Янишевская Ольга Петровна
Мой флирт с телевидением

Lib.ru/Современная литература: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Помощь]
  • Комментарии: 1, последний от 13/11/2011.
  • © Copyright Янишевская Ольга Петровна (yanis-olga@yandex.ru)
  • Обновлено: 04/05/2011. 575k. Статистика.
  • Статья: Мемуары
  • Оценка: 5.88*5  Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Мемуары шестидесятницы


  • О.П.Янишевская

    Мой флирт с телевидением

    (Записки "шестидесятницы")

    Москва

       No О.П.Янишевская. Мой флирт с телевидением (записки "шестидесятницы"). Автобиографическая повесть. Авторская редакция. Компьютерный набор.
       No В.П.Янишевский. Наследник.
      
      
       Жизни, как таковой, нет. Есть только право на неё, бумажка, "ордер на получение жизни". Жизнь надо выдумывать, создавать. Помогать ей, бедной и беспомощной, как женщине во время родов... Не надо на нее обижаться и говорить, что она не удалась. Это вам не удалось ничего у неё выпросить... Надо хотеть, дерзать и, не рассуждая, стремиться к намеченной цели.
       А.Вертинский. Размышления.
      
       Телевидение - первое истинно демократическое проявление культуры, доступное каждому и полностью подчинённое тому, что хотят люди. Самое страшное - это то, чего они хотят.

    Клайв Бернс, американский телекритик

      

    Пролог

      
       -- Ольга Петровна, зайдите к директору! - прозвучал в телефонной трубке голос секретарши.
       Опять будет распекать за задержку тиражей, -- подумала я и, вздохнув, поднялась с места. Была у нашего директора такая манера: спрашивать не с непосредственных исполнителей (типографии), а с тех, кто отвечал за подготовку материалов. Но на этот раз дело было в другом. Директор недавно вернулся из командировки в Канаду. Неписаные правила того времени требовали "внедрить" что-либо из зарубежного опыта, почерпнутого в поездке. У нашего руководителя родилась идея издавать информационного сборник, аналог выпускаемого МСХ Канады "Canadeks"а. Эту работу директор поручал мне.
       Для начала подготовили состав редколлегии, включающей руководителей основных главков Минсельхоза и отделений ВАСХНИЛ. В мою задачу входило обойти всех, рассказать каждому, что будет представлять собой новое издание, и заручиться согласием.
       Так я попала на приём к академику, руководителю одного из отделений ВАСХНИЛ. Это был крупный человек с распадающейся надвое густой шевелюрой и рокочущим голосом, что вполне соответствовало его имени - Лев. То, что это -- звоночек из будущего, я тогда не услышала, да и не могла услышать, таким он был слабеньким. Фамилия ученого -- Эрнст. Теперь эта фамилия прочно ассоциируется с телевидением.
      
      
      

    Глава 1. Первое знакомство с телевизором

      
      
       Равнодушно скользнула я взглядом по большому радиоприемнику, часть передней панели которого была закрыта пёстренькой тканью. Это было, наверное, году в 1947, в гостях у друга моего отца.
       Отец лишь недавно вернулся в Москву после своей страшной военной одиссеи. Он ушел добровольцем в народное ополчение, хотя имел бронь. И, будучи контуженным, попал в плен. Испив эту горькую чашу до дна, чудом остался жив, и даже ухитрился организовать саботаж, когда их гоняли на работы (об этом есть задокументированные показания его товарища по несчастью). Кстати, он сумел разжевать и прикопать свой партбилет, что потом ему аукнулось, когда он мучительно восстанавливался - и восстановился! - в партии. Но на руке была почти сведенная татуировка КИМ - Коммунистический Интернационал Молодежи. Нашлись "доброхоты", которые растолковали немцам, что означает эта аббревиатура, -- память о восторженной комсомольской юности. Отца почему-то не расстреляли, а поместили в карцер-пенал, размеры которого позволяли только стоять. Попытка присесть заканчивалась переломами ног. Сколько он так простоял, я уже не помню (он вообще не очень любил рассказывать об обстоятельствах, связанных с пленом), но когда открыли дверь, он из этого пенала просто выпал.
       После освобождения был передан в распоряжение армии, направленной в Польшу для борьбы с остатками бандеровских банд. Главную роль в этом повороте его судьбы сыграло агрономическое образование. Армию надо было кормить, для чего организовали подсобное хозяйство. Отец с жадностью набросился на работу, был отмечен командованием, даже, кажется, представлен к ордену, но это рвение сослужило ему плохую службу в личном плане. Начальство не хотело терять такой ценный "кадр", поэтому его письма на Родину не отправляло. Наконец, поняв, в чем дело, послал письмо с оказией. Так, только в 1946 году мы с мамой узнали, что он жив.
       Папино письмо вынула из ящика я. И, поколебавшись, вскрыла, несмотря на твердый запрет на чтение писем, адресованных не мне. Поняв, что письмо от папы, я помчалась к соседям, у которых был телефон. Узнав, в чем дело, мама моей школьной подруги посоветовала мою маму подготовить. Сделала я это довольно неуклюже:
       -- Мам...ты только не волнуйся...
       -- Что случилось?!!
       -- Нет, но ты не волнуйся!..
       -- Говори!!
       -- Пришло письмо...
       -- От кого?!
       -- От папы!!!
       Раздался стук упавшей на стол телефонной трубки...
       Мама мгновенно примчалась домой. А мой звонок оказался чересчур поспешным, потому что в ее непростом учреждении узнали о побывавшем в плену муже раньше, чем ей хотелось бы.
      
       Благодаря маминым титаническим усилиям (вплоть до отправки письма Климу Ворошилову), а также тому, что по документам он был не репатриирован, а демобилизован из армии, отцу удалось избежать советских лагерей. День, когда он вернулся, впечатался в мою память навсегда. Мы жили тогда в десятиметровой комнатке трехкомнатной коммунальной квартиры. Но у нас была ванна! (с газовой колонкой). В тот день к нам приехала помыться папина сестра. Когда раздался звонок в дверь, я побежала открывать. На площадке стоял мужчина в каком-то странном пиджаке (позже я узнала, что это был перелицованный немецкий френч), держа перед собой двумя руками огромную плетеную корзину. Едва дав войти, с писком: папа! - я повисла у него на шее. Обе женщины метались вокруг, пытаясь тоже как-то его обнять.
       А потом начались будни, с проверками, поисками работы, ночными разговорами родителей, содержания которых я не знаю, хотя моя раскладушка стояла почти вплотную к их кровати. Всё более или менее ценное, что было в плетеной корзине, перекочевало в комиссионки. И, конечно, отец старался восстановить старые дружеские связи. Вот так мы и оказались в гостях у Карпа Ивановича, однокашника по Ленинградскому коммунистическому университету.
       По малолетству, я ничего не понимала в истинном положении тех, кто вернулся из плена. Но некое благоговение в отношении родителей к другу, который учился тогда в Высшей партийной школе, всё же уловила. Во время обильного и богатого застолья хозяйка отодвинула обтянутую пестренькой тканью заслонку... за ней оказался маленький экранчик! Что тогда показывали, я не помню, но сам факт, что мы смотрели кино дома, - произвел на меня громадное впечатление.
       Примерно такой же (а может быть и больший) восторг я испытала спустя несколько лет - в классе 9-м или 10-м. У девочки, с которой я тогда дружила, был приятель Володя Наумов, уже окончивший школу и крутившийся в среде "киношников" (был ли это знаменитый впоследствии кинорежиссер, мне неизвестно). Однажды подружка пригласила меня и ещё нескольких одноклассниц к себе домой, загадочно пообещав "кое-что интересное". Это оказалось демонстрацией на маленькой, но звуковой киноустановке, принесённой Володей, знаменитого американского фильма "Серенада солнечной долины". Вот это было чудо, так чудо! Тем более что в кино мы этого фильма еще не видели. А музыка! А актеры! А фигурное катание - по теперешним меркам, довольно убогое! С тех пор и на многие годы самым модным рисунком на вязаных свитерах стали олени. И женские шапочки-голландки - тоже оттуда.
       После выхода фильма на экраны появилось множество шуточных песенок на мелодии из него. Ну, например:
      
       Хеллоу, мама
       На мелодию песни "Чаттанунга"
      
       Хеллоу, мама, я на вершине Фудзияма,
       Здесь кто-то съел гиппопотама,
       Я высылаю телеграмму.
       Здесь так сухо, идет по тротуару муха,
       Но, хоть она уже старуха,
       Я кулаком ей врезал в ухо.
       Рефрен:
       Папа рыжий, мама рыжий, рыжий я и сам,
       Вся семья моя покрыта рыжим волосам.
       Даже наша кошка рыжая немножко,
       Там, тара-ра-ра, пам-пара-рам!
       И т.д.
      
       Эту песню я услышала позже, а в Тимирязевке, куда поступила по окончании школы, большее распространение получила переделка другой песни. Она была нам ближе по сельскохозяйственному содержанию.
      
       Колхоз "Сан-Луи"
       Москва - Калуга, Лос-Анжелос
       Объединились в один большой колхоз.
       Так много стало у них земли.
       Колхоз назвали просто - "Сан-Луи".
       О, "Сан-Луи" -- передовой колхоз --
       Он первым вывез на поля навоз.
       Идет собранье. Стоит вопрос:
       Надои должен поднять колхоз.
       Колхозный негр Фома Лукич
       В защиту мира толкает спич:
       "Мы все за мир, и мир за нас!
       Кто против мира - получит в глаз!
       Простые люди мир трудом крепят.
       У нас в районе -- герои все подряд!"
       Доярка Дуня чечетку бьет,
       Доярка Дуня за мир поет.
       Колхозник Джон берет тромбон,
       Фокстрот за мир лабает он:
       "Мы все за мир, мы не хотим войны,
       Живем мы мирно в колхозе "Сан-Луи"!"
       (и т.д.)
       По свидетельству В. Аксёнова ("Москва ква-ква"), песня была популярна и в элитарных студенческих кругах МГУ, высотное здание которого навевало аллюзии с Нью-Йоркским Эмпайр Стейт Билдингом.
       В своем романе "Весёлые похороны" Л. Улицкая рассказывает, какие чувства вызвала эта песня, записанная на старом катушечном магнитофоне, в компании пожилых людей, среди которых были и американцы: "Какая же это была древняя и милая музыка, все ей улыбались, и американцы, и русские, но русским она дороже стоила, эта музыка, -- за неё когда-то песочили на собраниях, выгоняли из школ и институтов".
       Иногда переводные шлягеры просачивались на радио. Но это были произведения, отвечающие идейным советским установкам. Из них запомнилась песня Джо Хилла о забастовке железнодорожных рабочих, с непривычной для нас, воспитанных на трескучих агитках, танцевальной мелодией, рассказывающая в юмористических тонах о довольно трагическом эпизоде. О ней напомнил Василий Аксёнов в том же романе, правда, выдержки из текста, приведенные там, неточны; "аллаверды" Василию Павловичу:
      
       Однажды забастовку объявили мы опять,
       И только Кейси Джон решил не бастовать,
       "Зачем бороться, -- думал он, --
       Не лучше ль есть свой хлеб?" --
       Так стал штрейкбрехер Кейси Джон, короче, скэб.
      
       Кейси Джон с машины не слезает,
       Кейси Джон привычный держит путь,
       Кейси Джон - покорный раб хозяев,
       А они ему повесили медаль на грудь.
      
       [Затем рабочие развинтили рельсы и бедный
       Кейси предстал перед апостолом Петром,
       который очень ему обрадовался]:
      
       "У нас теперь на небе уж не Божья благодать -
       Здесь ангелы-хранители решили бастовать,
       Волнуются, забросили дела ко всем чертям,
       Но ты же ведь штрейкбрехер, ты поможешь нам!"
       ........................................................
       Но ангелы-хранители узнали, как назло,
       И райского штрейкбрехера поймали за крыло,
       Венок ему попортили и арфу пополам,
       И выкинули Кейси Джон ко всем чертям.
      
       Кейси Джон навек расстался с небом,
       Кейси Джон работает в аду,
       Кейси Джон жалеет, что был скэбом, --
       Это просим всех штрейкбрехеров иметь в виду!
      
      
       "Тлетворное влияние запада" выразилось еще и в том, что отрезок улицы Горького от Белорусского вокзала до площади Маяковского стали именовать "Бродвеем". По вечерам мы частенько выходили на этот маршрут "прошвырнуться". Ритуал был неизменный: идет, например, шеренга девчонок, взявшись под руки, а следом, -- шеренга мальчишек. Последние какими-то репликами начинали задирать первых. Иногда происходили знакомства, тогда шеренги перемешивались. Но домой мы неизменно возвращались в прежнем составе. Когда благодаря совместным "танцклассам" и вечерам отдыха окрепла дружба с мужской школой, мы стали выходить на "Бродвей" уже своей компанией. Надежной защитой был высоченный парень с громкой фамилией Демосфенов. Такая же габаритная его мама, обладавшая глубоким контральто, иногда выступала на школьных вечерах. Из девиц самой высокорослой была дочь московского градоначальника Яснова. Она с нами гулять не ходила.
       Занятия в кружке бальных танцев, одном на обе школы, дали мне очень многое. В замечательной книге воспоминаний княжны Е. Мещерской "Жизнь некрасивой женщины" упомянут А. Царман -- "лучший танцмейстер, композитор и родоначальник всех бальных танцев". Он подразделял танцы на примитивные: вальс, венгерка, краковяк, падеспань, полька, мазурка, падекатр (все они входили в программу обучения в нашем кружке) и более изысканные, из которых до нас дошли падеграс и миньон.
       Но самыми любимыми были медленный (танго) и быстрый (фокстрот) танцы. Единственным местом в Москве, где можно было блеснуть успехами в овладении всем этим репертуаром, был кинотеатр "Ленинградский" в помещении бывшего "Яра". Мы с родителями приходили за полчаса до начала сеанса, сдавали верхнюю одежду в гардероб и шли в просторное фойе, где вдоль стен стояли стулья для зрителей, а в центр зала на блестящий наборный паркет выходили танцующие. Аккомпанировал небольшой оркестр. Открывались танцы торжественным полонезом. Как же это было красиво! Все утрачено, все забыто...
      
       Нет, не всё. Через много-много лет я лечила свой многострадальный позвоночник в Пятигорске. Товарищ по несчастью пригласил в местный ресторанчик. Небольшой, но слаженный, музыкальный ансамбль заиграл танго. Мой спутник оказался великолепным партнёром. Вскоре в дверях образовалась небольшая кучка зрителей, которые с явным удовольствием наблюдали наше "ретро" и даже поаплодировали в конце.
      
       Настоящее знакомство с телевизором произошло, когда он появился у нас дома. К тому времени я была уже студенткой Тимирязевской академии, и телевизор интересовал меня гораздо меньше, чем радости новой жизни, в которую я погрузилась буквально с головой, стараясь не упустить ничего.
       Начать надо с того, что впервые (одна четверть в первом классе не в счет) я оказалась в смешанном коллективе. Школу окончила женскую, с мальчиками мы встречались только на вечерах и на уроках танцев. Это не помешало мне влюбиться в восьмом классе, очень романтично и вполне платонически. Такими же были и чувства моего избранника. Мы ни разу не поцеловались, а мимо школы ходили по разным сторонам улицы, чтобы, не дай Бог, не попасться на глаза учителям. Однако родители мои всполошились и стали всячески препятствовать этой дружбе. Нам осталась только переписка, причём посвященные мне лирические стихи он писал каким-то составом, который становился видимым только, когда бумага побывала под горячим утюгом! Письма эти я храню. Там были, например, такие строки:
      
       Ты любишь маму. Две любви столкнулись.
       Был выбор: или я, или она.
       Все чувства вдруг как струны натянулись
       И чуть не лопнули, как слабая струна.
      
       Чувства не лопнули, а постепенно угасли.
      
       Но вернёмся в Тимирязевку.
       В те годы еще живы были традиции, заложенные профессорско-преподавательским составом и студенчеством славной и бунтарской Петровской академии. Живы были и многие старые профессора с мировыми именами: лесовод В.П. Тимофеев, химик И.А. Каблуков, крупный специалист по животноводству Е.Ф. Лискун, растениевод, потомок декабристов И.В. Якушкин, овощевод В.И. Эдельштейн и другие.
       Со временем традиции стали утрачиваться. Я об этом знаю не понаслышке: академию закончили муж, оба его родителя, мой сын, его жена, внук. Мой отец - выпускник сельскохозяйственного факультета Ленинградского коммунистического университета. Вообще нашу фамилию (в смысле семьи) можно было бы занести на какие-нибудь "скрижали", если бы таковые были. Четыре поколения дипломированных аграриев дала она Родине! А теперь академию лишили ее традиционного названия - она стала университетом, и пытаются отнять даже само имя К.А. Тимирязева! В 60-е годы над Тимирязевкой уже нависала угроза уничтожения. Тогда Н. Хрущев выдвинул дикую идею приближения разных учреждений к объектам их работы: Министерство металлургической промышленности - поближе к домнам, рыбной - к месту ловли, а за окнами Минсельхоза и головного сельхозинститута страны непременно должны были расстилаться поля. Тогда из академии ушли многие видные учёные, два года не было набора, но старейший вуз удалось отстоять. Теперь его разрушают изнутри. Но это слишком больная тема, чтобы упоминать о ней вскользь.
       А в то время, о котором я вспоминаю, деканом нашего факультета был Василий Васильевич Вильямс, сын знаменитого почвоведа Василия Робертовича Вильямса, необыкновенно на него похожий. Я впервые близко увидела декана на собеседовании (у меня была серебряная медаль). Он смотрел благодушно, но с плохо скрытой иронией на очень волнующуюся девочку в платьице из только что вошедшего в моду "штапеля", с косичками, заколотыми "качельками", ярким румянцем на щеках и даже подбородке (своего цвета лица я стыдилась, считая, что он придает мне "поросячий" вид) и выбежавшей на переносицу россыпью мелких веснушек. Из всей беседы я запомнила только один вопрос:
       --А если придется в почвенной экспедиции в степи на верблюде перемещаться?
       -- Как все, так и я - был мой ответ.
       Он рассмеялся и отпустил меня с миром.
       Совсем иным было собеседование в МГУ, которое я не прошла. Абитуриент представал перед комиссией из нескольких человек. Известный физиолог Х. Коштоянц со звездой Героя соцтруда на пиджаке, другие члены комиссии перебрасывали меня как мячик, перемежая вопросы по специальности с выяснением моих спортивных и других пристрастий. Кроме того, потолкавшись перед этим среди других абитуриентов, я поняла, что надо было готовиться не по "Жизни растений" К. Тимирязева, а по "Агробиологии" Т. Лысенко.
       Василий Васильевич очень заботился о том, чтобы факультет во всем был лучшим. Поощрял занятия студентов в научных кружках, спортивных секциях, в художественной самодеятельности. Я успевала всюду: в научные кружки по органической химии, микробиологии, физиологии растений; в секцию художественной гимнастики; бегала в изостудию, где рисовала углем гипсы. Страсть к рисованию проснулась в 10-м классе. Рисовала карандашом лежащую на парте свою руку с зажатой в ней вставочкой, оснащённой пером N 86, затылки сидящих впереди девчонок, срисовывала иллюстрации из книг. Учителя мне в этом не препятствовали. В работе редактором факультетской стенной газеты рисовальные навыки пригодились. Но больше всего меня привлекала самодеятельность.
       Это увлечение началось еще в школе. Вообще-то "на подмостки" меня тянуло с детства. Причём не только в организованных формах. Я могла, незаметно переодевшись "служанкой", разыграть сцену подачи на стол ужина своим "господам". Практиковались "постановки" на днях рожденья подруг. Так, я была стрекозой в инсценировке басни Крылова "Стрекоза и муравей". Костюмы изобрели и сделали сами. Муравей почему-то был в цилиндре, который нашёлся в доме одной из участниц. А отцовские брюки он(а) придерживал(а) руками. Я облачилась в батистовую, всю в прошвах, заграничную рубашечку, которая мне очень нравилась. Была даже попытка устроить "представление" во дворе, но неудачная. Интересно, что жившие в нашем доме будущие "звёздные" мальчики Алик Княжинский и Игорь Костолевский в склонности к лицедейству замечены не были.
       Еще был у нас мальчик Блюмка Голубков, ничем кроме этого странного имени не примечательный. Не в меру идейные родители нарекли ребенка в честь блюминга - прокатного стана, очень популярного в эпоху индустриализации. И это еще не худший вариант. Челюскинская эпопея породила такого монстра, как имя девочки Оюшминальда, что означает "Отто Юльевич Шмидт на льдине".
       Слава к Блюму Голубкову пришла посмертно. Об этом рассказал его друг Ю. Визбор в своей книге "Я сердце оставил в синих горах". Будучи мастером спорта по альпинизму, московский инженер совершал восхождение на пик Коммунизма - высочайшую вершину нашей страны. И умер на привале, - остановилось сердце. Тогда спустить тело вниз не было никакой возможности. Но через несколько лет друзья организовали специальную экспедицию, и тринадцать дней шла работа на предельных для человека высотах, сопряженная с огромным риском, не имеющая себе равных в истории мирового альпинизма. Так родные получили возможность поклониться могиле Б. Голубкова на Долгопрудненском кладбище.
      
       Очень большую роль в нашей жизни играл двор. Приходя из школы, я швыряла на пол портфель, намазывала кусок черного хлеба маргарином и бежала гулять. Играли с упоением почти дотемна: "штандар", круговая лапта, другие игры с мячом, двенадцать палочек, прятки, пятнашки, казаки-разбойники, классики, прыжки через верёвочку. Были и спокойные игры: "холодно - горячо", "вам барыня прислала туалет", "кольцо, ко мне!", "на златом крыльце сидели" и ещё какие-то, теперь мною забытые. Бедные современные дети ни о чём подобном и понятия не имеют!
      
       Летом во двор забредали старьёвщики, чаще всего, татары, которые нараспев выкрикивали:
       -- Старьё берем, новое покупаем!
       -- Точить ножи, ножницы, мясорубки! - вступал в перекличку точильщик.
       -- Стекла вставляим! - сообщал стекольщик с большим узким ящиком на плече.
       В обмен на тряпки, макулатуру или за символические копейки старьевщики продавали нам, детворе, набитые опилками мячики на резинках, которыми мы с удовольствием играли. В автобиографической книге Е. Серебровской (о писательнице-родственнице расскажу позже) я наткнулась на такую прибаутку про эти мячики:
      
       Московский раскидай,
       Знай, покидывай-кидай,
       Если делать нечего,
       Кидай с утра до вечера!
      
       Ещё у старьёвщиков можно было приобрести (но это стоило дороже) "морских жителей" -- стеклянных чёртиков довольно страшного вида, всплывающих в стеклянной пробирке. Или маленьких, отлитых из белого парафина, полых лебедей, которых можно было пускать поплавать в тарелке. Потом они неизбежно ломались, и мы принимались их жевать. Вообще склонность к "жвачке" проявилась задолго до того, как этот продукт появился в продаже. Жевали жмых. Вар - довольно противный, я попробовала только один раз. "Закис" -- отмытое от крахмала тесто. А летом, конечно, смолу, которую умели различать по качеству: вкусу и "жевательным" свойствам.
      
       Зимой до войны во дворе заливали каток, и моя молодая мама выходила на лед, едва оправившись после родов. Во времена моего детства водой заливали горку. Однажды из-за этой горки я схлопотала довольно серьёзную выволочку. Дело было в конце февраля, лед уже подтаял, и из-под него выступил черный угольный шлак. Но я самозабвенно продолжала съезжать вниз на "пятой точке", которую прикрывало новое, с большим трудом добытое мамой "по ордеру" серое пальто из "чёртовой кожи". Увидев вечером, во что оно превратилось, мама шлепала меня по этой самой точке, пока я не заперлась на крючок в ванной.
       Эту меру наказания мама применяла редко, но по делу. Например, промочив на прогулке ноги, я повесила чулки сушиться прямо над включённой плиткой. Конечно, они вспыхнули. Скрыть этот факт было невозможно, и я получила по полной программе, не столько за гибель чулок, сколько за угрозу пожара. В другой раз, понесла в школу чернильницу-непроливайку в кармане прелестного бежевого пальто, полученного из американских подарков. Твёрдая вера в то, что, раз "непроливайка", то и пролиться чернила не могут, подвела. Попытка застирать пятно дала довольно скромный результат. Возмездие наступило в тот же вечер.
      
       Очень значимой фигурой был дворник. Он мог и прикрикнуть на расшалившихся ребят, к нему обращались за защитой. Хочу отметить, что зимой он избавлялся от скапливающегося во дворе снега, с помощью примитивной снеготопки. Так что, современные "снегосплавные" пункты - это не совсем новинка. На улице снег сгребали в довольно высокие валы, по которым мы ходили на лыжах. И снег был белым-белым.
       Зимой, когда рано темнело, мы никогда не боялись ходить по улице, но крайний срок - сначала 10, а в старших классах -- 11 часов вечера, я соблюдала неукоснительно. Однажды случился неприятный инцидент. Я, не спеша, шла по переулку, в котором располагалась наша школа, когда внезапно из темной подворотни выскочил мальчишка и со всего маху залепил мне по лицу мокрой рукавицей, которую он, видимо, окунул перед этим в угольную крошку. Жутко испуганная, помчалась домой. Но разрыдалась только, когда отец, увидев мою физиономию, не смог удержаться от смеха.
       С другим проявлением мальчишеской жестокости я столкнулась в нашем доме. Как-то зашла в подъезд, в котором жила моя одноклассница. Это увидели двое ребят, выгуливающих огромную овчарку, и пошли следом. Лифта тогда ещё не было, я поднималась по лестнице пешком. Они - за мной. Я так перепугалась, что проскочила этаж, на котором жила подруга, и на последнем, пятом, позвонила в первую попавшуюся квартиру, с ужасом думая, что могут и не открыть. Но дверь открыла молодая женщина, сразу оценила ситуацию и прогнала мальчишек, а я, наконец, добралась до подруги.
       Наша Лесная улица выглядела довольно патриархально: мощённая булыжником, с сохранившимися кое-где деревянными домами. Возле некоторых домов стояли тумбы, к которым раньше извозчики привязывали лошадей. Эти памятники старины были двух видов: чугунные, с фигурными навершиями, и каменные валуны, обкатанные ледником. Имелась и керосиновая лавка, в которой, кроме керосина, продавали разные товары, называвшиеся почему-то "москательными". Особо запомнилось "калийное" хозяйственное мыло в бочке. Цветом и консистенцией оно напоминало халву, продавщица нагребала его руками, поэтому поверхность "продукта" была вся в бороздах.
       С детства любимым местом прогулок был Миусский сквер, расположенный на площади того же названия, засаженный старыми липами, всегда чистый и ухоженный. Неподалеку высились обнесенные забором мрачноватые, но очень живописные развалины храма Александра Невского, который предполагалось построить по проекту архитектора Александра Латкова в память об освобождении крестьян, но проект не был завершен. В своё время сквер облюбовали для прогулок мы с моим будущим мужем, и эти руины из темно-красного кирпича навевали романтичное настроение. Когда их снесли в 50-х годах, мы как-то очень опечалились. Гораздо больший урон скверу был нанесен в 90-х. Часть территории отрезана под какие-то ларьки и в связи с установкой малохудожественного памятника А. Фадееву с многофигурными скульптурами по мотивам романов "Разгром" и "Молодая гвардия".
       Главная достопримечательность на Лесной -- филиал Музея революции, подпольная типография, в которой как будто бы бывал Сталин. На фасаде дома -- вывеска в старой орфографии: "Оптовая торговля кавказскими фруктами Каландадзе". Как это часто бывает, я прособиралась посетить музей все годы, пока жила рядом. Осуществила это намерение, только когда подрос мой внук. Нам обоим было интересно. Зашли мы и в мой старый двор и даже в подъезд. Было большое желание позвонить в квартиру, но внук меня отговорил.
      
       Да, так о школьной самодеятельности. Основным моим амплуа было художественное чтение, особенно, модная тогда его разновидность, - мелодекламация. Ставили и отрывки из пьес. Отсутствие актеров-мужчин компенсировала изобретательность. Например, на роль мальчика в композиции по "Детству" Л. Толстого назначили худенькую, немного угловатую Риту. Но у нее были роскошные белокурые косы. Не отрезать же их! Поступили так: косы распустили, расчесали и заправили под костюм, сделав из волос небольшой напуск. Получилось довольно похоже на причёску мальчика того времени.
       Была еще традиция к определенным датам устраивать литературные вечера. На эти вечера в качестве мужского контингента иногда приглашались курсанты артиллерийского спецучилища - "спецы". На вечере памяти Л. Толстого я читала отрывок из "Войны и мира". Один из "спецов" по имени Вася был потрясен не столько моим чтецким мастерством, сколько тем, как я могла запомнить наизусть такой огромный кусок прозы! Он ухитрился раздобыть мой адрес и написал письмо, которое начиналось так:
      
       "Добрый день или вечер, Оля! Шлю привет и масу наилучших пожеланий в твоей жизни, Вася".
      
       Как девочка благовоспитанная, я сочла необходимым ответить. Завязалась вялая переписка. Больше всех этих писем ждал мой отец, который читал их вслух "с выражением", налегая на перлы эпистолярного жанра, подобные приведенному выше. В одно из писем мой поклонник вложил театральные билеты. Решила пойти, ведь парень деньги потратил! Тогда я впервые надела капроновые чулки. В школу являться в таком "непристойном" виде было категорически запрещено. По утрам на вершине центральной лестницы царила монументальная фигура директрисы - Екатерины Порфирьевны (по-нашему - Портфельевны), которая придирчиво оглядывала входящих. Всех, чей внешний вид не соответствовал стандарту, - отсутствовал белый воротничок, подозревалось наличие завивки или, не дай Бог, ноги затянуты в капрон, она неукоснительно отправляла домой. Боковые лестницы четко подразделялись: левая для учителей, правая для учениц. Если впопыхах побежишь не по своей лестнице, Портфельевна дожидалась, когда ты поравняешься с ней, а потом с удовольствием отправляла обратно.
       Достаточно строгие школьные порядки воспитывали личную скромность. Например, выпускные платья мы шили с таким расчётом, чтобы они послужили нарядом не только на один вечер. Побывав на выпускном вечере внука, я была поражена: кринолины на проволочных каркасах, дорогущие украшения!
       Как ни странно, рьяными апологетами новомодных течений в более поздние времена становились не девушки, а юноши: то узкие брюки "дудочкой", то клеши; джинсы, батники, пестрые галстуки, ботинки на "манке", -- все это осуждалось и преследовалось. В запретительный набор входили длинные волосы, а уж молодого мужчину с серьгой в ухе нельзя было даже представить.
       Тем временем, Вася, видимо, влюбился не на шутку, и мне стоило немалых усилий покончить с этим знакомством.
       В школьные годы я участвовала в литературном объединении при Центральной юношеской библиотеке. Один эпизод, относящийся к тому периоду, всплыл в памяти недавно, когда на канале "Культура" демонстрировали фильм, посвящённый юбилею К.И. Чуковского. В числе других известных людей воспоминаниями о великом детском писателе поделился Владимир Кассиль - сын автора "Кондуита и Швамбрании", одной из самых моих любимых книг. Однажды руководство литобъединения решило пригласить Льва Кассиля к нам. Меня и еще одну девочку отрядили к нему домой. Дверь открыл высокий худой мальчик и сообщил, что отец в отъезде. Это и был Володя.
       Занималась я также в школьном хоре, который даже однажды выступал на сцене Концертного зала им. Чайковского в каком-то межрайонном конкурсе. Правда, занятия эти были непродолжительными, но партию вторых голосов хора половецких девушек из оперы "Князь Игорь" помню до сих пор. А вот самостоятельно "вторить" в хоровом пении - так и не научилась. Петь я любила с раннего детства. У меня оказался неплохой слух: перед самой войной в наш детский сад приходила преподавательница музыкальной школы и отобрала меня для занятий с осени. Но не случилось...
      
       Летом 1941 г. детский сад, как и всегда, вывезли на загородную дачу. Я очень любила детский сад, а особенно, -- летний отдых. Педагоги были большими энтузиастами своего дела, много занимались с нами, устраивали весёлые праздники. На одном из них воспитательница, нарядившись Петрушкой в красном колпаке с бубенчиками, пела такую песенку:
      
       Тили-тили-тиль, пришёл Петрушка,
       Тили-тили-тиль, как весел он!
       Тили-тили-тиль, гремит погремушка,
       Тили-тили-тиль - бубенчиков трезвон...
      
       Спустя много-много лет, когда надо было для праздника в детском саду сшить сыну костюм, я смастерила яркий наряд Петрушки и красный колпак с бубенчиками...
      
       Обязательны были воздушные (не солнечные) ванны, которые мы "принимали" в одних панамках. Кормили очень хорошо - рацион строго по науке с фруктовым завтраком в 11 часов. Однажды во время такого завтрака, поднося ко рту кисть черного душистого винограда, я увидела на ней осу.
       "Оса увидит, сколько у меня зубов, испугается и улетит", - рассудила я и смело отправила виноград в рот. Но оса рассудила иначе и вцепилась прямо в кончик моего языка. На отчаянный крик сбежался чуть ли не весь персонал, а в течение дня я говорила с неким акцентом и есть почти не могла. Было мне тогда 5 лет.
       Еще более ранний эпизод, связанный со склонностью к рассуждениям, произошел, когда мне было года три. Мы проводили мамин отпуск у ее старшей сестры в Старобельске. При доме были большой сад и огород. Рано утром я выбиралась из постели, быстро проползала по прохладному крашеному полу, расчерченному квадратами солнечного света, до порога и оказывалась в огороде, который неудержимо манил меня. Неоднократно внушаемый запрет рвать незрелые помидоры, подкреплённый чувствительными шлепками, подсказал выход из положения: я становилась на коленки и отгрызала куски от едва порозовевших плодов прямо с куста! Вышедшая в огород тётка обнаруживала страшную картину: висящие, как елочные украшения, половинки недозрелых помидоров с четкими отпечатками моих зубов. За эти и подобные проделки она и ее соседки называли меня по-украински "шкодой", а украинки еще и сокрушённо приговаривали:
       -- Яка ж била (белая) дытына! Дак, вона ж хвора!
       То, что я действительно была "шкодой", подтверждает один случай, произошедший тем же летом. Мама так часто и красочно его описывала, что мне стало казаться, будто он сохранился в моей собственной памяти. По выходным мы отдыхали на речном пляже. Однажды мама с тётушкой заговорились и не заметили, что я отправилась к воде. Бросив рассеянный взгляд на реку, мама увидела только качающуюся на волнах белую панамку! Успев выхватить меня на поверхность, она незамедлительно стала шлепать все по тому же месту, приговаривая:
       -- Будешь ещё так делать?!
       -- Б-буду, -- ответствовала я, захлебываясь водой и слезами.
      
       А в том предвоенном летнем сезоне на даче детского сада, сначала все шло, как обычно, но потом стали происходить необыкновенные вещи. Нас укладывали в постели очень рано, почти полностью одетыми, на стульях около кроватей лежали пальтишки, под стульями - обувь. Электричество не включали, а воспитательница, сидя в коридоре между двумя спальнями, читала нам при свете поставленной на пол керосиновой лампы "Доктора Айболита" (который в прозе).
       Иногда объявляли учебную тревогу. Тогда мы должны были очень быстро одеться, стать парами, заранее определёнными, и идти во двор, где была отрыта "щель". Спустившись туда, рассаживались по скамейкам и сидели тихо, хотя нас к этому никто не призывал. Впрочем, страха тоже не испытывали.
       Запомнилась такая деталь. Один мальчик сломал руку и некоторое время находился на лечении в Москве. Когда он вернулся, стал рассказывать, что Москву по ночам бомбят, а окна в домах заклеены белыми крестами. Почему-то нас особенно поразило последнее обстоятельство, и все решили, что он сочиняет.
       ...Был чудный, яркий июльский день. Я нашла укромную полянку и самозабвенно танцевала придуманный тут же "танец бабочки". Крыльями служили два ситцевых зонтика (была такая мода у девочек). Через некоторое время почувствовала, что за мной кто-то наблюдает. Неподалёку стоял мой отец в военной форме.
       В тот же день он отвез меня в Химкинский речной порт, где уже ждала мама с вещами, помог нам погрузиться, помахал рукой на прощанье и ушел. В следующий раз я увидела его только в 1946 г.
       На пароходе было очень интересно. У нас были сидячие места на палубе под окном каюты, в которой ехала семья с 16-летним сыном. Ближе к вечеру они предложили нам перейти в каюту. Мне досталась верхняя полка, и я неотрывно смотрела в окно, с нетерпением ожидая, когда же будет "бомбёжка", о которой все только и говорили. И дождалась. В небе повисли осветительные "люстры", на берегу уже что-то горело, то и дело раздавались взрывы. Но по-настоящему испугалась, когда после одного из взрывов пароход сильно накренился, и я полетела с верхней полки вниз. Меня удачно поймал тот самый парень, но страх был не столько от падения, сколько из-за того, что мамы не было в каюте. Оказывается, она ушла, чтобы разузнать обстановку, поскольку появились слухи о высадке на берег. Некоторые запаниковавшие женщины требовали этого от капитана и уже заранее привязывали к себе полотенцами детей.
       Но капитан наотрез отказался от высадки, считая, что при такой панике неизбежно будут давка и жертвы. И он стал вести пароход зигзагами. Больше ни одна бомба рядом с нами не упала. Он нас спас. Утром прошел слух, что шедший следом за нами пароход с эвакуированными москвичами затонул.
       Наконец, мы прибыли к месту назначения - в Ульяновск. Поначалу нас поселили в "частном секторе" вместе с той самой семьей, с которой мы сдружились на пароходе. Стояла прекрасная погода, ещё продавались продукты, симпатичен был город с его парком "Венцом" над Волгой. И пока приходили письма от папы с забавными рисунками для меня. По какому-то странному капризу (а может быть, -- это было следствием перенесённого во время бомбёжки стресса), я почти ничего не ела, о чем остро жалела зимой, когда наступил настоящий голод.
       Первая военная зима в Ульяновске была очень трудной. Холод, голод и ежевечернее сиденье в пальто и валенках в нетопленой комнате, на стенах которой при свете "коптилки" поблескивал иней. Взрослые напряжённо вслушивались в бормотанье черной тарелки репродуктора, ожидая вестей с фронта. Наша квартирная хозяйка перебралась на кухню, где при жарко натопленной печке и ярко горевшей керосиновой лампе бесконечно пила чай из самовара, время от времени отирая пот с красного лица висящим на плече полотенцем. Окончив чаепитие, она переворачивала чашку и клала на донышко огрызок сахара, на который я с вожделением поглядывала. Радио её не интересовало, да и по некоторым репликам чувствовалось, что она считала приход немцев в город за благо. Она, скорее всего, принадлежала к той части жителей, которые именовали нас "куированные окаянные" или "выкувыренные понаехали".
       Каким-то образом, среди взятых с собой вещей оказалось два набора домино: с белыми крупными костяшками и с черными - мелкими. Выкладывая их на столе как клавиши пианино, я "музицировала" под радио.
       И снова детский сад. Вечером мама за мной приходила, мы шли в кромешной тьме, приходилось подсказывать: "ступенька, ступенька", потому что город стоял на высоком берегу Волги, ступенек было много, а я их все помнила. Чтобы прохожие не налетали в темноте друг на друга, нас снабдили фосфоресцирующими брошками в форме ромашек, к сожалению, впоследствии утерянными.
       Подошел Новый год. Маме выдали на работе несколько ёлочных игрушек, но повесить на добытую где-то ветку сосны удалось только шарик с изображением воздушного боя (горел, естественно, "Фокке-Вульф"), а бусы и другие мелочи, неосмотрительно брошенные на подоконник, вмёрзли в толстый слой льда, где и пролежали до весны.
       Вспоминались довоенные ёлки, которые, несмотря на скромные размеры нашей комнаты, непременно наряжали каждый год. Какими радостными были встречи со знакомыми ёлочными игрушками и новыми, только что купленными! Обязательным украшением были мандарины на нитках, и вместе с запахом хвои они создавали неповторимый новогодний аромат. Лампочек у нас не было, зато имелись тоненькие цветные свечи, которые крепили к ветвям приспособлениями, напоминающими бельевые прищепки.
      
       Весной нас переселили в общежитие, в здание пединститута, где было электричество, центральное отопление, выдавали каждое утро бесплатный морковный чай с сахарином, в столовой кормили "пшеновым" супом с какими-то мясоподобными волокнами, обозначенными одним из посетителей как "остатки коровьего маникюра".
       Общаясь с местными ребятами, я летом научилась добывать "подножный корм". Сытости это конечно не давало, но кое-какие приятные вкусовые ощущения мы получали. Например, если осторожно вытянуть из соломины стебелёк пырея, то обнаруживался его беловато-зеленоватый кончик, который при жевании давал во рту вкус свежего огурца. Цветки розового клевера, сорванные по росе, были источником сладкого нектара. А на пустырях и других сорных местах в изобилии росли щавель и растение с круглыми вырезными листьями, называемое манжеткой (это ботаническое наименование). Его зеленые плодики, в форме таблеток мы поедали в больших количествах. Назывались они почему-то "калачиками". Осенью со старых лип, украшавших Венец, падали не только листья но и круглые орешки с маслянистыми ядрышками внутри. Таких крупных семян липы я больше никогда не встречала.
      
       Но тут приключилось новое осложнение. Пришло распоряжение сотрудникам Наркомата Внешней торговли, где работала мама, возвращаться, но... без детей! Что было делать? Отдавать меня в детский дом она не хотела, - уже тогда было ясно, что это за заведения. Выручила все та же московская семья, предложив, чтобы я осталась с ними до тех пор, пока мама не сможет забрать меня в Москву. Так и порешили.
       Писем от папы больше не было. И похоронки тоже. Я всё время твердила, что он жив и обязательно вернется. Только однажды, увидев, что мама тихонько плачет, я сказала:
       -- Ну, ладно, мам, раз уж тебе так тяжело, выходи замуж! -- Слезы полились еще сильнее...
       Наступил сентябрь. Мне было уже 8 лет, пора в школу. Туда я сама себя и записала. Разыскала какой-то неимоверно ветхий мамин портфель, обзавелась всем необходимым на первое время. Счетные палочки нарезала сама из кленовой ветки, сшила перочистку - неведомый современным школьникам предмет, и отправилась учиться.
       То был единственный год, даже не год, а первая четверть, когда я училась вместе с мальчиками, причём, это были в основном детдомовцы, которых боялись не только мы, но и учителя. Ребятам ничего не стоило прямо на уроке начать играть в "расшибец" теми самыми перочистками, в которые хлебным мякишем были вклеены тяжелые пятаки.
       От школы нас посылали в госпитали, где мы иногда выступали, а чаще просто сидели возле раненых, подавая им попить, скатывали стираные бинты. Там я увидела обгорелого танкиста, который лежал, совершенно обнажённый, в подобии палатки, сооруженной из простыней. Спустя много лет, когда страшно ошпарился мой сын, я вспомнила об этом госпитальном приспособлении.
       Наконец, за мной приехала мама, и мы вернулись в Москву.
      
