# Родня

Николай Павлович Воронов

РОДНЯ


Добродей дятлёша дядя Лёша


Дятел, Лёша, здравствуй, здравствуй.


Ты над лесом царствуй, царствуй.


Лес старательно лечил,


Вот и царство получил.


Дятел Лёша, ты природный


Хлопотун и благородный.


Всё ты делал без расчёта:


Не для власти и почёта.


Небоскрёб твоих квартир —


Это целый птичий мир.


В дуплах, что в сосне гигантской,


Кругло выбитых тобой,


Блещет колер индианский


Сойки, в крыльях голубой.


Там, румянее зари,


Угнездились снегири,


И полеживают в пухе


Поползни, щеглы, пищухи...


Приютились тут же белки.


Белки любят перестрелки:


Шишками друг в дружку бьют.


С озорством они снуют.


Присоседилась к ним ласка,


Гибко-милая, как сказка.


Но мила она наружно:


Кровожадная ухваткой.


Дятел всем сказал: «Не нужно...


Кто с убийственной повадкой».


Все при этом были строги,


Гнали ласку до дороги.


Здесь посадки, вороньё.


Чем тут ласке не житьё?


Дятлёша дядя Лёша, здравствуй, здравствуй.


Над округой царствуй, царствуй.


Ты у всех у нас в чести.


Правь и птенчиков расти.


Синицы


— Эй, синицы-озорницы,


Вы откуда, не из Ниццы?


— Мы синицы-озорницы.


Почему же мы из Ниццы?


— Вы шустры, ярки и звонки,


Как французские девчонки.


— Мы красивы, как зарницы.


Но мы вовсе не из Ниццы.


— Сразу видно — иностранки:


Итальянки иль испанки,


Даже, может, мексиканки.


— Не испанки-итальянки


И совсем не мексиканки.


— Как же, как же! А повадки?


Нрав открытый, голос сладкий.


Взять весёлый ваш наряд:


Карнавальный вам парад!


А жабо на шейке вашей


Бело-чёрное? Нет краше!


Сознавайтесь — иностранки?


Даже, может, англичанки?


— Ох, уж эти иностранки


И, конечно, англичанки.


Изумрудная сорока,


Ясно, с ближнего Востока.


А удод, зубчатый гребень,


Вырос в австралийском небе.


— Значит, близкие южанки:


Украинки, молдаванки?


— Мы южанки-то южанки:


Из России — калужанки.


Желна


Дятел цепкий, дятел крепкий


С тайным именем желна.


Козырьком в обратно — кепка.


Перьев чёрная волна.


Рано утром выбил ямку


В ели сизой, молодой.


В зной сюда привёл он самку


К каплям смолки золотой.


Самка той дышала смолкой,


И щипала смолку нежно.


Птицы замерли и смолкли.


Тишина легла безбрежно.


Я для пробы смолку эту


Ложкой опустил в кувшин.


Аромат на всю планету,


Выше храмов и вершин.


Я отпил глоток. Источник


Той воды на вкус был пресен.


Терпче пряностей восточных —


Вдруг — и звонче волн и песен.


Что предал секрет огласке,


Не сердись, мудрец желна.


Богатырь я, точно в сказке,


От елового вина.


Сорока


Сорока красовалась на снегу,


Осматриваясь, словно танцевала.


Кромсал просторы реактивный гул.


Она его совсем не замечала.


Бока её, литые, как фарфор,


Ловили синее свеченье наста.


И был в её верчении задор,


И шаг приманчивей, как у гимнасток.


Весёлые, летучие пробежки,


С подскоком и подкидкою хвоста.


Лукава. И счастлива. Небезгрешна.


С отливом голубая чистота.


Сорока красовалась, задавалась,


Как девушка, хлебнувшая вина.


Она себя ничуть не сознавала,


Для птицы это нежная вина.


Сорока стрекотала на сосне.


Она в узоры звуки простегала.


Она кого-то вроде привлекала.


Был в стрекоте её и зов, и смех.


Лесная музыка


На суку играет дятел.


Неужели дятел спятил?


Сук без струн и без смычка,


Без ладов и кузовка.


Тополёвый сук — не скрипка.


Но звучит он шибко-шибко:


Дребезжит, жужжит, рокочет,


Как того наш дятел хочет.


И теперь живу я, зная —


Есть и музыка лесная.


Кем придумана, да почему?


— А, весна!


Надоело обитать одному.


Откормился, отлежался,


С новой силою собрался.


Не до сна.


Без дятлихи и дятлят


И глаза ни на что не глядят.


Нет отрады и нету судьбы,


И семейной гурьбы.


