит?

- Нет. Ничего у меня не болит. Только кто-то роется в моих кишках, капельку ищет.

- А мне вот Лялька Сосунова говорила, если кто что-то плохое кому-то делает, так тому потом такое же точно плохое сделают.

- Это подружка твоя?

- Нет, не подружка, а так. Мы вместе гуляем, но она такая шлюха!

- Что же ты с ней гуляешь, раз она шлюха?

- Она веселая. А про капельку - это закон кармы. Если ты шмелю жопку откусывал, то тебе тоже откусят.

- Жестокий ваш закон кармы.

- Зато справедливый.

- Ты считаешь, за шмеля человека убить справедливо?

- Не знаю, - Леночка пожала плечами. - Но закон есть закон.

- Нет такого закона, Леночка.

- А что есть?

- Есть свободная игра свободных индивидуумов.

С минуту Леночка рассматривала его лицо.

- Ты на меня не обижаешься?

- За что?

- За свою ногу... За Вову, за балкон.

- Не обижаюсь. Тебя муж не ругал?

- Нет, - ласково проговорила Леночка. - Он такой дурак!

- А я дурак?

- Нет, - голос Леночки стал виноватым. - Ты не дурак, ты бедненький, у тебя нога опухла. Может, тебе в магазин сходить?

- Не надо.

Он переменил положение. Диван поддался с тяжелым скрипом.

- А что ты ешь?

- Мне пока не хочется, - он устроил свою голову поудобней, упершись ею в подлокотник. - А могла бы ты бедненькому помочь?

- Конечно! - лицо у Леночки загорелось. - Я для этого и пришла.

- Только чтобы никому не пришлось прыгать с балкона.

- Ты думаешь, я специально?

- Я ничего не думаю. Но одной жертвы достаточно.

- Что надо делать?

- Я напишу тебе адрес, - он потянулся за ручкой и листом бумаги, которые лежали на столе. - Пойдешь туда. Там живет девушка, Валерия. Валерия - запомнишь?

Леночка кивнула.

- Я сегодня еще попробую с ней связаться. Я скажу ей о тебе. Скажу, что ты придешь, опишу тебя. А что тебе дать - она знает.

Глаза Леночки разгорались любопытством. Он посмотрел на нее с сомнением.

- То, что она тебе даст, принесешь сразу же мне. Сразу ко мне, поняла?

Леночка кивнула.

- Никуда не заходи.

- Не буду.

- И ни с кем по дороге не разговаривай.

- Это что-то ценное?

- Лена. Я тебя прошу еще об одном. Не разворачивай и не смотри, что это.

- Пистолет? - выпалила Леночка.

- Нет. Это не очень ценная, но очень дорогая для меня вещь. Скорей всего она будет во что-то завернута. Когда ты принесешь, я тебе сам покажу.

- А самым краешком глаза можно? Самую чуточку?

- Ну посмотри. Только аккуратно.

- Я очень аккуратная!

- Эта девушка, Валерия, она уже долго не выходит в чат. Возможно, что-то случилось. Возможно, откроет ее мама. С мамой ни слова, тебе нужна только Валерия. Если получится, попробуй разузнать, где она, и что с ней.

Леночка с готовностью кивала.

- Еще такой вариант. Допустим, мне не удастся с ней сегодня связаться и предупредить, что ты придешь. Ты все равно иди, представься, что ты от меня. Валерии - не маме!

- Валерии! - восхищено повторила Леночка.

- Скажешь, сосед снизу... она поймет. Если она захочет поговорить с тобой, поговори. Расскажи всё как есть. Как мы познакомились... - он на секунду задумался. - Надеюсь, она поверит тебе.

- Поверит! - убежденно выдохнула Леночка.

- А теперь на крайний случай. На крайний случай - запомни. Если она тебе не поверит или не отдаст... ту вещь, только в этом случае - назовешь ей мой адрес: улица Правды, 50. Запомнила?

- Запомнила. Улица Правды, 50. А можно я запишу и отдам ей записку?

Никаких записок, - он еще раз оглядел ее с ног до головы. - Иди.


***


Валерия смотрела на свое отражение в трамвайном окне. Девушка в черном стекле казалась ей желтоватой и надломленной. Под глазами от недосыпания появились круги, а пропавшие куда-то щеки еще резче обозначили скулы. За те несколько месяцев, что Валерия провела на своей работе с искусственным освещением и стерильным воздухом из кондиционеров, она стала очень походить на мумию.

С самого начала дороги, с трамвайного кольца, на котором она вошла, ее неотвязчиво преследовало это чувство - чувство, что кто-то следит за ней. Она не села на сиденье - в офисе насиделась до одури, до неприятного почесывания во всем теле - а стала на задней площадке. Люди входили и выходили, но чувство того, что кто-то преследует ее, не улетучивалось.

Пассажиры в трамвае были уставшие и сморщенные. Изредка появлялось молодое лицо, но и оно не выглядело в глазах Валерии молодым, как будто трамвайная обстановка накладывала на всех без исключения отпечаток старости и забот. Пакеты, баулы, сумочки... рядом с ней вдруг выстроился мужчина лет сорока пяти в безукоризненно сшитом пальто и шляпе. 'Этот-то что здесь делает'? - подумалось ей. Незаметно скосив глаза, Валерия рассматривала узел его галстука, выглядывающий из-под молочного цвета кашне. Галстук был вишневый, в темную полоску, и выглядел весьма достойно. Мужчина шевельнулся под ее взглядом и, переложив портфель из правой руки в левую, сделал с узлом галстука что-то неуловимое, после чего стал виден еще и белоснежный воротничок рубашки, - он был отстрочен мелкой, ровной, идеально утопленной строчкой. 'Как нарисованный', - пронеслось в ее голове.

Нарисованный господин тоже поглядывал в стекло на свое отражение. Складки лица его были опавшими, но еще вполне мужскими.

Валерии вдруг представилось, что он хочет с ней познакомиться, но тут же она отогнала от себя эту мысль. Интересно, чувствует ли он, что я о нем думаю? - Валерия снова скосила глаза. Мужчина тоже исподволь посмотрел на нее. Валерия отвернулась. 'Нарисовался'! - проговорила она с досадой про себя. Трамвай остановился. Дверь открылась, и мужчина сошел. Легкое демисезонное пальто безупречно облегало его спину. 'Наверное, машину в сервис поставил', - подумала Валерия об уже исчезнувшем пассажире. Дверь закрылась, трамвай тронулся, и она снова осталась один на один со своим отражением.

'Сколько мне на вид лет'? - задала она себе мысленный вопрос. 'Судя по старикам, которые хотят со мной познакомиться, тридцать... Нет, это освещение плохое'. Освещение в трамвае было действительно плохое - желтое, тусклое. А в офисе было слишком яркое, синюшное. Так и получалось, что последние месяцы она не видела своего лица по-настоящему, разве что ранним утром в зеркало в ванной, но тогда оно было еще припухшее ото сна и не могло считаться в полной мере ее лицом.

Скользя взглядом по поверхности человеческих лиц, Валерия наткнулась на два черных глаза, нацеленных на нее в упор. Ее окатила волна жара. Глаза прятались под серенькой шапочкой, низко надвинутой на лоб. Нижняя часть лица этого субъекта скрывалась в широком черном воротнике куртки. Она могла бы сострить про себя что-нибудь про агента 007, если бы не была так напугана. Валерия выскочила на ближайшей остановке у крупного торгового центра, что горел яркими огнями, и поспешила затеряться в толпе.

Чувство того, что за ней следят, не покидало. Валерия оглядывалась и петляла, но этот некто каждый раз оказывался в опасной близости. Хуже всего было то, что он был невидим, хоть и обладал, как показалось Валерии еще в трамвае, внушительными размерами. Устав бегать, она остановилась у витрины, повернулась лицом к нафранченному манекену и стала ждать. Он тоже стал ждать, Валерия чувствовала это спиной. Нервы ее были натянуты как струна. Поток прохожих был не очень плотным, но таким, что никто и не заметит, если ей сейчас зажмут рот и потащат в подворотню. 'Не нужно было выходить... - запоздало подумала она, - по крайней мере в трамвае люди...'

Кто-то кашлянул рядом с ней. Валерия вскрикнула.

- Привет, - невозмутимо заявила серая шапка и черный ворот.

- Здравствуйте, - ответила она, отступая на шаг.

- Не узнаешь? - незнакомец стащил с головы шапку, обнаружив под ней короткий ежик темно-русых волос.

- Глеб? Как ты меня напугал!

- А я смотрю в трамвае, ты или не ты.

Валерия пошла вдоль по тротуару, стараясь, чтобы походка ее была непринужденной. Глеб шел на полшага сзади.

- Ты куда-то едешь? - спросила она первое, что пришло ей в голову.

- А? Да я так...

- Так? А что это за место такое - так?

- Это место... Я гуляю. Я всегда гуляю по вечерам.

- В смысле пугаешь прохожих?

Глеб засопел.

- Как мама? - переключилась она на спасительную тему.

- А? Мама? Нормально.

Несколько минут они шли в напряженном молчании.

- Ты есть хочешь? - спросила Валерия, завидев пиццерию.

- Нет.

Она взглянула на него с отчаянием.

- Но если ты хочешь, - поспешил поправиться Глеб, - то и я. Хочу.

Они остановились. Глеб не отрывал от нее испуганных глаз. Валерия мучительно раздумывала, что с ним делать.

- А деньги у тебя есть? - спросила она почти без надежды.

- Нет... эээ... подожди! - он стал лихорадочно рыться в карманах.

Вытащив на свет божий несколько помятых купюр и немного мелочи, Глеб начал тщательно их пересчитывать. Деньги в его скачущих пальцах разлетались и распрыгивались и, обронив несколько монет и одну бумажку, он насчитал двадцать три гривны.

Валерия отвернулась, не в силах смотреть на эту сцену.

- Пошли? - спросил он упавшим голосом.

Они зашли в пиццерию.

Валерия всегда носила с собой деньги - всю зарплату. По мере того, как зарплата истрачивалась, кошелек худел, и к концу месяца там оставалось только на проезд. Она злилась на себя, что деньги уходят у нее как вода, но делать было нечего. Если бы можно было оставить дома хотя бы часть, чтобы не тратить их на непредвиденные расходы, она бы оставила. Непредвиденные расходы случались у нее на каждом шагу, но с некоторых пор держать дома деньги было неосмотрительно.

Они заказали пиццу на двоих и чайник чая. В ожидании пиццы выпили по чашке.

- Сколько тебе лет? - спросила Валерия, оглядывая шкафообразную фигуру Глеба.

- Шестнадцать.

- Девушка есть?

- Нет, - он густо покраснел.

- А чем вообще занимаешься?

- М-м...

- Учишься?

- Учусь.

- Правда, что ты в школу не ходил?

- Правда.

- Почему?

- Не хотел.

- А твоя мама говорила, нервы, - и она вопросительно на него посмотрела.

- То мама.

- До этого мне казалось, что такие большие люди должны быть добрыми и спокойными.

- Я такой и есть.

- А стол зачем перевернул?

- Так... Надоело.

Принесли пиццу. Валерия аккуратно разрезала ее.

- А в этот раз не надоест? - спросила она у Глеба, который уже взял себе кусочек.

- Что?

- Я говорю, мы можем есть спокойно?

Ушедшая с его лица краснота вернулась вновь.

- Ты думаешь, я псих?

- Нет, я так не думаю.

- Просто мама любит болтать что попало.

- Это точно.

- Она болтает обычно обо мне.

- И ты решил пойти на крайние меры?

- По-другому ее не остановить.

- Вместо того чтобы переворачивать стол, ты мог бы попробовать перевести разговор на другую тему.

- Я так и хотел.

- Что же помешало?

- Ты.

- Я?

- Ты. Я думал, тебе будет неинтересно.

- О господи. И поэтому ты решил сдернуть скатерть?

- Нет. Скатерть - это так, по ходу.

Валерия оглядела его.

- Ладно. Мне, наверное, не понять, - она взяла второй кусочек пиццы. - Ты меня выслеживал?

- Да.

- Зачем?

- Хотел познакомиться.

- Но мы уже были знакомы!

- Знакомы. Но не так, как я хотел.

- А как ты хотел?

- Без мамы.

- Ты мог бы позвонить. Знаешь, сейчас принято звонить друг другу, а не подкарауливать на остановках.

- Я не знал твоего номера.

- А маршрут знал?

- Маршрут можно вычислить.

- И долго вычислял?

- Нет, не долго. Ты не заметила. Я тебя тогда до самого дома вел. А потом еще несколько раз провожал. Ты садишься сначала на четверку, потом на восьмерку. Улица Ермолая Жукова, восемь. Третий подъезд.

- Ну, Глеб! Тебе можно в детективное агентство наниматься. Где ты этому научился?

- Следить? Я не знаю, чему тут учиться. Я просто иду за человеком, стараюсь особо не высовываться.

- Как это не высовываться? Как у тебя получится не высовываться, если ты огромный, как гора?

- Но ты же не замечала?

- Сегодня заметила!

- Сегодня ты заметила, потому что я этого захотел.

- Ну да, рассказывай!

- Хочешь, я расскажу, что ты делала вчера?

- Что?

- С работы ты зашла в 'Гурман'.

- Удивил. Кто ж с работы не заходит в 'Гурман'?

- Ты зашла в 'Гурман'. Купила там четыре огурца, два помидора и сыр.

Валерия перестала жевать.

- Прямо-таки четыре огурца и два помидора?

- Четыре огурца и два помидора.

- Я вообще-то не помню... Продолжай.

- Потом ты пошла на рыбный отдел. Долго смотрела и купила двести грамм паюсной икры.

- Ну, допустим.

- Потом...

- Что еще?

- Это не мое дело, конечно...

- Ну?

- Ты поехала домой, но домой не зашла. Ты стояла во дворе и смотрела на свои окна. Ты простояла четырнадцать минут, потом пошла на остановку.

По мере того, как он говорил, лицо у Валерии вытягивалось.

- Говорить дальше?

Чай в чашках остывал. Половина пиццы стояла еще нетронутой. На тарелке у Валерии лежал начатый кусочек.

- Ты бери пиццу, - сказала она, - не стесняйся. Я разницу доплачу. - И сама принялась терзать свой кусок ножом и вилкой.

Они ели в молчании.

- Ты хороший парень, - заговорила Валерия, - лицо у тебя хорошее. Только зачем тебе все это нужно?

- Низачем. Я хотел познакомиться.

- Это я уже слышала, Глеб. Когда хотят знакомиться, ведут себя немного по-другому.

- Как?

- Ты когда-нибудь раньше знакомился с девушками?

- Нет.

- Я тебе что, понравилась?

- Понравилась.

- Чудеса.

- Почему?

- Я же для тебя... как бы сказать помягче...

- Старая?

- Очень точно ты это заметил.

Глеб принялся нервически жевать.

- Если ты против, я больше никогда не буду тебя провожать.

- Провожать! Это очень мягко сказано.

- Нельзя девушке ездить одной в такую глушь. Если хочешь, давай я сам.

- Что сам?

- Прослежу.

- За кем?

- За тем домом.

- Ты просто клад, Глеб.

- Думай, что хочешь. Я тебе предложил.

- Да с какой стати такие предложения?

- Просто. Ты красивая.

- Думаешь, я сейчас растаю?

- Не думаю.

- Ладно, - Валерия кивнула официанту и попросила счет. - Не надо, - отодвинула она предложенные Глебом деньги.

Он стыдливо скомкал их и засунул назад в карман.

- Ты и сегодня будешь меня 'провожать'?

- Если ты скажешь, что не надо...

- Не скажу. Пошли.

Они встали из-за столика и направились к выходу.

- Стой! - Валерия вдруг остановилась. - Что это? - она смотрела на его ноги.

Глеб тоже посмотрел на свои ноги.

- Ботинки. А что?

Он оглядел свои военные ботинки. Они были с двумя рядами крючков для шнуровки, на широком удобном каблуке. Крючки поблескивали, как зубы в ощерившейся пасти, и на каждом из них были выгравированы крохотные буквы 'BRD'.

- Ничего. Красиво.


***


- Слушай, а как тебе это удается? - спрашивала Валерия, когда они снова ехали в трамвае.

- Что?

- Следить. Ты ведь большой, а в толпе как маленький.

- Я в толпе стараюсь забыть о себе, замереть.

- Как это замереть? Ты же двигаешься.

- Я двигаюсь, да. Но мыслью я замер. Не думаю ничего в этот момент.

- Я тоже обычно иду и не думаю. Но меня почему-то все замечают, кто надо, и кто не надо.

- Тебе только кажется, что ты не думаешь. А в голове у тебя бродят разные мысли.

- Например?