       Поскольку я пропустила очень много, в школу меня взять отказались и, чтобы я не оставалась дома одна, мама умолила руководство снова взять меня в тот же детсад, с летней дачи которого отец в 41-м году увез меня на пристань. Будучи уже вполне грамотной, я стала там кем-то вроде помощницы воспитателей: читала детям книжки, ставила градусники, помогала убирать посуду со столов.
       Детсад размещался в первом этаже большого дома на Каляевской улице. В соседний дом попала бомба. Руины уже были разобраны, но несколько противотанковых "ежей" рядом с пустой площадкой еще сохранились.
       Летом я впервые поехала в пионерлагерь, где случилось трагическое происшествие. В тех местах шли бои, когда немцы вплотную подступили к столице. Военные разрешили открыть летний сезон, доложив: "Проверено, мин нет". Мин и в самом деле не было, но другие боеприпасы попадались. Двое мальчишек нашли гранату. Под каким-то предлогом уклонились от прогулки на речку и в спальне стали изучать устройство опасного предмета. Последствия были предсказуемые: раздался взрыв, один мальчик погиб на месте, второй был тяжело ранен. Часть потолка обрушилась. Перепуганных ребят, вернувшихся с купанья, разместили в других спальнях. Дальнейшего развития событий не знаю, так как выяснилось, что я подхватила скарлатину. Начальство не захотело гонять машину в Москву, и меня положили в больницу в Пушкино. Бедная моя мама моталась почти каждый день перед работой, чтобы привезти мне еду. В больнице кормили распаренной пшеницей, иногда с добавлением варёной моркови. Есть это было совершенно невозможно. Когда меня выписывали, я была так слаба, что пока оформляли документы, свалилась в обморок в коридоре.
       Последующие неоднократные выезды в лагерь запомнились скорее в положительном ключе, несмотря на некоторый избыток казарменных порядков: хождение строем, заправка постелей по солдатскому образцу. Даже вещи не разрешалось привозить в чемоданах, а только в мешках, которые хранились в общей кладовой, и за каждой мелочью надо было обращаться к вожатым. Вспоминается старый анекдот. В электричке бомжеватого вида мужик заговорил с мальчиком:
       -- Ты кто?
       -- Алкаша!
       -- Ой, и я алкаш!
       -- А куда едешь?
       -- К бабе.
       -- И я к бабе!
       -- А откуда?
       -- Из лагеря.
       -- Ну, надо же, и я из лагеря!
      
       В первые годы одной из неприятных черт жизни в лагере был... педикулез! Поэтому в число необходимых предметов гигиены входил частый гребешок - вещь, ныне совершенно исчезнувшая из обихода. В повести "Стройность" М. Анчаров описывает диалог со своим редактором, которая потребовала убрать из текста упоминание о вшивости солдат, поскольку, по её мнению, вши были только в империалистическую войну, а в эту - только у немцев. Видимо, дама в пионерлагерях никогда не бывала.
       А вот, причуды памяти: по телевизору шла передача, посвященная столетию Д. Шостаковича, и вспомнилось, как мы любили распевать, стуча ложками:
      
       Мы не наелись, просим добавки,
       Коль не дадите, стянем с прилавка!
      
       Только тогда мы понятия не имели, что это мелодия знаменитого марша из Ленинградской симфонии.
       Ещё одним напоминанием о войне стала организованная лагерным руководством экскурсия в деревню Петрищево. Нас построили полукругом возле памятника Зое Космодемьянской. Перед строем появилась бабуля, в хате которой пытали партизанку. Нового она ничего не рассказала, - все о девушке, включая поэму Маргариты Алигер, я уже прочла, но всё равно, что называется, "за душу брало".
       А вот выступление Зоиной матери, которую привозили прямо в лагерь, вызвало некоторое недоумение - уж больно гладко она говорила о своей замученной дочери.
       ...Многие светлые воспоминания расцветающей юности связаны именно с пребыванием в пионерлагере. Дружбы, робкие влюбленности, которые скрытно проявлялись в игре в "ручеек". С одним мальчиком, по имени Рудик, я познакомилась во время игры в "Зарницу" (тогда она называлась просто "Военная игра"). Бились "зелёные" с "синими", принадлежность к той или иной "армии" обозначалась бумажным погончиком соответствующего цвета, пришитым на плече. Поймав "врага", надо было изловчиться и сорвать с него погон. И вместе ждать, когда нас обнаружат. Я была проворнее. Вот так мы оказались наедине под прохладной сенью папоротниковых султанов и поневоле стали разговаривать. Мальчик был довольно симпатичный и скромный. Несколько раз потом я осмеливалась выбирать его во время игры в "ручеек".
       Именно в лагере я, горожанка, впервые почувствовала, что такое любовь к родной природе. В лесу, на реке, на лугах, где мы собирали для госпиталей лекарственные растения (главным образом, ромашку), было ещё не вполне осознанное ощущение благодати. Тогда же (и больше никогда!) я услышала пение жаворонка, маленькой птички, едва различимой высоко в небе.
       Трепетным было отношение к атрибутам пионерского бытия. Ежедневно на утренней и вечерней линейках происходили ритуалы подъема и спуска флага. Вызов "на флаг" был мерой поощрения. Несколько раз удостоилась этой чести и я. Как же гордо билось при этом моё сердечко!
       И галстуки свои мы берегли. Были они тогда сатиновые, терявшие яркость после нескольких стирок, с кончиками, упорно скручивающимися в трубочку, несмотря на ежевечернее наматывание влажного галстука на перекладину железной кровати. В телесериале "Казус Кукоцкого" послевоенные пионерки щеголяют в алых капроновых галстуках, что не соответствует правде жизни.
       Годы спустя, если мне доводилось видеть пионерский строй, вышагивающий по улице со знаменем под звуки горна и барабана, к глазам подступали слёзы.
      
       После перенесённой скарлатины полагался еще карантин, и я опять сильно опаздывала к началу занятий. Мама упросила директрису школы взять меня сразу во второй класс с испытательным сроком. Явилась в класс, остриженная в больнице "налысо" и в рейтузах, потому что из всех платьев за лето выросла. Можно себе представить, каково мне было, если учесть, что новеньких вообще всегда проверяют "на вшивость", а тут такой дармовой аттракцион!
       Но главные испытания были впереди. Приходя с работы (часто достаточно поздно), мама первым делом требовала показать тетради с домашними заданиями. И, найдя ошибки, жирным красным карандашом перечеркивала всё. Мои слезы ее не трогали (по крайней мере, она не подавала вида). Поэтому, нахватав в первой четверти кучу двоек, во второй я выправилась, и мамино вмешательство в учебный процесс больше уже практически не требовалось.
       Вообще, мама могла быть очень твердой. В подтверждение этого расскажу один эпизод. Как известно, во время войны существовали продуктовые карточки, делившиеся на категории. У мамы была "служащая", у меня - "детская". Отоваривались они очень скудно. Но, поскольку мамина служба проходила в привилегированном учреждении, ей давали еще "литерную" карточку. Этот литер "Б" она сдавала в свою столовую. Порции там были приличные, поэтому я должна была к определенному времени приезжать на улицу Куйбышева, где тогда находился Наркомвнешторг, и мы шли обедать. Меня уже все знали, и вахтеры пропускали, даже не требуя, чтобы мама спускалась за мной. Но беда была в том, что, как я уже рассказывала, приходя из школы, я бежала во двор играть, а, заигравшись, забывала о времени, поэтому часто опаздывала. При суровой тогдашней дисциплине это маму очень напрягало. И однажды, когда я в очередной раз опоздала, она завернула меня обратно, "не солоно хлебавши". Дома я стала шарить в серванте, но ничего, кроме высохшего старого чернослива не нашла. Пошла звонить:
       -- Мам, можно я чернослив съем?
       -- Можно! - ответила мама дрогнувшим голосом.
       Больше я не опаздывала.
       Кстати, из-за безумного маминого режима работы, многие проблемы приходилось решать по телефону (соседскому или автомату). Номер помню до сих пор: К-4-20-20!
       Несколько раз мы обедали по литерным талонам не в столовой, а в роскошном ресторане "Савой", украшенном лепниной, настенной и потолочной живописью. Особенно завораживал расположенный в центре зала небольшой бассейн, в котором плавали золотые рыбки. Лиля Брик, обедавшая в "Савое" в 1930 году, очень метко и кратко охарактеризовала его убранство в книге "Пристрастные рассказы": "Сидишь, как в пирожном".
       Другой привилегией был выдаваемый иногда пропуск в Центральные (или Сандуновские?) бани. До этого я бывала в бане только в Ульяновске. Запомнились полумрак и длинная молчаливая очередь закутанных женщин, многие из которых приходили со своими тазами. Вернее, очередей было две. В одной - те, которые претендовали на получение крошечного, примерно 3х4х1 см, кусочка темно-коричневого, плохо пахнущего мыла; в другой - те, кто пришёл со своим помывочным припасом.
       Время от времени скучный голос провозглашал:
       -- Один без мыла, пройдите!
       И никто не улыбался этой двусмысленной фразе.
      
       Мылись быстро, потому что мама должна была успеть кое-что простирнуть, хотя это и было запрещено.
       Неудивительно, что московская баня показалась мне сказочным дворцом. Светло, чисто, мраморно! А самое главное, там был бассейн! На его бортике помещалась мраморная скульптура хорошенькой девочки. Я с упоением намыливала ее кудрявую головку, а, вымыв, кидалась плескаться.
       Я не сказала, что приличную одежду мама мне довольно скоро добыла благодаря "американским подаркам". Это была теплая шерстяная юбка в складку, кофточка и коричневые полуботинки. К обувке прилагались запасные шнурки и баночка крема с удобным приспособлением для открывания. У нас такие баночки появились в продаже лет через 40, а до этого средство для ухода за обувью, именуемое гуталином, с отвратным запахом и преимущественно черного и коричневого цветов, фасовалось в жестянки неприглядного вида, открыть которые, не запачкав рук, было невозможно.
       Но самым любимым, истинным подарком, было алое вязаное платье с красивой вышивкой на воротничке. Носила его "до упора", потом распустила (благо оно было связано на ручной вязальной машине; о существовании подобной бытовой техники мы тогда не знали), и чего только из полученной пряжи не было связано! Последним изделием стал зимний комплект, состоящий из шапочки-голландки и заменяющей шарф имитации высокого ворота свитера (тогдашний "писк моды"). Все это очень шло к чёрному лыжному костюму из плотной байки, именуемой для солидности "вельветоном".
       Однажды, сдавая зачёт по лыжам, я ухитрилась заблудиться в Тимирязевском лесопарке и примчалась на зачёт по тракторам прямо во всем "прикиде", причем цвет лица почти не отличался от цвета моих шерстяных изделий. Времени на подготовку не было. Я взгромоздилась на трактор, ребята развернули схему его устройства так, чтобы не видел преподаватель, и я стала храбро тыкать указкой в какие-то узлы и детали машины. Зачёт сдала.
       Подарки перепадали нам нередко. И первой надо упомянуть тушёнку в огромных - килограмма на 1,5 банках, содержимое которых представляло собой волокна свиного мяса, погружённые в нежный топлёный свиной жир. И вкус, и запах этого продукта мне, постоянно голодной, казались божественными. Поэтому, куда бы мама ни прятала открытую банку, я неизменно её находила и запускала туда пальцы, надеясь, что заметно не будет. Увы! Когда я уж слишком увлекалась дегустацией, возмездие неминуемо наступало. Очень нравилось американское туалетное мыло: снежно-белое (я знакома была только с розовым), в красивой бумажке с изображением белого лебедя. Пахло оно восхитительно.
       И в пионерлагере мы пользовались благами от союзников. На полдник часто давали толстый, твёрдый, очень вкусный шоколад из пайков американских летчиков и сахарное печенье в коробочках. Думаю, что все эти радости доставались внешторговцам благодаря тому, что именно через это ведомство поступали в Союз благословенные дары.
       Продукты, отпускаемые по карточкам, были совсем другого свойства. Некоторые из них носили названия, которых до войны мы не слыхивали: лярд, саломас, яичный порошок, суфле (водянистое отдалённое подобие молока), еще более жидкий напиток со звучным названием "какавелла", на самом деле - отвар шелухи какао-бобов. Макароны - толстые и серые, именовались в быту шлангами. Иногда мама приносила с работы бидончик темно-коричневой, упоительно сладкой патоки, которую общественницы добывали на сахарном заводе. Её она от меня тоже прятала, потому что, когда удавалось получить муку, в "чудо печке" пеклась коврижка, коричневая и очень вкусная. Это, пожалуй, был единственный вид выпечки, который мама освоила, -- сказалось её полунищее детство и раннее сиротство. Ещё она жарила белорусские "драники" из тёртой картошки. Я их запомнила, и, став самостоятельной хозяйкой, частенько готовила.
       Без карточек выдавались только школьные завтраки, которые на большой перемене приносили прямо в класс. Сначала это были бублики, всегда свежие. А потом - вафельные трубочки, начинённые с двух концов некоей пенистой субстанцией, которую мы называли "сладкие слюни". Однажды, когда я надкусила такую трубочку, из нее выбежал огромный чёрный таракан! В квартирах тоже водились такие тараканы, вытесненные впоследствии более мелкими, но прыткими прусаками, не сдающими своих позиций до настоящего времени.
       Постоянное недоедание будило грезы о довоенных гастрономических радостях. Особенно часто вспоминались душистая любительская колбаса на французской булке, какао и сырковая масса с цукатами, упакованная в квадратные корзиночки, сплетенные из широких полос отбеленного липового лыка. Непременным украшением праздничного стола был шоколадный набор "Золотой олень" с маленькими щипчиками для извлечения конфет, разнообразие начинок которых в современных наборах "Ассорти" безвозвратно утеряно. Приходящие в дом гости частенько приносили мне в подарок шоколадные "бомбы". Это были довольно большие шары, внутри которых находились маленькие, изящно выточенные деревянные фигурки: чашечки с блюдцами, чайничек, самоварчик и т.п. Спустя много лет я узнала, что это были бирюльки, в которые любили играть наши предки.
       И ещё из утраченного. Необыкновенный аромат свежих огурцов, особенно, ранних. С появлением на огородах импортных гибридов, огурцы стали пахнуть просто травой.
       Качество товаров и продуктов в предвоенные годы сохранялось почти таким, каким оно было до революции. Пример: столовый детский сервиз. В росписи тарелок были использованы эпизоды популярного американского мультфильма "Три поросенка". Но набор предметов вызвал бы некоторое удивление у современников: помимо тарелок, в него входили подставки для столовых приборов, кольца для салфеток в форме силуэтов цыплят, и рюмочки для яиц со специальным отделением для соли. К сожалению, сохранилась лишь одна тарелка из этого сервиза.
       Обожала читать "Книгу о вкусной и здоровой пище". Она сохранилась в семье в довольно потрёпанном виде.
      
       Вскоре после возвращения из Ульяновска, в один из вечеров довелось пережить сильнейший испуг, сродни тому, какой был на пароходе во время бомбёжки, -- я даже с дивана скатилась. Это оказался салют, о котором мама забыла меня предупредить.
       В этот период я много времени проводила дома одна. Мама служила в ведомстве, которое было тесно связано с личностью вождя, а потому работало в том же, почти ночном, режиме, что и он. Пришло умение занимать себя самостоятельно: читала, - я была (и остаюсь) "запойной" читательницей; перебирала свои коллекции, вырезала и раскрашивала кукольные платья из вкладышей в шоколадные плитки. Очень нравилось мне гонять серебристые шарики ртути из разбитого градусника, а с пола собирать их с помощью медного пятака, который тоже становился серебристым, покрываясь амальгамой. О том, что ртуть - опасный металл, мы не имели тогда ни малейшего представления. Подолгу крутила картонную трубочку "калейдоскопа", заворожённая прекрасными цветными узорами. И пережила горькое разочарование, когда после "вскрытия" игрушки, на ладонь мне высыпалась горсточка обыкновенных стекляшек.
       Но все это днём, а вечером свет давали довольно поздно, поэтому единственной отрадой было радио. Основной репертуар -- советские, русские народные песни и популярные отрывки из опер. Всему этому я потихоньку подпевала. Радио стало моим учителем музыки.
       Между прочим, некоторые фрагменты из опер: "Куплеты Мефистофеля", "Песни Леля", арию Марфы ("Исходила младешенька...") и др. я помню и теперь благодаря следующему обстоятельству. У нас, девчонок, в большом ходу было собирательство: открыток, фантиков, спичечных этикеток, старинных тиснёных картинок для крепления ленточками промокашек к тетрадям и т. п. А где коллекционирование, там, -- обмен. Конечно, мы слабо разбирались в истинной ценности того, чем владели. Так, свою довольно приличную коллекцию фантиков, собранную ещё и с помощью очень распространённой и довольно азартной игры, я употребила на маскарадный костюм "Конфета". Правда, на детском новогоднем празднике, устроенном у мамы на работе, он был премирован книгой "Робинзон Крузо", которую потом с удовольствием читали и сын, и внук.
       Коллекцию спичечных этикеток (среди которых были и иностранные) я поменяла на приложение к граммофонным пластинкам, выпущенным еще до первой мировой войны, с текстами тех самых оперных отрывков, о которых я упоминала. Кстати, именно из этого источника я узнала, что опера "Иван Сусанин" до революции называлась "Жизнь за Царя".
       Были и другие предметы обменов, котирующиеся в то время. Например, карточки "Цветочного лото", сохранившиеся в некоторых семьях с царских времен.
      
       Надо ли говорить, каким взрывом чувств ознаменовался для нас с мамой День Победы! Слухи о том, что вот-вот будет объявление по радио, появились еще 8-го вечером. Никто не спал. И вот, ночью -- долгожданная весть! Народ хлынул на улицу. Все шли на Красную площадь. Там творилось что-то невообразимое. Незнакомые люди обнимались, кричали. Военных ловили и принимались подбрасывать в воздух. Слава Богу, народу в Москве было тогда не слишком много, поэтому никаких эксцессов, вроде давки, не случилось. На официальном праздновании Дня Победы я тоже была на Красной площади. Видела и салют, и освещённый прожекторами портрет Сталина, поднятый на аэростатах. Самих аэростатов в тёмном небе видно не было, так что это зрелище производило впечатление чуда.
       Наступил день, когда было объявлено об отмене карточек. И, как при НЭПе, в магазинах появились забытые или даже не виданные ранее продукты. На улице Горького (там, где теперь ресторан "Якорь" на Тверской) был рыбный магазин. Помимо разных копчёностей, в витринах стояли большие эмалированные бадьи с черной икрой - зернистой, ястычной (спорим, вы не знаете, что это?!), паюсной. А в булочной на углу противоположной стороны улицы (там теперь вход в подземный переход) продавали хлеб разных сортов, в том числе "пеклеванный". Не зная, что это значит, я называла его "поклеванным" за сходство крупных дырочек в мякише с поклевками птиц. А какой он был вкусный! Весь тогдашний хлеб по вкусу не идет ни в какое сравнение с нынешним. Буханки, по форме похожие на батоны, но весом не меньше килограмма, продавцы резали на половинки и четвертинки огромными, вделанными в прилавок ножами, действующими по принципу гильотины. Во втором зале булочной был отдел восточных сладостей. Несколько позже мама завела такую традицию: в день экзамена она давала мне 5 рублей, и я покупала после успешной сдачи на пробу 100 грамм или нуги, или козинаков, или косхалвы, или ойлы союзной, или кихелаха. Другие названия забыла.
       Знаменательным событием стало возобновление уличной продажи мороженого. Продукт помещался в висящем на шее продавщицы тяжелом деревянном ящике, холод поддерживался с помощью сухого льда. Обязательной деталью "снаряжения" был нож, которым резали пачки. Дети - основные покупатели лакомства - позволить себе целую упаковку не могли.
       Когда схлынула первая эйфория после отмены карточек, наступили трудные будни. 1946-47 годы выдались засушливыми, возник дефицит муки, круп, сахара. "В одни руки" отпускали не больше 0,5 кг этих продуктов. Не всегда удавалось "достать" сливочное масло. Тогда его централизованно не фасовали, а развешивали прямо в магазине. Огромный куб масла сначала зачищали со всех сторон длинным ножом, а потом разрезали на небольшие блоки с помощью толстой проволоки, прикрепленной к двум деревянным ручкам. Если масло было слишком сильно охлаждённым, эту операцию продавщицы выполняли вдвоём. Иногда покупатель требовал дополнительной зачистки масла, и продавцы, как правило, не перечили.
       Основной добытчицей стала я. Шла из магазина в магазин и в каждом покупала положенную норму.
       В мои обязанности входила также покупка молока у молочниц, приходивших прямо на квартиру. Это были закутанные подмосковные тетки, нагруженные большими жестяными бидонами с узкими горлышками, плотно закрываемыми крышками. Последние служили и посудой для "снятия проб". Я очень гордилась доверенной миссией.
       В послевоенные годы случались своеобразные "зигзаги" в снабжении продовольствием. При общей скудости ассортимента вдруг появлялись в магазинах по довольно умеренной цене фазаны в ярком оперении! Часто попадали на стол судак или сазан, самой лакомой частью которых были головы. Магазинная квашеная капуста не уступала рыночной и, неся зимой бидончик, я с наслаждением дегустировала продукт на ходу, похрустывая льдинками.
      
       Радио я слушать не перестала. Все, что тогда запечатлелось в моих еще свежих, не замусоренных, мозгах, осталось на всю жизнь и пригодилось в моем "флирте" с телевидением. Но об этом позже.
       А пока, я - студентка ТСХА, участвую во всех концертах и смотрах художественной самодеятельности, занимая порой призовые места. Самым моим любимым и успешным номером был юмористический рассказ В. Инбер, несправедливо забытой теперь писательницы и поэтессы, - "Тосик, Мура и ответственный коммунист". Неизменно теплый отклик аудитории встречало "стихотворение", которое малолетняя Мура читала "ответственному коммунисту":
      
       Корова - это очень большое животное
       С четырьмя ногами по углам.
       Она дает молоко три раза в день,
       А индюк не умеет, сколько бы ни старался.
       Из коровы делают котлеты,
       А картофель растет отдельно.
      
       Именно с этим рассказом я выступала на заключительном концерте всеакадемического конкурса художественной самодеятельности в Колонном зале Дома Союзов 2 марта 1953 года. А через четыре дня, стоя в "большой химичке", рыдала вместе со всеми по поводу кончины вождя.
      
       Но настало время обновить репертуар. Тогда только что вышел из печати однотомник И. Ильфа и Е. Петрова. Смутное представление о том, что это - писатели опальные, у меня было. Но раз напечатали! Выбрала рассказ "Разговоры за чайным столом". Он посвящён перегибам в школьной программе по литературе, в которой, например, Гоголь характеризуется как "вконец разложившийся и реакционно-настроенный мелкий мистик". Фигурировал там и "передовой" поэт Аркадий Паровой с такими виршами:
      
       Гей, ребята, все в поля
       Для охоты на коня,
       Лейся песня, взвейся голос,
       Рвите ценный конский волос!
      
       Публика принимала рассказ очень хорошо, а вот конкурсная комиссия понизила меня до второго места с формулировкой: "Указать товарищу Акимовой, что при хорошем исполнении, она недостаточно строго подошла к выбору репертуара".
       Выбором репертуара и "режиссурой" я всегда занималась сама. К этому решению привел случай в пионерлагере, где руководителем кружка художественного чтения был некий третьеразрядный актёр московского театра. Он разучивал со мной отрывок из "Руслана и Людмилы" - встречу Руслана с Черномором. При этом навязывал фальшивые интонации с подвыванием. Робкое мое сопротивление было сломлено. Выступление имело успех, но я сразу убежала из зала, давясь слезами. Долго еще воспоминание об этом вечере заставляло содрогаться от стыда.
       Некоторое время я занималась в литературном объединении при редакции многотиражки "Тимирязевец", которым руководил писатель А. Николаев. Незадолго до этого кураторами были Илья Эренбург и Валентин Катаев. Вместе со мной "учились писательству" Михаил Лапшин, будущий видный "аграрий" и Володя Кокляев. Этот худенький темноглазый юноша в вельветовой курточке на молнии, с комсомольским значком на груди успел выпустить маленький сборник стихов (Советский писатель, 1957) до своей трагической гибели - он утонул в реке.
       Я расценивала литературные занятия как подспорье в работе редактора факультетской стенгазеты и внештатного корреспондента "Тимирязевца". Приведу отрывки из заметки, опубликованной в этой многотиражке, поскольку в ней просматривается мой интерес к редакторской работе, ставшей через много лет профессией.
      
       Безответственное редактирование
      
       В четвертом номере стенной газеты "Агроном" помещена статья "Комсомольцы осуждают". Часто можно было видеть, что студенты читают статью с интересом... несколько странным. В статье идёт речь об аморальном поведении двух студентов, а вызывает она смех. Это неудивительно, так как статья изобилует такими перлами:
       "После того как собранию были доложены подробности о грязном поступке, выразившемся в сожительстве данных товарищей, собрание приступило к обсуждению вопроса". В ходе этого обсуждения "вскрылась тёмная душа тов. А. В своей короткой речи, как трусливый заяц, начал он робко признавать свою вину".
       "Тов. Ч. просила собрание не обволакивать грязными отношениями А. и С. истинных великих чувств любви человека... Тов. Н., далее анализируя А., вынесла правильное предложение исключить его из комсомола" (между прочим, из статьи следует, что А. женился на С.! - О.Я.)...Автор статьи полагает, что поступок данных товарищей тяжёл и позорен не только для комсомольца, но и для студента.
       На примере этой статьи легко убедиться, что плохо отредактированный материал на серьёзную тему может принести только вред, - он превращается в фарс, вызывающий у читателя вполне законный смех.
       Студентка Ольга Акимова
      
      
       Из-за моих многочисленных увлечений, а также из-за разбросанности преподаваемых предметов по разным корпусам, все учебные дни проходили на бегу. Портфели тогда вышли из моды, а рюкзаки еще не вошли, и по территории Академии сновали студенты с маленькими чемоданчиками, крышки которых обязательно придерживали пальцем. Из-за хлипкости и ненадежности замков ёмкость могла раскрыться в самом неподходящем месте, например, на трамвайных путях. В этой беготне едва удавалось выкроить время, чтобы заскочить в буфет с его неизменным ассортиментом: жареные пирожки с повидлом, винегрет и замечательная простокваша с академической молочной фермы в фирменных фаянсовых стаканчиках, заклеенных сверху бумагой.
       Особенностью учёбы в сельхозвузе были ежегодные и достаточно продолжительные выезды на производственную практику. Собственно, уже на первом курсе мы приступили к занятиям не 1 сентября, а на месяц позже, поскольку нас послали "на картошку" в учебное хозяйство (учхоз) в Подмосковье. Работа была тяжёлая, бытовые условия - скверные. Жили в церкви, лишь слегка для этого приспособленной. Будучи безбожницами, мы не принимали в расчет такие "пустяки", как запрет женщинам находиться (не то что, спать!) в алтарной части храма. Но даже нас покоробил один эпизод. Около церкви решили установить новый фонарный столб. Копая яму, рабочие наткнулись на склеп - захоронение священнослужителя. Об этом свидетельствовали остатки церковного облачения и длинные волосы на голове, извлечённой из ямы. Так вот, местные мальчишки стали этой головой играть в футбол!
       Наша однокурсница Нинка1 с которой мы сдружились позже, попала тогда в ситуацию, лучше всего описываемую поговоркой "и смех, и грех". Будучи обладательницей роскошных форм, яркого румянца, белозубой улыбки и пышных
      
       волос, она совершенно свела с ума одного местного тракториста. Он буквально не давал ей проходу, а однажды вечером девчонки, жившие на первом этаже, дали знать, что этот Ваня поднимается к нам по лестнице. Спасаться бегством было поздно, поэтому Нинка метнулась к окну, под которым находился узенький карниз, оставшийся от сломанного балкона. И все время, пока мы пудрили Ване мозги, уверяя, что Нинку вызвал начальник, она простояла на этом карнизе в позе распятого Христа.
       _________________
       1 Некоторые имена и фамилии изменены
       Самой тяжёлой была практика после третьего курса, под впечатлением от которой, я едва не оставила учебу. Нас отправили на полный сельскохозяйственный сезон в степной район под Саратовом. Все виды сельхозработ прошли мы тогда, от пикировки сеянцев в парники, которая осуществлялась в лежачем положении, до комбайновой уборки хлеба. Последняя меня и подкосила.
       Комбайны тогда были примитивные, с прицепными копнителями. Две студентки с длиннющими вилами в руках стояли на хлипких мостиках по обеим сторонам железной коробки приёмника соломы и следили за его наполнением. В нужный момент надо было синхронно нажать на специальные рычаги и вилами вытолкнуть куб соломы через открывшуюся заднюю решётку на землю. У нас это не всегда получалось. Тогда решётка начинала беспорядочно "хлопать" и вместо куба (копны) из копнителя вываливались растрепанные космы соломы. Комбайнерша (кстати, Герой Соцтруда), не останавливая движения, прыгала со своего "капитанского мостика" в копнитель, собственным весом заставляя сработать запорное устройство, и успевала выбежать наружу, пока решётка не захлопнулась. Операцию она сопровождала неприличными эротическими пожеланиями нашим матерям.
       Комбайнеры были в хозяйствах привилегированным контингентом, поэтому в выражениях частенько не стеснялись. Двумя годами раньше в том же учхозе был на практике мой будущий муж. И тоже работал на комбайне. Внезапно машина встала - поломка! Одного из студентов отправили на центральную усадьбу за необходимой деталью. Не было его долго. Наконец, на краю поля появилась едва плетущаяся от жары и усталости фигура. И тут комбайнер, воздев руки к небу, вскричал:
       -- Ну что же ты ползешь, как беременная вошь по потному х..?!
       Студенты просто попадали от смеха. Комбайнер с трактористом остались невозмутимы.
       Когда спустя много лет муж рассказал мне об этом эпизоде, я прореагировала сдержанно. Мое воинствующее неприятие ненормативной лексики он считал избыточным и однажды довольно грубо подшутил надо мной в связи с этим.
       Я уже работала лаборанткой в ТСХА. В то время почему-то популярен был анекдот, обыгрывающий якобы наиболее распространенные национальные имена и фамилии, например: Стаграм Сутрапьян, Смагулия Добегулия, Натри Доблеску, Расплакайтис и т.п. Муж пополнил перечень греческим вариантом: Влачи М..ипополу. На работе я поделилась этим приобретением с одной лаборанткой. Глаза у нее стали квадратные, и она кое-как объяснила мне, что это значит. Вечером я обрушилась на мужа с гневными обличениями. А он только хохотал, довольный достигнутым эффектом.
       Теперь, когда мат звучит с подмостков и с экранов, то, что рассказано выше, может показаться кокетством. Но всё -- правда.
      
       Продолжу прерванное этим отступлением повествование. Следует упомянуть, что, несмотря на дикую жару, головы были закутаны так, что оставались только щёлочки для глаз, чтобы хоть как-то защититься от летящей в лицо половы. К животам пришлось привязать телогрейки, поскольку именно напротив этих уязвимых частей тела находился приваренный к корпусу железный уголок, а наш "транспорт" изрядно мотало на неровной пашне. Мы с тоской посматривали на солнце, ожидая, когда же светило зайдет за горизонт, и прекратятся наши мучения.
       Обед привезли прямо в поле, но есть я ничего не могла, кроме арбуза, который был с хрустом расколот трактористом об отполированные землей до блеска гусеничные траки. Наконец, на последней машине с зерном нас отправили домой...
       Казалось, мы больше и шагу не сможем ступить. Но, занавесив окно одеялом, и повынимав друг из друга бесчисленные занозы, мы отправились на речку с поэтическим названием Колышлей, а после исцеляющего купания, -- на танцы!
       Эта река, на берегах которой росли раскидистые ивы, создавая живительную тень, скрашивала нашу жизнь в степной жаре и пыли. Когда случались выходные, мы проводили у воды всё свободное время. Я пыталась научиться плавать, причем, уже не впервые. Еще школьницей, отдыхая на Москве-реке, предпринимала такие попытки. Могла проплывать небольшое расстояние вдоль берега, если знала, что в любой момент смогу встать на ноги. И вот, опустив в очередной раз ногу, дна не достигла. Запаниковав, тут же ушла под воду. Помню, как перед моими раскрытыми от ужаса глазами поднимались вверх крупные пузыри, которые я пускала. Нащупав большим пальцем ноги какой-то камень, я сумела приподнять над водой лицо, и отчаянно закричала подружке, плававшей неподалеку:
       -- Валька!!! Тону!
       Она подплыла ко мне и, решив, что я балуюсь, не долго думая, надавила на мою голову. Я бы утонула-таки, но какой-то мужчина, наблюдавший с берега за этой сценой, сообразил, что дело неладно и в два прыжка оказался рядом. Выхватив из воды несостоявшуюся утопленницу, он развернулся и поставил меня на мелкое место. До берега доплелась самостоятельно.
       После этого шокирующего случая, следующую попытку научиться плавать я предприняла как раз на Колышлее. И все повторилось! Наблюдая мои заплывы вдоль берега, подружки уговорили переплыть речку, считая, что такое расстояние мне вполне по силам. И вот, эскортируемая ими с двух сторон, я решилась. А примерно на середине реки начала судорожно хватать своих провожатых за шеи. Пришлось звать на помощь. На другом берегу сидел на иве Славка. Прямо с дерева он сиганул в воду, подплыл к нам и деловито спросил:
       -- Тебя в каком смысле спасать?
       -- В п-п-рямом, -- пролепетала горе-пловчиха трясущимися губами.
       В последующие годы я отваживалась иногда плавать над глубиной, но страха перед ней так и не преодолела.
       На той же речке случился однажды забавный эпизод. Был у нас студент по фамилии Прошин, немножко не от мира сего, поэтому часто становился объектом подшучиваний. Однажды он решил переплыть Колышлей, не замочив трусов. Туда он перебрался благополучно. Когда отправился в обратный путь, держа над головой свернутые трусы, был замечен нами, девчонками. Мы тут же выстроились на берегу, не давая ему "причалить". И куда бы он ни направлялся, мы шли следом. Никакие мольбы не трогали наших жестоких сердец. И только когда он сделал вид, что тонет, мы сжалились. Результатом стала частушка:
      
       Как задумал Проша наш, топай-топай,
       Переплыть Колышлей кверху ж...
       До середки он доплыл, топай-топай,
       На середке стал тонуть кверху ж...
      
       Наутро после работы на комбайне выяснилось, что встать, а тем более идти на работу, невозможно. Несмотря на привязывание телогреек, живот был -- сплошная гематома, всё тело болело и отказывалось двигаться. Явился руководитель практики, о котором придется рассказать подробнее, но добиться повиновения не смог.
       Надо сказать, что он почти сразу стал относиться ко мне неприязненно. Я была девица бойкая, довольно невоздержанная на язык и неосторожная. Мы с моей подругой Нинкой, единственные из всех, жили в комнате на двоих, которая стала неофициальным клубом. По вечерам в учхозе часто отключали свет, вся компания располагалась в основном на улице под окном, мы, хозяйки, сидели на подоконнике, и начиналось... Анекдоты, песни, всякие байки, взрывы смеха. Среди песен были и такие, которые на радио тогда не исполнялись, например, "Догоним США":
       На мелодию песни "Да, Мари всегда мила"
      
       Жизнь нам стала нелегка --
    Пpизадумался ЦК.
    Чтобы жизнь была легка,
    От мала до велика,
      
       Припев:
       Впеpед, друзья, догоним США
       По производству мяса, молока,
       Hу, а потом обгоним США
       По потребленью вин и табака.
      
       Жизнь печальна без яиц --
    Разводи домашних птиц.
       Чтоб жилось нам веселей,
    Разводи, дружок, свиней.
      
       Припев.
      
       Течет молочная река,
       У ней мясные берега, --
       Избыток потребления
       На душу населения.
      
       Припев.
      
       И теперь сомненья нет,
    Что добьемся мы побед:
    В шестьдесят восьмом году
    Оставим буржуев на заду.
      
       Были частушки моего сочинения "на злобу дня", в которых упоминался, в частности, наш руководитель. Приведу несколько примеров.
      
       Мимо окон ходит в шляпе
       Коваленко - паразит.
       Он обедает в столовой
       А деньжата не платит.
      
       Все студенты заболели,
       Животы у них болят,
       А начальники не верят:
       Симулянты! - говорят.
      
       Обижает нас начальство,
       Обижает бригадир,
       Поедом едят нас мухи,
       Не подходит нам сортир.
      
       Некоторое разнообразие в монотонное существование внесла экскурсия на крупный зерновой элеватор в Аткарске. Предварительно нас завезли на бахчу, где угостили арбузами. Это были огромные "мелитопольские" арбузы, которые, как выяснилось позже, по некоторым свойствам отличались от плодов, продаваемых в нашей столовой. Те были маленькие, тёмные, почти без полос, с ярко-алой сахарной мякотью. Начав с одного на четверых, мы уже настолько к ним "адаптировались", что за обедом стали брать по штуке на брата.
       С бахчи ехали в открытом грузовике. Поначалу весёлое, пение постепенно стихло, на лицах появилось напряжённое выражение, а когда въехали на окраину города, девчонки стали барабанить по крыше шоферской кабины. Не успела машина полностью затормозить, как мы горохом посыпались на землю и побежали к соседним домам. Преподаватель по прозвищу Костюм Костюмыч (всегда ходил в наглухо застегнутом коричневом пиджаке и с портфелем) несколько мгновений растерянно глядел нам вслед, а потом махнул рукой и довольно резво потрусил в противоположную сторону.
       Туалетов в этом посёлке предусмотрено не было, -- местные жители ходили "к скотине". Пришлось и мне пристроиться на хлипких мостках через канаву с навозной жижей, с опаской поглядывая на стоявшую рядом корову, меланхолично помахивающую хвостом.
       На самом элеваторе было довольно интересно, но очередные поиски туалета несколько смазали впечатление.
      
       Заботами о нашем досуге администрация себя не утруждала, поэтому решили устроить концерт своими силами. В числе других номеров был "цыганский" ансамбль. "Цыганки", облачившись в самые пестрые платья и сарафаны, сидели на полу в живописных позах. Были они по преимуществу светловолосы, некоторые в очках. Зато солист у нас был классный! Румын (наш курс был первым, на который приняли иностранцев, конечно, из "стран народной демократии"), жгучий брюнет с усиками, с красным платком на голове, повязанным наподобие современной банданы, вылетел на сцену, как чёртик из коробочки, и мы "грянули":
      
       А цо было влюбляться,
       Пацо было любить,
       Не думал ты жениться, --
       Не стоило б губить!
      
       Эх, на-ни-на-ни на-ни-на... и т.д.
      
       Цыганка ты, цыганка,
       Где ночку провела?
       Цыганка отвечала:
       "Я в таборе была".
      
       Эх, на-ни-на-ни на-ни-на... и т.д.
      
       Успех был полный. Однако для меня всё это обернулось большими неприятностями. Когда оставалось несколько часов до отъезда с практики, наш куратор потребовал созвать комсомольское собрание, на котором я стала главной обвиняемой. Он припомнил всё. Шуточную "рационализацию", когда мы пытались крутить ручку веялки ногами. Посиделки с исполнением "блатных" (!) песен. Насаждение цыганщины, "с которой наша партия покончила ещё в 30-е годы". Слишком длительные отлучки с рабочего места. Этот пункт требует пояснения. В тамошнем жарком климате полевые туалеты представляли собой плетёные, хорошо просматриваемые шалашики без всякой ямы. Местные жители воспринимали такую конструкцию спокойно, но мы, москвички, не могли, поэтому ходили на усадьбу, где был обычный дощатый сортир с закрывающейся дверью. "Шеф" фиксировал затраченное время в особой тетрадочке. И много ещё чего по мелочи он тогда припомнил.
       Итог: ходатайствовать перед деканатом о лишении меня аттестации за производственную практику. К чести наших комсомольцев, они этого предложения не поддержали. Более того, уже в Москве было подано встречное ходатайство о том, чтобы этого человека больше со студентами нашего факультета на практику не посылали. Но попереживала я немало. Описывая эти события, я воздерживаюсь от эмоциональных всплесков, поскольку бывшего руководителя давно нет в живых.
       Справедливости ради надо сказать, что другие виды работ, не будучи слишком легкими и приятными (например, -- разбрасывание навоза), оказались не так тяжелы, как комбайновая уборка, и даже позволяли воспринимать трудности с юмором. Расскажу один случай.
       Утром на наряде мне сказали:
       -- Будешь работать на конных граблях.
       А я их и не видела никогда! Оттого, что мне предстояло работать одной, а не с группой, настроение сразу испортилось. А тут еще выяснилось, что надо запрячь в агрегат лошадь. Не сразу конюх, хмурый, небритый мужик, взялся мне помочь, пресекая попытки повернуть хомут "вверх ногами". Наконец, сын конюха сжалился надо мной, быстро приладил друг к другу все ремешки, составлявшие упряжь, и через минуту моя звенящая колесница выкатилась из ворот конюшни. Мне уже приходилось править лошадьми, даже стоя, поэтому, сидя на железной тарелке, я чувствовала себя вполне уверенно.
       Но тут случилось новое осложнение. У мехцеха меня остановил преподаватель, получивший за свои габариты кличку Троллейбус. Выяснив, что лошадь я запрягать не умею, он осведомился:
       -- А что ты будешь делать, если лошадь во время работы распряжется?
       -- Позову кого-нибудь.
       Тогда он разрушил все, что так ловко сделал конюхов Володька, и велел мне запрягать. Я потопталась возле Почтаря (так звали лошадь), сочувственно, как мне казалось, на меня глядевшего:
       -- Не могу.
       -- Упрись в хомут ногой и затягивай супонь!
       -- Не буду я при вас ноги задирать!
       Стоявшие у мехцеха рабочие с интересом наблюдали эту сцену. А Троллейбус не унимался. Потеряв надежду заставить меня "упираться ногой", он потребовал, чтобы я продемонстрировала ему свое умение управляться с граблями. Поскольку умение это, естественно, было весьма приблизительным, он довольно долго гонял меня взад-вперед, заставляя включать и выключать механизм. Зрителей еще прибавилось. Наконец, это мучительство прекратилось, и я отправилась в поле, туда, где, как объяснил агроном, была небольшая площадка скошенной на пробу суданской травы (суданки). Ничего другого в том климате выращивать на сено невозможно.
       Первые минуты работы были просто ужасны. Когда надо было освободить грабли от сена, нажимая на рычаг, лошадь, не чувствуя ослабших вожжей, сворачивала в сторону и тянулась к свежей траве. Я хваталась за вожжи, тогда рычаг выскальзывал из руки, и грабли "хлопали", разбрасывая сено лохматыми клочьями.
       Постепенно я научилась справляться одновременно и с рычагом, и с одной "лошадиной силой". Часа через полтора, уложив небольшие кучки сена ровными рядами, поехала на усадьбу. Только теперь ощутила, что солнце очень приятно пригревает плечи, дорога ровно убегает вдаль, а кругом привольно раскинулись необозримые просторы учхозовских полей.
       Не найдя агронома, чтобы получить новое задание, мы с Почтарём, очень довольные, отправились на конюшню. Путь лежал мимо строящейся водонапорной башни. Строители - мальчишки-подростки, увидев меня, очень обрадовались неожиданному развлечению и дружно закричали:
       -- Тпр-р-у!
       -- Н-н-о! - Перекричать эту горластую компанию было трудно, и конь остановился под радостный гогот.
       Несколько минут продолжалось состязание. Почтарь то трогался с места, то снова останавливался. Мое положение становилось нестерпимо глупым. Тогда, завопив во всю мочь:
       -- Н-н-о, проклятый! - я хлестнула лошадку вожжами. Тут уж Почтарь ринулся вперед, и мой экипаж сходу влетел в конюшню.
      
       Вечером после ужина, когда мы, по обыкновению, собрались во дворе на старой железной койке, - нашем импровизированном клубе, - я очень весело рассказывала девчатам о событиях дня. Мое отчаяние в начале работы, обидная сцена с Троллейбусом, состязание с мальчишками, -- все уже не казалось таким ужасным. Зато теперь я не боялась ни лошадей, ни конных грабель.
       Утром, подойдя к стенду, на который заносилась выработка нормы за предыдущий день, я увидела против своей фамилии: 110%!
      
