# Смерть Песочного Человека

Тамара Викторовна Ветрова

1.


Для начала вам следует усвоить две вещи: Песочный Человек существует, и этот человек - я.

Горы лжи, которые громоздятся вокруг моего имени, в счет не идут. Я существую, и лучшее доказательство тому - моя тень, скользящая в светлых сумерках по кирпичным фасадам горделивых зданий; в ядовито-лимонных отсветах заката эта тень почти не видна; зато, чем гуще сумрак, - тем отчетливее мой благородный облик.

Да, я, действительно, красив - отсюда, надо думать, та нетерпимость, которую выказывают в мой адрес мастера фантазии и короли воображения; выказывают, поскольку сами красотой не блещут... Уж кто-то - а я видел эту публику и в фас, и в профиль: нервные господа с горячечным взглядом (они именуют это идиотское состояние

т р е п е т о м!). Можно подумать, что мне неведом трепет... Просто я и они расходимся в кон-цеп-ту-аль-ных предметах... Их сферы - неясные дали с отсутствующей географией; ну а мне нужен порядок, только и всего.


- Что скажешь? - спросил Дима Двинских и поглядел на меня сверху вниз, поскольку находился на сцене, а я сидела в кресле первого ряда нашего институтского актового зала.

Я немного подумала, потом сказала:

- Истлевший романтизм. Даже, собственно, пост-модернизм. Тоже истлевший, кстати.

- Умничаешь? - спросил Дима с раздражением.

- Вроде того, - признала я. - Хотя - как посмотреть? Скорее, стараюсь попасть в тон режиссеру.

Двинских всё не спускался в зал. Стоял, покачивался на кончиках узких ботинок, заносчиво оглядывая темное пустое пространство. Мне пришла в голову мысль, что эта маленькая сцена - метафора его собственной жизни. Стоит человек на пустой сцене и свысока смотрит в пустой зал; и важно именно не то, что с в ы с о к а, а то, что зал -

п у с т. Короче, я один, все тонет в фарисействе. Мне стало грустно.

Я сказала:

- Ну, какой ты Песочный Человек? Песочный Человек не волшебный злодей, а обыкновенное ничтожество. Так что оставь свою манию величия.

Дима (а у него, надо признать, имеются некоторые проблемы с чувством юмора - в особенности, в тех случаях, когда в чужих шутках фигурирует он сам) надменно приподнял брови и вскользь заметил, что волшебный злодей (чтобы я была в курсе) - пошлость. Не имеющая к Гофману никакого отношения. Не говоря уже о нем, Двинских...

Я сказала поспешно:

- Ладно, пошлость. Я и не претендую. Сейчас вообще речь не об этом.

- Об этом, об этом...

- Монолог, - выговорила я осторожно, - показался мне напыщенным. Самую малость, но все же...

- Песочный Человек, - свирепо откликнулся Дима Двинских, - вообще персонаж, лишенный чувства меры. Как ты могла бы заметить.

- Ага, - вставила я кротко. - Чувства меры. Но не чувства стиля.

- Одно и то же, - безапелляционно заявил Двинских, а я вдруг прикрыла глаза; мои мысли и последние события оказались освещены - как это говорится? - безжалостным светом рампы... Ничего не кончилось, и никогда не закончится: ни Димины монологи на пустой сцене, ни наши с ним нескончаемые перепалки; ни пьеса, которую - вот уже полгода - пытается сочинить Дмитрий Двинских - отличный преподаватель, умница и, пожалуй, интеллектуал - но не состоявшийся актер; а главное - не прекратятся странные игры, опутавшие, как паутина, нашу маленькую компанию... Об этом последнем, безусловно, я должна рассказать подробнее.


Компания... К тому моменту, о котором идет речь, компании, если быть честным, уже никакой не было. Остались от компании рожки да ножки... Почему? Ну, почему... Вероятно, причин несколько. Слишком тесное пространство взаимоотношений - одна работа, одни интересы, одни обиды - это раз. Затянувшееся вынужденное взаимодействие - два. Изрядные (сохранившиеся, вопреки времени) самолюбия - три. И так далее, и так далее - четыре. Нет, мы не поссорились (не перессорились). И даже продолжали устраивать милые междусобойчики на кафедре математики, которой заведовал Дима Двинских и к которой я, наоборот, не имела никакого отношения. Поскольку вообще была преподаватель-совместитель; вела в нашем единственном городском ВУЗе - филиале крупного столичного института - культуру речи; учила студентов тому, чего не существует уже лет восемьдесят... Но ладно.

Собирались обычно вчетвером. Сам Двинских - черный пиджак, темный джемпер, узкие джинсы, этакая Таганка прошедших времен; вопреки возрасту, в нем всё проглядывал изысканный столичный мальчик; из столицы он, собственно, и прибыл; приехал, можно сказать, на перекладных в наш городок, бросив там (в столице) свое будущее, за которое следовало бороться, а лучше сказать - драться; лезть по головам... Плюнул, хлопнул дверью, ушел, не прощаясь (так он обычно и поступал); и явился в маленький городок, получив разом квартиру, должность и ослепительную скуку - на вечные времена.

Близкий Димин друг - Андрей Светун - обычно заходил на огонек невзначай, но - чаще всего - задерживался, засиживался и сдержанно шутил, ласково блестя глазами. Андрей Андреевич Светун был нашим общим шефом (заместителем директора по науке, имелась тут у нас такая должность); шефом и, как я сказала, Диминым старинным другом. С двадцати лет, кажется, или раньше; с первого курса. Дружба эта прошла, по-видимому, несколько фаз - от взаимной мальчишеской увлеченности и взаимного же восхищения - до соперничества во всех решительно сферах. Восхищение со временем поубавилось, ну а соперничество - сохранилось... Оба - отличные профессионалы, блестящие собеседники; у обоих - красивые жены и умные поклонницы; оба сохранили юношескую легкость в движениях... Впрочем, всего названного у Димы Двинских было как бы чуточку больше, чем у его товарища; самую малость - но больше... Больше талантов, больше поклонниц... И хотя, строго говоря, и у того и у другого звездный час был в прошлом - азарт сохранился и поныне.

Третьим в компании был Витя Мякин, рыхлый юноша с кафедры общественных дисциплин. Заглядывающий к нам скорее всего по тому, что других - близких по возрасту - людей в институте не было. А были уважаемые преподаватели совсем уж преклонных лет.

Вежливый, апатичный, никогда не высказывающийся п р о т и в, но и не идущий на активное сотрудничество, он явно годился для будущей хорошей карьеры, что, наверняка, и подтвердил бы - если бы не одно обстоятельство. В двух словах об этом можно сказать так: Мякин исчез.

Тут мне придется кое-что пояснить и вернуться к событиям февральского вечера, а именно - вечера 22 февраля.