- Например... ну не знаю, о чем думают девушки. Например, не сбилась ли у тебя шапочка. Или что шарф не того цвета. Или что-то в этом роде.

- Не угадал.

- Может, и не это. Ты можешь думать о чем-то постороннем. Рассматривать прохожих, например, витрины.

- И что, если я буду рассматривать витрины, все сразу обратят на меня внимание?

- Не в витринах дело. Твоя мысль работает. Так или иначе, она работает. Ты думаешь о том, о сем, какие-то проблемы решаешь. Ты постоянно полощешь в голове какие-то мысли, незаметно для себя. Все это надо оставить.

- И тогда ты станешь невидим?

- Да. На тебя будут смотреть как на пустое место. Замечала, иногда люди смотрят как бы сквозь тебя. Они смотрят на тебя и не видят. Он пялится на тебя минут десять, а потом попроси его описать, кого ты только что видел, он только плечами пожмет.

- Значит, главное ни о чем не думать?

- Некоторые останавливают мысль, как им кажется, но на самом деле они просто переключают свое внимание на объект слежки, и начинают думать о нем.

- Это плохо?

- Очень. Объект начинает межеваться. Оглядываться, нервничать, как ты сегодня. Этого допускать нельзя. Нужно смотреть на него бесстрастно, как на фигурку в игре. Даже не смотреть, а так, краем глаза замечать.

- На фигурку в игре смотрят как раз очень пристрастно.

- Это потому что фигурку ты наделяешь живой жизнью. А здесь, наоборот, - жизнь сделай фигуркой.

- Жизнь сделать фигуркой... интересно. А зачем тебе это?

- Так. Развлекаюсь.

Одну остановку они проехали молча.

- На кого ты учишься? - опять заговорила Валерия.

- На бухгалтера.

- На бухгалтера? - она улыбнулась и оглядела его с ног до головы.

- А что? Хорошая профессия.

И тут Глеб проделал нечто неожиданное. Он стянул с головы шапку и расстегнул ворот курточки. Под курточкой у него приоткрылся гладкий, со знанием дела завязанный узел галстука. Белый воротничок рубашки довершал картину. Глеб достал из внутреннего кармана очки, аккуратно посадил их себе на нос, слегка оттопырил нижнюю губу, и на Валерию взглянул холеный, немного напыщенный клерк.

- Да как это... Как это у тебя получается?

- Просто - галстук, очки. Всего пара штрихов.

- Нет, но лицо? Как ты меняешь лицо?

- Я его не меняю. Я становлюсь тем человеком.

- Ты разве знаешь того человека?

- Знаю. У всех бухгалтеров лица одинаковые.

Валерия разглядывала его, присматриваясь к каждой черточке.

- Слушай, а ты зря на бухгалтера учишься. Тебе надо было идти в театральный.

Глеб подавил самодовольную улыбку.

- Может, еще пойду, - тихо сказал он. - Встаем, твоя остановка.


***


На площадке второго этажа Валерия остановилась. Остановился и Глеб.

- Что там? - спросил он, видя, как она прислушивается к чьей-то двери.

- Если бы у меня были такие ботинки... - Валерия попятилась назад, будто для разбега. - Если бы у меня были такие ботинки... - повторила она. - Я вынесла бы эту дверь к чертовой матери.

- Сделать?

Валерия глянула с легким испугом:

- Нет. Не сегодня. Пойдем.

Они начали всходить на третий этаж.

- А кто там живет? - поинтересовался Глеб, имея в виду дверь на нижней площадке.

- Одна тварь.

Остановившись перед своей квартирой, Валерия достала ключи. Она уже собиралась вставить ключ в замок, но опустила руку и посмотрела на Глеба.

- Ты знаком с моей мамой?

- Видел один раз. Она к нам еще на ту квартиру приезжала.

- Ты это... если что, не удивляйся.

- Не буду.

- Что бы ты ни увидел, - добавила Валерия. - У нее сейчас тяжелый период.

И она вставила ключ в замочную скважину.

Но замок почему-то не поддавался. Валерия почти сразу догадалась, что с той стороны тоже вставлен ключ. Она прекратила свои попытки и прислушалась. Из-за двери звучала музыка - простая ресторанная дешевка, в народе называемая 'шансон'. Что-то про настоящих мужиков, настоящих женщин и реальную жизнь. Там было всё: бокал вина, любовь, две сигареты, тающих в ночи, - но почему-то все это 'настоящее' и 'жизненное' оставляло после себя неизгладимый привкус свежей блевотины. Радиостанцию, которая передавала эти песни, Инга так полюбила в последнее время, что слушала ее день и ночь.

Постояв еще немного около двери, Валерия уловила запах дыма. Это не был дым от огня - так пахла гарь от истлевших на плите органических веществ, а проще говоря - от двери ее тянуло паленым мясом. Она громко постучала в дверь. Никто не откликнулся. Валерия не слышала материных пьяных шагов, не слышала и трезвых; не раздавалось шороха, означающего, что кто-то встает с дивана... Валерия постучала что есть силы. Кроме музыки, изнутри не доносилось никаких звуков.

- Может, ее дома нет? - спросил Глеб.

- Ключ в замке с той стороны.

- Может, это не ключ, а что-то забилось?

- Что?!

Валерия начала расстегивать сапог.

- Зачем это?

Подъезд вздрогнул от грохота железной набойки о железную дверь. На жестянке двери образовалось несколько крохотных острых вмятин, но открывать по-прежнему никто не спешил.

- Давай я попробую, - участливо предложил Глеб.

- Вынести дверь? Еще успеешь.

Валерия стучала неистово. Она била в дверь, как в барабан, после чего прислонилась к стене и сказала:

- Она там.

- Спит? - спросил Глеб.

Валерия ничего не ответила и начала стучать снова.

- Мы подымем соседей, - сказал Глеб как можно спокойней. - Может, она ушла в магазин?

Тогда Валерия опустила руку с сапогом и крикнула:

- Дым! Ты слышишь дым?

Он постоял, втягивая ноздрями воздух, и ответил:

- Слышу.

Дверь напротив отворилась. Заспанный мужчина со всклокоченными волосами смотрел на них недружелюбно, но ничего не говорил. Глеб тоже некоторое время смотрел на него, потом сказал вежливо:

- Здравствуйте. У вас есть монтировка?

Мужчина скрылся в глубине квартиры.

Глеб орудовал монтировкой так, будто всю жизнь тренировался. Не прошло и полминуты, как дверь была открыта, и из нее повалил густой синеватый дым. Музыка продолжала звучать, и хриплый голос из динамика только усиливал мертвящую тишину квартиры.

Но странно: с тем же упорством, с которым Валерия только что рвалась в свой дом, она остановилась. Дверь была открыта, и можно было войти, однако она застыла на месте, прижав пальцы к губам. Забытый сапог выпал из руки на пол, и бетонный холод совсем не чувствовался сквозь тонкий носок. Глеб пошевелился рядом. Валерия посмотрела на него.

- Я сейчас, - сказал Глеб и шагнул внутрь.

Он отсутствовал целую вечность - так показалось Валерии. За это время она успела прислониться спиной к стене и сползти по ней вниз. Глеб успел подхватить ее.

- Она жива, жива, - быстро заговорил он. - Заснула в дыму. Я отхлестал ее по щекам. Сковородка сгорела, - продолжал он, почти внося Валерию в квартиру. - Дым. Я окна открыл. Вот она, на диване.

Холодный воздух ворвался в комнаты. По полу катались бутылки. На диване сидела, а не лежала Инга, в нижнем белье, с запрокинутой головой. Глаза ее были закрыты, и все лицо имело то выражение совершенной безжизненности, которое бывает у мертвецов.

- Жива, жива! - повторил Глеб. - Вот смотри, - он схватил за плечи сидящую Ингу и начал трясти.

В ответ раздался слабый стон, но глаза не открылись. Валерия села на пол и заплакала.


20. Вера


Никак не думал Юлдасов, что конференция закончится таким фарсом. Запланированное им еще полгода назад мероприятие обещало дать приток новых идей, но на самом деле дало новую головную боль, да и только.

Вернувшись тогда из леса с Дашей, он зашел в свой номер и подумал, что приключения уже закончились. Трещинка была замолена, но в глубине его существа зарождалась мелкая дрожь. Он почувствовал ее, как только вступил в этот лес на песчаные тропинки, а когда Даша начала бормотать что-то о ёжиках и шарфе, она достигла своего пика.

Наскоро попрощавшись с Дашей, Юлдасов зашел в свой номер, но дрожь не унималась. Он выпил коньяка, прилег, и тут его страхи разрешились самым неожиданным образом - в комнату ворвалась Вера. Она влетела, как только Юлдасов приоткрыл дверь на небольшую щелочку, не желая никого видеть и ни с кем говорить. В вечернем и неизменно коротком платье, с распущенными волосами, она заскочила в прихожую и бросилась в спальню. Обнюхав все углы и, наверное, заглянув даже под кровать, она остановилась, и сказала:

- Здравствуй.

- Здравствуй, - ответил Юлдасов, вальяжно проходя по комнате.

Он старался, чтобы его походка выражала как можно больше расслабленности и покоя.

- Ты могла бы предупредить, - бросил он на ходу.

Вера уселась в кресло и еще подрагивающей рукой налила себе коньяка.

- Что-то ты зачастила, - проворчал Юлдасов и мысленно возблагодарил провидение за то, что несколько минут назад оно надоумило его провести вечер в одиночестве.

Вера продолжала приглядываться к нему и втягивать воздух ноздрями. Подойти к мужу и проверить его рубашку насчет волосинок и следов от помады она не решилась.

Он уже успел снять пиджак и выпустить рубашку из брюк, приобретя тем самым домашний, чуть-чуть неряшливый вид. Вера впилась в него глазами и продолжала следить за каждым жестом. Юлдасов прилег на диван.

- Надоело все. Голова болит, - устало сказал он.

И усталость ему не нужно было слишком изображать. Он почувствовал, как с появлением Веры дрожь, ухватившая за душу, отпускает, и в душу возвращается покой.

- Кто здесь? - спросила Вера, изображая езразличие.

- А! - мяукнул он, - Овечка, Соломко, Сальников. Как всегда.

- И всё?

- Всё. Почему одна, без Пашки?

- Пашка у бабушки.

- Так-так...

Супруги продолжали прощупывать друг друга взглядами. Взгляды их были как острые спицы, которыми они исподтишка тыкали друг в друга, он - лежа на диване, она - сидя в кресле. Юлдасов судорожно соображал, под каким бы предлогом выйти и сделать один важный звонок.

Вера не выдержала первая. Она сбросила туфли на ковер, утомленно опустила ноги в мягкую длинную ворсу и встала. Без каблуков она сразу показалось Юлдасову безопасной и своей. Вера подхватила туфли и понесла их в прихожую, оттуда завернула в душ, послышалось шуршание одежды, и Юлдасов опрометью бросился к своему пиджаку. Запутавшись в полах, он подумал, что сейчас вырвет подкладку кармана, если не достанет этот проклятый телефон. Так и получилось - в пиджаке что-то треснуло, зато телефон оказался у него в руках. Вызвав охрану, он проговорил глухо и сдавленно:

- Дашу домой. Быстро!

Тогда он решил, что все это было из-за Даши и из-за внезапного приезда Веры. Но сейчас, сидя в своем кабинете, Юлдасов почувствовал, как эта необъяснимая дрожь поднимается в нем снова. Он нажал кнопку у себя на столе и сказал в пространство:

- Незнанову ко мне.


***


Валерии вспоминался фильм, виденный когда-то в музее. Там были дамы в шляпках, вуали, перчатки, зонты, у платьев туго перетянутые талии и какие-то странные, нездешние лица. Они жили здесь - они жили, все эти люди - мужчины и женщины. Дамы выступали с большим достоинством, мужчины чинно вели их под руку, неся на головах черные и у всех одинаковые котелки. Кем они чувствовали себя? Кем они были для самих себя в этих котелках и вуалях? Были ли они людьми романтической эпохи, которая последним росчерком пера Льва Толстого распрощалась с действительностью? Вряд ли. Вероятно, они чувствовали себя необыкновенно современными, передовыми... обыденными? Чувствовали ли они себя обыденными? Понимали ли они, что их каждодневная жизнь буднична и в будничности своей невыносима? Не думали же эти люди, что о них снимут черно-белый фильм и будут хранить киноленту как редкостную реликвию девятнадцатого века, и реликвия эта будет навевать столько грусти и очарования девушке, сидящей за компьютером в джинсах и почти мужской рубашке, без всяких рюш, вуалей и перчаток. И даже без шляпки! Каково чувствовать себя девушкой в перчатках и шляпке? Не нарядиться в них, а ходить каждый день, как в самой обычной одежде?

Галина Юрьевна, финансовый директор, зашла в свой кабинет, и мимоходом взглянула на своего секретаря, как на посторонний предмет, который неизвестно для чего поставили здесь. Предмет этот был странная, неизвестного происхождения ваза, очень большая и неудобная, к которой надо было как-то приспособиться, которую следовала обходить бочком, потому что, несмотря на всю свою бесполезность и вычурность, ваза эта представляла для высшего руководства особую ценность. Галина Юрьевна уже не удивлялась тому, что иной раз при встрече 'ваза' даже не узнает ее, а сидит, уставив глаза в пространство и машинально теребя в руках отданный ей для набора рукописный документ.

В этот момент телефонный аппарат на столе у Валерии пискнул, и Аллочка своим уставшим, но неизменно доброжелательным голосом сказала:

- Иди, тебя зовут.

В кабинет Юлдасова Валерия вошла немножко робко. Она приостановилась в дверях, выжидательно глядя на шефа, но, заметив его дружеский кивок, прошла и села в кресло для посетителей.

- Как дела? - спросил Юлдасов так, будто они были соседями по лестничной площадке.

- Хорошо.

- Как у тебя отношения с Галиной Юрьевной?

Валерия призадумалась. Дело в том, что отношений в последнее время не было никаких. Ее прямая начальница как будто решила не беспокоить своего секретаря и совсем перестала обращаться к ней с поручениями, переключившись на безотказную Аллочку.

- На меня поступили жалобы? - спросила Валерия. - То есть замечания?

- Я задал тебе вопрос.

- Отношения хорошие, но боюсь, что Галина Юрьевна...

- Об этом я не спрашивал.

Валерия проглотила окончание фразы.

- Вот что, Лера, - Юлдасов встал и заходил по кабинету.

Он ходил крупными шагами, слегка раскачиваясь, между диваном, овальным столиком на изогнутых ножках и обратно, возвращаясь к рабочему столу. Валерии подумалось, что он похож на заключенного в камере, только очень дорого обставленной.

- Я не спрашиваю тебя, существует ли один человек на самом деле. Но я хочу спросить, что он думает о вере.

- Вы имеете в виду...

- Я имею в виду обычную человеческую веру. Как верят люди, понимаешь?

- Понимаю.

- Я не знаю, откуда ты что берешь, но если у тебя есть что ответить, отвечай.

- Вы как-то так расплывчато...

- Хорошо, я постараюсь конкретнее. Человек верит. Он верит во что-то... Не важно во что.

- В бога?

- Допустим. Он верит в бога, он молится, просит себе благ. Или защиты. Или защиты, - для чего-то повторил Юлдасов. - И эта защита приходит.

- Не совсем понимаю.

- Не перебивай. Защита приходит, - он заходил более нервно, и Валерия видела, как на ходу он изо всех сил стискивает в руке авторучку, то нажимая, то отпуская кнопочку на колпачке. - Защита приходит, но для того, чтобы она пришла, необходимо исполнить ритуал. Ну, молитву или что-то в этом роде. Человек молится, бог помогает, несчастья отступают. Ты следишь за мыслью?

- Слежу, - ответила Валерия, хоть последнюю минуту она следила не за мыслью, а только за авторучкой.

- Несчастья отступают. Но представь, что при этом человек в бога не верит. - Юлдасов остановился и пронзительно посмотрел ей в глаза.

- Не верит, я поняла.

- Ничего ты не поняла. Кто же ему помогает, раз он не верит?

- А кому же он перед этим молился? - обескуражено спросила Валерия.

- Кому, кому - раздраженно повторил Юлдасов и снова заходил по кругу. - Не важно кому! Звездочке, месяцу, солнышку. Вот этой ручке он молился, - он поднял авторучку на вытянутой руке. - А оно помогло. Что это?

- То есть вы хотите спросить, ЧТО ему помогло?

- Ты удивительно понятлива сегодня.

Валерия смотрела на Юлдасова во все глаза. Мало того, что босс ее пустился в такие длинные объяснения, но он еще и язвил.

- Вас что-то беспокоит, Сергей Вадимович? - спросила она.

- Тебе понятен мой вопрос?

- Нет, я так и не поняла вашего вопроса.