Погоня

(сказка)


Ламбы, намбы, тимбы, чу...


Я на шарике лечу.


Гномик Глебушка со мной.


Он молчун, но заводной.


Сокол утащил бельчонка,


Заодно схватил котёнка.


Мой крылатый резвый пони


Отвертелся от погони.


Как его охватит лень,


Он ни с места, точно пень.


В этот раз давай лягаться,


Рявкать, щериться, кусаться.


Глебушка тут подоспел,


Шар надул и полетел.


Я в гондолу скоком — фыть,


Заскользили во всю прыть.


Глебушка толстоязык,


Но звенящий поднял крик.


Сокол быстренько исчез.


Явно, окунулся в лес.


Шар зигзагом среди сосен.


Разобьётся о стволы.


Гном зарвался, гном несносен:


Страшные даёт углы.


От руля его толкаю,


Рвусь ловчее порулить.


Он хитрит: — Я уплываю,


Чтоб тебя не погубить.


Я сержусь: — Во мне ли дело?


Я пока не поглупела.


Надо нам спасать бельчонка,


Заодно и с ним котёнка.


Долбанула гнома в бок, —


Покатился колобок.


Замерцало, закрутилось,


Солнце, кажется, разбилось.


Гномик стонет: — Ах, ты, ах, ты!


Кверхтормашки, чебурахты...


Мог покаяться, взмолиться


И хотя бы извиниться.


Так и быть уж порулю.


Гному веток подстелю.


Отлежится пусть зазнайка,


Как от лис удравший зайка.


Шар в восторге, шар послушен


И ничуть не оглоушен.


Сокола нашёл в два счёта.


Здесь и началась охота.


Сокол виль налево, вправо,


Ширк по травам, шурх по кронам.


Шар за ним безумно-браво,


Гуще лес. Грозит уроном.


Хоть и дерзок, струсил сокол:


Бросить хочет он малюток.


«Кинь в корзину, но не люто,


И лети себе высоко», —


Я внушаю, но без слов.


Мысль передаётся птицам.


Сокол кинул свой улов —


Он в корзине шевелится.


Ламбы, намбы, тимбы, чу...


Я домой спешу-лечу.


Белке сбросила бельчонка,


Киске — вёрткого котёнка.


Здесь — несчастье: лопнул шар.


Как же выручу я гнома?


Бородач он, но не стар —


Сам дотрюхает до дома.


Вечное и хрупкое


На вершинах берёз сороки.


Наст глазурью, а небо лазурно.


Наши зимние снежные сроки


Очень хрустки, ломаются бурно.


От мороза, утрами палящего,


К помягчанью полдневному, смутному,


От заката, в буране летящего,


До восхода, теплынью обутому.


Я подвержен теперь, как природа,


Перепадам московской погоды.


По-сорочьи, а есть ведь свобода,


Я не смог бы смотреть с небосвода.


Он почти что такой, как издревле,


Этот мир зачумлённо святой.


Птицы, точно старухи в деревне,


Не надышатся красотой.


Галчонок


Галчонок ел рябину.


Ему приятно было:


Горчило и сластило.


И ягодами било


В машинную кабину.


За ним следила кошка,


Таясь у колеса.


Глаза, как два окошка.


Хитра, но не лиса.


Метель того галчонка


Взялась сорвать с вершины,


Да так сорвать — под шины,


К когтям смешной страшилы,


Подстриженной под львёнка.


Галчонок не терялся.


Не поднял даже крик.


К вершине он приник.


Пушистый воротник


К берету задирался.


Он думал: «Я спружиню


И сразу в образину


Побольше ягод скину.


Ишь, ты, нашла разиню».


Галчонок изловчился


И долбанул по грозди,


И ягоды, как гвозди, —


На «Жигули» и возле.


А сам он не свалился.


И кошка облизнулась,


Глаза прижмурив грустно.


Ведь в животе-то пусто.


И вдруг: «А пахнет вкусно!»


И быстро обернулась.


Пахнуло пряно вроде.


«Смотри, не валерьяна —


А в голове-то пьяно,


Как в летнем огороде».


А запах по ноздрям


Бродил приятно, стойко.


«О, погоди, постой-ка,


Не ела долго сколько, —


Еда под носом прям...».


Оранжевы, так близко


Лежали ягодинки,


Упавшие с вершинки


Золоченной рябинки!


И стала есть их киска.


Как ягоды кончались,


Мяукала, печалясь.


Рябина вниз летела,


Чтоб кошка всласть поела.


Галчонку в Тропарёво,


Где роща и холмы,


И красота зимы,


И снежные дымы —


Всё было мило, ново.


На свете жил он мало,


Вот и всему дивился.


