# Тропою Тигра

Лариса Володимерова

Лариса ВОЛОДИМЕРОВА


Тропою Тигра


Психологический детективный роман

Стихи


2020


Материалы автора на сетевых ресурсах:


https://ru.wikipedia.org/wiki/Володимерова,_Лариса_Вадимовна


http://www.russianlife.nl/


http://www.editagelsen.de/larisa.html


На лицевой стороне обложки репродукция картины автора

Фото ЛВ - Йос Динкелаар


Copyright No 2020 bei L.Volodimerova

Alle Rechte in dieser Ausgabe vorbehalten

ISBN 978-3-947564-81-1

Gesamtherstellung Edita Gelsen e.V.

logobo@gmx.de

Printed in Germany


Тропою Тигра

Психологический детективный роман


О.Буянову


Все персонажи и события вымышлены.

Любые совпадения с реальностью

являются случайными.


1.


Сначала было полнолуние. Так бы я начал рассказ. Каждый раз я ждал его подсознательно, чувствуя спиной холодок, как собака -- убийцу. Не отдергивая прозрачной занавески, не мечась босиком и на цыпочках к окнам, как институтка или строчивший под одеялом стишки подросток, обслюнявивший карандаш. Не был я и лунатиком. Тревога сама нарастала, постепенно я вовремя чувствовал, что восходит Оно -- и тогда мое беспокойство оборачивалось, как машущая и удаляющаяся во тьму облаков хозяйка вселенной, смеясь надо мной, хохоча с перекатами. И в мой белый от ужаса взгляд впивалась сначала боком, затем поворачиваясь лениво и непреклонно, врезаясь темными пятнами и переливчатым серебром эта круглая, дебильно рыхлая, жирная луна. Диск слепил мне глаза -- и поглощал, вбирал до конца, обволакивая, как женщина, не жалеющая своего мутного тела и мягкого разума. И тогда из меня в муках рождалась новая, дикая личность -- дубликат настоящей, и я уже путался, как в длинных полах пальто, какая из них будет истинной. Позже я вычитал, что этот строгий диагноз имеет название, отстоящее от шизофрении, и что истоки забылись -- вряд ли нужно их расшевеливать. Мне достаточно знать, что корнями расту я из детства, а будь то строгость отца-старовера или покорность матери, или порывистость брата -- сегодня не важно. Затем полнолуние отдалилось и стало не нужным: я уже научился в любую минуту вынимать из себя искомое, как профессионалы-сомнологи вгоняют себя в разные фазы. Дело опыта и сноровки.


Много лет я скрывал двойников, -- точней, все они разные. Как полиглот перещелкивает рычажки и входит в новый язык, так и я едва касался тумблера и оказывался в псевдо-реальности. Для меня она ярче жизни, но как часто бывало, что, закончив дальнее плавание в одной оболочке и переместившись в другую, я с трудом вспоминал тот период. Самым сложным стало держать обещания, когда сам не знаешь, о чем они.


Моя внешняя жизнь протекала без приключений, несмотря на то, что, как пазл, выстраивалась из путешествий. В девяностых годах, как и все соотечественники, я был нищ и наивен, но юн и зол до событий. Скука и плавность семейной жизни, устоявшейся с детского сада, привели меня в Нидерланды, где я помню себя ни в чем не уверенным, кроме как в обратном билете, и часто не знавшим, где проведу эту ночь. Жил я в сонной Гааге, но понравился мне Амстердам с его разбитной бездомностью, травой, вином и весельем. Я решил сюда перебраться, так что вернулся в родную деревню, ухватился за нефть и народную глупость, заработал на перепродажах и стремительно богател. Подучившись в Америке, набравшись внешнего лоска и подправив произношение, перестав в трезвом виде гэкать и мекать, перенял я привычки таких же везучих, как я. Если не с малиновыми пиджаками, то уж с марочными нашивками вместо погон. А депутатство и близость к правительству нашей весомой глуши подлатали все дыры: я при жизни стал памятником.


Непонятки обрушились вместе с кризисом среднего возраста. Вечно ластились нежные дочки, колосилась и млела жена, мать еще не старела; в нашем спальном районе из замков и лестничных переходов теснились то гости, то забредшие на огонек шашлыков родные родных, и все это было так одноклеточно и однотонно, что стало валиться из рук. Бизнес я отстегнул расторопным помощникам, откат получал планомерно, деньги давно меня не интересовали и снова стали фиктивными, а жизнь с убыстрением теряла смысл и надежду. Оказалось, что был я никем. Вовремя провернувший немалое дельце хозяин, мульти-кто-нибудь там, опутанный цепями домоправитель и потерпевший полный крах в любых начинаниях, кроме бизнеса, пустоцвет. К тому же забронзовевший. Появилась дилемма: или прозябать в привычном комфорте, с курорта на острова, а с айсберга снова в пустыню -- или вычислить что-нибудь новое, ухватить комету за хвост, обжигая пальцы и губы. И еще тлело творчество. С детства, вырезая кораблик из сосновой коры, пристрастился я к дереву. Прикупил инструментов, нанял учителей -- и опять оказался бездарным.


В этот раз полнолуние было каким-то иным. В сумерках я тащился по летнему полю, уткнувшись носом в проявлявшиеся из негатива созвездия и подрагивая ноздрями, как конь, готовый сорваться с уздечки. Полынь била горьким, стрекотали цикады, сквозь брюки хлестали остья соломы, поджаливали комары. Тихий зуд кружил в спертом воздухе после жары, постепенно тревога усилилась, и я впервые заметил себя -- шагавшего, сверху и сбоку. Так, когда душа отлетает, зависая в операционной над бренным телом, любопытно ей и тоскливо познакомиться с собой-прежним, и оплакивает она в безмолвном стоне панораму от гибели -- к детству, разматывая киноленту. Я увидел сначала свой профиль -- по-гусиному вытянувшего уже постаревшую шею с приплюснутым кадыком канатоходца, балансировавшего между жизнью и смертью странной, прерывистой походкой. Седина была неразличима, но чувствовалась во всем моем облике нелепого бродяги, как и то, что удачлив -- и неуверен, не холоден -- но и не жгуч, ни рыба ни мясо. Я был худ и высок, спортивен -- и не мускулист, не слаб -- но распластан. У меня была внешность мордвина с низкими круглыми скулами, и все же я был красив, а для наживки -- прекрасен. Я еще не стоптал себе пятки, не стер горами подошвы, мои ломкие пальцы все еще цеплялись не только за скалы, но и за огарок судьбы. Она дотлевала, но как бы еще вопрошала: а может быть, все же?.. И, не получая ответа, сворачивалась клубком, как заблудшая и наконец пригретая бампером кошка, не догадываясь о том, что во сне мотор заведут и умчат тебя на тот свет.


Неожиданно я увидел, что от идущего-этого отделилась фигура -- не дочка, а все же полная копия, и нас стало трое. Неосязаемых -- но совершенно реальных. Те двое свободно общались, подтрунивая друг над другом, и я слушал их болтовню, пока меня не сморило. Диалог их был ни о чем, и теперь я не очень уверен, что состоял он из слов, -- скорей, многоточий. Важно то, что я понял: человек не знает себя. Ни как он поступит в следующее мгновенье, ни кто он, каков и откуда пришел. Ни даже куда направляется в полнолунье по полю, и не луна ли он сам, раздваивающаяся в зеркалах, -- хотя это вряд ли. Я, наверху, улыбался, насколько призрак на это способен: приоткрылась новая жизнь! Вернувшись домой, я остался никем не востребован, поскольку для близких давно стал диваном, а не иконкой в углу, и спокойно сел за компьютер: в последние несколько месяцев меня заинтересовала одна сетевая страничка стареющей иностранки, отдыхавшей нынче в Таиланде. Как и меня, ее не прельщали ни богатство, ни явь, а все больше влекла психология, и я искал в ее опусах признаки той самой раздвоенности, что испытывал на себе. Она давала советы пространней, чем мой по-российски старомодный психоаналитик, а главное, крепко держалась в седле и при мне не вываливалась, так что я решил присмотреться и узнать о себе поподробней.


2.


Мы живем на востоке -- как сказал дедушка, его положат на правый бок лицом в сторону Мекки, и наш дедушка будет красивым. Он один не останется, ведь он может захотеть пить, и тогда кто-то из нас должен подать ему стакан воды. Я беру своего непослушного мишку и пугаю его, заставляя лакать через край. Медвежонок отталкивает мои руки, я проливаю воду на платье, но мама не видит. Наклоняясь над самым огнем в глубине печи, она лепит хлеб. Если я буду послушной, мне оставят край душистой горячей лепешки. А я всегда слушаюсь старших и вообще не шалю: мне некогда, мне уже восемь, и я почти что невеста. Я наряжаю медвежонка моим женихом, но у него нет кинжала и мохнатой шапки. Мишка мой очень хороший, я кладу его в сторону Мекки и вижу, как он прекрасен. Он не хочет лежать на боку и все время заваливается, и я его шлепаю, притворяясь сердитой, как мама.


Мы выходим из дома и сидим под платаном: он такой огромный, что дает настоящую тень. Я подбираю шишку и тихонько пою песенку про чинару, спасшую девочку от солнцепека. У меня мало игрушек, но зато есть цветная ленточка, подаренная сестрой. Я слышу слабый треск: это прямо на ветке разламывается переспелый гранат. Сегодня мы с сестрами будем снимать с деревьев хурму, я уже приволокла по двору корзиночку на длинном шесте, и теперь по земле и песку тянется след. Если бы пошел дождь, то он сделал бы ручеек и я бы пустила бумажный кораблик. Но у нас не бывает дождей до сезона муссонов. До зимы я должна выйти замуж. Мой жених нас торопит, но мама просит еще подождать, и я снова шлепаю мишку.


По двору в пыли роются курицы, злые гуси, но больше всех я боюсь индюка. Вместе с ними пасется собака, иногда ей становится скучно, и тогда она шипит на гусей и гоняет всех друг за другом. Мы с мишкой смотрим их представление и даже хлопаем в ладоши, если никто нас не видит. Посреди двора стоит большой, как бассейн, ре-зер-ву-ар с водой (это очень взрослое слово, я его специально учила) и воду нам нужно беречь. Осенью мы будем праздновать целых четыре дня, и хотя выкуп за невесту у нас не дают, мой жених обещает нам много подарков, потому что я еще маленькая. Я его не увижу до свадьбы, и в первый день тоже. Празднуем мы отдельно, я со своими. Но я знаю, что мама и сестры уже шьют оранжевые и желтые наряды. Мои руки и ноги они выкрасят хной. Потом мулла поедет к жениху (его имени я не знаю) и меня передадут его семье. Мы с женихом уже станем отдельной семьей, и мы оба будем в красных нарядах. Я даже зажмурилась -- как, должно быть, это красиво! На моем платье будут настоящие драгоценные камушки, они даже лучше стеклянных. А у него на голове -- высоченный тюрбан. Я буду плакать, как полагается, а гости осыпят нас деньгами. Мама обещает потом рассказать мне, как я должна слушаться мужа. Но я же очень послушная, меня даже почти не ругают. И я снова шлепаю мишку.

3.


Подружка в Таиланде магнитила больше и больше. Все в ней казалось загадочным, а я с детства любил кроссворды и обыгрывал в шахматы. Меня начинало бесить, когда видят насквозь и отчитывают свысока -- так мне представлялось. Я себя перепроверил -- но нет, говорило ущемленное самолюбие, забегающее вперед. А отзывы новой советчицы были сдержанны и тактичны, хотя смысл шел явно по краю. На меня она в принципе не обращала внимания, и мне приходилось каждый раз искать новый предлог для общения -- как правило, письменного. Я для нее был клиентом. Точней, пациентом, каких всегда множество, а у красивой и уверенной в себе... хотел бы сказать, бабы с яйцами, -- если б не эта нежность, вызываемая у меня ее наивностью и незащищенностью, несмотря ни на что, -- не знаю, как я втянулся в предложенную игру, но рука помощи стала соломинкой почти что в руках утопающего: персонажи рокировались. Незаметно мои белые остались в меньшинстве против ее серых в яблоках. Ночью мне снилась доска, освещенная полной луной. Клетки корчили рожи и превращались в железные, в одной из них сидел я. Тайка звякала связкой ключей и звонко смеялась.


Поскольку я был женат и пассивно привязан к семейству, наше скудное общение шло сразу зигзагообразно: я позволил себе иногда писать в шутку с других адресов, представляясь то старой знакомой, то мальчиком из Бангладеш, то нищим индусом или озабоченным африканцем, пронизанным солнцем и сексом, -- раз от разу наша эпистолярная и медицинская дружба становилась все экзотичней и текла на других языках. Вы спросите, как?.. Автоматический переводчик с его закидонами и твердой двойкой по русскому таким, как мы, всегда в помощь. Другое дело, что когда сначала переводишь со своего на каннада или фарси, то читаешь в двойном переводе искажаемый смысл и часто не знаешь, как правильно. Но такой перевод с полуутраченным смыслом создавал ореол таинства, намекая на все, что захочется, и мы оба втянулись. Ее главной ошибкой стала простая доверчивость: адвокат и судья не имеют морального права влюбляться в арестанта и подзащитного, а мой тонкий психолог забыла, сколько манипуляторов с диагнозами и без окружают таких, как она. Сколько психов гуляет в Сети. Я почувствовал себя дрессировщиком, жонглируя попеременно тамильским, путунхуа и прочими, стараясь писать минимально -- и собирать информацию. Мы опять поменялись ролями. Я уже мог составить портрет: моя тайка перемещалась в свободном полете, то ночуя под крышами, продавленными гигантскими варанами, норовящими упасть к ней в постель, то сплавлялась по реке на слонах, подкармливая их бананами, то на плоских плотах вместе с радостными и внешне хлипкими тайцами. Она ела сомнительные темно-коричневые грибы, чей вкус остается на годы, просыпалась в песке среди бродячих пляжных собак, страдала от климата и мечтала о наших снегах. Иногда мы болтали по телефону, оставляя аудиосообщения, но в мой план уже не входило ни сближение (прилететь к ней я мог всегда), ни теплота, ни даже просто приятельство. Единственное, что мне мешало и пока что все больше привязывало -- ее сладкий и нежный голос, обволакивающий и томный. Мужчины поймут меня: что же для нас значит голос!.. Я решил держать себя в рамках, просчитывать каждый шаг, предоставив своей будущей жертве заглотить крючок до конца, чтобы после подробно отслеживать, как она начнет задыхаться, как прошепчет о помощи, начнет кашлять и судорожно хватать меня за рукав, как глаза ее будут молить меня о пощаде... На этой мысли внимание растворялось, я терял нить и логику, и только два расправленных крыла редкой бабочки трепетали от прикосновения моего ледяного пинцета, когда я перелистывал их, подобно женским губам -- не давал себе это додумать.


Между тем, я давно освободился от бизнеса и всевозможных забот, перемещался по миру и, как раньше туристы отправляли открытки с каждой почтовой станции, так и я развлекал свою тайку, все меньше исповедуясь в собственных отклонениях -- и все сильней завлекая. Теперь я ей стал интересен, она впала в зависимость, я натягивал вожжи и неожиданно отпускал их, присматривая свысока, как моя девочка выкарабкивается за очередным поворотом, потирая коленку и скромно прося о зеленке.

Я почувствовал себя раздувающим грудь индюком, напыщенно грозным, многозначным даром природы: разрастаясь и разлагаясь на спектр, я становился не просто двуликим Янусом, изображаемым в виде курительной трубки, и не конкурсом двойников, -- нет, из нуля на палочке я взбирался под облака и почти что равнялся с луной. Эти новые ощущения кружили мне голову и ласкали гордыню. Я, казалось, могу теперь все. И ведь это так просто -- не тянуться за кем-то талантливым, а только сбросить с дистанции, убрать конкурента, как в бизнесе. Принижая другого, тем более -- женщину, самому возвышаться.


4.


Утром дедушка собирался на пятничную молитву во всем новом и белом. С ним пошли мои братья, Мохаммед -- впервые, потому мои сестры и мама готовили праздничный ужин. Мы уже разложили картошку, нашинковали капусту и сладкий лук, достали нут с баклажаном, а мама развернула в блестящей бумаге козлятину. Мы решили нанизать кебабы, приправив бобами и рисом, а для разных закусок насыпали горками перец черный и красный, кардамон с кориандром -- горошком, немножко праздничного и дорогого шафрана, который обычно, по бедности, заменяли мы куркумой. Пряно пахло гвоздикой и натертым мускатным орешком. Я тихонько стащила миндаль и немножко фисташек, когда одна из сестер опрокинула банку с масалой, и все были заняты этим. Мы уже натянули скатерти на мужские столы и расставляли посуду, когда что-то бухнуло вдалеке, тревожно завыло, как птица, мечущаяся над гнездом, а потом зазвенело и грохнуло так, что у меня и теперь заложены уши. Мама крикнула сразу: ее вопль -- последнее, что я запомнила. Я не видела, как взлетело шестиэтажное здание, склады, припасы, и как в дыму выгорал наш маленький дворик, казавшийся мне огромным, как будто весь мир. Взрывной волной под корень срубило чинару, больше не было тени -- все купалось, как в молоке, и мечеть оцепили солдаты, а мама и бабушка выныривали иногда из облака пыли и щепок и смешно скакали по стеклам, но я не слышала хруста из-за контузии (это очень взрослое слово). Нас должны были э-ва-ку-и-ро-вать, и я никак не могла найти своего медвежонка -- его засыпало рисом и шишками, так что он хотя бы наелся. Во двор забежали мужчины, они несли на каких-то носилках сначала нашего дедушку, а брата -- на одеяле, одна рука его свесилась, а по голой ноге текла краска, и я прыгала сзади и все время пыталась приладить развязанный кед, но шнурки мне мешали. Дедушка обещал умирать красивым, но у него это не получилось. Только брат, черноволосый, глазастый, казался мне спящим; от кон-ту-зии я не знала, зову его или нет, но мне казалось, что он просто не слышит.


5.


Моя девочка плыла то в Лаос, то в Камбоджу, медяками раздавая милостыню настырным аборигенам и с тоской наблюдая за их нищетой и убожеством. Ее одаривали экспонатами для кунсткамеры -- съедобными членами крокодилов и всякой нечисти, бутилированными рептилиями в спирту, туристическими футболками, расползавшимися и линявшими в первой же стирке, -- бесконечный тур продолжался, в то время как я скитался от Перу до Японии, из Америки в Арктику, иногда прихватывая в походы жену и друзей. Жизнь текла параллельно -- в неизвестных когда-то реалиях, теперь ставших нормой и бытом. Меня по-прежнему завораживало незнакомое существование, особенно творчество: моя будущая рабыня аккомпанировала своим же романсам и в качестве хобби давала концерты, всегда собиравшие публику. Я скучал без ее интонаций, но на полгода запретил себе звуковые свидания, чтобы держать ее в тонусе. Мне понравилось повелевать: оказалось, что это так просто! С утра глупая девочка получала письмо от какой-нибудь моей тени, обещавшей смутное счастье. Через час другой адресат разбивал любые надежды, а третий подкреплял это грубой насмешкой. Я держал свою пассию в ежовых рукавицах и вил веревки, как хочется, -- а уж как теперь мне хотелось! Насладившись бессмысленной местью (себе самому или ей), я часто не помнил, кем именно был я сегодня: вживаясь в каждую роль, я полностью перерождался. Если днем я строчил ей послания от лица мнимой подружки, то вечером легко мог ответить своим родным в женском роде: "я пришла, я поела". Приходилось следить за собой, но так как игрище было недугом, громко называвшимся диссоциативным расстройством идентичности, то я слишком часто заигрывался и терял власть над поступками. Мне всегда импонировало, что моя почти что служанка пренебрегает деньгами, и я радостно этим воспользовался: принимая ее подарки, никогда я не подал цветочка. Особый кайф был ее унижать, и теперь это стало потребностью -- как чистить зубы и обувь. Между тем, мне нравилось чувствовать себя обиженным, я все время винил ее подспудно и прямо, добиваясь полнейшей покорности. Мне казалось, я так превзойду ее, перенимая таланты, и чем ниже опустятся ее голова и ресницы, тем быстрей я воспряну и вырасту. Сознавая, что вот моя жертва, я лепил свою Галатею, заставляя страдать и стареть с ускорением, и она наконец испугалась, что станет меня недостойной. Вероятно, на все готовая, со всем согласная, но никогда не подкупная, она не могла догадаться, почему я годами оттягиваю вожделенную встречу: ведь люди так не живут. Ей хотелось увидеться, чтобы понять, придумала ли она героя -- или он впрямь существует. Виртуально -- не получалось. Я так ловко и метко заметал следы реальности, менял характеры, ситуации, подстегивая ежедневные качели от радости -- в горе, что любой бы запутался. А тут -- слабая женщина, притворяющаяся несломленной, да еще пытающаяся из последних сил облегчить мои же болезни. Она часто не знала, пишу это я или нет, так как играл я сразу на всех инструментах, то прикинувшись умирающей от рака, то почти разведенкой с двумя малолетками, то пацаном из ковидной больницы, то голодным негритенком со старенькой матушкой, -- фантазии нет предела. Единственное, на что она никогда не велась, так это на предложенные ей концерты, замужество, бытовые блага. Я проверил ее на верность, крутя так и сяк, -- она казалась фригидной. Представляя меня самого таким многогранным, она мысленно выстроила икону, мудрую, мощную личность и уже не была способной променять это зарево на жалкие всполохи свечки на прикроватной тумбочке в каком-нибудь жалком отеле. Кто познал бездну, не пленится обыденным. Вонзая иголки под крашенные для меня ноготки моей милой, я испытывал настоящий оргазм за обоих -- точней, за все мои фикции, за каждую тень по отдельности. Меня давно не интересовали ни секс, ни девицы, но это острое наслаждение не перепутать ни с чем: осознав себя тонким садистом, я, как Вергилий, вел свою нежную спутницу, избивая и дуя на пальчики. Мазохисткой она не была, и в том особая прелесть: по-детски не понимая, куда и зачем ее клонят, она слушала только любовь, надеясь на чудо. В это время я знал уже точно, что люблю ее за муки -- и что не оставлю на свете.


6.