- Повторяю: почему ЧТО-ТО помогает человеку, если он в него не верит?

- Что-то - это вы имеете в виду...

- Ну да! Бог там, или что другое!

Таким своего босса Валерия еще не видела.

- Я подумаю. Я спрошу, - поправилась она. - Я, правда, сейчас с ним не общаюсь.

- Почему?

- Он болен. Я уже говорила. Впрочем... сегодня я как раз собираюсь...

- Мне бы поскорей, Лера.

Юлдасов стоял примерно в метре от нее, но неожиданно взгляд его стал очень близким. Казалось, он забрался прямо под черепную коробку Валерии и силился пробороздить новые извилины в ее мозгу.

- Я постараюсь, - пролепетала она. - Но вопрос о вере, это же, как я понимаю, из философских, и...

- Вопрос о вере может иногда стоять очень остро!

- Я поняла вас. Я могу идти?

- Иди, - Юлдасов уселся в свое рабочее кресло. - Нет, постой, - он был чем-то недоволен. - Меня интересует молитва и... заклинания. Все что с ними связано. Как они действуют, почему. И почему перестают действовать. Поняла?

- Поняла, - Валерия повернулась уходить.

- И если оно перестает действовать, то что делать? - встрепенулся он ей вслед.

- Сергей Вадимович...

- Что?

- Может, вам лучше к батюшке?

- Подожди, - Юлдасов саркастически усмехнулся, - до батюшки еще дойдет.

Она вышла. За столом сидела Аллочка, прижимая свои прекрасные пальцы к лицу. При виде Валерии она быстро отерла слезы и устремила покрасневшие глаза на монитор.


***


- Глеб, ты видел женщин в шляпках? - спрашивала Валерия, когда они завернули за угол офиса.

- Видел.

- Они тебе нравятся?

- Мне женщины вообще не нравятся.

- А кто тебе нравится?

- Девушки.

- Ну это одно и то же. Я имею в виду, в принципе, как ты относишься к женщинам или девушкам в шляпках?

- Девушек в шляпках я не видел.

- А хотел бы увидеть?

- Лера, у тебя что-то случилось?

- Нет. Почему ты решил?

- Потому что мы прошли остановку, а ты даже не заметила.

- Я не хочу ехать. Пойдем пешком?

- До самого твоего дома?

- Не знаю. Будем идти, пока не устанем.

Они пошли, перепрыгивая через лужи, оставшиеся после холодного весеннего дождя.

- Значит, сегодня ты никуда не торопишься? - спросил Глеб.

- А разве я обычно куда-нибудь тороплюсь?

- Торопишься.

- Куда?

Он ничего не ответил.

- А торопятся ли женщины в шляпках? - спросила Валерия.

- Я не знаю, что это за женщины в шляпках. Поясни.

- Они бывают еще в вуалях. Носят перчатки и зонтики. Как они себя чувствуют во всем этом?

Глеб оглядел ее.

- Ты знаешь, что такое кринолин? - продолжала Валерия.

- Нет.

- Это такая юбка, в которую вшиты обручи. А обручи эти не просто обручи, а сделаны из китового уса. Представляешь?

- Нет.

- Из китового уса самый лучший кринолин получается. Имеет наиболее естественные очертания.

Глеб что-то промычал.

- Что-что? - оживилась Валерия.

- Я говорю, как же его стирать? Его ж в машинку не засунешь.

- Ну что ты! Какая машинка. Только руками. А вообще, я не знаю, стирали их или нет. Как ты думаешь? А? Ты молчишь?

- Я вижу, ты чем-то расстроена.

- Я расстроена... да. Я очень виновата, Глеб.

- Перед кем?

- Перед одним человеком.

- В чем?

- Я взяла у него вещь. Он поверил мне... а я не отдаю.

- Что за вещь?

Его жесткий диск. Все получилось так неожиданно. Я взяла его диск, он об этом не знал. Его тогда дома не было.

- Хочешь сказать, он не был у себя дома, а ты в это время была у него дома?

- Примерно так. Он переехал на время, а мне ключи оставил, цветы поливать. У нас все по-простому, мы же соседи. А через несколько дней он находит меня в интернете и спрашивает, не могу ли я вернуть ему диск. Представляешь?

- Что значит 'вернуть'? Как он понял, что ты взяла?

- Во-от. Это для меня самое непонятное.

- Зачем ты вообще брала его?

- Хотела посмотреть что там, больше ничего. Просто любопытство.

Нифига себе любопытство.

- Да ладно тебе. Диск не открывался, я отнесла в сервис, мне сказали, он посыпался, и восстановить информацию стоит очень, очень больших денег. Тогда я нашла в интернете одного, по имени Лук, он обещал восстановить за так, по дружбе типа. Я и передала ему диск.

- До чего любопытство доводит, - Глеб внимательно посмотрел на Валерию. - Как он выглядел, этот Лук?

Да как... высокий, седой. Но не сказать, чтобы старый.

- Где вы встретились?

- В 'Латинском'. Он сам назначил место и время. А теперь я нигде его не вижу, ни в чате, ни на сайте. Он пропал.

- Думаешь, намеренно?

- Не знаю. Он сказал, свяжется со мной, а потом как-то вдруг исчез. А один человек... я теперь тоже прячусь от него. Я прячусь, а он болен. Понимаешь?

- Понимаю.

- Мне надо как-то найти этого Лука.

- Понимаю.

- Да ничего ты не понимаешь. Лук - он только в интернете Лук, в нашем чате. А так я не знаю, кто он такой, ни адреса, ни имени.

- Ты поступила необдуманно.

- Да...

- Как он пишется?

Валерия остановилась, достала из сумочки записную книжку и написала на листочке: 'look'.

- Вот, - она протянула ему листочек.

- Запомнить легко.

- Ты бы смог как-нибудь выяснить?

Глеб призадумался.

- У меня такое задание в первый раз.

- А раньше у тебя какие задания были?

- Раньше я только девушек пугал и взламывал двери, - не сморгнув глазом, ответил Глеб.

- Хорошо, - сказала Валерия как будто чем-то довольная. - Возьми листочек.

- Не нужно. У меня память хорошая.

Несколько времени они шли молча.

- Глеб, ты случайно не маньяк? - спросила Валерия очень серьезно.

- А ты? - так же серьезно ответил Глеб.

- Я нет. Просто у меня проблемы.

- Понятно.

- У меня скоро день рождения. Мне исполняется двадцать четыре года.

- Ты меня приглашаешь?

- Приходи.

- Кто еще будет?

- Одна моя подруга. С работы, Даша.

- Не представляю, какая у тебя может быть подруга.

- То есть?

- Не могу представить, какой у нее характер, лицо.

- Характер спокойный. А лицо... Ей пошли бы шляпки.

- И кринолины?

- И кринолины. Перчатки, духи, зонтики...

- Она что, кисельная барышня?

- Как ты сказал?

- Кисельная барышня.

- Кисейная, Глеб - ки-сей-ная. Это значит очень тонкая, как будто из кисеи. Да, она такая. И она... она влюблена в моего шефа, в нашего то есть. В нашего общего шефа влюблена.

- Откуда ты знаешь?

- Она сама мне сказала. Она такая болтушка!

- Болтушка? Не думал, что у тебя подруга болтушка.

- Она болтушка и дурочка. Но это ничего. Зато она очень красивая.

- Красивей тебя?

- Ну что ты! Во много раз. Да не в этом дело. Она другая, внутренне другая.

- Интересно посмотреть.

- Посмотришь.

Они перешли дорогу на светофоре. Впереди была трамвайная остановка.

- Ты еще не устала? - спросил Глеб.

- Нет. А ты уже хочешь ехать?

- Я не хочу. Но ты какая-то мрачная сегодня.

- Это ничего, это пройдет. Только ты, знаешь, что? Ты подарков мне не дари.

- Почему?

- Я не люблю. Все эти безделушки, цветы.

- Ты скажи, что тебе надо, я то и подарю.

- Тогда это будет не подарок.

- Я все равно что-нибудь придумаю.

- Не надо. Теперь, если ты подаришь, мне будет вдвойне неприятно. Как будто я тебя заставила.

- Ничего ты меня не заставила.

- Все равно не надо.

- Вот и видно, как ты хочешь получить подарок.

- Из чего это видно?

- Из того, что ты упрашиваешь меня не дарить его.

- Да ты маньяк, в самом деле! Я говорю, что не надо, а ты - упрашиваешь!

- Но ты же упрашиваешь. Это видно.

- Я упрашиваю НЕ дарить! НЕ дарить, Глеб. Ты частицу 'не' изучал, что она значит?

- А ты эту частицу отбрось, и увидишь, что получится.

- Я лучше тебя сейчас отброшу, и ты увидишь, что получится.

- Злая ты, Лера.

- Ах, да! Ведь ты у нас добродушный и спокойный человек. Только посуду на пол швыряешь перед гостями и заставляешь свою мать рыдать горькими слезами, а так ничего.

- Лера, - сдержанно сказал Глеб, - ты ничего в этом не понимаешь. - Маме, может, этого только и надо.

- А, так это ты для мамы тогда устроил?

- Нет, для себя. Но и ей так лучше.


***


Они сели в трамвай. Под ногами мерно постукивали колеса, желтые лица вокруг теснились, как тени загробного мира, и на минуту Валерия усомнилась, не выдумала ли она это все. Но, встряхнув головой, она продолжала:

- День рождения у меня будет двадцать восьмого. Будет очень плохая погода, серость, дождь. Мы будем сидеть, смотреть друг на друга и не знать, о чем говорить. Будет очень плохо.

- Откуда ты знаешь, что будет дождь?

- Он почти всегда бывает на мой день рождения.

- А что не о чем будет говорить?

- Почему-то в последнее время я исчерпала с ней все темы.

- Тогда зачем ты ее приглашаешь?

- Она моя подруга.

- Подруга, которая себя исчерпала?

- Других нет. Кстати, ты тоже никогда не рассказываешь о своих друзьях.

- Я в школе мало учился.

- При чем здесь школа?

- Друзья обычно со школы заводятся.

- Это да. А где ты еще учился?

- В интернате на Камышовке.

- Что за интернат такой?

- Для психической реабилитации несовершеннолетних.

- Ого. И за что тебя туда?

- Я одного мальчика побил.

- Сильно?

- Он выжил.

- М-да... И что, совсем-совсем там у тебя никого не было?

- Была одна девочка, мы дружили. Но она хитрая очень, и я ее бросил.

- Значит, ты теперь совсем одинокий?

- Одинокие - это те, которые в шляпках, с кринолином. А я сам по себе.

- Сам по себе... Я тебе не сказала, кроме тебя и Даши будет еще один гость, который тоже сам по себе.

- Кто такой?

- Один поэт. Не улыбайся, он правда поэт, у него целая тетрадка стихами исписана. Он и тебе даст почитать, вот увидишь. Я его вообще-то не приглашала, но он придет. Он как-то умеет незаметно навязаться. Когда-то я неосмотрительно дала ему номер своего телефона, думала, что он будет мне полезен. А вышло, что пользы от него никакой, одна болтовня.

- Какой пользы ты от него ждала?

- Да так, по одному делу.

- Скажи, а зачем ты приезжала тогда? Тоже по делу?

- Я приезжала спросить, почему пьет моя мама. То есть почему она вдруг запила.

- Откуда моя мама может это знать?

- Конечно, она не может этого знать в точности, но она может догадываться. Они ведь подруги. Вот я и приходила поговорить. А ты все испортил.

- Извини, я тогда ничего этого еще не знал.

- Если бы ты не сдернул тогда эту скатерть, твоя мама не начала бы плакать. А если бы она не начала плакать, я смогла бы задать ей несколько вопросов. А после того, как ты вывалил на пол весь ужин, она проговорила остаток вечера о тебе.

- Я уже извинился, Лера, и может, хватит об этом? Ты как моя мама. Возьмет что-нибудь одно и начнет его на всю жизнь размусоливать.

- Это я - как твоя мама?!

- А что, вы с ней чем-то похожи.

- Чем?!

- Ну, не знаю... Так, что-то общее есть.

- И я размусоливаю?

- Ну, может, я не так выразился.

- Нет, скажи, я размусоливаю?

- Ты размусоливаешь эту тему. Про ужин, про тарелки...

- Я не размусоливаю, я хотела объяснить, зачем я приезжала! И ты сам спросил!

- Лера, если бы передо мной сейчас была эта скатерть, я бы ее еще раз сдернул.

- А ты и правда псих.

Глеб встал. Он положил на сиденье пакет с продуктами, которые они купили по дороге, и направился к выходу. На ходу он скупо бросил 'пока', но, может быть, это ей только послышалось. Она проводила его удивленным взглядом. Валерия смотрела, как Глеб стоит у трамвайной двери, взявшись за поручень и глядя в стекло на свое отражение, как обычно это делала она сама. Трамвай покачивался, и Глеб покачивался в желтом свете вечерних лампочек. Потом дверь открылась, и он исчез.


***


Инга сидела на кухне, подперев голову обеими руками.

- Сидишь? - спросила Валерия, входя.

Инга ничего не ответила, а продолжала туманно смотреть перед собой.

- Ну сиди, сиди. Превращайся в животное.

- Тебе какое дело.

Валерия оглядела ее сальные, неряшливо подобранные волосы.

- А такое! Ты моя мать, кажется.

- Вот-вот. А не ты моя.

Валерия поставила сумку с продуктами на стол и посмотрела на мать.

- Что ты хочешь этим сказать? - спросила она.

- Чтобы ты мне не указывала.

- А! В самом деле! Пусть тебе лучше Зинаида Петровна указывает. Она теперь твой указчик и твой кредитор.

- Не лезь не в свое дело.

- Нет уж, я полезу! Я полезу, потому что ты ей уже вещи начала закладывать!

- Да, начала! А ты не отбирай мою пенсию. Мне в магазин не с чем выйти. Сижу дома, как прикованная!

- В магазин не с чем? Я тебе что, продуктов не ношу? Вот тебе магазин, вот! - и Валерия стала выкладывать, почти вышвыривать из пакета хлеб, колбасу и овощи. - Вот продукты, чего тебе еще?

- Я самостоятельная личность, - проговорила Инга, поглядев на дочь жалко и гордо. - И не смей лишать меня моего права и моих денег!

- Что-о-о? - от неожиданности Валерия села на стул. - Это кто тебя научил? Эта тварь?

- И я запрещаю тебе называть Зинаиду Петровну тварью. Это самый добрый, самый искренний человек, который еще остался в нашем подъезде.

- Ах, она запрещает мне! - закричала Валерия, - Ах, самый искренний! Да все нормальные люди от тебя уже отвернулись. Даже твои алкашки, Райка и Зойка, уже к нам не ходят - стыдятся!

- Значит, такие подруги были, раз стыдятся. Настоящая подруга не постыдилась бы.

Валерия привстала со стула.

- Мама, - сказала она, наклонившись к матери, - а помнишь, я спрашивала, зачем ты с ними дружишь?

- Не помню.

- А ты ответила, что это наш круг... Это был твой круг. А теперь у тебя круг Зинаида Петровна, которая ссужает тебя под проценты, и которой ты уже отнесла свои сережки... Мама!

- Я не относила сережки, - размягченно проговорила Инга, - Не относила! Ты не так все понимаешь. У нее трудная жизнь, ей нужно. Если бы ты не забирала мою пенсию, я бы не занимала у нее. А она хорошая женщина.

- Сколько ты ей должна?

- Я точно не считала.

- Так ты еще и не считаешь?!

- Лера... она очень порядочный человек.

Валерия скривилась, как от зубной боли. Несколько минут она смотрела на мать, как смотрят на больную собаку, которую жалко, но которой невозможно помочь.

- Что же твоего порядочного человека из семьи выгнали? - спросила она, помолчав.

- Ее не выгнали. Не суди об этом, Лерочка. Люди бывают несправедливы. Родственники мужа невзлюбили ее, оклеветали, что она хочет всех обобрать. Вот она и уехала. Сама уехала, сама. А он умолял ее остаться. Он без нее жить не хотел.

- Это она тебе рассказала?

- Она. Она сама.

- Да... Твоей Зинаиде Петровне, старой шлюхе, дали под зад коленкой, так она вернулась сюда кровь пить.

- Лера!

- И еще разобраться надо, что это был за маскарад с переодеванием.

- Лера! Она ветеран войны!

- Все настоящие ветераны давно умерли, мама. Что-то никто из твоих родителей до этих дней не дожил. И из папиных тоже.

- Ой, нет, она... дитя войны!

- А я дитя перестройки, ну и что?

- Этого нельзя сравнивать, Лера. В войну дети умирали, недоедали.

