# Жертвоприношение

Николай Павлович Воронов

ЖЕРТВОПРИНОШЕНИЕ


Жертвоприношение


Словно на магнитной привязи,


Шли они так за хозяином.


Да-да, безо всяких верёвок,


А идут и идут.


Мне и поныне больно от дрожи,


Которой козлят пронимало.


Неправда, стыжусь — красивость.


Нет, от предчувствия смерти


Их бил колотун.


Ступали они грациозно.


Природа и зачарованность


Отточились в их шаге,


В легкости черных копытец,


В курчавости лобных мысков.


Хозяин, глянцеволосый бенгалец.


Остановился над глинисто-мутным ключом,


Бугрившимся из асфальта,


И этой водой обмыл он


Своих безобидных козлят.


И сразу они успокоились,


Будто совсем не страшились.


А перед нами крутилась


Дочка того индийца


С культовым белым узором


На гладеньком лбу.


Вертелась она, выхваляясь,


Дескать, мы щедрые:


В жертву козлят принесём,


И чёрная Кали-богиня


Милость проявит к нам.


Девочка вмиг улетучилась,


Едва поглядели козлята


На их поджидавшего весело


С острым мечом жреца.


Жрец любовался лезвием,


Вогнутым полумесяцем,


И деловито-манливо


Двигал свободной рукой.


Ловко он поднял козленка


И перевернутой шеей


Заклинил его в рогатуле,


В каменной рогатуле,


И голову отрубил.


И мы, иностранцы-зеваки,


Чуждые храму Кали,


Шарахнулись в сторону улицы.


А кровью, скользившей по камню,


Статная, лоб и руки,


Быстренько лоб и руки


Смазала госпожа.


Не сдвинулся с места козленок.


Меньший, второй козленок.


И кровью опять обрызгало


Тесаный дылдистый камень.


Памятно потрясение


Жарким калькуттским утром,


А ведь при мне умирали


Варшава, Смоленск, Хиросима,


Испепелялся Вьетнам,


Свирепо был изгнан Пномпень


И сокрушался в бомбежках


Великодушный Бейрут...


Всё скорби, кровь и погибель,


И почему-то кажется,


Что на трагической привязи


Люди идут и идут?


На лесах


Старик сидел на шаткой перекладине,


На шаткой, но не гибкой: из бамбука.


Отсюда, с неба, заприметил внука:


Бежал он возле хижин, голый, ладненький.


Манит мальчонку глинистый пустырь.


Там цапли шастают и бродят буйволицы.


Пастух ушастый, с виду нетопырь,


Игрец на дудке, шутит, веселится.


Как хорошо! Живут все, как живут.


Брамины служат Шиве, Кришне, Раме.


Родился нищим — нищенство твой труд,


Погонщик — управляйся со слонами.


А он берет упругий бурый жгут,


Свивает и скрепляет им леса.


Его друзья и он крепки, как джут,


И небоскребы подымают в небеса.


Вон тот они в три года возвели.


Он стал сухим, как ствол бамбуковый.


Пригоже оторваться от земли!


Просторно. Кажется, что ты велик.


А среди хижин ты, как среди буковок,


Натоптанных на книжный лист.


Отрадно жить! Да, правда, вот муссоны


Уж скоро ливнями свинцовыми накатят.


Опасно станет, страшно и бессонно,


Как в океане на дырявом катере.


Пересидим, перескулим, прокорчимся,


Хоть стащит в бухту наши балаганы.


Зато строительством мы держимся и кормимся,


Ох, только бы наладилось с ногами!


Ступни немеют, оскользнешься, виснешь,


Ну, словно на лиане обезьяна.


О, сколько перебегал он по высям!


И был не как другие — без изъяна.


Красив Бомбей! Винтами к солнцу зданья.


Шатрами, клином, куполом дворцы.


Как фаллос минарет, и тень обсидианья


Ложится от него по отмельной косы.


Все так же сидя: в бездну свесив лапы,


Держась лишь равновесьем, без страховки,


Он на бамбуке стягивал веревки.


Собаки у лачуг зубами клацали,


Цыганки бубнами по бедрам бацали,


Младенцы плакали. Старухи стряпали.


Калёный день запахивало сумраком.


В заливе дыбился тягучий вал.


Устал старик, дрожал, сознаньем сумным


Он сам себя почти не сознавал.


Домой, в шанхай, сползал он по лесам.


Ладони почему-то расплавлялись,


Ну, точно воск, а были, что металл.