Дедушку с братом поспешно похоронили: мусульмане не оставляют своих на земле. Там, под землей, нет войны, и я думаю, что хотя бы не слышно взрывов. Нашу свадьбу должны были отложить из-за траура, но мы лишились кормильца, да и жених мой теперь уже очень торопится. Мы не сможем праздновать в мечети, наших гостей там взорвут. И на месте молельного дома -- груда камней и воронка. Я хотела послушать, вдруг там живет голос брата, но меня не пустили, да и уши заложены ватой. Зато среди осколков и досок я нашла медвежонка. Мне его нечем кормить и вода у нас кончилась. Но жених сказал маме, что все у нас будет, как только я стану женой. Мы разместились в палатках, и я издали вижу, как машины и даже поезд останавливаются, чтобы водитель и пассажиры могли выйти наружу и совершить намаз. Так было и раньше, когда у нас были стены. Иногда заходят соседи, и мы очень переживаем, что не можем их встретить гостеприимно, ведь у нас почти нет лепешек. Я стараюсь слушаться маму и соблюдаю все правила: нельзя проходить перед молящимся человеком, направлять подошвы на других, а обувь я складываю подошвами друг к другу, как взрослые. У меня не всегда есть и обувь: я делю ее с сестрами. Нельзя случайно коснуться головы человека, а левую руку я всегда берегу в чистоте. Все знают, что чужому нельзя дотронуться до ребенка, а мне всего восемь лет и девять будет не скоро. На днях один старый, как дедушка, человек заходил к нам во двор и вдруг погладил мне волосы. Я страшно испугалась, но мама сказала, так можно. Она подошла и тоже погладила меня и сказала: Какая красивая! "Дедушка" усмехнулся, и я увидела, что у него черные зубы, фиолетовое лицо, и что хотя он смеется, он злой. Мы с медвежонком старались скорей забыть его колючие, как шишки, глаза, но здесь мало что происходит: только сестры перебегают через дорогу и лечат выживших раненых. Наши мужчины, идя по улице, часто держатся за руки. Работают женщины. Но я думаю о замужестве: по всем правилам, женихом должен быть дальний наш родственник, но взрывы все перепутали. Паранджу мы не носим, зато у нас есть очень красивые накидки-платки, и мама сказала, что самый лучший подарит мне муж. У меня, как у маленькой, уже есть пластмассовый браслет, я его до блеска тру тряпочкой или мишкиной лапкой, а потом будет золотой, как у взрослых. Мои ушки проколоты с детства, я смотрюсь в разбитое зеркало и считаюсь очень хорошенькой.


7.


Ей-то было чего опасаться: после пятидесяти мужчина открывает второе дыхание, а у женщины всё позади -- впрочем, чего не скажешь об ухоженных западных дамочках, всегда выглядящих на тридцать. Одно время я о ней просто забыл: не существует -- и ладно. Смешно было представить, как она ждет меня, каждое утро красится, жарит сырники -- я обмолвился, что их люблю; каждый вечер делает эпиляцию, дом приводит в порядок, стелит постель. Я вызывал в ней томление и усмехался, думая, как ей тянет низ живота, как не спится ей ночью. В то полнолуние мы с друзьями стояли на яхте, и в теплом мерцании волн перепившиеся модельки мелькали с подносами, в фартучках, а приятели забавлялись -- лениво и скучно. Все нам было доступно, да и дружили-то мы не напрямую, а бизнесом. Я всегда спиной чувствовал, что потеряй состояние -- и кому я там нужен? Только если кому помогал, а таких единицы. Я всегда был занят собой, не верил мужчинам и женщинам, над любовью смеялся, как над самой неискренней шуткой, а романтику презирал. Все мои претендентки ждали только подачек, я никого не одаривал, и когда наконец у них открывались глаза, они быстро соскакивали. Купить я всегда мог любую: цена вопроса в нуле, но и даром мне было не нужно. Искал я иное: с кем преломить хлеб, кто примет такого, как есть. Позовет и оставит. Не думая о кошельке, о гостиничных люксах и лодках, -- и не понимал, что настоящие -- боялись мне предложить, честные -- не навязываются, чистые -- в стороне. Подозревал всех вокруг, встречал только зависть и ревность, по малейшему мимическому рефлексу узнавая своих и чужих, скрывающих правду. Это дошло до того, что мне некому было показать фотографии путешествий и видео: завидовали мне смертельно. А среди бизнесменов я не мог опустить общепринятую планку показухи и хвастовства: мы играем по правилам. Так из мягкого, довольно простого и доброго парня, каким я себе представлялся, превратился я в квази-Печорина, заигравшегося в нелюбовь, нарциссизм и тупое бахвальство. Тормозила меня и генетика: от отца-старовера достались повадки деспота, а точней, хозяина дома, не терпящего возражений, принимавшего покорность семейства как непременное-должое, -- чем не восточный мужчина. Я подыскивал дочке супруга, и в моем жестком случае самым правильным мне казалось передать ее из рук в руки -- без переходных периодов. Сам я равнялся на брата -- мускулисто уверенного депутата-миллионера, никогда не державшего слова и презиравшего не только электорат, но и, возможно, меня за внешнюю слабость и тихость. Он любил меня кровно, но были мы слишком разными. Сам себе я казался открытым, а застегнут был на все пуговицы, -- мне бы очень пошло партизаном там или шпионом, слСва не вырвешь клещами. О таких можно подумать, что мудрые, если молчат, а очки дополняли мой образ серьезного и надежного. Несколько раз на протяжении тускловатой семейной жизни делал я ноги, так что пятки мелькали, но всегда возвращался домой побитой собакой: меня там любили и ждали, а моим растроенным эго комфорт был -- первое дело. Я слонялся по бескрайнему дому, ища себе применения, пока ноги не приводили за тот же стол и к тому же экрану. Так стал я выискивать если не собеседников, то хотя бы примеры, за которыми можно тянуться: в Сети друг друга не знают, там ты царь и бог, себя заставил уважать и все такое, а главное -- минимум слов, никакой о тебе информации -- и лепи себе образ. Вот так я наткнулся на уверенную (тогда еще) психологиню, да еще и певичку, публиковавшую записи, да в любимом моем Амстердаме, хотя очень скоро, как теперь это принято, осела она во Вьетнаме, и оттуда -- по абрису. Мне понадобился год, чтобы ее заарканить и, затягивая поводок-строгач на ее слабеющей шейке, я теперь упивался доверчивой нежностью -- то она волновалась, что я правда "онкобольная", и строчила письма поддержки, то пыталась устроить "мне" выставки, то решила, что я жду в Марокко и едва не улетела туда прямо в лапы какому-то сутенеру, приняв его за меня. На короткий период я влился в ряды подружек, и она поверяла "мне" тайны -- сколько лет без мужчины, как и за что самого меня любит, а я рассказывал о проблемах с уставшей женой (выдавая ее за себя) и всегда получал дармовые рекомендации, как выстраивать нам отношения. Это было очень не скучно, особенно в моей деревеньке с видом на поле и лес, по которому бегали вепри -- и я на лыжах, если зимой, так как модно быть в тонусе. Я откровенно смеялся при каждом следующем разоблачении, но оно наступало не сразу, так как в соцсетях полно невидимок, разобрать кто есть кто невозможно. Я присматривался и понимал, что она шире, щедрей, как-то великодушней меня, да ведь и привлек изначально к ней -- позитив. И что ей не принять виртуальность, она ждет в итоге реального -- взглянуть в глаза, дотронуться; может быть, прислониться, так как она только женщина, а во мне видит не мужчину, -- гиганта. Мои альтер-эго перемножались и росли в геометрической прогрессии, как на дрожжах, составляя сплошной монумент или даже соборный алтарь. Она хотела быть жертвой -- потому мне была не нужна: я встретил ее полной сил и предпочел такой и оставить.


Проскочил еще год в путешествиях и отвлечениях, дурной переписке и песьей уличной сцепке, когда не понять, кто есть кто -- так мы сблизились и отдалились. Самое странное, что физически мы оба не зависели друг от друга, -- но моральное держит сильней. А еще мощней -- эфемерное. Несбывающиеся надежды. Наконец тропинки совпали, мы оба оказались в Голландии, и я месяц писал ей записки, не давая понять, что мы рядом. Брал туры, катался, бродил, получалось -- буквально под окнами, даже пару раз сообщил ей, что почти люблю -- и люблю. Хорошо, ей хватило прохладцы различить за этим "почти" совершенно иные эмоции. С перегибом, конечно, -- что вампир я и манипулятор, и что если любовь -- то не та, и что оба перегорели, даже если когда-то что было. Я таскал себя по столице в глубочайшей депрессии: не всегда удавалось защититься деньгами и статусом, так как именно в этом городе всегда встречаются те, кому наплевать на богатство. А что ты выстроил не просто сетевые воздушные замки для фифы, но и империю бизнеса, в этом мало кто понимает, а потому не оценит. Меня разглядывали, как лунатика, если я откупался подарками: возьмите -- только дружите! Ну хоть сделайте вид, что мы вместе. Я такой же, как вы. Ан нет, ты другой, грабанул свой народ и отхапал -- правда, использовал правильно, не сдох в девяностые, преуспел в нулевые, объелся и выдохся в десятые, а теперь доживай, ты сорокалетним не пара. Бывай, старик. Скучно с тобой и уныло, депрессивный ты, старомодный, вон налетался по миру -- да тем же совком и остался, в душе у тебя русская баня с веником, заиндевевшая "маленькая", в лучшем случае Чайковский да Высоцкий, а у нас все другое и запад. Неувязка, приятель. Так меня гнали те, кто не заглядывал в рот и не льстил, и я был блудным сыном, неприклеенным мужем, уже ненужным отцом и слонялся в тоске и прострации, не помня себя и соскребая с асфальта, -- все ждал, кто предложит отдушину. А сам я просить не умел. Тем более -- ту нелюбимую, что никогда б не поверила, будто мог я шататься под окнами и улететь, не увидев.


8.


После свадьбы муж привел меня в дом. Со мной что-то случилось от страха, и я не могла вспомнить его имя, все время твердя все знакомые -- Бадри, Назим, Акрам, Нилофар, Умар, Мирза... Меня тоже как-то звали -- спросить бы у мамы. Надира, Ясмин, Захра... Я так испугалась, близко увидев лицо того самого "дедушки", его черные зубы и узловатые руки. Теперь он мой муж. Во время церемонии я вся тряслась под покровом украшенной ткани, сшитой семьей жениха специально для свадьбы. На руки мне нанесли хну и все клали деньги в тарелку, которую кто-то долго держал над моей головой. Потом мужчины танцевали, как полагается, а младший брат жениха, годившийся мне в отцы, держал меня по традиции за колено, дожидаясь подарка и денег. В какой-то момент я перестала понимать, что вокруг происходит, и на мое лицо брызгали водой, а сестры заплакали. Мы с женихом впервые увидели друг друга в зеркале, я закричала, но потом делилась с ним фруктами, как полагается. Нашу спальню украсили чудесными ароматными цветами, а розы без шипов и лепестки положили на кровать. Гирлянды и нитки из роз висели от потолка до полу как занавески, это было как в сказке. Меня увели в спальню родные, и мы ждали там жениха.


Вуаль закрывала мне голову, и когда жених вошел в спальню с другими родственниками, он смахнул фату в сторону, чтобы открыть мне лицо, но я вскинула руки. Тогда он при всех подарил мне кольцо в знак привязанности и все время повторял, какая я красивая и должна быть послушной. Кольцо с пальца все время спадало. Я старалась не смотреть на мужа, потому что очень боялась, и мы остались вдвоем. Я все время думала про ослика у ворот нашего нового дома, мне его так хотелось погладить. Медвежонка у меня отобрали еще накануне: мама сказала, я взрослая, а они играют в детей, а не в кукол и мишек. Мои шальвары были собраны в талии и на лодыжках, а длинная одежда и шарф скользили по голому телу. Украшений на мне оставалось меньше, чем при гостях, но когда муж сказал мне прилечь, я замешкалась, и он сдернул с меня ожерелье. Он старался быстрей снять шальвары, материя треснула, а бусинки, подпрыгивая, покатились под кровать, затихая в коврах. Я оказалась раздетой и так испугалась, что все время пыталась подняться спиной вверх по подушкам, все выше и выше. Я царапала простыню, но пальцы мои слишком маленькие. Лицо мужа нависло надо мной, я видела его разъяренный, как у раненного животного, взгляд, пьяноватые мутные глаза и спутанные волосы из-под упавшего тюрбана.


Он раскачивался надо мной, он чего-то хотел и просил, но я не понимала, что нужно, я еще плохо слышала после взрыва мечети, и он рассердился и наотмашь меня ударил -- не так, как я шлепала мишку. У меня пошла кровь из носу, я знала, что это не краска. Но я не плакала, продолжая цепляться за спинку кровати лопатками и поднимаясь все выше, и тут муж встряхнул меня, опрокинул и нажал на плечо локтем с такой силой, что там хрустнуло, я задохнулась. Я дышала, как рыба на разделочном столе, и не знала, чем занят мой муж, но тут между ног в меня врезалось дерево -- тот платан, под которым я пела, вворачивался в меня сначала стволом, потом вместе с корнями, и сквозь глухоту я слышала треск своей кожи, складочки на животе, а платан поднимался все выше -- до горла и спинки кровати, и тогда я расслабилась, все мои мускулы сникли, коленки мелко дрожали, а руки упали и тихонько сползли с возвышения. Моя голова без подушки откинулась навзничь, я еще чувствовала соль на губах, но кровь уже хлынула горлом, затекая за шиворот, и я чувствовала, что глаза мои округлились, а ресницы погасли. Муж смотрел на меня белым взглядом, пытался трясти и укачивать, затыкал кровь платками, но она меня согревала. Я подумала -- как хорошо и спокойно, только оставьте меня и дайте вот так полежать, пока кровь не остыла. Я вдруг услышала, что часы в изголовье затикали: слух ко мне возвращался. Я улыбнулась, поежилась и наконец умерла.


9.


Мы все-таки встретились. Договорились о месте и времени, но столкнулись нос к носу совсем не тогда и не там, а за полтора часа до назначенного. Сначала он стоял, прислонившись к стене магазинчика, и листал новости в телефоне -- интернет всколыхнуло очередное сообщение о восьмилетней жене, погибшей в брачную ночь. То ли в Чечне, то ли в Пакистане: сейчас подряд публиковали фотографии этих юных, как принцессы одетых рабынь. Очередной мужик не сдержался и нужно было как-то законодательно остановить эту сволочь, но, как с нашими коррумпированными правительствами -- все всё знают, но безразличны и немы. Потом он отклеился от стены и, уставясь в асфальт, брел так вдоль пешеходной улочки в жевачках-окурках. Я как раз бежала от себя на каблучках во встречном направлении, как всегда, машинально отслеживая любопытствующие повороты мужских голов, и тут мы почувствовали друг друга одновременно и подняли глаза. Он был прекрасен -- но от каких-то скрываемых мук черен буквально. Те же черты, седые короткие волосы, очки, темневшие сами на солнце, как и мои, -- но совсем не тот светящийся от полноты жизни и счастья мужчина, которого пару лет назад я недолго водила по центру, он фотографировал нас возле церкви и все время шутил и смеялся. Последние его сообщения от разных персоналий не поддавались буквальному переводу, но можно было понять, что он меня почти любит, просто любит, летит впереди времени, решил не связывать со мной судьбу, провел здесь месяц и этим же вечером укатит в другую страну. Информативно -- и, конечно же, бездоказательно. Мы оба знали, что я давно хочу с ним увидеться, чтобы проверить, возникло ли мое объемное чувство на пустом месте (что было похоже на правду) -- или есть основания, и что больше меня волновало -- почему эта мощная, всепоглощающая любовь не имеет ничего общего с влюбленностью. Никогда меня не тянуло физически к этому человеку, я просто сразу любила -- без предысторий, черемухи, а глубоко и навеки, как сына, отца и как данность. Ничего подобного у меня еще не было, так как мой темперамент улавливал прежде совсем иные флюиды.


-- Привет. Неожиданно. Тебе лучше погулять или посидеть?


-- Подвигаться. Сходим в Йордан? Но если хочешь поесть там, попить...


-- Поесть точно нет. Погуляем.


В его тоне звенела усталая интонация: все любят торчать в ресторане и заказать на халяву; он был заранее пренебрежительно настроен на попрошаек. И он знал, что в последнее время для него я все время фотографирую этот магнетический район картофельных бунтов, потому и выбрал его. Тут всё рядом; мы пересекли туристические маршруты и двинулись в сторону. Как собачка, я изредка подпрыгивала, заглядывая ему в глаза, но он упорно закрылся в себе. У меня не было в мыслях обсуждать с ним ни переписку, ни нас, я бы точно исключила эти темы, то есть для меня это было очевидно -- мы просто болтаем и радуемся. Но ни на то, ни на другое он теперь был не способен, и это меня волновало.


-- Ты не здесь. А где?


На секунду он ожил и, подбирая каждое скупое слово, ответил:


-- В Вене. Прикупил там несколько квартир дочке, завтра нужно походить по мебельным лавкам, помочь ей обставить.


-- Мы живем в данный момент, сейчас. Не вчера и не завтра. А ты решаешь шахматные партии.


-- У меня в мозгу всегда крутится масса сделок, далеко вперед.


-- Если б я не видела тебя раньше, то решила бы, что ты болен.


При последнем слове он встрепенулся и даже слегка обернулся ко мне: оказалось созвучно. Мы прошли музей Мультатули -- то ли психа, то ли правозащитника, я читала его сбивчивую книгу на двух языках; в свое время он победил. Музей, как всегда, был закрыт, -- я появляюсь невовремя. Мой спутник вдруг обронил:


-- Я раньше тут никого не знал, правда. А теперь встретил друзей. У меня на всех времени нет. Одной позвонить не успел, а она обижается. Я тут сейчас поездил с гидами по городам. Им -- лишь бы платили...


-- Странное у тебя впечатление. Я много лет каталась на Цветочный рынок -- только чтобы услышать русскую речь. Так скучаю по языку и общению. Полно гидов, которые водят бесплатно и ради любви ко всему этому, что ты видишь. (Я рукой обвела горизонт).


Он вроде не слушал.


-- Я тут встретил компанию, пожил с ними -- мне хоть в хостеле, куда они собирались, хоть в шестизвездном отеле, все равно, я куда угодно готов был. А они рассердились. Я им просто так отдал четыреста баксов, подарил. Это же много, скажи! Почти не знакомым. И оставил новые кроссовки -- прикупил тут для скалолазания, на один раз, зачем они мне потом, и одежду оставил -- а они еще сердятся. Пришлось съехать в гостиницу.


Видно было, что его это очень задело.


-- Давай мы с тобой будем разговаривать хотя бы минуя деньги. Ну подарил -- молодец. Они обиделись, так как наверняка не подачки твоей хотели. С другой стороны, это как с женщиной: палец дашь -- она руку откусит, ей просто всё мало и всегда сразу хочется больше.


Удивительно, но для него деньги действительно обозначали весь мир и являлись мерилом всего, чем-то первостепенным. Миллионерам остается только сочувствовать -- но не все же такие... В то же время я понимала, что капиталом он прикрывается, ему это привычно и просто больше нечем себе заслонить в двусмысленной ситуации: возможно, он думал, что я на него наброшусь с излияниями о любви, так что лучше болтать о другом. Но какая любовь -- фактически при знакомстве?!


Опущу туристические красоты, в Амстердаме каждый домик неповторим, живешь, как в музее. Наконец мы выбрали располагающую к себе скамейку на одной терраске-кафе в глухой йорданской улочке, с видом на Западную церковь -- самую высокую в городе. Там внутри, не известно где именно, покоится Рембрандт, умиравший здесь в нищете, разорившись на перепродаже тюльпанов и вынужденный переехать. Рядом был дом с узким, в лезвие, углом -- вероятно, с его мастерской под самой крышей, и меня водили туда наши русские четверть века назад, когда сами там жили. Если Рембрандт там и работал, то в то время одна луковица уже не равнялась стоимости особняка на канале: опоздал он смертельно.


Апельсинового сока не оказалось из-за сезонного нашествия ос, и я заказала то же, что спутник -- белого шардоне. Голландцы спортивны и сохраняют здоровье, наши осы -- явно не пьяницы, на алкоголь не польстились. В нескольких метрах от нас в канале плавали лебеди, точней, с ледяным любопытством поглядывали, кто еще забрел в их владения.


-- Я вчера весь день гулял тут в тоске... -- неуверенно произнес мой приятель. -- Все ждал, кто готов со мной преломить хлеб. Просто позвать поужинать, поговорить.


Поворот неожиданный: да я бы годы жизни отдала, лишь бы тебя пригласить. Но вслух сказала:


-- Они стесняются. Позвали бы точно. Ты же сам не идешь на сближение. Если б я случайно тебе сегодня не позвонила, то мы бы вообще не увиделись. Ты бы так улетел. Ты ж тут торчишь целый месяц!


Последнее совершенно ошеломило меня и сломило, так как логики я не видела. Строчить записки в Сети и знать, как тебя ждут -- хотя бы вместе пройтись, и проигнорировать! Ладно бы если замена, но он же сам говорит, что болтался один и бездельничал. За последний год он так расшатал мои нервы, подвергал таким незаслуженным издевательствам, переворачивал на поднебесных качелях, то подавая надежду, то ее обрывая, что я постарела, казалось мне, лет на десять, а для женщины в моем возрасте это конец. По крайней мере, так тогда я считала. Для кого еще быть веселой, молодой и счастливой?! Для меня он был Фаустом. И даже, наверное, Гете.


Пожилая голландка принесла нам вино, и вдруг он сказал по-английски:


-- Если винцо хорошее, то я оплачу ваш бокал.


Я покраснела, так как он оскорбил эту женщину: у нас не принято выпячивать кошелек, здесь каждый четвертый -- миллионер, но догадаться об этом можно разве что по раздутым коленкам на трениках, неухоженной прическе и хорошей марке машины. Голландка была и официанткой, и явно хозяйкой кафе, и всего высокого особняка, уходившего, как и прочие, на этажи вниз и стоившего пару миллионов, а потому проглотила пассаж моего спутника и вежливо улыбнулась. Она привыкла к туристам, особенно -- к русским. Английские просто бы постарались напиться и затеяли драку друг с другом.


Как могла, я объяснила ему насчет шардоне. Вино было вкусным, холодным, с маслянистым лимонным ароматом, как ему полагается.


