# Арабская весна и февральская революция

Александр Владимирович Воронель

В более поздние времена такими же парадоксами стали Февральская революция 1917 г. в России и совсем недавняя "Арабская весна".

Александр Воронель

АРАБСКАЯ ВЕСНА И ФЕВРАЛЬСКАЯ РЕВОЛЮЦИЯ

Все, кто кончал среднюю школу в России, говорят, что прочли "Войну и мир" от корки до корки. Но я хорошо пом-ню, как мои сверстники, несмотря на единодушные компли-менты взрослых художественным достоинствам толстов-ской прозы, пропускали десятки страниц пейзажных "опи-саний", следя только за фабулой. Тем с большей уверен-ностью я подозреваю, что и взрослые даже не коснулись последних ста страниц толстовской эпопеи, посвященных почти исключительно рассуждениям о человеческом поведении и движущих силах истории.

Перечитав эти сто невыносимо тягучих страниц в своем солидном возрасте, я уже не смог восхищаться толстовским стилем, но был безусловно поражен и покорен его интуи-цией ученого, намного опережавшей науку его времени. Вот, что написал Л.Толстой в "Войне и мире", предваряя на сорок лет работы классика современной социологии Макса Вебера: "Отступая от понятия о причине, математика отыскивает закон, т.е. свойства, общие всем неизвестным бесконечно малым элементам... Если история имеет предметом изучение движения народов..., а не описание эпизодов из жизни людей, она должна, отстранив понятие причин, отыскивать законы, общие всем равным и неразрывно связанным между собою бесконечно малым элементам свободы."

Он, таким образом, как и Макс Вебер, пытался понять общество как результат статистики многочисленных элементарных личных поступков, диктуемых индивиду-альной волей. Этот подход - статистика хаотических дви-жений атомов - сложился примерно к тому времени и в физике. Толстой ясно видел стохастическую (случайно-статистическую) природу народных движений, приводя-щую часто к поражающе парадоксальным результатам социальных пертурбаций, которые не предсказывает никакая логика. Конечно, неожиданное возвышение и диктатура Наполеона сразу после безграничного разгула народной стихии в Революции, а не сам поход на Россию, казался Толстому таким парадоксом.

В более поздние времена такими же парадоксами стали Февральская революция 1917 г. в России и совсем недавняя "Арабская весна".

Между двумя этими совершенно разными явлениями в совершенно разной народной среде существует непредус-мотренная аналогия. И в том, и в другом случае, европо-ориентированная инициативная молодежная группа, начи-навшая революцию, была совершенно не в силах контроли-ровать (и даже рационально оценить) освобожденную в результате грандиозную народную стихию, руководившу-юся в этом катаклизме своими архаически унаследованны-ми вековыми стереотипами, а не исходными мотивами инициаторов движений.

Повидимому глубинная подоснова этой неожиданной аналогии кроется в том глубоком культурном разрыве, который в отсталых странах существует между более или менее европеизированной элитой, в какой-то степени следующей велениям времени, и остальной массой населе-ния, для которой историческое время не существует. Даже большевистская партия в начале ХХ в. (не говоря уж о либералах) вряд ли планировала последовавшие затем повальные грабежи квартир и вакханалию бессудных и бессмысленных убийств в Петербурге. Но, возможно, без этого она бы лишилась значительной части народной поддержки на своих решающих первых шагах и потеряла бы свой вдохновляющий боевой ореол. Также и без систематических изнасилований на площади Тахрир и зверского убийства Кадаффи "арабская весна", наверное, потеряла бы свой своеобразный "всенародный" характер.

Деспотические арабские режимы, как и царское прави-тельство в России, для нужд управления своими многомил-лионными народами вынуждены были за сравнительно короткое время произвести многотысячный полуобразо-ванный класс чиновников, конторщиков, кассиров, техни-ков, программистов, телеграфистов, для которых начатки европейского образования стали производственной необхо-димостью. Это образование оторвало их от народной массы, но не приблизило к европейскому благосостоянию. К тому же их престиж в традиционно сословном обществе не соответствовал их самооценке. Именно эта часть населения страдала от вопиющего неравенства и коррупции. Именно из них (если не считать и армейских офицеров) вербуются диссиденты и революционеры. Но именно они также легко оттесняются от руководящей роли в разливе народной стихии после победы. Их поверхностная европейская куль-тура отступает перед вековыми народными привычками, не включающими духа равенства и соревновательной конкуренции.

Ленин в свое время правильно охарактеризовал россий-скую буржуазию как "казнокрадскую", т.е. зависящую от государственных субсидий, привилегий и налоговых льгот. Эта характеристика в не меньшей степени относится и к буржуазии, выросшей в арабских странах с авторитарными режимами. Делая один шаг вперед в борьбе с государствен-ным деспотизмом, они тут же вынуждены сделать два шага назад, по существу отказываясь от своих "европейских" достижений. Их жизненный опыт обходить законы бюро-кратического государства воспроизводит на новом уровне коррупцию, против которой они протестовали. Их факти-ческая неготовность к самоограничению и солидарности делает их совершенно бессильными перед сплоченным натиском фанатиков.