От ветки отцепился,


Охотно в небо взвился.


Там солнышко сияло.


Виноватые


Было Санёке чудесно:


Глину месил сапогами.


Разве ему неизвестно —


Это не нравится маме?


Мамочка, мама молчала,


Ни разу не проворчала.


День-то какой погожий!


В лужах от солнца колёса.


Коля смотрел пригожий


Из фаэтона косо.


Колюшка, нет, не косился.


Дятлом малыш любовался.


Поползень рядом носился,


С белками он забавлялся.


Маме, как птичке певунье,


Глины коснуться — не фокус.


Всё ей фиалки, петуньи,


Примулы, пролески, крокус.


Саня юлой от свободы.


Саня нарочно балует.


И от душевной погоды


Братцу ручонку целует.


В лес журавли занырнули.


Вмиг расцвела бузина.


Мама сказа сынуле:


— Саня, твоя вина.


Тут же медведи явились


В гости с глазастым сохатым,


Мёдом и хлебом кормились.


Всем бы так быть виноватым.


Блуждающий лебедь


По весне, только вскроются реки


И волна под луной зарябит,


Прилетает блуждающий лебедь


И подолгу тревожно трубит.


Он садится на белом кургане.


Ходит по снегу, словно во сне.


На щемящей задумчивой гамме


Он в ночи всё кричит о войне:


— Мы летели вот в эту же пору.


Вдруг вблизи полыхнула заря,


И какую-то красную нору


Распахнула в потёмках земля.


И швырнуло меня в вышину,


И вращало беспамятным шаром.


Здесь впервые узнал я войну


И навек оказался без пары.


Я кружил над горящей округой


Среди жара, и смрада, и пепла,


Призывал дорогую подругу,


Но лишь взрывы и стоны из пекла.


Много дней и ночей я кружил.


В камыши меня сбил ураган,


А едва от тепла я ожил,


Обнаружил огромный курган.


Погребли там лебёдушки прах.


И зарыли солдат и крестьян.


Мне тоску не развеять в ветрах,


А кручину не скроет бурьян.


По весне, только вскроются реки


И волна под луной зарябит,


Прилетает блуждающий лебедь


И подолгу тревожно трубит.


Лета начало


Желтизна одуванчиков.


Пикульник рты поразинул,


Глядя на солнце,


На рощу, на жаворонка,


Который поёт над шоссе,


Где свирепы, угарней зверья,


Пробегают автомобили.


Серебристый кропун — ручей,


А всё ещё можно в нём поплясать,


Побарахтаться, охолонуть.


Чистосветно, тепло и зелено.


И вёсны покамест приходят.


И продолжает полёт


Многогневная наша Земля.


Предвестие


Навострились почки тополей.


Слякотно. В маслах и саже снег.


Меж домами ветер круговей,


Чуждый скуке утра женский смех.


В сырости и смоге глуше звуки:


Даже звонко-острый свист синицы


Быстро вязнет, будто пуля в тюке,


Словно кашель в мохнах рукавицы.


Жить опять без неба и вселенной.


Опасаться, что державная вода,


Точно кровь, что разрывает вены,


Хлынет гибелью в деревни, города.


Ожидание весны, как счастье,


С детских лет в душе моей гнездится,


И хотя страшны её напасти,


Мир отчасти ими и хранится.


Почки на тополях навострились,


И хочется им выпростать


Ладони листвы,


Чтоб здороваться с солнцем.


Зяблик

(поэма)


В Тропарёвской роще лето.


Там я с птицами дружу.


В нашей дружбе море света


Для души я нахожу.


Всё во мне навек согрето


Их весёлой простотой.


Тем, что ими в мае спето,


И природной красотой.


Спущусь я красным яром


К Смородинке ручьистой.


На дне кремнёво-ярком


Струинки, словно искры.


Отсюда тропка в горку,


На ней туннель ветвистый.


Приятная прогорклость


Живицы. Птичьи свисты.


На свисты и пойду я,


Чуть языком поклацав.


Сквозь губы трель продуя,


Я стану дожидаться,


Что зяблик отзовётся,


И начал отзываться.


Его пока не вижу,


Но он ко мне навстречу


С вершины себя нижет.


И я вот-вот замечу


Порханья-вспышки в кроне.


И точно к человечку,


Родному мне по крови,


С душевной вскинусь речью:


— Снижайся, кроха чистый,


Скучаю со вчера.


Не беспокойся, быстрый,


В разъезде детвора.


А та, что здесь гуляет,


Заботлива, добра.


Собака, слышишь, лает?


С квартального двора.


Созвучно с ним тюрлюкая,


И щёлкая при том,


Повыше вскину руку я


Посадочным листом.