-- Я сейчас почти счастлив.


-- Вот видишь, а если б мы так посидели еще пару раз, то был бы без "почти", а просто счастлив. Ты запомни это свое состояние, а то улетучится.


-- Да. Мне, наверное, нужно было позвонить тебе раньше...


Я потом себя долго корила -- надо было его удержать, просить остаться. Но у него ж были планы, он летел помочь дочери -- как могла я его задерживать? Не пришло в наивную голову. Ни один мускул на его лице так и не дрогнул, ни капли не пролилось из бокала на породистые яркие джинсы и привычный рюкзак. Странно взглянув, он заносчиво произнес со странным нажимом:

-- Ты же выходила замуж, рассчитывая на поддержку?


Я даже расхохоталась:

-- В девяностые и вокруг них -- какая поддержка, когда все наши мужчины себя чувствовали неуверенно?! Ты разве не помнишь?


-- Я тогда молодым был, -- парировал он, прибегая и к этой защите: я его немножко постарше. -- Нет, я не только про деньги.


-- Никогда не взяла и гроша, всем сама помогала, -- сказала я с грустью, без гордости, потому что тут нечем кичиться: просто тогда мы все были равны, одинаково жили, а в моем окружении о материальном не думали. -- В нашей семье неэтичным считалось упоминать о деньгах, мама мне запрещала произносить это слово.


Мы дружно встали, профланировали вблизи дома Ани Франк, где всегда стоит очередь, говорили о третьестепенном. Становилось прохладно, он предложил свою куртку, но мне это было не нужно. Я споткнулась, он сделал движение -- но удержался, и последние полтора часа я уже знала отлично, что он боится прикосновений. Эта психологическая особенность была хорошо мне знакома по роду работы. Мы бодро дотопали до главной площади города, где у него была встреча, следующая по плану. Он при этом уже несколько раз незаметно смотрел на часы, хотя и сказал, что ему нравится ремешок -- главное, я уже знала, что он не простой фантазер, и что это болезнь. Как в айкидо, его цель -- держать жизнь противника на своих ладонях, управлять тобой, прогнозировать, расчерчивать поле битвы и не уступать ни на йоту. Ты не только его монополька, ты вырастешь в целый мир, каким сам он является, -- если он пожелает. Разве что в айкидо противника любят, а он любит только себя. Я ему протянула дискету с записями своих романсов, целиком ему посвященных, он усмехнулся и подал на прощание руку тем жестом, как сделал бы Брежнев. Или порезче -- как Путин. Он очень боялся, что я не уйду и увижу того, с кем он должен встречаться. Или там брошусь на шею, устрою лишнюю сцену. Интересно, как он себе представлял меня истеричкой... Долю секунды подумал, обнял и клюнул в щеку таким нежным, мягким лицом, что оно могло принадлежать и мужчине, и женщине. Я ушла, не оглядываясь. Благодарный, он тут же прислал смску: время явно было приятным.


10.


Может быть, это опухоль мозга. Полнолуние меня доканает, я его чувствую шкурой, сопротивляться бессмысленно. Я обессилен от страха. Устраняю с пути раздражающее: ненужных старых друзей, телефонные книжки, но у меня слишком крепкая память -- на дни рождения, номера домов и квартир. Все занозы выдергиваю, но если восходит луна, то я начинаю метаться, затыкая ладонями уши. Включаю музыку на полную мощность, но голоса меня мучают, сон пропадает. Я знаю, что мне мешает. Эта умная женщина, бегущая мне навстречу в маленьком черном платье и полуоткрытых красных туфлях, -- решившая перехитрить меня, создателя империи денег и построившего для нее не какой-то там карточный домик, а воздушные замки до неба. Почти до самой луны. Мне осталось немного -- закончить. Рассчитать ширину купола, высоту шпиля и позвать туда мою милую. Но я знаю, что только мертвая она будет покорной. Я ее осязаю, по ночам меня душат щупальца ее ласковых рук, она в меня проникает, как туман или облако, и влияет на жизнь. Это она виновата во всех моих промахах. Дама пик. До нее я был счастлив, успешен, я грелся в лучах своей легкой и теплой жены, сквозь пальцы смотрящей на все мои похождения, и среди дочерей с белокурыми косами, норовившими то прильнуть, то обнять меня, то позвать просто так -- чтобы я им улыбнулся. Я не мог больше вынести хаоса и пытался его упорядочить. Я слышал стук каблучков, догоняющих и дразнящих. Закрыв окна, позвонил брату, поздравил его с днем рождения. Родной голос меня успокоил, мы потрепались о несущественном и договорились отпраздновать. Нажав на кнопку и мысленно еще слыша последние слова и тусклый смешок, я заметил, что за время разговора кто-то передвинул в комнате вещи. На диване лежала розовая рубашка -- теперь оказалась синяя и с короткими рукавами. На столе я увидел письмо, но кем-то уже распечатанное. Мне стало еще неуютней и показалось, что кто-то хочет свести меня с ума, подсматривая из угла. В этот миг за моей спиной действительно что-то упало, и я заметил боковым зрением катящуюся по полу вазочку с разлетающимися по воздуху брызгами, но вазочка не разбилась, повращалась туда-сюда несколько раз, как ванька-встанька -- и наконец замерла. Я взял мобильник, тихонько пошел в уборную и там заперся, проверив защелку. Положил телефон на кафельный пол, чтобы всех обмануть, и набрал номер брата: здесь нас никто не услышит. Я поздравил его с днем рождения, и мы договорились отпраздновать.

...................


...Я очнулась в уборной, мобильник валялся на кафеле, а я, лежа рядом, замерзла. Никто не звонил. Мужской костюм на мне слегка смялся, я расправила швы, пройдясь по ним мокрой ладонью, и зафиксировала машинально, что маникюр не в порядке. Прическа тоже не радовала, лицо в зеркале было землистого цвета, осунулось, и я выглядела жалковато. Я представила, что, если б застала меня такой сетевая подружка, певица из Амстердама, с которой на днях мы гуляли и пили вино на терраске? Мы с ней бурно спорили о гносеологии и о том, почему поэзия бежит впереди философии. И о том, как мы все одиноки, а хочешь вырваться -- подбавь шизофрении, дуализма, раздвоения личности... И о том, зачем Фолкнер и Сэлинджер приплели в качестве главных героев сумасшедших: подружка считала -- из трусости. Да и Достоевский... Это как плести косу и плетку -- сначала ты стелешься, затем под тебя, получается чересполосица. Так что хочется разбудить в себе зверя: пусть он что-нибудь рыкнет по-человечески. И, как в еврейской молитве, "Да не сбудется то, о чем я молю". Подружка подзабросила книжки и перешла на видеоряд и аудиолекции, все это отнимало еще больше времени. Впрочем, когда не работаешь, нужно же чем-то заняться. А потом, пока я ходила расплачиваться с официанткой, она распотрошила мой рюкзачок и что-то быстро искала. Я все время думаю, что. Ничего не пропало.


11.


Я ему позвонила в Вену, когда он был в опере в дочкой. Он прислал фотографии -- я глазам не поверила, вдруг снова увидев того же счастливого, милого, доброго парня, каким его прежде и знала. Он светился и наслаждался. Разве с ним я гуляла по городу, пытаясь поймать его взгляд, уклонявшийся, как от удара?! Глубоко погруженный в себя, он не знал меня и не слышал. Больше всего мне хотелось бы приласкать его и согреть, успокоить, но не было таких слов, -- только мысли на расстоянии, догадки и перевод с других языков, мелькание профиля на мониторе, позывные странички. Ни одной женщине в мире не отпущено столько бездонной любви не к смертному, а к божеству, каким он сделал себя, составив из масок, характеров, судеб. Его облик заполонил целый космос, его всевидящее, всепроникающее око светило, как взрывы на солнце: он был всегда и везде. Он считывал мои мысли. Так, словно в детстве: я боялась погрешить даже мысленно, чтобы не расстраивать маму и быть очень послушной и честной. Как человек, он, мне казалось, прекрасен и робок, закрыт и застенчив. Ошибался он, как ребятенок -- и так же нуждался в защите. Он мне написал: "Теперь буду держаться тебя. Держать тебя за руку".


Но как повелитель и властелин, он качал на руке всю вселенную, проецируя будущее, возвращая вчера, -- он был бессмертен и мной навсегда обожаем. Главная ценность любви -- недосягаемая глубина, сладкий обморок несвершений. Сама того не желая, я давно с ним переспала: виртуальность реальней, чем явь. Ему некуда было деться, хотя он вырывался. В первые годы он пытался быть верным жене, -- остаться человеком, как он выражался. Не раня ее и детей. Потом, спасая одну близкую женщину, он нещадно топил другую, не замечая, что делает. Дальше вошел он во вкус и стал получать удовольствие, держа меня крепко за волосы и макая то в прорубь, то в пекло. Если я кричала от боли, он зажимал мне рот и удваивал силу, а когда умирала, то возвращал меня к жизни. Он так и не понял, что тот, кто бежит впереди времени, -- стоит на месте. Что мы друг без друга?! Мы связаны общей цепью: когда один дергает, то другой тянет его, как слепца, в помойную яму, на гибель. И что он без меня? -- Да как я без него -- просто ноль. Гуляя, мы встретили парочку. Я таких ненавижу. Двое шли, вытянув шеи, смотря в одну сторону по жизни. А не дай бог увидеть целующихся... Во мне все вскипает (да что там голуби Блока!) -- проведенная в затворничестве юность (потому что тебя тогда не было), несвершенная зрелость, опустевшее завтра, растраченное сегодня. Нужно было обнять тебя и держать очень крепко -- так, как спасают ребенка, подошедшего близко к окну и заглянувшего вниз с любопытством и скрытой страстью. Еще не знающего, что он сам -- мир в себе, но сопряжен с другими мирами -- дерева, камня, птицы... Постоянное чувство опасности восстанавливает слух и зрение, ракурс и резкость. Рождает нас заново. Он меня обновлял -- постоянно. Я готова была отдать жизнь за него одного, а он -- небрежно убить меня. Это две оборотные стороны той же мощной любви, не всегда одним сознаваемой. Звериная сущность -- и святость соседствуют, попеременно и вместе. Растление души пагубней и греховней, чем тела, а потому притягательней. Но что же еще осталось -- подставить тебе для удара? Вот я пришла, обольстительна, как снилась тебе только в юности и как явлюсь перед смертью. Или закрыть на все это глаза, предстать обывателем, наконец взяться не за романс, -- за роман, чтобы сгрызть в одиночестве остаток жизни, лучезарной -- как свечку? Как ты сам обнаженно живешь, застегнувшись на пуговки. За тебя потому-то и страшно. Так паук-тиран при опасности начинает дрожать в паутине. Как ты во время оргазма. Кашляя кровью и звездами, задыхаясь и агонизируя.


Ты встал, порылся в своем рюкзачке и второй раз пошел расплатиться за шардоне. Потом мы оба сделали вид, что так и надо. Я могла б для тебя зарабатывать на революцию. Куда больше всего, что ты знаешь. Это я тебя успокаивала, когда ты срывался с откоса и подтягивался обратно, -- ты разве забыл? Это я каждый раз тебя ставила на горные лыжи. Протягивала руку, когда ты тонул, в том числе в океане страстей. И в последний свой миг ты вспомнишь тоже меня: мы давно срослись в одно целое. Ничего, что ты назвал меня чужим именем. А получилось -- своим.


12.


Я смотрел в зеркало и пытался стереть чужую помаду. Сначала пробовал пальцем, потом ногтем и краешком полотенца, затем смочил его и налил жидкого мыла -- но кровавый след оставался. Он смазался на подбородок, и я вспомнил портрет Дориана Грея, шагреневую кожу и еще пару сказок. Подшучивая над собой, я тер губы от ее поцелуев и все сильней ненавидел -- сперва ее, а потом нас обоих. В последние дни она подписывала мои счета, перебирала корреспонденцию и даже решала кроссворды в свежей газете, подброшенной через дверь, а телефоны прослушивались. Отвечая, я слышал в трубке шипение и причитания, а в мобильнике, поговорив как-то с другом, заметил женскую фигуру на видео: сначала на экране качались кончики туфель, потом изображение переместилось повыше, мелькнуло плечо и ее красивые волосы, и все тут же погасло. Меня все это достало, я взял лист бумаги и стал вычерчивать план. На смски она давно уже не реагировала и жила теперь в горной Грузии, высоко, где "ни дома, ни улицы". Интернет там ловился, но определитель ее не высвечивал. Я знал, она там не задержится -- но все ж продумывал слежку. Как-то нужно ее урезонить, эту смешливую стерву. Для начала отсек я места, куда она не приедет, так как не раз там бывала. Тай и почти что всю Азию, половину Европы, Марокко, Израиль, Россию (куда ее не впускали), и пол-карты как ни бывало. Оставалось всего-то пол-мира, и я начал поиски, вообразив себя интерполом. Мои связи, конечно, не меньше, а расторопности -- больше. Заказал на завтра билет до Тбилиси и оттуда -- водителя в Поти.

................


Моя хозяйка с десятым размером груди (если не круче), на которую легко было ставить тарелки и завтракать, если б была на себя хоть минута, подметала фартуком бетонное крыльцо, нагнувшись к железной разваливающейся печурке и одной рукой ставя на жердочку мясо, а другой помешивая кукурузную кашу для семьи и скота. Запах мяса был сладким: его ели только по праздникам, и то мужчины, ну и когда привозили туристов -- обычно индивидуалов и чаще пьяных, а то кто же по трезвости согласится сюда на постой. Новенькая навезла подарков и щедро платила. Даже старая, почти слепая мать их обнюхивала и не верила: французский одеколон для моего мужа, полгода не мывшего рук, не говоря уж о теле. Постоялка сказала: пусть он хоть раз почувствует себя молодым, настоящим мужчиной, да и вы себя -- женщиной. Я даже попятилась: не хватало детей в нашем возрасте. Дала бы лучше деньгами.


Я хотела тут задержаться, но что-то подстегивало: пора дальше, к морю. Попросила хозяина собрать листья чая и тут же сообразила, зачем за калиткой растет конопля выше роста, и что вечно нетрезвый мужик наверняка перепутает -- доказывай потом таможенникам и собакам, что ты не кошка. Но он мне впарил пакетик сухого -- незнамо чего, а у грузин не откажешься. Всучили канистру чачи, но я надеялась, что по дороге водитель распорядится ею, как следует. Было чудесное утро. Но мне не в радость: только ночью мы видим друг друга, точней, я гляжу на тебя, душеприказчика-душегуба, не прикрывая глаза. Меня повели по тропинке, по каким ведут на расстрел, к местной достопримечательности -- неохватному дереву неизвестной породы, действительно впечатляющему, и я еще долго отлепляла колючки от брюк. Архитектуры хватало: вчера мне показывали укрепленный кирпичами памятник Сталину на лужайке вблизи дороги, но непохоже, чтобы там кто-то молился: в этих краях пахана скорей не любили, не простив ему то, что своим он ни в чем не помог. Если мой народ-мазохист ненормален рабской соборностью, то грузины свободолюбивы, но послевоенное поколение почти уже вымерло, и только местные долгожители глазами мутными от вина, голода и невостребованности взирали мимо реальности. Кровь из них давно высосали свои и чужие. Я подумала, как ожидание жизни мешает прогрессу и тормозит развитие каждого, -- смеюсь над собой. Я все чаще подмечала то ощущение, когда ты мысленно в позе распятья -- или горишь, как свеча, по крайней мере у меня отчаянье вызывало именно эти два внутренних образа. Отпечаток горя и ужаса. Но грузины скучать не давали -- меня наконец окликали или хлопали по плечу, непривычное единение. Сомневаюсь, что им было лучше. Мужики могли только "бомбить" или строить, на другие работы не брали. Все осторожно расспрашивали, а как же там за границей, есть ли надежда на заработки. Что меня поразило -- так это часами валявшаяся на припертом камнями диване несвятая троица -- хозяин и великовозрастные сыновья, каждый с мобильником, а при этом их древняя бабка всю жизнь с малолетства так и ходила в дырку в земле во дворе, и ей никто не подставил даже ломаной табуретки, не только что унитаза. Зато в чаще неподалеку от дома соорудили спортзал -- среди жестких кустов и цветов на крупные ветви деревьев навесили штанги из ржавых труб, а на концы вдели камни -- откуроченные от скал булыги неотесанной формы. Чем тебе не гимнастика. Тут же сквозь каменные кружева надгробий просвечивала синева, и солнце лупило в лицо. Жизнь всегда соседствует с тлением. Ты останешься пушечным мясом: на войне победителей нет. Я проверила, что моя боль не выцвела и не повыветрилась, и заставила себя заземлиться -- здесь и сейчас. С трудом зацепившись за дату, опознать себя где-то в июле -- да нет, в сентябре. Там, где от женщин всегда пахнет кровью, от мужчин пивом (вином), от деревьев и выбитых мостовых -- дождевыми червями, и меня тошнит на весь свет. Так перед оргазмом думаешь, что сейчас этим же занят весь мир: приобщение -- единственное, что меня соединяет с толпой, и то краткосрочно. Боль уже стала привычной: ее можно и не заговаривать, а принять с распростертыми и пробираться с ней вместе сквозь дебри, в обещанное наконец-то, однажды, беспамятство.

.................


От Поти я спал, подпрыгивая на ухабах в салоне джипа и тогда вспрядывая, как конь, но тут же снова проваливался. Водитель знал точно, что мою милую неделю назад доставили в эти горы -- здесь все были родственники. Я торопился, но все-таки мог успеть. Уже и сам сомневаясь, что именно нас так связывает, что мы день и ночь рядом на любом расстоянии, -- это любовь или ненависть. Она стала меня избегать. Для охотника это приманка, как для жертвы -- ловушка. Уже несколько лет начинал я утро с нее -- искал в соцсетях, ловил ее глупые снимки, потом шел в бассейн и спортзал, но и под водой или грузом бренчала, как "цыпленок жареный", одна и та же мелодия. Звук ее голоса. Так что липкую песенку я почти заменил на военные строчки Симонова: "Так убей же хоть одного! Так убей же его скорей! Сколько раз увидишь его, Столько раз его и убей!". Я все время рисовал картинки, как бы это получше исполнить. "Если дорог тебе твой дом", -- а что мне важней, чем семья?


Сначала я вызывал в себе ревность. Она пыталась, но ни с кем не могла, поскольку, сказала, был я. Ничего себе "был", -- виртуально! Я издевался и над ее вынужденной фригидностью, и над целомудрием: мне она была не нужна. Дальше вдруг я заметил: парк или город одухотворены тобой, без человека они ничто. Начинаешь заигрывать со смертью, но, как после рукопашного боя, долго не разжимаешься -- как пружина на взводе. Время конденсируется, а привычное самолюбование начинает выглядеть глупым, ребячьим, вседозволенность -- фикцией. Я понимал, сколько мужчин завидует мне, -- без причины, так как тут что-то не так: не во мне все дело, а в ней. Не факт, что я ее выше, хотя это выглядит так. Да, палач влюбляется в жертву. Но униженный освобождается первым, и оплывшим от пыток лицом поворачивается на солнце, на которое он не в силах смотреть. Таков ее взгляд, которого было не вынести. Я стал все чаще теряться: жизнь билась, как на болоте, где ты не знаешь, откуда именно звук, и под белым солнцем утрачиваешь ориентир. Навсегда ли?


Машину тряхнуло, я ударился головой, но водитель дал лихо по тормозам, так как навстречу бежали мальчишки, открывая ворота из двух перекладин-стволов. Мы были на месте, и я мысленно сделал стойку, как гончая на не очень крупную и не опасную, но слишком верткую дичь.


13.


Между женщиной и мужчиной, говорят, где-то 75 градаций. Промежуточных стадий. Я женщина-женщина, но терпеть не могу тех, кого мужчины так любят -- ноющих, капризных, жеманных, деланных и беспомощных (якобы) барышень. Вероятно, они трижды женщины. И не суть, что это мои юные бабушки танцевали на балах в кринолине и кружевах и никогда не отставляли мизинчик в лайковой перчатке, подобно купчихам. Моя схема сразу же рушится, когда где-нибудь на открытой амстердамской террасе-кафе я вижу целующихся бородачей, -- это их личное дело, но в иерархию они не вписались. Впрочем, лишь бы меня не трогали, остальное -- как знают. В эмиграции меня больше волнует вопрос, на каком языке мне останется говорить в этом затянувшемся на четверть века отшельничестве без людей и без птиц. От самой себя устаешь, так как знаешь ответы. А у нас же столько вопросов! Мир не виден сквозь долларовую бумажку, напросвет купюра -- в тумане. Может быть, только стихи, и то не из моих романсов, блестят на острие сознания. Хорошо быть гулящей соседкой: напьется -- и выйдет в люди, выплывая и звеня рукавами. И все же, не умея завидовать, я втайне молюсь: пусть случится вовремя женщина -- поберечь твои раны, сдуть боль, покоить и нежить. Пропусти меня, господи, туда после смерти, чтобы мы были рядом! Прости нам религии. Ну какая у женщины вера?! Только любовь.


Если в детстве предадут, изнасилуют, наиздеваются всласть, то рядовая чистая девочка вспомнит о самоубийстве, ее крохотный узкий разум так проще ответит реальности: не думать, не быть. Стань немного постарше, она сможет сравнить. Фартук куколки -- с няниным. Вид в окне по сторону спальни -- и уже немножко поодаль. Что-то расскажут подружки, покрасневшие сестры и отводящие глаза бабушки в засиявших очках -- но вряд ли мамы, и временно ты просто будешь сторониться отца и мужчин, предчувствуя будущее. Но реальная обреченность еще тобой не изведана, ты не видишь чужой вседозволенности, сублимации слабого, -- может быть, ты пророчишь возмездие, но -- минуя все стадии между. Ты еще не привыкла, что в тебе все было и есть -- музыканта найдут его руки, а сапожника помнят запах кожи и стук молотка, молитвенник узнает вслепую свои пыльные книжки и паперть, а землекоп уже хоронил и растил, у него в крови плещутся ветки сирени и жажда летать -- одуванчика. Бывшая фрейлина шевельнется в маленькой барышне, а воин томится в мальчишке, как твои мать и отец, враждуя и обожая, оплетают твой слабенький ствол, наделив и вспоив его соками. Одноклеточных тоже хватает, они текут под ногами, и ты очень не скоро поймешь, как на них не нужно равняться. У тебя же есть еще шанс приподняться не то что над собой, а над океаном и его отражением -- небом. До самой полной луны.