       На это поле суданской травы я ещё вернулась, а упоминаю об этом в связи с другим комичным эпизодом. Нашу бригаду отправили на вывоз скошенного урожая. Учёт выполненной работы велся по числу нагруженных возов, а последний из них заезжал на весы, и с помощью простейшего арифметического действия определялась общая выработка. В середину этого последнего воза усадили двух девчонок, а сверху навалили огромную гору сена. Уже смеркалось, мы заспешили и плохо увязали поклажу верёвками. Посреди дороги всё развалилось. Кое-как восстановив конструкцию, добрались до весов. И все эти муки оказались напрасны. Оказывается, весовщик прекрасно знал о студенческих уловках и сбросил с показаний весов 100 кг!
       С настоящим произволом пришлось столкнуться во время работы на зернотоку. На первый взгляд не особенно тяжелый, труд этот очень изнурителен. Пыльно, жарко, а применяемые средства механизации (одно из них мы прозвали "зерноплюй" или "бешеная пушка") задавали слишком высокий темп. Так, обслуживая сортировальную машину ВИМ, которую начальство пустило на полную мощность, мы буквально сбивались с ног, чтобы успевать заполнять бункер, оттаскивать и завязывать мешки с зерном и подставлять пустые. По нашим подсчетам, норму в этот день выполнили. Но заведующий зернотоком оценил выработку (на глазок) в 74%. Оказалось, что он принимал средний вес мешка, равным 40 кг. Мы отволокли на тачке средний мешок на весы, и он потянул 55 кг! Тем не менее, цифра выполнения нормы осталась прежней. А нам было сделано внушение о недопустимости пререканий с начальством. Теперь, зная, как процветали приписки в разных сферах трудовой деятельности, думаю, что и тогда эта фальсификация была каким-то образом выгодна руководству зернотока.
      
       Обязательным атрибутом производственной практики было дежурство в столовой. Заступали "на вахту" в 5 утра. Основные работы - чистка картошки, уборка помещения, мытье посуды. В свое дежурство я еще обрабатывала огромные куски солонины, предназначенные для щей. После замачивания мало аппетитное на вид мясо стало еще противнее, потому что пленки, в огромном количестве оплетающие говядину, напитались водой, и вид имели просто отвратительный. Я сказала, что эту гадость надо удалить. Повариха возразила:
       -- Тогда вес уменьшится!
       -- Под мою ответственность! -- храбро парировала я, не очень ясно представляя, как эту ответственность буду нести.
       Все обошлось, и обед в тот день даже похвалили.
      
       Практика по специальности была другой. Из письма домой:
       "Работа, как у нас говорят, "не бей лежачего". Роем всемером одну яму в день и описываем близлежащие цветы и травки...Преподавателя геоботаники прозвали Сиканашкой и сочинили про него песенку:
       А Сиканашка питался пшённой кашкой
       И пил сырое молоко. Он грыз горбушку
       И пил за кружкой кружку,
       И ему было нелегко!
      
       Припев:
       Ах, ты наш бедный Сиканашка,
       Эх, на тебе да две рубашки...
       (что правда).
      
       Вообще у нас тут очень весело, и мы постоянно ржем".
      
       Об особенностях почвоведческой производственной практики можно судить по "Гимну почвоведов", сочиненному нашими предшественниками (привожу в сокращенном виде):
      
       Друзья, вчера после обеда
       Карьера кончилась моя:
       Я был отменным почвоведом,
       Теперь погиб, теперь погиб, мои друзья!
      
       Весь день бродил я, напевая,
       По полю, где росли цветы,
       И, от жары изнемогая,
       Напился я соляной крепкой кислоты.
      
       Когда умру, похороните
       Вы возле лесополосы,
       В газете нашей опишите
       Мои после-, мои последние часы.
       ..................................
       А в профбюро вы сообщите,
       Что жизнь окончилась моя,
       И на комсорга поднажмите,
       Чтобы с учета снял немедленно меня.
      
       Мне пышных похорон не надо,
       Не надо мне венков и лент.
       Пусть гроб несет моя бригада,
       И с песней громкою шагает факультет.
      
       Когда исполните все это,
       Друзья, я вас озолочу
       И на веревке с того света
       Бочонок водочки с селёдочкой спущу.
      
      
       Воспитанное в духе воинствующего атеизма советское студенчество не могло обойти стороной возможность пошутить на тему безвременной кончины. Гимн исполнялся на известную мелодию песни "Духовная пьяницы", из которой заимствованы также и некоторые детали "похорон".
       Но практика по специальности продолжалась недолго. Едва успев оборудовать для спанья сеновал и сварить выписанную на складе свинину, пришлось отбыть в подшефный колхоз, куда нас срочно вызвали телефонограммой, на уборку сена. Боже, что это было за сено! Его скосили, по-видимому, месяц назад, промытое дождями оно стало серым, а сквозь валки проросли осот и другие сорняки. Отодрать вилами и погрузить на телегу часть такого валка могли только 3-4 человека, встав в ряд. Как-то скотинка издала известный звук. И я (святая городская простота!) спросила у женщины-возницы:
       -- Ой, что это лошадь рычит?
       -- Дак, на тебя столько навали, ты тоже зарычишь! - добродушно ответила возница. Стоявший рядом Толька бросил вилы и, едва сдерживая смех, пошел в сторону.
       В том же колхозе мне первый раз в жизни довелось участвовать в "левой" работе. К нам подошел хроменький невзрачный мужичок и попросил помочь скопнить сено на его личном наделе, расположенном на довольно крутом откосе. Вечером мы, работая с огромным удовольствием, поставили в нижней части склона аккуратные копёшки зелёного, необыкновенно душистого, настоящего сена, да еще получили за это мешок пряников!
      
       Вскоре после возвращения с практики случилась первая на нашем курсе свадьба. Замуж выходила моя подруга Нинка, с которой во время практики мы делили комнату, тяготы сельхозработ и гнет руководителя. С другой подружкой Ингой отправились за подарком. В комиссионку в Столешниковом набилось очень много народа, протолкнуться к прилавку было трудно. В какой-то момент я отвлеклась от своей сумочки, в которой лежали наши деньги, и вдруг почувствовала, что кто-то сжал мою руку. Двое молодых мужчин, не выпуская моей руки и руки третьего человека, которую они зафиксировали в моей сумочке, не грубо, но решительно стали оттеснять меня к выходу.
       Потом я узнала, что только в этом случае они могли предъявить обвинение в воровстве. Если бы преступник успел выхватить деньги, доказать, что они мои, было бы невозможно. В отделении милиции довольно долго составляли протокол, а заодно привлекли нас в качестве понятых по другому делу: забравшийся в чужую квартиру вор решил приодеться, позаимствовав с вешалки в прихожей пальто хозяина. Его поймали, в краже он сознался, пальто снимал с себя при нас, что мы и подтвердили, расписавшись в протоколе.
       Наконец, мы были отпущены, вернулись в магазин и уже без приключений купили большое красивое китайское блюдо в обтянутой холстом деревянной коробке.
       Женихом Нины был человек, значительно старше ее, поэтому и гости были все больше пожилые (по нашим тогдашним меркам). А сидевший рядом Михаил Бархин - однокашник жениха по Военно-инженерной академии имени В.Куйбышева, - развлекал себя и гостей, ведя репортаж из моей тарелки. Он этим так меня достал, что, воспользовавшись суетой, предшествующей подаче "гвоздевого" блюда - гуся с яблоками - я выскользнула из-за стола и ушла. Если честно, гуся было немного жалко, ведь такой экзотики пробовать никогда не доводилось!
       Между прочим, склонность к острому юмору передалась его сыну Сергею -- народному художнику, главному сценографу Большого театра, о чём я могла судить по передаче "Линия жизни" на канале Культура, посвященной этому незаурядному человеку.
      
       Преддипломную практика проходила в учхозе "Щапово", в Подольском районе Подмосковья. Там тоже случалось всякое, но упомяну лишь об одном. Неподалёку находилось бывшее имение Голицыных "Дубровицы" со знаменитым памятником белокаменного зодчества - Церковью Знамения. Мне было особенно интересно посетить это место, потому что в принадлежавшем родителям мужа путеводителе по Подмосковью, изданном в 1926 году, была фотография храма, снабжённая описанием, выдержанным в самом восторженном тоне.
       Снаружи храм выглядел действительно потрясающе, если не считать выбитых стёкол. Но внутрь просто нельзя было войти: пол был устлан толстым слоем человеческих экскрементов! Долго не могла я оправиться от этого удручающего зрелища.
       Много лет ничего не слышала о судьбе выдающегося памятника архитектуры. Но вот в марте 2007 года в программе канала "Культура" "Достояние республики" прошел сюжет о "Дубровицах". Оказывается, реставрация храма началась только в 90-е годы (неужели все 35 лет, прошедшие после моего посещения церкви, местные жители продолжали гадить в ней?). Узнала я и довольно интересные подробности о владельцах имения, в котором и поныне размещается институт животноводства, подчинённый ВАСХНИЛ (РАСХН). Сам храм, в закладке которого принимал участие Петр I, вызвал большие нарекания со стороны иерархов православной церкви, поскольку был построен с отступлениями от канонов. Во-первых, традиционный купол был заменен позолоченной короной, а во-вторых, обилие светской скульптуры как внутри, так и снаружи, роднило его с католическими храмами. Церковь 9 лет не давала разрешения на открытие. Проблему решил Петр, лично прибыв на церемонию.
       Следующим владельцем "Дубровиц" стал могущественный фаворит Екатерины Г. Потемкин, который пригласил государыню осмотреть свое имение и диковинную церковь. Императрица пришла в восторг и попросила продать ей княжеское владение. Светлейший не смог отказать своей повелительнице. А через короткое время узнал, что она подарила новое приобретение...новому фавориту!
      
       Но вернусь к началу общения с телевизором. Когда я вырывалась от всех своих многообразных занятий ("Драмкружок, кружок по фото, а мне еще и петь охота...") не слишком поздно, я телевизор смотрела. Но как-то не очень он меня захватывал. В нашей коммунальной квартире мы были единственными владельцами "ящика". Поэтому мама приглашала соседей, особенно на такие программы, как "Голубой огонек". Они с удовольствием откликались, что не помешало им впоследствии поступить с мамой довольно подло, но об этом я расскажу позже.
       Всеобщими любимицами были ведущие: Нина Кондратова, Валя Леонтьева, Аня Шилова, позднее -- Аза Лихитченко, Светлана Жильцова и другие. После несчастья, случившегося с Ниной (во время репортажа с ВДНХ на нее напал бык, и она потеряла глаз), Валя, пожалуй, стала N 1 среди дикторов. Поэтому можно понять мой восторг, когда произошел следующий эпизод. Это было на праздновании 30-летия Победы. Мы с сыном, вооружившись любительской кинокамерой, отправились в центр города, в сквер у Большого театра, традиционное место встреч ветеранов. Туда же в это время приехала съемочная группа ТВ, возглавляемая Валентиной Леонтьевой. И мы ее сняли за работой!
      
       По окончании академии, я была оставлена при кафедре, на которой защищала диплом. По тем временам, да еще в сельхозвузе, это была большая удача. Мечтала о серьёзной научной работе. Предварительное собеседование проводил зав. кафедрой, академик Всеволод Маврикиевич Клечковский. Это был учёный с мировым именем, поэтому мое волнение вполне понятно. Он дал мне какой-то текст на английском языке и предложил его перевести. Я справилась более или менее сносно. Задал несколько вопросов по специальности. В результате была признана годной в ЛАБОРАНТКИ! В этой должности проработала пять лет. За все годы лишь один раз мне повысили зарплату на... 5 рублей! Муж страшно веселился по этому поводу:
       -- Ну, теперь закутим!
       Среди аспирантов кафедры выделялся Дима Чкаников - высокий, крупный, с курчавым платиновым чубом и открытой обаятельной улыбкой. Будучи студентом, стал известен всей академии как комсомольский вожак и участник художественной самодеятельности. Мне довелось выступать вместе с ним в отрывке из пьесы В. Маяковского "Баня": он (пятикурсник) играл Победоносикова, а я (второкурсница) - машинистку Ундертон. Окончив академию, он уехал на целину, хотя имел рекомендацию в аспирантуру. На этот поступок откликнулся наш поэт Володя Кокляев:
      
       Он сменил на степи Казахстана
       Свой благоустроенный Арбат.
       И многозначительное: "Странно!" -
       Про него иные говорят.
      
       Но ему ли этот шёпот слушать?
       Расправляет плечи агроном
       И уходит по дороге лучших
       С выцветшим отцовским рюкзаком...
      
       Вернувшись, Дима без проблем поступил в аспирантуру, а потом его послали на стажировку в США. В те времена это случалось крайне редко. Когда аспирант снова появился на кафедре, его просто распирало от американских впечатлений, и он был готов делиться ими с каждым, кто захотел бы его слушать. А в это время был у нас другой аспирант, из Северной Кореи, нетипичного для представителей этой нации массивного телосложения. Конфронтация его родины с Америкой достигла тогда очень большого накала, и он просто слышать не мог Диминых дифирамбов всему американскому. И однажды они подрались! Вот такой случился международный конфликт на отдельно взятой кафедре ТСХА.
       По программе исследований, Диме нужно было провести эксперимент с выращиванием микроорганизмов на так называемом мясопептонном агаре. Он поручил своей дипломнице купить на рынке парное мясо и тщательно очистить его от жира и плёнок. Девочка полдня старательно выдергивала пинцетом все, самые тонкие пленки и жилки, а потом выяснилось, что вместо говядины она купила баранину. И мне безвозмездно, то есть даром, достался целый килограмм чистейшего мяса! Только зная, в каких материальных обстоятельствах мы тогда жили, можно понять меру моей радости по этому поводу.
       Впоследствии Дмитрий Чкаников, успешно защитив кандидатскую и докторскую диссертации, стал директором крупного НИИ. Ушёл он из жизни не старым еще человеком.
       В июле 2007 г на НТВ прошла передача из цикла "Кремлёвские жены", посвящённая Нине Берия. Мелькнули кадры милых сердцу старых интерьеров кафедры агрохимии ТСХА, академик Д.Н. Прянишников в профессорской шапочке. В те годы, о которых я вспоминаю, старые сотрудники очень негромко упоминали о Нине Гегечкори, красавице, жене Берии. Но ни в какие подробности не вдавались, а выспрашивать было не принято.
      
       Несмотря на бытовые трудности, материальную стеснённость и болезни ребенка, это были хорошие годы. Я легко вписалась в компанию друзей мужа, хотя все они были старше меня. В эту компанию входил и Никита Заболоцкий, сын известного поэта. Однажды он решил собрать друзей у себя по случаю второй годовщины окончания их курсом академии. Мне было сказано, что я должна сойти с трамвая на "Беговой" и ждать, пока встретят. Но никто не предупредил, что было две остановки: "Беговая" и "Платформа "Беговая"". Конечно, я сошла не там! Дело было зимой, на ногах у меня были капроновые чулки и туфельки. Я стала окоченевать. Наконец, поняв, что вышла какая-то накладка, стала искать телефонную будку. Никита крикнул в трубку:
       -- Стой, где стоишь!
       Он быстро примчался и почти на себе приволок меня в дом. Прямо в прихожей заставили выпить кофейную чашку очень крепкой тминной водки "кюммель". Стало хорошо. Но, поскольку никакого опыта "принятия на грудь" не было, за столом пила что-то ещё и вскоре поняла, что в первый раз в жизни совершенно пьяна. Накинув пальто, вывалилась во двор. Деревья плыли над моей головой приблизительно как в сцене гибели Бориса из фильма "Летят журавли". Но привычка рассуждать не атрофировалась. Рядом стоял стол для пинг-понга, укрытый великолепным снежным одеялом. Я подумала:
       -- По столу ногами никто не ходил. Значит, снег можно есть.
       Полегчало.
       Но, в общем, вечеринка прошла весело, очень понравилась Никите, и он стал выяснять, у кого ближайшая дата дня рожденья, чтобы собраться снова. Оказалось, -- у меня. Так вот получилось, что свой день рожденья я отпраздновала в доме знаменитого поэта, и сам он присутствовал за столом. Этот эпизод подогрел мой интерес к творчеству и судьбе этого немногословного, даже внешне сурового человека. Купила маленький сборник стихов, прочла некоторые биографические материалы. Тогда из них можно было узнать немногое. И лишь в 2004 г. вышла подготовленная Никитой книга "Не позволяй душе лениться", в которую включены воспоминания поэта о детстве, а также аресте, пытках, муках психушек и лагерей. Интересно, что дед Никиты был агрономом, и вся поэзия Николая Алексеевича, особенно ранняя, пронизана любовью к природе, к земледелию. Так что выбор его сыном профессии агронома не случаен.
       Некоторые стихи поэта так и просятся на музыку. Но песня популярная - лишь одна на стихотворение "Признание" -- "Очарована, околдована". Среди самых известных произведений -- и то, которое дало название последнему сборнику, и "Некрасивая девочка", -- глубоки и философичны. "Некрасивую девочку" спустя много лет, я читала на одном из вечеров в Институте информации, где тогда работала. Стихи понравились.
       Однажды увидела Никиту в телепередаче Александра Архангельского "Тем временем". Он поседел, отрастил "шкиперскую" бородку, но вполне узнаваемо улыбался и грассировал, читая отцовские стихи из вышеупомянутой книги.
       Как ни мимолетна была моя встреча со знаменитым поэтом, она оставила в душе глубокий след. У Игоря Губермана прочла: "...он существует в нас, гипноз имён, и стоит, стоит их упоминать, испытывая странную иллюзию прикосновения". Это правда.
      
       Когда мы остались в своей комнате без родителей, компания охотно собиралась у нас. Отсутствие телефона компенсировалось удобным "географическим положением". Случалось, подав на стол все, что было в холодильнике, сама я только делала вид, что ем. Но всегда было весело, много шутили и, конечно, пели. Главным стимулом дружеских встреч никогда не была выпивка. Для примера расскажу немного подробнее о чествовании первого среди нас юбиляра - тридцатилетнего Лёвы. Инициативная группа сочинила на мелодию песни "Я люблю тебя, жизнь!" приветственный гимн, в котором были, в частности, такие слова:
      

    Ты пахал целину, и земля под тобою дрожала!

    Завалил ты страну урожаем тогда небывалым!

      
       Действительно, юбиляр только что возвратился с целины, куда был направлен по комсомольской путёвке.
       Была подготовлена и распечатана анкета с вопросами, касающимися наиболее ярких фактов из жизни именинника. Какие это были вопросы? Ну, например:
       Что вам известно о связях юбиляра с преступным миром Молдаванки, а также Пересыпи?
       Это был намек на эпизод, случившийся в Одессе: на Пересыпи у Лёвы украли часы.
       Торжественная часть началась с открытия "памятника". Когда сдернули покрывало, перед зрителями предстал гипсовый бюст И.А. Крылова, приобретенный в магазине "Культтовары", которому (бюсту) опилили бакенбарды, набросили на шею подарочный галстук, а к подножию возложили два снопика пшеницы. Все сошлись во мнении: похож!
       Вот так мы тогда веселились...А теперь?
       В N 2 за 2005 г. делового ежемесячного журнала "Карьера" опубликована статья "Если коллеги зажигают, значит это кому-нибудь нужно". Из неё следует, что вирши для корпоративных вечеринок специально нанятые стихоплеты "валяют" на заказ по цене 150 рублей за четверостишие, минимальный заказ -- от 750 рублей.
       Приведу пару "стихов", опубликованных в цитируемой статье, сохранив орфографию и пунктуацию их автора - Н.В. Васильевой.
      
       Снова Двадцать Третее (!) февраля!
       Вы у нас по-прежнему - у руля!
       Мы сегодня будем вас поздравлять,
       Все желанья исполнять!
      
       Но коллектив наш спокоен в смертельном бою!
       Маршал стоит у окна, и ему не спится!
       Верим в него, в коллектив и в победу свою!
       Ведь пока он стоит на посту (у окна? - О.Я.),
       Ничего не случится!
      
       До рождения ребенка мы с мужем часто гуляли по центру. Особенно любили "прочёсывать" часть улицы Горького между Пушкинской и Красной площадями. В "Елисеевском" покупали вкуснейшие жареные пирожки фирменной цилиндрической формы с начинкой из мяса и рубленых яиц; в "Филипповской" булочной - теплые калачи; в магазине "Армения" - севанскую форель ишхан. Обязательно заходили в расположенный рядом магазин "Воды Логидзе". Это было не только очень вкусно, но и красиво: в больших конусообразных сосудах с краниками в нижней, узкой части переливались разными цветами ароматные натуральные сиропы. Продавец наливал выбранный покупателем сироп в высокий стакан, добавлял минеральную воду и размешивал длинной стеклянной ложкой. В продовольственных магазинах ассортимент газированных фруктовых вод в бутылках был невелик: "Лимонад", "Дюшес" и самая любимая, нынче исчезнувшая из продажи - "Крем-сода".
       Немного дальше на той же стороне был большой рыбный магазин. Одно время (к сожалению, непродолжительное) там оказывалась такая услуга. Купленную здесь живую рыбу, чаще всего сазана, в отдельном помещении чистили, потрошили, мыли сильной струей воды, разрубали, по желанию покупателя, на куски и все это за совершенно символическую плату!
       Не прижились у нас и другие формы сервиса, насаждавшиеся Н. Хрущевым после его поездки в Америку. Так, для меня существенным подспорьем (учитывая бытовые условия, в которых мы жили) стала прачечная самообслуживания, открывшаяся при "Палашёвских" банях. Там же была и химчистка. За один вечер я приводила в порядок огромное количество вещей, и это обходилось дешевле, чем в обычных предприятиях бытового обслуживания. А сын за это время успевал сделать уроки.
       С большой помпой открылся после ремонта ресторан "Прага", где было оборудовано первое "стоячее" кафе. Мраморные столики, красивая чешская посуда, отличная кухня и демократичные цены быстро сделали это заведение популярным, особенно у молодежи. Не преминули "отметиться" и мы. Позже таких кафе стало много, но уровень был, конечно, пониже. Да и в самой "Праге" заданная планка продержалась недолго.
       Любили мы с мужем бывать в шашлычной возле "Кинотеатра повторного фильма". Однажды за наш столик сел молодой человек. Он был чем-то расстроен, немного перебрал спиртного и очень хотел поговорить. В завязавшейся беседе выяснилось, что он композитор, сочиняет музыку для детей и что-то у него на этом поприще не ладится. Но самым интересным для нас было то, что он - племянник Дмитрия Николаевича Прянишникова - корифея родной агрохимической науки!
      
       На второй год после рождения ребенка мы сняли дачу поблизости от места работы мужа. Хозяин - холостяк лет 40-50-ти. Сыну он чем-то понравился, и ребенок провозгласил:
       -- Дядечка - хороший мальчик!
       -- Почему?
       -- Он не писает в штанишки.
       Такой же положительной характеристики удостоился и усатый дядечка, изображенный на медали, которой была награждена моя мама.
      
       Это лето ознаменовалось массой приключений. Закончив разбирать вещи, я помыла все полы, и спускалась с крылечка, направляясь к умывальнику во дворе. Старые доски крыльца, набухнув, осклизли, и нога поехала вниз. Хлипкие перила не помогли удержаться, и вся тяжесть тела пришлась на эту ногу. Раздался хруст, который мама услышала из комнаты. Увидев, что я сижу на ступеньке, она с досадой произнесла:
       -- Ну, что опять с тобой?
       Стопа быстро опухала и синела. Врача удалось вызвать только назавтра, поскольку было воскресенье. Ночь я практически не спала, даже прикосновение одеяла причиняло страшную боль. Пришел врач, попросил пошевелить пальцами и определил ушиб. А дядечка хороший мальчик, устыдившись, начал срочно ломать крыльцо, чтобы затем его починить. Я оказалась на осадном положении.
       Нога болела невыносимо, и было решено все же ехать в Москву. Муж сопроводил меня только до полдороги, считая, что дальше я доеду сама. С большим трудом добралась я до поликлиники. Естественно, рентгенкабинет был на третьем этаже. Рентгенолог вышла ко мне с мокрым снимком и спросила:
       -- Где болит? - я показала. - Вот тут у вас и сломано!
       С ногой, закованной в гипсовый сапог, передвигаться самостоятельно стало невозможно. Мне разрешили позвонить, приехал отец, нашел такси и повез меня на Савеловский вокзал. За город водитель ехать отказался. Когда мы шли к электричке, налетел сильнейший шквал, покатились урны, закачались телефонные будки. Отец предлагал взять меня на руки, но я наотрез отказалась. Поддерживаемая им, медленно брела вперед. Многие высунулись из окон электропоезда, видимо болея за нас: успеем ли до дождя? Мы успели.
       Кое-как добрались до дачи. Муж был дома. Увидев мою гипсовую ногу, он немного смутился, но сказал:
       -- Ничего, зато я много дел успел сделать!
       На этом злоключения того лета не закончились. Тётушка мужа, которая была с нами, поделилась своей тревогой: доски пола в кухоньке, где она проводила много времени, ходили ходуном, как клавиши. Учитывая ее комплекцию, опасность действительно была. Она живописала ее так:
       -- Пол проваливается, я падаю вниз, на меня падает керосинка, на шум прибегает ребёнок...
       Дядечка хороший мальчик не вынес этих ужасов. Пол был разобран (оказалось, что до момента, когда гвоздь "пропилит" доску до самого края, оставался один сантиметр), я опять перешла на осадное положение, а ребёнка подавали в окно. Кстати, он очень хорошо "усёк" ситуацию. Когда он шалил и не слушался, а я угрожала наказанием, ответом было:
       -- Ты не сможешь! У тебя ножка бобо!
       Заключительный аккорд дачной эпопеи прозвучал, когда я уже вышла на работу. Однажды вечером тётя Лида встретила меня на крыльце вместе с ребёнком. На лице была тревога.
       -- Что случилось?
       Она повела меня в комнату и показала огромную дыру в потолке! Оказывается, неподалёку был некий "почтовый ящик", производящий двигатели (ракетные?). Их испытания сопровождались сильнейшим грохотом. Вот в момент такого испытания и обвалилась штукатурка как раз над столом, от которого тётя только что отошла. После этого дядечка начал чинить крышу. Мелкие подробности злоключений этого лета я опускаю.
       Хочу еще добавить, что тётя Лида, жившая на минимальную пенсию, научила меня многим премудростям экономного ведения хозяйства, что очень пригодилось в трудные периоды жизни.
      
       Когда ребёнку сравнялось три года, и он вроде уже отболел всеми детскими и не детскими болезнями, я задумалась о своём будущем. Мечту о научной работе не оставляла. Придумывала и осуществляла кое-какие опыты. По их результатам написала статью. Понесла руководителю на визу для опубликования. Он открытым текстом потребовал, чтобы я включила его в соавторы. В ответ на мое изумление пояснил:
       -- Но ведь это я давал вам возможность проводить опыты!
       Так я статью и не опубликовала.
       Стало ясно, что в академии мне из лаборантов не выбиться, тем более что моя научная руководительница и покровительница умерла от рака в возрасте 38 лет.
       Я стала разбирать оставшиеся в её рабочем столе вещи, наткнулась на пачку писем и сразу поняла, что они от любимого человека. Не читая дальше, и не обмолвившись никому ни словом, уничтожила всю пачку. Вспомнила об этом, посмотрев по телевизору фильм "Любовник", с великолепными Олегом Янковским и Сергеем Гармашом. Драма их персонажей разыгралась как раз из-за попавшего в руки вдовца неотправленного письма его покойной жены своему возлюбленному.
      
       А потом в моей судьбе появился Институт садоводства, где я провела 8 счастливых лет, сначала в аспирантуре, а потом в качестве научного сотрудника и заведующей отделом.
       В то время в институт лишь недавно была преобразована опытная станция, директором назначили фронтовика, Героя Советского Союза, еще сравнительно молодого и очень энергичного человека. Благодаря первому набору аспирантов и большинства научных сотрудников, коллектив был очень молодым. Естественно, общественная жизнь била ключом, а я с восторгом нырнула в этот привычный для меня "бурный поток".
       Появилось и новое увлечение. Началось всё случайно. Как-то обратилась ко мне молодая сотрудница нашего отдела Ирина, высокая, стройная девушка с выразительными карими глазами:
       -- Оль, не хочешь в субботу в поход пойти? А то у нас одна девушка в последний момент отказалась, а на внесенные деньги мы уже продукты купили.
       Уладив вопрос с мужем и мамой, которая обещала забрать ребёнка, я дала согласие. В первый свой поход я отправилась в белых лаковых босоножках! И, конечно, пошел дождь. Очень трудно было разжечь костёр, все мы дрожали в своих мокрых одёжках. Наконец, и костёр разожгли, и поесть соорудили, и "красненького" понемножку выпили (водка у нас не водилась никогда), и пошли песни...Такие песни я слышала впервые: задорные и грустные, в доступной для небольших голосов тональности, легко запоминающиеся. Я была покорена. Кстати, ни после этого похода, ни в других случаях, когда погода подводила, я не заболевала.
       Так я сделалась заядлой туристкой. Туризм "выходного дня" в 60-70-е годы стал заметным явлением культурной жизни, им увлекались даже вполне зрелые товарищи. Причем, выходной был тогда один, но это не мешало тысячам людей являться в субботу на работу с рюкзаками и палатками и отправляться в походы. Мотором этого движения была не только и не столько тяга на природу, сколько потребность в свободном общении, без оглядки на возможное присутствие чужих ушей и глаз. В определённой степени, именно благодаря этому сохранились в народе многие песни. Ведь пели не только у костра в своей компании. В поездах и на речных трамвайчиках, которыми добирались в излюбленные места, шло необъявленное песенное соревнование. Побеждали более "спетые" коллективы и более задорные, ритмичные, и в то же время легкие для исполнения непрофессионалами песни. Одновременно происходило взаимное обогащение репертуара, списывали слова, а иногда даже переходили в понравившуюся группу. Например, к нам "прибился" студент архитектурного института, чем мы, "сельхозники", очень гордились.
       У меня приличная память, поэтому я быстро запоминала "хитовый", как теперь бы сказали, репертуар и неожиданно для самой себя выбилась в "запевалы". Кроме того, предыдущий опыт участия в самодеятельности, а теперь и пение "на публике" в походах, позволили почти освободиться от той внутренней застенчивости, которая, несмотря на внешнюю бойкость, была мне свойственна. Кстати, это очень пригодилось впоследствии: на защите диссертации, при выступлениях на разных научных форумах и, конечно, во "флирте" с телевидением.
       Лет с 4-х стал ходить со мной в походы сын. Шел наравне с взрослыми, спал в сооружённом мною из его комбинезона спальном мешке, не боялся вечером оставаться один в палатке, пока мы пели у костра. Радостью было вместе с ним любоваться лесными красотами. Однажды видели лису, в другой раз - рябчика, как-то, к его огромной радости, набрели на целую полянку отборных маслят. Он был горд тем, что я доверила ему топорик, чтобы рубить сучья для костра.
      
       В общем, все было хорошо, кроме одного. Попытки приобщить мужа к туризму ни к чему не привели; неизменный ответ был: "Я лучше в зоопарк схожу!". Более того, однажды он учинил такое, что мы очень серьезно поссорились.
       В тот день планировался отъезд из Химок на Пестовское водохранилище, где находился палаточный пионерский лагерь института, руководимый двумя парнями из нашей компании. Палатку они нам поставили заранее и должны были встретить на лодке. Георгий, молодой мужчина, приятель мужа, который жил по соседству, зашел к нам, бросил на пол рюкзак и вышел, чтобы докупить кое-что из продуктов. Я в это время переодевалась за шкафом. Вернувшись, он положил продукты в рюкзак, крякнув, взвалил его на спину, и мы уехали.
       Поскольку с местами на пароходе всегда были проблемы, мы с Ириной прошли первыми, заняли две скамейки, сев лицом друг к другу, и положив ноги на противоположные скамьи. Публика ворчала, наши все не шли. Оказалось, ждали опаздывающего Валеру. И тут берег стал медленно отдаляться. Мы опустили ноги, подвинулись и горестно уставились друг на друга. Ситуация усугублялась еще и тем, что туристы мы были доморощенные, поэтому место высадки, где нас будут встречать, знала только Ира. А таких мест гипотетически могло быть два. Кроме того, продукты были рассованы по рюкзакам бессистемно. На нашу долю, например, достались сливочное масло, копчёная рыба и еще что-то. Хлеба не было!
       Прибыли на место. Радостно встречавшим нас ребятам пришлось быстро погасить улыбки при виде наших унылых физиономий. Проводив до палатки, и пообещав наведываться, они ушли к своим подопечным. Через некоторое время принесли тарелку "закоченевшей" пшённой каши, которую мы есть не стали, и снова убежали. Темнело. Было жутковато одним в гуще леса. Для полноты счастья пошел мелкий противный дождь.
       Когда, ближе к утру, мы все же задремали, раздался голос Георгия:
       -- Щас я Ольгу этим утюгом!
       В полной уверенности, что мне это снится, я даже глаз не открыла. Но в проёме палатки возникла высокая сутуловатая фигура, обладатель которой схватил тарелку с кашей, и жадно стал есть. Тут подтянулись и остальные. Все набились в одну палатку (вторую ставить было уже некогда) и, перебивая друг друга, стали рассказывать.
       Конечно, они сошли не там. Встречных было мало, а о лагере вообще никто не знал. Когда стемнело, и пошел дождь, стало ясно, что надо как-то устраиваться на ночлег. Нашелся кусок пленки, выбрали ёлку поразлапистей. Пытались разжечь костер, но безуспешно. При помощи фонарика принялись исследовать содержимое рюкзаков. Когда Георгий развязал свой, он обнаружил там двухкилограммовую банку цинковых белил и такого же веса утюг!
       -- Если бы мы шли не в лагерь, -- говорил он, -- я бы все это выбросил. Но я решил, что это для лагеря, однако был очень зол на тебя за то, что не предупредила.
       Я объяснила, что это - глупая шутка моего мужа, мне было крайне неловко. Вообще-то у туристов в ходу всякие "приколы". Однажды, например, когда мы участвовали в "звездном" маршруте, утром связанные кеды от разных пар висели высоко на соседних елках. Но такие шутки позволительны, когда есть возможность сделать что-то в ответ. А здесь - посторонний человек!
       Наконец, уже в темноте, поели, попили, попели... Было очень тесно. Я осторожно вытянула ногу, уперлась во что-то и спросила:
       -- Ребята, проверьте, я не в хлеб ногу сунула?
       -- Нет, в мое лицо!
       Возвращались с последним пароходом, посадка была тяжёлой, но всё равно всю дорогу пели, и мы, несмотря на свою малочисленность, "забивали" многих.
       Вернулась домой в первом часу. Дверь была заперта на крючок изнутри. На стук никто не реагировал. Тогда я вышла во двор и стала бросать мелкие камешки в окно. И только когда раздался звон разбитого стекла, сонный голос спросил:
       -- Ты, что ль?
       Меня впустили. Я была в гневе (не совсем праведном, скажем прямо), бросила на пол спальный мешок и в нем провела остаток ночи.
       Но все равно об этих годах моей молодости остались самые лучшие воспоминания, выраженные в написанных позже стихах:
      
       Эх, вспомним походы, рюкзак и палатку,
       Костёр и котёл, бутерброд с кабачковой.
       И чай из брусники, и сахар "вприглядку",
       И запах смолистый от ветки сосновой.
       Берёзовый сок вместо сидра
       И лапник - взамен поролона,
       И месяц, как порция сыра,
       И песни в гремучих вагонах...
       Баловаться сочинением стишков я стала в основном в академии. В школе было лишь несколько попыток, в частности, опять же частушки:
      
       Подружка моя, расскажу тебе секрет:
       Уж каких талантов только
       В 130-й школе нет!
      
       Боря К. на сцене лют,
       Посмотрите, как он худ.
       Для искусства своего
       Не жалеет ничего.
      
       У стены стоит Кандидов
       С фотоаппаратом,
       С гордым и надменным видом,
       Как всегда, лохматый.
      
       Мы пропели, как умели,
       Посмеялись, как могли,
       Вас обидеть не хотели,
       Лишь примеры привели.
      
       Необходимые пояснения: 130-я - дружественная мужская школа; Боря К. - Борис Каушанский, впоследствии - актер театра С. Образцова; Кандидов - тот самый мальчик, который писал мне письма "симпатическими" чернилами.
       Серьезные стихи я посвящала маме, которую очень любила. В них были, например, такие строки:
      
       Пусть не знали неги эти руки,
       Эти ноги трудным шли путём.
       Рано ты узнала те науки,
       Что наукой жизни мы зовём.
       ***
       Труд, коллектив, комсомол - это то,
       Что составляло основу всей жизни.
       Лучше с друзьями мечталось о том,
       Как это будет при социализме.
      
       И другие, в том же духе. Этот несокрушимый советский дух воспитали родители, тщательно скрывая от меня реалии тогдашней жизни. А им они были достаточно хорошо известны. Кооперативный дом, в котором мы жили, был построен на средства сотрудников "Экспортлеса" (благодаря мизерному размеру вступительного взноса, мама оказалась в числе "кооператоров"), многие жильцы побывали за границей и каждую ночь приникали к окнам: кого на этот раз увезет "черный воронок"? Я дружила с одноклассницей, которая появилась в нашем подъезде сравнительно недавно. Бывая у нее дома, поражалась богатству убранства, в частности наличию двух пианино. Много позже я узнала, что отец ее был полковником НКВД, а второе пианино (как и часть мебели, наверное) принадлежало арестованному бывшему сотруднику "Экспортлеса".
       Об обстоятельствах, связанных с одним школьным стихотворным опытом я вспоминаю со стыдом. Английский язык нам преподавала учительница с подходящим именем Аглая, которое мы со свойственной возрасту жестокостью преобразовали в Аглаеду. Бедная женщина, вследствие какой-то болезни, утратила все волосы, о чем свидетельствовали неуклюжий парик, плохо нарисованные брови и всегда красные веки, лишенные ресниц. Поэтому она была сильно закомплексована и просто робела перед нами -- негодницами. Однажды на урок пришла какая-то комиссия. Взволнованная Аглаеда попросила прочесть мой перевод стихотворения Шелли "Люди Англии" ("Men of England"), который (перевод) ей очень нравился. И я наотрез отказалась! Почему, и сама не осознавала. Скорее всего, не захотела стать неким экспонатом в витрине.
       В академии, да и позже, стихи писались в основном к случаю. В факультетской стенной газете помещались некоторые мои "опусы". Например, такие.
       Под Новый год в аду итог подводят:
       Кого поставить на учет?
       Дежурный Чёрт к столу подходит,
       Пред Вельзевулом развернув отчет.
       Дежурный:
       Акимова здесь значится в начале
       За "резвость" лишнюю на тракторах
       Вельзевул:
       Мы с ней в аду ужились бы едва ли,
       Нельзя ль ее пристроить в небесах?
       Ну, и так далее, в том же стиле, навеянном популярным спектаклем театра кукол С. Образцова "Чертова мельница".
       Заканчивалось всё это так:
       У Чёрта список был длинен,
       Но Вельзевул на совещанье торопился.
       Сказал, что после список сей рассмотрит он,
       И Чёрт дежурный удалился.
       2 Акимова - это я. Речь идет не о резвом вождении трактора (которому нас тоже обучали во время производственной практики), а о слишком раскованном поведении на занятиях по этому предмету. Преподаватель - бывший сельский механизатор - имел однажды неосторожность сообщить нам, что фильтры в двигателях бывают "ворсой наружу" и "ворсой вовнутрь". В сочиненных немедленно куплетах была строчка: "...тряхнув головой, что вовнутрь ворсой...", намекающая на обширную плешь препода.
      
      
       К слову, спектакли для взрослых в кукольном театре пользовались в то время огромным успехом. Чтобы попасть на эпатажную пьесу "Под шорох твоих ресниц", пришлось всю ночь простоять за билетами. До сих пор помню "голливудские" афиши: "Старушка в тисках любви", "Смерть в унитазе", "Фиалки пахнут не тем". Но наибольшее впечатление произвела сцена с таким комментарием:
       -- Ветер срывает с Кармен платье, и она продолжает танец в одних чулках!
       Для того времени показать женщину, даже куклу, обнажённой было очень смело.
       С. Образцов был новатором во всем. Достаточно упомянуть созданный по его проекту Кукольный театр, с фасадом, украшенным диковинными часами. Великий кукольник открыл советским людям великого французского шансонье Ива Монтана, сделав о нем большую радиопередачу, которую я, не переводя дыхания, прослушала там, где она меня застала, -- сидя на письменном столе. Через некоторое время на радио зазвучала в проникновенном исполнении Марка Бернеса песня Б. Мокроусова на стихи Я. Хелемского "Когда поёт далекий друг":
      
      
       Задумчивый голос Монтана
       Звучит на короткой волне,
       И ветки каштанов, парижских каштанов
       В окно заглянули ко мне.
      
       Припев:
       Когда поёт далёкий друг,
       Теплей и радостней становится вокруг
       И сокращаются большие расстоянья,
       Когда поёт далекий друг и т.д.
      
       Однако вся эта международная идиллия вскоре была омрачена пришедшей из Парижа вестью о пресс-конференции, которую певец дал по возвращении. Он позволил себе ряд саркастических высказываний о советской жизни, проиллюстрировав их образцами не виданного европейцами женского белья. Это были трико розового, голубого и фиолетового цветов (зимний вариант - с начесом), с резинками вокруг бедер, а также хлопчатобумажные бюстгальтеры на пуговицах.
       Мгновенно друг превратился в недруга. В студенческой среде родилась пародия на песню, исполненную Бернесом:
      
       Задумчивый голос Монтана
       Звучит над площадкой катка.
       Но я-то на Ива билет не купила.
       Причина - цена велика.
      
       Приехав в страну на гастроли,
       Сердца москвичей покорил...
       Приличную сумму за верную дружбу
       С правительства он запросил.
      
       Когда поёт в Москве Монтан,
       Пустым становится студенческий карман,
       И сокращаются расходы на питанье,
       Когда поет в Москве Монтан.
      
       Хочу здесь упомянуть и о том, что в студенческие времена телевизор не стал еще главным пожирателем "досугового" времени. Мы, например, старались не пропускать художественные выставки. Благодаря этому удалось увидеть "живьём" мордовского скульптора Эрьзю, только что вернувшегося в страну после долгих лет жизни и творчества в Аргентине. Одетый в подпоясанную тоненьким ремешком льняную толстовку старичок с белыми, подстриженными "под горшок" волосами, охотно отвечал на вопросы посетителей. Интерес к выставке был большой, во-первых, из-за личности автора, а во-вторых, сами скульптуры, выполненные из тёмного полированного аргентинского дерева со звучным названием квебрахо (кебрачо), замечательно передавали пластику обнажённого женского тела, что особенно впечатляло мужскую часть зрителей.
       Другим нашумевшим вернисажем стала выставка работ Пикассо. Раньше мы знали его только как борца за мир, автора знаменитой голубки. Здесь же были экспонированы авангардистские, в основном графические, работы, попирающие все привычные представления о пропорциях и перспективе. Было много споров, шума, а кто-то довольно громко, явно "на публику", произнес:
       -- Ну, я совсем опикосел!
       Возможно, под впечатлением от этой выставки, в народе родилась песенка "Про Пикассо".
      
       Решил культурно жить, как все,
       Купил картину Пикассе.
       Истратил я получку всю
       На эту Паблу Пикассю.
      
       А за спиною голоса,
       А я смотрю на Пикасса,
       И вновь топорщатся усы
       Под впечатленьем Пикассы.
      
       Я пилюю на всю и вся -
       Я без ума от Пикасся,
       Я от искусства сам не свой,
       Сижу, любуюсь Пикассой.
      
       И пусть я лично не знаком
       Вот с этим, с Паблом Пикассом,
       Хочу ему за всё, за всё
       Сказать: "Спасибо, Пикассё!"
      