2.


Студенты бросили нам вызов. Конечно, это только так говорится - вызов... В общем, предложили помериться силами, что ли... И - к 8 марта обменяться т в о р ч е с к и м и п р о е к т а м и. Понимаю, выглядит это не слишком убедительно, но не надо забывать, что мы живем в маленьком, немного старомодном городке (не помню, упоминала ли я о том, что город - "закрытый"; и даже ныне, когда о иных подобных городах уже вовсю пишут газеты, наш "закрыт" по-прежнему - что одновременно является и предметом законной гордости, и объектом не менее законной иронии). Короче говоря, мы имеем некоторые особенности, включая и определенные - отчасти устаревшие - модели отношений. К примеру, отношений, между студентами и преподавателями. Творческое соревнование - такой вот милый, обнадеживающий пример.

Конечно, двигали студентами не столько творческие амбиции. Им хотелось заполучить накануне 8 марта большой зал в свое распоряжение. А город у нас маленький, деваться особо некуда - так что зал не пустяк, и, таким образом, игра стоила свеч.

Идея "творческого проекта" была проста. Коллектив студентов и коллектив педагогов обмениваются, так сказать, продуктами своего театрального творчества - жанр свободный, время произвольное, зрителей - как получится. Ну а 7 марта все завершается ночной дискотекой. Они выставят свою команду КВН - мы - неизвестно что; после чего

т а н ц у ю т в с е.

Вызов пришлось принять; причем Дима Двинских заметил, что у нас появляется счастливая возможность продемонстрировать им "кто есть кто". И, игнорируя наши возражения, добавил, что пусть они играют в КВН - ну а мы покажем им спектакль. Маленький, но любопытный спектакль. У него, мол, давно имеется одна мысль...

Я сказала:

- Они твою "мысль" не оценят. И никто не оценит. Разве что...

Я знала, что говорю.

Дима немедленно рассвирепел.

- Может, вначале выслушаешь? Ради разнообразия.

Я кивнула, поскольку слушать Двинских - одно удовольствие. Даже если он говорит полную чепуху...

Через полчаса я, а вслед за мной и явившийся на огонек Светун, а также Витя Мякин, у которого было "окно", выслушали Димину идею.

- "Песочный человек", - выговорил Дима с присущей ему великолепной небрежностью. - Эрнст Теодор Амадей Гофман.

- О! - вежливо заметил на это Светун, Витя же Мякин заморгал с испуганным видом и раскрыл свой ежедневник, погрузился в расписание будущих зачетов. Я - тоже молча - ждала продолжения. Сам по себе Гофман (в Диминых устах) не удивил меня; нечто подобное и должно было быть - нечто зловеще-красивое, красиво-зловещее... Знала я Диму Двинских не первый год, чему же было удивляться?

- Гофмана, - разглагольствовал, стоя у окна, Дима, - до конца не оценили современники и недопоняли потомки. Даже Хичкок, между нами говоря, пренебрег тем, что лежало под ногами!

Андрей Андреевич Светун вдруг вздохнул и выговорил:

- Гофман под ногами Хичкока.

Я не удержалась и добавила:

- Под лакированными штиблетами.

- "Песочный человек", - молвил Дима Двинских, сверкнув очами, но сдерживаясь, - полноценный триллер. Маньяк, ослепляющий детей.

- И взрослых, - вставила я, не удержавшись вторично. - Взрослые тоже слепы, поскольку не в состоянии разглядеть опасность и позволяют этому чудовищу приближаться к их детям.

Мое вмешательство неожиданно понравилось Диме. Что не помешало ему тут же перебить меня, поскольку - в принципе - он мог слушать только себя самого. Всегда.

- За спиной каждого из нас, - изрек мой товарищ, - стоит этакий Песочный Человек. И сыплет песок нам в глаза.

- Тогда, - заметил Светун, - он стоит не за спиной. На затылке глаз нет.

... потом, помнится, Дима что-то возразил - довольно резко. А Светун, сохраняя спокойствие, вновь пошутил. Сверкнул глазами из-под очков апатичный Мякин - вот что, интересно знать, его могло заинтриговать в споре о творении великого немецкого романтика? Я-то понимала: речь идет не о Гофмане. И даже не о будущем спектакле. С некоторых пор, хочу заметить, так между нами и повелось: говорим одно, имеем в виду - совсем другое. Вечное соперничество Димы Двинских и Андрея Андреевича последнее время кое-чем усугубилось; уже, наверное, месяца два Диму Двинских ежедневно дожидалась у входа в институт (выкуривала сигарету за сигаретой, сидя на перилах каменной лестницы) юная девица; нахальная, хорошенькая, нечесаная, как певица Земфира... Сам Дима Двинских делал вид, что, во-первых, ничего не происходит; во-вторых, он человек свободный (что было не совсем правдой; он был уже лет пятнадцать женат на красивой женщине по имени Динара, которая к Димкиным успехам относилась довольно меланхолически; и, кажется, прослышав о юной красотке, ограничилась замечанием, что это напоминает ей сюжет сериала "Первый ландыш" - имеется, по-видимому, такой сериал). Ну а Светуна барышня раздражала. И даже, наверное, не столько барышня, сколько друг - Дима Двинских; и тут, мол, опередил... "Бес в ребро?" - холодно ронял он, заметив, к примеру, что Двинских проводит по волосам расческой, на мгновение задержавшись перед маленьким зеркалом, прибитом к торцу шкафа. И вот теперь, в разговорах о будущем спектакле, мне так и слышалось: бес в ребро? Если же к названному прибавить недавнюю награду, которая была вручена Диме (серьезная правительственная награда) - то становится окончательно ясно: давняя дружба не то чтобы распалась, но определенно дала трещину. А вот с Витей Мякиным отношения Светуна, как это ни странно, наоборот, словно укрепились. С Витей Мякинным, похожим на вечного перезрелого юнца, Андрей Андреевич с некоторых пор разговаривал с подчеркнутой доброжелательностью, внимательно заглядывая в глаза Мякина, скрытые толстыми стеклами очков. Что Светун рассчитывал прочитать в этих глазах? Теряюсь в догадках...

Однако придется вернуться к Гофману, к страшной сказке о Песочном Человеке. Дело в том, что, в итоге, ничего лучшего мы не придумали. То есть - ничего лучшего, чем постановка версии "Песочного Человека" к 8 марта... Ни У Светуна, ни у Мякина других предложений не нашлось; ну а я люблю Гофмана - в любое, так сказать, время года.

Так что вечером 22 февраля мы собрались на первую репетицию. И, честно говоря, мне и в голову не могло прийти, что фантазии великого писателя, который, кажется, сам имел сходство с маленьким ироничным магом, сделаются реальностью... Самые зловещие из этих фантазий...


3.