Размышляя, переместилась я на черные, вулканические пески Уреки у еще теплого моря, между дождями и грозами, загорая рядом с собаками, уже оставленными на произвол судьбы наигравшимися туристами. Эти раненые в боях и жующие камни вместе с брошенной булкой дворняги извивались рядом, надеясь на чудо, на дружбу, как я -- на твою, но в их бездонных мудрых очах жила обреченность. Через пару дней я не выдержала немого нашего неравенства (или братства) и рванула в Батум, но и там на бульваре клубилась все та же беда, да что говорить, если впроголодь жили дети. Оставив ненужные больше манатки и яркие пляжные штучки, перелетела я в Киев.

............


Там следы ее затерялись. Не застав на вершине горы, разозлившись на свою не-смекалку и нерасторопность, я раздувал в себе ненависть. Эта дрянь миновала капкан. Презрев навязанную мне дружбу, от которой я не отказывался. Пряно пахло ее ароматом, перебивая запах специй; еще не убраны были какие-то ее обноски, оставленные хозяйке, валялись женские мелочи. И только ее больше не было. Все мои вычисления рухнули, искать ее нужно снова, и я мысленно рыл уже землю копытом и рвался наружу. Сосредоточиться мне не давал раздобревший от чачи водитель, и я ждал, когда он перестанет бренчать на баяне, наконец мне удастся подумать. О чем -- я не знал. Я считал ее уже пойманной: нас не будут искать на вершине, здесь она в моей власти, хоть замуруй эту стерву. Мне сначала хотелось помучить -- насладиться ею по капле, и я вызывал в себе образы, представляя то ее предыдущих мужчин, то саму ее в юности, то теперь -- беззащитную, теплую, так надеявшуюся, что я стану ее опорой. Я ее ненавидел так бешено, что ничего не прощал. Ни замужество, ни адюльтеры, ни тех, кому отказала, ни то, что я не целовал ее, хотя бы легко дотянулся, помани ее только пальцем -- но тут правда меня обрывала и сильней еще заводила, хохоча прямо в уши: мол, да откуда ты знаешь. Чёрт, что же я не проверил! Я ощущал себя лохом, и все начиналось с начала. Хамелеоны слов, сцепленные хвостами, переливались и ранили: как же я упустил эту сучку! Мне хотелось пересыпать ее нафталином, задушенной в шубах. Забить известкой, сравнять цементом, залить формалином, чтоб через века наслаждаться ее смертной мукой. Я снимал маску с ее искаженного лика, но гипс каждый раз разбивался. Нет, из братской любви произрастает не то, не такого накала, розлива, оттенка, -- здесь было щемящее чувство. Я, великий завоеватель, подминающий армии, города, поднимающий тОлпы с колен, чтобы бросить их всех лицом вниз, грудью на амбразуру, не дав последнего слова, -- я, царь земли, оплошал. Я не смог разобрать запутанное наследство, оставленное нам Де Садом, увяз, не усвоив урока.


Повернувшись спиной к двери, чтоб меня не застали, я мял ее старые тряпки, комкал, как ее тело, прижимая к лицу, задыхаясь. Упорхнувшая птичка смеялась. Залаял пес, которого она вчера слышала. Блестело солнце сквозь ветки граната, которым она улыбалась. Все было напоено ей, самолюбование мне изменило, я наполнился ею. Вот через этот длинный, нетесанный стол я ее перегнул, я бросил плашмя на столешню -- нет, ерунда, я нес ее бережно, сжимая в легких объятьях, а она тихонько стонала. Нет, но она там поранится, порвет свой шелк и капрон, я не буду пугать ее, ты не дрожи, моя девочка, ты сама -- и гордость, и унижение, я тебя даже не трону, только слегка покачаю. Засыпай, моя милая, ты устала с дороги. Я измучил тебя своей тенью. Что мне сделать, чтоб ты простила?!


Поднимаясь, я все круче опускаюсь в ад по прямой. Возвышаясь, теряю себя, но обретаю других. Мне нельзя назад, слепая вера еще меня сдерживает, но чуткий разум мутится. Я боюсь там тебя не застать. Я готов на сделку с совестью; честь -- ну какая безделица. Я примеряю на себя все рубашки, включая смирительную, и наяриваю не в такт, но попадаю между землею и небом, между собой и тобой, и с ужасом вижу те же трупные пятна на солнце, что у тебя на губах, у луны -- на ладони, и я гадаю по ней: любит -- не любит, точней, быть или не быть. Так мальчишки спорят на женщину. Даже лучше на деньги -- как ее вместе разденем, споро ли, как подол натянем за голову, чтоб она нам не помешала. Так лучшие друзья спорят на любимую -- с кем она выйдет на смерть, почитая за счастье. Она найдет потом эти записки и навсегда утратит веру в мужчин и любовь, но какое нам дело? Наслаждение недооценено, это оно, его нехватка и его не мертвая хватка -- двигатель прогресса, яблоко раздора, причина войн. Кто познал инцест и ребенка, кто сыпал соль в рану и скулил от боли, испытываемой любимой, тот стоит высоко над любовью. Он отдал свою душу -- но кто ее подберет? Кому нужна эта порча?! Только тебе, дорогая.


14.


Умирать не хотелось. Я поняла, что он делает. Что он затеял пятнашки -- очередную игру. Мне завяжут глаза -- и конец. А он будет водить, пока меня не поймает. -- Мой добрый и умный шофер переслал сообщение от своего родственника, что меня искали в горах, что ты взял след и идешь теперь, не сбиваясь. У меня было шансов не много: только скрываться, петляя, но при твоих барышах, лишнем времени, связях это было почти бесполезно. В Киеве задержалась я на неделю, не рассказывая друзьям, с чего это их посетила. Я избегала туртроп, модных молекулярных ресторанов, свежих майданных могил, а держалась, как подранок, поближе к людям -- но сторонясь автострад. Мне дышали в затылок. Ощущение, до боли родное бывшим зэкам и твоим соотечественникам -- но не мне, позабывшей реалии и четверть века живущей на западе. Нет, хотелось мне -- жить. Не с тобой, -- при тебе, пока еще тлела надежда. Теперь она отнята, так ребенку сулят конфетку, а протягивают свернутый фантик и глумятся потом над обиженным видом. Учись жизни, малыш! Пригодится. Я шагала от Бабьего яра -- к врубелевским фрескам, зазубренным еще в детстве, и на территории психбольницы неудобно было отслеживать, как посетители или сами тревожные жители шмыгали в дырку в заборе: тут все было рядом, перетекало туда и обратно -- как в несчастной твоей голове.


Из Жулян, озираясь и иногда прикрываясь платком, улетела я в Минск, а оттуда на поезде -- в Гомель. Было ясно, мой путь непрерывен, я уже превратилась в бездомную и металась все суеверней по стопам своих предков, часть которых жила в Беларуси и спаслась от погромов. У привокзальной гостиницы возле обменника угрюмо паслись проститутки, их не гнали -- должно быть, за мзду, и среди них, сестер по несчастью, и в палаточном скудном рынке я опять могла затеряться. Моим пра здесь принадлежали гимназия, фабрика, склад, я знала место их дома и на развалинах памяти достраивала все здание, воскрешая своих же расстрелянных по имени на обелиске, а также бежавших в Германию, о чем любимая бабушка, прожив едва ли не век, мне не намекнула ни разу. И я вспомнила памятник Сталину.

....................


Самолет взмывает и смывает друга ли, недруга, -- стирает резинкой. Но я настиг ее в Гомеле. Определитель не подкачал, ее выдал банковский счет. Я так и думал, она же давно собиралась по местам боевой славы -- отыскивать тени предков. С этим ездила в Баден-Баден в Летний театр, к дому Гагариных, в казино и, конечно, в Курзал и на воды, где отпивались ее благородные. Впрочем, та же вода подавалась и в ее номера, из двух разных кранов над ванной. Я, естественно, знал, что ее платежеспособность невелика, поездки не бесконечны, и старался загнать ее в угол. В старое время я бы скупил ее долги и расписки и прижал бы быстрей, но живем мы сегодня.


Полдень пах капустным обедом, я откашлялся, поплевал на ботинки и вытер, послонялся напротив вокзала, понимая, что не разминуться. Путей отсюда не много -- точнее, нет выходов. Ненадолго мне было бы нужно вернуться на родину -- переизбрать и отмазать приятеля-губернатора, обязанного мне -- с послезавтра пожалуй что жизнью. Я надеялся справиться раньше, в гостинице это удобно. Уже вычислив приблизительно, где скрывается птичка, я наточил и настроил манок на верную ноту. Здесь, в провинции, я понимал еще четче, и что плохо образован в Совке, несмотря на добавочное программирование и майкрософтские курсы в Америке, где мы пили компашкой полгода. И что я из глуши -- а она впереди, "она была в Париже", но финт как раз в том, что не была -- а живала, в то время как туристом ты, считай, смотришь телик в высокой резолюции, но сам туда не проникнешь. Я взглянул на часы и ощутил неуют: по моим расчетам, она уже должна была выйти. Проститутки жались все ближе, нахальней, сужая кольцо, но появились менты, перекинулись с ними, фанерка обменника с шумом захлопнулась на перерыв (денег нет), и я двинулся к стойке портье. Вокруг сновала все та же страна, где были закрыты бордели, Берия хапал красавиц, тюрьмы стояли, забиты подростками, женские больницы кишели садистками и лесбиянками, родители прятали голое тело, и до брачной ночи их томные дочки ничего не знали о сексе. В детсадах от одного поколения к другому рот нам заклеивали пластырем или грозили зашить: не болтай в тихий час, голубок. До сих пор я во сне все время карабкаюсь в гору -- бегу-не могу. Я селюсь там в странных домах, под полом которых недавно было очко, и я просыпаюсь от страха, что этот наст провалился в клоаку и утянет меня за собой. Я крепко знаю по опыту, что бог есть любовь и лобовой удар на встречной полосе, а бег на месте -- единственная возможность сбить масло. Кто сильней -- загребает против течения, я таких не встречал. Дети пьют, стелятся матери, отцы убивают и грабят, перспектива старинная, как монета в музее, и мне, историку, льстит. Ладонь зачесалась (не к выпивке). Я взглянул на часы и заметил, что на ней, на линии жизни, извивается моя девочка, прозрачна и призрачна, непредставимо прекрасна, нежна ко мне и любима. Мы с ней шли всю дорогу и целовались, не прикоснувшись ни разу. Она вдруг легонько споткнулась, зацепившись туфелькой и протянув ко мне руку -- и я упал в пропасть.

.................


Мне нельзя было мешкать, ощущение не из уютных, безо всякой явной причины. Без вещей я спустилась к портье, тащя сумочку с документами за поводок, как собачку, и дожевывая круассан. Ты лежал на полу, это было как выстрел в упор: наконец мы увиделись. И тут же молнией мысль: беги, еще можешь успеть. Он был неподвижен, но жив. Как всегда в минуту опасности, все запечатлелось отчетливо: кровь струйкой после удара, лицо, оттенком сливающееся с кафелем, браслет часов веселой окраски -- я в марках не разбиралась, рюкзачок, столь знакомый. У вас тоже, конечно, бывало: то ближний слух восходит за дальним, а то ровно наоборот, или слух -- а потом уже зрение (водопад шумит, комары), и я четко слышала тиканье, а не дыханье и шум голосов подбегающих и уже зовущих на помощь. Я рванулась к двери и, не помня себя и дорогу, наперерез автобусу и связке такси, разгребя пешеходов, оглохшая для окружающего, с камнем в горле вместо спасительного кислорода, с невозможностью вымолвить слово я впрыгивала в вагон неизвестного поезда. Уже осознав свое предательство, думала я не об этом, -- какое там думала, это обрывки реакций, как облакА на ветру, били в набат: живой, любимый, живой. Успеют, спасут.


Светскость в нас побеждает, и наконец, пробежав по гремящим вагонам и спотыкаясь на спайках, я скользнула в последний тамбур и вышла к людям, почти как ни в чем не бывало. На табло светился малиновым план дальнего следования, на какой-то станции к ненашему скорому поезду уже тянулся, как из подземелья, хор пальцев с мешочками то вареной картошки, то беляшей в старом жире, то коротеньких огурцов с рассолом и без, это бабушки выживали, а базарные девки голосили и предлагались настырно и без стыда. Мы катили себе по стране лагерей, чернобыльских двуглавых рыб, распирающих реки, по загубленной, но, как инвалид, культями машущей нам природе, все было родным и привычным. Впереди стояла зима, еще не сменившая осень, и лучше было не просыпаться, не просыхать, не рассЫпаться пластинчатой шляпкой гриба, измельченной в труху, но я вычерчивала траекторию дальнейшего своего восхода-падения, как беспризорная слякоть. Я, конечно, подтрунивала над гордыней твоей, магазинами, банками, вкладами, я смеялась над мужским преимуществом, так как ты сам надо мной издевался в разных комических масках, примеряя одну за другой, но потом они прирастали. Я победила и опрокинула тебя, всемогущего, наземь. Ах как часто судьба хохочет в ответ и рикошетом все это нам возвращает! Кто из нас рассмеется последним? И как женщине быть интересной, когда в эмиграции остается в итоге от жизни каких-то пять слов? Да, притягиваются до искры две личности, выходят на орбиту друг друга -- не оторваться, не прикоснуться. А что значит дожить за своего близнеца, до конца? Я глядела в окно, где проносилось немое кино, и тут вдруг торкнулась ласточка. Что ж ты тычешься в стекло, давно унесенная ветром? Составы катятся, спотыкаясь на стыках, но я привыкла таскаться по эмиграциям: зону от зоны не отличить сквозь скрещенные пальцы и продышанное оконце белого солнца. Мне подумалось о зонах других, эрогенных, и все растворилось во сне.

..................


Я прикнопил карту к стене и шариковой ручкой отметил первые точки. Паста не слушалась, я потряс ручку и швырнул ее в угол. Жирным фломастером лучше. Опоздав спасать губернатора, все же севшего за неоткат теперь лет так на десять, я профукал серьезный выигрыш, чего никогда раньше не было. Еще и бабки терять из-за этой крахмальной -- кулаки уже сами сжимались. Неделю назад я засек ее траекторию, сначала не понимая, откуда такие зигзаги: она шныряла по свету из Барселоны в Токио, оттуда в Узбекистан, дальше на Кюрасао, в Перу и в Штаты -- казалось, какая тут логика? Тем более, не при деньгах. И тут как пробило: она, влюбленная умопомешанная, повторяет мои же маршруты! Это же я год назад перелетал оттуда сюда, и вот она, женская логика! Это значит, что следующим пунктом она планирует Индию -- и, вероятно, Непал. Национальный парк тигров. Если все же туда доберется. Я вспомнил подробности с той же смесью брезгливости и желания, с какой жуешь отварной телячий язык или пьешь темный суп из бычьих хвостов: не стоит задумываться. -- Вот уж точно что не про Индию. Это там я застал все самое чистое -- и грязное, что бывает на свете, самую крайнюю нищету -- и величайшее богатство, которое так импонирует. На границе с Индией интересовал меня Национальный парк, до которого из Катманду добирались мы на автобусе часов семь, попав в мертвую пробку, так что я долго разглядывал и тетку напротив с кольцом в носу, и попрошаек снаружи, и стоявшие, как на водопое, машины неведомых нам пород, но наконец мы попали в Читван. Накануне в другой части Непала моя знакомая по прежним поездкам десятилетняя девочка умерла от укуса змеи или, может быть, скорпиона, что там было вполне обыденно. Теперь я сам находился в месте куда более опасном и неизученном -- в деревне неподалеку от Парка, где тигры раньше были священными животными, но теперь их осталось меньше двухсот, и хотя на отстрел всегда требовалось специальное разрешение правительства, непальцы иногда прибегали к этой последней мере. Не так давно здесь были непроходимые джунгли, территория диких зверей, но вместо леса теперь поселились людишки. Тигры привыкали к работникам и переставали бояться, вынужденно деля с ними ареал обитания. Кусты острой травы росли на открытых местах раскидистые, как в вазонах. Местные скашивали траву и несли ее, привязав пуки за спину, сквозь высокие белые колосья и остья. Дорога вилась средь полей, точней, зарослей с двух сторон, и между камнями лысели колеи от колес, а в середине, под кузовом, зеленела лента травы. Хижины, нас окружавшие, на столбах возвышались под крышами из сухой и толстой соломы, присыпанной сверху пожухлой листвой. На расстоянии взгляда паслось стадо буйволов, и малиновый солнечный диск восходил в небо правильным кругом, превращаясь быстро в желток и уже ослепляя. Все было бы мирно -- если б не знать, почему туда тянутся путники. В Читване уже скоро полторы сотни людей были растерзаны тиграми-каннибалами. Вот сюда-то по моим твердым расчетам должна была скоро направиться моя ненаглядная девочка, с которой уже год я не мог расквитаться. Я поспорил бы сам с собой на ящик виски, но тут был сухой закон. Я потер в ожидании руки и, отпустив до утра проводника и проверив солдат, неотлучно дежуривших рядом с натертыми ружьями, наконец прилег отдохнуть.


15.


Денег мне оставалось на билет в одну сторону, но я очень хотела проследить весь недавний путь дорогого мне человека. Тосковала, как кошка. Потому решилась на присутствие тигров, а там уж я что-то придумаю. Вот где точно меня не найдут, интернет здесь не ловит. Да и сколько можно себя оглушать гробовой тишиной лэптопа, уставясь в экран в надежде, а вдруг ты кому-то нужна и ему так же муторно держать себя прямо, с достоинством на почти отлетевшей душе. Нет, я тщетно пыталась забыть себя, вытолкать за дверь, приткнуть с той стороны ледорубом или бревном -- и стать кем-то "им", в среднем роде. Но моя душа не сдавалась. Она была слабой женщиной, даже просто плачущей девочкой, улыбающейся сквозь слезы. Как свежему воздуху, я захлопывала окно чувству. Куда там! Оно врывалось, и только битые стекла звенели, летя на прохожих. Я пыталась заигрывать со смертью. Но как заиграешь пластинку -- квартирки ли, полустанка, лесной земляничной поляны, если еще не изжил себя? Если все это шевелится, просит внимания, требует, как ребенок, у которого отнимают любимого мишку? Он его держит за ухо, кричит и кулачками дерется, и вдруг оказывается, что это -- итог, жизнь оканчивается без друзей, родных, но сколько вокруг врагов, которых любила, им верила! Приподнимаясь над собой уже почти что в больничной палате, припоминая будущность, еще пытаешься что-то сказать, шепнуть слабым голосом, так руки Толстого выписывали вензеля на подушке в последнем угаре, когда он, а за ним Достоевский, а перед ними и Гоголь уже ясно видели, что ответов -- не будет. Остаются только вопросы. Барабанную перепонку бОга проткнули ватной палочкой молнии -- он и не слышит перепалки и перестрелки, а может быть, забирает повыше голов, иногда старчески заглядываясь на девчонок -- скорей всего, нарисованных или воспетых другими: отраженный свет ему ярче. Звезда -- это дырка в небе от хорошего сыра, выводит наружу звезда сквозь такие отверстия, где просвечивает тот свет. Я устала ходить по нашим местам, как по кладбищу, и заставила себя выйти на люди. Что ж ты так сладко измучил меня? Насладился искомым? Неужели еще нет оскомины?.. Ты сжимал меня в тисках своих грязных умопостроений с такой силой -- не задушил бы котенка! Ты, конечно, латентный садист, и что теперь с этим делать? Ты Нарцисс, таким всё хорошо, не проронят лишнего слова, осторожны, злопамятны; издеваясь над окружающими, сами всегда всем довольны, даже не замечая, что они не мстители праведные, а сладострастники, сладкоежки и сыроеды -- попробуй прожуй, это вкусно! Тебе интересны подробности, как именно тебя любят? Пригубивши сначала, долго тянут вино, упиваясь восторгом, ну а что погубит -- все это потом, не сейчас. Только и можно незаметно урвать тебя при телохранителях, пока они отвернутся -- подержать тебя за руку, поцеловаться по-детски, а в итоге подать тебе руку и узкой тропой провести тебя, милый мой, в вечность. А мне интересен сильнейший. И что теперь делать, когда он -- садист, в моей голове не живет-не сидит, и я-то не мазохистка?


Там, куда я направлялась, не только тигры, но и дикие слоны уничтожали людей. Хряск и хруст стоял, как когда мы грызем стебель сельдерея или сырую морковку, -- это тигр перемалывал человеческие кости, и только в этих широтах на глобусе процветало людоедство кошачьих. Не так давно на реке с лодки ловили рыбу двое приятелей, тигр в прыжке стащил в воду и поволок по песку тридцатилетнего местного на глазах у второго. Тот близко видел, как тигр тянет жертву в траву, перехватив пополам. Он сплавился по течению за подмогой, но, конечно, уже было поздно. Я все чаще думала о такой странной реакции: свидетель вскоре умер сам от испуга, -- от страха быть съеденным. Умер просто от ужаса. От перенесенной фантазии. Я представляла все его ощущения -- от преследования жутких картинок по ночам и там, у реки, от круглосуточного ожидания, исчезновения сна -- до паники местных -- жить рядом с серийным убийцей. Каждый миг тебя могут убить! Твоих близких. Ты постоянно прислушиваешься, тигр уверен в себе. Ты вглядываешься в траву -- она слишком густая. Тебя некому защитить: он боится только людей и своих же кошачьих собратьев, но лишь до сильного голода. Короткий рваный рык -- возможно, твоя последняя музыка. Черные полоски на белом и бежевом, отразившиеся в твоих зрачках -- твое верное будущее. Мокрый песок и каменистый берег реки, по которой, как волна в океане, курсивом плещется кошка -- с тобою в зубах.