Одержимость тогдашних большевиков, сравнимая только с фанатизмом тогдашних черносотенцев, принесла им в свое время решающую победу посреди всеобщей растерянности, вызванной падением традиционной деспо-тической власти. Фанатизм исламистов, братьев-мусульман, так же дает им дисциплину, которой постоянно не хватает неорганизованной толпе протестующих дилетантов, и так же сулит им роковую для их народов победу.

Для европейского сознания на первое место в событиях "арабской весны" выступает Ислам, но на самом деле не нужно слишком углубляться в Коран, чтобы увидеть на-сколько реальная ситуация не зависит от религии. Мусуль-манские толпы, громящие христианские церкви в Каире, так же невежественны в своем исламе, как и их невинные жерт-вы в своем христианстве. Их представления об евреях и Израиле тоже происходят не из Корана и так же не имеют ничего общего с фактами. На передний план выступают не культурно обусловленные религиозные отличия, а сам анти-культурный призыв - громить! Возглавляемые большевика- ми толпы громили церкви без всякого Корана, по зову сердца, не способного смириться с существованием всякой иной власти, кроме власти грубого насилия.


Толстому его научная проницательность не помогла понять и уловить ход событий в России. Говоря о "свойст-вах, общих всем неизвестным бесконечно малым элемен-там...", он склонен был приписывать всем этим "элементам свободы" свои свойства ("ведь все люди равны,разве нет?"). И в этом своем святом убеждении пребывал заодно со всей современной ему "прогрессивной" русской интеллигенцией. Его "народный" герой Платон Каратаев - порожденный его собственным воображением толстовец - так и не сыграл никакой положительной роли в российской истории.То, что получилось из российского общества в ходе революции, возникло скорее из сохранившегося в косном подсознании людей наследия Московского царства ХУ11 в., чем из идеалов Ясной Поляны Х1Х-го. И уж конечно не из ленин-ских марксистских теорий ХХ-го. Так же и современный исламизм происходит не от блестящего культурного наследия арабских элит некоторых процветавших ислам-ских государств далекого прошлого, а из многих последую-щих застойных веков отсталых обществ, отодвинутых историей на периферию современного мира.


Я не думаю, что Толстой заблуждался. Я думаю, что он хотел, чтобы его фантазии были правдой, во что бы то ни стало и вопреки всякой реальности. Такова психология сильного идеолога. Таково условие возникновения нового идейного течения. Этому течению, толстовству, не суждено было сыграть роли при наличных исходных данных надви-гавшейся русской революции. И потому Толстой сумел стать всего лишь ее невольным "зеркалом". Воспользовался ситуацией другой, более решительный, более скептичный и более адекватный вождь. Назвать его более практичным, рука не поднимается. Его марксистская теория, как и теория Толстого, как и всякая другая теория,сыграла тут совершен-но незначительную роль. Совсем не обязательно адекватно понимать мир, чтобы его "перевернуть". Это стало одним из важных уроков российской революции. Тем более, это становится верным для сегодняшней "арабской весны".

Говоря о статистике "бесконечно малых элементов", Толстой допускал их взаимодействие и взаимовлияние в пределах возможностей своего века. Как писал Маяковский: "Единица - вздор, единица - ноль, голос единицы тоньше писка. Кто его услышит? - Разве жена - и то, если не на базаре, а близко." Действительно, ближайшее окружение человека включает, если не исключительно его семью, то еще 5-15 человек, которых может непосредственно задеть его решительный поступок.

Однако современная технология меняет дело.

В частности, пулемет Калашникова и заряд динамита дали возможность энергичному норвежцу Андреасу Брейвику в сугубо демократической стране единолично умертвить 77 непричастных людей (подростков) с единственной целью эффектно подтвердить свою политическую позицию. Таким образом круг прямого влияния, можно даже сказать власти, человека, в наше время заметно (на порядок) расширился.

Еще больше расширилась сфера косвенного воздействия современного человека.Теперь единица, снабженная интер-нетом, i-phon-ом, face-book-ом может охватить гораздо более широкий круг, чем во времена Л.Толстого и вовлечь в сферу своего воздействия тысячи людей одновременно и в нескольких странах (уже на два-три порядка больше).

Можно ли при таком могуществе отдельного гражданина попрежнему считать его "бесконечно малым элементом"? Остается ли верным представление о хаотически беспоря- дочном характере процессов в системе таких "элементов"?