- В девяностых люди тоже умирали и недоедали. Да если посмотреть на историю человечества, мама, то люди во все века умирают и недоедают. Пройдет тысячу и миллион лет, и для человека будет актуален кусок хлеба. Просто есть такие жирные вши, которые могут из своего недоедания сделать гешефт. Я уверена, твоя Зинаида Петровна отсиделась благополучно в Ташкенте и вернулась не раньше, чем здесь было все отстроено.

- Разве плохо, что человека спасли? - спросила Инга со слабой надеждой отыскать в глазах дочери искру понимания.

- Человека ли?

- Какая ты жестокая, Лера.

- Зато ты размазня. Сидишь, слезу пускаешь над старой проституткой. Она-то тебя не пощадит.

- Я не нуждаюсь ни в чьей пощаде!

- Не нуждается она... посмотрите на нее. Сколько благородства! Она не нуждается... Как раз такие, как ты, нуждаются! Они нуждаются, чтобы их пощадили, но никто не пощадит! Ладно, - Валерия поднялась, обрывая бесплодный разговор. - Есть мы сегодня будем?

- Я не хочу.

- Ты вообще ела сегодня?

- У меня аппетита нет.

- А у меня есть. И ты со мной поешь. Вон, как похудела, не руки - палки.

Валерия открыла пакет с картошкой, заглянула в него.

- Или лучше гречку? - обернулась она к матери.

Инга уже сидела с виноватым и жалобным видом, как будто сожалея обо всех тех словах, которые сказала дочери. Валерия нахмурилась - она слишком хорошо знала, что за этим виноватым видом последует. И как будто подтверждая ее ожидания, Инга прошептала, заглядывая дочери в глаза:

- Дашь десятку, Лерочка?

Валерия сделала непроницаемое лицо.

Она взялась за сковородку, задумчиво посмотрела на нее и поставила на место. Затем, чтобы только не встречаться взглядом с матерью, открыла кладовку и начала перебирать мешочки с крупами.

- Значит, все-таки гречку? - спросила Валерия, закрываясь от нее дверью кладовки.

- Ну хоть пятерку... - жалобно проговорила Инга.

Валерия выглянула из-за двери и злобно усмехнулась.

- Что, твоя хорошая женщина тебя уже без денег на порог не пускает? А ведь у тебя еще колечко обручальное осталось! Ты колечко снеси.

Инга потемнела лицом. В одну минуту подглазья ее почернели, зрачки расширились, и низким, загробным голосом она пророкотала:

- Дай тебе бог! Дай тебе бог, моя девочка, никогда не дожить до таких дней, чтобы выпрашивать у своих детей копейку! - она уже стояла, покачиваясь, и сверлила дочь безумным взглядом.

- Мама... - Валерия отступила на шаг. - Ты что? Я не запрещаю тебе, я...

- Дай тебе бог!!! - пробасила Инга как из преисподней, и в голосе ее слышалось: 'Проклинаю!'

Дрожащими руками Валерия достала кошелек. Эти несколько мгновений под материным взглядом показались ей вечностью.

- Ну на... - она выложила на стол две десятки. - А хочешь, забирай все, - и она вытряхнула содержимое кошелька на пол.

Купюры летели по воздуху, как цветные фантики, и, приземляясь одна за другой, образовывали на кухонном полу абстрактную картину.


21. Нелюди


Осенний город был прекрасен.

Валерия шла по улицам, вдыхала чуть горьковатый воздух, впитывала в себя последние ласковые лучи солнца и шелестела опавшей листвой. Она не знала куда идет и зачем, но всё вокруг было так полно смысла - смысла глубокого и простого - что никакого логического объяснения ее движению не требовалось. Свобода, воздух, прозрачность, легкая грусть, предчувствие чего-то большего, настоящего - влекли ее вперед. Времени было много, она никуда не спешила. Навстречу ей попалась стайка детей, младших школьников. Щечки их походили на свежие розовые бутоны, они щебетали как птички и двигались кучно, всей стайкой, будто боясь друг от друга отстать. На одной из девочек был повязан розовый бант, у другого мальчика очки, - это были совершенно обычные школьники, и только какая-то странность проглядывала в их лицах. Дети были странные все до одного, и даже девочка с личиком Белоснежки. Валерия поравнялась с ними.

Неприятное впечатление усилилось, дошло до отвращения, и пристально вглядываясь в девочку с мягкими белокурыми волосами, которая шла и что-то рассказывала своим подружкам, Валерия разглядела во рту ее клыки. Они были совсем маленькие, беленькие, и могли бы показаться симпатичными, будь эта девочка не человеческим ребенком, а детенышем волчицы.

Валерия содрогнулась, но чья-то злая воля заставила ее идти рядом с детьми и заглядывать в их лица. Вот девочка с розовым бантом засмеялась - и два сахарных клыка мелькнули у нее между десен. Белоснежка сказала что-то мальчику в очках, и Валерию проняла дрожь - во рту у девочки был двойной ряд зубов, как у акулы. Она разглядела это очень хорошо с высоты своего роста.

Юбочки в складку, форменные жилеты... Мальчики и девочки смеялись, некоторые держались за руки с выражением самой нежной дружбы на лицах. Брючки и пиджачки сидели на них безукоризненно. Остановившись оттого, что ноги отказывались идти, Валерия проводила их взглядом.

Она прошла еще немного по улице, которая сразу показалась ей пустынной и грязной, и свернула в переулок. День уже не был ласковым, лучи солнца не бросали золотистый отблеск на ее лицо, а ветерок, бывший поначалу таким легким и нежным, теперь растрепал ее шарф, колол и царапал шею и норовил проникнуть за пазуху.

Дойдя до конца переулка, Валерия снова увидела их. Это были всё те же: очкастый мальчик, блондинка с маленькими аккуратными клыками, девочка с розовым бантом, похожая на акулу, Белоснежка и другие. К остальным Валерия решила не присматриваться, чтобы не усугублять свое мрачное настроение. Но, пройдя с десяток шагов, она заметила, что дети следуют за ней. Она остановилась и резко повернулась к ним.

- Тётя, вы не знаете, какая это улица? - спросил клыкастый мальчик.

Валерия стояла, смотрела на его шевелящиеся губы, зубы, взгляд, направленный прямо в ее лицо, и холодела от ужаса.

- Не знаю, - еле выдавила она и быстро зашагала прочь.

Белоснежка кровожадно улыбнулась ей вслед.

Дальше пошли улицы, переулки и дворы - серые, с холодным, пронизывающим ветром. Ветер бросал ей в лицо горсти едкой пыли и засыпал глаза острыми песчинками. С раздражением и всё нарастающим страхом Валерия увидела, что дети не отстают. 'Какие-то чертенята', - в сердцах подумала она, и тут кто-то невидимый, но вполне реальный, вручил ей пропуск. То, что это пропуск, Валерия поняла сразу: на кусочке прозрачного пластика был вытиснен зеленый круг, как глаз светофора, сигнализирующий о том, что можно идти; внизу мелким шрифтом стояла какая-то надпись, но вчитываться было некогда - десятки людей, подтягивающихся со всех сторон, окружали ее, и своим мерным быстрым шагом не давали остановиться.

И вот она уже не сама идет - ее несет поток, пока еще не сильный и не страшный, но угрожающий. Валерия попыталась выйти из него, но кто-то невидимый втолкнул ее обратно. 'Я не сдамся', - прошептала она.

Она научилась различать их: Невидимые были похожи на людей, только ростом повыше и прозрачные. Это они вручали пропуска и сгоняли всех в одну улицу, это они подталкивали детей, сбивая их в кучу - клыкастых к клыкастым. Невидимые стояли вдоль дороги, по обеим ее сторонам, и не давали людскому потоку растекаться подобно неуправляемой волне. Очередного Невидимого Валерия заметила издалека. Она хотела обойти его и незаметно свернуть в сторону - но, сделав несколько шагов, почувствовала, как что-то мощное препятствует ей. Легким жестом руки Невидимый вернул ее обратно.

Валерия чуть не заплакала. Что-то очень хрупкое - то, что она ощущала в себе как тоненький стерженёк - надломилось, и она пошла, жалко сгорбившись и волоча ноги.

Толпа сгустилась. Дорога была широкой, и на ней уже не встречалось ни переулков, ни перекрестков - только серая асфальтированная гладь, без пыли и грязи, без единого камешка. Она была устроена так, что, сколько бы людей ни ступило на нее, всем хватило бы места. В каком-то фильме Валерия видела как выращивают скот на современных фермах: огромное бетонированное пространство было голо, вылизано, выскоблено, под ногами ни травинки; предназначенные на скорый откорм и последующий убой животные находились в стерильной чистоте и жевали стерильную пищу - такой же была и эта дорога.

Она обратила взгляд на своих спутников - грязные отрепья покрывали их тела, оставляя большие куски оголенной плоти. Внизу мелькали ноги - вывернутые, скрученные обрубки; чуть выше - руки, с уродливыми пальцами и ногтями, похожими на когти животных. Наученная опытом с детьми, Валерия уже боялась поднимать глаза и смотреть на лица.

Сзади нее раздался вой. Она обернулась. Некто грибоподобный, с непомерно развитым лбом и отсутствующими глазами указывал на нее обрубком руки и завывал. Тело его напоминало тело человека лишь отдаленно. Валерия поспешила отвернуться. Пройдя еще с десяток метров, в спину ей раздался плевок. Она думала: поворачиваться или нет? В следующий миг ее толкнули локтем, и Валерия машинально оглянулась. То, что она увидела, заставило ее вскрикнуть: на нее смотрел рот. Рот этот занимал большую часть лица - он и был этим лицом. Рот открывался, губы, похожие на гигантскую присоску, шевелились, внутри черной глотки что-то клокотало.

Она хотела бежать, но толпа сгустилась так, что бежать стало невозможно. Вокруг были рты, лбы, вывернутые из орбит глаза, клокотанье глоток, рёв, извивающиеся как змеи руки, и желеподобные, похожие на пузырь с нечистотами тела.

Кое-как притерпевшись к этому зрелищу, она насчитала всего семь типов. Первый - совсем не похожие на людей существа, смотреть на которые нельзя было без содрогания. Конечности их не походили на человеческие руки и ноги и были расположены столь причудливо, что непонятно было, каким образом эти существа передвигались. Вторых условно можно было назвать людьми - они были такими же чудовищами, как и первые, но что-то в них отдаленно напоминало человека. У них уже присутствовало лицо - извращенное подобие человеческого. Третьи были просто страшны: своими неестественно перекошенными телами, множеством щупалец, растущими из одного туловища, и мощными, вывернутыми в разные стороны ногами. Четвертый тип был - наполовину сгнившие. Они тащились по дороге подобно червям, сплетаясь иногда в клубки. Из тел их, похожих на огромные бесформенные отростки, сочился гной. Но эти казались симпатягами - их лица и некоторые реакции были полностью человеческими. Валерия заметила, что 'червяки' способны дружить между собой: по временам они переплетались и нежно поглаживали друг другу животики, лица их в этот миг выражали наслаждение. Мимика этих существ уже поддавалась анализу: можно было различить удовольствие, ненависть, страх, а губы некоторых кривил смех. Большинство 'червяков' были счастливы. Подтягивая на сильных руках свои гниющие тела, они довольно морщились и подавали друг другу сигналы звуками. Но сколь бы человеческими ни были их лица, в них не было заметно ни страдания, ни боли от своего ужасного положения, ни тоски. 'Настоящие оптимисты', - подумала Валерия.

Пятые были просто людьми, только очень уродливыми. Видеть их было почти так же отвратительно, как и 'червяков', и, рассмотрев несколько гигантских горбов, перекошенных лиц и луноподобных голов, она отвернулась.

Шестые были клыкастыми, общаться с ними было жутко. И, наконец, самые симпатичные - обыкновенные пьяницы. Идти рядом с ними было не страшно и не отвратительно, но они развязно хохотали, плевались и кричали ей в ухо нецензурную брань.

Сначала все эти типы не были собраны по группам, но рассредоточены по всей толпе. Узнавая друг друга по дороге, они сбивались по двое-трое, а потом и в более многочисленные компании.


***


Она начинала узнавать эту дорогу. Впереди завиделось мрачное одноэтажное строение. Ей снова вспомнилась скотоферма. Валерия пыталась разглядеть местность, по которой шла, но это было почти невозможно - непроглядная серость царила вокруг. Изо всех сил напрягая зрение, ей удалось увидеть лишь обочину: это была узкая полоса, такая же серая и гладкая, только обособленная. Странно, но вся толпа, двигаясь хаотично и вразброд, не заступала на нее, и даже когда, казалось, эта шевелящаяся масса должна была выйти из берегов, обочина оставалась пустой. Валерия приблизилась к ней, но ступить на свободное пространство и идти в одиночестве было так страшно! Она подняла тоскующий взгляд и увидела впереди себя спину - спина была человеческой. Не горбатая, не перекошенная, не вихляющаяся спина пьяницы - а спина прямо идущего, обыкновенного человека. Валерия побежала за ним, протягивая руки и крича. Она плакала, просила его остановиться, а человек будто не слышал. Он был одет в такое же отрепье, как и все, но тело его было совершенно: все члены были соразмерны друг другу, ноги и руки имели приятные, естественные очертания и двигались согласованно. Валерия не видела его лица, но догадывалась, что оно прекрасно. Невероятным усилием воли она заставила себя ступить на полосу обочины и тут же оказалась рядом с ним.

- Можно идти с тобой? - спросила Валерия.

- Иди, - ответил человек.

Она пошла рядом, боясь, чтобы он не передумал и не прогнал ее.

- Куда мы идем? - она заглядывала ему в лицо, но самого лица все-таки не видела.

- Ты разве не знаешь?

- Я помню эту дорогу... но не помню, куда она ведет.

- А это тебе знакомо? - кивком головы человек указал на приближающееся строение из старых потемневших досок.

Вглядевшись, она разобрала, что это барак - очень низкий, без окон - словно хлев для скота.

- Мы будем здесь жить?

- Да.

Человек отвечал бесстрастно; казалось, его совсем не пугала перспектива жить в одном бараке с нечеловеческими существами.

Мрачное строение росло и приближалось. Вот уже ощерился его черный зёв, впуская первый поток жильцов, и находясь на расстоянии полукилометра от входа, Валерия смотрела, как он поглощает серую биомассу, словно серый протухший фарш.


***


Она узнавала барак. Узнавала эту площадь с бетонным настилом, очерченную забором с колючей проволокой. Когда-то Валерия уже была здесь. Она вспоминала чахлый кустик перед входом, деревянный порог, расколовшийся надвое, сгнившую лутку двери, и ей становилось страшно.

Здесь были все: нечеловеки, недочеловеки, червяки, полулюди, просто уроды, пьяницы, - они теснились плотной массой и каждый искал своих. В густом смрадном воздухе стоял гул и рёв. Червяк сплетался с червяком - слышалось мерзкое повизгивание, урод садился с уродом, и раздавался животный рык, пьяница сходился с пьяницей, изрыгая брань и непристойности. В Валерию летели плевки и камни, объедки и огрызки - все здесь воевали со всеми.

Человек создал вокруг себя особое пространство, куда не мог заступить ни один урод, и Валерия спасалась в нем от тычков и ударов. Они развели небольшой костерок из щепочек и стали греться, протягивая к нему руки. Огня здесь больше ни у кого не было, и вся серая шевелящаяся масса тонула во тьме.

Поначалу Валерия терпела. Но когда до нее долетел десятый по счету камень и сотый плевок, она поднялась, разразилась в ответ грязной бранью, бросила внутрь кучки уродов огрызок и, довольная собой, уселась на место. Человек посмотрел на нее, но ничего не сказал.

Больше всего ее донимали червяки - их плевки были липкими и дурно пахли. Валерия кричала на них, швыряла то, что было под рукой, и на некоторое время успокаивалась. Но когда начинали рычать и плеваться нечеловеки, Валерия отвечать не решалась - слишком мало общего было между ними и ею. И если в нее попадал камень, брошенный нечеловеком, она молча терпела.

- Не отвечай им, - говорил человек.

- Но они бросают в меня камни!

- Пусть бросают, а ты не отвечай.

- Мне обидно, - говорила Валерия, когда очередной плевок падал ей на спину.

Она заметила, что все вокруг общаются, дружат, имеют общие интересы, только они с человеком отгородились. И даже такое безобидное общение, как плевки и швыряние огрызками, он запрещает ей.

Однажды, когда Валерия обернулась, чтобы в очередной раз плюнуть в ответ, Человек остановил ее и сказал:

- Не надо. А то тебе добавят срок.

- Срок? - она села на место. - А что это?

- Срок заключения. Ты еще не поняла, что мы в тюрьме?

Валерия притихла. Ей было уже не страшно барака, не страшно существ, к которым она привыкла, но мысль о том, что она в тюрьме, расколола ее шаткий, ненадежный мирок.