Бесконтрольное "я" вырывается на свободу, туда ему и дорога. Вот она, Твоя воля. -- Просто руки у Него не доходят убрать, к рукам прибрать меня за ненадобностью, я этим пользуюсь и тороплюсь, не попадая в такт и сбивая шаг, забыв даже свое имя: здесь некому произносить. Кошки его не мяукают. Здесь нет лиц -- точнее, не будет. Палач и жертва сливаются. Ты не знаешь числА и не различаешь страну, все это больше неважно. Толстые, тугие белые усы и черный нос тигра дрожат, обнюхивая общий с тобою эфир. Тигр преследует жертву до последнего молча и вкрадчиво, затем -- молниеносный прыжок, и цель погибает от смертельного укуса в шею. Если ей так повезет. Если это не опьяняющий поцелуй, щекотание нервов, засос, черт знает что. Белоснежные надбровья тигра сдвигаются и смеются. Ты еще замечаешь верхушки деревьев, обнаженные без листвы, голыми серыми стволами, как вскинутыми руками без пальцев, торчащие в мутное небо. И тебе хорошо. Ты почти счастлив -- как говорил мой хозяин. Пока что только "почти".


Когда тигр готовится раскромсать добычу, подкравшись к ней из засады, важна его быстрота. У старого зверя обычно сточены когти и расколоты зубы, успех его не стопроцентен. Он может быть ранен, мучительно страдает от боли и слабеет от голода, так что больше не в силах привычно охотиться на пятнистых оленей, пасущихся здесь в изобилии. Исчезает привычная пища, и нос хищника начинает дрожать в сторону мирных, увлеченных работой косцов, обреченных на труд почти круглосуточный, на рыбаков и детей. До сих пор они были соседями. Тигрице мяса хватало, ее пяти-шестикилограммовая дневная кормушка наполнялась кровью и паром. Нынче иные реалии. Раз попробовав сладкого мяса, облизав его соль и перец, тигр удивлялся и вкусу, и тому, что его ломкая, слабая шерсть вдруг снова блестела, топорщилась. Шубка грела и прятала. Балансируя в жизни, мы тоже ловим периоды, представляя и после вбирая силы природы. Любят успешных, счастливых. Пересилив себя, ты зализываешь рваную рану, поправляешь сползшую стрелку чулка или сбившуюся от смеха сквозь слезы модельную шляпку. Ты стараешься не отставать: чехов, гугль, тургенев. Эта очередь движется, длинной она только кажется. Незаметно дойдет до тебя. Хорошо, если горький шоколад заменяет тебе поцелуй -- молодец, так держать. Танцуй как бабочка -- но не пляши у огня, вытворяя свои пируэты и па на зависть таким же, как ты. Мне вспомнился местный рассказ, как мальчонка не боялся тигров, ночью спал у костра и иногда пробуждался от рева и воя, подчас слишком близких. Тогда он подбрасывал веточек, раздувал огонь и спокойно переворачивался на другой бок, чтоб досмотреть свой сон. Мальчик слышал от тех, кто был в джунглях, что, если тигра не дразнить и ничем не тревожить, то он человека не тронет. Днем, встретившись с хищником, мальчик просто отступал с его тропы или стоял неподвижно. Тигр обтекал его, как вода, и удалялся. Но я не знаю, чем кончилось. Должно же быть продолжение.

................


Болезнь меня отпустила, луна только еще зарождалась, и мне было спокойно и весело. Тахсилдар и загонщики тигров всегда были рядом. Я вычистил зубы изнанкой банановой шкурки и прислушался к началу Дня первой ложки -- большому непальскому празднику, когда малышу впервые давали попробовать белый вареный рис. Малыша было жалко: каждый из родственников подходил с подношением и заставлял с ложки есть, ребенок вертел головой, измазавшись по уши, но почему-то -- возможно, от страха -- не плакал. Все были очень нарядными, женщины кутались в сари, и ребенок не знал, что в дальнейшем всю жизнь (если ему повезет) рис будет главной едой. Женщины от него полнели, болели, а высохшие от труда и солнца мужчины были рады и крохам. В деревне наладили бизнес, который можно было б назвать брачным туром или эскортом: европейцы-туристы передавали по цепочке знакомым своим неудачникам и недоноскам, что здесь прозябают невесты, и что отсюда легко можно вывезти дармовую уборщицу-шлюшку. В свою очередь, женщины сбавляли себе лет с десяток так, полтора, да никто и не помнил в этих зарослях, от кого и когда он родился. Зато знали твердо: почти не есть мяса, яйцо можно по понедельникам, впрочем, всех деталей точно не помню, но главное, что, перебравшись отсюда в Европу, непалки блюли все традиции, учили детей языку, одевали согласно привычкам и потчевали тем же рисом. На радость там всяким голландцам... Я оглянулся на группу охотников со снятыми чалмами, с поясами и одного даже в набедренной повязке, хотя ходили обычно тут в брюках, почерневших от пота футболках и промасленных кепках. Но сегодня загонщики собирались на поиски очередного тигра-шайтана: кто-то видел следы его рядом.


Трава пробивалась сквозь гальку, мы вышли к опушке леса. Белеющие тропинки испещрили поле, мои шлепанцы глупо постукивали -- нужно было, конечно, надеть высокие ботинки, но все равно пересечь вброд мелкий изгиб реки мы должны босиком. Проводник недавно рассказывал, что люди для тигров -- еда, и застигнутый как-то врасплох рыжий хищник не хотел отдавать свою жертву. Тигренок вымахал с тигра, и мать его изгоняла, а другие самки в прайды не принимали: он должен был сам научиться выживать и охотиться, завоевать территорию и оставить потомство. Сын-тигр искал свое место, голодая, худея и скалясь. Его все отталкивали, эта мысль не давала мне выстроить логику, я все время цеплялся за то же: никому он был больше не нужен. Его светло-зеленые глаза особенного оттенка, какие бывают только у рыб и у кошек, да еще у редких птиц в Африке, постоянно искали добычу. Не столько голод, сколько детская обида и удивление должны его мучить, ведь тигр боится лишь тигров. И тут он вспоминал, как мама вернулась с охоты, в зубах неся человека. Им бы с братом втроем не хватило, но все-таки это подкормка, теперь можно было сладко облизнуться и свернуться уютно клубком. Мама мурлыкала рядом. Тиграм негде было тут жить, и высокая осока только царапала взгляд, но не защищала от яви. Эти звонкие женщины в темно-красных платках вроде наших национальных -- точней, не отсюда ли коробейники таскали баулами все, что почти что бесплатно и модно. Эти теплые с виду, почти шерстяные и праздничные, постепенно ставшие домашними тряпочки на крутых головах манили уютом и сытостью. И в домах на столбах иногда слышалась грустная песня, если хозяйка перетирала зерно или доила распаренную буйволицу. Сорняки, как вьюны, расплодились и потчевали травоядных, не обращавших внимание на муравьев и мошку. Так гирляндами с веток спукался долгий... филакилис или физалис, на слух не запомнишь. Однорогие носороги купались в реке рядом с великими азиатскими слонами, ну чем тебе не экзотика. На подвижных каноэ по заболоченной реке Терая среди сотен крокодилов катались адреналинщики, -- впрочем, их было не много. Только к ночи парк у подножия хребта Махабхарата в Читване замирал постепенно, когда звериный рык перекрывал суету человека и круто замешивался на воплях обезьян и подражании птиц. Тогда наступала пора дрожать сжавшимся буйволам, привязанным намертво к палке: если тигр до них добирался, то в прыжке убивал, но не мог оторвать от скрученной привязи и нацеливался на человека.

................


Он встречал меня -- тощий, высокий, с длинный талией и наметившимся под футболкой животиком, прислонясь небрежно к навесу и приподнятой ступней тряся в воздухе шлепанцем. Деваться мне было некуда. Я не знаю, как он меня вычислил, но и на расстоянии взгляда я уже была его пленницей. Он мне не улыбался, так как в принципе пару лет, мне казалось, на это не был способен. Лицо без эмоций, виртуальная маска. Но откуда же здесь компьютеры. Он подал мне руку -- как будто могла я сбежать, -- ну разве что в заросли к тиграм, -- и коротко тронул небритой щекой, так как нечего там особенно лезвием было царапать на мягкой женственной коже. Зато сам он был бритвой, рассекающей воздух.


Какое право и низость я имела любить диктатора, разве так меня воспитали все стоящие за спиной поколения высокоморальных героев, мудрецов, настоящих людей? Теперь, вытянувшись в цепочку, они незримо грозили мне крючковатыми пальцами в перстнях, земле и мозолях. Но все оказалось бессильно. Тебе нужно было приберечь стратегию и тактику не для любви, не для женщины, а для великих свершений: ты все-таки был полководцем.


-- Привет. Неожиданно. Тебе лучше погулять или посидеть?


-- Подвигаться. Но если хочешь поесть там, попить...


-- Поесть точно нет. Погуляем.


Он на меня не смотрел, как и прежде, а просто спокойно рассказывал, как будто бы без интереса:


-- Дьявол, как хищник, выбирает самого слабого, то есть женщину. Тигр уже вошел в деревню и живет наравне с людьми. (О, я даже знала, кто он -- тот самый Тигр!..). Недавно напал на девушку, голову -- как отрезал. Тогда власти обычно разрешают его пристрелить, но правила строгие. Такие тигры могут питаться теперь уже только людьми.


Рядом с нами прошелся павлин, распушив хвост и тряся им, как барышня веером. Пятнистые оленята серпантином струились по склону. На горизонте методично двигался слон, на котором возвышалось сразу трое пассажиров; им казалось, что они в безопасности на такой верхотуре, но в реальности было не так. Мой родной, просто спаянный со мной человек, показал свежие царапины от когтей тигра на дереве. Тот точил себя о ствол до крови -- или это смола, я не знала.


-- Ты не здесь. А где? -- спросила я спутника. Ответом была тишина. Как же он так, ждет чистоты -- а сам развращает. Все телесные пытки -- ерунда по сравненнию с теми изощренными нравственными, что готовят друг другу любящие и не самые глупые люди. Я ощущала себя живьем замурованной в башне Сурам. Или сверху глядящей из Девичьей. Будущее -- то же самое. Это признак любви -- постоянно хочется говорить о своем человеке. И не жить, если после него. Лебеди, как известно, всего один раз брачуются, а ты выбрал уже не меня. Как же я просочилась в тебя -- ни жена, ни сестра? Проникла из сердца в сердце -- да так, что ты не заметил? Так спят бойцы, в сон проваливаясь и чутко вздрагивая, как кони жуют губами, прядая и всфыркивая. И в бреду ты спал плохо, ты звал себя самого. А я -- откликалась. Эту вечность я уже знала. Это в моей одиночке ни выхода нет и ни входа, а только четыре стены, -- я по ним нагулялась, как муха, и держат они меня намертво, не пропуская извне ни слуха, ни зрения. Не сомневаюсь, что мы составляем одно, как встреча или невстреча, и что заразна любовь, но, как мать и дитя, ею болеют не вместе: она убивает по очереди. Так вот для чего я сдалась тебе! Как сапер, я ползу впереди, разминируя Землю, а если ты скажешь, то, шахидкой летая по небу, я вернусь и тебе расшифрую, что за пятна там на луне. Я их терла сначала ладонью, потом краешком полотенца, но они никак не смывались -- как мои поцелуи на твоих невинных губах, или как арестанты для галочки. Но, как сказал Редьярд Киплинг, "А дьявол на ногти себе подул..." (точа их о ствол). И ты произнес:


-- Одним скачком тигр сбрасывает погонщика со слона. Первыми нападение чувствуют звери, они уже ждут и волнуются. Но посмотри, в такой густой траве тигра просто не видно. Люди заняли место и сами их оттеснили. Тигры есть очень сильные, а есть нервные, и когда тигрица с детенышами, то она агрессивна от голода.


Мимо пролетели в пыли открытые машины. Когда клубы рассосались, перед нами стояли гигантские сухие стога с верхушкой-шестом, и я попробовала улыбнуться:


-- Вот уж точно не для Моне.


-- Тигр легко перепрыгнет через слона одним прыжком, -- продолжал ты, не слушая. -- Поколение людоедов пошло от матери. Насмотрелись детки во младенчестве. Прямо как у людей... Это онА приносила жертву им в логово.


Было видно, что тема близка тебе: еще бы, ведь все твои взбрыки, ресщепление сознания, многомерность -- родом из детства. Ты все время силился вспомнить -- и туда возвращался. Крик оленей насторожил нас, легко прорвавшись сквозь банановые раскидистые листья.


-- Все же в обычных условиях все похоронные обычаи тщательно соблюдаются. Но когда в горах эпидемия и люди мрут один за другим, тогда вместо сложных обрядов используется простой: в рот покойника кладут горящий уголек, потом труп относят к обрыву и бросают его вниз в долину. Например, леопард или тигр, блуждающий неподалеку и давно не обедавший, находит этот подарок и, поедая, приобретает вкус к человечине. Эпидемия все же заканчивается, но хищник с тех пор нападает уже на людей.


Мне казалось, что ты, как историк, не просто меня поучаешь, но пытаешься запугать и проверяешь на храбрость. Пренеприятная тема, особенно когда ворочаешь камни дорог, и нога часто скользит с округлых булыжников, а шум привлекает добытчика. Нам встретились работники с платками на шеях. Я отвлеклась и представила мелкие, ярко-медовые глаза слона под ресницами, и мне стало теплей. Клонило в сон от усталости и нервотрепки: любимый был рядом -- но мы с ним шли тропой Тигра. И самое главное, что этим тигром был он.


Я старалась вспомнить о доме, -- далеко же меня занесло... Там серая цапля-еврейка сейчас кланяется, будто молится, над каналом, оборачиваясь камышиной. Бродский предупреждал: "Голландия -- замечательная страна, и я думаю, что там можно было бы жить. Если б 21 год тому назад, когда я покинул пределы возлюбленного отечества, у меня хватило бы ума, или воображения, или знания, чтобы осесть там, я был бы, наверное, более уравновешенным и, может быть, более здоровым человеком. Хотя никакой гарантии нет, все одни догадки". -- Здоровым бы не был -- но прав. И мы с моим спутником давно выбрали для души нашу Голлашу, да вот снялись вместе с птицами и по осени улетели -- и не знаем, куда возвращаться в разоренные гнёзда.

...............


Людоеда видели только те, кого он убил. И я тебя видела близко. Стало ясно, милый, что язвы открылись и что на крыльях -- рубцы. Из двух кумаонских леопардов-людоедов, на пару погубивших 525 человек, один появился после вспышки холеры. Сейчас как раз пандемия. Если людоеда не тревожат, он пожирает все дочиста, включая пропитанную кровью одежду и запонки. Ну если есть. Здесь уже находили одежду женщины и несколько обломков костей, а ведь принято хоронить, хотя бы саму каплю крови. Ее будет достаточно для обряда сожжения. Подымится, пшикнет -- и всё. Вот это и есть душа, извивающаяся, как тело в огне, и сползающая кожею на кресте, исполосованной болью. Сжигаемый труп встает и машет руками, и кивает вам головой. Мне кажется, вы это видели.


Пройдя мимо хранилища дров и булыг, заготовленных впрок, нырнули мы в хижину под подобие занавески. Даже вполне обеспеченные непальцы часто спят на полу с родными, но я заранее договорилась о комнатке за три доллара, хотя это, конечно, не спальня. Все же чище, чем в Индии, и меня это очень обрадовало. Есть мы могли дважды в день -- в 10 утра пообедать, а в 7 вечера ужин. Я знала, конечно, что в основном дают дав -- суп из чечевицы; карри из овощей, иногда будет кура, неважно. Ну какой аппетит перед смертью? Также я, как левша, крепко помнила, что левая рука для непальцев нечистая, ее пользуются минимально, а едят только правой. Задачей было не уронить с непривычки тарелку, точней, лист банана.


Сейчас я не знала, как поведет себя спутник. Не потащусь же я в джунгли с фонарем на лбу, как у шахтера, чтоб меня вычислить проще... Но он пожелал мне спокойной ночи и вышел.

...........


Мне все время что-то мешало. Я ясно ее ненавидел, у меня была четкая цель; не для игр пролетел я пол-мира, а чисто по делу. В то же время мы стали почти близнецами -- даже внешне все больше похожи. Пару лет мои мысли заняты ею одной, так что я не знал одиночества. Но теперь предстояло дожить за нее, и я уже слышал, как начинаю орать сам себе не обычное аааааааааа в приливе отчаяния, но ммммммммм -- эта боль интроверта, в сравнении, хуже. Начнем с начала: убивай себя по капле и пока ты не простишься... -- Я сомневался, "есть ли жизнь на Марсе" и без нее, или только существование. Мне все время казалось, что я не успею из-за ее голубого, в тончайших прожилках плеча посмотреть на свое же тело, обнимая и тая. Сквозь тьму пробиваясь на свет, как цветок сквозь бетон, я смаковал наше будущее и готовил себя к мелочам -- убивать как можно подробней. Если летом валяться в траве, то обязательно взглядом упрешься в стебелек или божью коровку, мир сузится до того прошлого, когда мама окликнет обедать, а ты станешь маленьким. Вот так детально, со смаком и упорным вниманием я мечтал отравить в ней сначала улыбку, затем вызвать слезы пощады, потом заглушить ее голос. Но нет, пусть бы спела романс: ее последняя воля. Разрешу ее голосу взвиться -- и прихлопну подушкой, верней, это будет клацаньем, нет, поцелуем смертельней, чем кровь скорпиона. Как-то не было любопытства ни к сексу, ни к смерти. Тестостерон мой иссяк, и я за собой это помнил. Жаль, если я мог и прежде "наслаждаться лишь частью женщины, а не женщиной", сбившей с ног, по Тынянову, не по-божески, и если я был обкраден ради суетного, ненастоящего, принимая за камертон и сверяясь с толпой окружающих. Вот в этом и наша соборность. Как река, из которой, ты думал, рождались, а мы там просто тонули, как изменчивое отражение облака.


Далбат был ничего, но без курицы, рис с овощами, зато можно всегда взять добавки, и это главное блюдо. Я знал, что она не спешила и пока не пришла -- и растягивал удовольствие встречи. Процесс сильней результата, а после сделки, освободившись, уже не знаешь, что делать, -- я об этом старался не думать. Моя птичка запуталась в сетке, но пока что чирикала.


Как тогда в гостиничном гомельском холле, я почувствовал дискомфорт, холодок пробрался за шиворот. Одна моя ипостась приказывала крушить, а другая топталась на месте. Возле них билась третья, а дальше стояла толпа, и я, потеряв счет минутам, никак не мог выбрать, кто я. Одна с ботоксом и силиконом, по имени Леся, размахивала руками и причитала, что ее маленькие детки совсем отбились от рук, и я ей сочувствовал. Другой, уже безымянный, боролся с ковидом на койке, их в больнице заперли вместе с врачами, не успевшими выбраться с заднего хода из здания. Пара индусов разговаривала непонятно, оставляя лайки "мы вместе", а пацан из Африки -- в общем, теперь уж неважно. Все это был я. Беда в том, что при этом городе нельзя жить -- как нельзя есть при блокадном. Особенно на наиболее опасной стороне -- во время обстрела. За отсутствием состава преступления ты одна меня оправдаешь, тебе хорошо меня любить во всяком обличье. Но как пусто в толпе, одиноко! Я, почти задыхаясь, прошу -- пусть со мной пообщаются навигатор, свистящий чайник, автоответчик. Хай, гугль! Но интернета тут нет. Мои тени живут своей жизнью, и я не могу направлять их: как герои романа, они начинают шалить и кривляться, а потом вырываются из-под пера и бегут на свободу! Вот ответ на твое "почему?!". Это внутренняя логика тяжелой, безумной любви, где нет выигравших-проигравших. Нам воздастся за каждый поступок, и самое легкое -- не возмездие, но наказание, -- если художник создает твой портрет реалистичней, чем следует, а писатель посвящает тебе роман или книжки. А девица в борделе берет хлыст и к тебе приближается, а ты пятишься на четвереньках и забыл, как ты мучил других. Ты же хотел стать мужчиной, не рассчитал своих сил и замахнулся вдруг на брюнетку. И трусливо ретировался, как только спросил "почему?". Разве мужчины прощают женщине превосходство, не мстят? Я скажу тебе, чтО есть жизнь. Запиской Цветаевой. -- "Мясо 13 Крев(етки) 2 Волч(ек) 10 Полов(ник) 3 Шнурки 1.50 Мыло 1.50...". Ты услышал? Разве ты это сможешь купить?!


Когда не отвечают автопереводчик, господь со товарищи, -- то есть еще ангел. Он с тенью или с душой. Сначала с ним общаешься в одиночку, монолог отверженного Дон Жуана со стороны и сверху забавен. Просто будь лучом и войди. А то как тебе жить в пространстве, где ни у кого о тебе не останется памяти? Да и они все отчалили, караул устал, уже поздно. -- Живите, как после смерти. Под коричневыми, карими, как зрачки погибающего оленя, небесами и зеленой луной.


Я вернулся в свой облик и легко довершил это дело.

..........


Она шла впереди, как на расстрел, немного ссутулившись и опустив плечи в подрагивавших бретельках. Я был молчаливым погонщиком. Пару раз нам навстречу пронеслись мотоциклы с закрывшими нос и рот седоками -- здесь были приняты цветные повязки от пыли. Трава плелась снизу бежевая, так что тигра в зарослях было бы просто не видно, и только олени и птицы могли его выдать. Далеко по дороге несли связки сена работники, снопы они приторочили ремнями к спине. Ты заметила и сказала:


-- Как твой любимый рюкзак.


Если б ты была слабой и беззащитной -- как бы мы тебя все любили! Но ты для нас слишком сильная. И теперь прощайся быстрей -- со всем дорогим, что ты помнишь. Такой прогон киноленты, от конца до начала. Если хочешь, то спой тихо реквием. Покажи мне, что правда можно так поцеловать сквозь пространство, что зайдется дыханье, займется пожар и вспыхнет вся эта солома. -- Маска, я тебя знаю! Давай напоследок поговорим вполголоса. Я буду спрашивать, а ты отвечай мне вопросом, только так понимают друг друга. И я сжал ее певчее горло руками. Она даже не сопротивлялась. Между нами все было условлено. В толпе просителей мне места нет, меня обтекают войска, я один стою в этом поле. Но тут наперерез появился двойник и стал мне мешать кулаками и воплями. Потом выскочили еще двое, мы закувыркались к обрыву. И я остро понял, что сначала я должен убить их, чтобы ты стала моей.

.................