Витя Мякин исчез 22 февраля, сразу после репетиции будущего спектакля.

Что можно сказать о самой репетиции? Очень немногое, пожалуй; и в первую очередь, то, что названная репетиция была первой и последней. Иначе говоря - единственной. Не потому ли какие-то детали я помню довольно отчетливо? Помню Диму Двинских - режиссера - рассуждавшего о причудливой смеси обывательского и романтического мировоззрения в сочинениях Гофмана; помню вежливо внимавшего ему Светуна, бросающего осторожные взгляды на часы - не пора ли, мол, переходить у делу? К репетиции?

Я слушала Диму с удовольствием и безотчетной грустью; самое трогательное, подумалось мне тогда, - бесполезность и обреченность нашей затеи. Что, что может получиться из всего этого? Литературный монтаж? Но это катастрофа, это хуже, чем ничего...

Двинских, впрочем, говорил, игнорируя реальность. Толковал нам о смысле импровизации; потом, не совсем к месту, заметил, что спектакль - это всегда зрелище... (и какое, спрашивается, зрелище ждет наших зрителей? Четверо преподавателей средних лет на старенькой сцене? Зрелище, ничего не скажешь...).

Внезапно, бросив рассуждения на полпути, Дима Двинских сказал:

- Задавайте вопросы.

И прибавил, что вопросы должны быть обязательно.

Мякин, который что-то помечал в толстом коричневом ежедневнике, вдруг заерзал, мы все посмотрели на него. В выпуклых стеклах Витиных очков отражался слабый верхний свет.

- Мне, - молвил Мякин, - нужно подготовить график консультаций.

- Да? - спросил Светун смущенно.

Мякин оробел еще более.

- А после праздников сдать, - с неожиданной твердостью докончил он.

Я взглянула на Диму Двинских. Мне показалось, он немного побледнел. Мне стало ужасно жалко Диминых усилий, и я сказала:

- В чем проблема? Надо идти - иди. У меня лично, - прибавила я поспешно, - времени сколько угодно. А как вы, Андрей Андреевич?

Выяснилось, что Светун временем располагает, Дима Двинских - тоже. Короче, мы остались втроем, ну а Витя Мякин ушел, неся на лице невыразительную отстраненную улыбку.

Я мимолетно взглянула на часы, было без пятнадцати восемь.

За Мякиным затворилась тяжелая дверь в актовый зал, и больше мы его не видели. Ни мы, ни кто-либо еще, исключая (что стало известно позднее) дежурную на входе. Мякин, как уверяла она, покинул здание института; причем случилось это довольно поздно - примерно в десять часов вечера (следует отметить, что наша репетиция закончилась в десятом часу; так что Мякин покинул здание после нас).

- А может, и чуть позднее, - добавила дежурная неуверенно. - Студенты-вечерники уже разошлись...

- Шарф был завязан кое-как, - задумчиво высказалась она. - А на улице - холод... Так что я ему даже заметила, чтобы лучше завязался...

- А он? - задали вопрос наблюдательной дежурной.

- Промолчал, - был ответ. - Сбежал по ступенькам ко входу, и всё. Спешил, видать, очень, чуть не упал - мимо ступеньки ногу поставил!

Видимо, следует добавить, что Витя Мякин не вернулся в свою однокомнатную квартиру (ключ от которой в указанный день, 22 февраля, оставил соседке: в квартире должны были проверять газоснабжение или что-то в этом роде).

- Не брал ключ, - твердо доложила соседка. - Ждала, спать не ложилась до 12 часов. Удивилась очень: Витя не из тех, кто может загулять...

Не появился Мякин и ни у кого из своих немногочисленных знакомых. А главное - после выходных не прибыл на работу.

Получалось, сбежал человек по каменным ступеням своего родного института - и растворился в серой февральской мгле.


4.


Больше мы с Димой не говорили о Гофмане. Не потому, что внезапно охладели к Диминой затее; а просто у нас обнаружилась другая тема для разговора. Кое-что произошло и разом отодвинуло наши творческие планы на потом. Песочный Человек вернулся туда, где и жил: на страницы Гофмановских сочинений. Впрочем - вернулся ли? Я смотрела на побледневшее, озабоченное лицо своего товарища Димы Двинских и ломала голову, чем, в конце концов, он так с и л ь н о встревожен? Что за причина? Я никак не могла поверить, что все дело во временно отсутствующем (так я полагала) нашем приятеле и коллеге Вите Мякине. Какая-нибудь причина найдется; что-то такое, что никому из нас просто не пришло в голову! Так я рассуждала и - в некотором смысле - оказалась права. Причина отсутствия Мякина лежала в той области, о которой ни один из нас, действительно, не думал. Кроме, разве что, одного человека...


Как и неделю назад, мы - я и Двинских - вновь сидели в пустом актовом зале. Изрядное, ничем не занятое пространство вокруг нас словно подчеркивало изолированность от возможных свидетелей. Поводом для встречи служил, вроде бы, спектакль - вернее, наши вяло идущие работы в указанном направлении. Но это был повод, я нисколько не сомневалась. Я знала Диму немало лет и ясно видела, что сейчас - меньше, чем когда-либо! - его занимали творческие проблемы. Что-то, как я уже сказала, беспокоило моего товарища, угнетало.

Я вздохнула, надоели мне мрачные прелюдии.

Пожав плечами, я высказалась прямо:

- Не могу поверить, - сказала я, - что ты терзаешься по поводу Мякина. Найдется он, вот увидишь. И причина наверняка окажется тривиальной...

Тут Дима Двинских бросил на меня странный взгляд.

- Найдется, - сказал он, помолчав, и сунул в рот сигарету. - И искать недалеко.

- Извини? - сказала я.

- Я имею в виду, Витек совсем рядом. Если тебе интересно мое мнение.

- Интересно, - сказала я хмуро. - Но мнение, а не темные и таинственные намеки.

Двинских вытащил изо рта сигарету и для чего-то осмотрел ее, а потом снова сунул в рот. Убедился, что так и не поднес к ней зажигалку.

- Никаких намеков, - сказал он, бледно улыбаясь. - Мякин - здесь. В здании, я имею в виду.

Тут мы, естественно, обменялись взглядами.

- В здании, - повторила я.

Мне сделалось не по себе. От тона, каким были сказаны эти слова; от Диминого угрюмого и растерянного вида; а главное - от самой сути! Что, в конце концов, он хочет сказать? На что намекает? На то, что Мякина связали, засунули в рот кляп и спрятали от глаз людских обиженные студенты? И держат в заложниках - до тех, надо полагать, пор, пока не проставит зачет?!

Усмехнувшись, я высказала всё это вслух.

Дима Двинских выслушал меня довольно внимательно. Казалось, он всерьез обдумывает подобную дикую возможность...