- За что? - спросила она, внезапно поверив этой горькой правде.

- Каждый за свое.

Валерия оглядывала нелюдей, которые не разумели человеческой речи, и думала: за что их можно посадить? Вот того паукообразного, например?

Вдруг всё закружилось перед ее глазами, в голову стали приходить странные картины, и прожитая жизнь предстала перед ней в обратном порядке, начиная от нынешнего разговора с Человеком и до того момента, когда она увидела клыкастых детей. Преодолев мыслительную пропасть, Валерия продолжала смотреть дальше: от клыкастых детей сознание перенесло ее к улицам города, по которому бродила она, восхищаясь хорошей погодой и тихой, созревшей осенью, потом взору ее представилась лестница, дверь, за ней какие-то люди, она толкнула одного из них - это была девушка. Девушка упала и при падении толкнула другую, другая - третью, третья - четвертую, и вот уже целая цепочка их лежит, свалившись, как карточный домик. По всей лестнице лежали полутрупы. Они не были мертвы, но не были и живы.

- Так это всё я?.. - ужаснулась Валерия.

И тут появились Невидимые.


***


Валерия возвращалась в реальность, как в тяжелый сон.

- Вспомнила? - спросил человек.

- Да. Я толкнула девушку.

Сквозь шевелящееся пространство, сквозь извивающиеся туловища и растопыренные конечности она начала пробираться к выходу. Никто никогда не запрещал ей выходить за пределы барака, да и некому здесь было запрещать. Давно уже прошло то время, когда в душе ее поднимался протест против Невидимых, и она хотела свернуть с дороги. Теперь вся биомасса была предоставлена самой себе, но почему-то никому не приходило в голову выбраться наружу. Валерия думала обо всем этом, ожесточенно отодвигая и переступая зазевавшихся уродов. Всегда такие агрессивные, теперь они поддавались ей, как тряпичные куклы, и только морщились, если кто-нибудь из них не успевал убрать свою конечность, а то и голову из-под ее ноги. Услышав под своей ступней мокрое чавканье и визг, Валерия даже не обернулась.

Здесь была все та же бетонированная площадка, ряды колючей проволоки, и полное пустоты, безжизненное пространство. Валерия побежала, плача. Никто ее не останавливал. Она задыхалась, падала, глотала слезы и растирала их по лицу, а бетонированной площадке все не было конца. Но вот вдалеке показался другой барак, такой же как ее, только почище. Он был обнесен не колючей проволокой, а крупноячеистой железной сеткой; стены его были не из гнилого дерева, а из камня, и перед входом красовались клумбы с настоящими расцветшими цветами. Валерия остановилась, перевела дыхание и прильнула к сетке. Вокруг клумб ходили как будто люди, но более детально Валерия вглядываться не хотела - она так привыкла к тому, что в каждом существе о четырех конечностях может прятаться нечеловек. Какая-то женщина отделилась от группы и направилась к ней. В ее силуэте Валерия смутно узнала Дашу. Да, это была она, только располневшая и постаревшая.

- И ты здесь? - спросила Валерия, когда подруга приблизилась к сетке.

- И я, - ответила та со вздохом. - Всё еще здесь.

- Это правда, что мы в тюрьме? - Валерия верила Человеку, но ей так хотелось, чтобы в этот раз он ошибся.

- Правда.

- Сколько тебе еще осталось?

- Одиннадцать лет.

- Так много?

- Это не так уж много.

- За что?

- Не знаю. Этого никто здесь не знает.

- А я знаю. Мне Человек помог, и я вспомнила.

- Врешь, - прищурилась Даша. - Где ты здесь Человека нашла?

- У нас в бараке есть один.

- А у нас нет, - она зевнула. - А может, где-то и есть, только я не встречала.

Валерия попятилась - из-под верхней губы у подруги сверкнули небольшие клыки.

- А откуда ты знаешь свой срок? - она уже отошла от нее на безопасное расстояние.

- Сказали...

- Кто?

- Один упырь.

- Ты с ними разговариваешь?

- А ты разве нет?

- Я только плюю на них. Иногда бросаюсь огрызками.

- Ну и зря. Они здешние старожилы. Ты пообщайся с ними, они всё знают, может, и скажут, сколько тебе осталось.

Валерия хотела спросить: 'Разве они понимают человеческую речь'? Но мысль о том, что каким-либо образом она может сблизиться с упырем, внушила ей омерзение. Она еще раз взглянула на клыкастый рот своей подруги, и ее полоснула мысль: 'Неужели и я?..' Полжизни она отдала бы сейчас за зеркало.

- Что ты так смотришь? - недружелюбно спросила Даша, готовясь плюнуть на нее.

- Нет, - Валерия отшатнулась. - Нет-нет, - она замахала руками, пытаясь прогнать это жуткое видение. - Не-е-ет! - закричала она что есть силы, и повторила: - Нет! Нет! Нет!


***


Валерия проснулась. Припоминая свой сон, она села на кровати. 'Даша за сеткой, - думала она, - И Человек. Человек и Даша за сеткой... у Даши клыки'! Она хотела взять телефон и сообщить подруге эту новость, но вспомнила, что сегодня Даша должна прийти сама. Сегодня у Валерии был день рождения.

Горло саднило. Она медленно, как больная, встала с кровати и побрела на кухню делать кофе. Первый глоток горячей горечи ее оживил. Мысль побежала яснее. Еще никогда реальность не была такой прозрачной. Сегодня она почувствовала, что может всё. Любая мысль, которая придет ей в голову, обязательно сбудется. Бывают такие дни, когда понимаешь это особенно ясно. Вот только бы понять, что значит Даша за сеткой и Человек. Не прошло и получаса, как позвонила Даша.

- Лерик, - сказала она в трубку голосом, которым щебечут птички, - поздравляю тебя. Желаю тебе много-премного личного счастья и поскорей встретить своего мужчину.

- Спасибо, - ответила Валерия. - Ты придешь?

- Лерик! Я чего звоню... - Даша сделала паузу, как будто набирала в грудь воздуха.

Валерия почувствовала недоброе.

- Я так счастлива, Лерик!

- Что случилось?

- Я улетаю в Америку!

С минуту Валерия обдумывала сказанное. Потом спросила:

- Навсегда?

- Навсегда! Он такой мужчина, - стрекотала Даша, - он такой! Когда увидел меня - он замолчал, и все замолчали. И никак не мог оторвать глаз, и не мог прервать молчание.

- Где он тебя увидел?

- В конференц-зале. Я кофе заносила, а он что-то говорил. Потом мы поехали в ресторан, он с меня глаз не сводил. Ах, Лерка... я ухожу с фирмы. Юлдасова в пеший эротический. Он думал открыть передо мной какие-то там перспективы, а открыл Америку!

- Подожди. Ты говорила, что вы с Юлдасовым...

- Он мой раб! Я теперь могу твоего Юлдасова в порошок стереть. А могу и не стереть, - Даша звонко рассмеялась.

- А этот американец...

- Его зовут Джон. О, если б ты его видела! Шикарный мужчина... и такой секси. Ничего, будешь прилетать ко мне. Я тебя не оставлю.

- Значит, все уже решено?

- Он сделал мне предложение.

- Правда?

- Правда.

- А он...

- Джон совсем еще не старый. Ему сорок пять. И такой симпатяшка! Он потрясающий любовник, до него все было не то. Я теперь только поняла, как можно любить. Я сказала ему, что обожаю рубины, и на следующий день он подарил мне рубиновое колье. Представляешь?

- А ты их правда обожаешь?

- Еще как. Ах, Лерка... я как во сне! Благородный человек... и такая лапулька! Ну что ты молчишь? Ты что, не рада за меня?

- Рада.

- Да говорю же, я тебя не оставлю. Слышишь? Я и тебя как-нибудь туда перетяну, дай только время.

- Меня не надо.

- Не хочешь?

- Не знаю. У меня пока тут проблемы.

- Ты из-за матери?

- Из-за нее тоже.

- Ну, дорогая! Проблемы будут всю жизнь. А такой шанс один раз дается.

- Даша... а как же университет?

- Да что мне теперь твой университет? Я в Гарварде учиться буду. Если еще захочу.

- А я тебе уже дипломную начала.

- Да брось ее.

- Как... брось?

- Что? Что ты там говоришь?

- Я тебя во сне видела.

- Да? Расскажи.

- Как будто ты в таком хорошем бараке живешь. А я в плохом.

- О боже. Что за бараки еще?

- Твой - каменный, с цветочками, сеткой обнесен. А мой - как сарай, и за колючей проволокой.

- Ой, Лера, вечно ты мрак нагоняешь, - недовольно сказала Даша. - Всё, я тебе еще позвоню. А прийти сегодня не могу - дел по горло. Столько вопросов нужно решить. Но я тебя поздравляю, моя курочка, не думай, что я забыла о тебе!

- Я и не думаю.

- И мы с тобой еще серьезно поговорим.

- Даша...

- Что?

- Ты когда улетаешь?

- Через неделю меня уже здесь не будет.

- Мы совсем не виделись в последнее время.

- Как только вырвусь, Лерик, как только вырвусь. Может быть, завтра. А лучше послезавтра. Я еще позвоню. Ах, я забыла сказать тебе. Наши курицы как про меня узнали, так чуть не передохли от зависти. А Красуню, бедную, аж покосило. Смотрят на меня, как на чудо природы - я хохочу!

Валерия нажала на рычаг. Она слышала, как Даша порывалась сказать еще что-то, но гудки безжалостно оборвали ее голос.

Она пошла в спальню, легла на кровать и зарылась в одеяло. Горло болело все сильней. 'Пойти пополоскать содой', - подумала Валерия, проваливаясь в болезненный сон.


22. Подарки


Стук в дверь вырвал ее из забытья. Стучали не сильно, но настойчиво. Быстро накинув материн велюровый халат, который еще недавно был ее халатом, Валерия пошла открывать. Перед ней, засунув руки в карманы и слегка набычившись, стоял Глеб.

- Ты? - спросила Валерия.

- Я, - ответил он. - Ты приглашала. Сегодня двадцать восьмое.

- Я думала, ты не придешь.

- Ты приглашала, я пришел.

- Ну заходи, - Валерия наконец-то догадалась пропустить его внутрь. - Только я это... не готовилась совсем.

- Ничего.

- Даша сказала, что не придет, а на тебя я не рассчитывала, - оправдывалась она. - Одежду сюда.

Валерия провела гостя в зал и усадила на диван.

- А мама где? - спросил Глеб, осмотревшись.

- Гуляет.

- Гуляет?

- Она теперь каждый день с утра гуляет. У нее тут подруги завелись, из крайнего подъезда, мать и дочь. Пьют вместе.

- Взаймы?

- Нет, теперь я сама ей даю. Бессмысленно это все, - Валерия опустилась рядом с Глебом на диван и повторила: - Бессмысленно. Недавно на стол залезла, хотела занавески поправить, а пьяная была. Упала, руку сломала, ходили по врачам. Так теперь с гипсом и пьянствует. Боюсь, чтоб не нарушила кость. Они у нее такие хрупкие.

- Она что у тебя, пьяная еще и занавески поправляет?

- Да, она фанатик порядка. Бутылки по полу катаются, зато ни единого грязного стакана. И всё занавески поправляет.

- Значит, не всё потеряно.

- Всё. Это просто остатки былых рефлексов.

- Отчего это с ней?

- Пьянство? Алкаши взыскуют духа, и на этом их ловят. Просто спаивают. Зинаида Петровна, та, что под нами теперь живет, дает деньги в рост. Они и берут. Мать уже и колечко свое отнесла.

- Зинаида Петровна - это та, которая тварь?

- Та самая.

- Лера... - Глеб взял ее за руку.

- Что? - она посмотрела испуганно.

Глеб помедлил секунду.

- Ничего. Ты сказала, безделушек не любишь, - и он вложил ей в руку что-то тяжелое.

Валерия опустила глаза - это был пистолет. Холодная черная игрушка лежала на ее ладони.

- Игрушечный? - спросила Валерия.

- Настоящий.

- Хочешь сказать, в нем есть пули?

- Есть.

До Валерии наконец-то дошло.

- Это же оружие!

- Да, оружие. Тебе нужно для самообороны. Нельзя ходить одной по такой темноте.

- А он... легальный? Документы есть?

Глеб усмехнулся.

- Ты где его взял?

- Где взял, там уже нет.

- Я поняла, что нет. Но где ты его взял?

- Это мой первый пистолет. Знаешь, как он мне достался? Слушай анекдот. Лежу я в больнице. Когда я на Камышовке учился, у нас там больница была, отдельная. А у нас в интернате всякие учились, не только из простых. Был там один немой, говорить не хотел, прикидывался. Сидит целый день и слова не скажет, вообще никому, с родителями не разговаривал. А так нормальный был, на занятия ходил и все понимал, даже английский язык изучал - в уме.

Ну лежит он, а моя кровать напротив. Приезжает его мать. Села над ним и плачет, тоже молча, только слезы катятся. А немой лежит и смотрит, придурок. Двери палаты стоят открытые, проходит наш лечащий врач, остановился и глазками ей так делает, - Глеб 'сделал' глазками, - Она к нему ласточкой. А сумка на стуле осталась. Она на спинке стула висит, распахнута в мою сторону, а я лежу и смотрю, что внутри . А внутри ОН.

Они стоят в коридорчике и мирно так беседуют, от палаты отошли. Я протягиваю руку на глазах у немого и достаю его. Он молчит. Я кладу его себе под матрас. Он молчит. Возвращается его мать... Он молчит. Так она и ушла.

- И не вернулась?

- Вернулась, да поздно было. Всю палату обшарили, санитар наш чуть из меня мозги не вышиб.

- Неужели под матрас не посмотрели?

- Посмотрели. Только он был уже далеко - у девочки, с которой я дружил. Она меня навещала, она и вынесла.

- И что, так и сошло вам с рук?

- Да как сказать. К тому времени в нашей палате кто только не побывал, включая главврача. Так что особо развозить это дело не стали.

- Получается, он ворованный.

- Ну если ты не хочешь... - и Глеб обиженно потянул пистолет к себе.

- Нет, постой! - Валерия быстро накрыла пистолет рукой. - Оставь. Н-не знаю...

Главное, себе не навредить, - сказал Глеб серьезно. - Это предохранитель, - он щелкнул какой-то железочкой. - Всегда держи на предохранителе. Если сняла с предохранителя, дулом к себе не поворачивай.

- А как стрелять?

- Видишь мушку? А это целик. Возьми в руку. Вот так. Крепче держи, не бойся. Совмещаем... наведи на цветочек... и пла-а-авно... Поняла?

- Страх и ужас! - но в голосе Валерии слышались не страх и не ужас, а странное возбуждение.

- Здесь полный магазин, - Глеб достал магазин. - Больше у меня нет, но на первое время тебе хватит.

- Глеб!

- Да шучу я, шучу, - он вставил магазин обратно и передал пистолет Валерии.

- В каждой шутке есть доля шутки.

- Это точно. А почему не пришла твоя подруга?

- Даша улетает, - грустно ответила Валерия.

- Куда?

- В Америку.

- Что там делать?

- Жить. Поступать в Гарвард, копить миллионы. Не знаю, что.

- А, ну пусть. Жаль, что не увидел барышню в кринолине. А где поэт?

- Поэт? Какой поэт? А, поэт! Он явится, не переживай. Он не он будет, если не воспользуется таким поводом.

- Он тебя окучивает?

- Что-о?

- Ухаживает, типа.

- Ухаживает? Ха-ха.

- Что смешного я сказал?

- Когда ты его увидишь, поймешь. К тому же он женат.

На этих словах в дверь постучали. Валерия с Глебом умолкли и переглянулись.


***


Заметив постороннего человека, Вова сначала приостановился на пороге, но затем, не снимая пальто и ни с кем не здороваясь, прошел и сел на стул.

Он сидел, свесив голову и тупо глядя перед собой. Потом выдавил:

- Я тебе стихи написал.

- Спасибо, - осторожно сказала Валерия.

- Только прочесть не могу.

- Забыл?

- Нет, горло закрыто.

- Горло... - она посмотрела на Глеба. - Какие тонкие существа эти поэты. Что теперь делать?

Неожиданно Вова достал из-за пазухи бутылку водки

- Пить, - сказал он. - У тебя закуска есть?

Валерия улыбнулась.

- Это что-то новое.

- Леночка пропала.


***


- Зачем оно мне? - Валерия фыркнула, оглядывая лежащее на столе кровавое кольцо.

- Это осталось от Леночки.

- А я здесь при чем?

- У себя я держать его не могу. Она сказала, это от мамочки. Что хочешь с ним делай.

- Да почему я?!

- Не знаю. Ты встретилась мне тогда, ты мой знак.

- Иди ты, Вова!.. Не надо с больной головы на здоровую!