Как мне хочется тебя понять, мужчину. Все твои дремучие помыслы. Простоту и доверчивость. Как наивно ты лжешь и всегда делаешь только что хочешь. Загнанная тигрица опасна: не забывай, ты там меня не найдешь, так как тигр боится лишь тигров. А ты, Йошкин кот, сам отдал свое счастье другому, и теперь твоя кошка облизывается у соседнего памятника. Я тебе пишу с того света, потому и не слышно ни свиста, ни аплодисментов. По пути мне встречались всё не те; а эти -- зачем и встречались, не знаю. Как же долго я шла до крепостной стены, окруженная рвами, -- до стенки. И все зря: в зоопарке мы через воду не скачем. Меня гнало несбыточное -- мечта, предвкушение. Так ровесники ходят по девочкам -- напоследок и с придыханьем, захлебываясь от восторга и восхищаясь собою. А я, раскрасневшись, убегаю от сирых мальчишек и воинственных стариков. (И удел мой такой: не у дел). Ну конечно, мой милый, вот сейчас я накину платок и исполню тебе танец живота на пиршественном столе, на котором обычно хоронят. Ты же хочешь восточных сладостей? Мой рахат-лукум не годится? Что ж еще подставить тебе до удара? В угаре страстей нет ответа. Нецензурная брань появляется позже. Как кто-то точно шутил в интернете о возрастном предпочтительном чтении, "16+. Выкурившая сигарету лиса и зайчик занимались сексом. Наутро лиса обозвала его дураком, избила и выгнала из избушки. На улице был буран, зайчик умер от обморожения. Автор лису осуждает. 18+. Обкурившиеся лиса и зайчик занимались сексом. Наутро лиса крыла его матом, потом убила, труп расчленила, останки разбросала вокруг дома, их припорошило снегом, был же буран. Автору плевать".


И когда я тебя убивала, то пошла замолить это будущее. Но оно оказалось прошедшим.

.................


Я не смотрела, как он наносил себе колоссальной силы удары, рассекая ребра в труху: он бился с вражеской армией, не приняв отступления. От него оставалась брусчатка, щебенка, а он все жил и страдал. Этот сверхчеловек, словно сечины или пилаты, что, как рыбы, горизонтально всходят со дна, не глядел мне в глаза блеклым взором увядшей любви и нерастраченной похоти, так как был ниже -- и выше. А мы пузырились вокруг, смешные, цветные и жалкие. Какая разница, царь ли ты, -- лишь бы не раб. А лебезить перед властью оставьте мелким талантам. Ты становился свободен, так как целен и монолитен, и поколебать тебя не смог бы теперь даже ветер.


Я все думала, как стать для тебя интересной. С тобой больно, а без тебя так морозно, когда ты отпустишь шелковый шнурок и мне не за что станет держаться. Лучшее, что о тебе будет, -- некрологи. Я во многих искала бога, а нашла -- в расставании. Это я бреду с тобой в слякоть по трамвайным путям, запинаясь ботинком и волоча оторванную подошву, это я веду тебя за руку, поправляя шарфик и варежки, окуная в снежное крошево свои непослушные пальцы. Я запутываю следы, заметая дорогу к тебе. Сейчас только все начинается. Бестелесным страданием усеяно звездное небо, и твои смертные муки переселились в меня, вне времени это инцест, сублимация и воскрешение. Теперь уже навсегда.

.............


Нас нашли у дороги. Говорят, я сидела, склонившись лицом к молодому мужчине, покоившемуся на моих руках и коленях. Я поддерживала его голову, откинувшуюся назад, и стирала кровь с его ран, но она сочилась повсюду. Ничего не видящий и все познавший взгляд на пространстве вытянутой руки сдерживал твои полки и направленным зигзагообразно огнем лупил по своим и чужим. Они замерли перед пьятой, и только луна освещала наш призрачный путь.

.............


Я скучаю по тебе непростительно. Голова моя после морфия и невостребованности не станет активна, как прежде. Вернусь домой за обоих, ну а если не суждено -- то хоть так поблагодарю за подсказку врачей Инессу Жукову, Галину Чеботареву; очень внимательных, умных Елену Литвинову, Тамару Немцеву, Лидию Григорьеву, Наталию Вялкову, моего прекрасного друга-писателя Олега Совина. И прототипа романа, Йошкина кота, дай бог ему долгих лет.


Октябрьская неделя 2020


Психологический роман-детектив "Тропою Тигра", написанный за октябрьскую неделю, стал естественным продолжением предыдущей книги стихов, изданной "EditaGelsen"ковидным летом 2020 года. В книгу были также включены репродукции многократно выставлявшихся картин ЛВ этого периода. Стихи, предлагаемые вашему вниманию после романа, по сути являются его прямым продолжением, примечаниями к прозе. Это женская любовная и философская лирика.

Неторопливого чтения!


СТИХИ


15 августа 2020:

+


Каждый век течет из-под век молоком кровавым и медом.

Каждый мордой об стол и об угол стволом, на живую нитку заметан.

Он стоит на волне, отражаясь во мне камертоном и циферблатом,

и стеклянная тень делит ночи на день, перерезав стрелку закатом.


В этой тьме голубой Бог скучает с тобой: ты по нотам фальшивишь и ноешь.

Он всего лишь, как фору, дал текст набивной, приписал тебе крестик и нолик.

Он качал на руках, он по яблоне бил, или в колокол выбили зубы

полицейской дубинкой, и выбелен был на рассвете туман. И на убыль

удалялся пустой силуэт, и душа неспеша покидала пространство

и на память узлом завязала, кроша голубям заводным, по губам записным

то ли хлеб, то ли хрип, то ли разный

матерок, обвевающий материк, и удавкой на шее обвивший

все, к чему в этом рабстве приник и привык

Бог сегодняшний - узник бывший.

+


Пространство гнется и ломается,

как пальцы хрустом, извлекая

со дна души, где нужно каяться,

и слово мается, икая,


как от свечи фитиль стреляющий --

всё по своим и по минутам

нас пересчитывая, зля еще,

уже прощая и минуя.


Ты узнаёшь меня по тени

и по тому, как сердце тянет

и, сдавливая смысл по теме,

что как растение не вянет.


Оно стоит в проеме полночи,

оно о помощи не просит --

не ждет и не боится сволочи,

что поднесет глоток напиться,


а после глотку заморозит.


+


Я сползаю от бедер твоих до шнурков, обнимая,

мои губы черникой синеют и все понимают,


я не знаю на теле твоем ненасытного места,

где бы вместо меня примостилась и пела жар-птица,

я стекаю свечой и танцует свеча как невеста,

горяча и опасна, и некуда ей возвратиться.

И мосты сожжены, и флотилии, им не хватило

ночи выстоять и сокрушила я их ненарочно:

я закрыла ладонью глаза, до рассвета водила

и считала, чтоб ты убежал, сколько было возможно.


-- Я считала, что ты далеко, где-то там за морями,

между нами луга, но я выкосила по ошибке

их с коровами вместе - неправильно я измеряю

тем аршином, что свойственен шаткой от счастья невесте.


Я по клеверу вывела нас босиком, теорему,

золотое сечение от василька до сиянья:

наконец-то мы вместе заснем, и проснемся теперь мы

в том пространстве, куда без тебя и нельзя мне.


+

Алеше


Перевернутый парусник маской черпает волну.

Всем на праздник спешить, а ему -- от чумы на войну.

Парусами причешет он берег чужой,

ничего своего у него уже нет за душой.


И от Гента к Канаде идя на грозу,

мой племянник вздыхает, куда я тебя увезу.

И на море смотреть неохота его морякам,

и ударят они по рукам.


Где-то родина пахнет коровой и сеном в хлеву,

я ее своей милой в слезах дождевых назову.

Тень от родины бродит, как призрак, покоя ища,

это парус оборванный падает, трепеща,


И его заливает по грудь, и он помнит такое,

что бессмертней меня за строкою.


21 августа 2020:

+


Я прихожу тайком на явку --

хотя бы тень твою увидеть.

Там за столом семья наливку

пьет или режется в лото,


мне как-то нужно встать на якорь,

закрыться среди прочих мидий,

чтоб не достать меня, улитку,

из створок там, где я ничто.


Чтоб я сама не просочилась,

песок меня по следу слижет,

волна калачиком, сверкая,

свернет и выбросит к своим,


но та неведомая сила,

когда уже не можно ниже,

когда растаю, никакая,

опять предъявит перед ним.


+


Встав на цыпочки, не дотянуться до подоконника,

как мотылек на свет, но погашена лампа

и все замерло как в доме, где про покойника

не говорят и ждут, что опять облава.


Но мне снаружи не видно, как тени мечутся,

как задергивают портьеры, чтобы хозяйка


не разглядела, как падаю. Делать нечего,

снова не взяли, стакана воды нельзя ли,


карточку что ли на память, визитку, выпала

роза сухая из книжки -- моей, наверное,

и на странице в пыльце, мотылек мой, выпуклой

блёкло читается: барышня, это нервы


+


В противофазе движется луна.

Земля навстречу падает, объятья

разжав, она уже раскалена

и ей мало подвыцветшее платье,


трещит по шву, как молнии в саду,

мелькает, вверх тормашками в крапиву,

и, обжигаясь, плачет на ходу,

не замечая, что мы как-то живы.


И, пересчитан через одного,

из нас не каждый выберется к свету,

чтоб рассказать: там нету никого,

одни чужие тусклые планеты


всё не найдут опоры и пути,

как потерявшая очки старуха

руками шарит, не дает пройти,

летя звездой погасшею без звука


+


Как так любить? Как в первый снег бесшумный,

как с гор в ручей смотреться, отражая

лишь небо и очей твоих сиянье

и в них тонуть, чтобы потом без шуток

прощаться навсегда в зияньи ночи,

когда она нас отпускать не хочет

на время и на расстоянье

и всё бормочет, скачет впереди

оставленным щенком: не уходи!


+


Ломка разлуки, так лед по кромке хрустит,

поднимая коньком фейерверк;

так юбкой задранной травести

трясет, открывая конверт,


из которого сыпется -- неважно, чем он набит,

но как набат, от него знобит,

и ты от него убит.


Прислюнявили криво марку

и штамп, и проткнули бабочку

по самую маковку,

а тебя засунули в баночку


и говорят: отменяются

рейсы, рельсы, по абрису

пешком давай, у меня еще

сто дел по другому адресу


+


Может быть, ты мне скажешь, "вот-вот" --

это срок окончательный встречи?

Когда, между строк?.. В оборот

бери меня, голую, легче,


не наезжай, осади

конька своего крутого,

что обнова ему? С пути

он сбивается и со слова.


Он не знает ответ и нет

на чужую беду ответа.

-- После смерти когда-то, лет

через, может быть, будет это.


+


Хоть бы скорей он покончил собой, потому что мне нужно бежать.

Он меня отвлекает от дел -- а еще провожать.

Мне еще заскочить и туда, и сюда по пути,

если прямо идти.


Можно срезать, конечно, задами, да вымочишь ноги,

будешь кашлять от дыма отечества и по дороге

вдруг собака облает, срываясь костляво с цепи, -

ты ее подкупи.


23 августа 2020:

+


Мой любимый -- ласковый теленок.

Не со зла кусает, -- с голодухи.

Раздражают, видимо, с пеленок

видимо-невидимые мухи.


Молока напьется -- и заплачет.

Как сказал поэт о нем, вздыхая, --

сдохну -- "ничего ему не значит",

упаду звездою со стиха я.


И когда он скачет от восторга

и меня лягает, полумертвую,

то в его возвышенном остроге

не фату, а саван я наметываю


+


как вспоминают родину? дрова

на том дворе, где вытоптана справа

трава, но, изумрудная в тени,

крапива листья простирает слева,

чтоб ущипнуть: проснись, опять одни

вы с памятью, спешащею по следу!


я расколю полено, обойдя

сырой сучок витиеватый

от прошлогоднего дождя, --

да что там, заложило ватой

снегов столетних

скорбный слух,

когда огонь во тьме потух.


но там, где не было мужчины,

зайдется слово от лучины,

а шишки с елками в дыму

научат заднему уму.


как вспомнить родину?.. задев

косой о камень, завизжавший,

как свин соседский под ножом

жлоба, -- и стыдно за державу,

сдающую последних дев

внаем. и я не заезжала

туда с тех пор, где мы живем.


как вспомнить?.. оботри травой,

что на дворе помяла птица,

когда возили головой

тебя - у них на то двоится, --

но, лезвие косы зажав

подмышкой, слезы не сдержав,

еще не так ты будешь биться...


луна восходит над закатом.

а я-то в чем-то виновата,

что не сменяю, обхожу?

стараюсь -- нет, не прикасаться,

не быть -- и даже не казаться,

на цыпочках, едва дышу.


придет весна -- взрывоопасна,

и рухнет снег, и ледяная

река протащит по камням,

сметая всё, могилы наши,

где тени, догорая, пляшут

по незастывшим временам.


24 августа 2020:

+


Мир протяжен, и ты в нем прозрачен.

Сквозь тебя наклоняются горы,

засучив рукава, чтоб напиться.

Ухожу: на тропе я не значу

ничего, это фальшь, разговоры,

эха нет, пустозвонная птица.


Солнце булькает камнем и видит

в отраженьи не свет, а напротив:

ночью тени белей и прохладней.

А туннель, что не нами был вырыт,

вы легко по гуденью найдете,

это пчелы и звезды навылет.


+


Под углом смерти сердцевина жизни не кажется блеклой.

Перед прицелом -- ей стекла промыли, и окуляры

засияли на миг, чтобы погаснуть, и боком

ты бежишь, как собачка, и точно нет тебе пары.


Как рождалась одна, так и сотрешься с пыльцою,

ластик теплый, он погладит тебя напоследок.

Бог с тобою, конечно, но ты у Него под пятою,

будто след от ботинка после дождя, - ты слепок.


И размер маловат, и стерлась подошва до крови,

и последнюю примешь подачку, уставясь в землю:

хорошо, что затмение и забвение, и что кроме

деток нет ничего -- тишина там в раю или зелень.


+

О.Б.


Из мещанства, барышня-крестьянка,

остаются крыша, корка и таблетка.

Если есть кирка -- то, значит, клетка.

Если в крик -- так то от счастья, детка.


Запах яблока из подворотни

за работой я не замечала.

Разгоралась тишина в начале

вместо слова и брала уроки.


А была ночлежка в дилижансе --

просто к идолам не приближайся.

Шум земной докатится туда,


где стыда не ведаю, -- мужайся,

милый мой, мы разминемся. Разве

есть любовь у вечности? Вода.


+


Перевернутая яхта, как раздутая маска,

причешет мачтами воду,

как мечтами мы там, где ряска,

тряско и нету броду.


И я вполоборота под парусами,

захлебываясь, плыву,

потому что если не сами,

то кто же? И наяву


это лишь отражение, длинная тень

туда, где восходит день.


Это даже не мы, так как у тьмы

между собакой и волком

все кошки серы, и на плетень

возводят нас втихомолку.


+


Дай мне силы проснуться, проститься, простить.

Он меня не отпустит, но и не приблизит,

близорукое солнце ему погасить

будет проще, чем ненавидеть.


Бог страдания нам по плечу раздает,

как картошку вразвес, и грохочет по желобу

моя жалоба к небу, и недостает

только подписи свыше и камня тяжелого.


Но наскучит насилие, и вот тогда

Не распнут, но пинают, не замечая,

И поднимешь ты голову от следа

И увидишь, что жизнь -- это только вода

На штативе внутри Иван-чая.


+


Дрожат оседланные кони,

они сюда уже достанут

и по росе тебя догонят,

доставят, милая; по звону

ты их узнаешь, по подковам,

по их серебряным законам,

телодвиженьям неустанным,

по хрипу, храпу, по дыханью, --

вот это то, что напоследок

тебе даруют, и стихами

закроют рот, но из-под веток

ты воспаришь, слезой стекая


+


В этом городе нет меня, не ищи в подворотнях,

там где кошки в моче разорались с рассвета,

там где рыщут в помойных баках сегодня

ветераны войны и завтра, но нету

там меня, не стояло в очереди за свечкой,

по церквям не меня извели на сало,

так как предков своих на санках, калеча,

не смогла увезти с прокуренного вокзала.

Не ищи меня под мостом, разведенном белой

ночью, да и не слушай ты эти байки,

будто ночи бывают -- а впрочем, их дело,

как шурупы вставлять и закручивать гайки.

Я проколота бабочкой на странице

шпилем этим блестящим, живым, как членом

то ли кпсс, то ли нет, двоится,

но я точно сыта их пленом

и подергиваньем за цепи через европы,

постаментами их придавлена; вернуться

мне еще предстоит и благодарить по гроб их,

но я из-под земли достану и свой шпицрутен.

А сейчас не ищи, меня нет, это ветер в поле,

это невской водой тебе обметало губы,

я люблю тебя, милый, в неволе твоей, доколе

ты там сможешь еще без меня и со мною, глупый


+

О.Б.


Меня стесняется мужчина.

Я, может быть, не так одета.

Не так раздета, может быть.

На то другая есть причина,

она, конечно, без ответа, --

не долго плыть нам, с того света

я разберусь уж как-нибудь.


Ну а пока мне тут привольно

следить, как он играет в мячик --

ребенок, в общем-то, щенок,

укусит, пробуя - не больно,

и удивлен, что нету сдачи,

и снова вертится у ног.


Резвись, мой милый, за подолы

хватай девиц, что разнополы,

что смотрят не в глаза, а в хвост,

какого прикуса и плойки

они взыскуют -- юмор плоский,

когда до неба не дорос.


Они духами пахнут, это

не одного тебя прельщает,

а также жирных комаров.

Помада вкусная, отведай,

проснешься ты, зажат клещами

объятий, высосан, багров.


Тримминговать тебя мне сладко,

но я боюсь, что, подрастая,

ты обернешься псом цепным,

и за тобой вся эта стая --

пустая, без нутра, облатка --

рванет за облаком цветным


+


На перекрестке солнца и луны

мне облака сожженные видны,

так отражается в твоих глазах

стеклянный блик на образах.


Так я

мечусь в твоем зрачке

неизреченной голограммой,

как рыбка ходит на крючке,

как мальчик повторяет гаммы,

комар взлетает на щелчке

до мамы.


Так на коленях

на горохе

в углу мы постигаем крохи

всего, что в жизни предстоит:

дела, конечно, наши плохи

и нам поставлено на вид,


но догадаться не по силам,

что между люлькой и могилой

от ужаса не так знобит.


25 августа 2020:

+


Нет, академиком не сделаю, но думать

заставлю, даже белая пижама

пушистая тебя не отвлечет,

чтоб отличил ты лаковый лубок

от перламутра ракушки глубинной.


...А впрочем, ты его не торопи:

он все равно поступит, как захочет,

и не домысливай ты за него,

шестерку отличив от шестеренки

скрежещущей и в пазухи огня

никак не попадающей с разбегу.


Все это обещает негу.

Но это все не для меня.


+


Остаются от женщины незаконченное шитье,

прерванный поцелуй, на полуслове оборванное дыхание,

та иголка колет неразборчивыми стихами, ведь ее

никакое житье не зальет полыханье.

Хоть бочком, как стежок, пробирайся из памяти нараспашку,

хоть на счастье бей, но исподтишка тем же голосом спросит тяжко --

как ты, милый, устал ли? с дороги не сбился, рЩки

умыл ли? вот амнезия в разлуке, звуки

приглушу, но куда же слова мы денем,

мы оба -- тени


+


Ну какая депрессия, милый, когда затмеваешь ты солнце

своими лучами?

И ночами ты светишь, и песня твоя непрерывна,

как дождливая прядка из тучи, как молния, к ливню

так прильнувшая, будто к тебИ я, -- теперь полегчает.


Ну зачем тебе грусть, от нее проступают морщины.

А ты знаешь, в пинг-понг поиграй, -- для чего еще звезды?

А ты знаешь еще, для чего держат Землю мужчины?

Это чтобы в глазах моих сильным был ты и рос ты.


Я, конечно, сижу у тебя на руках и все время мешаю

и калачиком сжавшись, и просто в кармане нагрудном.

Я, должно быть, любовь твою временно замещаю,

раз уж выдался день для тебя одиноким и трудным.


+


Разве тени бывают красивыми?

Они день ото дня уменьшаются.

То их угол срезает, то крыша,

то их ветер уносит и полдень.

Но лишь только попросишь -- "Спаси меня!",

как найдется душа у меня еще,

я верхушки деревьев колышу,

и весь путь до тебя уже пройден


1 сентября 2020:

+


поглажу ежик твой -- сниму поклажу,

ведь даже солнцу нужно расслабляться,

на боль твою подую и уйду,

откуда высвистал, и на ходу

то слово неприличное на... пальцы,

как волос, намотаю по труду.


но ежик на макушке расторопный

указывает мне другие тропы,

он непокорен, он искоренен

почти, до синевы седой и жесткий,

наводит на нелепые вопросы

и ванькой-встанькой взбрыкивает он --


как солнце поутру из океана,

уставшее в себя глядеться снизу,

как пьяница на дно стакана,

соскальзывая голубем с карниза,

не успевая осмотреть владенья,

но слыша ангельское пенье


+


круговорот подхватит и в торнадо

свернешься, как в подзорную трубу,

улиткой съеденного винограда

листок на солнце сплющится в труху,


а нам с тобой уже спешить не надо:

улитка поспевает, и на шаг

опередив аперитив, из сада,

как из засады, обвивает шар


земной, где ты со мной, где в этом вихре

закручивая наши голоса,

как полоса нейтральная, охрипли

по именам звать выше небеса


+


я вам желаю света и любви,

они меня огнем своим омыли

в долине пепла, -- выпей, обели

то что из пекла вынули, доныне


не тронутое ветром, и душой

не поступившееся в этом вихре,

очерченным карандашом

по контуру, где ноты стихли


и тень хозяина не узнаёт;

пчела на мед летит, а ей куда же

из ослепительных тенёт

объявленной, как я, пропажей


2 сентября 2020:

+


Как и куда я хочу, мой любимый?) Неспешно,

над облаками исландскими, лучше за горы,

где разговоры пустые стихают и камни

падают мимо, сметая ненужную память.

Так мне не больно и падать, и возвышаться.

Можно еще, на барханах брюхатых вздымаясь,

из оцепления выйти, ведь сколько я помню,

крепко на родине держат стальными клещами

и выжимают признания и копошатся

где-то внизу, простирая проклятья. Верблюды

сверху на это плюют, и гуляют по кругу

челюсти их, перемалывая колючки, --

ребра друг другу ломают на родине нежной,

так не хочу я, и там нам не лучше, любимый.