Наконец он сказал:

- Мякин в институте, чуть позже я объясню, почему так думаю. Но дело не в том. Он в институте, но - по моему мнению - к большому сожалению, не заложник, а покойник.

Я вздрогнула.

- Покойник, мертвец, - повторил Двинских довольно равнодушно. Так, будто чудовищное заявление не было для него новостью, а знал он обо всех этих делах давным-давно... Знал - и притерпелся, что ли...

- Я понял это почти сразу после того, как Витек исчез. Практически на следующий день после первой репетиции.

Я удивилась.

- Ты хочешь сказать, как только Мякин не явился в срок домой? И, соответственно, на работу?

- Вот именно.

Я потерла рукой лоб. Соображаю я не очень быстро - если речь не идет о литературном тексте. Игра "крестики-нолики" со школьных лет у меня, кроме раздражения, ничего не вызывала. Не говоря о шахматах и прочих премудростях. Но даже моей сообразительности хватило на то, чтобы кое-что сопоставить.

Стараясь унять легкую дрожь в руках, я задала Двинских два вопроса. Во-первых, спросила, на чем основывается его уверенность, что Мякин... ммм... умер? К тому же, умер тут, в стенах института? Ну а второе, само собой: почему, черт возьми, он помалкивает о своем открытии? То есть почему молчал до сих пор?

Дима Двинских наконец зажег свою сигарету, а потом оглядел меня, как какое-нибудь чудо-юдо. Казалось, он никак не может поверить, что взрослый человек способен задавать такие глупые вопросы, как задала ему я.

- Не умер, - наконец сказал Дима, и мне послышались в его голосе неуместные ворчливые нотки. - С чего ему было умирать, тем более - умирать так т а и н с т в е н н о? Витя Мякин был убит, это факт. Хотя я пока ничего не могу доказать.

- Во всяком случае, - поколебавшись, добавил Двинских, - он не покидал здания института 22 февраля. Я имею в виду тот день, когда мы репетировали Гофмана.

Я вздохнула. Мне хотелось сказать, что никакой репетиции не было, а были одни разговоры... Но вовремя сообразила, что сейчас нечего толковать об этом. Всё, проехали. Сейчас куда важнее другое.

- А что, - спросила я осторожно, - ты видел Мякина после 22 февраля?

Двинских нетерпеливо взмахнул рукой. Потом вскочил, пересек зал, забежал за сцену и вернулся с ржавой банкой из-под гуаши. Как она оказалась там, за сценой? У меня даже мелькнула короткая мысль, что эта банка - в е щ е с т в е н н о е д о к а з а т е л ь с т в о... Но это была просто пепельница; вернее, то, что Дима использовал в качестве пепельницы.

Он ткнул в банку докуренную сигарету и тут же полез за второй.

Затянувшись, Дима Двинских сказал:

- Никого я не видел. Но обнаружил у себя на кафедре одну вещь, которой там никак

н е д о л ж н о б ы л о б ы т ь. У меня на столе лежал ежедневник Мякина с графиком его зачетов и всем прочим. Короче, ТОТ САМЫЙ БЛОКНОТ.

- Да ну, - выговорила я растерянно.

Я знала, о чем речь. Педант Мякин вечно таскал с собой свой рабочий блокнот. В некотором роде, это сделалось даже объектом шуток его коллег. Он таскал его не только на совещания или оперативки, но и в столовую, а может, и в туалет... Чтобы не упустить чего-то важного в своем рабочем графике!

- Возможно, - заметила я неуверенно, - произошло чудо? Я хочу сказать, все мы не без слабостей, и Витя просто-напросто забыл блокнот?

- Отлично, - проговорил Двинских быстро. - Забыл. Причем - у меня на столе. В то время как - если т ы не забыла - у него имеется собственный стол и собственный кабинет.

- Наплевать, - сказала я сердито. - Пусть. Но причем тут то, о чем ты толкуешь? Я имею в виду смерть Вити?

Дима сощурился сквозь сигаретный дым и бросил на меня один из тех взглядов, какие он имел обыкновение бросать на своих студентов. На дураков-студентов.

- Объясняю, - произнес он и ткнул вторую сигарету в банку из-под гуаши. После чего, не сводя с меня иронического взгляда, начал загибать пальцы.

- Первое - этот идиотский блокнот. Мякин вертел его в руках всю репетицию, потом - ушел. Как раз для того, чтобы разобраться с графиком зачетов - иначе говоря, зная Мякина, можно быть уверенным: блокнот он из рук не выпускал. Кстати, 22 февраля перед уходом домой я блокнота на столе не видел.

- Возможно, не заметил? - вставила я.

Двинских реагировал так, будто я нанесла ему настоящее оскорбление.

- Не заметил? Благодарю покорно. Это как же "не заметил", когда я никогда в жизни не пользовался ежедневниками?! И вдруг "не замечу" у себя на столе это канцелярское диво? Так что на следующий день (сразу после своего открытия) я начал размышлять.

Тут Двинских не удержался и сделал театральную паузу.

- Я начал размышлять, и сопоставлять. Ежедневник Мякина (с одной стороны) - и остальные известные факты - с другой.

- Что же тебе известно?

- То же, что и тебе! - немедленно реагировал Дима Двинских. - Только, в отличие от тебя, я делаю из совокупности данных определенные выводы.

- Ладно, - сказала я кротко. - Валяй. Рассказывай, что за выводы.

Мнительный Двинских оглядел меня с подозрением (ему справедливо послышались в моем вопросе иронические нотки), а потом заявил.

- Я уверен... почти уверен, что 22 февраля Витя Мякин не покидал института. Основание? Дежурная НЕ видела Мякина, вот и основание.

- Как же не видела? - спросила я. - Она ведь, как я помню, подробно описала уход Вити из здания.

- Она, - перебил меня Дима, - описала, как здание покидал человек, закутанный в шарф Мякина и одетый в его куртку. Человек, который почему-то не сказал ни слова, даже не попрощался (что странно для нашего воспитанного юноши); шарф на этом человеке был завязан, по выражению дежурной, "кое-как" - это у аккуратиста Вити! Причем, как я слышал, он почти закрывал Витину физиономию... "Одни глаза в толстых очках" - так отметила наша свидетельница тетя-дежурная Галина Прохоровна. А она, между прочим, из тех свидетельниц, что замечают номер проехавшей мимо машины - так, на всякий случай... Кстати! Помнишь ли ты такое ее заявление: Мякин так торопился, что чуть не сломал ногу, ступив м и м о ступеньки?

- Ну и что? - спросила я нетерпеливо.

- Ты когда-нибудь примеряла чужие очки?

- Давно. В детстве. Теперь мне своих хватает.

- То есть понимаешь, что в чужих очках ты слепнешь. Видишь хуже некуда. Лучше идти с завязанными глазами, чем в чужих очках!