       Иногда в Москву заезжали крупные зарубежные знаменитости. С большой помпой встречали "индийского гостя" - Джавахарлала Неру. Мне довелось участвовать в торжественном действе, устроенном на стадионе "Динамо". Нас - несколько сот московских студентов -- предварительно довольно долго муштровали под руководством известного кинорежиссера А. Серого. Тогда, кажется впервые, было применено "рисование" лозунгов с помощью двухцветных флажков, поднимаемых над головами: красное - фон, желтое - детали слов. Мы сами точно не знали, что писали, но уж знаменитое "Хинди - Руси - Бхай, бхай!" - там наверняка было. Самого великого индуса я толком не разглядела, потому что была далеко и очень озабочена тем, чтобы не перепутать, какой стороной вздымать флажок. На память об этом событии остались выданные для выступления кеды салатового цвета, именовавшиеся в нашей семье "неровскими тапочками".
      
       Была в Академии традиция. На факультетской отчётно-перевыборной комсомольской конференции создавалась редколлегия по выпуску "Молний" на злобу дня. Мы собирались в комнате, примыкавшей к верхним рядам аудитории, еще во времена Петровской академии названной "большой химичкой". В заднем ряду сидели "слухачи" и "брали на карандаш" острые моменты из отчетного доклада и выступлений. А потом на специально отпечатанных типографских бланках "Молний" художники рисовали карикатуры, а рифмоплёты, вроде меня, сочиняли тексты. Приведу несколько примеров этого вида моего "творчества".
      
       На курс лекций профессора, напечатанных
       на разлохматившихся пожелтевших листках
      
       Сей живописный материал
       Давно профессор написал
       И ежегодно, пыль сдувая,
       Читает, текста не меняя.
      
       Медалистам
      
       Они медали получили -
       Учились в школе хорошо.
       И на медалях тех почили,
       Устав и телом и душой.
      
       Треугольникам групп, погрязшим в бумагах
       (треугольник - это комсорг, профорг и староста)
      
       Что здесь завернуто в бумагу,
       Поймёт и каждый школьник.
       Да не один попал бедняга,
       А целый треугольник.
       Здесь планы, списки и отчёты...
       Нет одного, друзья, -- работы!
      
       Студенту, который часто опаздывал:
      
       -- Зачем так часты опозданья? -
       Декан студента вопросил.
       -- Увы, при всем моем желанье,
       Прийти мне в девять нету сил.
       Вот если б начинать в двенадцать,
       Тогда бы мог и я являться.
      
       Зазнавшемуся сыну, или ворона
       в павлиньих перьях
      
       На эту птицу обрати вниманье,
       И павой стать ты прекрати старанья.
       Твой папа славен, спору нет,
       Но ты пока всего - студент.
      
      
      
       Жоресу Медведеву
      
       Вот наш Жорес наладил пресс,
       И из него, глядишь,
       Идёт не сок, идёт доклад
       Во Францию, в Париж.
      
       К этому четверостишию, малопонятному непосвященному читателю, требуются некоторые пояснения. В то время Жорес Александрович Медведев был еще аспирантом, но его новаторские исследования, выполненные по собственной методике, основу которой составлял анализ отжатого из растений сока, получили известность в научных кругах не только нашей страны. Когда я стала работать на той же кафедре, познакомилась с ним ближе. А когда тяжело заболела моя руководительница, начальство, по этическим соображениям, не стало передавать меня никому другому. Переделав все порученные анализы, я, чтобы не свихнуться от безделья, стала учиться печатать на машинке и в этом преуспела. В то время Жорес уже писал свою, ставшую впоследствии знаменитой, книгу "Культ личности и биологическая наука". Почему-то он решил, что мне можно доверять, и попросил перепечатать часть рукописи. Я была потрясена тем, что узнала, в частности об обстоятельствах гибели академика Н. Вавилова. Теперь уже можно признаться, что один экземпляр я оставила себе, но, кроме мужа, никому не показала.
       Однажды, подъезжая утром на трамвае к Академии, я увидела Жореса возле корпуса, в котором помещается Музей коневодства (знаменитые бронзовые кони, установленные возле него, -- излюбленный фон для фотографирования не одного поколения студентов, -- теперь сняты, поскольку охотники за цветными металлами отпилили у одного коня ногу). От этого места до нашего корпуса было еще две трамвайных остановки. Каково же было мое изумление, когда первым, кого я встретила на кафедре, был Жорес!
       -- Жорес Александрович, как это вы так быстро дошли от Пасечной улицы, где я вас видела из окна трамвая?
       Он рассмеялся:
       -- Вы видели не меня, а моего брата.
       Так я узнала, что у Жореса есть брат-близнец по имени Рой. Столь экзотические имена борцов за свободу Франции и Индии им дал отец-историк, коммунист, которого отправили затем туда, где он мог составить компанию таким же идейным, но наивным товарищам.
       Братья, очень похожие внешне, обладали одинаковыми голосами и одевались, даже будучи взрослыми, одинаково. Близкими были и взгляды, которые привели их в ряды диссидентов и правозащитников. Книга Жореса после того, как ее отказался опубликовать "Новый мир", руководимый уже опальным А. Твардовским, была издана за границей, за что автора упекли в психушку, правда, ненадолго, поскольку этот факт получил очень широкий резонанс. В конце концов, он эмигрировал, а Рой продолжал борьбу здесь, частенько появляясь на экране телевизора. За годы эмиграции Жорес несколько раз приезжал в Москву, и моя однокурсница Наташа в один из приездов организовала встречу с ним у себя на квартире. Я тоже была приглашена.
       Вернусь, однако, к своей деятельности в качестве редактора студенческой стенной печати. Вот текст еще одной "Молнии":
      
       На исчезновение номера стенгазеты
       с критикой
      
       Был упомянут он в газете,
       Он это вытерпеть не мог.
       Сказал: "Пойду искать по свету,
       Где оскорбленному есть чувству уголок!"
       И в тот же день газету уволок.
      
       Но однажды произошел неприятный эпизод, когда газету приказало снять начальство. Она была посвящена выборам в народные суды и вышла под сочиненной мною шапкой в подражание В. Маяковскому:
      
       За кандидатов в судьи
       без колебаний и лени
       отдадим свои
       бюллетени!
       Какие могут быть колебания, а тем более, лень при выборах в наш суд, "самый справедливый суд в мире"?! -- пеняли нам старшие партийные товарищи.
       Вот такие были времена, как говорит популярный телеведущий, с которым мне довелось близко столкнуться, но об этом позже.
       Единственным произведением этого периода, не связанным со стенной печатью, была "поэма" "Перспективы на будущее".
      
       1
       Мы скоро кончим институт
       И, значит, -- будем агрономы.
       При окончании дадут
       Нам долгожданные дипломы.
      
       Нам скажут, что пришла пора
       Покинуть города пределы.
       И мы поедем " на ура"
       В деревню, чтобы делать дело.
      
       Нас председатель встретит там -
       Мужик осанистый и строгий.
       И сразу станет ясно нам,
       Что мы пошли не той дорогой.
      
       2
       Работает четвёртый год
       В колхозе "Красная солома",
       Там же безвылазно живет
       Давно нам персонаж знакомый.
      
       Исполнилось ей двадцать пять,
       И хоть она не так мила уж,
       Она упорно будет ждать,
       Что все же скоро выйдет замуж...
      
       3
       Прошло недолгих 10 лет.
       Колхоз переименовали:
       Теперь зовется он "Рассвет"
       (Так на собрании назвали).
      
       Наш агроном живет с семьей,
       Большой, сопливой и горластой.
       Ей муж достался молодой,
       В нее влюбленный очень страстно.
      
       В колхозе трактористом был
       И зарабатывал немало.
       Детей ей кучу наплодил, --
       Примерною мамашей стала.
      
       И до сих пор они живут,
       Забот и горестей не зная.
       Детишки крепкие растут.
       Цветет их мама молодая...
      
       Совершенно очевидно, что подобные перспективы нас не увлекали. Да мы и не думали, что они будут такими. Наш факультет считался самым интеллигентным в академии, и жизнь это подтвердила. Большинство выпускников ушли в науку, многие защитили кандидатские, а некоторые - и докторские диссертации.
       Молодым доктором наук стал, например, мой близкий (сердечный!) друг Толик. Он жил на Арбате в большой профессорской квартире. Отец его (тогда уже покойный) был крупным инженером, специалистом по монументальным сооружениям, работал с Е. Вучетичем, В. Мухиной. В доме на почетном месте стояла изваянная Верой Игнатьевной голова Толиного отца. Мать - композитор. Грустно мне писать о том, что нет уже его в живых.
      
       Возвращаюсь в аспирантуру. Благодаря энергии и организационным способностям Ирины, самодеятельность в институте приобретала все больший размах. Были куплены инструменты для ансамбля: ударные, гитара, аккордеон, нашлись и исполнители. Не хватало вокалистов. И вот однажды Ира спросила:
       -- А почему бы тебе не выступить с ансамблем? - Я обомлела:
       -- Да ты что? Какая из меня певица?
       -- А в походах?
       -- Ну, в походах - это другое...
       -- Давай, попробуем!
       Попробовали. Получилось, чему очень способствовал микрофон. Я стала выступать с ансамблем и не без успеха. В репертуаре у меня был очень популярный тогда "Чёрный кот" Ю. Саульского, романсы "Я ехала домой", "Не уезжай, ты мой голубчик", "В час роковой", "Калитка" и русская народная песня "Пряха", о которой я хочу сказать несколько слов. Песню эту пел мой отец, обладавший приятным голосом, но неважным слухом. Вдвоем у нас получалось неплохо. Именно от него я узнала полный текст песни, безжалостно урезанной в песенниках того времени, видимо, в целях охраны нравственности советского человека.
      
       В низенькой светелке огонек горит,
       Молодая пряха у огня сидит.
       Молода, красива, карие глаза,
       По плечам развита русая коса.
      
       Русая головка, думы без конца:
       Вот она ласкает старого вдовца.
       Старый -- что ж такого? -- пусть осудит мир,
       Он гусар при том же, ротный командир.
      
       Он красотку-пряху в Петербург свезёт,
       Для красотки-пряхи бельэтаж наймёт.
       Он наймёт карету, он наймёт ей слуг,
       С пряхой познакомит благородный круг.
      
       Бедная головка, пряха ты моя,
       Вспомни, что твердила тебе мать твоя:
       Будет локоть близко, да не укусить,
       Будешь понапрасну горьки слезы лить...
      
       К нашей дружной компании, сплотившейся в основном в турпоходах, примыкали аспиранты, работавшие не в самом институте, а на его опытных станциях и опорных пунктах. Среди них выделялся И.К. -- остроумный, живой и признанный в наших кругах (и не только) поэт. Он часто выступал на вечерах, участвовал в приуроченных к праздникам застольях. Однажды мы с ним вступили в поэтическое соревнование. И.К.:
      
       Предновогоднее
      
       Пурга метёт неистово сегодня,
       И чудится под ветра скрипку мне
       Далекий плач в ночи предновогодней
       По чьей-то похороненной весне.
      
       Пронизан плач тоскою журавлиной,
       В нем безысходность, пустота и страх.
       А может, это плачет Арлекино
       С беспечно-глупой маскою в руках?
      
       Уткнутся под заборами метели,
       Угаснет ветра неуёмный шквал,
       В сумбурной, развесёлой карусели
       Промчится развесёлый карнавал...
      
       Оставь в покое коньяки и вина,
       Прислушайся к пурге в полночный час:
       Ты слышишь, как рыдает Арлекино?
       Он так похож на каждого из нас!
       Декабрь 1977
      
      
       Мой ответ:
      
       Мела поземка. Был прогноз невесел.
       Под Новый год такое не впервой.
       Но ты, мой друг, чего же нос повесил,
       Внимая вьюг виолончельный вой?
      
       К чему, скажи, о младости стенанья?
       Ведь только зрелым наслаждаемся плодом,
       А травы, тронутые тленом увяданья,
       Мы свежим сеном издавна зовем.
      
       Отставь в сторонку сыр и буженину,
       Здесь неуместны хрен и ананас.
       Вон, видишь, подмигнула Коломбина?
       А ну, смекни, которому из нас?
      
      
       Я как-то слишком увлеклась описанием радостей досуга. А что же трудовые будни? Наконец-то я занималась настоящей научной работой. Руководителем моим был доктор наук, профессор, Н.Д. Спиваковский, родной дядя знаменитого ныне актера Даниила Спиваковского. На первых порах профессор пытался ввести вольнолюбивую аспирантку "в оглобли". Его любимой фразой было:
       -- Берите тетрадку и записывайте за мной!
       Или (встретив меня, направляющуюся к электричке, чтобы ехать в библиотеку):
       -- Зачем вам литература, я ваша литература!
       Но вскоре он понял, что все это бесполезно, и оставил меня в покое.
       В положенные для написания диссертации три года я не уложилась по разным причинам, поэтому продолжила работу, уже став научным сотрудником, а потом заведующей отделом.
       Помимо изучения литературы, закладки и проведения опытов, осуществляли экспедиционные обследования садов. Мы оборудовали крытый автомобильный фургон кое-каким лабораторным инвентарём, закупили продукты, запаслись спальными мешками и отправились по садам Подмосковья. Мы - это я, моя сотрудница Неля, аспирант, девочка дипломница и, главное, - заведующий кафедрой почвоведения МГУ, профессор Борис Григорьевич Розанов (к сожалению, рано ушедший из жизни), которого мы с Ириной привлекли в качестве консультанта. Насмотрелись мы на убожество жизни в глубинке предостаточно. Сами эти экспедиции были чем-то сродни турпоходам: пищу готовили на костре, те же спальные мешки, только вместо палатки - наш фургон.
       Правда, с пищей возникли проблемы. Главной составляющей меню были болгарские голубцы в банках, из которых варили щи. Вскоре я поняла, что больше есть этого не могу, и перешла на один чай. Неля очень переживала, что начальство голодает, и однажды вечером, пошептавшись о чем-то с шофером, укатила в неизвестном направлении. Через некоторое время машина вернулась, из нее резво выпрыгнула наша девушка, держа в руках трепыхающуюся живую курицу! Кое-как птица была обезглавлена и ощипана, и её варили до глубокой ночи. Похлебали бульону. Сама курятина была неугрызаемая, и ведро возили с собой еще дня три, пытаясь доварить ее до съедобного состояния. Насколько помню, достичь этого так и не удалось. Неля рассказала, что птицу продал ей какой-то мужик, умолявший, чтобы они уезжали поскорее, пока не увидела жена. Возможно, это была не курица, а петух-производитель, почему и избегал так долго смертного приговора.
      
       Вторым, привлечённым нами консультантом, был известный учёный, специалист по гербицидам (средствам для борьбы с сорняками), Леонид Дмитриевич Стонов. "Заманить" его удалось благодаря "личным связям" - он был приятелем моего мужа. Его отец -- писатель, Дмитрий Миронович Стонов, друг Михаила Булгакова, в довоенные годы был известен, и жили они в писательском доме в Лаврушинском переулке, рядом с Третьяковской галереей. Дмитрий Стонов прошел Великую Отечественную войну, а затем сталинские лагеря и тюрьмы. Леонид эмигрировал в США, и однажды я увидела его в телесюжете о выступлении американских ученых-эмигрантов в защиту прав человека и против ксенофобии.
      
       Выезжали мы с Ириной и в разовые командировки, в частности, в совхозы "Непецино", поставлявший отменные овощи и фрукты в столовую Совмина, и "Белая дача", который тогда не был так знаменит, как сегодня.
       Однажды я приехала в "Непецино" одна. В небольшой местной гостинице меня поселили в облюбованный нами с Ириной маленький номер в мансарде. Против обыкновения постояльцев было довольно много, и все - мужики. Видимо, после традиционной релаксации они возжаждали развлечений, и, каким-то образом прознав о моем присутствии, стали стучаться в комнату. Я заперлась и даже света не зажигала. О том, чтобы спуститься на первый этаж в туалет, даже подумать боялась. Но вскоре проблема потребовала неотложного решения. И тогда я вылезла из окна на нижерасположенную крышу и... Ирина ужасно хохотала, когда по приезде я живописала ей эту пикантную ситуацию.
      
       Из поездок за пределы Московской области более всего запомнились три. Первая - во Львов, где проходила большая всесоюзная научная конференция под руководством заместителя Министра сельского хозяйства. Я впервые участвовала в таком мероприятии и жадно впитывала новые впечатления. Самым поразительным было то, что деловая часть заняла совсем немного времени, а потом нас погрузили в десять больших комфортабельных автобусов и повезли в Карпаты. Какая же это была красота! Вечером прибыли в Берегово - нынче город, а тогда - небольшое село на границе с Венгрией, в котором размещалась Закарпатская Опытная станция по садоводству и виноградарству. Среди жителей было много венгров, даже вывески продублированы на венгерском языке.
       В местном ресторане были накрыты столы на 350 (!) персон. Тихонько играл маленький венгерский оркестр. Наконец, все расселись, высокий импозантный мужчина отрекомендовался Калманом Калмановичем и начал проводить дегустацию местных вин. Из-за бокового занавеса вышла шеренга стройных красивых девушек, держащих в руках обернутые в белоснежные салфетки винные бутылки. Пока они разливали напиток по маленьким рюмочкам, ведущий рассказывал об очередной марке вина, используя необыкновенно поэтичные, даже цветистые, выражения. Это продолжалось довольно долго. Потом на столах появились графинчики с ординарным вином и закуски. Постепенно становилось всё шумнее и веселее. Оркестр заиграл громче, начались танцы. Развозили на ночлег уже заполночь. Нам с Ириной и другим гостям достался хлебный фургон. Пошли нервные шуточки, навеянные ассоциациями с 37-м годом, смысл которых я поняла намного позже.
       Только утром мы узнали, что нас поселили в Доме колхозника, внешнему и внутреннему убранству которого позавидовал бы какой-нибудь трехзвездный отель. Кафе на первом этаже, где мы завтракали, было задекорировано под березовую рощу, даже прилавок облицован березовыми бревнами. Обратила на себя внимание большая цыганская семья. Из пивных кружек они пили "фрич" - смесь сухого вина с минеральной водой. Крошечный цыганенок лет 3-х дергал отца за штаны, требуя, чтоб ему дали тоже. Дали.
       После завтрака нас повезли на смотровую площадку, с которой видны земли Венгрии, Чехословакии и Румынии. Находилась она в Саду дружбы. Экскурсовод сообщила, что на сбор урожая выходят в национальных костюмах жители приграничных сел, не столько для работы, сколько для братания и веселья.
       Вернувшись в город, мы погуляли по улицам, съездили на мемориальное кладбище, где похоронен знаменитый разведчик Николай Кузнецов, но делиться впечатлениями здесь не имеет смысла, поскольку красоты столицы Западной Украины описаны многократно и более профессиональными перьями.
       В самолёте, летевшем в Москву, я познакомилась с молодой красивой львовянкой, сидевшей в соседнем кресле. Разговорились. Она поведала мне такую историю. Работая школьной учительницей, узнала, что директор приторговывает чистыми бланками аттестатов зрелости. Тогда это было нечто неслыханное! Педагог отправилась к нему в кабинет и с порога заявила:
       -- Как коммунист коммуниста, я вас предупреждаю, что, если вы не прекратите этим заниматься, я сообщу, куда следует!
       -- А я, как коммунист коммуниста, тебя предупреждаю, что, если ты только пикнешь, -- вылетишь и из школы, и из партии!
       Это произвело такое ошеломляющее впечатление, что бедняжка совершенно перестала спать. Последовали обмороки на уроках. Традиционное лечение не помогало. И, к удовольствию директора, она вынуждена была уволиться. В этот момент полного отчаяния кто-то посоветовал ей обратиться к врачу-психотерапевту, успешно практикующему в Ялтинской курортной поликлинике с применением лечебного гипноза. И он ей помог!
       В то время у меня были большие проблемы со щитовидной железой. На консультации в Институте эндокринологии вопрос об операции был поставлен "ребром". На всякий случай в самолете я записала фамилию ялтинского врача. Спустя некоторое время приехала к нему.
       В поликлинике дождалась конца приема и не без трепета вошла в кабинет. На меня поднял глаза мужчина лет сорока, приятной восточной внешности, пригласил сесть и стал расспрашивать. Он не мог скрыть, насколько лестно для него то, что слава его долетела до столицы. Первое, что он сказал после традиционного осмотра:
       -- Я не вижу оснований для немедленной операции!
       Это меня просто окрылило, и, как позже стало ясно, было началом лечения. Я стала ходить на сеансы.
       Проходили они так. В большой комнате, разделённой занавесями на кабинки (как это обычно бывает в кабинетах физиотерапии), на письменном столе под лампой с зелёным абажуром стоял магнитофон. В застеклённом шкафу хранились индивидуальные пакеты с пледами и постельным бельем. Пациентки укладывались на кушетки, медсестра задергивала плотные шторы, включала лампу и магнитофон. На фоне тихой приятной музыки звучал голос врача. В какой-то момент запись выключалась, доктор в мягких тапочках тихо входил из соседнего кабинета, куда был проведен динамик от магнитофона, и, едва касаясь пальцами лба пациентки, внушал каждой свое. Снова включалась музыка, но уже мажорная и раздавалась команда:
       -- Просыпайтесь!
       На протяжении всего сеанса я слышала и голос гипнотизёра, и музыку, но вставала с порозовевшими щеками, как после длительного, глубокого сна.
       На прощанье доктор вручил мне листки с отпечатанным на машинке курсом "Аутогенной тренировки", которую я впоследствии не без успеха применяла. Тогда это была абсолютная новинка. Принять плату согласился с трудом, да и была она, по нынешним меркам, чисто символической.
       При первой беседе врач сказал мне, что попытается разорвать порочный круг: невроз питает щитовидку, а щитовидка подпитывает невроз, но уменьшения размеров самой железы не обещал. А она уменьшилась до нормы! Бывая впоследствии в Ялте, несколько раз порывалась поблагодарить моего исцелителя, но или не заставала его на месте, или не смогла преодолеть какую-то непонятную робость. Спустя почти 40 лет, говорю: "Спасибо, Яков Ибрагимович!"
       Эффект этого лечения, по-видимому, связан с моей высокой внушаемостью. Это проявилось во время телесеансов А. Кашпировского, а однажды - едва не кончилось печально. У платформы "Яуза" меня остановила молодая цыганка, спросив, не знаю ли я, где ближайшая платная стоматологическая поликлиника. Я стала подробно объяснять и не заметила, как она оттеснила меня на укромную площадку. Теперь уже непрерывно говорила она. Какой-то мужчина, выглянув из-за дерева, отрицательно качал головой, но я была словно в оцепенении. Короче, все деньги из моего кошелька перекочевали к ней. От досады на себя и обиды я даже заплакала. Но в этот момент к платформе подкатил милицейский газик, из него выпрыгнула молодая девушка (как выяснилось, -- предыдущая жертва) и возникли два милиционера. Преступница тут же сунула мне в руку тугой сверток денег, приказала молчать и испарилась.
      
       Во вторую командировку на Украину, я ездила одна. В Уманском сельхозинституте молодой ученый нашел, судя по публикациям, оригинальный подход к теме, близкой моей. Мы списались, и он пригласил меня приехать и обсудить интересующие обе стороны детали.
       Встреча оказалась действительно очень полезной, но самое неожиданное и захватывающее было впереди. Попросив быть моим гидом институтского профессора, коллега предложил прогуляться по парку "Софиевка", на территории которого и находился Сельхозинститут.
       "Софиевка" - это не просто парк, а туристический объект под эгидой ЮНЕСКО. А сопровождающий меня профессор всю жизнь по крупицам собирал факты и легенды о парке и его владельце. Его рассказ, иллюстрируемый (к сожалению, лишь словесно) деталями убранства парка, я попробую воспроизвести спустя почти 40 лет.
      
       Эта история началась в 70-е годы XVIII в. Один из вельмож польского королевского двора по имени Йозеф де Витт приметил на Константинопольском базаре прелестную девочку-рабыню лет тринадцати. Он купил ее за какие-то смешные деньги и повез в Польшу с намерением показать королю, и, если она понравится монарху, получить определенные политические дивиденды. Но сначала определил ее в воспитанницы к одной знатной даме. Аристократка очень привязалась к юной Софии и за несколько лет обучила ее не только языкам и прекрасным манерам, но и сумела "выковать" железный характер. Когда пришло время вывозить девушку в свет, воспитательница вручила ей маленький острый стилет, который легко можно было спрятать в одежде, и взяла с нее клятву: если обстоятельства потребуют, пустить это оружие в ход.
       На одном из придворных балов Софию увидел родовитый, очень богатый, но уже немолодой магнат Станислав Щенсны-Потоцкий (Щенсны - Счастливый), который был совершенно покорён. Он ухаживал красиво и настойчиво. Стилет не понадобился, - девушка влюбилась и уступила, хотя и знала о наличии у своего избранника жены и детей.
       Однажды он повез ее в окрестности Умани, чтобы показать свои владения. Когда проезжали заболоченную долину небольшой реки, красавица обронила:
       -- Здесь можно было бы устроить неплохой парк...
       Эта идея захватила Потоцкого, причём он решил осуществить ее ко дню ангела своей любимой. И работа закипела. Отовсюду свозили взрослые деревья с огромными монолитами земли на корнях, в том числе ливанские кедры и диковинные деревья гинкго, ровесники каменноугольного периода. Из Германии был приглашен мастер садово-паркового дела Метцель, который сумел так спроектировать посадки, что на небольшой территории создавалось впечатление бескрайних просторов. С Урала были завезены огромные камни, с помощью которых сооружены разные пещеры. Например, одна глыба стояла всего на трех точках, но под нее можно было войти. Называлась она "Страх и ужас". Впечатление усиливалось звуком падающей воды, похожим на рыканье льва. "Грот Наполеона" по высоте был рассчитан только на рост императора, а для более рослых посетителей имелась специальная каменная табуретка. Но главное чудо парка - это необыкновенные водяные затеи, для которых были применены сложные ирригационные машины и приспособления. Их описание займет слишком много места, да и грустно об этом вспоминать. Спустя несколько лет после моей поездки в Умань, по телевидению был показан документальный фильм о том, что вся эта красота была практически утрачена. Причиной было отсутствие средств на поддержание парка в должном порядке, в результате чего случившийся весной сильный паводок разрушил плотину, образовались селевые потоки, и "Софиевка" буквально утонула в грязи. Что с ней теперь, -- неизвестно, заграница ведь!
       Надо еще добавить несколько слов о судьбе героев этого романа. София обнажила-таки стилет, только не в прямом, а в переносном смысле. Она потребовала от своего пожилого возлюбленного узаконить их отношения. Для этого он приказал холопам спустить в прорубь беременную жену. Позже в парке появились два камня - большой и маленький, напоминающие формой гробы, и олицетворяющие тела женщины и не родившегося ее ребенка. Получив статус законной супруги, София пустилась "во все тяжкие" и флиртовала с молодым сыном Потоцкого на глазах мужа. Магнат не вынес всего этого и вскоре умер. Но и конец Софии был ужасен. Она заболела какой-то страшной болезнью, из-за которой от нее исходило непереносимое зловоние. Никто не захотел за ней ухаживать. Так она и умерла в полном одиночестве.
       В ноябре 2007 года на телеканале "Культура" прошел сюжет "Больше, чем любовь", посвященный истории этой любви. Она была обрамлена множеством фактов, некоторые из которых сами авторы передачи отнесли к вымыслам. Но я не стала вносить исправления в рассказ профессора, который, как мне кажется, потерял бы от этого часть своей поэтичности.
      
       Незабываемые впечатления остались от посещения завода шампанских вин в Абрау-Дюрсо. Это была часть культурной программы очередного Всесоюзного совещания, проходившего в Краснодаре. Пояснения давал бывший главный винодел завода, немец по национальности.
       Производство шампанских вин в России началось благодаря князю Л.С. Голицыну (1845-1915). Кстати, шампанскими они называются незаконно, потому что даже во Франции этого названия удостаиваются только вина, происходящие из провинции Шампань. В те времена французы держали рецептуру в глубокой тайне. Князь послал своих людей в Шампань под видом монахов, и они сумели выведать рецепт приготовления игристого вина.
       И вот мы в глубоком длинном тоннеле, пробитом внутри горы. Температура здесь всегда постоянная, +14 градусов. Длинными рядами уходят вдаль специальные наклонные подставки с бутылками, вложенными горлышками в овальные отверстия. Геометрия этих отверстий такова, что вначале бутылки располагаются перпендикулярно к поверхности подставки, а в конце процесса, занимающего несколько месяцев, становятся вертикально. Чтобы все шло правильно, на дно бутылки нанесена мелом специальная риска. Каждые несколько дней виноделы, вооружившись сильной лампой-переноской, обходят стеллажи и поворачивают тысячи бутылок на какую-то долю градуса. Это нужно для того, чтобы выпадающий в процессе брожения винный камень оседал на пробку, причем крупные частицы, как абразив, счищают со стенок более тонкий налет. В это время бутылки укупорены обязательно корковыми пробками, удерживаемыми крепкими металлическими скобами. Давление внутри достигает 5 атмосфер!
       Фильтровать вино нельзя - будет потеряна "игристость". Задача удаления осадка решается просто и остроумно. По окончании процесса, бутылки осторожно переносят в цепочный транспортер горлышками вниз, и они проходят через ванну со специальным охлаждающим раствором, высота которого - сантиметров 5. В результате в горлышке образуется ледяная пробка с вмерзшим в нее осадком винного камня. Затем мастер, облаченный в доспехи, напоминающие экипировку фехтовальщика, вводит бутылку горлышком вверх под специальный металлический колпак и снимает пробку. Ледяная "затычка" вылетает, а вслед за ней - и какое-то количество вина. Давление падает до 3,5 атмосфер (что тоже немало, вот почему бутылки никогда не используются повторно). Если потери вина минимальные, бутылку тут же укупоривают с помощью корковой или пластмассовой пробки и проволочной уздечки "мюсле". Это высший сорт шампанского - "брют". Кстати, только в Абрау-Дюрсо я оценила качество этого вина, которое всегда казалось слишком кислым. Если потери больше, бутылки доливают "ликером" - раствором сахара в том же вине. В зависимости от количества сахара, получается полусухое или полусладкое шампанское.
       Наш гид рассказал нам также, что когда нависла угроза вторжения немцев, входы в винные подвалы были так искусно замаскированы, что немцы их не нашли.
       Только увидев весь процесс изготовления этого праздничного вина, я поняла, почему оно стоит так дорого. Более дешевые сорта делают совсем иначе. Брожение происходит в гигантских цистернах - акротофорах, а для пенистости добавляют тщательно очищенную и мелко диспергированную рыбью чешую.
      
       Была попытка отправиться в заграничную командировку. Я подала заявку на участие в международном научном симпозиуме, который должен был состояться в Дели, в феврале 1971 г. Мою заявку на доклад об эксперименте с применением стабильного изотопа азота (впервые на плодовой культуре) приняли. Б.Г. Розанов помог перевести текст на английский язык, завязалась оживленная переписка с оргкомитетом. Но... Когда я пришла в отдел науки Минсельхоза за помощью в оформлении командировки, там сделали большие глаза и в довольно невнятной форме отказали. Подобные вольности не поощрялись, а в командировки ездило в основном большое начальство. Я даже не смогла получить том трудов этого симпозиума, поскольку индийские коллеги запросили координаты моего банкира (!), чтобы он перечислил 25 долларов за этот том. Тем все и кончилось. На память остались только письма на английском языке, напечатанные на голубой бумаге, служившей одновременно и конвертами.
      
       Не забыть тот день, когда пришло известие о возвращении в Москву Юрия Гагарина. Мы прямо с работы кинулись встречать. Успели окунуться в атмосферу народного ликования, но до Красной площади не дошли, -- нас завернули где-то в районе площади Дзержинского, когда толпа стала слишком плотной, а в прилегающих улицах уже стояли наготове машины "Скорой помощи". Обстоятельства прощания со Сталиным еще были свежи в памяти, поэтому мы подчинились спокойно. Дома меня встретил сидящий на руках у няни сын, который размахивал флажком и кричал:
       -- Юий Гагаин пъилетел!!!
       Оказывается, пока мы теснились в толпе, они все прекрасно видели по телевизору.
      
       Директор старался приглашать в институт интересных людей, будоражил молодежь, не давал ей "закисать". Так, у нас выступал помощник Т.Д. Лысенко по фамилии Презент, о котором ходила поговорка: "Презент - это не подарок". Из его бесцветного и довольно невнятного выступления я запомнила только первую фразу:
       -- Мы с академиком Лысенко не убивали академика Вавилова!
       Другим, гораздо боле интересным гостем, был молодой ученый Д.Н. Дурманов, только что вернувшийся из Индии (впоследствии он согласился быть оппонентом на защите моей диссертации). Позднее -- доктор, профессор с международной известностью (недавно пришло печальное известие о его кончине). А на экранах ТВ чаще появляется его сын, борец со спортивным допингом.
       Вечером я поделилась со своим пятилетним сыном некоторыми впечатлениями от этой встречи. В частности, рассказала о том, что коровы в Индии - священные животные, поэтому их нельзя бить, гонять, убивать, а молока они дают по два литра в день.
       -- Что ты, мам, -- возразил эрудированный ребенок, -- столько наша коза дает!
       -- Какая наша коза?! - изумилась я.
       -- Какая, какая, -- советская!
      
       В марте 1965 г. состоялась вторая областная конференция молодых ученых. Дирекция института всячески поощряла участие своих "кадров" в этом мероприятии. Мне довелось делать доклад на пленарном заседании, который затем был опубликован в газете "Московский комсомолец". Там же появилась и моя фотография, довольно удачная. Но подпись! Коллеги совершенно затравили меня, называя вслед за газетой "неоткрытым Мичуриным". И все же, что скрывать, все это было довольно приятно.
       Спустя некоторое время, пришло письмо от солдатика из Читы, увидевшего фотографию. Он предлагал дружить и обещал, отслужив, жениться!
       С этой конференцией связано еще одно воспоминание. Мой доклад был отмечен, и по этому случаю меня поздравил Владимир Александрович Энгельгардт. Я была одной из немногих моих сверстников, знавших, кто это такой: основоположник советской молекулярной биологии, академик и жертва репрессий в биологической науке, начало которым положила легендарная сессия ВАСХНИЛ 1948 года. С её трибуны Т. Лысенко и его приспешники громили самых передовых ученых, навешивая им ярлыки вейсманистов-менделистов. В семье мужа хранился солидный том стенографического отчета об этой сессии, который впоследствии был запрещен и изъят из всех библиотек. Неудивительно, что публичное рукопожатие такого человека было очень волнующим.
       Я уже говорила, что по окончании срока аспирантуры, еще до защиты, меня приняли на работу в тот же институт, сначала в качестве научного сотрудника, а потом -- заведующей отделом. Ирина была назначена зав. лабораторией в том же отделе. Кабинет у нас был общий, общие взгляды и многолетняя дружба делали работу интересной и приятной. Именно тогда мы и привлекли своих именитых консультантов, справедливо полагая, что нашего опыта недостаточно для руководящей деятельности.
       И с младшими коллегами в отделе сложились очень хорошие отношения. Мы даже завели такую традицию. Одна из лаборанток читала вслух что-то интересное, а ее плановую работу распределяли между остальными. Так была прочитана замечательная книга Н. Акимова "Правила хорошего тона", написанная в юмористическом ключе, а время от времени оглашались очень нас веселившие брачные объявления, которые помещала единственная тогда газета такого рода "Riga's Bolls".
       Пребывание на "начальственных" должностях не мешало ни турпоходам, ни самодеятельности. Капустники, спектакли по собственным сценариям, концерты пользовались большой популярностью.
       Очень весёлым получился концерт, построенный на соревновательном принципе. Выступали все желающие. После каждого номера ведущий вечера начинал отсчёт, подхваченный всем залом. Если при счете "два", выявлялся следующий "артист", концерт продолжался. Призом тому, кто завершит вечер, был живой гусь. Птица присутствовала на сцене, привязанная за веревочку и украшенная прикрепленным к длинной шее галстуком-бабочкой. Завершение отсчёта она резюмировала громким "Га!" Наконец, при счёте "три" никто не вышел на сцену, и, выкрикнув последнее "Га!", приз отправился на заклание.
       Однажды поставили пьесу с детективным сюжетом. В ней фигурировал иностранный агент по имени Билл Дундукс, который проник на советский объект с таинственным наименованием НИЗИСнп (аббревиатура названия нашего института) под псевдонимом Иван Яблонский с заданием добыть нечто, зашифрованное литерами ТМ. Теряясь в догадках, что это может быть, шпион, наконец, узнает, что это творческая мысль, но ее он в институте не находит. В конце концов, его арестует майор Пронин. Надо сказать, что даже наш продвинутый директор на пьесу прореагировал кисло, и она прошла всего один раз.
       Другим поводом для недовольства руководителя института стал такой случай. По заведенному издавна порядку, в каждом отделе вели журнал учета прихода и ухода сотрудников. Потом директор решил этот архаизм отменить. А еще через некоторое время -- вернуться к "кондуитам". Вскоре мы подготовили очередной "капустник", в котором Георгий голосом радиодиктора продекламировал:
       -- Вчера, в 9 часов утра в Институте садоводства скончалась Вера... в человека!
       На следующий день директор распорядился перенести журнал учета со стола вахтёра на первом этаже на стол в своем секретариате на третьем!
       Но в настоящей ярости видела я нашего Героя Советского Союза только один раз. И ярость эта обрушилась на мою бедную голову. А случилось вот что.
       В подвале был склад различного инвентаря и химреактивов, в том числе, таких опасных, как концентрированная серная кислота. Однажды две лаборантки спустились в подвал за кислотой. Одна наклоняла 20-литровую бутыль, вторая держала наготове тару. Рука первой, Нели, дрогнула, и кислота плеснула на ноги Наташе!
       Надо сказать, что буквально накануне я закончила читать для лаборанток курс правил техники безопасности, все они сдали специальной комиссии экзамен, о чем расписались в журнале. Если бы не это, наблюдать бы мне небо "в клеточку"! На беду, в тот день я по каким-то делам уехала в город. Телефона все еще не поставили, и ко мне отрядили с этой ужасной новостью аспирантку. На другое утро я уже предстала перед директором. Переждав яростный шквал его гнева, я рассказала ему об экзамене и напомнила о своих многочисленных докладных, в которых настоятельно просила провести в подвал воду (в случае попадания кислоты на кожу необходимо смыть реагент большим количеством воды). Он немного остыл. Воду провели довольно быстро. Ноги у Наташи остались обезображенными на всю жизнь, несмотря на пересадку кожи. Как оказалось, всё, чему я их учила, в минуту опасности было забыто, и вели они себя крайне неразумно. Увы, так часто бывает в жизни (например, однажды, я была свидетельницей эвакуации жильцов из горящего дома: они тащили фикусы и кошек, забыв о более ценных и необходимых вещах).
       Вообще, похоже, что пренебрежение правилами техники безопасности - это наша национальная забава. Прошло совсем немного времени после описанных выше событий, и в соседнем отделе случился еще более страшный инцидент. Молодая аспирантка проводила лабораторное исследование с использованием этилового эфира - легковоспламеняющейся жидкости с температурой кипения 35 градусов. Нагревать его можно только на водяной бане, т.е. в специальном сосуде с водой, соблюдая крайние меры предосторожности. Нельзя проводить эту работу в одиночестве. Недопустимо, чтобы на двери стоял английский замок. Все было нарушено. Раздался взрыв, осколки стекла впились девушке в глаза. Собачка замка соскочила с предохранителя, и несчастная оказалась в ловушке. Разбив окно, она пылающим факелом вывалилась во двор, благо лаборатория была на первом этаже. Катаясь по земле, сбила пламя, но капроновая блузка буквально вплавилась в тело. Благодаря своим мужественным действиям она осталась жива, но зрение пострадало, и лечиться пришлось долго.
      
       Несмотря на трудности и перипетии "бытия", своих проб пера на поэтическом поприще я не оставляла, правда, всё больше "к случаю". Например, ко дню работника сельского хозяйства:
      
       Чтоб подвести итоги трудового года,
       Для земледельца осень отвела природа.
       И вам, работники села,
       Она сегодня праздник припасла.
      
       Был труд нелёгок. Не одни удачи
       Сопровождали нас. Не может быть иначе
       Для тех, кто творчество привносит в труд любой.
       И мы собрались здесь, чтоб в праздник свой большой
      
       Отметить лучшее, что сделано за год,
       Достойных похвалить и заглянуть вперед.
       Наш институт велик. Как верные солдаты
       В одном строю и доктора, и кандидаты,
      
       Студенты, техники и лаборанты,
       Рабочие и коменданты,
       Механизаторы, технологи, вахтёры,
       И аспиранты, и электромонтёры.
      
       Мы все подчинены задаче гордой:
       Стираем грань между селом и городом!
       И хоть порой изрядный скрежет слышен
       От этого стирания, уже
      
       Стоим на очень близком рубеже
       К большому городу - Москва не за горами!
       Во всём мы это ощущаем сами:
       Квартиры новые заселены недавно,
       А скоро газ дадут, - вот это будет славно!
      
       Обещан новый магазин,
       И даже парикмахерская будет...
       Возможно, что нестриженых мужчин
       Тогда в Загорье не увидят люди.
       . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
       Не буду продолжать. Фантазии полёт,
       Боюсь, меня от темы уведёт.
       Сегодня праздник. Будем улыбаться
       И критикой не очень увлекаться.
      
       Я поздравляю всех, кто любит сельский труд,
       И кто нелегкую науку постигает:
       Пусть дни осенние вам счастье принесут,
       А год - здоровья прибавляет!

    Глава 2. Первое появление на телеэкране

      
       Прежде чем рассказать, как это было, хочу коснуться жгучего для москвичей квартирного вопроса.
       О родительской коммуналке уже было упомянуто. Это была трехкомнатная квартира на первом этаже большого пятиэтажного дома, построенного в год моего рождения. В 10-метровом пенальчике жили мы трое. "Меблировка" состояла из железной кровати, довольно большого обеденного (он же - письменный) стола, трёх стульев, купленного несколько позже шкафа типа "Гей, славяне!" (до этого постельное белье хранилось в чемодане под кроватью, а одежда - в стенном шкафу шириной сантиметров 40) и этажерки. Этажерка заменяла комод, книжный шкаф и буфет. Комодом служила застланная вязаной салфеткой верхняя полка, на которой стояло зеркало, неизменный флакон духов "Красный мак" в коробочке, украшенной красной шелковой кистью, кое-какие мелочи, а также бюст Карла Маркса. Отец так щедро покрасил загрязнившийся гипс белой масляной краской, что в бороде у великого старца образовались как бы добавочные кудри. Да, имелся еще один предмет мебели, невесть откуда прибившийся к пролетарскому быту родителей, -- козетка, которую отец переименовал в "клозетку". Во времена моего детства она служила кукольной кроваткой, а потом на ней поместилась миниатюрная швейная машинка, поспособствовавшая тому, что я освоила минимальные пошивочные навыки. С центра потолка свисал традиционный розовый шелковый абажур с бахромой.
       Жизнь в столь стесненных условиях выработала невероятную приспособляемость. Постепенно в комнате появились большая чешская софа взамен железной кровати, письменный стол для моих студенческих занятий, очаровательный сервант, вытеснивший этажерку в коридор, телевизор и холодильник.
       Современникам трудно себе представить, как много лет мы прожили без холодильника? А вот как. На кухне имелся шкафчик с дыркой на улицу, полки которого были поделены между соседями. Но пользоваться им можно было лишь 2-3 месяца в году: в тёплое время температура внутри была такая же (если не выше!), как в помещении, а в холодное - все промерзало. Поэтому существовала целая система сохранения продуктов: супы кипятили каждый день, а масло, сыр, колбасу и т.п. складывали в большое блюдо, устанавливали его на какой-нибудь подставке в тазик с водой и накрывали мокрой салфеткой, края которой погружали в воду. За счет испарения удавалось поддерживать приемлемую температуру. Ну и, конечно, продукты покупали понемногу.
      