- С него все началось, с этого кольца. Сначала она стала исчезать, а потом и совсем пропала. Отдай ее мамочке, когда увидишь.

- Да триста лет мне ее мамочка снилась! Я ее не видела и видеть не хочу. Если это ее мамочка вообще.

- Это не важно. Просто отдай.

- Нет, забери его.

- Не заберу.

- Тогда я выброшу его в окно.

- Выбрасывай.

- Ну что с ним делать? - Валерия посмотрела на Глеба.

Глеб сидел с невозмутимым видом.

- Выпьем? - спросил Вова.

- Хватит тебе.

- Тогда я уйду.

- Уходи. Только кольцо забери!

- Нет. Это тебе, от Леночки.

- Да зачем оно мне?!

К этой фразе их диалог подходил уже в третий раз. Третий раз Вова опрокидывал в себя стопку и смотрел на Валерию мутным глазом.


***


Когда Вова ушел, они вышли на балкон. Кругом была темнота, лишь издали мерцали окна противоположного дома, да уличный фонарь бросал свой слабый неуверенный свет.

- Кто эта Леночка? - спросил Глеб.

- Его жена.

- Так звали девочку, с которой я дружил.

- И с которой расстался?

- Да.

- Почему?

- Долгая история.

- А ты куда-то торопишься?

- Нет.

- Тогда рассказывай.

Глеб помолчал.

- У меня дружок был, Ваня, три годика. Полностью нормальный, только без ножек. Я ходил с ним играть, мне разрешали. Один раз прихожу, а его нет. На второй день нет, на третий. Я к Леночке: где Ваня? А она прикидываться начала.

- Что значит прикидываться? Почему ты думаешь, что она знала?

- Леночке знать не нужно, она, как крыса, нутром чует. Она вообще не дура была, а притворялась. К тому же, мамочка ее за доченьку держала, она не могла не знать.

- Мамочка?

- Заведующая интернатом. Когда за пистолет шум поднялся, она ее собственноручно по лицу била и на колени ставила. Леночка у нее на посылках бегала. Мамочка ее куда-то с собой таскала, торговала ею, Леночка мне кое-что рассказывала. Не прямо, конечно... но я к тому времени научился ее понимать.

- Как же торговала, если она доченькой была?

- Ну и что. Это делу не мешает, даже наоборот. Она за мамочку в огонь и в воду.

- А Ваня куда делся?

- Пропал.

- Куда?

- Официальная версия та, что его забрали в Америку. Отдали хорошим родителям... которые будут его растить, кормить, витамины всякие давать.

- А неофициальная?

- Неофициальная... не знаю. Потом еще многие пропали, когда нами детский фонд заинтересовался

- И все в Америку?

- Туда. Через фонд им находили родителей.

Ветер поднял у Валерии волосы, и на лицо упало несколько холодных капель. Но это был не дождь, а его остатки, сорвавшиеся с крыши. Она сделала крупный глоток воздуха, и почувствовала, как холод пробирает все ее тело.

- Замерзла? - спросил Глеб.

- Нет.

- Лера...

- Что?

- Можно тебя поцеловать?

- Я хотела тебя спросить... ты не забыл о моей просьбе?

- Насчет Лука? Нет.

- И ты узнал что-нибудь?

- Узнал. Это мой отец.

- Глеб... ты меня поражаешь. И ты молчал?

- Но ты не спрашивала.

- А если бы я не спросила, ты так и продолжал бы молчать?

- Не знаю. Может, и продолжал бы. Если бы понял, что эта тема тебя больше не интересует.

- Ну, рассказывай. Не знаю даже, о чем тебя спросить. Рассказывай всё.

- Рассказывать нечего, я принес тебе диск.

Глеб пошел в прихожую и вернулся оттуда с аккуратно упакованным предметом четырехугольной формы.

- Спасибо, - удивленно сказала Валерия. - Он в рабочем состоянии?

- Папа сказал, в рабочем.

- А ты будто сам не проверил?

Не проверил. Раз папа сказал, значит, так оно и есть.

Валерия ощупывала пакет, как бы проверяя, что у него внутри.

- А что твой папа, так и живет один?

- Нет, мы теперь снова вместе.

- Вот как? Как же твоя мама на это согласилась?

- Сам не знаю. К папе приехала какая-то женщина. Какая-то нерусская. Мама это узнала и сразу переехала назад, в нашу квартиру.

- А женщина?

- Уехала. Только перед этим пожила еще немного. Они даже с мамой подружились.

- Ну и драмы там у вас происходят!

- Почему драмы? Все остались довольны.

- Ты так рассказываешь, как посторонний свидетель. Ты все это время где был?

- То там, то здесь. Но теперь свобода закончилась. Жаль, что эта женщина уехала, так бы мне еще дали одному пожить.

- Хорошо одному?

- Да. У меня никогда не будет семьи. Семья - это пережиток.

- Почему?

- Все мешают друг другу. Человек должен жить один.

- А если... а если тебе встретится девушка мечты?

- Она уже встретилась. Но я на ней никогда не женюсь.

- Не женишься? Тогда на ней женится другой.

- Это не важно. Смысл в том, что она есть.


***


Когда Валерия проводила Глеба, глаза ее наткнулись на маленький черный предмет, который так и остался валяться на диване. Валерия взяла его в руку, осторожно повернула, любуясь тусклым отблеском, и подумала, что нехорошо такой вещице лежать вот так, на виду, забытой в случайном месте. Она пошла в спальню с мыслью найти своему подарку более подходящее пристанище, но, оглядев все углы, поняла, что положить его некуда. Прятать в ящик письменного стола будет чересчур детективно, да и мать может наткнуться. Среди книг на книжную полку - слишком заметно. 'Хотя было бы красиво', - подумала она. Но там уже стояли две дешевые стеклянные вазочки, которые очень берегла мама. Она говорила: 'Эти вазочки - мы с тобой', - и сдувала с них пылинки. Какая чушь! И всё же соседство вазочек с оружием показалось Валерии нелепым. Ничего другого не придумав, она открыла шифоньер и сунула свой подарок в пакет, набитый трусами и лифчиками. 'Пусть полежит там пока', - подумала она, засыпая.


23. Быть или не быть?


С самого утра в главном холле, а также в коридорах и кабинетах фирмы 'Бонивур' царила необыкновенная тишина. Народ как будто вымер, несмотря на то, что все до единого сотрудники были на месте, - отсутствовало лишь руководство. Менеджеры перешептывались в кулуарах с таинственными лицами и осторожно, как будто боясь потревожить кого-то невидимого, переходили из кабинета в кабинет. Никто из них не работал. Даже видимость работы, которую обычно создавали наиболее ретивые, сейчас не считали нужным создавать. Все совершенно откровенно ничего не делали, и на лицах сотрудников было написано, что сегодня они имеют на это полное право - нет, не право, а было бы странно заниматься какими-то делами в этот день. Кофе, впрочем, употреблялся в тех же количествах и с той же частотой, что и обычно.

Как будто угадывая настроение, царившее на фирме, телефоны и факсы молчали, а если и прорывался нелепый звонок какого-нибудь поставщика или дистрибьютора, его быстро спроваживали на завтра, потому что сегодня 'никого нет'.

Валерия зашла в офис, и поначалу этой тишины не заметила. Внизу у охраны было все как обычно: ей подали журнал, где было уже проставлено время ее прихода (как всегда с опозданием), она расписалась напротив своей фамилии и благополучно поднялась в приемную финансового директора. Сегодня был последний день, когда на работу должна была выйти Даша. Конечно, ввиду таких обстоятельств, которые случились у нее, она могла бы уйти, никого не спрашивая, но Даша, верная своей всегдашней дипломатичности, решила уйти с фирмы 'по-хорошему'.

Валерия включила компьютер, мини-АТС и, открыв свой шкафчик, начала раздеваться. Ее приемную отграничивала от финансового отдела стеклянная стена. К стеклянным стенам и вообще к повышенной прозрачности на этой фирме питали пристрастие. Валерия уловила вялую деловую активность в отделе, но еще не придала ей значения. Она успела снять курточку, переобуться и заварить себе кофе, когда увидела, что с другого конца коридора, проникнув через дверь, которая располагалась в самом тупике, к ней летит Даша. Она не бежала, но шла так быстро и отчаянно, что Валерия замерла, стоя с чашкой кофе в руке. Последние несколько шагов Даша преодолела бегом, не обращая внимания на то, что кумушки из финотдела провожали ее прилипчивыми взглядами.

- Ты уже знаешь?! - Даша бросилась Валерии на грудь и крепко обняла ее.

- Что?

Даша только всхлипывала и не могла вымолвить слова от нахлынувших слез.

- Что, Даша? Что? - встряхивала ее Валерия.

Спина подруги содрогалась под тоненьким свитерком. Сделав над собой усилие, Даша проговорила:

- Юлдасова застрелили.

Она оторвалась от Валерии, посмотрела в ее лицо. Глаза у Даши были заплаканные, но их припухлость и влажная глянцевость придали ей еще больше очарования.

- Сегодня утром, на пороге своего дома, выстрелами в упор, - торопясь, чтобы вновь не расплакаться, добавила она.

Даша снова обняла ее и зарыдала, уже не сдерживаясь.

- Даша, Даша... - Валерия гладила ее по спине.

- Господи, какой ужас, - прошептала Даша и тут, наконец, заметила любопытные взгляды, направленные на них из-за стеклянной стены.

Она не смутилась, а приняла безразличный вид и, оторвавшись окончательно от подруги, села на стул.

- Перед рассветом, - уточнила она, - В темноте.

Она торопливо отхлебнула приготовленный Валерией кофе. И видно было, что это 'в темноте' больше всего пугает ее.

Мимо прошла Аллочка с заплаканным лицом. Зайдя в финотдел, она пошепталась о чем-то с 'девочками' и, еще более расстроенная, вышла.

- Тебе совсем не жалко его? - спросила Даша, оглядывая подругу.

- Жалко. Я не ожидала.

- Кто этого ожидал...

- Я не ожидала твоих слез.

- Ах, Лера! - Даша вздохнула, и во вздохе ее слышалась уже только легкая грусть, а не горе.

Они помолчали.

- Как Джон? - спросила Валерия, заполняя неловкую паузу.

- Джон... это все, что у меня осталось. Боже, и как судьба подкинула мне этого человека! Что бы я сейчас делала? А знаешь, ведь это всё я - я сама устроила.

- Сама?

- Сама. Я визуализировала ту жизнь, которая ждет меня вместе с ним.

- Но эта жизнь еще не наступила.

- Она наступит! - проговорила Даша с горячностью. - Ты сомневаешься?

Валерия посмотрела в ее воспаленные глаза и покачала головой:

- Нет, не сомневаюсь.

- Лера, - Даша серьезно взглянула на подругу, - Почему бы и тебе не заняться этим?

- Визуализацией?

- Да.

Валерия улыбнулась, как улыбаются взрослые на маленьких детей.

- Ну, Даша... что я буду визуализировать?

- Как что? У тебя разве нет жизненных планов? А карьера? Деньги? Любимый мужчина, мама, в конце концов!

- Мама... здесь не всё так просто.

- Не надо ничего усложнять. Посмотри на меня, кем я была? И кем я буду завтра? И для этого я ничего не делаю - нет, в самом деле! Я просто ви-зу-а-ли-зи-ру-ю свою жизнь.

- Мне кажется, это не совсем, эээ... нравственно.

- Что? - Даша поморщилась. - Что нравственно?

- То есть безнравственно. Безнравственно - ничего не делать и все получать.

Даша смотрела на Валерию злыми суженными зрачками.

- Да ты, подруга, в своем ли уме? Безнравственно! Да весь мир только о том и думает, как бы ничего не делать и все получать. И что, спрашивается, я должна делать? Может, мне взять лопату и пойти огород копать?

Валерия оглядела Дашу и невольно улыбнулась.

- Нет, Даш, лучше не надо.

- А! Тогда я просижу до старости в секретаршах! А Юлдасов... - Даша запнулась, но тут же продолжила: - И все, кто пожелает, будут пользовать меня по мере возможности. Так лучше? Ты такую жизнь мне предлагаешь?

Валерия молчала.

- Ну, отвечай! Ты меня безнравственной назвала.

- Даша, я совсем не об этом...

- Не об этом! То, что я хочу жить хорошо - это безнравственно. А что нравственно? Я тебе скажу, - Даша заговорила язвительно: - Нравственно сидеть в нищете и рассуждать о высоких материях! Нравственно дружить со всяким отребьем! Нет, ты извини, конечно, но правда есть правда - и самой в это отребье превращаться! Нравственно плодить нищету, как нас с тобой наши родители наплодили, а не стараться дать своему ребенку всё самое лучшее! - Даша раскраснелась и стала очень красивой. - А еще нравственно сидеть и рассуждать о нравственности, видя, как твоя мать спивается, и ничего для нее не сделать! - она победоносно взглянула на Валерию, и во взгляде ее полыхала святая истина.

- При чем здесь мать? - враждебно спросила Валерия.

- А при том! Я-то хоть своей оттуда помогать буду. Я и тебя не забуду... Ах, Лера! - Даша всхлипнула, и глаза ее снова увлажнились. - Ты думаешь, я со зла? - она приобняла подругу и заглянула ей в глаза. - Ты думаешь, я со зла? - повторила она с чувством. - Оглянись вокруг, Лера! - в этот момент она оглянулась и увидела, что из-за стеклянной стены продолжают с интересом наблюдать их сцену. - На всех этих... кур. Все живут так - все! Нравственность... зачем это? Что она тебе дает?

- Ничего. Я просто хочу жить так, чтобы мне моя жизнь нравилась.

Даша посмотрела на нее, как на безнадежную, и спросила тоном издевки и сочувствия:

- Ну и что, нравится тебе твоя жизнь?

- Я говорю о состоянии внутреннем.

- Внутреннем... Не обманывай себя. То, о чем ты говоришь, называется простым словом - лох. А лох - это судьба. И такие люди, как ты - материал для обустройства людей более умных и способных.

Валерия помолчала, потом проговорила нехотя:

- Юлдасов тоже так думал.


***


Валерия долго шла по оледенелой дорожке, состоящей из уложенных вкривь и вкось плиточек, голой слежавшейся земли и старого, еще осеннего мусора. Лед под ее ногами был ненадежный, ломкий. Примороженный вечером, он оттаивал днем. Вода подтекала под неровно положенную плитку, отчего ее еще больше корёжило, превращая дорогу в полосу препятствий.

Она миновала уже линию гаражей, завернула за террикон и начала спускаться по мерзлой грунтовой дороге. Перед тем как войти в дверь одиноко стоящего дома, она глубоко вдохнула, выдохнула и приняла бесстрастное выражение лица.

- Не включай свет, - сказал ей тихий голос с дивана.

Она нащупала в темноте стул, пододвинула его к себе и села. Из полузашторенного окна пробивался свет уличного фонаря. Он был синеватый, и от этого ей стало холодно в спине и груди. Валерия поежилась.

- Я диск принесла.

Она достала из сумки и выложила на стол четырехугольную коробочку, обернутую в целлофановый пакет. Стол, шкаф напротив, голые стены и ее рука, - всё было залито синеватым светом; он был везде. Только диван, стоящий в углублении комнаты, оставался невидимым. Валерия уперлась взглядом в эту темноту, надеясь, что глаза ее привыкнут и начнут различать в ней какие-нибудь очертания.

- Интересно, зачем тебе столько ее фотографий? - спросила она.

- Я не хотел, чтобы они попали в чужие руки.

- Она улетает в Америку.

- Зачем?

- За счастьем. А зачем ты ее фотографировал?

- Для себя.

- Ты не маньяк, случайно? Для себя делают три фотографии, чтобы повесить на стеночку и любоваться, а у тебя полторы тысячи. Вся ее жизнь шаг за шагом. И знаешь... я никогда не думала, что Даша знакома с Зинаидой Петровной.

- Я тоже.

- То есть?

- Когда я увидел их вместе, я был очень удивлен.

- Настолько удивлен, что быстро сориентировался и сделал несколько снимков?

- Почему бы и нет.

- А зачем тебе мертвый Брит?

- По чистой случайности я был там.

- Был там... а теперь оказался здесь.

- Все мы где-нибудь оказываемся.

- Ты свои фразочки брось. Раньше ты говорил не то.

- А что я говорил?

- Ты говорил, по-настоящему свободны только прототипы.

- Так и есть.

- Тогда почему ты сидишь здесь, вместо того, чтобы вести свободную жизнь?

- Я веду свободную жизнь. Я живу той жизнью, которую выбрал.

- Ты выбрал этот дом? Эту тьму? - Валерия обвела взглядом вокруг себя. - А как же все те Налысники, которые от тебя зависят? Они тоже сидят в темном доме с поломанной ногой?