- Допустим.

- Это факт. Ну а очки Мякина - вообще особый разговор. Это очки с двойными стеклами, которые практически никому не подходят...

- Ладно, ладно...

- Человек в Витькиной куртке, шарфе и очках был не Витька.

- А, - сказала я. - Человек, похожий на Генерального Прокурора...

- Да неужели ты не видишь, что кто-то устроил маскарад? - произнес Дима Двинских.

- Ради бога, зачем?

- Затем, чтобы уверить нас: в десять часов вечера Витя Мякин был еще жив. Живым покинул институт.

Я подумала немного. В шахматы, как я уже говорила, я играть не умею. Даже с "крестиками-ноликами" бывают проблемы... Но иногда я с большим удовольствием читаю хорошие детективы, и вот в красивой Диминой схеме (точно взятой напрокат из детективного романа) я нашла пару уязвимых мест.

- Если кто-то намеренно переоделся в Мякинские вещи, то сделал он это плохо, - сказала я. - Даже ты вот сразу разгадал подмену...

- Даже? - надменно повторил Дима.

Не обращая внимание на это замечание, я продолжала.

- Понимаешь, с одной стороны, нас, якобы, уверяют, что Мякин покинул институт. А с другой - его ежедневник находится на твоем столе. И ясно показывает тебе, что Витя никуда не уходил.

- Поняла? - нетерпеливо произнес Дима. - То-то и оно. Он никуда не уходил (однако отсутствует!); а его ежедневник на моем столе. То есть если кто и знает о его отсутствии, то это я. Интересно?


5.


- Интересно, - помедлив, выговорила я.

Я напряженно думала, пыталась понять: кому и для чего хочется соединить исчезновение Вити Мякина с Димой? Собственно, навести самого Двинских на мысль, что связь - имеется? Но, с другой стороны, дурацкий мякинский ежедневник на Димином столе мог быть замечен кем угодно... Хотя это вряд ли! Нет, скорее КТО-ТО настойчиво убеждал Диму Двинских... В чем, в чем? Наспех я сформулировала это так: "я знаю, что вы сделали прошлым летом". Нечто в этом роде. Смысл? Смысл может быть только один: заставить Диму действовать. А действуя - торопливо додумала я - действуя - угодить в ловушку. В расставленную ловушку, о которой позаботился тот, единственный человек, кто об исчезновении Мякина знал всё. По уверению Двинских, убийца...

Я спросила:

- Что ты намерен предпринять? На мой взгляд, - поспешно добавила я, - тебе следует отнести ежедневник в милицию.

Дима Двинских молча вертел в руках ключи. Минуты две назад он достал их из кармана джинсов - два ключа на железном кольце. Явно не от дома и не от кафедры. Потому что ключ от кафедры математики я знала - это был маленький ключ, не нацепленный ни на какое кольцо. А тут были два увесистых ключа, мне неизвестных. От квартиры таких тоже не бывает, поскольку неудобно таскать с собой...

- От каморки Синей Бороды? - позабыв про милицию, куда рекомендовала обратиться Двинских, спросила я, усмехаясь.

Но Дима услышал мои первые слова.

- Я отдам ежедневник, - спокойно сказал он. - Но только после того, как кое в чем разберусь. Не раньше.

- Почему? - спросила я сердито.

- Не люблю, когда меня принимают за дурака.

Я разозлилась. Нашел время играть в сыщика и убийцу!

- А как насчет обвинения в убийстве?!

- Ерунда, - сказал Дима. Но я заметила, что он слегка побледнел. Как видно, сам сообразил, куда клонит неизвестный, подкидывающий на стол чужие ежедневники.

- У меня, - помолчав, продолжал Двинских, - нет мотива.

Я вздохнула. Я уже говорила, что читаю детективы, и вот кое-какой (пусть и литературный) опыт у меня имеется.

- Мотивов на сегодняшний день нет ни у кого. То есть отсутствуют в и д и м ы е мотивы. Ну, кому, скажи на милость, мог помешать наш Мякин? Тем не менее, кто-то (если принять твою версию) избавляется от него, потом переодевается в его одежду, стряпает ложное алиби и вводит в заблуждение свидетелей, а потом пытается побудить тебя к ответным шагам. Потому что ежедневник Мякина на твоем столе не что иное, как попытка втянуть тебя в историю с исчезнувшим Витей! Так что повторяю: лучше не поддаваться на провокацию, а действовать, как разумный человек. То есть пойти и отнести ежедневник в милицию. А заодно и рассказать там о своих предположениях.

Мой товарищ внимательно выслушал меня и кивнул, соглашаясь с моими доводами. Но сказал не совсем то, на что я рассчитывала.

- Так и сделаю, - выговорил Дима, продолжая вертеть ключи. - Только кое-что проверю.

Выходило, мои доводы были приняты к сведению - но и только. Ничего существенно они не поменяли.

Я бросила взгляд на ключи и неизвестно почему вдруг ощутила тревогу.

- От каморки папы Карло? - опять через силу пошутила я.

Двинских шутку игнорировал.

- От 101 аудитории, - сказал он озабоченно. - Собираюсь туда заглянуть.

Я удивилась.

- 101-ая - это в подвале? - уточнила я.

- Вот именно.

- Да ведь там склад. Вернее, свалка, именуемая складом.

- Сам знаю.

Подумав, я высказалась:

- Может, объяснишься? С какой стати ты намерен шариться по подвалам?

- Понимаешь, - выговорил Дима, - у нас на кафедре сейчас бываю я один. - Не считая тебя, когда есть лекции. Обе наши математические дамы отсутствуют: одна в отпуске, другая в больнице.

- Ну и что? - сказала я нетерпеливо.

- А то. Ты мне оставляла информацию?

- На доске? - спросила я. Я сразу поняла, о чем речь: о доске, на которой всякий зашедший на кафедру может чиркнуть фломастером записку для хозяев.

Двинских, глядя на меня, кивнул.

- Да нет, - сказала я. - Зачем? Мы с тобой и так беспрерывно видимся, переписка не требуется.

Мой товарищ кивнул вторично.

- Однако, - сказал он, - кто-то воспользовался доской. И, поскольку на кафедре бываю сейчас я один (а у тебя сегодня лекций нет, так что в институте ты могла и не оказаться), то записка может быть адресована только мне.

Я спросила:

- И что же там было написано? Не ходите на болота ночью?

Двинских бросил на меня неодобрительный взгляд.

- Там было написано: "Аудитория N101". Больше ничего.

Я вздохнула.

- Почерк, естественно, незнакомый?

Дима пожал плечами, потом сказал:

- Черт его знает. Я уж забыл, как выглядит какой бы то ни было почерк. Вечно смотрю в компьютерные распечатки...

- Надпись-то стер?