Но ты всегда вопреки поступаешь, - попробуй

свет не гасить мой, меня удержать в напряженье,

перегорая как лампочка под ногою

и вынимая осколки от поцелуев

раненным ртом. А потом я подую, нисколько

крови не будет, и кроме тебя невозможно


4 сентября 2020:

+


Ну конечно душа. А тело -- оно поспевает,

ему торопиться привычно.

Как собачка, оно у столба замирает. И стаю

догоняет, скуля, или свору оно формирует,

как скульптор, сырец закадычно

по плечу и по шее охлопав, и этот кирпич

криво ляжет, как навзничь уставшая женщина или

тот, кого уронили в могиле с приспущенных лямок Ильич

и Петрович,

не добрав по одной, но по брови

налакавшись, пока там готовили речь,

не заикаясь о гробе в осеннюю течь.


Это тело встает, простирая печальные крылья туда,

в направленьи души,

где эолова арфа поет, и глушить ее не спеши

ни лопатой, ни комьями. Ша,

улетает душа, хорошея,

а эта траншея --

что автограф на книжке

и след самолетный, растает,

покуда светает и оборванцы мальчишки

воруют цветы, начитавшись, должно быть, Ремарка.


Немаркая это работа --

из болота тащить за собой в облака без пилота.


Ну конечно, душа. А тело -- его приложили,

одолжили на вечность и как-то наспех дожили,

пусть оно не оставит следов и умчится, как тень,

в новый день


+


Только движенье навстречу друг другу, и смерть

преодолеть вращением крыльев, качаньем

над облаками, и чайною ложкой суметь

зачерпнуть эту пену,

как мама учила меня в самолете,

отвлекая и преуспев на излете.

Ты все равно разминешься: она

не отраженье, не тень, и тебе не страшна,

так как едва нам закроют глаза, в этом зале

появляются те, кого звали, и чьи имена

не рассыпаны на транзитном вокзале

этой жизни, а смерть -- это только стена,

сквозь которую тело проскочит, а души -- едва ли.


+


На волне как на волне

на второй не больно мне,

на войне в немом кино

между фильмами -- окно.


Там сквозит, как пыльный луч,

из-за туч прошкрябывая,

отражается от луж

нелюбовь кудрявая.


А прямая бьет навылет,

выльет слезы и утрет,

сосчитать до трех не выйдет,

она парами берет.


Рассчитается в строю,

я при ней еще стою,

а потом она на выдох

позовет и нас на выход


+


дорога вокруг шеи обовьется,

как легкая веревка, оборвется,

как летная погода, отсквозит.


вези меня, как лунная дорожка,

за перекаты и продли немножко

на тихой ряби золотой транзит.


я дотянусь обеими руками

до друга моего под облаками,

мы с ним назначим встречу по пути,


мы с ним промочим ноги и в обнимку

останемся на допотопном снимке

чтоб дальше вместе налегке идти.


он мне покажет горы, и с изнанки

такие выстроит обманки,

такую вечность возведет,


что спозаранку жизнь начнется снова,

сначала он, а после будет слово,

где райский сад без нас цветет.


5 сентября 2020:

+


Мягкой посадки. И без посадки там,

где это норма, где карма дрожит, как ложка

в чае вагонном, а я и гроша не дам,

будто знаю сама, что там, за оконным

переплетом твоим -- облака

или моя рука.


Или строка простирается, пропетляв --

буду ждать тебя на перепутье, где

о жизни судят по минуте, в беде

остающейся, километраж

намотавшей, и где гадалка волос

оборвет, едва заслышав голос,

за который эту судьбу отдашь,


лишь бы ты длился, не охрип, не сдавался,

снизу каплей дождя и снега казался,

сверху был под присмотром, и без зонта

с чистого бы листа


+


Остаток жизни лучезарной

как свечку съесть или спалить --

спасибо, бог, что не в казарме,

спросила, друг, чтоб не в Казани

меня казнят на может быть.


И я роман успею тиснуть,

и я роман, да нет, ромашку

я понарошку, чтоб зависнуть

компьютер не успел в отмашку.


Но от такого понарошку

строка бежит наискосок,

в стакане убегает ложка

и пулей целится в висок,


и убивает, убывая,

вся эта кара роковая,

вся эта карма за кормой,

как будто было не со мной.


Изо всех сил тебя бежала

и не оглядывалась, так,

как будто за руку держала,

от боли белой сжав кулак --


как будто кровь сдают и плазму,

чуму выводят на простор,

любовь и прочую заразу

над нами купол распростер,


его проткнула на излете

оледеневшая душа.

Постойте, вы куда идете?

Откуда, милый, не спеша?


Меня возьмите на дорожку,

а эту глупую ромашку

смахну, как память, хлебной крошкой,

она из детского кармашка


6 сентября 2020:

+


Чем он мне интересен? Шизофренией.

Тем, что маньяк он, должно быть, а лицедейство --

не то, что любит детей и мучает женщин,

виснущих серпантином, и серпентарий

осточертел ему, так как подернул иней

юность его шальную, и от затрещин

не уклоняется он, так как в мертвой паре.


Там все привычно -- обет на обед и ужин,

лучше уж я занавешу пустые окна,

чтобы глаза мои не глядели в пропасть,

свет погашу, потому что самой не нужен

во время Оно страх, уходящий в робость.


В радость ударюсь от писем его игривых,

я по кривой обогну эту смуту, смету,

что он спланировал, чтобы струна от грифа

так отскочила, чтобы была и нету

ладно бы песня -- так нет, и меня в помине

не было б, если б -- спаси, господь, и помилуй.


Что интересно? А то, что себя не знали.

Новые грани сияют -- свисти, подкорка.

И алкоголь слабей и от секса, значит,

не потускнеет солнце в глазах нисколько.

Не ослепит сильней, чем в одном мужчине

мир поместился -- святостью в чертовщине.


Вот он какой -- у него не стучат копыта

в рясе, как в ряске запутавшись, из болота

он вынимает из памяти, что забыто,

он понимает, что остов уже обглодан,

и лишь по тени, по боли восстановимо,

мимо чего проходит иной любимый:


самодовольно губы отер от крови,

от чернозема ногти, от женщины паперть,

он подстелил ей небо, чтоб в обороне

бренному телу было сподручней падать,

там у него раздвоенье не то что мысли,

сердца там нет и места не хватит чувству,

там у его осляти такие ясли

и мудрецы, что свечку держали, к выси

тянутся, чтобы не спятить, не пятясь, если

пламя займется и чревоугодны чресла, --


лучше уж я занавешу и церковь эту,

цирк его вылетит через пробоину купола.

Но и дурдом, и тюрьма призовут к ответу

этого мага, которого я покуда,

не осуждая, люблю и сама отвергну.


+

1.

Пусть

снег не тает под твоей стопой,

трава не проминается, цветы

не гнутся и песок следы стирает,

когда уходишь ты за горизонт,

от нас устав, и только бог с тобой

и только ты, и в облаках узор,

как на стекле морозном, рассветает.


За что зарок молчанья, милый друг,

ты дал щебечущим напропалую?

В немом кино меня кормил из рук

обиженную, маленькую, злую

и брошенную камешком в волну --

вдруг выплыву, авось не утону.


Твое объятье ножевое вкось

вошло под сердце -- там играет рыбка,

резвится зайчик солнечный и врозь

расходятся стенанье и улыбка:

я от тебя бежала со всех сил,

но оглянулась, как ты ни просил.


Свое гнездо оберегает лебедь,

и мне на это нечего ответить.


2.

Тебе невыгодно, чтоб я сошла с ума

от боли: кто тебя увековечит?

Кто проклянет? Гадалка чет и нечет

разложит, глаз скосив, но из письма

не следуют семерка, тройка, туз,

а я пасьянсов до смерти боюсь.


Я не хочу тебя, горячего, как полдень,

и тихого как невод или тень

от вкопанного дерева, на помощь

зовущего листвой и насовсем

прощающегося -- своих широт

не узнаёт

движенье до ворот.


Ты стережешь меня за каждым поворотом,

ты настигаешь Настю бедную, мы разной

с тобою масти, пСступи, уже

до мести близко, и на вираже

в последний миг скрипит, как сердце, нота

фальшивая и призывает разум

в своем потустороннем кураже.


3.

Меня не бойся, милый, я товарищ

в палатке, лодке, в бликах от пожарищ,

кострища развороченного тень,

укровища ночного, чтобы день

звенел тебе не хором комариным,

не стеариновой свечой, -- гори нам,

любовь неразделенная, владей.


9 сентября 2020:

+


В моем дому смеются потому,

что он в цветах волшебных заблудился,

он радугой в объятиях обвился

и голосу не внемлет моему --


он по своим законам золотым

вбирает ласку легкую и дым

после дождя грибного, и ему

чужое зло давно не по уму.


Его птенцы щебечут на заре,

жуки не замерзают в янтаре,

в календаре стоит курсивом вечность;

трава, дрова не стынут во дворе,

раз не сгорает человечность.


На млечный путь он задирал трубу,

он крышей камышовой заслонялся

от нас самих, а не от звезд, к труду

приученных, но, истончив труху,

он в паутине голубой заснялся,


как в патине, сияет скромно дом,

а в нем живут и домовой, и гном,

чаи гоняют, песенки поют

для вас -- не для меня уже уют.


11 сентября 2020:

+


Соловьиному саду склеили горло.

Бьется клюв сухой, словно пестик в чашке,

только звука нет, как в эпоху горя,

только эхо есть и вздыхает тяжко.

Хочешь, в космос мы заодно слетаем?

За день мы управимся, вот антенна,

ты ее настрой на волну и стаю

и она забулькает постепенно.


Там зигзаги молний и звезды пшикают

перед тем, как вспышкой последней ранить.

Ты не хочешь в космос, моя ошибка,

ты других решил тишиной обрамить.


Я твой ветер в поле, в пыли, на воле,

я и боль твоя и отражение.

Но покуда со мной свежо, дотоле

я не только слово твое, я женщина.


+


Завлекая на небо любящего

спокойную сентиментальную музыку,

я не проговорюсь о гармонии диссонансов,

и что я нуждаюсь в нем покуда еще,

так как мЩку слагают из танцев


и выворачивают, как штаны, наизнанку,

вытряхивая из карманов крошки

и спички, которые там незнамо

как затесались, и понарошку

они стреляют в своих прицельно,

загораясь с полоборота.


А всё, что имеет цену --

это музыка сфер не по нотам.


+


Неоднородно, как добро и зло,

вода и нефть, не смешивая краски, --

в объятья мы запихиваем ласки,

но шарф не помещается в рукав.

Отталкиванье с притяженьем:

не повезло,

но кто из нас неправ.


+


Инстинкт владения и оберега,

давай скорей тащи ее в берлогу,

ломая сучья и еловых лап


не сторонясь, поскольку от ночлега

зависят м и ж, и слишком много

осталось непрочтенных глав.


Закладку вынешь -- не найдешь заначку,

нет выхода, нельзя иначе, --

а ты попробуй и за облака


забрось гордячку. Ничего, что плачет,

пока в ее руке твоя рука


+

(Отвлеченные стихи).


Не скажу, что обычный качок,

но от смерти, как все, убегает,

словно заяц трусит и пространство свое огибает --

в ту же точку приходит с работы, плотвы и домой.

и не знает, что мой.


Он глаза мои ночью зажжет, а думает -- свечи.

К сожалению, он обеспечен, то есть зависим,

игровой автомат его невыносим и от жизни

отличается тем же, чем мы от шагреневой книги:


у меня уж душа одна и нет ни кожи ни рожи,

но похожи мы все на нее, на твою дармоедку,

как я метко подумала. Но и меня бы макали

то в Макао, то в тайские ванны с корейским отливом,

я была бы красивой и в белой пижаме и без

я была бы давно Клеопатрой.


Только завтра и так не проснуться, ни вместе, ни врозь, ни через

чье-то тело, что поперек и мешает мне кофе пролить на шелка и страницы.

Что же снится тебе, что ты вздрагиваешь вразрез

и со мной, и с блудницей?


+


человек без дорожной карты -- как подорожник,

из которого тянутся нити и корни, не оторвешь от асфальта,

сквозь который пророс и бросается под ноги всякому,

кто бы вытереть ноги хотел от фосфата, --


кто из круга бежит мелового, но грифы круги нарезают

и все ниже спускаются, чуя добычу,

и хотя ты справляешься с тормозами,

ты заметил их поздно и закавычил


невпопад, а меня из угла и в тени твоей -- не было вовсе,

зря я наперерез, там железо скрипит и вонзается,

и подружки тебя обсуждают, и что тебе осень,

когда меня нет, а они умирают от зависти


+


Меня предавший стер себя с земли.

Ему отныне корчиться в пыли,

я не смогу помочь ему ни словом,

ни крылья распростерши над птенцом,

когда ему в гортань вливают олово

и он со мной равняется рубцом.


Толкнувший женщину

уже с колен

не поднимается: ей -- сладкий плен,

ему - вся горечь, прогусарив судьбы,

вбирая поцелуя боль и тлен,

в своих потомках доползать до сути.


+


Я сегодня убивала время.

Нет, не так, не то, не там, не с теми,

я его в солонку засыпала,

я заталкивала в горлышко бутылки,

оно тестом лезло, оно с телом

воевало, колотясь в затылке.


Материло нас, ему хотелось

не в подушку, а на всю катушку,

не анфас, в три четверти, анфаллос,

но ему минуты не осталось

чтобы встретили они друг дружку.


+


Твой проект -- это жизнь. Украденная -- твоя,

и моя сбита с толку, как тапком кидаются в кошку,

как та хвост поджимала, как воду пила из ручья,

не оглядываясь, пока я тебя понарошку

обнимала. А следующая -- под толщей воды,

от давления уши заложит, прижав -- интуиция

путеводной звездой говорит, что она не туды

не боится, и что если берег, то птица

небо перечеркнет и укажет просвет и проём,

только имя свое помяни, чтобы я не забыла,

как вдыхают его и сквозь воду идут напролом

что есть силы -- о как глубоко я люблю тебя, милый.


+


Это правда, что тебя вообще нет нигде,

что ты сборной солянкой разбрызган по грязной тарелке,

что тебе я мелка, ну куда же от узкой и мелкой

и распятой, написанной вилами по воде.


Ты мой калейдоскоп, собираю по стеклышку тень,

заворочалось там в глубине, в тишине колыханье,

по минутам потерянным не воскрешается день,

но река через гору все выше течет за стихами.


И уже позади метафизика и облака

отстают, как вершины деревьев, не видящих корня, --

кроме наших ладоней, сплетенных издалека,

кто молчаньем из рук их накормит?


+


Весь твой хлам опадет, как листва, лишь ты выйдешь из леса.

Не останется тени: на солнце иные законы.

Не достанется тело тому, кто в тебе ни бельмеса

не поймет, как собака, летя на овце вдоль загона

и сбирая на свист камнепад: горы любят молчанье,

потому я твой ангел -- стою у тебя за плечами.


14 сентября 2020:

+


Понимаешь, по этим колдобинам и рытвинам

пока лбом не отпрыгаешь, не просчитаешь ступени -

не повзрослеешь, а спотыкаться урывками

и не до крови, это удел растения,


корнем прикованного и видящего только небо,

только юбку, а не женщину за нею.


Я тебя приглашала дотронуться

до цветения, дорогой, до музыки,

а на расстоянии мужики -- так не нужен ты

мне, как над омутом белое солнце,


не указующее никуда: и дома-то

не бывает, как социума


+


Пока ты лопату о дерн вытирал и тупил,

попрыгал на мне да и вылил то, что не допил,

я снизу смотрела в бутылочное стекло,

когда оно, музыкой света мерцая, стекло

до капли, до ноты -- и знаешь, спасибо, мой друг,

что руку протянешь, выскальзывая из рук,

что крылья поправишь, как спущенные обшлага,

живую меняя на мертвую, как на врага.


+


Я ему говорю -- это так, но меня кто обнимет?!

Снимет боль, мое имя забытое скажет?

Что ты ждешь, и судьба покачнет и обманет?

Ты меня не узнаешь под слоем снега и сажи.

Я ему говорю -- танцовщица на канате

Не изгибается так, не трепещет,

Как я под взглядом твоим откровенным

И напряженным еще балансирую

Резче и в полную силу, как на кровати

Умирающий, вскрывший вены


+


Это, конечно, прощание, а не прощение.

Следующая судьба -- в океане, под толщей

жизни, там

мутное освещение,

минутная слабость там плавники топорщит

утопающему в моих объятьях.

Плотность тела изменчива, опадает,

как листва, бесшумно, некстати,

снизу вверх, и за ней не туда я


+


редкий влюбленный долетит до середины Днепра.

Он пьет кофе без сахара, алкоголя и курева,

он себя бережет, как старшая сестра

своего козленочка водицей запугивая.


У него бизнес многоэтажен, не как модели миров,

ему баба-Яга подает не в печке, а в банке

на лопате, и пьет голубую кровь

на скатерти-самобранке.


От накачанного, молодого убежать бы, да сам настигает

и без спросу хватает то тут, то там, антисептиком

вымыв руки и сетуя, что нагая

соблазняешь его, а в сети-ка


не даешься, а он тебе, святой дух,

до двух считает -- и дальше запутается,

не понимая, что давно потух,

перегорев, перегоревав, и поллюция,


сплюнув красным на снег, брызнув желтым,

смеется, довольная: куда шел-то?


+

Олегу Совину


Теперь, когда всем наконец обозначили цену жизни.

Отмотав полный срок по кругу, перегорают.

Лопнет пружина, ослабнет, но, хоть зависни,

а не узнаешь в зеркале образа, абриса, грая,

что ты любил, убаюкал, не воплотив,

как потусторонний мотив.


У птенцов эболы китайская прорезь, нету

длинных слов и снов, на бумаге рисовой влажно,

где меня в Беджине преследуют, и по следу

курьей лапой сырой на тарелке размазан каждый.


Помню, шли мы строем, дыханием, чувством локтя,

по-китайски смеялась я и еще не знала,

что не будет жизни и диалога, плоти,

но количество сутью не станет, и качеств мало.


Дух святой пролетал над нами летучей мышью,

у меня такой в рукомойнике жил на даче,

только помню, ему все хотелось темней и выше,

или предков твоих, и потомков моих на сдачу


15 сентября 2020:

+

Автопортрет.


недосформировавшийся зародыш булькает в тине,

вылупившись на цаплю и силясь квакнуть,

пересмотреть ее и провести на мякине

не получается, как переозвучить кванта,


эту текучесть мира -- и стоячесть

по стойке смирно свою и дремучесть,

но я надеюсь, что среди прочих качеств

нечто всклокочется, раз оно меня мучит


+

О.Б.


Он сказал мне -- как договоримся.

И природа каркнула ответно.

Будто гнезда наши, разоримся.

Был ли мальчик? Не было и нету.


От него остался след песчаный,

не смываемый волной подкожной,

перечеркнутые картой страны,

дотянуться только невозможно.


От него досталась интуиция --

атавизм пещерный и блокада:

слышу, если он себя боится и

называть по имени не надо.


Но оно тускнеет, словно жемчуг,

если немота его намотана

на спеленутых любовью женщин

и плененных шлейкой и намордником.


А разбавленная водка, знаешь ли,

не пылает и не слишком тлеет,

и вода мелеет, а из нашего --

не

поется веселее


+


я в смерче облака любви

собой не любовалась,

там нет ни света и ни тьмы,

ни холода, ни зноя,

там только мы вдвоем, а мы

с тобой -- такая малость,

там только скорость такова,

что замер ты со мною.


Я до сих пор кристалл верчу,

его целебный кубик,

ромашка первой опадет

и лепестками губ

она по лунному лучу

передает: не любит.

Ни как прошу, ни как хочу, --

сквозной пчелиный гуд


+


И к чему мне бессмертие?

Забери себе этот замок

не воздушный, из спичек --

рассыпятся и не вспыхнут.

Содержание жизни моей

горит, не сгорая,

и, вспухая томами,

она улыбается глупо.

У нее оглавление

с ног перевернуто на ноги,

будто девка гулящая

в задранной юбке, беременна.

И к чему возвращаться мне,

если тебя не застану я

ни в пространстве чужом,

ни во времени


+


Я глупа и мне ума не нужно, --

не глуха бы к сквозняку над темечком.

На ухабах синяки и вьюжно

заплетает вавилоны времечко.

Мне б, за стремя ухватясь, порожней

эту бричку выпустить из поля

зрения, но в нашей подорожной

значится другое измерение.

Чувство боли, а не чувство воли.

А туда -- меня еще не звали.


+


Пока движусь, отталкиваясь от звезд,

хвосты разводя их, как рыбьи,

в этой ряби пустились в рост

те, что в хляби ходы прорыли.


Нету сил. Но усилие -- есть.

Сопротивление плоти,

не текущей в объезд,

но зовущей в полете


равных своей душе,

точнее, созвучных духу,

вот и кончилась жизнь. Уже?

Начинай же новую. Думай.


+


жизнь движется зигзагами -- острей,

чем вавилоны выводя по пьяни,

как бабочка с иглы, и на костре

взвивает рой в предутреннем тумане.


Пока в палатке тихо и легко,

из облаков стекает молоко,


хвост рыбий в камышах плеснул во сне,

ему блесна холодная не снится,

и по стволу спускается ко мне,

еще не перечеркнута, страница


16 сентября 2020:

+


Хорошо, что ревнуешь. Правильно делаешь:

не уважая ни себя, ни барышню,

башли делишь и ради денег

сердце загонишь под боярышник.


Как наркоман на булавке взвинченный,

ты половинчатый, ты агрессивен,

ты ради золота, как вроде ситчика,

будешь торчать поперек России


и черным снегом закусишь, миленький,

что там осталось на донце маленькой.

Вместо любви этой пряной килькой

позатолкало в общую спаленку.


...Что ей в тебе, посторонней женщине?

Ты приземлен и приучен ползать,

в позу вставать и давать затрещины,

так что жалеть тебя, милый, поздно.


Кто уходил побитой собакой

и возвращался всегда к порогу,

тот стал цепным, но его однако

не удержать при себе пороку.