       В большой (метров 18 - 20) комнате жила "тетя" Шура: до войны с мужем, исчезнувшим, как и многие, после войны -- одна, потом с поздним своим ребенком; в полутемной 15-метровке -- семья из трех человек: муж, жена и теща. У немолодой супружеской пары родился сын, но вскоре умер. А несостоявшийся папаша был задавлен насмерть на проводах вождя.
       Мы, несколько однокурсников, одевшись потеплее, поскольку думали, что будем потихоньку двигаться с очередью всю ночь, как это нам показывали в фильмах о проводах Ленина, тоже отправились в центр. На подступах к Трубной площади, перегороженной военными грузовиками, толпа стала сгущаться, я почувствовала, как меня медленно выдавливают вверх из валенок, а рёбра ощутимо потрескивают. Но самым жутким был стоящий над толпой крик и пар из множества разверстых глоток. Кстати, в фильмах (в том числе и в неплохой ленте Е. Евтушенко) этой детали нет. Я еще успела увидеть, как солдаты втаскивают в грузовики людей, прижатых толпой к бортам, как вдруг кто-то резко дернул меня за руку и вытащил на более или менее свободный пятачок. Это был Толька, чудом оказавшийся рядом.
       -- Пошли отсюда! - резко приказал он. И мы стали пробираться "против течения", как, впрочем, и другие люди. Домой я вернулась поздно, сильно подавленная. Толик провожал до подъезда. Когда он вознамерился поцеловать меня на прощанье, я робко возразила:
       -- А удобно ли это, когда ОН лежит там в гробу? Мой юный друг решил, что удобно...
       Через много лет мне довелось-таки пройти через Колонный зал Дома союзов, где был установлен гроб с телом Л.И. Брежнева. На этот раз все было чётко организовано, в партбюро из райкома "спущена" разнарядка с указанием числа участников прощания. Поразило красное, грубое лицо Галины Брежневой и жалкий вид ее брата Юрия. Поскольку он работал заместителем Министра Внешней торговли, я давно знала от мамы, что он подвержен тому же пороку, что и сестра, и неоднократно срывал важные мероприятия.
      
       Вернусь, однако, к квартирному вопросу. До поры отношения с соседями были вполне сносными, особенно, когда вернулся отец. С Шуриным сыном мы нянчились, как с родным, что не помешало подросшему пацану выгребать мелочь из карманов пальто, висевших в общей прихожей. Еще до войны, когда был жив ее муж, казавшийся мне очень старым, я любила бывать в их комнате, где самой привлекательной вещью был патефон! И тогда, и позже, когда заводили патефон, меня невозможно было зазвать домой.
       Вторые соседи были малосимпатичными людьми. Особенно старуха, которую мы звали между собой просто "бабка". Она постоянно что-то стряпала на кухне, причем из продуктов, каких мы во время войны не видывали. Например, однажды она сбивала для теста сразу штук шесть яиц! Я глаз не могла оторвать от этого зрелища. Заметив это, она замахнулась на меня ножом! Потом поставила посреди кухни табуретку, водрузила на нее керосинку (газовой плите она не доверяла) и начала священнодействовать с чудо-печкой. Мне доступ на кухню был в это время заказан, потому что от сотрясений пола тесто могло осесть. Хочу заметить, что сама я ни в те времена, ни позже так и не смогла освоить эту чёртову печку с ее дырочками, которые надо было то открывать, то закрывать.
       Но, как я говорила, на телевизионные посиделки мама их приглашала. Когда я там уже не жила, у сильно постаревшей "бабки" несколько съехала "крыша", и дочь, уходя (она работала учительницей в вечерней школе), стала ее запирать. Старуха начинала дико орать и стучать клюшкой в дверь. "Сеансы" приходились на то время, когда родители возвращались с работы. Обращения к Лие (дочери) результатов не давали, и ежевечерняя "веселуха" продолжалась.
       Однажды Лия подала маме листок, на котором от маминого (!) имени было написано ходатайство о предоставлении учительнице Б. другого жилья, так как ее престарелая мать причиняет большое беспокойство соседям. Мама подписать это отказалась, тогда началась настоящая травля, с кляузами в домком и разборками на кухне с привлечением общественности. К чести Шуры надо сказать, что она была на стороне мамы.
       Вся эта история дала один положительный результат. Мама, наконец, очнулась от своих прекраснодушных рассуждений о том, что людям, живущим в подвалах, приходится еще хуже, и подала ходатайство в свой профком об улучшении жилищных условий. К тому времени она проработала в системе Внешторга более 40 лет, у отца обнаружили закрытую форму туберкулёза, а о метраже их комнаты я уже говорила.
       Между прочим, чтобы отца можно было вписать в ордер, родителям пришлось... пожениться! В загсе они предупредили чиновницу, что предстоящая процедура - необходимая формальность, поскольку они прожили вместе 40 лет. Но она, как заведенная, отбарабанила дежурный текст, завершив его пожеланиями счастливой семейной жизни.
       Так совпало, что они с отцом въехали в новую квартиру в том же году, что и я. Да еще в один из высотных домов только что отстроенного Калининского Проспекта! Именно в этой квартире спустя какое-то время собрались ее сослуживцы, чтобы проводить на пенсию своего ветерана. Меня попросили спеть, и я, непривычно волнуясь, запела:
       Мама, нет слов мягче и нежней,
       Мама, нет глаз, ярче и добрей.
       Хорошо мне близ тебя, мама родная,
       Но смотрю я на тебя - ведь ты совсем седая*.
      
       Сколько любви ты мне отдала,
       Сколько ночей сон мой берегла.
       Чем согрею я теперь старость твою? -
       Для тебя сегодня я пою:
      
       Припев:
       Мама, кто на свете тебя родней,
       Мама, что теплее любви твоей?
       Песня колыбельная, ласка беспредельная -
       Радость моих долгих дней.
       Мама, как всегда мне тепло с тобой,
       Мама, всюду вижу я образ твой.
       В горе - молчаливая, в праздник - хлопотливая,
       Мама, милая мама.
       ...........................................
      
      
       *Моя мама и в 90 лет не была седой
      
       И мама, и я, и некоторые гости прослезились. Песня и вправду очень душевная.
      
       Теперь расскажу о той коммуналке, в которой я прожила все 12 лет своего замужества.
       Когда мой будущий муж в первый раз привел меня в дом, я была удивлена и шокирована. Обстановка комнаты напоминала декорации к пьесе "На дне". Мебель была расставлена как-то странно. В центре стоял маленький диванчик с валиками и мягкой спинкой в деревянном обрамлении (традиционной полочки со слониками, правда, не было). "Спиной" к дивану и лицом к окнам высился сработанный доморощенным мебельщиком шкаф, препятствуя проникновению дневного света. Перед диваном - небольшой обеденный столик. К ножкам ветхих венских стульев "для выравнивания" прибиты кусочки дерева, а сами ножки выпадали, если стул пытались приподнять за спинку. Большая бесполезная печь, соседствующая с батареями центрального отопления, "украшена" деревянными колышками, с висящими на них предметами кухонной утвари. Имелся кое-как сколоченный хозяином рабочий стол, возле которого стояло низкое канцелярское кресло, обитое черным дерматином. В подобии алькова - железная кровать, детали которой, как впоследствии выяснилось, мелодично позванивали при малейшем движении спящего. Ни телевизора, ни холодильника. Шляпа хозяина покоилась на деревянном чурбане, служившем ранее для колки дров. Сам хозяин - отец моего друга - что-то мастерил, и едва повернул голову в мою сторону. Эх, мне бы убежать без оглядки! Но любовь, любовь...
       Свадьбу мы совместили со встречей Нового года. Шура предоставила в наше распоряжение свою большую комнату. Собралась вся компания. Никита, побыв немного с нами, отправился домой встречать праздник в родном доме, неукоснительно следуя заведенному порядку, а потом вернулся. Мои родители ушли ночевать к Шуре, а молодежь устроили в нашей комнате, разместив гостей поперек огромной чешской софы. Молодым постелили под столом! Конечно, мы не спали, подшучивая над всей этой диспозицией.
       Между прочим, незадолго до события, мы с женихом посмотрели прошедший тогда с оглушительным успехом фильм "Возраст любви" с неподражаемой Лолитой Торрес в главной роли. Песенки из этого фильма моментально были переведены и стали очень популярны. Напевала их и я.
      
       После свадьбы встал вопрос: "Где жить?" У моих родителей поместиться было физически негде. Волей-неволей пришлось вселяться в экзотическую трущобу. Дом еще с довоенного времени стоял на "красной линии", и мы, наивные, надеялись получить за сломом приличное жилье. Поначалу я даже почти никаких вещей с собой не взяла, поскольку мыться мы ездили к маме, там я и переодевалась. Однажды, по случайно доставшимся билетам, мы пошли в театр. Съездить на Лесную я не успевала. Свекровь выдала мне свое "выходное" темно-синее крепдешиновое платье (кажется, еще довоенное). В сочетании с войлочными зимними сапогами этот наряд так меня напрягал, что все антракты я просидела в зале, укрывшись за колонной.
       Я не упомянула о том, что перед свадьбой в комнате, наконец (впервые за 30 лет), был сделан ремонт. Нанятый мужичок, постоянно находившийся в состоянии легкого подпития, лихо развалил печку и перекидал кирпичи в форточку, даже не раскрыв окно. Это окно служило "холодильником": между рамами свёкор соорудил колченогие (как и все, что выходило из-под его рук) полочки, на которых оставались кое-какие продукты. Родители жениха находились в это время на даче у друзей.
       Когда они вернулись, отец решил вставить в окна новые стекла, взамен "витражей", которые он смастерил после бомбежек из разных кусков стекла. На стыках между ними отложились прослойки многолетней грязи. Работа оказалась свекру не по силам и закончилась легким инсультом. Это обстоятельство существенно сказалось на нашей последующей жизни. Поначалу он ни за что не хотел обращаться к врачам. Тогда свекровь пригласила знакомую женщину-невропатолога, которая за чашкой чая осторожно побеседовала с пациентом. На вопрос:
       -- А как вы питаетесь? - он важно ответил:
       -- А это в зависимости от выполнения промфинплана!
       Это и другие высказывания в сочетании с неестественно ярким цветом лица не оставили сомнений в диагнозе. Больного госпитализировали.
      
       А пока, я, как могла, приспосабливалась к существованию в "Вороньей слободке" - это придуманное Ильфом и Петровым название, как нельзя более, подходило к новому обиталищу. До революции и в первые годы после нее, здесь жили "просвирни", -- монашки, обслуживающие находящуюся рядом Церковь Вознесения, -- ту самую, в которой венчались Пушкин и Натали. Возле каждой из дверей жилых комнат стоял в коридоре маленький столик с керосинкой или примусом, общей кухни не было.
       К тому времени, о котором я веду рассказ, на месте черного хода была оборудована кухня с двумя газовыми плитами (8 конфорок на 9 хозяек), один из трех туалетов преобразован в жилую комнату, а вместо монашек квартиру заселила самая разнообразная публика. Я пришла туда 30-й по счету!
       В Церкви разместилась некая лаборатория высоких энергий, из-за которой появлялись серьезные помехи в работе купленного впоследствии телевизора.
       Расскажу о некоторых наиболее колоритных личностях, оказавшихся волею судьбы моими соседями. Особняком стояла семья, жившая за 10-й дверью, выходившей в наш длиннющий коридор, по которому раскатывали дети на трехколесных велосипедах. Престарелый полупарализованный профессор, доктор экономических наук, его жена и преданная семье домработница занимали отдельную трехкомнатную квартиру с ванной и телефоном. Домработница иногда разрешала мне помыть сына в ванне или позвонить по телефону.
       Кто бы мог предположить, что профессору было суждено умереть страшной мученической смертью! Случилось это так. За обедом он выразил неудовольствие по поводу того, что на десерт были поданы яблоки, а не апельсины, которые он любил больше. Огорченная домработница, усадив его в кресло перед телевизором и укрыв пледом, пошла в магазин за апельсинами. Супруга прилегла в соседней комнате. Несмотря на болезнь, старик не бросил курить. Видимо, он уронил на колени или горячий пепел, или недокуренную сигарету, и плед начал тлеть. Крикнуть толком он не мог, да и телевизор был включен. Жена очнулась, когда квартира уже наполнилась дымом. Бросив ему на колени перовую подушку, она только ухудшила ситуацию. Прибежала обезумевшая от горя домработница, приехали пожарные и скорая. Через двое суток несчастный умер в больнице. Жена пережила его ненадолго.
       Вскоре в профессорской квартире появился их сын Владимир, высокий представительный мужчина лет 50. И тут я узнала (не от него!) интересную подробность. Во время войны он попал в плен. Как дипломированного инженера немцы заставили его работать на каком-то военном объекте. После освобождения на него "стукнули", и он загремел в лагерь на очень приличный срок. Так вот, появившись у нас, он узнал в одном из соседей того самого стукача! Этот Вася со своей Аграфеной обитал в комнате, ближайшей к квартире профессора.
       Напротив них, рядом с двумя туалетами, жила большая семья, глава которой Николай раньше работал официантом в ресторане "Прага". Эта работа оставила ему на память скатерти и посуду с маркировкой ресторана, а также туберкулёз, заработанный, видимо, из-за подъедания остатков блюд, и усугублённый жизнью в полутёмной комнате. Он рано ушел на пенсию по инвалидности и стал подрабатывать дома, заливая красной краской из стеклянной трубочки фон вокруг латунного профиля Ленина на памятных значках. Потом эта, и без того пахучая, продукция загружалась на деревянных паллетах в духовку. По квартире прокатывался клич: "Колька значки печет!". Все скрывались по комнатам на то время, пока процесс не закончится, и кухня не будет проветрена.
       Однажды я видела, как этот Колька, пожилой уже мужчина, плакал. Ему как инвалиду сделали бесплатный зубной протез, которым он всем похвалялся. И, вот, промывая свою драгоценность под краном, он упустил ее в слив! Как же он горевал! Но потом решился, развинтил сливное колено, достал челюсть, долго ее мыл, продезинфицировал водкой и водворил на место.
       Когда ему дали новое жилье, в комнате остался его сын с женой и ребенком. Сын был довольно бесцветный малый, а вот супруга Калерия, статная, крупная, являла собой ярко выраженный русский тип, особенно благодаря гладкой коже и густым, зачесанным на прямой пробор и собранным в пучок волосам. Она работала учительницей младших классов, и именно у нее учился Сережа Тихонов, сыгравший "Вождя краснокожих" в фильме по О.'Генри. Вскоре им тоже дали квартиру, а в освободившуюся комнату перебралось семейство, жившее в нашем же коридоре, но на меньшей площади.
       Главой семьи была Надюха (так звали ее все), имелся муж, запомнившийся тем, что был почти постоянно "подшофе", и иногда не успевал дойти до туалета, а за ним по полу следовал ручеек, за ручейком - Надюха с тряпкой и руганью. Была у них приемная дочь Акулина, требовавшая, чтобы ее звали Линой. Когда я влилась в коммунальный коллектив, она была еще школьницей, белобрысенькой и довольно миловидной. А потом ее стали приводить домой милиционеры, кажется, более сконфуженные, чем она со своим грязным подолом. Но о ней, -- более всего запомнившейся из этой семьи, -- несколько позже.
       Надюха работала в пекарне, выпускавшей булочную мелочь: плюшки, бриоши, жаворонков с изюмными глазками (лишь недавно я узнала, что жаворонков выпекали к 22 марта в честь Севастийских мучеников как часть обряда празднования прихода весны) и т.п. Она, нимало не смущаясь, изрекала на кухне:
       - У мене с купли только мясо и овощи, а все остальное - с работы!
       При этом соблюдала церковные праздники, особенно Пасху. У нее имелись специальные деревянные дощечки, сильно попорченные древоточцами, но с сохранившимися буквами Х. В. и крестом. Этими дощечками плотно обкладывалась особым образом приготовленная масса для пасхи. Потом дощечки снимали, тарелку с творожной пирамидкой завязывали в чистый платок, украшали бумажными цветами и вместе с подобным же образом задекорированным куличом, а также крашеными яйцами, несли в церковь - святить. Куличи пекли почти все пожилые хозяйки в нашей квартире, а так как духовок было всего две, и каждый кулич "сидел" в печке не меньше часа, устанавливалась очередь, и действо продолжалось всю ночь.
       Яйца тоже красили многие, для чего загодя накапливалась луковая шелуха, дававшая красивый терракотовый цвет. Другой, малиновый колер, получался, когда яйца варили вместе с обрезками подкладки для галош, добываемыми все той же Надюхой.
      
       Между тем, Лина явно скатывалась в проституцию. "Кавалеры" шли чередой, среди них попадались и чернокожие, что тогда было еще в диковинку. Однако девушка ухитрилась выйти замуж за таксиста, и к загсу пару сопровождал кортеж гудящих машин с шашечками. Но брак этот, как и следовало ожидать, просуществовал недолго, и все пошло по-старому. Надо заметить, что, несмотря на напряженную "работу", наша героиня освоила профессию маникюрши, устроилась в престижный салон и даже выезжала на дом к богатым клиенткам.
       По ходатайству всех жильцов, в коридоре установили телефон, спаренный с бывшим профессорским. Почтальоны для экономии времени стали класть корреспонденцию не в ящики, висевшие на каждой двери, а на полочку для телефона. Как-то, просматривая почту, я наткнулась на открытку со штампом кожно-венерологического диспансера. Удержаться от прочтения было невозможно: "Гражданка такая-то вызывается на прием для проверки результатов лечения". Вот тебе и элитная маникюрша!
       Мне же выпала малоприятная миссия сообщить ее родным о звонке из "Склифа". Их не было дома, когда раздался этот звонок. Я спросила, что с Линой, она в больнице?
       -- В морге она! - ответил грубый женский голос, и трубку бросили.
       Вечером я мыла на кухне посуду, когда к дверям Надюхиной комнаты подошли двое мужчин. Постучали.
       -- Можно Лину?
       -- Нету ее, умерла!
       Посетители оторопело отпрянули, переглянулись.
       -- Врут?
       -- Врут!
       Они уже отошли от двери, когда из комнаты выскочил последний Линин претендент в мужья, и стал выяснять, не могут ли парни помочь с транспортом. Так они и пошли по коридору все вместе, деловито беседуя.
       Что на самом деле произошло с этой несчастной непутёвой девчонкой, мы так никогда и не узнали.
      
       Упомяну, пожалуй, еще об одном своеобразном персонаже. Это была уже очень пожилая женщина, полька с непривычным для русского уха именем Текла. Когда-то их было две сестры, обе незамужние, обе модные портнихи. Они вели очень замкнутый образ жизни, а, оставшись одна, Текла почти перестала выходить на кухню, у неё даже столика путного не было, так, ящик, накрытый клочком старой клеенки.
       Когда у неё случился инсульт, объявилась племянница, которую мы раньше никогда не видели. Девушка не утруждала себя полосканием обмоченного постельного белья, а развешивала его сушить на кухне, прямо над плитами и нашими головами. Ситуацию удалось переломить с трудом, но продолжалось это недолго. Старушка умерла. Когда её увезли в морг, я впервые заглянула в комнату. Стены в ней были абсолютно черные! Зато на их фоне эффектно смотрелось старинное трюмо в резной деревянной раме. Был еще сундук, в котором якобы нашли молитвенник, все страницы которого были переложены сотенными купюрами. Кстати, этот сундук раскрыл одну старую тайну. Во время войны, когда был лимит на электричество, между соседями случались разборки из-за того, что расход энергии не сходился с показаниями индивидуальных счетчиков. Так вот, нелюдимые сёстры прятали в сундуке электроплитку, на которой и готовили себе еду!
       Имелись в кухнях и громоздкие газовые счетчики, показания которых, как и электрических, жильцам снимать не доверяли. Именно поэтому стало возможным появление первого серийного убийцы Ионнесяна, который проникал в квартиры под личиной работника "Мосгаза". Справедливости ради, следует признать, что благодаря регулярным визитам газовиков взрывы тогда случались крайне редко. На моей памяти - лишь один, на улице Осипенко недалеко от Павелецкого вокзала. Тогда чуть ли не пол-Москвы сбежалось посмотреть на дом, от которого будто ножом отрезали кусок, а в оставшейся части почти вся мебель осталась на своих местах.
      
       При всем моем стремлении описывать жизнь в коммуналке с юмором, невозможно скрыть, что она была для меня очень трудна, а со временем стала просто невыносима.
       Во-первых, для большинства выходцев из деревни я была "белой вороной", чужачкой. Их раздражала моя правильная речь, мои брюки и даже очки. Кстати, наиболее неприязненные отношения у меня сложились с женщиной более или менее интеллигентной. Она работала бухгалтером, муж в молодости был довольно известным футболистом, потом стал чиновником от спорта и одним из организаторов соревнований дворовых футбольных команд "Кожаный мяч", несколько лет они прожили в Китае. Так вот, все стычки с этой Тусей происходили по каким-то пустяшным поводам, но невзлюбила она меня люто. Однажды, когда мы собрали у себя в комнате молодёжь, в том числе и её дочь с мужем, она без всякого приглашения возникла на пороге и одарила своих родственников таким взглядом, что они мгновенно ретировались. Я пыталась уладить конфликт миром, но она не поддавалась. Наконец, когда поздним вечером она вознамерилась выполоскать какую-то тряпку над моим тазиком с пеленками, стоявшим под проточной водой в раковине, я не выдержала и прошипела:
       -- Ну, что ты ко мне привязалась, ж... ты с глазами?!
       Она молниеносно вылетела с кухни. С тех пор мы не разговаривали, но и вязаться ко мне она перестала.
       Кстати это выражение появилось в моем лексиконе из популярного анекдота, родившегося после разгрома Н. Хрущевым выставки художников-авангардистов в Манеже. Обругав ряд картин, он, якобы, остановился перед очередной багетной рамой и злобно спросил:
       -- А это что за ж... с глазами?
       -- А это зеркало, Никита Сергеич!
       Во-вторых, отсутствие элементарных удобств действовало угнетающе. О горячей воде не было и речи. Конфорок вечно не хватало, поскольку каждый день кто-нибудь кипятил белье. Был период, когда у сына была приходящая няня, соблюдавшая посты, у мужа открылась язва, а сын переболел тяжелой дизентерией, и им обоим требовалась диета. Чтобы обеспечить всю эту "разблюдовку", я вставала в 5 утра и занимала всю плиту.
       Ребенок подрос, и купать его в кухне, закрыв дверь на крючок, лихорадочно стремясь сделать все как можно быстрее, пока кому-нибудь не приспичит войти, стало очень тяжело. А после одного случая -- и вовсе невозможно. Как-то на кухне сын крутился возле меня, мы уже собрались идти в комнату, как вдруг за нашей спиной со страшным грохотом обвалился с потолка пласт штукатурки размером с кухонный стол. А ведь именно на этом столе я обычно одевала ребенка после купания! Теперь оставалось два варианта: ездить к родителям или ходить в баню, но оба имели свои неудобства.
       Потолок и в комнате был весь в живописных разводах от регулярно случающихся весной протечек крыши. Однажды такая протечка чуть не сгубила отпечатанную на машинке мою диссертацию.
      
       В-третьих, все больше разлаживались мои семейные отношения. Мы уже жили без родителей мужа: его мама умерла, а отец переехал в комнату в достаточно благоустроенной, по сравнению с нашей, коммуналке неподалеку, в Скатертном переулке. Более или менее достойную мебель мы купили "до того", благо мебельный магазин был рядом. Правда, дед был в гневе, потребовал все вернуть, принципиально не садился на новый диван, а к столу усаживался, таща за собой свое пресловутое канцелярское кресло. Появилась и кровать, которая не звенела, а также холодильник и телевизор. С трудом уговорили мы его добровольно отказаться от старого дивана, убеждая, что спать на этом раритетном ложе невозможно.
       -- Я на нем спал двадцать лет, -- важно заявил свёкор.
       -- Но, папа, прости, ты спал на нем один! - возразил сын.
       После довольно продолжительной паузы милостивое разрешение было получено.
       Хочу еще рассказать, как мы покупали стол, хотя это произошло намного позже. Из газетного объявления узнали, что некто, проживающий на Суворовском бульваре, недорого продает круглый (тогдашний писк моды!), полированный стол с наборной из разных сортов дерева столешницей. Оставив спящего ребенка в коляске во дворе и попросив дворничиху присмотреть за ним, мы отправились по указанному адресу. Стол понравился и был на руках принесен в дом. Это заняло более часа! Сын спокойно спал. Теперь в такое невозможно поверить. Правда, справедливости ради, надо сказать, что и тогда это было слишком смело. Ведь спустя некоторое время нашу дешевенькую коляску, именуемую "ветродуйкой", попытались украсть из коридора, который запирался только на ночь. Это было так. Я вышла из комнаты, направляясь на кухню, и увидела, что коляска едет мимо меня. Я вцепилась в нее и изо всех сил стала тянуть к себе. Какой-то черный, заросший мужик несколько секунд не выпускал ее из рук. Это состязание продолжалось в полном молчании. Наконец, он бросил свою добычу и побежал вниз по лестнице. А я, вместо того чтобы закричать, лихорадочно закрыла дверь на крючок, как будто он мог вернуться! И только потом подняла тревогу, но было уже поздно. Да, испуг толкает людей на неадекватные действия, в чем я убеждалась не раз.
      
       О своей покойной свекрови я должна рассказать немного подробнее. Естественно, живя в таких условиях, избежать конфликтов было невозможно, но когда она тяжело заболела, всё мелкое отошло на задний план, и мы как-то по-женски очень сблизились.
       Я многое узнала о непростой ее жизни. Она приехала в Москву в ту пору, когда существовало такое понятие - "лишенец", и была причислена к этим изгоям общества из-за того, что ее отец был священником. В столице она встретилась с выходцем из Польши (моим будущим свекром), который тоже принадлежал к лицам, лишенным гражданских прав. Он покинул родину, уйдя из дома пешком после конфликта с семьей, и до старости прожил, не имея в поле зрения ни одного родственника. Нина Владимировна, напротив, будучи десятым ребенком в семье, чрезвычайно трепетно относилась к родственным связям и поддерживала их всегда. Кто бы ни приезжал в Москву, -- из Нижнего (Горького), Ленинграда или Свердловска, -- все находили приют в ее доме, невзирая на жилищные условия, которые описаны выше.
       Очень характерен такой эпизод. Во время Московского фестиваля молодежи и студентов муж, работавший в почвенной экспедиции в Подмосковье, вырвался на несколько дней в Москву. А в это время приехал из Свердловска вместе с женой его двоюродный брат, руководитель большого студенческого хора, делегированного на фестиваль. То, что они остановятся у нас, даже не обсуждалось, хотя как участников фестиваля их должны были обеспечить гостиницей. И, как в студенческие времена, мы погуляли по улицам, муж проводил меня до квартиры родителей и, поцеловав в подъезде, вернулся домой.
       Надо сказать, что дети, рожденные в этой семье, были в той или иной степени одаренными. Почти все хорошо рисовали, писали стихи. Один из братьев Нины Владимировны, Глеб, обладавший красивым басом, стал ведущим солистом театра оперы и балета в большом волжском городе; Павел ( в честь которого назван мой сын), - крупным ученым-орнитологом, доктором наук, к сожалению, он погиб от голода в блокадном Ленинграде; Борис - известный всему Свердловску профессор-медик. Погиб на фронте Николай, подававший большие надежды молодой философ и прекрасный художник. Его вдова долгие годы помогала мне растить сына. Самый младший из братьев, Юлий, был расстрелян в 1918 году, поскольку оказался десятым в строе юнкеров, стоявшем перед чекистами.
       Познакомиться мне довелось только с певцом, Глебом Владимировичем Серебровским, когда он приехал на гастроли в Москву. За гудением пылесоса не сразу расслышала сильно напирающий на "О" бас, вопрошавший:
       --Ну, и где эта Ольга-тО? ПОкажись!
       И без того смущенная тем, что предстала перед знаменитостью в непрезентабельном виде, я заалелась еще больше. Вместе с дядюшкой прибыли его сын-художник, жена-балетмейстер, а через некоторое время - предыдущая жена со своей дочерью от первого брака. Все трогательно перецеловались к немалому моему удивлению.
       Певец славился успехом у женщин: одной из его жен была разведенная супруга С.Я. Лемешева!
       А в тот момент его жена, совсем еще молодая, красивая женщина, многого ждала от гастролей, на которые привезла новую, нетрадиционную, постановку "Лебединого озера". И вдруг разразился скандал: одна из московских газет опубликовала разгромную рецензию на спектакль, а администрация театра сочла это достаточным поводом для увольнения раскритикованного балетмейстера. Возмущенный супруг пригрозил немедленным уходом из театра, не сомневаясь, что отставка не будет принята, ведь он был единственным исполнителем нескольких партий. Но, увы... Самое печальное - это финал: супругов уволили, а вскоре они развелись. Эта история очень ярко иллюстрирует отношение властей к единожды попавшему в опалу человеку. Певец получил звание заслуженного артиста РСФСР еще в 1934 году, был награжден госпремией РСФСР, то есть был в провинциальном театре личностью выдающейся, но в последующие годы ни в связи с юбилеем театра, ни в других контекстах его имя никогда не упоминалось!
       Могучие гены о. Владимира проявились в потомках. Среди его внуков - писательница, театральный художник, ученый-военврач и агрохимик, доктор наук, профессор (мой бывший муж). И в следующих поколениях немало достойных людей.
       Однажды в большом однотомнике М. Лермонтова, принадлежавшем Н.В., я наткнулась на листок папиросной бумаги с вложенными в него засушенными цветами и надписью: "Когда были живы эти цветы, был жив мой сын Всеволод". Это -- свидетельство огромного горя, пережитого моей свекровью. Ее первый сын Всеволод, родившийся после тяжелой мучительной беременности, умер в роддоме. Через какое-то время она снова забеременела, снова токсикоз, еще более изнурительный, потому что у нее была двойня. Одного из мальчиков она опять назвала Всеволодом, - чего, по примете, делать не следовало, -- и он умер в возрасте двух с половиной лет от гнойного аппендицита. Пенициллин тогда в отечественной фармакопее отсутствовал.
       Свекровь тоже окончила Тимирязевку и работала в Министерстве социального обеспечения главным агрономом всех подсобных хозяйств, принадлежащих домам инвалидов. Часто ездила в командировки. От нее я впервые услышала о тех самых сросшихся боками близнецах Даше и Маше Кривошляповых, которым в последние годы, вплоть до их недавней кончины, СМИ уделяли много внимания. А тогда о них не знал никто. Им еще не ампутировали третью, недоразвитую ногу, и они использовали ее как оружие в драках.
       Политический климат в стране потеплел, начались массовые реабилитации репрессированных, и польские родственники свёкра Викентия Францевича разыскали его через Красный крест. Когда пришло письмо от них, первой реакцией был испуг. Но переписка всё же завязалась. Приобрели польско-русский словарь. Деду переводы давались с трудом, и мне пришлось прийти на помощь. Не знаю почему, но я довольно неплохо справлялась с этим. И вот, пришло приглашение, приехать в гости. Он оформил визу на месяц и отбыл. Обозначенный срок истёк, а ни его самого, ни каких-либо известий из Польши, не было. Так продолжалось четыре месяца! В это время Н.В. почувствовала себя совсем плохо.
       Наконец, блудный родственник вернулся. И, о чудо! Он изъяснялся теперь почти исключительно по-польски. Видимо, братья, сестра и племянники уговаривали брата и дядю остаться на родине. Мы шутили, что они охмуряли его, как ксендзы Козлевича в "Золотом теленке". Им это не удалось, но Н.В. с постели уже не встала.
       Болела свекровь тяжело, но вела себя стоически, приговаривая:
       -- Мне бы только хату вам оставить!
       Она понимала, как нам будет трудно сосуществовать с дедом без буфера, которым она была между ним и нами. А надежды на "хату" зиждились на том, что Минсобес обладал правом предоставлять своим особо нуждающимся сотрудникам освобождающееся жилье, принадлежащее ведомству. Заключение о том, что Нина Владимировна - особо нуждающаяся - уже имелось. Надо было дождаться подходящего жилья. И она дождалась! Дед перебрался туда, а состояние Н.В. сразу резко ухудшилось. При этом она категорически отказывалась лечь в больницу. Тогда мы решили прибегнуть к консультации медицинского светила. Это был профессор-кардиолог Б.Г. Егоров, академик академии медицинских наук СССР, отец будущего космонавта. Чтобы не шокировать его красотами наших коммунальных удобств, я заранее приготовила для мытья рук в комнате тазик, кувшин с водой и чистое полотенце. Робела немного.
       Доктор внимательно осмотрел больную и долго с ней разговаривал. Его доводы сводились к следующему:
       -- Вылечить вас полностью, конечно, невозможно. Но в больнице вам проведут курс интенсивной терапии пневмосклероза, и вы сможете прожить достаточно долго на поддерживающих лекарствах.
       И она согласилась.
       В Боткинской больнице она скончалась на восемнадцатый день, не дожив одного дня до своего 60-летия.
       А потом произошла драматическая история с ее похоронами.
      
       Хотя свекровь и была "поповской" дочерью, она заранее просила о кремации в Донском крематории. Съехались родственники из разных городов, сослуживцы, друзья мужа. Сам он с Лёвой поехал в больницу за телом. Время шло, а ребята не возвращались. Находиться в помещении, где каждые 15 минут звучала траурная музыка, было тяжело. Мы выходили на воздух. Этот январский день был ярко солнечным, но очень морозным, поэтому "прогулки" приходилось сокращать. Я всё больше нервничала из-за неизвестности, а также из-за сына. Ведь я оставила сцеженного молока только на одно кормление, а время стремительно приближалось ко второму.
       Наконец, появился приятель мужа, ездивший вместе с ним в больницу, и сообщил, что тело не выдали!
       Меня как ближайшую родственницу покойной, повели (я едва переставляла ноги) к администратору. Там выяснилось, что завтрашний день весь расписан, и процедуру можно перенести только на послезавтра! Погрузив все венки и букеты в пустой катафалк, на котором вернулся из больницы Лёва, поехали к нам. Поминальные столы были накрыты заранее с помощью соседей, которые очень уважали покойную, и я попросила людей просто побыть с нами, поесть и немного прийти в себя.
       Сначала была неловкость от всей этой немыслимой ситуации, но спиртное сделало своё, люди оживились, разговорились, временами даже слышен был негромкий смех.
       Так что же произошло? Всю бессонную ночь, ни на минуту не забывая о сложенных в нашем крошечном тамбуре венках и цветах, муж снова и снова, давясь слезами, рассказывал об этом.
       Той зимой одним из туристов, ездивших в Индию (по слухам, это был известный художник Павел Корин), в Москву была завезена черная оспа. Всех москвичей срочно привили, причём очень сильной вакциной. Но несколько человек заболели, и для них отвели отделение именно в Боткинской больнице. Когда муж приехал за матерью, ему заявили:
       -- Есть подозрение, что ее тело вскрывали на столе, на котором перед этим вскрывали труп человека, скончавшегося от оспы. Поэтому нужна дополнительная дезинфицирующая обработка тела, и забрать его можно будет только завтра.
       Все обращения к начальству ничего не дали. Уже позже мы поняли, что это было начало мощной коррупционной кампании в медицине, потому что появились данные, что от оспы не умер никто. Если бы сын догадался дать денег за тело матери, он бы его получил.
       В назначенный день провожающие снова поехали в крематорий, но народу уже было меньше, да и цветы, в том числе, белая сирень, добытая где-то ленинградской родственницей, подвяли. Снова накрыли столы и помянули, наконец, покойницу.
      
       Но даже столь тягостные общие переживания не помогли закрыть трещину в наших супружеских отношениях. Так родилась мысль о кооперативной квартире.
       Как раз в это время создавался жилищный кооператив при Минсельхозе. Главный вопрос был: где взять денег? Я тогда еще работала в академии, получая совершенно смешную зарплату. Мужа идея кооператива не вдохновляла, -- он надеялся дождаться (и дождался!) момента, когда "красная черта" перечеркнет-таки наш дом. Какую-то сумму он все же выделил, но львиная доля взноса пришлась на моих родителей. Кроме того, я понесла в комиссионки всё, без чего можно было обойтись. Даже нарядные туфли, припасенные к защите диссертации, отправились туда же.
       Не обошлось без досадных проколов. Однажды я прочитала в "Литературной газете" большую хвалебную статью Ираклия Андроникова о выдающемся ленинградском музейном работнике. А у нас была старинная рукописная книга под названием "Риторика". Коллекционированием таких предметов мы не занимались, поэтому решили ее продать для пополнения квартирного фонда. В обычный букинистический магазин ее не взяли. Я списалась с этим человеком, выслала ему книгу, и он сообщил, что это "старообрядческая поморская "Риторика" середины 18 в., и стоит она 15 (!) рублей". Мне показалось, что это слишком мало, но торговаться с таким человеком, обласканным самим Андрониковым, тем более потребовать книгу назад я сочла неудобным. Кроме того, книги тогда вообще стоили очень дешево. Например, купленная примерно в том же году, прекрасно иллюстрированная книга "Звезды немого кино", обошлась всего в 1,7 р. А свои 15 р. я получила, о чем свидетельствует сохранившийся корешок почтового перевода.
       Упомянув здесь "Литературную газету", я хочу сделать небольшое отступление. Газета, по тем временам, считалась очень смелой, была читаема, обсуждаема и любима интеллигенцией. Однажды в ней появилась большая статья социопсихолога из Прибалтики Бориса Урланиса под эпатирующим названием "Берегите мужчин". Шуму она наделала много, а меня подвигла на сочинение такого ехидного стишка:
      
       Промелькнули столетья.
       Канул в прошлое каменный век.
       Из лохматого предка
       Прокарабкался в жизнь человек.
      
       Было время такое -
       Оглянись, современник, назад, --
       Время странного строя
       Под названием матриархат.
      
       Жёны всем управляли
       (И, конечно же, не без причин),
       Но газеты тогда не взывали:
       Берегите, мол, жёны мужчин!
      
       Вскоре всё изменилось -
       Без движенья немыслим прогресс,
       И мужчинам на милость
       Отдавали несчастных невест.
      
       Жизнь идёт по спирали
       (Начертал ее Гегель давно),
       Жёны дружно восстали, --
       Равноправие предрешено!
      
       Наши женщины в небо взлетают,
       Не боятся научных глубин,
       А газеты теперь призывают:
       "Берегите, гражданки, мужчин!"
      
       Редко встретишь мужчину в природе:
       Нежен, хрупок, легко уязвим,
       Он на мамонта больше не ходит
       И не ходит совсем в магазин.
      
       Он не знает, почём помидоры,
       Где растёт антрекот и компот,
       Если пол и натрёт в коридоре,
       Будет охать потом целый год.
      
       Да, мужчины теперь в дефиците,
       Их тем меньше, чем ниже их чин.
       Жёны! Лучше мужей берегите,
       Берегите, старушки, мужчин!
      
       Но пора вернуться к процессу добывания денег на кооператив. С помощью мамы я смогла на время отпуска поехать работать педагогом в пионерлагерь, принадлежащий Внешторгу (в котором сама провела немало летних месяцев во времена своего школьного детства). Помимо кое-какого заработка, это давало возможность немного отдохнуть после напряженной работы над завершением диссертации, а также иметь ребенка под собственным присмотром.
       Чтобы получить допуск к работе с детьми, надо было пройти медкомиссию в ведомственной поликлинике. Там я довольно близко видела несравненную Элину Быстрицкую с мужем, занимающим ответственный пост в этом министерстве. Весть о знаменитой пациентке мгновенно разнеслась по кабинетам, и у персонала тут же нашлись какие-то дела, требовавшие появления в коридоре.
       В лагере с ребятами у меня быстро наладился очень хороший контакт, а вот с вожатыми... У них на уме (особенно после отбоя) были совсем не педагогические проблемы. Отбой давали очень рано, дети еще не хотели спать, поэтому я садилась в тамбуре между двумя спальнями и что-нибудь им рассказывала. Читать было нельзя, потому что начальство следило за тем, чтобы не зажигали света. Пересказывала в числе других книгу Томаззо Кампанеллы "Город Солнца", которую когда-то нашла под скамейкой в этом же лагере. Тогда она произвела на меня очень сильное впечатление Я уже "иссякала", но дети требовали всё новых рассказов. В ход пошла даже теория Опарина о происхождении жизни на земле, и ее они тоже слушали с удовольствием.
       Казалось бы, мои молодые коллеги должны были быть признательны мне за предоставляемую свободу. Но все получилось наоборот. Мои действия слишком контрастировали с их поведением. Они, например, предпочитали держать детей на территории, а я водила их в лес, помогала рвать орехи и собирать гербарий. Этот гербарий, снабженный моими стихотворными подписями, уже в Москве попал на выставку и был отмечен.
       Стихи я послала на отзыв писателю С. Баруздину, откликнувшись на его призыв писать для детей просветительские произведения, но мои опыты ему не понравились. Все же не удержусь, и некоторые приведу здесь.
      
       Ландыш и любка
       Ландыш и любка - лесные духи.
       Многие им посвящали стихи.
       Вот украшенье цветочного царства!
       Ландыш к тому же идет на лекарство.
      
       Чистотел
       Люди назвали его -- чистотел.
       Многим помочь от болезней сумел.
       Это неплохо. Но странное дело:
       Пачкает руки сок чистотела!
      
       Бересклет
       Это чудо осеннего леса
       Мы не раз привозили домой.
       Ветви в ярких сережках-подвесках
       Нежно розовой рдеют листвой.
       Эти глазки-сережки на ветках
       Самой лучшею будут приметой.
       Ты запомни: кустарничек этот
       Называют у нас бересклетом.
      
       Копытень
       Его ты, наверное, часто встречал,
       Но как он цветет, никогда не видал.
       Растение это от многих отлично:
       Ведь в землю цветы зарывает обычно,
       Это - копытень, и, честное слово,
       Похож он на след лошадиной подковы.
      
       Иван-да-Марья
       Вот странное названье:
       Иван-да-Марья!
       На Марье желтый сарафан,
       В кафтане синеньком - Иван.
      
       Был еще такой эпизод. В другом отряде, сформированном из детей того же возраста, что и наши, был мальчик, прозванный по созвучию с фамилией Эппель Ниппелем. Он прослыл отъявленным хулиганом, и вожатые потребовали, чтобы его от них забрали. Руководство решило перевести его к нам. Мои вожатые запротестовали, а это означало, что парня надо исключать из лагеря. Я предложила попробовать взять его, к неудовольствию моих молодых коллег.
       Прежде всего, я поговорила с мальчишками-лидерами, обрисовав ситуацию как акт доверия директора к нам. Они пообещали не травить новенького. Вскоре после его поступления я придумала провести вечер отдыха. Одним из известных и популярных аттракционов был такой. На веревочке, протянутой между двумя деревьями, подвешивали на нитках конфеты, печенье, разные мелкие сувениры. Участника с завязанными глазами раскручивали, давали ему в руки ножницы, и он должен был попытаться срезать гостинец. Так вот, я поручила Ниппелю просверливать маленьким ножичком отверстия в печенье, чтобы можно было продеть нитку. Надо было видеть, как он засветился гордостью и благодарностью за оказанное доверие! Вечер прошёл очень весело. Мои вожатые в нем участия не принимали.
      