- Нет. Хочешь взглянуть?

- Неплохо бы.


Через пару минут на кафедре математики мы, два взрослых человека, два преподавателя, стояли перед металлической доской и разглядывали короткую записку.

- Что, - уныло повторил Двинских мой вопрос, - почерк знакомый?

- Не почерк. А стиль.

- Какой же тут стиль?

- Странно сокращено слово "аудитория". Не типично. Обычно пишут "ауд.". А тут - "аудитор.".

- И что? - спросил Двинских нетерпеливо.

- А то. Писал не преподаватель, точно. Ни ты, ни я так бы не сократили. Так пишет народ малограмотный, скорее всего - вчерашние школьники. Или школьницы...

- А что, - ядовито уточнил Дима, - половые признаки ты тоже разглядела?

- Просто пришло в голову, не барышня ли твоя назначает тебе свидание?

Тут настало время проявить сообразительность моему товарищу:

- Свидание! - заметил он. - А время не указано.

- Пожалуй.

Я вынуждена была согласиться.

- Но в таком случае...

- В таком случае, - перебил меня Двинских, - она (если это она, конечно), - просто привлекает мое внимание к этому подвальному помещению. Интересно?

Я немного подумала.

- На твоем месте, я бы остереглась.

- Это еще почему?

Я сказала с раздражением:

- Непонятно? По-моему, так очень просто. Не знаю, что уж за беда приключилась с нашим Витей... И точно ли он помер... Но кто-то настойчиво - настойчиво! - привязывает к этой истории тебя. Предпринимает попытки... Да и вообще!

Тут я на минуту умолкла и сердито посмотрела на Диму Двинских.

- Подвал, подумать только! Ты собираешься идти в подвал. Надеешься кого-то найти?

Дима сказал неохотно:

- Допустим.

- Что же, - спросила я запальчиво, - пойдешь один?

- Я не боюсь мертвецов.

- А как насчет живых? Если все соответствует твоим предположениям, то кто-то ведь угробил Витю? И этот КТО-ТО жив...

Двинских пожал плечами, на лице его появилась напряженная улыбка.

- Прекрасно. Сходим вместе, если ты не против. - Тут Дима полез за сигаретами.

Я была не против.

Была половина девятого вечера. И была пятница, прекрасный день, когда лекций в институте почти нет, и занимается только пара групп вечерников. И те на третьем этаже.

Первый этаж, по которому мы шли, направляясь в подвал, был слабо освещен лампами, горевшими через две. Скорбный, черт возьми, путь! "Я увожу к отверженным селеньям"...

Мой товарищ бодро вышагивал. Но на лице его бодрости было маловато. Он шел молча, как и я, и угрюмо глядел перед собой.


6.


Подвальные помещения института - любопытное место. Если вы там не бывали ни разу, можно гарантировать, впечатления вам обеспечены. Наш подвал - это, скорее, подземный этаж. Он просторен и продолжителен, и даже имеет что-то вроде главной улицы. По этому центральному проходу проложены узенькие рельсы, наводящие на мысль, что когда-то тут кипела работа. Сейчас, в общем, нижние лаборатории тоже не простаивают; но рельсы давно уж сделались чем-то вроде музейного реквизита, никакие вагонетки, груженные сырьем, по ним не бегают.

Что еще можно добавить? Потолки тут низкие, шаги, естественно, гулко разносятся по помещению, а концы этого длинного, как проспект, коридора, съедены мглой.

Когда мы спускались по лестнице, ведущей в подвал, я усмехнулась. Мне нисколько не было весело, но приходилось бодриться. Раз уж хватило ума участвовать в идиотской экспедиции...

- Могу себе представить, - заметила я беспечным голосом, - что подумают коллеги, если вдруг наткнуться на нас здесь.

- Коллеги? - рассеянно отозвался Двинских. - Никаких коллег нет. Институт практически пуст, не считая пары лаборантов да нескольких вечерников. Хотя и те, наверное, уже разошлись.

Я вздохнула, потом сказала:

- Как я ходил страху учиться. Есть такой рассказ, Герцена, кажется...

- Ты спутала. Герцен написал "Былое и думы".

Так мы подбадривали друг друга и самих себя. Убеждали, что действовать вопреки здравому смыслу вовсе не губительно, а наоборот - полезно. В исключительных случаях...

101-я аудитория (вернее, лаборатория) находилась в левом крыле, в самом конце коридора. Эта аудитория, как я уже, кажется, упоминала, давно не использовалась по назначению, а была чем-то вроде склада. И свалки. Помню, несколько лет назад, затеяв со студентами очередной (неосуществленный) проект студенческого театра, мы - по прошествии времени - свалили в сто первую все, что осталось от мертвого проекта: куски декораций, костюмы, какие-то старые, побитые молью, меховые воротники... Устроили там склад. Кладбище. Как я ходил страху учиться.


- Слушай, - вдруг произнес Двинских и остановился. - Я, кажется, оставил ключи.

- Чепуха, - выговорила я. - Ты беспрерывно вертел их в руках.

- Ну да, вертел, а потом полез за сигаретами и положил на соседнее сидение. В зале.

И тут я испугалась. Не знаю почему. Скорее всего, причина все в тех же детективных романах, которые я читаю. Я ясно представила, как Двинских сейчас отправится за ключами в актовый зал, а я останусь его дожидаться. Как буду торчать в этом пустом коридоре и прислушиваться к звенящей тишине... а потом мне померещится какой-то звук... Неопределенный, но отчетливый... Шорох... или стон? Я непроизвольно схватила Двинских за рукав.

- Ты что? - удивленно спросил он.

-Тише! - сказала я. А потом указала рукой во тьму коридора.

- По-моему, - шепотом произнесла я, - сто первая открыта. И там кто-то есть.


Всё, что произошло дальше, я считаю самыми неприятными минутами в моей жизни. В богатом воображении (подумалось мне мимоходом) нет ничего хорошего. Это оно заботливо предоставляет нам комплект дурных предчувствий и темных знаков. Рождает глухие шорохи и неясные вздохи. Наводит на мысль о темном незнакомце, что подстерегает неосторожных гостей, а потом сыплет им в глаза горсть песка. Песочный человек собственной персоной!

Дима Двинских едва слышно присвистнул.

- Открыта, - пробормотал он, и я поняла, что он также разглядел полуотворенную дверь в сто первую комнату. Каморку Синей Бороды. Прибежище нашего злодея.

Дима Двинских махнул рукой (чтобы я следовала за ним) и направился в конец коридора. Я пошла за ним, пытаясь вспомнить, как по мобильному вызвать милицию. Или скорую? Какие-то дополнительные цифры?