- К сожалению, да.

- И сколько ты будешь болеть и не выходить из дому, столько будут болеть и они?

- К сожалению.

- И сколько твоя нога будет болеть?

- Кто знает. У вечности свои масштабы.

- Но ведь твоя волна, какой-нибудь Налысник в каком-нибудь миллион-надцатом мире может и не дожить до твоего выздоровления.

- Может и не дожить.

- И ты не хочешь ничего изменить в их судьбе?

- Странный вопрос. Их судьба - это моя судьба, а я своей судьбой доволен.

- А они, может быть, нет!

- Может быть, и нет. Но что делать? Я такой, какой я есть.

- Плохо иметь такого прототипа, как ты.

- Плохо его совсем не иметь - это значит, никогда не родиться. А если родился, живи той жизнью, которую тебе дают.

- Но если мне не хочется, которую дают! Если мне хочется все изменить?

- Что именно?

- Все! Все!

- Пытайся.

- Но какой смысл, если свободой воли обладает только мой прототип? Что я буду пытаться? Визуализировать, как Даша?

- Можешь попробовать что-нибудь другое. Средств много.

- Попробовать, чтобы убедиться, что я не прототип? Вот мама моя - она прототип или нет? Как понять, это она сама, по своей воле пьет, или пьет ее прототип? И что делать, если все-таки прототип? Прототипами не становятся, ими рождаются. Хочет прототип лежать в темном чулане и лежит. Хочет пить - и пьет. А людям - мучайся?

- Тебя-то что мучает?

- Юлдасов умер. Как понять, он умер или просто перешел на другую волну?

- Это может понять только он.

- А когда поймет, то сможет изменить свою жизнь?

- Да, если захочет.

- А вернуться к людям сможет?

- Да, если захочет.

- Почему же ты не возвращаешься?

- Это никому не нужно.

- А я знаешь, что думаю?

- Что?

- Что все ты врешь. Ты не умирал. Это какой-то хитрый ход. Умер твой дружок Мендус и лег в ванну вместо тебя. А ты меня дурачишь, чтобы я не сдала тебя ментам.

- Вчера я лежал здесь и думал... быть мне или не быть. И пришел к выводу, что лучше все-таки не быть. Лучше для всех. И я ушел. А диск оставь себе, он уже никому не нужен.

Валерии стало холодно. Она вдруг отчетливо поняла, что та синева, которая лилась на нее из окна, была не синевой люминесцентной лампы с улицы, а естественным светом этой комнаты. Глаза ее так и не привыкли к темноте в углублении, там, где стоял диван, и она по-прежнему не могла ничего различить в этой черной нише.

- Ты ушел? - Валерия привстала на дрожащих ногах. - А с кем я сейчас разговариваю?

Валерия привстала на дрожащих ногах. Держась за спинку стула, другой рукой она нашаривала что-то в темноте.

- Не включай, - услышала она в ответ на свое молчаливое движение.

Но, не слушая этой просьбы, она снова и снова проводила рукой по стене, пытаясь нащупать выключатель.

Голос повторил:

- Не надо.

Вспыхнул свет. Валерия обернулась. На диване беспорядочно громоздилось что-то: одеяло, подушка, скомканное покрывало и плед. Во всем этом угадывались очертания человека. Она подошла ближе и отдернула одеяло - под ним лежал труп.

Споткнувшись о ботинок, брошенный на полу, она чуть не упала. Валерия не помнила, как оказалась у двери и как открыла ее, но когда одной ногой она уже стояла на улице, в спину ей донеслось:

- Не уходи.

Валерия побежала. Она хватала воздух открытым ртом, но никак не могла вдохнуть. Поскользнувшись на замерзшей луже, она вскочила в покрытую тонким льдом полынью. Весна в этом году была поздняя. Пробежав по полынье, как посуху, в темноте она врезалась в куст, прорвалась сквозь него, оцарапав себе шею и руки, и увидев перед собой кромешную тьму пустыря, поняла, что заблудилась.


24. Мечты сбываются


Ласковая преподавательница со змеиным ртом что-то объясняла, тыкая ручкой в строки дипломного проекта. Она ударяла стерженьком в свежеотпечатанные листы, и стерженёк этот казался Валерии осиным жалом - он оставлял на белой бумаге красные следы, как укусы. Замечания касались ширины полей, междустрочного интервала; потом было сказано что-то о 'вступе' и 'высновках' (сами слова эти нужно было набирать жирным шрифтом и располагать посередине). Преподавательница также вскользь коснулась плана, отметив неправильную расстановку частей и нумерацию. Валерия слушала, глядя на ее тусклые желтые букли, и всё ждала, что еще чуть-чуть, и из этого узко раскрывающегося рта мелькнет узкий раздвоенный язык.

Но все обошлось. Доцент Маклакова всего лишь похвалила ее и сказала, что в целом проект хороший. Валерия закрыла дешевую пластиковую папку, поблагодарила, попрощалась и пошла к выходу.

Взяв на работе отпуск за свой счет (все равно делать там было нечего), она решила вплотную заняться дипломной работой и получить несколько консультаций у своей руководительницы, чтобы не было потом проблем. С чувством выполненного долго Валерия стояла на остановке, поджидая трамвай. Единица уже приближалась, и люди стоящие вместе с ней, оживились и задвигались, когда в сумке у нее завибрировал телефон. Это была Аллочка.

- Ты где? - спросила она деловито.

- На пересечении Челюскинцев и Мира.

- Что делаешь?

Слова Аллочки были отрывисты, но это не было невежливостью. Валерия привыкла к ее краткости и отсутствию приветствий, ведь бывали моменты, когда в рабочем цейтноте ей приходилось экономить каждую секунду.

- Домой еду.

- Стой там, - вежливо приказала Аллочка, - сейчас подъедет Вася и заберет тебя.

- Куда?

- К Юлдасову.

- На похороны?

- На встречу.

В телефоне зависла пауза.

- Он что... 'воскрес'? - хотела спросить Валерия, но прикусила язык.

- Ранен, - сказала, как отрезала, Аллочка, и вслед за этим в трубке послышался всхлип.

Валерия пришла в себя.

- Я буду около 'Быттехники', - сказала она и пошла через перекресток к большому зданию из бетона и стекла.

Вася подъехал быстро и повез ее длинными донецкими улицами куда-то в район Путиловки. Въезжая на одну из улочек, он включил рацию и буркнул в нее какое-то слово. Пропетляв между частных домов и голых, еще не окутанных зеленью деревьев, он остановил машину у совсем уж ветхого домика. Домишко этот едва виднелся за зеленым покосившимся забором.

Во дворе залаяла собака. Подъезжая к заурядному и бедно обустроенному месту, Валерия еще издали заметила старенькие потрепанные жигули. Внутри жигулей сидел Костя - шофёр и телохранитель Юлдасова. Он был бледен и сосредоточен, смотрел вперед в открывающийся просвет дороги, и на лице его была отрешенность, которая говорит о том, что человек этот готов стрелять в любую секунду.

Они вышли из машины и, минуя Костю с отрешенным лицом, подошли к забору. Вася надавил грязную кнопку звонка. Лай собаки усилился. Калитка неслышно отворилась на расстояние, в которое только и мог проскользнуть подтянутый по-военному Вася и тонкая Валерия.

У самой калитки, не дав им сделать и шага, их остановил лучший друг Юлдасова. Валерия узнала его. Лучший друг имел обманчиво-сонливое выражение лица и упитанное, неловкое тело. Несмотря на свою сонливость и упитанность он профессионально проверил обоих на предмет оружия, после чего отступил и дал им дорогу. Все это проделывалось в молчаливой тишине, которую разрежали лишь щебет весенних птиц и рык подтянутой за цепь овчарки.

Перед Валерией открылась низенькая покосившаяся хатка. Стены ее были побелены, но грязны, так же, как пупырышек звонка снаружи, и видно было, что здесь давно никто не живет. Маленькие окошки с мутными стеклами смотрели тоскливо. Она ступила на дорожку, ведущую к двери хатки, но почувствовала, как кто-то легонько подтолкнул ее в бок. Валерия оглянулась.

Невдалеке от себя, не более чем в десяти шагах, она увидела Юлдасова. Он, тепло, по-бабьи укутанный, полулежал в кресле-качалке и дышал свежим воздухом. Валерия подошла. На простом деревянном столике перед ним на блюдечке лежала корочка хлеба, которую он иногда посасывал.

- Здравствуй, - прошептали бледные губы и приоткрылись в безмятежной улыбке. Улыбка эта длилась лишь секунду.

Валерия заметила, что кожа на лице Юлдасова истончилась, и крупные мышцы, игравшие под ней во времена его здоровья и процветания, почти что сгладились.

- Здравствуйте, - она робко села на принесенный охранником плетеный стул.

- Как ты? - спросил Юлдасов, едва шевеля губами.

- Ничего.

- В отпуске?

- В отпуске.

Она молчала, разглядывая его морщинистое лицо. Видно было, что морщины эти не набежали вдруг, под впечатлением чувств, а установились надолго и всерьез.

- Как ваше здоровье? - задала она самый нелепый, как ей показалось, вопрос.

- Хорошо.

И по той мгновенной безмятежной улыбке, которая снова появилась и погасла, она поняла, что ему действительно хорошо.

- Вот вы и живете в маленькой хатке, как мечтали. Помните?

Лицо Юлдасова задвигалось, морщины дрогнули и опустились, и послышалось прерывистое дыхание.

- Помню, - сказал он, успокоившись.

- Среди зелени садов.

Домик действительно стоял среди множества деревьев, которые вскоре готовы были брызнуть почками.

- Осталось подождать, когда вырастут крылья, - сказал Юлдасов с расстановкой, и видно было, что эта долгая фраза очень утомила его.

Снова зависла пауза, во время которой взгляд Валерии остановился на лице Юлдасова, спрашивая: 'Зачем ты меня звал'? Глаза его не давали определенного ответа, а только рассредоточено бродили по ее лбу, волосам, носу, губам, - как будто он и сам не вполне понимал, зачем.

- Я говорила с одним человеком, если вас это еще интересует.

- Да-да, - слабо кивнул он.

- О вашем вопросе.

Юлдасов еще раз кивнул, и лицо его выражало: 'Говори что-нибудь'.

- О вере, - напомнила Валерия.

Она оглянулась на охранника, который торчал за ее спиной, и чье присутствие она чувствовала каждую минуту, пока сидела здесь. Но Юлдасова его присутствие не смущало. Более того, лишь благодаря этому присутствию он мог оставаться спокойным и даже сонливым. За последние пару десятков лет он в первый раз позволил себе поболеть.

- Один человек ушел.

- Куда? - выдавил Юлдасов.

- В символьный мир. В тот мир, в который он верил.

- Умер?

- Нет, говорю же. Умерли все одничеловеки, которые жили его жизнью.

Веки Юлдасова приопустились. Потом открылись поспешно, как будто он боялся что-то пропустить во внешнем мире.

- Лера, - сказал он, глядя сквозь нее, - мы... издалека-издалека... издалека-издалека...

- Вы тоже это поняли? Впрочем... еще неизвестно. Узнать можно только в самом конце. Сергей Вадимович...

Валерии показалось, что Юлдасов спит. Она посмотрела на его склоненную голову и закрытые глаза, на редкие желтые ресницы, что покоились на отвислых желтых веках, и перевела взгляд на охрану. Те стояли неподвижно. Лучший друг продолжал дежурить у калитки и своим сонливым выражением давал понять, что ничего не хочет знать о том, что происходит там, у столика.

Валерия снова повернулась к шефу и вдруг увидела, что глаза его вкрадчиво ее рассматривают. По этому взгляду она узнала того, прежнего Юлдасова.

Неожиданно из маленькой перекошенной двери, которая невесть как удерживалась на петлях, вышла Вера. Лицо ее было таким же помятым и бледным, как у мужа. Она не взглянула на Валерию, а молча поставила на стол полчашки теплой воды и скрылась в доме. Юлдасов взял чашку, помочил в нее губы, облизнулся и спрятал руки под плед.

- Продолжай, - сказал он.

- Так вот, узнать можно только после смерти. Если вы Прототип, вы не умрете. Перейдете на другую волну. А если захотите, останетесь на своей. Если ваша вера разрушается, не страшно. Вера - только средство. Этот символьный мир или тот, не имеет большого значения. Главное - научиться в нем жить. Сергей Вадимович, а вы... вернулись? Сергей Вадимович... вы меня слышите?

Теперь Юлдасов действительно спал. Валерия встала со стула и постояла в нерешительности.

- Не уходи... - услышала она слабый голос.

Губы Юлдасова оставались сомкнутыми.

- Что? Что?! - крикнула Валерия, - что вы сказали?!

От ее окрика Юлдасов проснулся. Из дома поспешными шагами вышла Вера. Она приблизилась, недружелюбно взглянула на Валерию, шепнула что-то мужу и встала за его спиной.

Валерия стояла с растерзанным лицом, готовая заплакать, и только холодный взгляд Веры и присутствие других посторонних сдерживали ее.

Юлдасов вяло кивнул, одними веками. Лучший друг подошел и взял ее за локоть, чтобы проводить до калитки.

Вася ждал Валерию в машине.

- Куда тебя отвезти? - спросил он.

- В аэропорт.


***


Войдя в пустынное здание аэропорта, Валерия усомнилась, правильно ли она запомнила время вылета Дашкиного самолета, но, посмотрев на табло, успокоилась. Побродив бесцельно по огромному, почти безлюдному залу, она пошла к стойке регистрации и зачем-то стала изучать правила перевозки ручной клади. Вдруг в груди ее что-то ёкнуло. Валерия вышла из зала ожидания и направилась к VIP-терминалу.

Первое, что увидела она, подходя к терминалу - красивую девушку, выходящую из красивого автомобиля. Ее подхватил под руку рослый мужчина, и, не видя никого вокруг, они направились к центральному входу. Волосы девушки развевал ветер - они были рыжие! Позади них шло несколько мужчин, таких же рослых, но не таких элегантных.

'Даша'! - хотела крикнуть Валерия, но голос отказал ей. Даша шла прямо на Валерию, не замечая ее. Вот уже мужчина с посеребренными висками приблизился, и Валерия сама себе показалась маленькой и ничтожной.

Её, наконец, заметили. Даша кивнула в сторону подруги, обращая на нее внимание своего спутника, затем остановилась и сказала на очень плохом английском:

- Иди. Я сейчас.

Мужчина взглянул на Валерию, вежливо улыбнулся и зашел внутрь.

Волосы Даши были выкрашены очень ровно, что называется, качественно, и того голубоватого ореола, который знала Валерия и еще немногие близкие люди, пропал и след.

- Что, покрасилась? - Валерия окинула взглядом львиную гриву подруги.

- Да, в светло-каштановый, - Даша шикарно улыбнулась, думая, что получила комплимент.

С некоторых пор она стала улыбаться так - сильно открывая крупные белые зубы. Зубы ее были действительно хороши.

Но это были еще не все перемены во внешности Даши. Валерия заметила в ней неприятную жесткость: что-то тяжелое залегло в подбородке, и вся нижняя часть лица стала неподвижной. Даша, оставаясь еще на своей земле, начала уже превращаться из русской красавицы в красавицу американскую: с мужским лицом, акульей улыбкой и пустыми глазами.

- А Юлдасов-то... слышала? - спросила Даша.

- Слышала. И видела.

- Как? Когда?

- Да так, - отмахнулась Валерия, - ездила к нему подписывать кое-какие документы.

- Ну и как он?

- Живой.

- Что же он Аллочку не вызвал? - съехидничала Даша.

- Аллочка на офисе нужна.

Даша отвела с лица крупную рыжую прядь, которую растрепал ветер.

- Рада, что улетаешь? - спросила Валерия.

- Ах, Лерка! - она подкатила глаза.

- Смотри там, не посрами державу.

Даша счастливо засмеялась.

Говорить было не о чем. Валерия рассматривала изменившееся лицо подруги, но самой Даши уже здесь не видела.

- Ты все-таки подумай о том, что я тебе говорила, - сказала Даша. - Всё не так уж плохо на самом деле. И Юлдасов, как видишь, ожил. Ты подумай.

- О визуализации?

- Да. Она работает.

- Я не сомневаюсь. Юлдасов ожил, ты улетаешь в Америку - достойный хэппи энд.

- Только ты в хэппи энд почему-то не хочешь вписываться.

Валерия покачала головой.

- Нет, хэппи энда не будет, - и нехорошо усмехнулась.

- Ты сама себе противоречишь. То говоришь, что человек должен стремиться к счастью, то сама от счастья бежишь. Ну, где логика?

- Логика есть. Ты думаешь, с нелюдями счастлива будешь?

- Что?!