Как ни сводил — стекали, разжимались.


Ему бы надо в амбразуру пронырнуть,


А там — и клеть, уютно бы спускался.


Да что же с ним? Иль вздумал он вздремнуть?


Иль стал пушинкою? Неужто оборвался?


Какое счастье свидеться с отцом!


Вот мама! Сыплет сорго из бочонка,


Гляди-кось, дедушка! Лобастый, словно сом.


Но что-то нет последнего внучонка.


Встреча с океаном


Ну, вот и я у океана!


Кипуч, широк валов накат.


Пылает солнце окаянно.


И цапли белые стоят.


Клубится даль воды и света!


Велик простор береговой.


И нет ни корабля, ни ветра.


И штат Орисса за спиной.


Индийцы сизые подходят,


Как птицы хищные прекрасны.


Они за плату доброхотят:


Места прибрежные опасны.


— Купаться? — Ну, конечно, как же!


— Известно... Что уж тут: раша!


Строжают, а улыбки кажут.


— Раша — горячая душа.


Припоминают случай сразу:


Ученый, плыть и понесло.


Из ваших тоже. Ум за разум...


Суденышко его спасло.


— Спасибо, люди, но не надо...


Не скажешь: — Братцы, нету рупий.


— Не надо — и на том отрада.


Поосторожней все же, русский.


Ныряю в волны навесные,


Смеясь, немножечко робея:


«Утопну, вот и не весны мне,


Ни храма Солнца, ни Бомбея».


Ого! И, вправду, потащило.


Обратно плыть. А прёт-то, прёт!


Здесь и акулу б подхватило,


Подлодку и электроход.


О, как я плавал в горных речках,


Где стрежень порет лишь форель!


Но та беспечность не беспечность:


Рывок — и выбросит на мель.


Был близок, близок, близок берег.


В теченье я попал, в изгиб.


Грестись саженками. И верить.


А то ни зги, ни зги, ни зги.


Спасатели куда-то делись.


От страха цапли, как мишени.


Да я ли не пробьюсь, прицельный,


Лихой, азартный, как мошенник.


Песок как будто рядом, рядом.


Ага, придвинулись и дюны!


И тело радо, радо, радо!


А что? Не заробел — и умно.


Касаюсь дна. Бредут торговцы.


Приветно кажут свой товар:


Меч рыбы, бусы, шкуру кобры...


Ну, персональный мне — базар.


Я в Индии всего неделю,


А нищими вполне замечен,


Покупок никаких не делал.


Все подавал бродягам, детям.


Барачной скудостью взращенный —


Осталась за годами, за морями,


Стою я, жизнью возвращенный,


Торговцев угощаю сухарями.


Как хорошо рядиться для блезира:


В лукавстве нашем — смысл братания,


А океан стелился на полмира,


И глубина его скользила тайная.


Обратно


Послезимняя родина, я возвращаюсь домой.


Под крылом самолёта я вижу горбатый Иран.


Жду я встречи с тобой, и с детьми, и с женой,


Твой бессонный, примолкший, грустящий Иван.


Расставаться печально, а разлука прекрасна.


Через боли чужие ты отчее счастье поймёшь.


Через горе не наше заскорбишь, так опасны


Нетерпимость, жестокость, безверье и ложь.


Был я в Индии, тайной издревле богатой.


Напряжённой. Блуждающей. Безмятежной.


Я спускался по бхатам — ступеням прибрежным,


От жары беловатым, ширины неохватной.


Здесь сжигают усопших,


Бормочут брахманы веды


И учат страдать, и ведать


Сытых и бедных.


И лавины усохших


Паломников окунаются в Ганг.


Огоньки тут в ладонях сияют


И гирлянды камелий в зелёные воды бросают,


И по дням, и ночам молитвы читают


Справедливым, кровавым, похотливым богам.


Был я в Индии храмов, кокоса и кобры,


Которая руку хозяина жалит,


И собаки, прыгающей сквозь обруч,


Пронзённый безжалостными ножами.


Повсеместно в портах, на базарах и в сёлах,


Возле хижин рабочих, в дворцах магараджей


Замечал мудрецов, трудолюбцев весёлых,


Тех, кто празднует, клянчит и страждет.


О, как добр её тонкотелый народ!


Просияешь, заплачешь от чуткого танца.


И её чистоту моё сердце несёт.


Просто странника — не иностранца.


Восхищался я тем, как тут женщину чтут:


И премьера, и няньку босую.


А мальчишки такие узоры здесь ткут:


Так у нас лишь морозы рисуют.