Стараясь не запнуться об узкие рельсы, я уже ясно видела, что наша дверь полуоткрыта. От сто первой нас отделяла пара шагов. И вдруг погас свет. Я замерла, боясь подать голос. Я попыталась найти Димин рукав и уцепиться за него. Я очень испугалась.

- Понял! - довольно громко выговорил Дима. Судя по голосу, нас разделяли несколько шагов.

И тут раздался громкий звук, точно на пол попадали осколки разбитого стекла.

В оцепенении я молча стояла в темноте. В голове моей реял страшный Песочный Человек, мастеривший очки, - десятки, сотни стеклышек... Этот тип притворялся торговцем стекляшками, а на деле был уродом и убийцей... В темноте наконец вспыхнуло крохотное пламя. Двинских щелкнул зажигалкой и крикнул мне откуда-то из глубины этой проклятой тьмы:

- Иди сюда! Только осторожно, тут человек.

- Живой? - спросила я шепотом.

Ответ, который я услышала, снова парализовал меня.

- Один вряд ли. Судя по запаху. А вот второй...

В темноте коротко всхлипнули. Тонким девичьим голосом.

- Погоди, найду выключатель, - сказал Двинских. И через короткое время зажегся свет. Окончательно.


7.


На короткое мгновение я ослепла. А когда открыла глаза, мне показалось, что я очутилась на незнакомой сцене. На сцене, где что-то происходит... какой-то страшный спектакль.

Вдоль стены, которая открылась глазам, стояла старая декорация с изображением леса (масляная зеленая краска) и деревни на холме (коричнево-охристое решение). Слева и справа были навалены многочисленные рулоны и старые - кверху ножками - стулья. Ну а на фоне этого театра абсурда я увидела картину, которая слабо согласовывалась с мирной деревней и с зеленым мультипликационным лесом. Прямо на полу, перегородив длинными ногами вход и упираясь спиной в гору старой мебели полусидела-полулежала девица с окровавленной щекой и распухшим юным лицом. Совсем молоденькая, дитя. Певица Земфира из местных, та самая, что положила глаз на нашего Дмитрия Анатольевича. На Диму Двинских. Это она всхлипывала тонким голосом и с ужасом смотрела на кровь, в которой были вымазаны ее пальцы. Вид у нее был страшноватый, но вполне живой. Я перевела дух и посмотрела дальше, в темный угол. Из угла торчали ноги в ботинках. Как у поломанного манекена, продумала я растерянно. А в воздухе - и это, пожалуй, было самое страшное, стояла непереносимая вонь.

Зажимая нос, Двинских полез, раздвигая старый реквизит, к этим ногам.

- Не трогай, - сказала я слабым голосом. И наклонилась к окровавленной девице.

- Встать можете?

Девица вскинула на меня заплаканные очи.

- Сука, - проговорила она внятно.

Я вздрогнула.

- Не вы, - объяснила пострадавшая. А потом махнула рукой в сторону низкого окна, многочисленные осколки от которого валялись на полу.

- Я уже тут вспомнил, когда погас свет, - сообщил Двинских. - Догадался. У нас это окно должно было всю неделю стоять без решетки и без сигнализации. В связи со сменой старой решетки на новую. Мог бы сразу сообразить. От тела ему все равно избавляться пришлось бы. Не тащить же через коридор. А так - пожалуйте: свободное окно. Спокойно открыл бы, вытащил, запихал в машину - и привет! Ищите. Но вот пришлось бить стекло. Из-за нас. Некогда было открывать заржавевший шпингалет. А ты как тут оказалась? - без паузы задал Дима вопрос раненой девушке.

- Никак, - хмуро откликнулась девица. И, помолчав, добавила, игнорируя логику: - Из-за вас.

Я бросила на Двинских взгляд и с удивлением обнаружила, что он страшно смущен. Как будто тут, в этом вонючем подвале, с мертвецом и окровавленной девушкой, с разбитым стеклом и удравшим преступником, - самым важным был именно этот факт: юная девица явилась на свидание с ним, Двинских... девица, которая теперь из-за него переносила истинные муки!

Девушка смотрела на Диму во все глаза, Дима отводил взволнованный взор, а я вдруг поняла, что спектакль застопорился. Что Песочный Человек - удрал, а встреча влюбленных происходит на неподобающем фоне.

Я сказала:

- Помоги ей встать.

На ноги в углу я старалась не смотреть.

Тот, чьи ноги были видны из-под груды старья, пролежал в этой каморке неделю. И страшный дух не оставлял сомнений: спасать его поздно.

Я и Дима помогли девушке встать на ноги и вывели ее из помещения.

На кафедре математики мы уложили пострадавшую на короткий диванчик и позвонили в милицию и скорую.

История с исчезновением, переодеванием, записками и сбежавшим убийцей стремительно катилась к завершению.


8.


Наша Земфира пролежала в больнице семь дней. За это короткое время печальная история окончательно перестала быть тайной. Земфира, которую на самом деле звали Лиля Постник, несчастная, ненакрашенная и лишенная возможности курить, выложила нам то, что знала. Нам - то есть мне и Диме, явившимся в больницу навестить безрассудную барышню.

До нас Лилю уже посетили мама и следователь. А также один знакомый мальчик, который принес букет хризантем. Он выскользнул из палаты сразу перед нашим приходом, и я толкнула Диму Двинских в бок: "Соперник!". Двинских фыркнул в ответ, но нахмурился. Он терпеть не мог соперников, даже таких неоперившихся, как кавалер Земфиры.


Угрюмо глядя прямо в лицо Диме Двинских, Лиля сначала заявила, что нечего ее навещать, она, мол, и так не скучает; потом, не делая паузы, потребовала сигарету. Короче говоря, обнаглела в этой своей палате номер шесть... Подумав немного, Двинских молча приоткрыл окно, оглянулся на дверь и протянул девице сигарету. Та тут же закурила, как они все, нервно затягиваясь.

Я спросила:

- Болит голова?

- Так, - молвила пострадавшая неопределенно.

Отвечала мне, а сама не отводила глаз от своего героя. Глядела исподлобья - точь-в-точь трудный ребенок из постсоветского кинофильма.

- Лиля, - сказала я со вздохом (потому что оробевший Двинских все никак не мог начать разговор). - Для чего ты отправилась вечером одна в подвальную аудиторию? Тем более, - поколебавшись, прибавила я, - у тебя, судя по всему, имелись определенные подозрения?

- Не подозрения, а я точно знала, - заявила Лиля Постник хрипловатым голосом певицы Земфиры. - Потому что неделю назад ВСЕ выходили из института один за другим... Кроме него.

Мы с Двинских обменялись взглядами.

- Кроме кого?!

- Не вышел только Светун Андрей Андреевич. А как такое могло произойти?!

- Стоп, - сказала я. - Давай-ка, Лиля, по порядку. Конечно, если не очень болит голова.

Земфира махнула рукой.