Мы уже привыкли, что, так называемый, "свободный рынок" на наших глазах зачастую становится объектом недобросовестной манипуляции нераспознаваемых, и часто злонамеренных, лиц. Теперь под прямым ударом находится "свободный рынок" идей, мнений и сведений.


В ХХ1 в. возможности отдельного человека неожиданно грандиозно выросли и оказались слишком велики для его, все еще ограниченного, едва ли не детского, сознания. Идеи, рассматривавшиеся выдающимися мыслителями-гуманистами Х1Х в., как желательные для просвещенных народов, в ХХ1-м веке начали массово осуществляться политиками-популистами среднего уровня для народов, едва задетых просвещением. Да и в Европе два века про-свещения, как ни странно, почти не продвинули массовое сознание до уровня разветвленного мышления, оставив его незащищенным от демагогического воздействия.

Когда одинокий мыслитель, подобный Льву Толстому, требует чего-то якобы важного "для всех", ("права знать", "права решать", "равенства прав" и т.д.) он, конечно, имеет в виду прежде всего себя и свой уровень осведомленности, а не семь миллиардов остальных жителей земного шара. Однако мы живем в мире вместе и одновременно с этими миллиардами, и их непредсказуемые порывы (а также ужасающие пустоты в культуре) невозможно игнорировать. Они растворят, ожесточат, упростят, усреднят, огрубят и обесцветят любую исходную инициативу. Современный гражданин, овладевший интернетом, i-phon-ом, face-book-ом (но не достигший ни уровня культуры, включающей знание принципов, на которых основаны все эти устрой-ства, ни добросовестным стремлением к общему согласию) оказался способен собраться в толпу и произвести "араб-скую весну", "захват Уолл-стрита" и "палаточный протест", оставаясь никак не способным воспользоваться плодами этих движений. Плодами таких движений всегда пользуются сплоченные группы фанатиков и карьеристов. Спустя десятилетия потом трудно отличить одних от других.


Молодым темпераментным людям честолюбие подска-зывает прежде всего, что "протест - это наиболее высокая и наиболее перспективная самоорганизация человечества" (Гейдар Джемаль - российский философ-исламист, один из идеологов "евразийского движения"). Действительно, на протест способны все и его перспективы безграничны. И одномоментно возглавить протестное возмущение тоже способны многие. Но на реальную длительную работу (даже, если это террор) способны только организации. Разработанная на Западе технология дает в руки людей мощные средства для создания организаций, но она не может дать организационных способностей людям, не одаренным такими способностями от природы. Создавать, возглавлять организации и проявлять творческую иници-ативу способны только редкие, волевые и дальновидные индивиды, природные лидеры. К сожалению, совсем не всегда и необязательно, благомыслящие...

Во времена Л.Толстого в российском обществе всеръез

обсуждался вопрос: кто движет историю, отдельные герои или народные массы? Толстой, конечно, был за массы. И, глядя на стотысячные демонстрации на площади Тахрир, хочется с ним согласиться. Но, если вспомнить о начальных шагах этой революции, а также аналогичные революции в Тунисе, Ливии и Сирии, через сети оппозиционных круж-ков, собранные и объединенные интернетом, face-book-ом и т.п., можно и переменить точку зрения. В основе были смелые единичные инициаторы, вдохновлявшие толпу.

Если окажется, что современная история, в прямом про-тиворечии с идеями Толстого, скорее зависит от личностей, на языке социологии это будет означать, что она непредска-зуема, и течение событий определяется случайностью. Демократия во всех странах всегда находилась между Сцил-лой популистской диктатуры и Харибдой анархии. Анархия побеждает и расчищает дорогу деспотизму. Этот парадокс был хорошо известен еще древним грекам.

Манихейская позиция - представление мира в черно-белых тонах - будучи совершенно чуждой нашей цивилиза-ции философски, оказывается единственно доступной ши-роким массам всех вероисповеданий и потому всегда поли-тически действенной (громить!). Попытки западных пра-вительств вести какую-то сбалансированную глобальную политику каждый раз наталкиваются на организованное честолюбивыми интересантами сопротивление безответ-ственных толп всех национальностей, не понимающих и не принимающих необходимости и творческой роли компро-мисса в жизни обществ. Оптимисты могут воспринимать это сопротивление просто как преодолимую природную инерцию всякой косной материи, сопротивляющейся принятию упорядоченной формы. Как сказал еще в ХУ111 в. Иммануил Кант: "Человек - кривое бревно, из которого нельзя выкроить ничего прямого".

Но не менее убедительно выглядит и противоположное: рано или поздно развивающаяся информационная и военная технология снабдит современных Геростратов достаточны-ми средствами, чтобы окончательно задавить всякую стати-стику "бесконечно малых элементов свободы", т.е. всякую индивидуальную волю и достоинство, и погасить в буйстве толп все надежды глобалистов на продолжительное будущее гуманистической цивилизации.