       Итак, назревала конфликтная ситуация. Например, однажды я увидела, что вожатый Гарик в качестве наказания заставляет детей стоять босиком в одних трусах на сквозняке с вытянутыми вперед руками. Как старшая по статусу, я потребовала немедленно это прекратить. Он подчинился, но в душе затаил...
       Дело осложнилось еще и тем, что я никак не могла залечить бронхит, начавшийся в Москве. Приступы кашля были такой силы, что вынуждали меня поздним вечером и даже ночью выбегать из палаты, чтобы не перебудить детей. Мне было настолько плохо морально и физически, что я стала подумывать о досрочном отъезде. Но тут пришло письмо от мамы, напомнившей, что она за меня некоторым образом поручилась, стала отговаривать коллега-педагог из другого отряда и даже директор, понаблюдав однажды, как мы разучиваем отрядную песню, сказал:
       -- У вас ведь очень хорошо получается, почему вы хотите уехать?
       В общем, я решила крепиться, тем более что кашель пошел на убыль. Да и детей было жалко бросать, - они жались ко мне, как цыплята к наседке. Даже мальчишки, которых я "купила", тем, что стала обучать азбуке Морзе. Сама я эту науку постигла примерно в их возрасте при не совсем обычных обстоятельствах.
       В 1945 году проходил первый "круиз" по Волге от Москвы до Астрахани и обратно. Потом этот маршрут стал очень популярным. А тогда на него пригласили в основном, как сейчас говорят, VIP-персон. Там были выпускники дипломатической школы, журналисты, в том числе знаменитый фотокорреспондент "Правды" А. Устинов (с сыном-школьником) и другие заметные люди. Случайно среди них оказались и мы с мамой.
       Детей было человек 5-6, и, не умея себя занять, мы носились по всему пароходу, доставляя, вероятно, немало беспокойства пассажирам. А отпрыск фотокора придумал и вовсе рискованную шалость. На нижней открытой палубе плыло "мясо" для нашего меню - живые бараны. И он исхитрился намазать одному барану горчицей под хвостом! Животное, обезумев, носилось по загону, едва не сломав загородку.
       Как-то раз, когда мы особенно шумно мчались по ковровым дорожкам коридора первого класса, открылась дверь одной из кают, и крепкая мужская рука втащила шалунов одного за другим внутрь. Молодой мужчина, пышноволосый темноглазый брюнет, с аскетичным абрисом лица, напоминающий этими чертами Николая Островского, до того как его изглодала болезнь, усадил нас и стал расспрашивать. Так на пароходе появился доморощенный пионерский отряд "Веселые ребята", а его командиром стал Виктор Васильевич Хмара, выпускник дипшколы МИДа, впоследствии известный журналист. Вот он-то и обучил нас азбуке Морзе: письменной, флажковой и морзянке.
       Однажды, была объявлена внеплановая стоянка, и наш отряд под командой В.В. отправился на берег. Там мы нарезали, сколько смогли унести, зеленых веток и задекорировали ими пароход. Оказалось, что в этот день пришло известие о победе над Японией. Украшенный зеленью пароход живо напомнил мне тот, на котором мы плыли в эвакуацию. Только тогда это была маскировка.
       Из других ярких впечатлений этого путешествия. Мрачные руины Сталинграда. Весь город вышел на их разборку. С верхних этажей проложены желоба, по которым вниз осторожно спускают уцелевшие кирпичи. Работают женщины и девушки. Перед глазами стоит картинка: разборка дома еще не закончена, а на первом этаже уже живут, о чем свидетельствуют чисто вымытое окно и алая герань за ним.
       В Астрахани прямо к пристани выносили малосольную селедку залом с толстыми темными спинками и яблоки, мерой отпуска которых была наволочка. После скудного московского питания мы этой селедкой объелись и страдали.
      
       А с В.В. я встретилась еще раз. Он стал довольно известной фигурой в ЦК ВЛКСМ, побывал на каком-то международном молодежном форуме и был приглашен в нашу школу на очередной торжественный вечер, посвященный борьбе за мир. Я, наряженная в лучшее мамино платье и даже ее туфли на каблуках, с волнением ожидала начала действа, - мы ставили отрывок из очень популярной тогда пьесы К. Симонова "Русский вопрос". Моим партнером был Боря Каушанский. Выйдя на сцену, и увидев в первом ряду Виктора Васильевича, заволновалась еще больше.
       Когда все закончилось, я подошла к нему и невнятно пролепетала:
       -- Виктор Васильевич, помните: лето, Волга, пароход, "Веселые ребята"...
       Конечно, он меня не узнал, но был очень приветлив, подарил свою книжечку о стилягах "Сорняки среди цветов", выпущенную в 1960 г. Я ее храню вместе с изданной в 1943 г. на бумаге, чуть плотнее газетной, дешевенькой открыткой, полученной в качестве приза за успешно сданный "экзамен" по азбуке Морзе.
       Больше нам встречаться не пришлось, а через некоторое время в "Литературке" я увидела некролог о нем, из которого узнала неизвестные мне ранее подробности биографии этого незаурядного человека. Он был членом редколлегии "Комсомольской правды", затем -- "Советской России", корреспондентом ТАСС в Австралии и Новой Зеландии, работал в редколлегии "Литературной газеты". В последние годы жизни преподавал в МГИМО.
      
       Наконец, все деньги на кооператив были собраны и внесены, прошла жеребьевка, мне достался 10-й этаж, что привело в ужас маму, прожившую всю жизнь на первом. Самым забавным было то, что несколько месяцев спустя ей выделили квартиру на 14-м этаже!
       Между прочим, жизнь на первом этаже таила в себе массу неудобств. Даже в самую жару нельзя было спать с открытыми окнами, а в форточки проникал уличный шум: заливистые звонки трамваев, возвращающихся в депо имени Петра Щепетильникова, и гудки автомобилей с соседней автобазы. Прямо под нами был люк котельной. Уголь завозили сразу на всю зиму и ссыпали его в большие кучи на тротуаре. В котельную топливо загружали постепенно, и наличие под окнами "горного хребта" провоцировало окрестных мальчишек на разные шалости. Однажды в форточку вбросили живую кошку!
       Случались и более неприятные инциденты. Незадолго до Нового года мама добыла килограмма два очень хорошего мяса и, за неимением холодильника, повесила покупку между оконными рамами. Накануне праздника авоська была извлечена, и тут обнаружилось, что в ней находится всего лишь ком упаковочной бумаги с сиротливой косточкой, в окне пробита дырка, очень, кстати небольшая, а камень лежит тут же.
       Когда я заканчивала четвертый класс, который тогда был выпускным в школе первой ступени, надо было готовиться к экзаменам. Мама приболела и лежала в постели. Я сидела возле неё, отвечая по билетам. Предварительно нарядила своих двух кукол во все самое лучшее и усадила в открытой форточке, отправив таким образом "гулять". Через некоторое время я подняла глаза и в ужасе закричала:
       -- Где дочки?!
       Кукол не было. Я побежала на улицу, и тусовавшиеся напротив женщины сказали, что мимо проходили какие-то парни и палкой с крючком стащили моих кукол.
       Как же я рыдала! Особенно любима была одна из утраченных кукол в красной шляпке и красном платьице, на которой, когда она была новой, висел ярлычок: "Мэри хлопчатобумажная". Взамен мама смогла добыть только довольно уродливого целлулоидного негра. Через много лет он стал игрушкой моего сына. В то время разыгралась драма с убийством Патриса Лумумбы, и мы научили ребенка называть пупса Мобуту. Он фамильярно переименовал его в Моньку и от себя добавлял:
       -- Монька, тьфу, бяка!
       Итак, готовясь к переезду, я приступила к упаковке вещей, которых было очень немного. Родители еще поднапряглись и дали денег на мебель, которую тогда получали "по открыткам", выстояв долгую очередь. Муж (бывший) жил в служебной квартире за городом, сын был в пионерлагере, поэтому делала все одна. Уже была заказана машина, а я решила оставить хозяину жильё в надлежащем порядке и принялась стирать занавески, мыть окна и т.п. Как оказалось, это была плохая идея. У меня начался сильный приступ болей в животе. Тогда единственным болеутоляющим средством в таких случаях был салол с белладонной, но лекарство не помогало. Наконец, уже ночью, я вызвала "неотложку". Приехал фельдшер, определил, что у меня "острый живот", и вызвал скорую помощь. Я умоляла уколоть мне что-нибудь, но он отрезал:
       -- Не имею права. Смажутся симптомы.
       Скорая приехала, когда уже начало светать. Я изнемогала от боли и от сухости во рту, вызванной белладонной. В старинную больницу на Петровском бульваре мы добрались быстро. Санитар стал звонить в дверь приемного покоя. Тишина. Только птички чирикали, радуясь взошедшему солнышку. Наконец, дворник, который мел асфальт неподалеку, подошёл, с силой упёр большой палец в кнопку звонка и держал, пока дверь не отворилась.
       Мы вошли. С кушетки поднялась заспанная молодая женщина и уставилась на санитара с ненавистью:
       -- Я же тебе сказала, чтобы ты не возил больше! Ну, и что ты привез?
       -- Панкреатит, кажется, -- робко ответил санитар.
       Открывший нам врач начал было задавать мне вопросы, но потом спохватился:
       -- А где Люда?
       -- Спит. Я ее будить не пойду, она даже холодильник выключила, хотя я ей говорила, что там инсулин.
       На вопросы я отвечала с трудом, потому что высохшая губа все время приклеивалась к деснам. Чтобы я могла попить, мне выдали листок серой бумаги, предложили свернуть из него фунтик, а воду брать из-под крана.
       По окончании допроса молоденький медбрат повел меня в туалет. Раковины там не было, поэтому, задумчиво заглянув в эмалированное судно, он вытряхнул в унитаз оставшиеся там после предыдущего пациента несколько желтых капель, и смущенно сказал:
       -- Сюда надо помочиться.
       Наконец, я попала в палату, в которой лежало человек двенадцать. Почти никто не спал, многие стонали. Кровать была высокая и неудобная, от лежания на ней боль усиливалась. Я вышла в коридор, и, поддерживая живот руками, моталась взад - вперед. На дежурную медсестру, сидевшую в конце коридора, это произвело действие, обратное ожидаемому:
       -- Женщина! Если вы не ляжете на койку, мы запишем вам ухудшение состояния из-за нарушения режима!
      
       Я поплелась в палату, села на постель и стала раскачиваться, как дервиш на молитве. Одна из женщин не выдержала и пошла искать врача. Пришел бородатый мужчина (все молодые мужчины-врачи в этой больнице были бородатые), еще поспрашивал меня, помял живот и обещал укол. После укола я медленно сползла в горизонтальное положение и уснула.
       Когда проснулась, боли не было, но передо мной явственно нарисовались две проблемы: 1) Как сообщить маме, что я в больнице, не вызвав у нее сердечного приступа (мама моя была большая "волнушка")? 2) Что будет с заказанной для переезда машиной? Обе задачи были трудновыполнимы, потому что я не взяла с собой монеток. Но добрые люди нашлись, и я максимально жизнерадостным голосом сообщила маме по телефону, что произошло. Против ожидания, она восприняла информацию по-деловому и без паники. Подключившийся отец выяснил, что даже в нашем "ненавязчивом" сервисе форс-мажорные обстоятельства предусмотрены, и рейс откладывается "до звонка".
       В больнице я пролежала всего несколько дней, а за это время пришла открытка на польскую кухню, которую мы назвали "очагом культуры". В жилых комнатах мебель была представлена двумя раскладушками, школьным письменным столом, пятью книжными полками, парой стульев и складным журнальным столиком, подаренным мне молодой соседкой по старой квартире, с которой мы дружили.
       Началась новая жизнь. Каждый вечер, приходя с работы, я шла "на экскурсию": зажигала везде свет, выходила на балкон, любовалась прекрасным видом на ВДНХ, Останкинскую башню, скульптуру "Рабочий и колхозница" и синеющие вдали леса. Ведь из окон второго этажа прежнего жилища можно было видеть лишь помойные контейнеры, заднюю стену кирпичного сарая да кусочек особняка в стиле модерн, построенного выдающимся архитектором Ф. Шехтелем для фабриканта Рябушинского, и подаренного в 1930 г. Максиму Горькому.
       Мы с сыном стали осваивать окрестности, отправляясь на прогулки по принципу "куда глаза глядят". Однажды забрели на улочку, где ещё стояли бараки, и увидели такую патриархальную сценку. Во дворе на дощатом столе лежали разрезанные арбузы, стояли бутылки водки, а на лавках сидели пожилые и даже старые женщины, видимо, что-то праздновали...
      
       Теперь путь на работу в один конец занимал более полутора часов. Надо было искать другое место.
       Новое жилье находилось недалеко от Останкино, поэтому естественно явилась мысль попытать счастья на телевидении. Дело осложнялось тем, что у меня тогда не было телефона. Поэтому в редакцию программы "Сельский час" пришлось отправить письмо. Получилось даже лучше, так как я смогла продумать каждую строчку. Это был едва ли не первый случай использования столь распространенного теперь метода составления "Резюме" при устройстве на работу.
       Кроме того, я вела переговоры с Институтом информации по сельскому хозяйству, где ранее опубликовала литературный обзор к своей диссертации. Положительный ответ из института и телеграмма с вызовом на беседу в редакцию "Сельского часа" пришли почти одновременно. Что предпочесть? Телевидение манило творческим характером работы, близостью к дому, но и пугало политизированностью, необходимостью часто ездить в командировки. Да и оклад был вдвое ниже, чем в Институте информации, а мое "кандидатство" становилось и вовсе ненужным.
       Промучившись в сомнениях несколько дней, я все же выбрала институт, в котором мне предстояло работать до самого выхода на пенсию.
      
       После непосредственного контакта с живыми объектами (в моем случае - яблоней), после кипящей атмосферы молодежного коллектива, "бумажная" деятельность поначалу показалась мне скучноватой. Но постепенно я начала увлекаться работой со словом (отдел был редакторский), к которой всегда была неравнодушна.
       В свое время моя учительница литературы, узнав, что я собираюсь поступать на биофак, а не на филфак МГУ, даже перестала со мной разговаривать. Но, при всей своей наивности, я понимала, что филфак, кроме карьеры школьной учительницы, мне ничего не сулит. Нельзя сказать, что мы плохо относились к своим учителям. Еще были живы воспринятые советской школой гимназические традиции. Еще преподавали учительницы, отличающиеся великолепным русским языком, сдержанными благородными манерами, преданностью профессии, вне зависимости от величины зарплаты. И внешне они были отмечены печатью прошлого: скромные, но по-своему красивые платья и блузки, обязательная камея у ворота, высоко поднятые тонкие с проседью волосы. Терпимо относились мы к заведенному порядку: на переменах прогуливаться по кругу парами под наблюдением дежурного педагога.
       Появились и новые веяния в методике преподавания русского языка и литературы. Наша учительница устраивала своего рода состязания в грамотности, причем оценку давало жюри, сформированное из учениц. Другое новшество - доклады по крупным произведениям. Мне, например, достался "Тихий Дон" Шолохова, о котором я вещала целых 3 урока, получив за это две пятерки с плюсом. Справедливости ради, следует упомянуть, что такая же оценка была выставлена за сочинение о Сталине. И по сей день воспоминание об этом опусе заставляет брезгливо поёживаться.
       Между прочим, диссертацию я защитила в МГУ, взяв некий реванш за старую обиду. О защите стоит рассказать немного подробнее. Работа моя оказалась на стыке нескольких дисциплин, поэтому я долго никуда не могла ее пристроить. Потом начался период отпусков во всех учёных советах. Так прошло полгода. Наконец, заведующий кафедрой агрохимии МГУ дал согласие. Через некоторое время я позвонила внутреннему рецензенту, чтобы узнать, как мои дела.
       -- Так я не понял, -- спросил он, -- вы какую диссертацию собираетесь защищать, кандидатскую или докторскую?
       К такому повороту я была совсем не готова. Помявшись, ответила:
       -- Кандидатскую!
       Наступил день защиты. В отведенное для доклада время я уложилась, даже немного сэкономила. Начались вопросы. И первый был:
       -- А чего это мы здесь эту беспочвенную работу слушаем?
       Мне показалось, что в зале слышно, как мои коленки стукаются о стенку трибуны, - так меня затрясло! Я собралась с силами и спросила, женщину - председателя ученого совета:
       -- Я должна отвечать на этот вопрос?
       -- Нет! - ответила она.
       Этот ученый, как потом выяснилось, по фамилии Жёлтиков (!), отобразил старый антагонизм между почвоведами и агрохимиками, а возможно и личную неприязнь к принявшему мою диссертацию профессору.
       Дальше все пошло нормально и даже хорошо. Председательница совета в заключительном слове оценила мою работу и меня, "как сложившегося ученого", очень высоко. Голосование тоже было штатным - один черный шар. Считалось, что для ВАКа -- это в самый раз.
       Праздновать поехали в ресторан у Киевского вокзала. Один из друзей, Дима, тряс меня за плечи и все вопрошал:
       -- Ты понимаешь, что ты сегодня сделала?!
       Сам он, хотя и был уже хорошо известен в научных кругах своими работами, никак не мог усадить себя за написание диссертации. Через несколько лет он защитил сразу докторскую, и это был триумф. Теперь Димы уже нет.
       Шеф был счастлив и даже поцеловал меня в щечку. Во всей этой эйфории я забыла в гардеробе свой экземпляр диссертации. Хватилась только утром. Помчалась в ресторан, не очень надеясь увидеть снова свое детище. Гардеробщик деловито потребовал рубль и за эту малую мзду работу вернул.
      
       В институте информации меня довольно быстро с должности старшего научного сотрудника повысили до заведующей тем же отделом, в котором я работала. Этому помог случай. Мой начальник собирался защищать докторскую диссертацию по экономике. И ему нужно было последний год проработать в профильном, а не редакционно-издательском отделе. В это время как раз появилась соответствующая вакансия. Директор института, когда мой шеф к нему обратился, спросил:
       -- А кто вас заменит? - И была названа моя фамилия.
       Многим это показалось странным: только пришла и уже в начальники пролезла! Немедленно была сочинена версия о том, что путь мой лежал "через койку". Я узнала об этом не сразу, а, узнав, даже не очень расстроилась, настолько это было нелепо (особенно, учитывая возраст, внешние данные этого человека и то, что он пришел к нам из учебного вуза уже с пятном такого рода на своей репутации, поэтому боялся женщин, как огня). Думаю, его выбор пал на меня, потому что я пришла из НИИ садоводства с должности заведующей отделом.
       Однако сплетня еще тянулась за мной некоторое время. Однажды заместитель директора, пожилой мужчина, обликом напоминающий Кощея Бессмертного за пару дней до бесповоротной кончины, обратился ко мне:
       -- Давайте поедем куда-нибудь и... вместе потеряем сознание!
       Довольно трудно было, не выходя за рамки субординации, объяснить охальнику, что я об этом думаю.
       Что касается взаимоотношений в отделе, то ситуация, имевшая место в Институте садоводства, повторилась: мне пришлось руководить людьми, с которыми еще вчера я была на "ты" и вообще на равных. Разница была в том, что на предыдущей работе мы провели бок о бок несколько лет, дружили, были единомышленниками. В новом коллективе отношения еще не сложились, а с моим назначением произошло расслоение: одни приняли это спокойно, другие были явно недовольны. Среди этих последних была редактор, которой мне не раз приходилось делать замечания за некачественную работу. Негативное отношение ко мне она сохранила на долгие годы. И, работая впоследствии на "Радио России", сочла нужным донести этот "негатив" до Элеоноры Николаевны Филиной, тогда ведущей радиопрограммы, к которой я имела непосредственное отношение. Бог ей, этой Дине, судья...
       Но, как бы то ни было, я с жаром принялась осваивать новый вид деятельности. Вскоре отдел расширился, в неизбежном в то время соцсоревновании стал занимать первые места. Как всегда, втянулась в общественную работу: профком, партком (я вступила в партию в том же "судьбоносном" 1968 году, в котором развелась, защитила диссертацию и переехала в новую квартиру).
       Издательская работа в то время осуществлялась по старой технологии, без компьютеров. Тексты скрупулезно вычитывались и редакторами, и корректорами, правки отмечались карандашами разных цветов. Обе "команды" ревниво следили за тем, чьих правок больше. На стадии вычитки гранок, если надо было изменить несколько строк, требовалась почти виртуозность, чтобы общее число знаков осталось неизменным. Все это вырабатывало ответственное отношение к качеству продукта на выходе. Когда я читаю современные книги, в том числе выпущенные такими крупными издательствами, как "Эксмо", мне так и хочется схватить карандаш и начать править чудовищное количество ошибок и опечаток (иногда я это делаю).
       Порученный мне дирекцией выпуск информационного сборника, аналогичного канадскому, оказался делом очень сложным, которое потребовало тесных контактов с типографиями. Я узнала, что такое линотип, пробельный материал, очень нравилось слово "гортоварня", -- словно камешки во рту перекатываешь (на самом деле - это плавильня для отработанных литер набора).
       Я оказалась, что называется, на виду: сиживала в президиумах, красовалась на "Доске почета", меня приглашали, когда надо было давать пояснения иностранным делегациям.
       В разное время под моим началом бывало от 12 до 5 человек, все - женщины, все очень разные. Большинство работали в институте до моего прихода. Из тех, кто был принят в отдел непосредственно мною, хочу обратить внимание на одну - Валентину. Ей было около тридцати, она была хорошим редактором и очень коммуникабельным человеком (была, потому что умерла молодой, но уже после того, как я ушла на пенсию). По правде говоря, я впервые столкнулась с человеком, который так самозабвенно выстраивал свои взаимоотношения с людьми по принципу "ты мне - я тебе".
       И вот однажды она предложила:
       -- Ольга Петровна, не хотите приобрести для сына модные импортные вещи, дёшево?
       Оказалось, что через каких-то третьих лиц она оказалась вхожа в дом к крупному ученому востоковеду, в 60-е годы - зам. министра иностранных дел, в 70-е - главному редактору журнала "Иностранная литература", Н.Т. Федоренко. В тот момент его сын то ли нуждался в деньгах, то ли решил обновить свой гардероб. Обращаться в комиссионные магазины, по понятным причинам, они не хотели, и Валентина взялась им помочь. Так я попала в этот необычный дом. Необычный потому, что вся мебель, изобильно инкрустированная перламутром, и аксессуары были привезены из Китая, где семейство жило много лет.
       Мы выбрали светлые летние брючки и костюм-двойку от Пьера Кардена, что было засвидетельствовано на подкладке пиджака в виде узора, составленного из бесконечно повторяющегося этого имени. Костюм долго радовал сына, но так как юноша еще продолжал расти, стал маловат и был впоследствии кому-то подарен.
       Хозяина дома я тогда не видела, но через некоторое время он появился на экране ТВ. Обычный пожилой мужчина, несколько простоватого вида, если учесть его высокие регалии.
       С именем Валентины связан один занятный случай. Она была разведена, но с мужем поддерживала вполне добрые отношения, ради сына. Я знала, как зовут мужа, и то, что он работает таксистом и является обладателем пышных усов. В те годы из-за своего больного позвоночника я довольно часто ездила на такси. В этих машинах тогда было обязательным наличие фото, подписанного полным Ф.И.О. водителя. И однажды я села в машину, которую вел Валин бывший муж! Это к вопросу о том, как тесен мир.
      
       В институте информации мне довелось познать прелести "принудработ" на овощной базе. Товарищи учёные, "доценты с кандидатами", перебирали и фасовали в пакеты картошку, зачищали иногда почти до кочерыжки, капустные кочаны. Как-то мы работали рядом с женщинами из другого учреждения. Обратила внимание на то, что частенько они подцепляли капусту ножами, делая в кочане глубокие надрезы. Я не раз видела в магазине такие вилки с начавшими подгнивать надрезами. Осторожно попыталась сказать об этом временным товаркам. Получила "отлуп" по полной программе.
       В институте садоводства нас тоже иногда мобилизовывали на ударный труд. Но это были совсем другие работы. Так, осенью в питомниках "ошмыгивали" сеянцы и саженцы, чтобы они не уходили на зимовку с живыми листьями. А однажды был настоящий аврал. В конце августа неожиданно выпал снег, а урожай яблок убрали не полностью. Какое же это было красивое зрелище! Пушистый снег, лежащий на зелёных ветвях, и ярко-жёлтые бока антоновок, выглядывающие из-под белого покрывала! Даже то, что сбор плодов сопровождался попаданием снега за шиворот, не омрачало радости этой работы.
      
       Как-то раз поступил запрос из редакции учебных программ телевидения. Нужен был человек, который сможет внятно прокомментировать учебный фильм по мелиорации. Послали меня. Я понимала, что учебную программу, да еще днем, никто, кроме близких родственников, смотреть не будет, но все же немного волновалась.
       Все прошло удачно, меня похвалили и обещали пригласить еще. Однако эту редакцию вскоре прикрыли, и следующее мое появление на экране произошло совсем при других обстоятельствах.
       Глава 3. Телевидение приезжает ко мне домой
      
       С упоением, можно сказать, страстно, погрузилась я в благоустройство своих "апартаментов". Пока не было мебели, вручную отциклевала паркет, тщательно выскребая каждую дощечку лабораторным стеклом. Обработанные участки обводила веревочкой, чтобы не затоптать. Вязала коврики, смастерила штору на дверной проём, используя для этого всю свою бижутерию и пластмассовые соломинки для коктейлей, купленные в хозяйственном магазине.
       Наконец, привезли мебель. Это был самый большой в то время польский гарнитур "Ганка", часть предметов которого я отдала родителям. Правда, радость от его прибытия омрачилась сделанным через некоторое время неприятным открытием: вместе с мебелью в дом приехали клопы! Пришлось подвергнуть все свирепой обработке дихлофосом. Помогло.
       Появилась у нас большая радиола "Ригонда", благодаря которой удавалось иногда послушать нещадно заглушаемый "Голос Америки". Именно из передач этой станции узнала я о Синявском и Даниэле. В то время и подумать не могла, что познакомлюсь с бывшей женой Даниэля, впоследствии вдовой другого известного узника совести Анатолия Марченко, Ларисой Богораз, которая обратилась в редакцию телепрограммы "В нашу гавань заходили корабли" с просьбой выслать ей текст песни об "Аржаке". Почему эту просьбу выполняла именно я, расскажу позже. Сама Л.Богораз - фигура в правозащитном движении достаточно заметная. Она в числе горстки людей вышла на Красную площадь в августе 1968 года, чтобы выразить протест против ввода наших танков в Прагу. Недавно на радио "Эхо Москвы" Е.Альбац рассказала, что в свое время спрашивала Ларису, был ли в этом смысл, ведь их акция длилась минут пять. На что смелая женщина ответила:
       -- Тогда наши газеты трубили о том, что советские люди все, как один, одобряют действия партии и правительства. Так вот, я смогла показать, что не все!
      
       Часть пластинок мне досталась при скрупулезном разделе (мною же) семейного имущества. Эта коллекция стала активно пополняться благодаря близости родительского дома к самому популярному магазину грампластинок "Мелодия". Вот тогда я, наконец, поняла, что такое в нашей песенной культуре Александр Вертинский.
       Не случайно здесь упомянуто именно это имя. Когда мне было лет 16, и для пионерлагеря я стала переростком, мама повезла меня в дом отдыха на Рижское взморье. И там выступал в курзале А.Вертинский, недавно вернувшийся из многолетней эмиграции. Но я, распропагандированная официальной критикой, отнеслась и к пению, и к манере исполнения крайне отрицательно и после нескольких песен покинула зал. Сколько раз за последующие годы корила себя за это! Сколько песен из репертуара А. Вертинского с наслаждением пела в своей туристической компании!
       Будучи уже взрослым человеком, снова побывала в Риге, и пережила здесь своего рода культурный шок. Это было на концерте органной музыки в Домском соборе, где выступал гастролёр из Дании Кнуд Вад (программка у меня сохранилась, поэтому назову точную дату концерта: 03.01.81). Орган я слышала впервые, но дело было не в этом, а в репертуаре и самом исполнении. Я ощутила, как музыка проникает прямо в сердце, как бы минуя уши! Видимо такое чувство было не у меня одной. Бурными овациями встретила публика окончание программы, и даже, начав двигаться к выходу, люди не переставали аплодировать. И тогда артист снова сел к органу и продолжил. Почти целое дополнительное отделение концерта мы так и прослушали стоя, никто не шелохнулся. Больше ничего подобного мне в жизни испытать не довелось.
       Через четверть века прочла у Михаила Анчарова в "Песне об органисте...":
       ...О, как хотелось мне с ними слиться!
       С теми, кто, вздев потрясённые лица,
       Снизу вверх глядел на меня!
      
       Все-таки дело было и в органе тоже!
       С пластинок я выучила многие песни, а спустя несколько лет тихонько напевала их, наряду с другими "номерами" из своего накопленного за многие годы обширного репертуара, возя коляску с новорожденным внуком. Может быть, именно благодаря этому, развились у него кое-какие музыкальные способности.
       Другие "номера" - это песни неофициальные, почерпнутые в годы славного туристического прошлого, и в первую очередь - песни Булата Окуджавы.
       Во времена своего студенчества (60-е годы) я слушала в записи: "Всю ночь кричали петухи", "О Леньке Королеве", "Ванька Морозов", "Комсомолочка", "Сапоги", "На Смоленской дороге", "Синий троллейбус", "Здесь пахнет корочкой", "Шарик улетел" и др. Воспроизводилось это всё на магнитофоне "Днепр", огромном, в деревянном корпусе. Звук снижали до минимального уровня, - боялись! Часть из перечисленного входила в наш туристский репертуар, причем имя автора было известно не всегда.
       Спустя много лет случилась у меня мимолетная встреча с Булатом Шалвовичем. Мы столкнулись в булочной на Цветном бульваре. Он входил, я выходила. По выражению моего лица он понял, что я его узнала. Тут же развернулся и буквально выбежал на улицу, -- худой, сутулый, в кожаном пиджаке, -- таким и запомнился навсегда.
      
       И вот, свершилось, -- в доме появился цветной телевизор! Теперь весь вечерний досуг подчинялся телепрограммам.
       В этот период качество телевещания стремительно менялось. Создавались все новые интересные программы с блестящими ведущими. Благодаря "интерактиву" зрители стали ощущать себя как бы соавторами телевизионщиков. Неистощимым придумщиком новых передач был Лев Новожёнов: "Времечко", "Сегоднечко", "Старый телевизор", "Иванов, Петров, Сидоров", -- всё это его "дети".
       Не могу не сказать, что телевидение довольно бесцеремонно обращается со своими лучшими кадрами и программами. Удален изысканный Леонид Парфенов. Не мог долгие годы найти себя вышвырнутый из эфира обаятельнейший Д.Дибров, ведущий программы "О, счастливчик!". Много позже он вернулся в программу, но лучше бы он этого не делал!.. Бесследно канула отважная Елена Масюк. Перешла на административную работу одна из лучших телевизонных журналисток Татьяна Миткова. После нескольких попыток приспособиться к новым требованиям ушла на "Эхо Москвы" любимица многих Светлана Сорокина. Не стало "Интересного кино" с Б.Берманом и И.Жиндаревым, программ "Мужчина и женщина" с Кирой Прошутинской, "Однокашники" с Егором Пироговым, музыкальной программы "Два рояля". Одну за другой выдавили из эфира совершенно разные, но неизменно неординарные программы интеллектуала А.Гордона. Теперь он ведет программу о кино, но в эфир она попадает редко и в слишком поздний час. Политобозревателя RenTV Ольгу Романову просто не пустили на работу.
       По какой-то странной закономерности, из сетки стали уходить наиболее любимые зрителями передачи, увольняться популярные ведущие. Лев Новожёнов (кстати, пострадавший от рук бандитов, так и оставшихся безнаказанными) надолго исчез с экрана, потом вёл какую-то маловыразительную программу для домохозяек и выпал окончательно.
       На пороге нового тысячелетия я стала много размышлять о причинах резкого ухудшения качества телепрограмм на всех каналах, кроме "Культуры". И пришла к выводу, что успешной смене стратегии руководства страны в сфере взаимоотношений со СМИ, в частности, с телевидением, во многом способствовало засилье неумной, лживой, грубо эротичной рекламы. В погоне за мифическими рейтингами телевизионное начальство совершенно устранилось от содержательной стороны этих ремесленных поделок, аудитория постепенно "заточилась" на восприятие всякой малохудожественной жвачки и стала отворачиваться от интеллектуальных телепродуктов. Не самым разумным было отсечение зрителей с так называемым индексом 50+, то есть старше 50 лет, которым из-за их низкой покупательной способности адресовать рекламу совершенно бесполезно. Это особенно глупо, если учесть достоверно прогнозируемое постепенное постарение нашего общества. Чтобы не быть голословной, приведу ряд примеров.
      
       Притянутая за уши эротика
      
       Серия о супах с восклицаниями типа: "когда он появился в моей жизни, все изменилось...". Был даже намек на однополую любовь: шофер-дальнобойщик объяснялся в любви с первого раза... супу из пакетика. Но и это не предел. Пудинг "Эрман" рекламировали с помощью стоящей на задних ногах коровы, непристойно трясущей посредством электрического устройства нижней частью туловища и выменем. Или страстно целующиеся розовые (!) плюшевые зайцы в рекламе батареек "Дюрасел". Причем, дабы не оставалось сомнения в их чувствах, целующиеся морды обведены контуром в форме сердечка.
       Рекламщики ухитряются пристёгивать эротику к чему угодно: крем для бритья, средство от пота, губная помада, деловой журнал, - все это сопровождается страстными вздохами и закадровым комментарием типа: "Не бойтесь быть ближе!". Даже изогнутая щеточка для покраски ресниц породила шедевр пошлости: "Изгибы волнуют везде!"
       Вот реклама майонеза на перепелиных яйцах:
       -- Он просто создан для меня! Я пробовала с разными -- дома, на курорте, на даче, но только он...
       А реклама памперсов, демонстрируя которые ребенок делает недвусмысленные телодвижения, -- это ли не радость для педофилов?
      
       Попрание элементарных моральных норм
      
       Реклама произвела целый ряд сюжетов откровенно аморального характера, не связанных с эротикой. Например, молодой человек отвлекает внимание девушки подглядыванием в подзорную трубу, отнимает у нее пакет с чипсами и удаляется с гаденькой улыбочкой.
       Дебильное семейство таскает друг у друга из тарелок сосиски, а чтобы внуку удобнее было это делать, дедушке предлагают закрыть глаза.
       Парень, не выучив урока, проявляет инициативу и уходит постирать тряпку, а когда возвращается, у доски уже отвечает другой. Самодовольное резюме: "Есть от обязанностей прок, когда не выучил урок!"
       На какое-то время подобные клипы исчезли. Потом рекламщики спохватились и с удвоенной энергией вернулись к теме. Хрустя все теми же чипсами, молодой человек "роняет" в бассейн девушку, которую он до этого нежно обнимал, приговаривая:
       -- Слишком вкусно, чтобы делиться!
       А "Вредные советы", Г. Остера, лишившись своего юмористического начала, звучали просто отвратительно:
       -- Если друг к тебе пришел, все игрушки нужно спрятать. Жадность -- это не порок.
      
       В развязном тоне преподносятся темы, которые всегда были табуированы для публичного обсуждения. Это пресловутые прокладки, а также тампоны, которые "так легко вводить". В рекламе средств от простатита и импотенции упоминаются подробности, уместные только в беседе с врачом (с особым смаком произносят слова "мочеиспускание", "эрекция", и все это слушают дети!). В рекламе туалетной бумаги опорожнение кишечника восторженно сравнивается с полетом на парашюте!
      
       Лживость
      
       Несомненно, развращающий фактор - безудержная лживость рекламы. Как можно вычислить, что ресницы увеличиваются именно на 200%, волосы становятся в 5 раз сильнее, ресницы становятся в 6 раз более сногсшибательны (!), а стиральный порошок отстирывает в 6 раз больше пятен? Вообще реклама стиральных порошков самая агрессивная и самая лживая: не отстирывают они все пятна! Одно из последних изобретений рекламщиков - интеллектуальная формула стиральных порошков!
       Взрывающиеся банки с домашними консервами, в которых использовано нерафинированное масло, -- полный бред. Неудачи с консервированием связаны только с плохой стерилизацией и негерметичной укупоркой, а масло кипит при температуре свыше 100 градусов независимо от рафинирования. Кстати, сочинители рекламы обожают насыщать ее взятыми с потолка цифрами, при этом никогда не сообщают, с чем они сравнивают. Например, "Колгейт" борется с кариесом на 72% эффективнее. Эффективнее чего?
       "Кремлевское масло опровергает закон бутерброда, - бутерброд больше не падает маслом вниз". Помимо того, что это откровенное враньё, педалирование данного факта лишено всякого смысла.
       Пожалуй, всех переплюнула реклама косметических средств. Карл Линней может спать спокойно, - нет такого ботанического вида, который бы не был использован в рекламе кремов и других омолаживающих снадобий. Наверное, только навоз и дорожная пыль не взяты на вооружение косметологами.
       Много лет ведется бескомпромиссная борьба с перхотью и за сильные блестящие волосы. А что мы наблюдаем в жизни? Перхоти, возможно, и впрямь поубавилось. Но и волос, особенно у мужчин, становится все меньше. В том же телевизоре постоянно поблескивают оголенные макушки 30 -- 40-летних, а лобные залысины теперь научились маскировать детскими чёлочками. Кстати, хорошо известный в 60-е "Себорин" один вполне успешно справлялся с перхотью.
       Безграмотные кальки с английского типа: "дешевле до 20%", "до 2 (3, 10 и т.д.) раз больше" стали проникать из рекламных текстов в телевизионный язык, уродуя его.
       Эти заметки сделаны несколько лет назад. Современная реклама стала несколько умереннее и грамотнее. Но сбрасывать со счетов негативную роль, которую она сыграла в снижении художественного уровня телепродукции, по моему мнению, нельзя.
       Более того. Недавно мне пришла в голову такая мысль: Крайне низкий уровень рекламных поделок в определенный период развития телевидения свидетельствует о моральном уровне тех, кто управлял рекламным бизнесом в то время. Не туда ли тянутся ниточки от убийства Влада Листьева?..
      
       А в то время, о котором я веду рассказ, телевидение было на подъёме. Особенно мне импонировало "Времечко", пронизанное юмором, активно помогающее людям в трудных ситуациях. Я с "младых ногтей" свято верила в могущество СМИ, главным образом, печатных. Довольно часто писала в газеты по разным поводам. Еще учась в 10-м классе, написала в "Литературку" письмо, в котором подвергла критике качество школьных учебников. Меня пригласили в редакцию, что-то одобрили, а потом мягко указали, что примеры безграмотных формулировок я взяла из цитат, принадлежащих перу И.В.Сталина! Порядочные оказались люди, поскольку никаких последствий это не имело.
       Постепенно я стала понимать, что попытки разрешить ту или иную проблему с помощью обращений в прессу совершенно бесполезны. Получаемые ответы были бюрократическими отписками, а иногда и откровенной ложью. Так, не увидев на юбилее КВН его отца-основателя Альберта Аксельрода, я в своем письме спросила, почему? Редактор программы М.Краснянская ответила, что он был занят подготовкой к защите своей диссертации. Более того, весь ответ - яркий пример казуистического стиля, используемого при сочинении подобных отписок. Цитата: "Такая сложная передача, как КВН, была создана группой авторов, редакторов, режиссеров... Поэтому называть одного Аксельрода, как создателя было бы несправедливо и не соответствовало действительности". Но я этого и не утверждала! Я только удивилась, что автора самой идеи КВН и первого ведущего передачи, не пригласили на юбилей.
       Вообще, с ложью приходилось сталкиваться довольно часто в разных ситуациях. Например, однажды на вечере самодеятельности в доме отдыха, где я не без успеха танцевала "Русскую", мне на сцене под аплодисменты публики в качестве приза (показавшегося немного странным) вручили медицинскую грелку. А когда концерт окончился, медсестра отвела меня в сторонку и смущенно попросила грелку вернуть!
       Всё же этот случай можно отнести скорее к курьезам. А вот обстоятельства, при которых я лишилась золотой медали, были вовсе не веселыми. Училась я всегда хорошо, а в старших классах мне постоянно напоминали, что я "иду на медаль". Чтобы как-то поубавить ореол "избранности", создаваемый учителями, я довольно дерзко вела себя, изобретая разные шкодничества. По этому поводу отца не раз вызывали в школу и даже снижали мне оценку за поведение. Остальные оценки были в основном отличными. Но вот в 10-м классе к нам пришла девочка, чья мать была депутатом Верховного Совета. Хотя новая ученица была твердой "хорошисткой", ее откровенно стали тянуть на медаль. Когда подошло время выпускных экзаменов, выяснилось, что нашей школе выделили всего одну золотую медаль. Экзаменов мы тогда сдавали несметное количество, а историю - за все годы учебы.
       Первым, как всегда, было сочинение. Тогда не разрешалось пользоваться никакими книгами или справочниками, всё по памяти. Я (единственная из класса) выбрала тему "Сравнение образов Ольги Ильинской из "Обломова" и Веры Павловны из романа "Что делать?". Сейчас для меня непостижимо, как я справилась с такой темой? Тем не менее, факт остается фактом, - мне поставили 5!
       Следующей была тригонометрия. Заметив и зачеркнув небольшую неточность в записи решения задачи, я попросила чистый лист, чтобы переписать работу, правилами это допускалось. Но меня заверили, что небольшое исправление на оценку не повлияет. А потом поставили 4 с формулировкой: "за небрежное оформление работы"! Причем, не сообщили об этом до конца экзаменов. Я особенно сокрушалась по этому поводу, ведь, зная об "обломе" с тригонометрией, я бы так не надрывалась при подготовке к другим экзаменам, особенно истории, поскольку серебряную медаль давали и с четырьмя четверками.
      
       Ложь и показуху в более поздние годы стали прививать с детства, яркий пример этого я наблюдала во время своей работы в пионерлагере. Как и во всех сферах нашей жизни, существовало социалистическое соревнование среди детских оздоровительных учреждений Подмосковья. Стало известно, когда приедет проверяющая комиссия. Накануне весь педагогический персонал проинструктировали. Потребовали навести идеальный порядок в палатах и на территории, детей переодеть в чистое, подстричь всем ногти. В понятие "идеального порядка" входила заправка постелей по армейскому образцу: сложенное вчетверо одеяло в конверте из простыни (пододеяльников тогда не водилось), и чтоб ни единой морщинки! После завтрака кружковцы должны разойтись по своим помещениям, а "неохваченных" следовало усадить возле себя и читать им вслух какую-нибудь книгу, чтобы они не болтались, где попало. Сигналом к началу этого показушного действа будет объявление по местной радиосети: "Кто забыл в столовой книгу "Жили-были старик со старухой", зайдите в библиотеку!" Это означало, что высланный на шоссе дозор (детский, разумеется) завидел машину с комиссией и передал по эстафете сообщение в лагерь.
       И вот настало время "Ч". Я достригала последние пионерские ногти, когда примчался мой сын и заполошным голосом закричал:
      
       -- Мама, скорей, "Жили-были"..., едут..., "старик со старухой", сказали по радио!
      
       Я взяла приготовленную книгу, и началось просвещение благонравных детей. Обед в тот день был потрясающий. Первое место мы получили.
       Конечно, я тоже росла в условиях, когда официальная пропаганда вдалбливала в нас вполне определённые нормы поведения. Но до такого откровенного цинизма дело никогда не доходило.
       А вот семейное воспитание уберегло меня во время учёбы в вузе от большой беды. Как-то в деканате мне сказали, что я должна в такое-то время зайти в такую-то комнату. Никакой таблички на двери не было. За пустым столом сидела женщина с незапоминающимся лицом. Она задала мне несколько вопросов, а потом без обиняков предложила сообщать ей обо всех предосудительных разговорах, которые будут при мне происходить в студенческой среде. Несмотря на смятение, в которое меня повергло это предложение, я стала отговариваться тем, что большинство наших студентов живут в общежитии, а я москвичка, поэтому разговоров, не касающихся учебных дел, почти никогда не слышу.
       Это было, мягко говоря, лукавство, потому что студенты-москвичи держались тесной компанией и много общались "неформально", чему способствовали утренние совместные поездки на трамвае, в который на каждой остановке входили все новые наши товарищи, иногда и со старших курсов. Вся шумная орава оккупировала заднюю площадку второго вагона и так бурно что-нибудь обсуждала, что даже горластая кондукторша, обычно корпулентная дама с гроздью билетных катушек на могучей груди и черным кошелём на животе, порой не могла нас перекричать. Сигнал к отправлению она подавала вагоновожатому, дергая за веревку, подвешенную под потолком. Там же болтались на ремешках поручни, похожие на кавалерийские стремена.
       Твердый моральный запрет на доносительство, впитанный "с материнским молоком", подсказал мои немудрящие аргументы. Меня оставили в покое, но, не исключено, что в какой-нибудь "черный список" занесли, и история, произошедшая на практике после третьего курса, возможно, как-то с этим связана.
      