- Не общайся с ними. Я не знаю, сколько мне осталось, но тебе одиннадцать лет. Ты подумай, как их провести.

Даша посмотрела испуганно.

- Лера, ты в порядке?

- В самом полном. А твой Джон осьминог.

- Лера... не думала я, что ты мне завидовать будешь, - и деликатно выждав, не скажет ли подруга чего-нибудь еще, Даша добавила: - Ну всё, мне пора. Джон будет волноваться.

- Подожди, у меня есть для тебя кое-что, - Валерия порылась в сумочке и протянула ей на ладошке кровавое кольцо.

Лицо у Даши дрогнуло. Американская маска на миг сползла и снова встала на свое место.

- Откуда? - прошептала она.

- От девочки по имени Леночка. Девочка пропала, а кольцо осталось. Не мне же его носить.

- Фуф! - Даша шумно выдохнула воздух, - А мне, представляешь, такое же Брит заказывал. По каталогу, один в один, мне аж дурно стало. Надо же, - она повертела колечко. - Нет, у моего завитки крупнее были. Нет, не такое. Девочка пропала, говоришь?

- Да, вышла из дома за хлебом и не вернулась.

- Ну, может еще вернется.

- А девочка знаешь, кто?

- Кто?

- Зинаиды Петровны воспитанница.

- Воспитанница? Не знала, что у нее есть воспитанница.

- А Зинаиду Петровну знала?

- Ну да, это же твоя соседка.

- А про фотографии Налысника знала?

- Фотографии? Какие фотографии? - лицо у Даши омрачилось, но она тут же овладела собой, - А фотографии! Да, знала. Представляешь, что мне этот сумасшедший говорил? Мы, говорит, с тобой всегда вместе. Во всех жизнях, которые идут параллельно. И только в этой ты не со мной.

- Да? Это он сказал?

- Сказал. И еще говорит, у тебя воли очень много, и ты что хочешь в жизни, то и делаешь, и судьба над тобой не властна. Лерка, в самую точку!

- Ну а сами фотографии ты видела?

- Нет, не видела. Но он сказал, что там мы с ним вместе в разных частях света и в разных жизнях. И он хотел мне их показать!

- Это он так сказал?

- Да что ты как замороженная, Лера? Он сказал, да.

- Когда провожал в последний раз?

- Нет, еще раньше.

- Ты мне этого не говорила.

- Да ну, всякий бред пересказывать. Ну все, курочка моя, улетаю, - Даша потянулась к подруге и сделала вид, что чмокнула ее в щеку. Валерия тоже вяло шевельнула губами в направлении ее щеки.

- Даша, - она запнулась, - Даша... А что, если я знаю о тебе... - Валерия замолчала.

- Что?

- Правду.

- Какую правду?

- Ну... ту, которая одна.

- Загадками говоришь. Правду. А не могла бы ты сама жить со своей правдой и не переваливать ее на нормальных людей?

- Самой... тяжело.

- И теперь ты хочешь, чтобы мне тоже было тяжело?

- Нет, - Валерия опустила голову.

- Тогда счастливо?

- Счастливо, - проронила Валерия.

И опахнув ее ароматом своих волос, Даша скрылась за широкой стеклянной дверью.


***


Валерия брела домой, не разбирая дороги. Когда она поднялась к себе на этаж, было три часа дня. Зайдя в прихожую и взглянув на свое бледное отражение, она поспешила отвернуться от зеркала и выключить свет. Матери дома не было.

Валерия по привычке включила ноутбук, села за него и просидела так около часа. Она смотрела в пустой экран, забыв, что хотела делать. Пустой экран в это же самое время смотрел на нее, и две пустоты по ту и по эту сторону действительности встретились и слились в одно зияющее ничто. Валерия вспомнила, что сегодня ей снилась многоголовая гидра, которая протягивала свои щупальца прямо из монитора и норовила схватить за горло. Она выключила компьютер и перешла на кресло в зал.

В подъезде послышалось неразборчивое бормотанье, шаркающие о ступеньки ноги, потом кто-то пьяно выругался, другой голос икнул, и все затихло. После паузы голоса вновь зашептались и замолчали. Валерия пошла открывать.

Перед ней стояли две женщины - молодая и старая; они держали под мышки ее мать. Инга обвисла у них на руках, как тряпка. Ее правая загипсованная рука, которая с утра была еще подвязана, теперь свободно болталась. Женщины были не слишком пьяны и смотрели на Валерию с опаской. Молодая и румяная, с еще красивым лицом, сказала:

- Не ругайся. Мы выпили немного. Но мы ее привели.

Старая подтвердила:

- Чекушечку на троих всего-то.

Вся троица стояла, пошатываясь. Голова матери свешивалась на грудь, ноги в коленях были полусогнуты. Она была одета в чьи-то в спортивные штаны фиолетового цвета и грязную майку. Худые руки с проступающими синими венами и небритые подмышки неприятно поразили Валерию. Она заметила, что фиолетовые штаны омочены между ногами от паха и до самых ступней. Валерия подняла глаза на розовое бессмысленное лицо молодой женщины, и ей захотелось взять его обеими руками и раздавить. Женщина, почувствовав ее взгляд, стушевалась и подтолкнула Ингу в квартиру.

Валерия приняла мать на руки и оттащила ее в зал. Когда она вернулась в прихожую закрыть дверь, за порогом уже никого не было. Предусмотрительно загнув край паласа, Валерия положила мать так, чтобы нижняя часть ее туловища оставалась лежать на голом полу. Во время всего этого Инга животно похрапывала и не подавала никаких признаков сознания.

Валерия села в кресло и начала ее рассматривать: слипшиеся волосы, наполовину закрывающие лицо, и отвисшая нижняя челюсть внушили ей жалость и одновременно отвращение. Часть волос попала матери в рот, майка задралась до груди, но Валерия не стала ничего поправлять, а лишь прикрыла ее старым, еще отцовским овечьим тулупом. Не прошло и получаса, как случилось то, чего она и ожидала - из-под матери потекло. Валерия принесла тряпку и быстро промокнула лужу. Край тулупа оказался намочен, но это были мелочи.

Вымыв в ванной руки, она на минуту задержалась перед зеркалом. Растрепанные волосы, бледное и решительное лицо поразили ее. Валерию и до этого нельзя было назвать пухляшкой, но теперь черты ее заострились и вытянулись. Она не узнала саму себя.

Не успела Валерия отойти от зеркала, как услышала стук в дверь. Помедлив немного, она открыла. На пороге стоял Глеб с розой в руках. Валерия опешила. Чего угодно она ожидала в такую минуту, но только не этого.

- Можно к тебе? - спросил он.

- Нет, - ответила Валерия и захлопнула дверь.

Она постояла еще немного, прислушиваясь. За дверью ничего не происходило. Валерия не смотрела в глазок и не видела, что в это же время Глеб стоит по ту сторону двери и ломает в руках розу. Когда стебель был весь изломан, а лепестки растерты в руках и рассыпаны по площадке, он повернулся и сбежал вниз по ступеням.

Валерия вернулась в зал и, усевшись в кресло и уставив бессмысленный взгляд на лежащую мать, застыла в позе сфинкса.

Сколько она просидела так, она не помнила, но в комнате еще не стало смеркаться. День заметно прибавился, чаще стало пригревать солнце, и в свежие весенние вечера бабушки-соседки вытаскивали на улицу свои дряхлые тела, чтобы посудачить о жизни и сделать несколько кругов вокруг дома до наступления сумерек. А для них - пахла ли весна смертью? Внизу был слышен их говорок, как будто что-то мелкое бессмысленно перекатывалось туда-сюда в пустой комнате. Валерия вдруг вспомнила, что у нее есть избавление от всего этого.

Она пошла в спальню, достала из шифоньера галантерейный пакет и вынула из него игрушку. Затем сняла с предохранителя, как показывал ей Глеб, и повернула дулом от себя. На оттопыренной в сторону руке, усмехнувшись своей собственной осторожности, Валерия несла его в зал. '...у тебя воли очень много, и ты что хочешь в жизни, то и делаешь ...' - подумала она на ходу.

Уже сидя в кресле, Валерия представила себе, как пуля входит в голову.

Сначала она прорывает верхний слой эпителия - защитный, самый тонкий, состоящий из ороговевших клеток, которые через минуту превратятся в пыль. И волоски не препятствуют пуле - они так же слабы, как слаба трава перед молнией в порыве защитить страдающую землю. Потом идет слой потолще - собственно, плоть. Там кожа нежная, насыщенная водой и питательными веществами. Этим клеткам уже больно, в них есть нервные окончания, и когда пуля повреждает одну из них и передает свою горячность от клетки к клетке, страдание усиливается. Страх? Есть ли тогда уже страх? Но если бы они знали, что их страдания - это лишь слабая прелюдия к тому, что случится гораздо позже, к тому, что будет гораздо важней.

За клетками эпителия следуют клетки подкожного жирового слоя. Они кругленькие и мягкие, и, нежась между кожей и мышцами, не подозревают о том, что им уготовано. А уготовано им то же самое, что и всем остальным, только в изнеженности своей они считают себя самыми несчастными. Крича, раздирают они свои ряды, чтобы пропустить пулю, и пуля проходит сквозь них, ничего не почувствовав.

И наконец солдаты тела - мышечная ткань. Они не стонут и не ропщут, а молча разрываются под страшным натиском, разбрызгивая вокруг себя кровь. 'Здесь уже страх непременно появился, - отметила про себя Валерия. - До этого все было несерьезно'. Клетки мышц - самая грубая сила организма, погибают беззвучно и мужественно.

Но все эти смерти ничто перед тем мгновеньем, когда будет проломлена кость - опора опор и те врата, ступив за которые, уже нет возврата. Здесь решается - быть или не быть. И в споре пули с костью, как правило, выигрывает пуля. Валерия вспомнила свое похудевшее лицо и подумала, что кости, должно быть, тоже истончились.

Дальнейшее проникновение - мозг, нервные волокна, сосуды и прочее, - нет смысла обдумывать, потому что это уже ничего не решает. Как долго продлятся их муки, как быстро наступит смерть, и наступит ли она? Те доли секунд, в которые пуля будет бороздить мозг, не идут ни в какое сравнение со всем предшествующим страданием. Они продлятся бесконечно долго, и не будет уже защиты костей и мышц, и не будет сомнения в том, что смерть неизбежна. И чудовищно то, что мозг еще не будет парализован, и деятельность его еще не прекратится.

Так думала Валерия, держа пистолет у виска.

Прошло несколько долгих минут, прежде чем она уронила руку и нечаянно нажала на спуск. Звук был таким громким, что Валерия дернулась. Мать на полу лишь пошевелилась и слабо застонала. Одна из вазочек, которые стояли на книжной полке, и которые Инга так берегла, брызнула осколками и исчезла. Из-под пола, в нижней квартире, раздался старушечий крик.

Валерия вдруг оживилась. Она прицелилась во вторую вазочку и выстрелила. Но пуля была потрачена напрасно: бесславно закончив свой путь, она тупо застряла в верхней деревянной перекладине.

Крик внизу повторился. В этот раз он был сильней и подкреплен грязными ругательствами.

Валерия встала и вышла на балкон. Как будто предугадав ее движение, на балконе внизу объявилась Зинаида Петровна.

- Чего вы кричите? - спросила Валерия, переклонившись через перила.

Зинаида Петровна повторила поток ругательств.

- Я вызову милицью, - потрясая седенькими кудельками, кричала она, - я немедленно вызываю милицью, моя милая, и в этот г'аз вы заплатите мне за все.

- Кстати, - сказала Валерия, - сколько мама вам должна?

Зинаида Петровна назвала сумму, от которой у Валерии заметно округлились глаза.

- Сколько-сколько? - переспросила она.

Зинаида Петровна повторила.

- Не ожидала я этого от вас, - казалось, старушка была радёхонька, что перестали стрелять, и уже от одного этого заговорила примирительно: - А казалось бы, пг'иличная семья.

Зинаида Петровна собралась уже уходить и в последний раз обратила лицо вверх, как будто для того только, чтобы удостовериться, что наверху действительно живет 'пг'иличная семья'. Валерия опустила руку и выстрелила.

Седые кудельки подпрыгнули и опали, и на коричнево-желтом лбу образовалась дырочка. Это было так странно и неестественно, что в первые секунды Валерия отказалась верить увиденному. Голова на тонкой шее соскользнула с перил, и послышался сухой стук падающего тела.

Бабушки, прогуливающиеся внизу при последних лучах солнца, вмиг притихли, замолк щебет птиц, и наступила необычайная тишина. Валерия выпрямилась.

Она стояла так неопределенно долго, пока не почувствовала на своем плече чье-то легкое прикосновение. Она оглянулась - это был Шура.

- А, это ты... - сказала Валерия.

Шура легонько подтолкнул ее к балконному проему, и они зашли в комнату. Ей показалось странным, что за все это время здесь ничего не изменилось: так же лежала на полу мать с неестественно заломленными руками, так же неприятно был открыт ее рот, а в нем волосы. Они шевелились от дыхания.

- Сейчас за тобой придут, - сказал Шура, останавливаясь напротив Валерии. Он был строг и собран. - Дай сюда пистолет.

Валерия машинально подала. Шура спрятал его во внутренний карман пальто и сел в кресло. Шарф его был повязан по-модному, голова по-весеннему открыта, и во всех движениях были видны манеры приятного, но чем-то очень расстроенного светского молодого человека.

- Там у перил, на самом краю, валяется гильза, - добавил он, - пойди и подбери.

Валерия не двигалась. Шура выжидательно смотрел на нее.

- И почему я раньше тебя боялась? - спросила она, вглядываясь в его ясные глаза. - А пистолет не надо прятать, отдай.

- Ты хорошо подумала?

- Я сама за себя отвечаю.

Он вернул пистолет.

- Тогда я больше никак не смогу тебе помочь.

Валерия села в кресло напротив.

- А одному человеку почему не помог?

- Я хотел. Но он тоже меня боялся.

- Видишь, как получается, - заговорила она отстраненно, как будто беседовали они о прочитанной книге, - я не хочу твоей помощи, а он тебя боялся. А мама? Ей поможешь?

- Помогу, - Шура хотел что-то добавить, но лицо его снова приняло озабоченное выражение. - Они уже поднимаются. Что ты будешь делать? - он торопил ее взглядом.

В этот миг послышались шаги нескольких мужских ног по ступеням.

Валерия быстро встала, схватила мать под мышки и потащила ее в спальню. Инга не сопротивлялась. Она лишь раз зацепилась ступней за отвернутый угол паласа, да оставила за собой мокрый след. Валерия положила ее в спальне на полу, когда раздался стук в дверь.

- Откройте, милиция, - послышалось с той стороны.

Она взглянула на Шуру. Тот сидел молча, наблюдая, что будет.

- Ты хотел мне помочь?

- Да.

- Тогда встань у двери, - сказала Валерия, усаживаясь в кресле поудобней.

Шура поднялся с кресла и прошел в прихожую. Он встал у двери, еще не понимая, чего она от него хочет.

Громкий стук и просьба открыть повторились. Валерия заторопилась.

- У меня тут осталось еще немного, - сказала она, устанавливая руку с пистолетом на подлокотник.

- Ты уверена? - спросил Шура, прикоснувшись к ручке двери.

- Уверена. Открывай.


Эпилог


Я еле ворочаю языком,

Кажется, мы стоим босиком,

Я, кстати, в пальто...

Зря мы пили

Э

То


Вот что подарил мне Вова на день рождения.

Но я теперь не ворочаю даже языком. Ни языком, ни единым членом своего тела. А тело - вот оно - лежит, перерезанное надвое, словно лезвием, точно на уровне груди. Перерезано так ровно и чисто, как будто невидимый хирург рассек его гигантским скальпелем. Они срастутся, эти половинки, если никто не будет меня трогать.

Человек в грубых сапогах ходит и что-то чертит вокруг моего тела. Он говорит какие-то слова. Пусть делает что хочет, только бы не задел меня случайно ногой. Только бы не задел. Ему не видно, как внутри меня, там, где должен быть позвоночник, проходит канал. Он медленно расширяется и сужается - это течет во мне жизнь. Вокруг розовой вибрирующей трубки много-много розовых нежных лепестков, они - соцветия жизни. Я еще не поняла, зачем они нужны, но скоро пойму. Если только грубый человек не заденет меня сапогом. Я готова кричать и умолять его об этом. Я лежу так тихо и неподвижно, как только может лежать хитрое насекомое, затаившись от врагов.

Оно должно срастись - оно должно срастись, мое тело. На уровне груди лепесток прилегает к лепестку и две половины канала с совершенной точностью подходят друг к другу. Только бы никто не стронул. Я буду лежать так неизвестно сколько, может быть, целую вечность. Шура говорит, что это не так уж долго.