И похожи мы странно между собой.


Лаже страшно-нежданно похожи


Многосложностью, думами, красотой,


Простодушьем, оттенками кожи.


Были горы, железисты, сизы и голы.


Гнулись русла безводные, тёмные пади.


Приближаются нежные в озими долы.


Это — ты! С высоты твой простор неогляден.


Ты, весенняя родина, не обессудь,


Что сквозь Индию мысли мои о тебе.


Никому не откроется мир, да и неба суть,


Если будет твердить о своём, о себе.


Поперёха

(сказка)


1


Жил да был один мальчишка


Из народа медведей


И во всём подготовишка


Вроде маленьких людей.


Как назвали его? Мишка.


Мама Маша назвала.


Он артачился: «Я — Тишка.


Тишка. Брысь все со ствола!»


Дерзкому его присловью


Папа Ваня не прощал.


Поколотит. Тишка бровью,


Колыхнёт.


И, смеясь во весь оскал,


Сказанёт:


— Ты лупил, я не пищал.


Значит, мёд


Заработал я лупцовкой.


А не то в огород


Побегу хрустеть морковкой».


Папа Ваня для острастки


Гнев подбавит в свой басок.


— У, разбойник... — Слаще сказки


Мёду поднесёт кусок.


Мёд сверкуч, благоухает.


Соты — его имя.


Тишка мёд сосёт, сжимает.


Как теленок вымя.


Поперёха, поперёха —


Хорошо иль плохо?


2


Пригонял косяк пастись


Старичок с кривой винтовкой.


Летом ты по мхам катись


В ту долину со сноровкой.


Среди леса повиляй-ка,


Между скал и валунов.


Оплошаешь — шубок зайка


Для своих нашьёт сынов.


Старичок тот не был плох:


Занимался джигитовкой.


Так стрекозки ловят блох,


Как вертелся он с винтовкой


По бокам от скакуна,


То над крупом, то под брюхом.


Видно, не пил он вина:


Очутился б нос за ухом.


В ягоду рябины мастью


Подле речки брёл табун.


К стариковскому несчастью,


В масть иную был скакун.


Сам сиренев до копыт,


А копыта — черный лак.


Глаз лиловый ночью спит,


Карий сторожит косяк.


Грива — голубой буран,


Хвост — январский ураган.


В том не Тишкина вина,


Что приметил скакуна.


Как пацанчик-казачишка,


Джигитнуть он вздумал.


Будет горб, пусть лучше шишка,


Даже скок под дулом,


Но не может утерпеть,


Хоть и родом он медведь.


3


Страдал, подбирался, таился


А ночью подлунной решился


Запрыгнул и прямо в седло,


Но охнул — так было светло.


Едва ухватился за повод,


От ветра взгудела спина,


А нос обдавало, как в холод,


И лап не продеть в стремена.


Не ноги, а две коротышки,


Но страшно не стало мальчишке.


Уж если старик джигитует,


Винтовку забросив за спину, —


На крупе он лихо станцует,


Не выдернув и волосину.


Лишь только подумал, скакун


Махнул через горный ручей.


В ручье толчея ломких лун


Желтее совиных очей.


Слегка подвихнулся в седле,


И чтоб не разбиться о камни,


Когтями, свисая к земле,


Царапины вёл над боками.


От боли скакун подлетал


Над гнутыми мягко горами,


И Тишка, гордясь, углядел:


Созвездья вращались кострами.


Когда очутился на пойме,


Скакун куролесить принялся,


Как будто арканом был пойман:


С разбегу вставал и взвивался.


Тут было не до приёмов


Казачьей езды бесшабашной.


Трясло от нырков и подъёмов,


Как одноколку на пашне.


И вдруг набежал старикан,


И пыхнул из дула огонь.


Как лязгает волчий капкан


Так лязгнул зубами конь.


А пуля ушла по дуге


И плюхнула где-то в луну.


Кружась, как юла, на ноге,


Старик поминал сатану.


Но в голосе слышно, что рад


Азартной полночной забаве.


«Топтыгин, рисковый ты брат!»


Кричит и бежит по отаве.


А Тишка, довольный собой,


Урча и ногами суча,


Свалился в ручей голубой


И в гору задал стрекача.


4


Журили его на семейном совете,


Признали, что он оголтелый строптивец.


Удачливей олуха нету на свете:


Погиб бы, но спасся, поскольку счастливец.


Однако ни в чём не покаялся Тишка.