- Не очень, - сказала она хмуро. Потом, помолчав, объяснила.

Тогда, 22 февраля - то есть в день репетиции и в день исчезновения Мякина, она, как обычно курила на перилах около входа в институт.

- Ждала... его! - несколько вызывающе пояснила девица, махнув сигаретой в сторону Димы Двинских.

Однако, когда Двинских - в числе последних - покинул здание, Лиля Постник к нему не подошла. Почему? Ну, почему... Не решилась, во-первых. Да и не для того ждала. А просто (как простодушно поведала девушка) ей хотелось посмотреть, с кем он отправится домой.

Я сдержала удивление.

- Посмотрела?

- Угу. Он был один.

Земфира прикончила сигарету и оглянулась, куда бы ее выкинуть. Я молча приняла окурок и, не найдя ничего более подходящего, чем окно, выкинула его в снежный больничный дворик.

- Потом, - угрюмо продолжала Земфира, - я всё сидела на перилах. Настроение было отвратительное, домой не хотелось. В институте уже погасли почти все окна, когда мимо проковылял Мякин. Весь закутанный, как будто на улице 40 градусов мороза. Потом вышел кто-то еще... Но Андрей Андреевич Светун так и не появился. Хотя в тот вечер я об этом не думала. А вспомнила через несколько дней, после выходных. Когда стали искать Мякина. Тогда-то мне и пришло в голову, что я бы не удивилась, если бы пропал не Мякин, а Светун. Потому что Мякин из института выходил, ну а Светун - нет. Что же, подумала я, он там все праздники торчал? Короче, я удивилась. И стала приглядываться к Андрею Андреевичу... так, на всякий случай.

- Следить? - прямо спросила я.

- Ну. То есть не совсем. Мне ведь на Светуна плевать, только... - тут девица помялась, а потом неожиданно брякнула:

- Он, Дмитрий Анатольевич, вас ненавидит. Я точно знаю. Даже на лекциях...

- На лекциях? - спросили разом я и Дима. Мы, кажется, оба были удивлены, искренно.

Лиля нахмурилась.

- Наезды всякие... вроде шутит, но так, что всем понятно. Вы, будто бы, как преподаватель начали (она наморщила лоб)... сдавать. Так он заявляет.

Дима вспыхнул. Но вымолвил сдержанно и глядя поверх перевязанной лилиной головы:

- Неужели? Очень интересно.

- Короче, я стала за ним следить. Не знаю зачем. На всякий случай. Да и непонятно было - куда он подевался 22 февраля! А в тот день, когда я написала записку на кафедре, я случайно расслышала разговор Андрея Андреевича с этим мужиком, что вечно на всех орет...

- С завхозом! - догадался Дима Двинских.

- Ага. Так вот: они на крылечке курили и обсуждали, что в подвале будут менять решетки. Андрей Андреевич еще дополнительно поинтересовался, в каких именно подвальных аудиториях будут менять в первую очередь. Ну а этот горластый сказал, что начнут со 101-ой... Причем - прямо сегодня. И что, мол, одну ночь сто первая простоит и без решетки, ничего там красть...

- Я, - сообщила Лиля Постник, - все смотрела на Светуна... И тут подумала - лажа, конечно... Но все равно подумала: а вдруг Светун что-то прячет в этой сто первой аудитории? А то он так обрадовался, аж засветился весь, когда услышал про то, что аудитория будет без охраны. Короче, я зашла на кафедру да и написала на доске. Так, на всякий случай. Думаю: пойдете или нет - дело ваше. А сама схожу по-любому. Так и решила.

Тут Лиля Постник бросила на Диму свой очередной - исподлобья - взгляд. Мой товарищ разомкнул уста.

- Чудно, - сказал он. - Лучше и придумать нельзя. А если бы мы не пришли? Или пришли в другой день?

Девушка вздрогнула.

- Не знаю, - заметила она угасшим голосом. А я (читатель детективов) мимоходом подумала: хорошо, что вечер - оптимальное время действий как для преступников, так и для сыщиков. А то не навещать бы нам милую девушку...


Вечером того же дня мы с Димой Двинских сидели на кафедре математики и пили кофе. Мы разговаривали о разных вещах и почти совсем не касались недавних событий. Двинских не без оснований полагал (хотя и помалкивал об этом), что эти события ознаменовались для него по меньшей мере двумя потерями. Утрата друга и потеря поклонницы. И то, и другое, впрочем, было отчасти неизбежным - но все же обозначилось именно в свете происшедших событий.

Мотив убийства Мякина больше не был тайной. В институте вовсю работали ревизоры и уже, кажется, выявили серьезные нарушения в расходовании бюджетных средств. А также небюджетных - я не очень поняла... В общем, средств, которыми - по долгу службы - распоряжался Андрей Андреевич Светун.

- Обнаружили то, что дотошный Мякин открыл гораздо раньше, - заметил Дима Двинских.

- На свою беду, - вставила я.

- Дотошный и жадный Мякин, - спокойно продолжал мой товарищ. - Решил нажиться на своем открытии. Вообразил, что Андрей с ним поделится... Ха! Андрей, если хочешь знать, вообще не из тех, кто любит делиться... Будь то успех или деньги. Короче, Мякин влип.

Я сказала:

- 22 февраля у них, как видно, была назначена встреча. Но не в сто первой же аудитории! Не могу понять.

- Скорее всего, Андрей продумал все заранее. А поводов завлечь Мякина в сто первую сколько хочешь. Допустим, сказать, что там он хранит документы... или деньги...

- В сундуке? - сказала я и засмеялась.

- Не знаю, - огрызнулся Двинских. - Но так или иначе, прав я. Мякин был убит именно там, и труп Андрей был намерен вывезти, воспользовавшись сменой решеток. Но Лиля ему помешала. И мы.

- А что, Лильку он тоже решил... убить?

- Не знаю. Думаю, ничего он не решил, а просто у него не было выхода. Наверное, он запаниковал, а тут еще мы... Ну, он вырубил свет и предпринял попытку скрыться, разбив стекло.

- Триллер, - заключила я. - "Песочный Человек".

- Причем тут Песочный Человек?

Я допила кофе и засмеялась.

- Особо не причем. Просто пришло в голову, что его, то есть Песочного Человека, тоже следует отнести к нашим общим потерям. Помимо Мякина и Светуна. (и помимо твоей Лильки, хотела я добавить, но промолчала). Уже никогда, наверное, мы не вернемся к постановке этой страшной сказки. Песочный Человек умер.

- Ну, - сказал Двинских неопределенно.

А я подумала: нет, никогда. И оказалась права. Наш Песочный Человек растаял в бледных желтых сумерках. Исчез, умер. Умер? Ну, что ж. Не о чем, как говориться, жалеть: прегадкий персонаж, истлевший романтизм.


1