       Много позже пришлось столкнуться с зачатками пороков нашей судебной системы, которые теперь цветут пышным цветом. В моей новой квартире произошла кража. Приехала милиция, возглавляемая каким-то начальником. Долго и подробно выспрашивали, что пропало, даже рисунки делали моих перстеньков и других серебряных украшений. Золотыми были только старинное обручальное кольцо очень высокой пробы, подаренное свекровью на рождение внука, и тоненький бирюзовый перстенек, точно, как в песне "Коробейники", купленный её матерью у бродячего продавца-офени.
       Попыток поискать отпечатки пальцев вора предпринято не было. Пару раз меня вызывали к следователю. Потом я уехала в командировку. Позвонив из Минска сыну, чтобы узнать, как его дела, я услышала взволнованные восклицания:
       -- Мам, тут нашего жулика приводили!
       Я даже не сразу поняла, о чем речь. Только по приезде выяснилось, что без всякого предварительного звонка действительно приводили подозреваемого в краже на "следственный эксперимент". И у сына создалось отчетливое впечатление, что вору подсказывали, где лежали вещи, якобы украденные им! Потом сын расписался в какой-то бумаге. Блюстителей закона нисколько не смутило, что все это происходило в отсутствие потерпевшей.
       Еще через некоторое время раздался телефонный звонок:
       -- Гражданка Янишевская?
       -- Да.
       -- Вы почему на суд не явились?
       -- ?!
       -- Вам была направлена повестка по адресу...
       Тут же выяснилось, что в адресе вместо номера дома проставили номер корпуса!
       -- И что же мне делать?
       -- Приезжайте, суд уже идет.
       Я схватила такси и помчалась. Шел опрос потерпевших. Их оказалось 9 человек! Когда дошла очередь до меня, я от волнения забыла упомянуть один перстень с фианитом, купленный в Ярославле, дорогой для меня как памятная вещь. Прокурорша тут же грозно стала на меня "наезжать", намекая, что я хочу спихнуть на кражу какие-то свои потери. С вором, напротив, и она, и судья обращались очень мягко. Жулик категорически отрицал кражу золотых вещей. Совсем недавно в очередной раз золото подорожало, так вот судья ласково разъяснил грабителю, что нанесенный им ущерб определят, исходя из старой цены.
       За 9 краж ему присудили всего 5 лет тюрьмы. Все мы, потерпевшие, делясь в перерыве впечатлениями, сошлись во мнении, что этот Садов взял на себя несколько "висяков", за что ему и вынесли такой мягкий приговор. А исполнительный лист остался мне на память обо всей этой печальной истории. По нему я не получила ни копейки.
      
       Но я опять отвлеклась. Однажды в программе "Времечко" прошел сюжет о женщине цыганской внешности, которая ходит по квартирам, предлагая дешевый мёд, а потом люди обнаруживают кражи. Ведущие программы обратились к телезрителям с просьбой сообщить, если подобную женщину видели у себя в доме. Я видела. И сообщила в редакцию. Назавтра мне позвонили и попросили разрешения на приезд съемочной группы.
       Группа приехала. Состояла она из двух человек: репортера Тараса Островского, всегда выделявшегося среди других живостью, изобретательностью и чувством юмора, и оператора. Кстати, Тарас тоже давно исчез из эфира программы.
       Сюжет со мной занял минуты три и был показан в программе "Времечко". Торговку мёдом вскоре задержали, но какова в этом роль моих "показаний" судить трудно.
       А программу "Времечко" совсем недавно тоже благополучно выкинули из эфира.
      

    Глава 4. Не надо было тревожить Булгакова

      
       Моя информационно-редакционная деятельность шла довольно успешно. По характеру работы приходилось общаться со многими, в том числе и крупными, чиновниками Минсельхоза и ВАСХНИЛ, участвовать в разного рода совещаниях.
       Само здание министерства, построенное в тридцатые годы по очень прогрессивному для того времени конструктивистскому проекту знаменитого А.В. Щусева, -- это большая достопримечательность. Интересно оно и тем, что лифты с открытыми кабинками движутся непрерывно, и в них надо запрыгивать на ходу. Поначалу я несколько напрягалась, осуществляя "посадку", но потом привыкла. Эти необычные лифты привлекали кинематографистов, и довелось несколько раз наблюдать съемки.
       Теперь пришло время сказать о встрече с В.Познером, о которой я вскользь упоминала. Сам телевизионный мэтр не скрывает, что основное образование у него - биологическое. Именно в связи с этим он был приглашен в ВАСХНИЛ на встречу с учеными. Была там и я.
       Хочу несколько слов сказать о старинном особняке в Харитоньевском переулке, в котором тогда размещалась Академия. Интерьеры, обезображенные фанерными выгородками и канцелярской мебелью, еще сохраняли следы былого великолепия дворца, с 1727 г. принадлежавшего Юсуповым. Портреты, картины, настенная живопись, люстры и светильники, -- все это давало представление о стиле русского барокко. А изразцовые печи в дальних покоях не раз были "персонажами" фильмов на исторические темы. В частности, в этих интерьерах снимала некоторые сцены "Гардемаринов" С. Дружинина. Мне всегда казалось неуместным использование здания не в музейных целях. Академию выселили, судьба Юсуповского дворца была долгое время не известна. Но вот в одной из телевизионных передач "Момента истины" А. Караулов сообщил удручающие подробности. Здание, проданное в частные руки под обязательство реставрировать его, практически разорено. Украдены и находятся в розыске бесценные произведения живописи. Исчезли витражи и старинный наборный паркет. Получается, что даже чиновники ВАСХНИЛ сохраняли раритеты лучше.
       Что касается встречи с В. Познером, то он был, как всегда, интеллигентен, обаятелен и находчив при ответах на вопросы. Я тоже задала какой-то вопрос и получила ответ. Когда все закончилось, его окружили во дворе, не давая пройти к машине, и продолжали засыпать вопросами. Впечатление от этой встречи осталось очень теплое.
      
       В те времена все республики стремились иметь собственные выставки достижений народного хозяйства, на которых периодически проводились смотры. Я ездила на такие мероприятия, собирая информационные материалы по сельскому хозяйству. Так, я побывала в Таллине, Риге, Алма-Ате, Ереване, Киеве, а также Минске и Кишинёве.
       Последняя командировка сопровождалась почти мистическим приключением. В обеих столицах были забронированы номера в гостиницах, заранее куплены авиабилеты. Сначала я должна была лететь в Минск. Приехав на Аэровокзал, нашла трафарет, на котором был обозначен мой рейс с вылетом из "Шереметьево", зашла в автобус и спокойно села. Советская привычка доверять тому, что написано от лица "руководства", сыграла со мной злую шутку. Примерно через час пути возникло какое-то смутное беспокойство. А потом над головой весело закачался указатель: "В АЭРОПОРТ "БЫКОВО""!
       В ужасе бросилась к водителю. Он вошёл в положение, высадил меня и пожелал удачи. Перебежав на противоположную сторону шоссе, я стала нервно махать рукой. Быстро остановился какой-то частник. До аэропорта довезти не обещал, но в такси через некоторое время пересадил, даже не взяв денег!
       И началась гонка! Времени оставалось катастрофически мало. К дверям павильона мы подкатили минуты за три до вылета. Когда нашла нужную стойку, оказалось, что уже поздно. Потом я поняла, что места таких растяп, какой оказалась я, отдают страждущим пассажирам гораздо раньше окончания срока регистрации.
       Немного переведя дух, я направилась в кассу. И тут меня огорошили: ни на один из ближайших рейсов билетов нет! Предложили купить билет на утро. Но тогда срывалась командировка в Кишинёв. Сердобольная кассирша посоветовала купить билет, какой есть, и идти в соседний павильон, где выдадут талончик, по которому меня поставят на "лист ожидания" сдаваемых билетов. Держа в руке чемодан и паспорт, в который был вложен билет, я двинулась по указанному направлению. У заветного окошка стояла очередь. Приблизившись, я раскрыла паспорт и... не обнаружила в нем билета!
       Буквально рухнув на скамью, я стала думать, что все это какое-то предостережение, и лететь мне сегодня нельзя. Уже привстав, чтобы двинуться к автобусу, спохватилась: а как отчитываться за пропавшие забронированные места в гостиницах? И поковыляла в зал отлета. Кассирша меня узнала и продала билет на более ранний рейс. Едва передвигая ноги, я снова поплелась за талоном. И тут обратила внимание на большую лужу, в которой на ветру трепыхался всякий бумажный сор. Подойдя поближе, сразу увидела на одной из бумажек свою фамилию! Кое-как просушив взятыми в буфете салфетками свою чудесную находку, опять пошла в кассу, чтобы сдать билет и получить деньги (правда, не все). В гостиницу Минска попала уже затемно. Номер, слава Богу, был одноместный, и никто не слышал моих стенаний от боли, которую причиняли растертые ноги и натруженная тасканием чемодана поясница.
       Поездка из Минска в Кишинёв прошла без приключений.
       Упомянув о растревоженной пояснице, придется сказать о болезни, мучившей меня долгие годы. Новая моя работа была в основном сидячей, и вскоре я почувствовала неприятные ощущения в позвоночнике. А в одно "не прекрасное" утро, встав с постели, обнаружила, что левая нога мне практически не подчиняется. Тогда такси (или частники) было вполне доступным транспортом, с помощью которого я и добралась до института. Полдня проработала, стоя на одной ноге, а согнутую в колене вторую положив на стул, в надежде, что все как-нибудь "рассосётся". Наконец, сотрудники не выдержали лицезрения моей цаплеобразной фигуры и буквально насильно отвели в поликлинику.
       Старый невропатолог, постукав по ноге молоточком, объявил, что "выпал Ахиллов рефлекс" и порекомендовал немедленно ложиться в больницу. Я отказалась, взяла больничный лист, и тем же порядком отправилась домой. Это был остеохондроз, -- расплата человечества за прямостоячую походку. Первое время, согласно предписанию врача, ходила в поликлинику через два дня на третий, чтобы продлить больничный и получить очередную процедуру и укол. Правда, "ходила" - это большое преувеличение! Я тащила свое изогнутое в пояснице тело с таким трудом, что шофёры сами останавливались, предлагая подвезти. Лечение явно не помогало.
       Наконец, настал день, когда пришлось сказать врачу, что больше ходить в поликлинику не могу. Доктор с говорящей фамилией Моцион (!) оторвался на секунду от своей писанины и промолвил равнодушно:
       -- А это уж ваши трудности.
       К счастью, положение не было совсем безнадежным. Моя школьная подруга Юлька (сейчас она живет в Израиле) работала инженером по строительству в Центральном институте курортологии и добивалась места для меня (это заведение вообще слыло по Москве блатным). Лечение заболеваний опорно-двигательного аппарата находилось там на такой высоте, что даже сотрудники ЦИТО (Центрального института травматологии и ортопедии им. Приорова) предпочитали врачевать свои недуги в названном выше медицинском учреждении. А пока я договорилась с медсестрой об уколах на дому за плату. Она же взялась решить проблему продления больничного листа, поскольку работала с заместителем главного врача.
       Любитель моционов для тяжелых больных причиной моего отсутствия в поле своего зрения ни разу не поинтересовался.
       Наконец, Юлька сообщила, что место есть, и мама отвезла меня в институт. Там мне предписали постельный режим, даже лаборантки и официантки приходили в палату. Через некоторое время выяснилось, что я самая тяжелая больная в отделении, если не считать спинальников. Лечение там было своеобразное, практически безлекарственное, основанное на физиотерапевтических процедурах, из которых самой действенной было вытяжение позвоночника в радоновой ванне, а самой приятной - лечебная гимнастика в бассейне.
       Понемногу я стала вставать. Утром по дороге в туалет мне встречался старый еврей (забыла его мудреное имя-отчество) и с характерным акцентом говорил:
       -- А знаете, вы сегодня лучше!
       Еще через пару дней: знаете, я не хочу сказать вам гадость, но сегодня вы хуже!
       Из-за полупарализованной стопы походка у меня была неровная, что и влияло на эти комментарии.
       Приближался Новый год. Юлька заранее припасла для всей палаты бутылку коньяку, которую спрятали в моем сапоге под кроватью. Всем принесли чего-нибудь вкусненького, так что образовался очень приличный стол. Нашлась и еловая ветка. Не хватало только музыки. Эта проблема тоже решилась. В нашем отделении лежал очень известный тогда мим-жонглер Борис Амарантов. Его, затянутого в черное трико, в белой панамке на голове, жонглирующего булавами под итальянскую песенку с припевом "Ки-ля-ля", часто показывали по телевизору. Говорили, что позвоночник вырубился у него прямо на представлении. Этот Боря пожертвовал нам один из двух магнитофонов, которые у него были с собой.
       Потом он как-то пропал из виду. И вот в июне 2010 года я узнала о его трагической судьбе из интервью Михаила Шемякина газете "Теленеделя". Актер уехал из СССР, считая, что при своей тогдашней известности "он сделает на Западе большую карьеру. Не получилось. Он стал проситься назад. Вернулся, ужасным образом убил свою сестру - и выбросился из окна. Это было в 1987 году. Его скоро забыли. Написали пару скорбных статей - и тишина. А у меня остались фотографии с ним и воспоминания. Смешной, трогательный, жалкий человечек Ки-ля-ля. И страшная кончина. Меня потрясла не только она. Потрясло и то, как быстро он ушёл из памяти знавших его людей"...
       Прибыли "кавалеры" из соседней палаты. После полуночи начались танцы. Надо было видеть эти пары, изогнутые в разных направлениях! Вспомнили молодость и даже поиграли немного в бутылочку. В общем, при молчаливом попустительстве дежурных врачей, повеселились на славу!
       Был в отделении и телевизор. Он стоял, как мы говорили, в "греческом зале". После ужина туда набивалось довольно много народу, причем некоторые лежали на специальных топчанах, а спинальники приезжали в своих креслах. В новогоднюю ночь разрешили, приглушив звук, не выключать телевизор допоздна. Такое же послабление было сделано на Старый Новый год, но эта ночь омрачилась тягостным происшествием. Больная, у которой из-за защемления нерва не работали самостоятельно органы малого таза, выпив по случаю праздника, впала в истерику. Разбив в туалете окно, она уже собиралась прыгнуть, но в этот момент туда вошла нянечка и предотвратила несчастье. Я видела эту женщину, окровавленную, стоящую на подоконнике, и нянечку, судорожно вцепившуюся в ее ноги. Больную на следующий день выписали.
       Однажды утром, причесываясь перед зеркалом, я завопила на всю палату:
       -- Девчонки, посмотрите, да ведь я прямая!
       Теперь можно было свободнее перемещаться по коридорам и лестницам института. Случалось сталкиваться с известными личностями, такими, как Глеб Стриженов, например. Эта фамилия была небезразлична, потому что в одном холле с родителями жила Марина, первая жена Олега Стриженова, с дочерью Наташей, и они общались по-соседски.
       Как-то мне указали на невысокую блондинку с хорошей фигурой, но непримечательным лицом и шепнули, что это и есть "всесильная Лилия" -- подруга тогдашнего, уже очень пожилого крупного чиновника из ВАСХНИЛ.
       Через некоторое время в "Литературке" был опубликован скандальный материал о сомнительных деяниях Лилии, а заодно и её шефа. А совсем недавно в рубрике "Срочно в номер "МК"" появилось сообщение о страшной смерти этой, уже старой женщины, зверски убитой неизвестными в своей квартире. Убийц, разумеется, не нашли. Кстати, в конце жизни она занялась нетрадиционным целительством, возможно, это ее и погубило: прошел слух, что она на этом деле зарабатывала большие деньги; ее убийцей мог быть один из пациентов.
       Выздоравливающим разрешались прогулки. Благодаря тому, что Институт курортологии находится на проспекте Калинина, я смогла даже навещать родителей.
       Приближалось время выписки. Однажды пожилая лифтерша обратилась ко мне:
       -- А ведь я, девка, думала, что ты не поднимесся! Молодец!
       Слышать это было приятно, ведь бабуля повидала многое. По окончании курса лечения, который занял 42 дня, я вышла на работу. Перед выпиской лечащий врач, внешне строгая, но очень душевная немолодая женщина, предложила записать в тетрадь наставления, которые помогут в будущем избежать рецидивов. Наставлениям я старалась следовать, но рецидивы были: приходилось лечиться и на курортах, и методом иглоукалывания, и в больницах. Только к старости враг ушел "в подполье", лишь иногда напоминая о себе.
      
       Упомяну еще командировки в Алма-Ату и Ереван. В столице Казахстана нас поселили в очень хорошую гостиницу. Здесь впервые увидела тёмно-коричневые оконные рамы, в которые великолепно вписывался горный пейзаж со стройными тян-шанскими елями. Возили и на знаменитый спортивный комплекс Медео. Стоя на высоком мосту, заметила внизу парня, который вытаптывал на снегу слово "люблю", неплохо соблюдая пропорции, несмотря на огромность букв. А на обратном пути довелось испытать полуиспуг-полувосторг: в метре-двух над моей головой летел дельтапланерист, на лице которого отражались примерно те же чувства. Приземлился он благополучно.
       В Ереване я побывала на экскурсиях в Эчмиадзине - резиденции католикоса, осматривала развалины древнего храма в Гарни, действующую церковь Гехард, вырубленную в монолитной скале. Возле неё оказалась свидетельницей зрелища, которое запомнилось больше, чем архитектурные достопримечательности. В религии армян сохранились некоторые языческие обряды, в частности, жертвоприношение животных. И я это видела. Барана с красной ленточкой на шее подвели к священнику. Тот что-то прочитал по церковной книге, потом посолил бедную скотинку солью из надорванной магазинной пачки и отправил на убой.
       Забойный пункт был оборудован неподалеку под навесом. Распоряжался там мужчина в длинном клеенчатом фартуке и резиновых сапогах. Очень споро и как-то незаметно было перерезано горло жертвы, затем они с подручным подвесили тушу на крюк вниз головой, ловко, как чулок, сняли шкуру. Вспоров брюхо, забойщик извлек из него сальник и постелил на колоду в качестве салфетки. Быстро вынул внутренности, съедобные части сложил в отдельный пакет, затем сильной струей воды из шланга промыл освободившуюся полость и через несколько минут уже разрубал тушу на части. Всё это он проделывал так быстро и артистично, что собравшиеся зрители, по-моему, не испытывали никакого отвращения к зрелищу, далекому от гуманизма.
       Еще из армянских впечатлений. Правил уличного движения для ереванцев, как бы не существовало, поэтому переход через проезжую часть был делом трудным и небезопасным. А однажды, когда я стояла в середине потока машин, высматривая просвет, в который можно было бы нырнуть, мимо промчался свадебный кортеж. Из открытых окон машин высовывались различные инструменты, создававшие музыкальное сопровождение, а из одного окна - длинная рука, размахивающая живой курицей!
      
       На работе все шло, как обычно. Здесь не такая яркая и бурная жизнь, как в Институте садоводства, но кое-какая самодеятельность существовала, например состязание в КВНе с командой библиотеки ВАСХНИЛ. Как капитан нашей команды я прочитала приветствие:
      
       Наши родственные узы
       Исторически сложились,
       Нас читают всесоюзно,
       Мы недаром подружились.
      
       Но и дух соревнованья
       Нам не чужд был, между тем,
       За читателя, за знанья,
       За охват глобальных тем.
      
       И теперь на этой сцене
       Вас приветствуем, соседи,
       В нашем общем КаВеэНе
       Дружно ринемся к победе!
       Интеллект-привет!
      
       Победила, как всегда, дружба. Кстати, нашу команду мы назвали "СОЛЯРИС" - Союз Лихих Яростных Информаторов Сельхозников.
       С некоторыми сотрудниками библиотеки завязались не только деловые, но и приятельские отношения. С одной из них мы часто ездили вместе домой - она жила на Проспекте Мира в высотном доме "на курьих ножках".
       Однажды я попала на экскурсию в музей-квартиру известного художника Павла Корина. Рассказ вел мужчина с красивой фамилией Нарциссов. Выходила к нам и вдова художника, по-прежнему живущая здесь. Впечатления были настолько сильные и яркие, что по окончании экскурсии я попросила разрешения, чтобы в музей пришли мой сын с невесткой (обычный порядок - по записи, чуть ли не за месяц, но уже было известно, что помещение вот-вот закроют на ремонт). И он пошел навстречу!
       Возвращаясь в очередной раз домой вместе с моей библиотечной знакомой, я поведала ей о своем посещении музея, упомянув редкую, как и у нее, фамилию искусствоведа. Она рассмеялась:
       -- Это мой родной брат!
       А в майском за 2006 год номере "МК" читаю заметку "Срочно в номер":
      
       Известный искусствовед, историк и ученый г-н Нарциссов некоторое время назад по просьбе знакомых приютил на время их бедного родственника в квартире, в которой находилась его огромная и очень ценная библиотека. Сам же он проживал в другой квартире. Заехав в очередной раз в свое книгохранилище, он не застал квартиранта и обнаружил исчезновение достаточно большого количества ценных книг. Воришка успел реализовать их и проиграть деньги "одноруким бандитам" (материал даю в мною сокращенном и отредактированном варианте - О..Я.).
      
       Ну, что тут скажешь? Трудно в наше время быть порядочным, отзывчивым человеком!
      
       О прежних моих выходах "на публику" напомнил большой вечер, устроенный к 20-летию института. Помимо участия в хоре, я исполняла партию "Перевода" на мелодию из оперетты "Принцесса цирка". Соорудила себе черную маску и черный плащ. Народу вроде понравилось. По случаю юбилея тоже прозвучали мои стихи.
      
       ВНИИТЭИСХ так молод - 20 лет,
       И том истории его пока что тонок,
       А достижений наш отдел, -- и это не секрет,
       В сравненье с институтом - попросту ребенок.
      
       В подвале мы росли и мерзли часто,
       Нас грызли комары и докучала мышь,
       Но мы себя не числили в несчастных:
       Нам не по сердцу гладь и тишь...*
      
       Нас мало, и тельняшек нет в продаже,
       Болеем иногда, но не в почете грусть.
       И если спросите: "А дальше как же?" -
       Ответим: "Так, как есть, а если лучше, -- пусть!"
      
       *Далее опускаю несколько строф с непонятными широкой публике подробностями нашей работы.
       Сначала я сама проявляла инициативу при сочинении подобных приветствий. Но инициатива, как известно, наказуема, и меня стали понемногу эксплуатировать в этом жанре. Например, к 8 марта:
      
       Женщины, коллеги, информаторы,
       Кандидаты всяческих наук,
       Брошюровщицы, корректоры, редакторы,
       Сотни милых лиц и добрых рук.
      
       Раз в году мы с вами именинницы,
       Славят нас, лелеют, берегут.
       Завтра спрячем сувениры и гостинцы,
       Будни трудовые побегут.
      
       Закалила нас эмансипация,
       Нам под силу трудные дела.
       Только бы таких времен дождаться,
       Чтобы женщина счастливою была
      
       Не от равноправия и силы,
       А от слабости своей извечной,
       Чтобы женственность мужчины в ней ценили
       (И другие качества, конечно).
      
       Поздравляю вас, коллеги милые,
       И пока наш день по-прежнему один,
       Вам желаю мужества и силы,
       Ради благоденствия мужчин!
       1979
      
       Когда научный сотрудник Муза Андреевна Шаталова, жена космонавта, объявила о своем уходе на пенсию, меня попросили написать приветствие. Это было ответственное поручение. Произносила я свои вирши, стоя у накрытого стола, в присутствии самого Генерала. Волновалась:
      
       От позывных четвертого "Союза"
       До необъятных всей страны садов*
       Вы космонавта вдохновляющая Муза,
       А также муза золотых плодов.
      
       Порой мы Вам завидовали (бело!):
       К лицу одета, неизменно весела,
       План перевыполнен, в театр сходить успела,
       А ведь еще семья, домашние дела!
      
       В чем тут секрет? Иль ворожат русалки?
       Отвечу: Нет для женщины преграды!
       Нам очень с Вами расставаться жалко,
       Но Вы решили, -- значит, так и надо.
      
       Осиротели плодоводные науки
       Без рефератов Ваших и статей,
       Но остаются, книги, дети, внуки,
       И это, может быть, всего важней.
      
       Простите мне настрой сентиментальный,
       Он неизбежен в этот день и час,
       В день расставальный, в час прощальный...
       Прощайте, Муза, и не забывайте нас.
       1983
      
       *По специальности М.Шаталова - агроном-плодовод.
      
       Наш институт был своеобразным учреждением: здесь трудились как жены министров сельского хозяйства СССР и РСФСР, так и бывшие диссиденты вроде упомянутого в главе "Старая квартира" Николая Григорьевича и переводчика Стотика, о судьбе которого поведал А.И.Солженицын в книге "Архипелаг ГУЛАГ".
      
       Моя собственная муза иногда выдавала не совсем благостные творения. В институте появился новый заместитель директора - внешне импозантный, можно сказать, красивый мужчина, вернувшийся недавно из Англии, где работал, кажется, атташе по сельскому хозяйству. Но когда он начинал говорить, весь внешний блеск и лоск мерк перед корявой речью, странной манерой закатывать глаза к потолку и содержанием высказываний, в которых лейтмотивом было: "Все бабы - дуры!" И это в учреждении, где 90% сотрудников - женщины. Кроме того, он был большим радетелем за строгое соблюдение распорядка рабочего дня. Прослышав, что он родом из Пензы, его стали заглазно называть "лондонский пензюк". Не могла же я не прореагировать на такого колоритного персонажа:
      
       Гусь в курятнике (басня)
      
       В один курятник замом Петуха
       Назначили однажды Гусака
       (Заметим в скобках, что курятник
       Дотоле возглавлял Орел-стервятник).*
      
       Хохлатки в трансе. Перышки поджали
       И уж едва-едва дышали,
       Когда явился новый властелин
       В курятник, -- разогнать английский сплин.
      
       Хорош собой, и оперенье модно!
       Казалось курочкам, вздохнут свободно,
       Но обольщаться долго не пришлось,
       Когда внедренье новшеств началось.
      
       Им велено нестись в один и тот же час,
       Не склевывать зерна, пока не дан приказ,
       А если кто кудахтнет против диктатуры,
       Гусак кричит:
       "Хохлатки, бабы, дуры!"
       И выговором всем грозит.
      
       Мораль здесь сформулировать легко.
       Но мне до пенсии довольно далеко,
       А в том курятнике есть и моя кормушка,
       А потому, - не выдайте, подружки!
      
       *Намек на снятого с работы незадолго до этого с довольно
       громким скандалом предыдущего директора.
      
       Читала я это только в самом узком кругу, но "выдали" меня, или нет, узнать не успела, потому что герой басни вскоре уволился.
       Приведу мелкий, но характерный для того времени эпизод. Одна сотрудница принесла книгу С. Аллилуевой "Двадцать писем к другу", изданную в США на русском языке. Мы по очереди, побросав работу, читали ее, так как хозяйка давать книгу на дом отказалась по понятным причинам. Хорошо помню свой жадный интерес к тому, о чем узнала впервые; удивление, - почему этого нельзя издать у нас, ведь никакой антисоветчины там не было; холодок страха, ведь я совершала недозволенное, будучи членом КПСС и начальником отдела в институте, обслуживающем все руководство сельским хозяйством страны. Может быть, именно благодаря мощному выбросу адреналина, запомнила многое. Спустя какое-то время, направляясь в командировку, я стала рассказывать содержание книги соседям по купе. Вскоре к нам набилось полвагона, и успех был, как на эстраде. Слава Богу, плохих последствий для меня не случилось.
      
       Кое-какие вольности с трудовой дисциплиной вроде чтения в рабочее время запрещенной книги, мы могли себе позволить, потому что наш недавно организованный отдел размещался не в главном здании в Орликовом переулке, а в арендованном подвале огромного, на целый квартал, старого дома на Сретенском бульваре (именно там "нас грызли комары и докучала мышь"). Этот дом с его причудливой архитектурой давно облюбовали кинематографисты. В соседней булочной можно было встретить "комиссаров" в потертых кожанках, а в одном из дворов довольно долго снимался многосерийный телевизионный фильм с участием Евгения Евстигнеева. Однажды видела, как готовят к съемке сцену ранения молодого персонажа, выбегающего из подъезда. Ему пришлось лечь на землю, а ассистенты довольно долго искали правильное положение головы, рук и ног. Сам актер был совершенно пассивен. В это время к тому же парадному подъехала машина скорой помощи. Некоторое время "киношники" и медики препирались, кому следует уступить. Врачи были настойчивы, пришлось актеру "собрать свои руки-ноги" и подняться, а мы ушли на работу.
       Когда на Сретенском бульваре решили воздвигнуть памятник Н.К. Крупской, появилась возможность наблюдать весь процесс от начала до конца. Сначала установили вырезанную из фанеры фигуру, размеры которой совпадали с размерами будущей скульптуры. Сам памятник соорудили через довольно продолжительное время. Случайно попали и на открытие. Народу было немного. Автор - скульптор Белашов, сын очень известной ваятельницы Екатерины Белашовой, бледный и какой-то задерганный мужчина в чёрном берете, охотно рассказывал о трудностях, которые ему пришлось преодолеть. Официальные инстанции привыкли к изображениям супруги вождя в том облике, который стал ей присущ в старости. Благодаря его настойчивости, москвичи могут любоваться статной, красивой женщиной, какой была молодая Надя.
      
       Наконец, я начала выезжать за рубеж. Первой была туристическая поездка в Болгарию. И хотя существовала поговорка "курица не птица, Болгария - не заграница", впечатления от поездки остались самые светлые. Особенно запомнились черноморские курорты, включая удивительный город Несебр на узком полуострове, уходящем далеко в море. Близ древней столицы Пловдив с его причудливой архитектурой (вторые этажи домов выступают над улицей дальше, чем первые) я снимала на любительскую кинокамеру археологические раскопки. Не забылись и мучительное восхождение на Шипку, и памятник бесхвостой кошке в Габрово, где жители прослыли страшными скупердяями, отрубающими кошкам хвосты, чтобы животные быстрее заходили в двери и не выстуживали дом. И песня "Алёша", спетая у подножия памятника, который впоследствии едва не снесли, а тогда слезы наворачивались и у нас, и у тех, кто случился рядом.
       Обратила внимание на такую деталь: над дверями многих домов прикреплены большие черные банты. Кристина, наш гид и переводчица, объяснила -- это означает, что в доме кто-то умер, и бант будет висеть, пока не выгорит добела.
       В программу входило посещение ресторана с жутковатым названием "Трифон зарезан" ("Зарезанный Трифон"), во двор которого после немалого количества рюмочек сливовой ракии нас вывели для совершения некоего коллективного действа. Под музыку волынок (или похожих на них инструментов) все шли, взявшись за руки. Когда ведущий хлопал в ладоши, вереница останавливалась, и тот, кто был последним, мог выбрать любую девушку, расстелить на земле ресторанную салфетку, приглашая, как и он, встать на колени, и потребовать поцелуя. Какой-то упитанный дядечка выбрал меня. Я целомудренно подставила щеку, но он воскликнул:
       -- Нет, детка, подробнее будем! И поцеловал в губы.
       Как-то мы переезжали на автобусе из одного туристического объекта в другой. Мимо проплывали деревни, больше похожие на небольшие городки, где все дома крыты красной черепицей, а на каждой ступеньке крыльца присутствовал обязательный горшок с цветком.
       И вдруг мелькнула очаровательная патриархальная картинка: на террасе одного из домов сидели в кружок чистенькие, одинаково одетые и причёсанные старушки с прялками. Мы уже миновали это место, когда я стала сокрушаться, что не удалось снять эту сценку на камеру. Кристина удивилась:
       -- Что же вы не сказали? Мы бы остановились!
       Но я ведь была советским человеком и даже помыслить не могла, что такое возможно!
      
       Денег у нас было ничтожно мало, да и отсутствие опыта сказалось, поэтому сувениры я привезла довольно убогие. Наибольшую радость доставила нежно-розовая кофточка, связанная модной тогда "лапшой", на вид шерстяная, но, как выяснилось впоследствии, такая "химическая", что больше одного дня без стирки носить ее было невозможно.
       Перед отъездом придумала новый текст к песне "Мы так давно не отдыхали". Она заканчивалась словами:
      
       Возили нас на Слынчев бряг и Златны пясцы,
       На Шипку, в Пловдив, Казанлык, на перевал,
       И хоть Болгария воистину прекрасна,
       Здесь каждый все-таки по Родине скучал.
       ***
       Приеду завтра я домой, увижу сына,
       Обнимет мать, посмотрит ласково отец.
       Им расскажу про нашу милую Кристину,
       А ведь Кристина, в самом деле, молодец!
      
       Кристине мои немудрящие вирши страшно понравились, кроме того, она, видимо, хотела показать их своему начальству. Откликаясь на ее горячую просьбу, я купила в киоске открытку и уже в автобусе, везущем нас в аэропорт, переписала песню.
       Между прочим, в столице этой самой "не заграницы" все входные двери были оборудованы домофонами, о которых мы тогда понятия не имели.
      
       Из поездки в Венгрию больше всего запомнился, как ни странно, не Будапешт, не Шопрон, не другие традиционные туристические объекты, а маленький городок Кёстхей, вернее его католический костёл. Именно там я поняла, как важны для жителей таких городков совместные посещения храма. Люди занимали привычные места, очень тепло общались, дружно и красиво пели. Вести службу помогали совсем маленькие дети, облаченные в церковные одежды. Но самым непривычным для нас было то, что молитву читала женщина! Спустя много лет мы с внуком побывали в католическом костёле в Москве, на Красной Пресне. Там был замечательный концерт, которому предшествовала служба. И впечатления были очень сходные. А чтобы людям было удобнее петь под аккомпанемент электрооргана и двух гитар, на всех скамьях были разложены маленькие брошюрки с текстами молитв. Само убранство костелов показалось мне выполненным с большим вкусом, чем православных храмов с их чрезмерной позолотой и однообразными ликами святых.
       На экскурсии в одном из католических храмов Будапешта мы стали свидетелями такой сцены. День был воскресный, и в помещении было многолюдно. Вдруг в центральном проходе появился красивый молодой человек с бейджиком на груди и, взметнув руки вверх и в стороны, без слов попросил туристов отступить к боковым стенам. Все моментально (и молча) подчинились. По центральному проходу проследовала процессия священнослужителей, которая вышла на улицу, а публика по знаку того же юноши отступила от стен. Кто хотел, последовал за процессией, -- это было что-то вроде крестного хода. Когда все чаще появляются сообщения о непримиримом стремлении нашей церкви отнять у музеев всё, я вспоминаю этот эпизод.
       Положили мы цветы на могильные плиты с полустершимися фамилиями советских воинов. Теперь эти надписи, наверное, и вовсе не разобрать. Столько крику об эстонском памятнике, а есть многое, о чём следовало бы побеспокоиться и в России, и в других странах, где сложили головы наши солдаты.
       Венгрия уже в то время начала переходить к рыночной экономике. Удивляясь множеству мелких магазинчиков, возле которых на ветру реяли яркие одёжки-самостроки, мы и подумать не могли, что очень скоро подобное зрелище станет привычным и у нас.
       Пришлось ощутить и отголоски событий 1956 года. Некоторые продавщицы в магазинах делали вид, что не понимают по-русски, другие с оглядкой, торопливо доставали из-под прилавка просимую вещь.
       Но зато довелось убедиться, что мы пока живём в одном социалистическом лагере. В то время самым популярным лекарством для укрепления сосудов был венгерский "Стугерон". Естественно, он был в большом дефиците и стоил довольно дорого. Препарат нужен был для мамы. В Москве мне посоветовали запастись рецептом. Предъявив его в одной из аптек Будапешта, я не особенно надеялась на успех, но лекарство выдали!
      
       Первой полноценной командировкой за рубеж стала поездка в Прагу на международный конгресс "Агроинформатика". Все было очень серьезно и торжественно. Яркие флаги стран-участниц позади стола президиума. Гимны стран-организаторов. Доклады (в том числе -- подготовленный мной), обсуждения. Кофе в маленьких чашечках, подаваемый прямо во время работы на столы, за которыми мы сидели.
       Поскольку нам выдали командировочные, а кормили в основном устроители, я сделала очень удачные покупки.
       На прощальном небольшом банкете обстановка была раскованная, и я, что называется, "завелась". Я уже упоминала, что в Тимирязевке наш курс был первым интернациональным. К какому-то празднику был подготовлен, как тогда называли, "Монтаж", включающий песни и стихи поэтов из Болгарии, Венгрии, Румынии, Польши, -- словом, тех стран, представители которых учились с нами. Песни вдруг всплыли в памяти, а присутствующие представители братских стран - подпевали. За точность воспроизведения иностранных текстов через столько лет поручиться не могу.
      
       Чешская:
      
       Стои мама, стои мама на дворе,
       А я с хлапцем, а я с хлапцем в коморе.
       Мариша посудай, мамиса не пытай,
       Бо мама тако бола,
       Кедь еще млада бола.
      
       Како мамо, како мамо, како же?
       Шетки девки мае хлапца, а я не?
       Мариша посудай, мамиса не пытай,
       Бо мама така бола,
       Кедь еще млада бола!
      
       Польская:
      
       Каща била найпенкнейша з Кащ,
       А в тей Каще закохався Ньящ,
       Тилько о ней мажил,
       Тилько о ней шьнил,
       Для ней тилько истнял,
       Для ней жил.
      
       Ка-ка-ка-каща,
       Моя кохаща,
       Я, я без тебье не моге жичь,
       Ду-ду-ду душка,
       Мое сердушко,
       Эветуал не зехчешь моем бичь?
      
       Или другая, которую пели на радио по-русски:
      
       Направо мост, налево мост,
       А довем Висла плыне,
       В ту рошьне дом, там рошьне дом
       С годзине на годзине.
       Аутобусы червеньем мигае
       За глондайем до окьен трамвая...
      
       Народ воодушевился необыкновенно. Маришу потребовали спеть еще раз.
      
       Я ничего не сказала о самой Праге. Она действительно золотая и прекрасная, хотя времени, чтобы узнать ее поближе, было очень мало. Помимо прогулок по городу, удалось побывать в прославленном театре "Латерна Магика", основанном мировой знаменитостью Милошом Форманом. В этом театре использован необычный прием: задник сцены - это киноэкран, на который проецируется некое действо, снятое на пленку. А в какой-то момент актеры в тех же костюмах как бы сходят с экрана и продолжают играть "живьем". Правда, костюмы эти выглядели довольно "несвежими", а у одной артистки соскочила с ноги разношенная туфелька.
       Возили нас на фабрику, где делают знаменитый чешский хрусталь. Там можно было купить прекрасные вещи, очень дешево. Я не стала смывать фирменный лейбл "BOHEMIA 24% PbO" с изящной конфетницы, и в таком виде эта вещица до сих пор украшает мой сервант.
      
       Но самые незабываемые, феерические впечатления остались от двухнедельной командировки на Кубу.
       Тогда существовала практика поездок в дружественные страны "по обмену". Так, делегация Кубинского Института информации по сельскому хозяйству побывала в Москве. Настало время ответного визита. Выбор пал на меня и сотрудницу библиотеки ВАСХНИЛ. Я серьезно готовилась поделиться передовым опытом с зарубежными друзьями. Но на месте выяснилось, что им это совсем не нужно, а обеим сторонам такие командировки просто дают возможность за госсчет съездить в приятное путешествие. Тем не менее, ежедневно к отелю "Президент", в котором мы обитали, подъезжала легковая машина, и нас везли в институт. Была, конечно, и культурная программа. Все самое интересное я снимала на любительскую кинокамеру. К сожалению, 14-часовой перелет разбередил мой больной позвоночник, поэтому по Гаване особенно погулять не пришлось, не были мы и на знаменитом пляже Варадеро. Но все равно, ярких впечатлений было очень много: колониальная архитектура, тропическая растительность, в том числе, гигантские королевские пальмы, бугенвиллея, на кустах которой соседствовали розовые и желтые цветы; множество старых американских автомобилей самых причудливых форм и расцветок.
       Кое-какие интересные наблюдения были на улицах. Например, кубинские женщины, чаще всего темнокожие, любят затягивать свои обширные формы в кримплен и другую синтетику. В тамошнем-то климате! Впрочем, март - это для них почти зима. Головы многих дам украшают огромные бигуди, едва прикрытые газовыми косынками. Задача состоит в том, чтобы к приходу мужа с работы навести красоту - распрямить свои проволочные кудри.
       Очень колоритны полицейские в белых касках и с демонстративно засунутыми за ремень кольтами на животах. Хотелось их заснять, но я боялась, что это запрещено.
       Заходили мы в магазины и на рынок. Бедность страшная! В магазине почти ничего нет в свободной продаже, всё по талонам. На рынке какие-то не известные нам овощи и фрукты и тощие куры, бродящие в маленьком проволочном вольере. Даже кокосовый орех мы не смогли попробовать.
       Есть в Гаване некое подобие нашей ВДНХ. Там можно увидеть девушку, целыми днями скручивающую сигары, посмотреть, как собирают в маленькие жестяные ковшики млечный сок гевеи, чтобы потом получить из него каучук. Есть площадка, на которой демонстрируют своё мастерство ремесленники. Например, изготавливают из лохматых кокосовых орехов игрушечных обезьян, которые можно тут же купить. Или вяжут коврики из старых колготок.
       Особенно гордятся кубинцы своими достижениями в медицине. Действительно, аппараты Илизарова у них применялись уже тогда шире, чем у нас. Высокоразвита педиатрия.
       Но, конечно, самая большая гордость - это их великая победа. Обязательно посещение музея, посвященного этому событию, где хранятся знаменитая яхта "Гранма", танк, сделанный из трактора, и другие экспонаты.
       Любопытное зрелище можно наблюдать в столице в понедельник. Со всех сторон спешат к стоящим наготове автобусам школьники, неся на распялках отутюженную форму разных цветов. Это ученики школ и колледжей возвращаются после выходных в свои учебные заведения, профиль которых обозначен цветом костюмов. Всю рабочую неделю они живут в интернатах, обязательно отрабатывая определенное количество часов на цитрусовых плантациях.
       Еще из уличных наблюдений. Впервые именно здесь я узнала, что машины можно ремонтировать, не лёжа под ними, а поднимая кузова до нужной высоты на массивных металлических столбах. Как-то на одном из домов мы увидели небольшой плакат. Переводчица объяснила, что здесь помещается уличный комитет по наблюдению за порядком (на самом деле - за гражданами). У них тоже есть такой, поэтому пригласить нас в гости она не может, не без смущения пояснила девушка. Но в кубинской квартире мы все-таки побывали, правда, жили там русские сотрудники ГЭКС. Вход прямо с улицы в жилую комнату без всякой прихожей. Пол из цемента с добавлением гранитной крошки, -- так прохладней. "Колониальная" мебель с плетеными спинками и сиденьями.
       В бывших аристократических кварталах ещё можно было видеть прекрасные виллы, разрушенные или полуразрушенные. Иногда -- это две-три жилые комнаты на первом этаже, а на том месте, где был второй, -- висящее на веревке белье. Никакого восстановительного трудового энтузиазма не наблюдалось. Напротив, можно наткнуться на пару чернокожих рабочих, сидящих на тротуаре и не шелохнувшихся при нашем приближении. Предполагалось, что через их вытянутые ноги мы должны перешагнуть.
       Незадолго до нашего приезда, на набережную Маликон налетел сильный шквал. Характерно, что стекла повылетели в новом здании отеля, построенном без учета направления господствующих ветров. Однажды мы ощутили на себе, что такое океанический климат. Шли по улице, все было спокойно. Как вдруг из-за угла (а именно туда мы собирались свернуть) появились несколько человек, которых ветер нес с такой силой, что они не успевали переставлять ноги. В ужасе мы бросились обратно. Оказалось, что все зависит от направления, по которому идешь: в сильный ветер нельзя выходить на улицы, ведущие непосредственно к набережной.
      