Уже на ближней ветке,


Скользит, скользит впродоль.


Нацелился и, меткий,


Приткнулся на ладонь.


На редкость он наряден:


Клюв сиз, отлито лаков,


На крыльях лоск пестрядин,


Оплечья в белых латах.


На голове точёной


Сияет гладкий капор.


Клюёт орех толчёный


Не для себя, хоть лаком.


Листва кустов поката.


И на земле, и в кронах


Сидят его птенчата,


И каждый есть не промах.


На вид — воробышата,


Но в крыльях зеленца,


Уютно малышата


Сидят и ждут отца.


Дроблёнку из орехов


Он в клюве носит им.


И кормит без огрехов,


Безмолвный, будто мим.


Над мхами у тропинки


Обратно он летит.


Не съевши ни крупинки


К скамейке он спешит.


Без устали челночит,


Задорный, полный риска.


Но вдруг его сыночек —


Ко мне, ершась от писка,


И ласков, и бесстрашен,


Сел от ладони близко.


И тут сигнал папашин,


Пронзительный до свиста.


И оба, точно выхлоп


Машинный, улетели.


Задрал угрюмо в высь лоб,


Ищу их в иглах ели.


Там зяблик носом водит,


Ну, с гипнотичной силой!


Отводит взгляд он вроде?


О, усыпляет, милый!


Да, что тут скажешь? Кио!


Ведь усыпил зяблёнка.


Потерянно счастливо


Стою я, как мальчонка.


Потом пришла досада:


Он мне не доверяет.


Как будто здесь засада,


Зачем птенца пугает?


А, впрочем, я напрасно:


Да на кого сердиться?


На руку, как на прясло,


Обычно он садится.


Спокоен. Беззаветен.


Весь для птенцов — прекрасно!


Сильней всего на свете


За них ему опасно.


Зову его опять я.


Журю, но понарошку.


Твержу я, как заклятья:


— Сядь на ладошку,


Съешь хоть крошку.


Не бойся меня,


Высокого,


А бойся огня и сокола.


Хожу-брожу по роще,


То дуюсь, то отчаюсь.


Вдруг зяблик, словно росчерк,


Когда уж возвращаюсь:


Он промелькнул, но к ивам


У речки опустился.


Я всё-таки счастливым


Туда, к нему пустился.


Он спрятался в орешник


И носа не казал.


Как знал, что в детстве, грешник,


Я птиц ловил, держал.


В неволе они тают,


Как на ветру слова,


И только выживают


Дятлята и сова.


Ан, глядь, ещё сторожкий,


По веткам скок да прыг.


И вот уж на ладошке,


Минута — пообвык.


Клюёт он угощенье,


Поёт, глядит пригоже.


Спасибо за прощенье,


За недоверье — тоже.


В апреле я не чаю,


Когда придёт погода:


Весною я встречаю


Лёт птичьего народа.


Я жду: под солнцем алым,


Чуть разгорится утро,


С восторгом небывалым


Чирикнет зяблик мудро.


И я пойму, как рвался


Он к нам через просторы,


Едва не убивался


В грозе-дожде о горы.


В ладонях приоткрытых


Я нежить его буду,


Твердить: не знаменит он,


А чту вот, словно Будду.


И тут ко мне с деревьев


Поналетит родня.


Моё родство из древних,


Как тёплый ветер дня.


Здесь поползни, синицы,


Лазоревки и сойки,


И дятлы, как зарницы


На елях, что высоки.


Родня, родня крылатая,


Родня чадолюбивая,


Певучая, богатая,


Надеждой терпеливая.


Родня ты по России,


По милым звёздным росам,


Вершинной в небе сини,


По лесу и покосам.


А зяблик? Зябнет кроха.


Предзимье — в страны жаркие


Сквозь бури, моря грохот,


Где живность, земли яркие.


Края наши не тусклые


В его воспоминаниях.


Так помнят дом свой русские


Повсюду и в страданиях.


Родня


Моя родня крылатая,


Родня чадолюбивая,


Певучая, пернатая,


В полётах терпеливая.


Родня мне по России,


По золотому хлебу,


По васильковой сини,


По лесу и по небу.


Ах, нежно и отрадно


Мне видеться с тобой.


Как держишься ты ладно


Нарядною гурьбой.


Моё родство из древних,


Как солнышко приветно.


Оно в беду не дремлет,


В печаль — не безответно.


В мороз тебя я помню:


Кормушку грецким крошевом


И семечками полню,


А не охвостьем бросовым.


Родня моя крылатая,


По-русски неунывная.


От витязя оратая


Душой, заботой дивная.