На то он, наверно, строптивый мальчишка?


Назвал себя храбрым и ловким джигитом,


За это отцовской был лапою битым.


А мать пожалела, малины дала.


А сыну, как сёмга, нужна похвала.


И чтобы обида до слёз не взяла,


Настырно шумнул: «Ну-ка, брысь со ствола!»


Поперёха, поперёха —


Хорошо иль плохо?


Нехочухин

(сказка)


1


Папа не был именитым,


Мама — мера скромности,


А младенец знаменитым


Стал во всей огромности.


Семипалый? Что вы, что вы?!


Шестирук, три сердца сразу,


Адрес свой назвал почтовый.


Не поддался злому сглазу?


Нет, ребёнок как ребёнок:


Средний рост, обычный вес.


Правда, редкий цвет глазёнок


Вешний цвет земных небес.


2


Маг детишек врачевал.


Кудри из кольца в кольцо.


Неустанно напевал.


Под жилеткою — пузцо.


Никуда не ездил он,


А гулял не дальше сада.


Был при нём индийский слон,


Малышни больной отрада.


...И доставили Антона


К всенародному врачу.


Врач принёс бычка с балкона,


Протянул... Вдруг: — Не хочу.


Маг не мог сообразить,


Кто промолвил «не хочу».


— Тех, кто вздумает бузить,


Я рогами щекочу.


Врач нагнул башку бычка.


На мальчишку Лёшу глядя.


Рог нацелил свысока.


Лёша был Антонов дядя.


Кабы впрямь не понарошку


Пушку навели на Лёшку,


Он не испугался б пушки,


Но боялся щекотушки.


Вот он и воскликнул тотчас:


— «Не хочу», — оказал наш Тоша.


Вдумчиво сосредоточась,


Маг спросил: — Не врёшь ли, Лёша?


Тоша мал, как незабудки.


Спит за сутки ровно сутки.


— Да, — настырный голосишко.


Верно: говорит младенец.


Ай, малютка, ну, мальчишка!


А вместился в полотенец.


3


Доктор светозарным взором


Мать Антона изучает


И с печалью горьким вздором


Опыт жизни называет.


Ей покамест невдомёк,


Что постигнул чудодей.


— Чем, голубушка, допёк


Вас честнейший из людей?


— В том и дело, что забот


Лишь крупинка с малышом:


То не дай, то не берёт,


Любит спать-ки голышом.


Почему-то не поплачет,


Не покашлит, не чихает.


Да одно вот что бы значит:


Он по-взрослому вздыхает?


И вздыхает-то тягуче,


Как сосняк зимой на круче.


4


Маму Тоши звали Таша.


Таше не ответил маг.


Он загулькал: — Детка, ваша


Ведь игрушка бык-пестрак?


И суёт бычка мальчонке,


И лучится, и смеётся.


Ждёт — Антоновой ручонки


Кулачишко разожмётся.


У меня большое стадо


Пестраков для пацанвы.


А Антон врачу: — Не надо.


Пусть бежит поест травы.


Дальше некуда — растерян


Врач. Не он ли назван магом?


Да какой же он тетеря!


И ушёл весёлым шагом.


5


Ташу с Тошей, с дядей Лёшей


Санитар выводит в сад.


Двор больничный огорошен.


Дети стонут и кричат


От неведомых досад.


Врач за хобот взял слона.


Торжество горит в очах.


— У того судьба полна,


Кто ребёнком не зачах.


Вот, Антон, дарю тебе,


Чтоб в заботах знал натугу.


Он на хоботе-трубе


Марш играет только другу.


Но пока ты сосунише,


Недомерок, травка к стогу,


Твой защитник, твой слонише


Сам прокормится, ей-Богу.


Слон — забава, брат добру.


Крикнул Тоша: — Не беру.


— Мальчик, мальчик, ай-я-яй!


Здесь вот детки хвать да «дай»


Что уцепят, то не выдрать,


Хоть кусай за пальцы выдрой.


Не терплю скупца и жлоба,


Но слона не взять — стыдоба.


6


Город взвинчен и обижен,


Город рядит, город судит.


Исцелитель-то унижен,


Оскорблён в прекрасной сути.


Это ж надо?! Пескарёнок,


Лишь полгода, тощ и вял.


То пускай — бычок, телёнок.


Но слона чего не взял?


Из молвы, как из реки.


Нет да нет, взовьётся щука,


Нехочухин — нарекли


Злые-злые старики


Тошу, а мальчишки — Нехочука.