Он и на шелковом поводке

будет скулить и маяться,

будто раскачивает на крюке

не камертон, а маятник.


+


Я тебя расшевеливаю,

как муравейник, и веткой,

мокрым прутиком

щекочу тебе нервы,

чтобы, во-первых, ты еле-еле,

но подымался от земли и с клеткой

расставался, а во-вторых,

надо бы дать поддых.


И чего она тебя тянет,

миска твоя, подстилка,

шлейка под хвост, копилка,

а ты бы ее -- когтями:

да не сожрать вам столько,

не унести на кладбище.


-- Вкусно, покушал, стоик?

-- Дай еще.


+


Тю, и ты туда же, влюбился.

И зачем такой ты мне нужен?

Весь прозрачный, как рыбий потрох,

Не горящий, как мокрый порох,

Весь опущенный, как ищейка,

Так похожий, кажись, на мужа,

Что вот-вот и падешь прощенья

Испросить на коленях в луже.


Я тебя не таким желала,

Да я с детства гудрон жевала,

Я с пеленок тростник курила

Я портвейном дым заливала,

Чтоб объезженная кобыла

Под тобой на дыбы не встала.


Я ждала тебя днем и ночью,

Запалила я с домом свечи,

Чтобы видел ты и воочью

Убедился, что я навечно.

Чтобы понял ты то, что лаской

Добиваются высшей силы

и, зубами от страха лязгая,

побеждают себя, мой милый.


Ты на что мне такой податливый?

Пластилином к груди приклеился.

Я не скульптор, и мне подавно

Ни к чему ни фальшак, ни лесть и

Да не лезьте ко мне, подружки,

Мне не нужно его признаний --

Я сама за двоих наружу

Выношу то, что между нами


17 сентября 2020:

+

Лиде и Равилю


За гранью боли не растет трава,

когда ребенок твой из-под земли

попросит и встаешь навстречу ночью

к нему без слов. Там не нужны слова.

Вдали -- но расстоянья нет короче.


Он так запутывал следы, к себе

дорогу заметал и был исплакан,

и ключ к нему, срываясь на резьбе,

был зацелован и судьбой обласкан.


Как ты сегодня?.. И не спросишь, где, --

нет стран на том или на этом свете.

Нет страха потому, что быть беде

нельзя страшней, когда уходят дети.


Твой герметичный мир перевернув,

кристалл нацелив на немую вечность,

ребенок сладко спит у нас в плену,

его с колен не сдует ветер встречный.


+


Берешь и делаешь первый шаг,

Ногу переставляешь --

Брешь в бетоне замажь на швах,

Это всего лишь я лишь


Я, за шиворот приподняв

Себя, за подол цепляя,

Как кошку мокрую, в парадняк

Швыряю себя. Едва ли


Я себя вытащу из ворот

На люди, ближе к свету,

Но я пытаюсь и вплавь, и вброд,

На камертон, на сверку,


Мне лишь бы выползти, до утра

Не оставаться в доме,

Окна высокие там, дыра

Для гвоздя в проеме


+


Тише, от лишнего слова уйдет эта тень,

Растворится улыбка зеркальная,

А по памяти нитку в иголку вдень --

Как последний счастливый день,

Восстановлю едва ли я.


Там был перрон, за вагоном смерть,

Но до них все мерцало в сиянии --

Как ветки в окошке, если смотреть

По ходу движения. В инее

Да не я оставляла все это, смеясь.

И что тебе в этом имени,

Когда, возвратясь, ты не вспомнил меня?

Так, изваяние в глине я.


18 сентября 2020:

+


Этим шариком в пинг-понг не наиграться,

Он и так помят и скомкан от вибраций,

А к нему еще намордник прицепили,

На прицеле держат, слово процедили,

Он текучий, он тягуч от боли или

Так, от старости коленки задрожали?

И он плачет, и он хочет, чтоб любили --

Ну хотя бы притворились: уважали


+


Еще раз пройдемся: выучился, женился,

родил, воспитал, кем-то стал.

Познакомился с отражением --

неважно, в зеркале или в луже.

Там себя не застал: никому не нужен

бесплатно. Скорей, устал,

не сдюжил.

В телефонной книжке повычеркнуты имена.

Вот одна затерялась -- бывшая да не суженая,

высушенная теперь уж, если жива. Она

или брошенная, бесбашенная, -- послушай, она,

может быть, пожалеет, приткнется, возьмет на грудь,

как сто грамм,

ты ее погладь как собаку, а больше -- не дам.

Она, как тень или смерть, всегда сбоку --

бежит по пятам


19 сентября 2020:

+


Околофилософская сказка для пчелок.


Один успешный принц путешествовал и встретил бабочку. У нее было прекрасное оперенье, доброе сердце и умные антенны над головой. Они могли быть счастливы, но он поехал за три моря возводить новые замки. Бабочка передавала ему информацию, принц учился, рос, превратился в настоящего короля и захватил пол-мира. Это сделала их любовь. За три моря бабочка казалась ему еще выше по всем параметрам, а чужие земли соблазнительней, и однажды возмужавший и помудревший король решил завоевать и ее территорию. Он шел на вы -- но тут началась пандемия, на войско надели маски, а на бабочку и на ее короля - многоразовые. Дорогие, большие и с клапаном. И даже зимние с ушами. Бабочке было трудно дышать, она теряла пыльцу, ждала, ее звали уже Пенелопой, но король все не торопился -- снаряжал себе новую армию. Он уже выучил всего Мамардашвили и перешел к Пятигорскому, а бабочка вернулась к Платону. Наконец войска штурмом осилили полянку, сорвали с бабочки маску, и она совсем поблекла от слез, коронавируса и без пыльцы. А принц жил в замке на другом конце полянки и никуда не спешил: он боялся, что плохо вызубрил перипатетиков, и что они с Пенелопой не узнают и разочаруют друг друга. Он сидел на пне, думал думу и решил все оставить, как было. Тем более, что вторая половина мира еще была не до конца завоеванной, а его подданные любили звон мелочи. Усики на темечке бабочки помогали не только балансировать при полете, искать нектар или пару; они знали секрет вечной молодости и вселенского счастья. Но они не успели передать королю информацию, что сильней всего -- дружба, так как любовь без нее мала по размеру и вянет, а ненависть вообще ненадежна. И что все ценности утром всегда превращаются в тыкву, а остальное зависит от твоего чувства свободы и от нечувства отдачи. А король жил на поводке: на шелковом его выгуливали подданные, пока он еще полуспал, а на цепь он посадил себя сам в страхе, что не выдержит и встретится с бабочкой. Ему казалось, что растет он с космической скоростью, - но она же равна неподвижности. Тут прошел сильный дождь, он скинул все маски и смыл слезы и бабочкину пыльцу, она расправила крылышки и взлетела к небу -- туда, где ее ждали. Там умные пили росу, свесив с облака ножки, и не разговаривали, так как все главное остается за строкой, а мысль неизреченная не есть ложь, просто движется с ускорением и передается на том расстоянии, что стирается вместе с намордником. А приодетый король перестал чувствовать запах и ощущать опасность, он смотрелся в забрало, но видел там только бабочку. Отражение ясно ему говорило, что весь мир -- всего лишь шагреневая кожа и портрет Дуриана Грея, и что алыми парусами с 1936 года в той стране называли темно-коричневые и издали закон, по которому других цветов не пущать. Так что бабочка все равно бы его не узнала в волнах, где все кошки серые -- что в масках, что без. В час между собакой и волком. И что сильными они были вместе, а гражданские войны раскалывают. Но бабочка шепнула маленьким пчелкам что-то такое заветное и дала им охранную грамоту для всех, кто себя не жалеет и теряет обоняние при виде золота. Вдруг однажды король окажется среди них и воспрянет духом и телом? И тогда догадается посмотреть прямо на небо, открыв клапан и не пугаясь немого шума дождя из нектара и света.


+


Я постигла те соки, что бродят в тебе, когда сёла

ты жег и пытал и кобылам хвосты узлами

вязал, а сёдла, как бусы, хмельной и веселый,

швырял мне охапкой, чтоб на себе их везла я.


Это ты, уверен в себе, перешагивал трупы

легко, с ухмылкой, сапогом поддавая,

и влекло к тебе девку за то, что ее по крупу

и не прерывая.


Тот сиреневый вечер, ограничив пространство

частоколом, нам ускорение задал:

подключайся к потоку, любимый и разный.

Дикий зверь ненасытный, венозен и задран.


Просыпаться тебе, от рассола корежась.

Утро ломит затылок и стылые стекла.

Да помилуй тебя! Да прости его, боже.

Я из памяти вечность осколками стерла.


+


"...с грустью думаю о том, что неизбежно умру в петле". М.Цветаева -- 1920 год.


смерть живет во мне и не глумится,

ей чума еще не надоела,

перед нею для слепых страница

и наощупь изучают тело.


я б хотела, милый, опереться

на тебя -- на линию, а лучше

бы на точку, как мечтало детство

опериться в одиночку, ключик


подобрать, но дверь та -- в преисподнюю,

а косяк -- на потолочной балке,

и вчера сбывается сегодня,

но точней, чем завтра у гадалки.


20 сентября 2020:

+


Рояль струится в зале без тебя,

а скрипка пальчики по одному

перебирает -- эти отпечатки

подобны соли, пролитой в дому,

рассыпанной по кружеву взрывчатке.


Ах эта музыка, не оглуши,

а перед смертью чтоб тебя заткнули,

поскольку для движения души

не остается пороха и пули.


Поскольку соло солоно хлебать,

один возник -- и улетать не вместе.

Нет, не взлетать, а лишь бы подлатать

успеть себе прощение в разрезе,


между диезом и бемолем для

столетья для любви и поздней встречи --

столь опоздавшей, что календаря

там не бывает, где погасли свечи


+


Куда засунуть, в какой карман вместить

такую любовь искрометную, всеобъемлет

она и просит, как птица, с ладони пить,

когда ее возвращают с неба на землю.


Такая тоска по тебе, и по вечерам

особенно гложет и кашляет кровью -- к снегу,

должно быть, возводит непостижимый храм,

чтоб разделить нас на ночь и встретить с нею.


Особенно, если ты рядом (не знаю -- где),

я тебя чувствую, делая стойку на улицах,

"море волнуется -- раз", круги на воде

время сомкнут, где тень без тебя сутулится.


Страшно входить в одиночество мне с тобой,

близко лежать, как надгробью со мной в обнимку,

ты не звонишь, а любовь -- это сон, отбой.

Пепел от фото. На вечную память снимка.


25 сентября 2020:

+


Что ты хочешь услышать? Что я не люблю тебя? Это не так.

ледяное вино я тяну на террасе на лавке,

лишь бы все капиталы пустые отдать за пятак

ради этой счастливой надбавки --

отвернувшегося, погруженного только в себя.

От него не трезвый бокал, но и лебеди стынут,

из канала поглядывая, как эти двое сидят,

нож вонзая им в спину.


+


У меня с тобой что? Стокгольмский синдром, дорогой.

и в заложниках я на окошке вишу, за веревку

ухватившись, тебя обнимая свободной рукой,

так как наши свободы -- в ружье и наизготовку.


Самой сильной пыткой оказывается жизнь,

самой главной любовью -- виртуальная, сквозь стекло.

На паркуре зависнув, на миг еще задержись

там, где время мое истекло.


По стене карабкаться можно не вверх, а вниз,

это ж не лыжная елочка, это ложный

маневр для того, чтоб, отрывая карниз,

заглянуть туда, куда без тебя невозможно


+


Когда споткнешься и услышишь, -- ну что ты, девочка? --

главное -- вовремя отвернуться и не ослепнуть,

голубей сосчитать, не оглохнуть от их полета,

получив по морде крыльями, не заметить

чего-то важного -- например, это что-то

не бумажное и не в конверте,

заводится облаком с полоборота --

должно быть, бессмертье


+


Мы снова отрезаны. По кромке блокадного льда

не идут сюда города, не летают птицы и мышь

не проскочит, разбившись о пластик экрана --

глядишь,

было поздно, а стало рано.


И мой мальчик прилежен, кунштюк ему маловат,

вот он колет айсберги, напиться дает пустыне,

скале прилаживает от венеры сто ватт --

главное, там, где меня нет в помине.


Он рад, что меня нет. Очередь на прививку

напоминает заминку у газовой камеры:

перетопчешься, -- главное, непрерывно

к бессмертью еще шажок, и пока меня


так и не будет, - чтобы ты успел оторваться,

напоить стада, индейцев, бушменов.

Какая разница, милый, с кем целоваться?

Важно, с кем расставаться. Чья смена.


+


Я ненавижу вид из окна и дом

напротив и дождь, и особенно лебедей,

у которых все гладко, когда третий том

Блока топорщится в памяти у людей


и обещает, а еще эта Джемма,

сволочь продажная, не подозревает,

как по ночам у хозяина теорема

Виардо не вызревает.


Я ненавижу тех двоих, что, вытянув шеи

в одну сторону, по жизни движутся к станции,

пока я пробираюсь по дну траншеи

сюда, где нам предстоит расстаться.


Я не знаю, как жить мне потом до смерти,

как я чаю вприкуску напьюсь до одури.

Все публички мира мимо идут, не верьте

тем, кто в ответе: им еще больше недодали


27 сентября 2020:

+


буря взвинчивает и держит

и стреножила, намагнитила,

для кого бы -- побольше денюжек;

для кого-то -- но эти мнительны,


их край света за поворотом,

их Вергилий, что нам Сусанин,

их и за волосы из болота

не представишь пред небесами.


Они сами себя угрохают,

плохо им при любом правлении,

озираются они походя,

и не знали ни сна, ни тления.


Что нас связывает? Страдания.

Параллельное пересечение

где-то в точке пути, куда ни я

и ни ты донесли свечение.


Что нас держит? Вот эта музыка,

к саду роз для других скамейки,

эта мука и эти мусорка,

и нетленки скупые метки.


+


Периферическое зрение

не выпускает тебя и держит в поле,

как если ничком в траву, где созрели

земляничины и колосья, в поры


въелись божья коровка, мурашка

и ты, мой дурашка, отдергивающий

руку, будто от свечки.


Ну что ж, ты родился в рубашке,

и зеленые человечки

минуют тебя. Чего ж еще?


Но если плясать от печки,

то танец не безразмерен,

а ты в себе -- не уверен.

+


Бесплотный дух любить за двух,

бесплатный воздух на двоих.

Пока огонь наш не потух,

рука в руке -- и надо, и

такое счастье быть вдвоем!

Ну что мне надолбы границ,

когда гранит грызем и пьем

бессмертье и не знаем лиц?

Я только чувствую ладонь,

и не сжимается кулак,

не жжет огонь: кто не живет,

тому под снегом и водой

не умирается никак


28 сентября 2020:

+


Меня ломает. Плетка-пряник.

Не то что это мой избранник, --

он небом спущен, и стеклом

расплавленным к ногам стекаю,

как дети в праздник под столом

за скатерть дергают, не зная,

что им воздастся поделом.


Там гости напились до крика,

где без Орфея Эвридика

не долетит, и только тень

на циферблате переводит

свой яд на стрелы по погоде,

из ночи превращаясь в день.


+


Кто спорит, что страшно любить, получать подзатыльники,

на горохе в углу считывать сетку обоев,

мама вернется и спросит, не позабыл ли ты

этих наших словесных побоев.


Мама боится сама до потери дыхания,

что на нее ты посмотришь в упор и узнаешь

все, что зияет и немо орет за стихами и

что ты усвоишь, как будто инцест, и цена лишь --


только любовь, у нее есть свои основания,

высшая мера, прощение за прегрешения.

Душу не выплакать и что стоит за словами и

замком воздушным возводит скупые свершения.


+


Не раскладываются по спектру эмоции,

они летучей и испаряются

быстрей, чем клавиши Моцарта,

перебившие пальцы.


Не пригвоздишь, не вытрясешь

музыки у тишины,

когда охрипнешь от выкрика,

что мы, рабы, не равны,


что ты, нахлебавшись воздуха, --

равнее, а я гляжу

вслед тебе: господи, поздно как

русалочкой по ножу

+


Ловец душ

оказался прелестным ребенком

с лаковой кожей щек и лакомым взглядом

избалованного мужчины, который вдогонку

сплюнет тебе и одернет за шлейку: -- Рядом.


Нет, он погладит потом, если ты заслужишь,

за ухом он почешет и хвост накрутит.

Но не смотрите на псину пристально, ну же,

она внутри перельется, как сгусток ртути.


Она опасна своим и чужим без разбору,

если любовь слепа и хозяин пьяный.

Она душу отдаст, но примет его за вора

если не поздно, то рано.


+


Что я могу? Он все решает.

Он голоса не повышает.

Но в общей синенькой джинсе

он не как все. Но есть душа ведь,

она купается в росе,


ей далеко до наших прений,

она сама стихотворенье

в безбожной суетной красе.


Она за тучу бросит мячик,

она заплачет и попросит --

сходи туда и принеси!

А эскимо купи на сдачу,

а спать я не желаю вовсе

не буду, господи спаси


29 сентября 2020:

+


Ни так, ни эдак не полюбит.

Уж лучше б гомик захудалый.

Ему я дура и подлюка,

ему бы женщину с вокзала.


Я б торговала пирожками,

пропахла маслом и рассолом

и, как японка, шла шажками,

в халате, чтоб он был веселым.


Чтоб он -- да что ему Гекуба,

он вещь в себе и смотрит косо,

а я никто и ниоткуда,

где неудобные вопросы.


Ему мы нравимся хмельными,

чтоб растрепаться и раскрыться,

чтоб утром нам не помнить, мы ли

встречали принца,


и в печали

он уходил, снимая крылья:

они малы и укачали.


+


Уж могла бы, так дернула б водочки,

да Харон смотрит пристально с лодочки.

Я и раньше была не развязная,

но тебя, видно, пьянь привлекает.

Я другая, я милая, разве я.

Не подходят мне эти лекала.

Я тебя провожу до порога,

у меня еще времени много,

помахать я успею рукою, --

ты запомни меня никакою.


30 сентября 2020:

+


Как собака трясу головой, хоть пока что не вой.

Ничего, все проходит, как с яблонь отечества дымка.

Невидимка-любовь потонула, смеясь над Невой,

или скалясь точней: из-под солнца на облаке дырка.


Эмиграция -- это в рассрочку тебе приговор

на пожизненное, где отложенный замысел тлеет

и где смертник теперь не оглядывается как вор,

не петляет, а ищет, где холодно. Жарко. Теплее.


+ О.


Если на пламя все время мочиться, оно затухает шипя.

Если меня охлаждать, то с водою ты выплеснешь чудо.

Пусть позавидуют, как я любила тебя,

корень квадратный доизвлекав ниоткуда --


прямо из кроны, колышащей на ветвях

месяц, играющий звездами в поддавки.

Как я любила тебя убаюкать, ведь я

нас воскрешаю навеки: а ну-ка дыхни,


и на поверхности зеркала паруса

встанут, как сердце от счастья у верного пса

там, где мы думали, что умирали одни.


+


Все так же вохра дышит в спину.

Ее потомки и подонки

лузгой плюют и у трамплина

тебя столкнут, чтоб ты в сторонке


отмежевался и продался.

Такие барыши сулили,

а ты ушел куда подальше

Макар телят -- и не судили.


Мой дядя самых честных правил

мальчишкой 58-ю

лбом отстучал, имея право

на всепрощенье, и пойму я


тот кайф прощать, когда поймаю

кайлом на вечной мерзлоте,

рукою землю обнимая,

перестучать, что эти -- те.


1 октября 2020:

+


Отстегнуть его с самолетом вместе,

как ремень безопасности, об инцесте

перестать волноваться -- люби как сына,

не сорваться б вверх -- на пути осина,

у нее раздвоенный ствол устал

возносить нас на пьедестал.


Подавись картонною этой жвачкой,

стюардессой моя пол на карачках.

-- Ну и как ты изменишь мне этой ночкой

и насколько будешь держаться прочно

на ногах, залившись вином от встречи,

если крыть тебе нечем?


Бесполезно бога просить и слёзно

вымогать на пару кровать и бездну.

Все равно любить и рождаться поздно,

и я, бездарь, опять на рожон полезу.

Ты стряхни меня, ты такую не пил:

это пепел.


3 октября 2020:

+


Вампир приходит черный как стекло,

с поверхностью озер сливаясь взглядом.

Так множественной личностью свело

от боли сердце -- не унять услады.


Я из-за засады посмотрю, как ты

сорвешь посмертные цветы,

а выше ничего не надо.


+


Любить меня, а спать с женой --

вот участь мальчика. Не мужа.

А ну же, милый, наживной

червяк на леске бьется туже,

затягивая глотку в страсть --

еще больней тебе упасть

в мои объятия, поскольку

нас разделяют дом и сад,

озёра плещущей форели.

Ее на вилку наугад

ловила я и еле-еле

сопротивлялась та форель

между карельскими камнями,

где черная от боли ель

смолой стекает между нами.


+


Бога просить бесполезно, ему все равно,

на привязи или на завязи мечутся души.

Там, где корова смотрит ржаное кино,

скучно ему, он придумает что-нибудь лучше.


Там, где рябина струится как родинка, ржавь

птицам роняя, в изломанных перьях погода

стылым дождем затекает тебе за рукав

век от века и год от года.

Мы возвращаемся в дом, которого нет,

трубы печные зияют сквозь поле, лошадка

там подымается, как твой последний привет,

в небо по лестнице шаткой.


+


Я твой ребенок непослушный,

бумажный мой кораблик тонет,

он завалился и промок

и, никому уже не нужный,

еще взлетает из-под ног.


Клокочут птицы назывные,

роняя жирное перо,

ломаясь на одно крыло.


Когда бы не любили мы и

не звонко пело и старо --

меня бы тоже повело.


+


Как жаль, что я не продажна, тебе бы хватило

гостиницу снять и налить мне еще до вот столько,

здесь каждая юбка слетает с неведомой силой

и перед тобой замирает на цырлах по стойке,

и в койке они одинаковы, и голосами

одними поют в унисон -- отчего же ты морду

воротишь, когда мы стараемся? Дамы и сами

от счастья не помнят, что правильно или что гордо.

Но можно набраться по самое, мне говорили,

что слишком ты болен, и сам ты себя не узнаешь

ни трезвым, ни резвым, и свечи пока догорали,

ты или уснул -- или так притворился пока лишь.