Был оттенок разгильдяйства


В этом прозвище постылом,


Муки, зависти, слюнтяйства,


Будто рты забило мылом.


Слухи докатились к магу,


Напечатал он бумагу, —


Там с неё Антон глядел, —


«Благородный Нехочухин,


Нос торчком, воронкой чубчик.


Бескорыстный наш пострел!»


7


Врач кудесник мир оставил.


Добродеев ищет смерть.


Кто Антона смел ославить, —


Стали чаще сметь и злеть.


Тоша — богатырский парень!


Подросла ему жена.


Он идёт, а следом шпарят:


— Этот, кто не взял слона.


Всё к себе он безразличный.


За детишек — надоеда.


Милосердье — крем клубничный


Для него, для оглоеда.


Даже на развод от скуки


Не нужны нам нехочуки.


Слух у Тоши росомаший,


А терпенье — верблюда.


Говорит мамаше Таше:


«Серость — это лабуда».


И живёт, того хотя,


Чем гордится род людской.


Чистый, верный, как дитя,


Добрым солнышком светя,


Незакатным, день-деньской.


Кочебык

(сказка)


Кто такой Кочебык?


Сразу кочет и бык,


Да и человек.


Во всё горло кадык,


А глаза без век.


Язык у него, как бомба:


Хлоп, и в степи катакомба,


Хвать, и собора нету,


Трах, из жирафы — котлету.


Что ни болтает — почет,


А хлебушек дядя печёт.


Без век почему глаза?


Чтоб не проспать вокзал,


Откуда везут на базар,


Где раздают


Зуд


На уют,


На хитрые голоса,


На чужие небеса


И где взлетная полоса


Для отправки в рай.


Там, что надо — выбирай.


Без стыда и труда


Здесь дают карманы,


Как тралы,


Засовывай туда


Города


И целые страны.


А возле рая — луг,


Твердый, как плуг.


Тут черными и алыми


Кристаллами


Цветет магнетит.


Сюда и правда не долетит,


И здесь не ночует совесть,


А кочебыки, ссорясь.


Руду грызут,


Как кунжут.


Все, что железно,


Бают, им полезно.


А после вино сосут


И кривду пасут.


Кривда игрива.


Золотая грива.


Гриву они режут,


Только слышен скрежет.


Кочебык, хоть кочет,


В деревню не хочет.


Пой кукареку


Мужику —


Дураку.


Землю паши.


Вприсядку пляши.


При его развитии


В селе ошиваться?


На то Вани-Митрии.


Как-никак он — цаца.


Грозный слышен взмык:


То идет Кочебык.


Рогом не пропорет —


Клювом лоб расколет.


Заскочит в гастроном —


Прилавки вверх дном.


Проникнет в министерства —


Кругом разрывы сердца.


Нырнет в морские воды —


На берег теплоходы.


Прорвется на поля —


Торчит одна стерня.


Бывают ненасытные утробы:


Всё съел — ему хотя бы что бы.


Вот беды, вот потрава!


Да где ж на него управа?


Приветливая бабушка Людмила


Про это мне с насмешкой говорила.


Я был мальчишкой, без надзора рос,


Любя придумки, волю и мороз.


На спрос её, как справлюсь с Кочебыком я,


Шептал всерьез: «Застрелю из ружья».


Она сердилась: «Его шкура, как броня.


Не то что пули не боится, и — огня».


Ну а я хвалиться: «В шахту под горою


В миг его столкну и заживо урою».


А она в расстройство: «Землю продырявит,


А сюда вернется — нас с тобой раздавит.


Ты ведь торопыга, вумный, будто вутка.


Да про Кочебыка похитрей погудка.


Да ежели, да кабы ты взял в лесу колоду,


Полную душистого золотого меду.


Чтоб пчела не жалилась, прихвати дымарь.


Унеси колоду на степную гарь.


Нюх у Кочебыка медвежье-собачий.


Мигом мёд учует и туда прискачет.


Запах Кочебыка вкуснее наливки.


Рой его учует и всего облипнет.


Но не взять нектара из упругой шкуры.


Пчелиные жала, как зубные буры


До крови пронзятся.


И нажнет бедняга по гари кататься.


Человек бы помер от укуса роя.


Отопьется росами Кочебык от яда.


Самый оно раз бы тут к нему героя.


Не всегда приходит, когда его надо.


Давай-ка ты про это друга извести.


Вам бы Кочебыка вместе извести.


Грозный слышен взмык:


То идет Кочебык.