       Наше пребывание совпало с празднованием 8 марта. Собрав всё, что годилось на сувениры, и, приложив к каждому поздравительное четверостишие, мы одарили женщин института, с которыми успели познакомиться. Реакция была по-детски восторженная. Потом состоялся банкет. Проходил он так. Всем раздали по картонной коробке и по бутылочке пива. В коробке был кусок свинины, завернутый в лист салата, и гарнир, который называется "конгри": рассыпчатый рис с вкраплениями темной фасоли. Блюдо довольно вкусное, и дома было включено в мои кулинарные предпочтения. Потом танцы и непременное пение "Подмосковных вечеров".
       На другой день нас пригласили на прием, устроенный для всех представителей советских организаций, находящихся на Кубе. Министр сельского хозяйства произнес длинную речь, закончившуюся традиционно: "Родина или смерть, мы победим!". На каждый стол, за которым сидели 6 человек, поставили бутылку рома. А потом пригласили к шведскому столу. Из всего, что там было, мне понравились только банановые чипсы. А с министром сельского хозяйства я даже танцевала и вела какую-то деловую беседу, которую он обещал продолжить, когда приедет в Москву. Но этого не случилось.
       Не пришлось нам воспользоваться приглашением на юбилей Института информации, празднование которого должно было состояться через два дня после окончания срока командировки. Продлить этот срок дирекция была готова за свой счет. Мы кинулись в местное представительство Государственного экономического совета (ГЭКС) к уже знакомому чиновнику. Еще в Москве нам порекомендовали обратиться именно к нему за помощью для обмена купонов в дипмагазин Гаваны (в котором ничего путного купить было нельзя) на чеки московской "Березки". И этот человек, для которого незаконная операция с купонами была, несомненно, выгодна, не глядя нам в глаза, стал что-то мямлить насчет длительности сроков согласования с Москвой и о других трудностях.
       -- Вы, конечно, можете остаться на свой страх и риск, -- сказал он, -- но, сами понимаете...
       Советский менталитет победил, и мы улетели вовремя. Кубинцы были страшно разочарованы и обижены. На память о юбилее они подарили нашему институту красивую грамоту. А ведь должно было быть наоборот! Впоследствии командировки по обмену прекратились.
      
       ...Перебираю свой небольшой архив памятных вещей и документов, связанных с поездкой на Кубу.
       Карточка отеля "Президент", по которой нас пропускали не только в отель, но и в его ресторан, где очень вкусно бесплатно кормили. В обед возле каждого прибора стоял большой бокал воды со льдом. Первое блюдо - фруктовый салат из апельсинов, ананасов, бананов, папайи, которую кубинцы называют "фрута бомба" из-за ее крупных размеров. Потом - суп-пюре, подаваемый в чашках. Горячее - разное, но мы, конечно, старались заказывать лобстеров, которые я дегустировала впервые. Десерт - потрясающе вкусное мороженое с разными натуральными фруктовыми добавками. Перепробовать все мы не успели. Кстати, фруктовый салат мы все же перемещали на десерт, так нам привычнее.
       Картонный трафарет в форме навесного замка. На одной стороне по зеленому фону надпись на английском языке: "Просьба убрать этот номер"; на другой, по красному - "Просьба не беспокоить". В зависимости от ситуации, это сигнальное приспособление вешали на наружную ручку двери. В соседнем с нами номере обитала пара, которая почти всегда вывешивала красное предупреждение, а через стенку были слышны страстные стоны, даже днем.
       Фото - я возле бассейна при отеле. Замечательное место! Теплая, чистая морская вода, услужливые темнокожие гарсоны, которые могут подать прохладительный напиток прямо в бассейн, удобные шезлонги. Как-то я наблюдала там забавную сценку, которую сняла на кинокамеру. Молодой человек субтильного телосложения вошёл в воду, неся на плечах оч-ч-ень упитанную даму. Когда он погрузился достаточно глубоко, она с визгом свалилась в воду. Этот аттракцион они повторили неоднократно, к большому удовольствию публики.
       Несколько фотографий - я прогуливаюсь на фоне нашего отеля, по одной из центральных улиц Гаваны. А вот уютно устроилась в огромной нише, образовавшейся в неохватном стволе очень старого мангового дерева.
       Красные и зеленые пластмассовые палочки-мешалки для коктейля-аперитива - память о ресторане, построенном целиком из бамбука, где нас кормили во время экскурсии в знаменитый Залив свиней. Я знала, что аперитив - это прелюдия, а во время обеда будет еще спиртное. А моя напарница не догадалась об этом, и налегла на вкусные коктейли "мохито" с ромом и мятой. Потом у нее были небольшие проблемы. Во время обеда появился толстый мулат и начал играть на пианино русские популярные песни. Все, как могли, подпевали. Я тихонько попросила его сыграть "Голубку" и "Чилиту". И запела. Тут уж из кухни и еще откуда-то высыпал весь персонал и провожал нас аплодисментами до самого автобуса.
       Картонный кружок, который подкладывают под бокал с коктейлем "дайкири" в кафе "Флоридита". На стене заведения -- фотографический портрет Хемингуэя, который любил сиживать там. Коктейль готовят на глазах заказчика очень просто: в блендер засыпают лед и наливают ром. Через несколько минут работы мотора лед превращается в мелкие зернышки, так что коктейль пьют, как обычно, через соломинку. Вкусно, но довольно крепко. Не так давно в телепередаче, посвящённой современной Гаване, рассказывали, что теперь в этом кафе установлен бронзовый памятник, изображающий великого писателя в натуральную величину, сидящим у стойки бара, а коктейль для него обновляют по несколько раз в день.
       Карманные календарики с портретами Фиделя Кастро и Хосе Марти. В городе портретов Фиделя мало, зато гипсовые бюсты "кубинского Ленина" -- чуть ли не в каждом дворе.
       Картинка на шелке -- неожиданное поздравление с праздником 8 марта от вьетнамского коллеги, который бывал в нашем институте и оказался на Кубе одновременно с нами.
       Набор открыток, иллюстрирующих жизнь на Острове Свободы, выпущенный специально для русских, - все надписи дублированы на русском языке. Преобладают зрелища парадов и демонстраций, сценки из жизни детских учреждений. Лишь одна открытка - "Уборка сахарного тростника" напоминает о виденном воочию этом процессе в "Технопарке" Гаваны. В самом городе можно встретить примитивные устройства, напоминающие отжималки в старых стиральных машинах, с помощью которых из стеблей этого растения выжимают свежий сок. Стоил он недорого, но у нас денег не было совсем.
       Бумажные салфетки с логотипом "Citricos de Cuba" - память о посещении огромного цитрусоводческого хозяйства, где проходила дегустация фруктов и соков. Когда мы ехали в это хозяйство, из окна автомобиля наблюдали сценку, как будто подсмотренную в ковбойском фильме. Несколько всадников в колоритных шляпах подъехали к старой тростниковой плантации и стали факелами поджигать ее с разных сторон. Оказывается, это предусмотрено "агротехникой". Перед отъездом из хозяйства нам вручили по огромному пластиковому пакету с цитрусами.
       Авиабилет Москва - Гавана. Больше всего запомнилась остановка для дозаправки в канадском городе Гандер. Я была одета в расчете на кубинское тепло, а пришлось идти довольно далеко через летное поле под пронизывающим ветром, бросающим в лицо сухой колючий снег. В здании аэропорта было тепло и светло. Сразу бросилась в глаза живописная группа негров, одетых, словно для какого-нибудь спектакля вроде "Хижины дяди Тома". Побродили мы и по шикарному (в наших понятиях) магазину, где продавались в основном сувениры: очень натурально выполненные игрушечные тюлени и белые медведи, а также "прикольные" штучки вроде кружки в форме женской груди с дырочкой в соске.
       Но более памятным был обратный рейс. В начале полёта нам продемонстрировали надувной спасательный жилет, который следовало быстро надеть в случае угрозы падения самолета в океан. Посмеялись над рекомендацией свистеть в свисток, чтобы привлечь внимание спасателей. Полёт продолжался. Стюардесса везла по проходу тележку с напитками, и в этот момент самолёт тряхнуло так резко, что с тележки посыпались банки. Зажглось табло: "Не курить. Пристегнуть ремни". Было впечатление, что мы падаем. Раздались панические вскрики пассажиров. Мне удалось сохранить внешнюю невозмутимость, хотя внутри все сжалось. Стюард призвал к спокойствию, но на его лице явно отражалась тревога. Наконец, самолет выровнялся. И тут темнокожий пассажир, сидящий впереди, хлопнул по плечу своего товарища и захохотал. Через секунду пароксизм смеха охватил почти весь салон.
       Письма, полученные через месяц после возвращения в Москву от Каридад и Зенайды - наших опекунов и переводчиц. Обе сожалеют о краткости нашего пребывания в гостях, призывают приехать еще раз, чтобы посмотреть то, что не успели, говорят очень лестные слова в мой адрес. Подаренные ими сувениры хранятся на почетном месте в моем книжном шкафу. Это -- декоративная вазочка из серой глины и композиция из двух морских ракушек и крошечного крабика, вплавленная в прозрачную пластмассу.
       Я попыталась описать здесь наиболее яркие впечатления от этой сказочной поездки. Всё отобразить невозможно, тем более что я и так сильно отклонилась от основной темы своего повествования.
      
       В то время на телевидении большую популярность приобрели разные игры и состязания с денежными и "вещественными" призами. И вот однажды я увидела объявление: "Приглашаются все желающие принять участие в новой телеигре "Кроссворд"". У меня уже был крошечный опыт разгадывания телекроссвордов. Одно время в программе "Старый телевизор" Александр Друзь, известный по передаче "Что? Где? Когда?", предлагал в темпе блица разгадать маленький кроссворд. И однажды мне удалось дозвониться. Наградой за прыть было упоминание Львом Юрьевичем в эфире моего имени.
       Я позвонила по указанному в объявлении об игре телефону и получила приглашение на тестирование. Разгадывать кроссворды я всегда любила, тест выдержала легко и начала ходить на репетиции в здании Кулинарного колледжа (так и хочется сказать - техникума) напротив Главного Ботанического сада АН, что было для меня очень удобно. Игра была построена так. На два монитора выводили одинаковые кроссвордные сетки. Соперники по очереди называли координаты слова, которое они хотят отгадать, например, А3, К8 и т.д. Если слово отгадано правильно, игрок получал право следующего хода, если нет, - уступал ход сопернику. Побеждал тот, кто отгадал все слова первым. В конце предлагалась "суперигра" - составить значимое слово (анаграмму) из беспорядочного набора букв. В случае неудачи все выигранные деньги "сгорали".
       На репетициях я быстро и правильно отгадывала слова. Наконец, настал день съемок. Продюсер выразил надежду, что у меня все будет хорошо, и я отправилась на сцену, где были смонтированы два прозрачных пластиковых "стакана" с подвешенными снаружи мониторами. Перед началом съёмки нас попросили для большей выразительности называть не просто буквы, которыми были обозначены горизонтальные строки, а какие-нибудь слова, имена и т.п. И тут решила я "образованность показать": использовала для обозначения букв имена персонажей романа Булгакова "Мастер и Маргарита".
       Поначалу все шло нормально. Но примерно в середине игры голос за кадром объявил, что произошел компьютерный сбой в моём мониторе. Надо немного подождать. Пауза затягивалась, а я стала задыхаться в своем "стакане". Просьбу выпустить меня, пока идет ремонт, отвергли, мотивируя это тем, что придётся сдвинуть монитор, а потом не удастся установить его точно на старое место. Наконец, игру продолжили. Но кураж был потерян, я стала ошибаться, однако набрала больше очков, чем мой противник. До начала передачи твердо решила, что анаграмму составлять не буду. А тут, буквально помимо своей воли, -- согласилась. И проиграла.
       Всем проигравшим в качестве утешительного приза выдавали купон, дающий право на полугодовую бесплатную подписку на "Загадочную газету", в которой публиковались кроссворды и другие головоломки. Мне такой купон дать забыли. Потом с извинениями вручили его в администрации.
       Но этим дело не кончилось. В журнале "МК-бульвар", печатавшем телепрограммы, выпуск "Кроссворда" с моим участием был проанонсирован и даже названо мое имя. Но дата выхода передачи в эфир была указана неправильно. И я этой программы не видела! А вскоре "Кроссворд" и вовсе исчез из эфира.
       Так что Булгакова тревожить не следовало.
      
      

    Глава 5. "Старая квартира"

      
       Поездка на Кубу совершенно заслонила от меня события, происходившие в это время в нашей стране. Уже шла горбачёвская перестройка, которая была воспринята мною с большим энтузиазмом. Но некоторые мои коллеги относились к происходящему с долей скептицизма. Дальнейший ход событий показал, что они были правы.
       Я уже упоминала о том, что была и членом парткома, и членом профкома. Это был период, когда, вопреки обыкновению, все ключевые общественные посты в институте занимали женщины. Нас даже прозвали "банда четырёх" по аналогии с китайской оппозицией. И действительно, мы пытались как-то оживить эту работу, отойти от привычных штампов.
       Секретарем парткома была Лидия Константиновна, женщина выдающаяся, с непростой судьбой. Ее отец, Константин Стриевский, член партии с 1902 г., участник революций 1905 и 1917 гг., занимал видные государственные посты. В 1927-1934 гг. был членом ЦК. Все это не помешало родной партии уничтожить его в 1938 г. Мать, -- выпускница Бестужевских курсов, -- провела много лет в лагерях, а сама Лида во время войны воспитывалась в детском доме на Урале. Там создалось своеобразное братство детей репрессированных родителей, сохраняющееся до сих пор. Об этом, по инициативе Лиды, ими написана книга, а оставшиеся в живых детдомовцы-москвичи встречаются на днях рождения Лиды, где мне и довелось с ними познакомиться, поскольку наша партийная работа переросла в дружбу, продолжающуюся и поныне.
       Я уже упоминала о своей "специализации" на всякого рода стихотворных поздравлениях. "Юбилярий", посвященный Лиде, написан не по поручению общественности, а от души. Вот что я читала в институте по случаю ее 55-летия (воспроизвожу с сокращениями):
      
       Хотя число счастливое - семёрка,
       Мы от традиции не будем отступать:
       Расставим жизни вехи по пятеркам
       (Сегодня не одна, а дважды пять).
      
       Но прежде надо вспомнить об истоках -
       Семье, родителях, начале всех начал.
       Стриевский Константин принадлежит истории,
       Во имя революции он жил, горел, страдал.
      
       Бестужевки, отважные курсистки,
       И мама юбиляра среди них,
       Тех, кто любил "немытую Россию",
       Кто детям завещал свершенье дел своих.
      
       Теперь вернёмся к жизни юбилярши,
       Минуя детство, -- к юности годам.
       Чем становилась Лида старше,
       Тем больше было рвения к трудам.
      
       Студенчество. Родная Тимирязевка.
       В ней жив еще был корифеев дух.
       С азартом мы учились, а не абы как,
       Азами овладев профессий двух:
      
       Мы будем почвоведы-агрохимики,
       И агрономы, да учёные к тому ж.
       Хоть и учёные, но ведь не схимники -
       На пятом курсе появился муж.
      
       Еще пять лет прошло (заметим, -- снова пять),
       В науку начат путь, и народилась дочь,
       А трудности затем, чтоб преодолевать:
       Все хочется успеть и каждому помочь.
      
       Вперёд, всегда вперёд! Еще один рубеж -
       Аспирантура - каторга и радость.
       Едва закончила, -- поездка за рубеж,
       В Женеве диссертация писалась.
      
       Еще две пятилетки миновало
       В трудах, в заботах... Вот и дочка повзрослела.
       И жизненный корабль у нового причала:
       ВНИИТЭИСХ, начальница отдела.
      
       И это ведь нечастый случай,
       Чтоб женщина, жена и мать,
       В таких миниатюрных ручках
       Могла и партбюро держать!
      
       Вас одарил цветами август,
       Друзья собрались поздравлять,
       А мне немногое осталось
       В последних строчках досказать.
      
       Мы все Вас любим, -- это ясно,
       И очень просто срифмовать:
       Да будет Ваша жизнь прекрасной,
       А в ней пусть будет все "на пять"!
      
      
       А это - в кругу друзей:
      
       О женщине писали многие,
       От Пушкина и до Гамзатова.
       Какие пламенные строки!
       Какие есть слова крылатые!
      
       Рискну ль свое я слово вставить,
       Пытаясь Женщину восславить?
       Решусь! Ведь не пойдут в эфир,
       Не осчастливят "Новый мир"
       Мои стихи, -- они для друга.
      
       Вступленье есть. Но дальше - туго.
       В наш век, сухой, рациональный,
       Боюсь грешить высоким слогом:
       Легко прослыть сентиментальной,
       А тут, глядишь, напомнят слово
      
       Из басни дедушки Крылова,
       Мол, лесть вредна...
       Et cetera.
       И все же, Лидочка, поверьте
       (Раз случай выдался такой):
      
       Я Вас люблю за ум и сердце,
       За чистоту, за непокой,
       За то, что Вы неравнодушны
       К работе, книгам, людям, судьбам,
       Веленьям разума послушны,
      
       А то - смелы и безрассудны.
       Живите долго-долго, дорогая!
       О дате нынешней я лучше умолчу.
       К чему о ней? Ведь вы у нас такая,
       Что и под 100 быть молодой Вам по плечу!
      
       Теперь мы обе на пенсии. Подходят новые, все более грустные юбилеи. Для недавнего из них я написала Лиде совсем коротко:
      
       Моя стареющая муза
       Увы, уже не так резва!
       И трудно из-под лет давящих груза
       Добыть не стёртые слова.
      
       А потому, не мудрствуя лукаво,
       Я повторяю вновь и вновь:
       Вы жизнью заслужили право
       На нашу вечную любовь!
      
       Тем временем стали появляться признаки того, что надежды на торжество демократии, мягко говоря, преувеличены. Однажды случилось вот что. Приближались очередные выборы. По существующему порядку, выдвигаемые кандидатуры следовало утверждать на собраниях трудовых коллективов. Нам достался заместитель Министра сельского хозяйства, деловая репутация которого оставляла желать много лучшего. Голосование было открытое. Большинство -- "за". И только мы с сотрудницей нашего отдела Альбиной воздержались. Этот мелкий эпизод получил неожиданно шумный резонанс. К тому времени в институте произошла своя "перестройка" с сокращением штатов, и я уже не была начальником отдела. Теперешняя моя руководительница отчитала нас обеих, сославшись на гнев директора.
       Об Альбине тоже хочу сказать несколько слов. Мы с ней знакомы еще по Институту садоводства. Она всегда отличалась энергичностью, твердостью характера и принципиальностью. Все это, как и некоторые факты биографии нашло отражение в очередном моем юбилейном опусе, посвященном ей (воспроизвожу с сокращениями).
      
       Аллочка-Альбина*, беленький цветок,
       Серенькие глазки, звонкий голосок.
       Быстро подрастала, рано расцвела,
       Очень независима и бойка была.
      
       Все, как и обычно: школа, комсомол...
       Выбирать дорогу в жизни срок пришел.
       Кто-то за дипломы вузов начал биться,
       Алла же решила: "Я поеду в Битцу.
      
       Техникум окончу. Стану агрономом
       (Можно подождать пока с вузовским дипломом),
       И работать раньше всех друзей начну,
       Овощами с фруктами завалю страну!"
      
       Так и получилось (кроме изобилия).
       Есть работа, на ноги вроде встала прочно,
       Уважали люди, а многие любили,
       И диплом получен, во ВСХИЗО, заочно.
      
       Но каким-то ветром, а может, и врожден,
       В юную головку вирус** занесен -
       Это страсть к науке, к познанью тайн растений,
       От такой заразы лишь одно спасенье:
      
       Идти в аспирантуру, гранит науки грызть!
       Не мешкая, Альбина отправилась в НИЗИС.
       Но быстро только в сказке сбываются мечты,
       А в жизни долго топать до нужной высоты.
      
       Не скоро на защите фанфары затрубят,
       А для начала должность - обычный лаборант.
       Жизнь карнавалом кружит: походы, песни, шутки,
       И для кино и чтения урывай минутки...
      
       Но вдруг остановился
       Цветной калейдоскоп -
       Пред ней моряк явился
       И дал команду: "Стоп!"
      
       Пропустим четверть века
       Их жизни и судьбы.
       Какого человека
       Сегодня видим мы?
      
       Примерная супруга
       И трепетная мать,
       Но прежнюю подругу
       Легко нам в ней узнать:
      
       Все так же звонок голос
       И статью -- молода,
       А в убежденьях - твердость,
       Смела, пряма всегда.
      
       А что до трудолюбия,
       То тут без вариантов,
       И в части домоводства
       Не занимать талантов.
      
       Ведь в доме и капуста,
       И помидор, и гриб.
       Мы дальше все припасы
       Перечислять могли б,
      
       Но надо про вязанье
       Еще упомянуть
       И о работе тоже
       Пару слов ввернуть.
      
       Подули перестройки
       Несмелые ветра.
       Наш юбиляр из первых,
       Кто закричал: "Ура!"
      
       Мелькают зимы с вёснами,
       Течет рекою жизнь,
       Швыряется вопросами,
       Их нелегко решить.
      
       Но оптимизм и стойкость
       Так свойственны Альбине,
       Они, как точный компас
       В засушливой пустыне.
      
       Мы ей желаем счастья,
       Здоровья и успеха,
       И, отмечая радостно
       Большую в жизни веху,
      
       Хотим в итоге высказать
       Вполне категорично:
       Она живет и трудится,
       Бесспорно, на отлично!
      
      
       *Album - белый
       **Специальность моей героини - защита плодово-ягодных растений от ВИРУСНЫХ инфекций
      
      
       В те годы я довольно регулярно стала ездить на курорты и в дома отдыха. Не случайно упоминаю об этом, поскольку за 12 лет брака побывала с мужем на юге только один раз. Да и в первые годы самостоятельной жизни, когда новая квартира проглотила все свободные деньги и время, было не до того.
       Из запомнившихся курортных эпизодов -- поездка в Адлер. И не потому, что в пансионате были какие-то особо выдающиеся условия. Напротив, близость аэропорта создавала очень ощутимые неудобства. И как раз с этой близостью связано происшествие, всколыхнувшее всё курортное народонаселение. В тот вечер я пошла в кино. Кинотеатр стоял под открытым небом, поэтому сеанс был поздний, -- надо было дождаться полной темноты. Через некоторое время после начала демонстрации фильма в небе засверкали молнии, похолодало, ясно было, что идет гроза. Люди начали подниматься со своих мест, и в это время на горизонте сверкнула особенно яркая вспышка, и раздался громкий звук, непохожий на раскат грома.
       Утром быстро разнеслась весть, что ночью в море рухнул авиалайнер. Дозвониться в Москву было невозможно - все бросились выяснять, не летел ли кто из близких этим рейсом. Купаться запретили, по берегу ходили вооружённые пограничники. На поверхности воды колыхался всякий мусор, явно не берегового происхождения. Домыслам и легендам не было конца. Некоторые кинулись сдавать билеты на самолеты, но уехать поездом было практически нереально.
       Народ был настолько взбудоражен, что никто не мог спать, и многие решили дождаться раннего утра, чтобы полюбоваться восходом солнца "прямо из моря". Через огромные окна холла на первом этаже открывался прекрасный вид (снаружи в этот час было довольно прохладно). Наконец, светило показалось. Неподалеку расположилась большая стройка. С того места, где я стояла, вид был такой, как будто огромный оранжевый шар поднимают из воды строительные краны. Под впечатлением этого зрелища я невольно произнесла несколько слов вслух. Стоявшая неподалеку пожилая интеллигентного облика супружеская пара воззрилась на меня с изумлением: по-видимому, я показалась им простоватой для восприятия подобных образов.
       То была едва ли не первая авиакатастрофа, о которой довольно подробно писали в прессе -- слишком много оказалось свидетелей со всего Советского Союза, чтобы попытаться скрыть ее.
       По странному совпадению, едва я закончила описывать это событие, пришло сообщение о гибели аэробуса там же в Адлере, снова с падением в море. Но резонанс совсем другой. Тогда даже речи не было о подъеме тел и черных ящиков, не говоря уже об объявлении траура.
       Несколько раз отдыхала в Сочи. Однажды стала свидетельницей наводнения. Я лечилась в санатории по курсовке, а жила на частной квартире. Как-то, будучи днем дома, заметила, что в реке Бзыбь быстро стала прибывать вода. Вот когда стало понятно, почему у этих речек, которые в обычное время больше смахивают на ручейки, такие глубокие русла. Вскоре на всех подоконниках, подложив для удобства подушки, расположились, как в партере, жильцы. Ждали, когда вода перехлестнет через парапет. И дождались! Стоявший неподалеку красный "Москвич" закачался на волнах, как лодочка. А вскоре вода уже подпирала дверь подъезда. Мы оказались в ловушке! Хозяйка, обычно не слишком приветливая, предложила поесть супу, понимая, что до столовой санатория нам не добраться. По штакетнику, спасаясь от воды, побежали кошки и белки.
       Во дворе нашего дома находилась городская библиотека, фонды которой размещались, как обычно, в подвале. Под сильным напором в подвальных окнах с громким треском лопнули стекла, и вода хлынула вниз.
       Когда вода немного спала, прибыли сотрудники библиотеки. Под их руководством мальчишки-добровольцы ныряли в подвал, вытаскивая книги, аппараты для чтения микрофильмов и другое оборудование. Вскоре во дворе выросла гора мокрых книг. Библиотекари сочли, что они погибли безвозвратно. Но не так думали жители. С колясками, тележками они потянулись к рукотворному кургану. На всех окрестных балконах на веревочках сушились книги. Тогда они были в большом дефиците. Об этом случае в "Комсомольской правде" была напечатана гневная статья известной журналистки Ады Баскиной.
       Наконец, удалось выйти в город. Бульдозеры сгребали ил, толстым слоем покрывавший мостовые и тротуары, а у наполненных водой подземных переходов устроились рыбаки с удочками.
       В Сочи я бывала еще не раз. Однажды на выходе из кинозала санатория "Актер", шла вплотную за Андреем Мироновым и Ларисой Голубкиной, нежно к нему прижимавшейся. Видимо, они приехали недавно, потому что оба были очень бледными. На том же сеансе присутствовала знаменитая Ангелина Степанова - худенькая, с плотно облегающими костяной череп волосами, но сохранившая царственную осанку.
      
       А больше всего я любила Ялту. Ее красоты известны, поэтому остановлюсь лишь на достопримечательности, которая еще до распада СССР оказалась недоступной для обозрения. Это -- горная тропа, проложенная по инициативе доктора Боткина, рекомендовавшего умеренные нагрузки сердечникам. Она представляет собой серпантин с множеством поворотов, исключающих крутые подъемы, со стрелками-указателями, со скамьями для отдыха. Но и пощекотать нервы есть чем. В одном месте тропа сужается сантиметров до сорока и идет вдоль отвесной стены с одной стороны и краем пропасти - с другой. Из стены в нескольких местах пробиваются струйки воды, которые пролетают над головами, не замочив их. В другом месте тропа неожиданно выбегает на мыс крутого утеса. Заглянуть вниз я рискнула, только лёжа над обрывом, под которым проплывали лёгкие облака...
       Во время одной из прогулок присела передохнуть на большом пне. Стоял теплый осенний день. Нежаркое солнце просвечивало розовые лепестки маленького горного мака, доцветавшего среди камней возле тропы. И вдруг прямо к моим ногам выскочил заяц! Несколько секунд мы, замерев, смотрели друг на друга, потом он стреканул прочь. Как любое близкое соприкосновение с живой природой, -- это оставило память на всю жизнь.
       Однажды, по вине туристов, в лесу случился большой пожар. И тропу закрыли.
       Отдыхая в ялтинском санатории "Меласс", я познакомилась с Тамарой Федоровной Вициной, женой большого артиста. Она дала мне свой домашний телефон, но позвонить я постеснялась и, наверное, напрасно: похоже, ей не хватало обыкновенного дружеского общения.
       Как-то мне досталась путевка в "Дом творчества художественного фонда имени К. Коровина" в Гурзуфе. В автобусе, вёзшем курортников из Симферополя, рядом со мной сидела маленькая, сухонькая старушка. Наклонившись ко мне, она деловито спросила:
       -- Вы станковист или график?
       Меня так и подмывало ответить: "агрохимик", но благоразумие подсказало, что лучше ограничиться сообщением, что, ни к живописи, ни к графике отношения не имею.
       В "Доме творчества", запросто именуемом отдыхающими "Коровником", я познакомилась с очень милым пожилым человеком, директором московского "Музея восточных культур" (тогда "Музей востока" назывался именно так). К моему стыду, я забыла его имя. Мы много гуляли, беседовали. Позже в Москве он пригласил меня на экскурсию в музей, где я до того не бывала.
       Еще одно знакомство было мимолетным. На пляже я услышала, как высокий симпатичный мужчина упомянул фамилию Бенуа и, расхрабрившись, спросила, не из той ли он знаменитой династии художников Бенуа - Лансере? Оказалось - из той. Но продолжить расспросы постеснялась, о чём потом жалела.
       В том же "Коровнике" отдыхала большая группа представителей "гегемона" из Белоруссии. Как-то мы разговорились, и они сильно удивились, узнав, что я покупала путевку за полную стоимость, - ведь был уже октябрь. Им путевки выдали бесплатно, а также оплатили дорогу. Это была обычная практика тех лет: интеллигенцию ущемляли во всем. Знали бы мои белорусские знакомые, что я еще и взятку давала месткомовскому боссу, ведавшему путевками!
       Один из "гегемонов", обладатель смазливой белокурой внешности и чудовищного белорусского акцента, решил за мной приударить. Приступил он к этому мероприятию незамысловато. Однажды днём, когда я валялась с книжкой на постели, а соседка отсутствовала, "ухажер" возник на пороге комнаты, принаряженный в одни лишь...черные семейные трусы! Конечно, я его выставила, но душа "алкала мести". Вскоре случай представился. Он купил арбуз на всю компанию - троих мужчин и двух женщин. Когда арбуз съели, было объявлено, сколько причитается с каждого. Мы с соседкой по комнате поднапряглись и собрали всю сумму мелочью, главным образом, пятаками. Незадачливый кавалер немного смутился, но увесистый мешочек взял!
       Я уже упоминала о том, что отдыхала в Ялте только довольно поздней осенью (в разгар курортного сезона путевку было не достать). Но однажды довелось мне побывать в весенней Ялте, на майские праздники, присоединив к ним накопленные отгулы. Какая же это была красота! На склонах гор алели, словно охваченные пламенем, цветущие "иудины" деревья. Однажды гуляя по какой-то улочке, я решила, что она ведет к морю. Оказалось, что впереди стена, вся увитая цветущей голубой глицинией! Всплыла в памяти когда-то слышанная стихотворная строка: "Это не небо синее, это цветёт глициния!"
       А море, еще не взбаламученное купающимися, холодное и пахнущее не то арбузом, не то свежим огурцом!
       Еще одно яркое впечатление - первомайская демонстрация, которую я впервые видела не в Москве. Сначала ехали открытые грузовики: на одном, представляющем винкомбинат "Массандра", стояла огромная бочка, а двое мужчин в белых халатах изображали виноделов; на грузовике от рыбокомбината были развешены необыкновенно аппетитные копченые рыбы; других предприятий не помню. Умилительное зрелище представляла целая колонна ребятишек, азартно накручивающих педали детских автомобильчиков. Ну, а потом пошли демонстранты, как обычно, несущие цветы, плакаты и портреты.
      
       Между тем, обстановка в стране становилась все более удушливой. И, наконец, когда ЦК возглавил Иван Полозков, -- человек явно реакционный, а, судя по его высказываниям, попросту неумный, я решилась на серьезный шаг. Вложила в конверт свой партбилет и короткую объяснительную записку. В ней говорилось, что оставаться в организации, которой руководят такие люди, я не могу.
       Было партсобрание, на которое не пошла, мое имя там изрядно пополоскали. И неудивительно. По тогдашним меркам, я была "обласкана" партией, например, введена в актив при райкоме, который даже рекомендовал меня однажды в качестве знаменосца на первомайской демонстрации.
       В юности я очень любила ходить на демонстрации. Наша колонна шла от школы по улице Горького и довольно долго стояла возле Центрального телеграфа, ожидая, когда пройдут танки. Высунувшиеся из башен танкисты заигрывали с нами, мы кокетничали с ними. Играла музыка, настроение было приподнятое. Как-то раз, помню, пошел довольно сильный дождь, а мы продолжали отплясывать, и от наших парусиновых, начищенных зубным порошком босоножек летели белые брызги...
       Теперь же пришлось стоять со знаменем на Красной площади, далеко от проходящих колонн и от Мавзолея, что показалось довольно унылым занятием. А когда возвращались по Васильевскому спуску, была неприятно поражена количеством вооруженных автоматами солдат. Раньше такого не было.
       Случайно я узнала об одной незыблемой идеологической установке, существовавшей в те времена. Молодой сотрудник института, художник-любитель, написал маслом довольно удачный портрет Ленина и в связи с очередной памятной датой на торжественном собрании преподнес своё произведение в дар институту. Через некоторое время я увидела этот портрет, прислонённым к стене рядом с рабочим местом дарителя. Нехотя он пояснил, что для создания образа вождя требуется специальный допуск, оформленный в высоких партийных инстанциях. Этого не знали даже институтские партийные боссы и, кажется, получили нагоняй.
       Однажды дирекция института поручила мне отредактировать большой доклад по аграрному вопросу, подготовленный в ЦК. Это считалось актом большого партийного доверия. Не без волнения вошла в подъезд хорошо мне знакомого здания на улице Куйбышева, где когда-то размещался Наркомвнешторг. Мне выделили кабинет, снабдили телефоном куратора и оставили одну. Работа была несложной и, в общем-то, скучной. Скрашивали ее походы в буфет. Ассортимент был богатейший, причем, разложено все было в крошечные салатницы, селедочницы, тарелочки... Как будто специально предлагалось попробовать всё. В первый день я стеснялась, а потом стала набирать полный поднос. Большую часть этих гастрономических изысков складывала в полиэтиленовые пакетики и относила домой. Следует еще упомянуть, что цены!.. Ну, да вы знаете.
      
       Я вышла из партии, в которой состояла 20 лет, наивно полагая при вступлении, что ее можно изнутри изменить к лучшему.
       Прошло чуть больше года, и мне дали понять, что в моих услугах уже не нуждаются. Я стала пенсионеркой.
      
       Это событие совпало с началом гайдаровских реформ. Сбережений у меня не было, -- все свободные деньги тратила на нужды семьи сына. Выручала пенсия мамы, с которой мы к тому времени съехались, отдав детям квартиру на Калининском. Кроме того, я рьяно начала огородничать на даче, подаренной бывшим мужем, при моем посильном участии, молодой семье. Мы с внуком проводили там всё лето. Он до сих пор с удовольствием вспоминает дачную жизнь. Я старалась разнообразить ее всякими затеями: помогала строить шалаш, сложить во дворе маленькую печку, ходила с ним на реку и на пруд. Однажды, поймав ужа, объяснила, что он безвредный, хотя шипел змей довольно грозно. Дома у внука не было животных, поэтому он привечал соседскую кошку, подкармливал ее, в частности, мелкой рыбкой, которую сам ловил. В результате кошка стала путать, где её настоящий дом. Когда умерли ее новорожденные котята, она одного положила на наш порог, а второго - на порог своей хозяйки!
       Привлекала я, тогда еще совсем мелкого, ребенка к огородным работам. Чаще всего мы с ним любим вспоминать такой эпизод. Я опять ухитрилась получить перелом, на этот раз двух пальцев стопы. В Москву не поехала и, несмотря на хромоту, с обычными заботами справлялась. Но вот однажды надвинулась сильная гроза, а высушенное сено лежало под открытым небом. В сарай я его кое-как перетаскала волоком на большом куске пленки, но вот закинуть на сеновал было трудно. Тогда я попросила внука забраться наверх, и он детскими граблями оттаскивал подаваемые мною навильники в глубь сеновала. Было ему тогда три с половиной года, и ребенок был страшно горд.
       Осенью для двух семей вывозилось огромное количество овощей, включая картошку, и уйма разных плодоовощных заготовок. И всё равно, приходилось экономить на всем. Дорогу в промтоварные магазины я просто забыла. Продукты покупала на ярмарках и с таким расчетом, чтобы всё съедалось, и ничего не выбрасывалось. Приучила себя к суррогатному растворимому кофе, хотя в зрелые годы не могла обходиться без утренней чашки напитка из свежемолотых зерен. Даже когда случился кофейный дефицит, выстаивала длиннющие очереди к "китайскому" магазину на улице Кирова (теперь Мясницкая). Кстати, дефицит этот преодолели, сильно повысив цену на кофе, который, из-за его дешевизны, в огромных количествах скупали поляки и немцы.
       Обшивала и "обвязывала" внука с головы до ног. Иногда и бутылки собирала, если их выставляли к мусоропроводу. И была горда тем, что, как и всегда, не брала ни копейки в долг. Люди по-разному пытались экономить. Так, однажды, я с изумлением наблюдала, как парень опустил в телефон-автомат монетку, обвязанную тонкой леской, а, поговорив, вытянул ее обратно!
       А сколько времени я провела в очередях! Иногда, заняв очередь с утра (например, за мясом), не успевали сделать покупку до обеденного перерыва. Тогда писали на ладонях номера и расходились. После обеда приходили новые покупатели, и случались довольно громкие перебранки. С привычкой населения к очередям связан один анекдотический случай. Моя Ирина родила дочь, и мы с ее мужем и другими посетителями ожидали в роддоме сведений. Открылась дверь, вошла женщина с огромным животом и робко спросила: "Кто последний?"
       Между прочим, к трудностям "переходного периода" приспосабливались не только люди, но и животные. Недалеко от моего дома протекает Яуза с грязной, но тёплой водой. Утки, обитающие на ее берегах, на зиму не улетали, а окрестные жители, взрослые и дети бросали им хлеб с мостика, расположенного неподалеку от знаменитого Екатерининского Акведука. Это сооружение, именуемое ещё Миллионным мостом, построено в Ростокине более 200 лет назад по прямому указанию Государыни, которой очень понравилась мытищинская вода (стройка длилась 25 лет и обошлась в 1,6 миллиона золотых рублей).
       Когда наступило трудное время, хлеб уткам бросать почти перестали. И вот однажды, выходя из булочной, что на набережной Яузы, увидела целый отряд птиц, стоящих молча на снегу напротив двери, ожидая подношения. И люди отщипывали кусочки от только что купленных батонов.
       Примеры более изощренной приспособляемости к урбанистической среде я наблюдала у ворон, которые живут по соседству с человеком значительно дольше. Так, однажды увидела ворону, терпеливо сидящую возле лужи, куда она бросила размачивать найденную где-то сушку. Другая птица, деловито взяв клювом за уголок пакетик из-под чипсов, вытрясала из него оставшиеся крошки. А третий случай был еще более поразительный: чтобы удобнее было расклевывать куриную лопатку, серый рационализатор пристроил ее под стеклоочиститель автомобиля!
       Несколько лет назад, когда поголовье городских ворон стало чрезмерным, их начали уничтожать. И смышленые птицы целыми колониями располагались на льдинах Москва реки, которая полностью никогда не замерзала.
      
       Тем временем, нас с мамой подстерегало большое несчастье. Упав в коридоре, она сломала шейку бедра, и после этого пролежала шесть с половиной лет.
      
       Я уже упоминала о том, что в детские и юношеские годы любила маму до самозабвения. И это неудивительно. Она была человеком незаурядным и сыграла большую роль в формировании меня как личности. Когда мы вернулись в Москву из эвакуации, она взяла в свои руки руководство моим чтением, благо в Минвнешторге была прекрасная библиотека. И эту "функцию" выполняла практически до самого моего замужества.
       В клубе министерства довольно часто устраивались выпуски устного журнала "Хочу все знать", куда мама доставала мне билеты. Там можно было почерпнуть информацию, которой ни в одной газете не публиковали. И впервые вживую я услышала полузапрещенный джаз, ударником в котором был выходец из Венгрии, виртуоз Лаци Олах, о котором Юрий Визбор как-то сказал, что это лучший ударник всех времен. Довелось побывать на гипнотическом сеансе знаменитейшего Вольфа Мессинга.
       Ходили мы и на сборные концерты "к датам". Репертуар был стандартный: инструментал, отрывок из пьесы чаще всего в постановке МХАТа или Малого театра, художественное чтение, например, из репертуара популярного Эммануила Каминки, хотя про него и сочинили ядовитую неприличную эпиграмму: "Искусству нужен Э.Каминка, как ж... третья половинка". Обязателен был вокал в исполнении солистов не первого ряда. Оперные дамы обычно были "в теле", которое любили облекать в бархатные платья. На подоле в том месте, которое придерживали, поднимаясь на сцену, была заметна потертость. Сцена в клубе небольшая, поэтому балетные номера бывали не всегда. Устроители концертов, видимо, в соответствии со своими вкусами, часто приглашали балерину, исполняющую танец бабочки, крылья которой, расписанные люминесцентными красками, ярко светились в ультрафиолетовом луче.
       Там же "первым экраном" шли трофейные цветные фильмы: "Индийская гробница", "Багдадский вор", а также "Девушка моей мечты" с легендарной Марикой Рёкк в главной роли.
       Всей семьёй мы чаще всего ходили в Клуб им. Зуева, а потом обсуждали увиденные фильмы. Иногда на нас нападал некий "стих", и целый вечер все разговоры велись рифмованными текстами, причем, участвовали все трое.
       Грамотность у мамы была, по-моему, врожденная, речь очень правильная, а ее многочисленные письма ко мне свидетельствуют об определенной одаренности (она даже проучилась некоторое время в литературном институте, но высшего образования так и не получила, предоставив эту возможность мужу).
       Приведу выдержку из ее письма ко мне с борта теплохода "Фридрих Энгельс", на котором они с отцом путешествовали по тому же маршруту, что проделали мы с мамой в 1945 году, о чем я писала ранее. Речь идет о стоянке в Ульяновске, приютившем нас во время эвакуации.
      
       "В город мы поднялись уже не по знаменитой Ульяновской лестнице, а по Минаевскому спуску, -- это примерно 2/3 старой лестницы (я просто удивляюсь, откуда у меня берутся силы лазить по этим верхотурам?)...На улице Ленина я показала папе ступеньки, по которым мы с тобой спускались, идя во мраке домой, и вспомнила, как ты всегда говорила, держа меня за руку: "Осторожно, мама, ступенька!"* Осмотр домика Ленина доставил нам большое удовольствие, особенно папе, который видел его впервые. Затем мы пешком прошлись по городу до рынка и, можешь себе представить, у самого рынка встретили Агриппину, нашу домохозяйку! Это было так неожиданно и выглядело так нереально, что я даже не сообразила ее остановить, а потом уже было поздно, да и не захотелось. Она все такая же крепкая и толстая.
       Прогулку по городу мы закончили на Венце. Я показала папе дом, в котором мы жили последнее время. Конечно, полюбовались мы и прелестным сквером, в котором стоит памятник Карамзину, и домом Гончарова, и всем великолепным видом, который открывается с Венца. В свое время мы совсем другими глазами смотрели на всё это, -- душа была полна тоски и горя...".
      
       ______________
       *Об этом письме я вспомнила значительно позже того, как описала аналогичный эпизод.
       В других письмах, адресованных мне, особенно во время производственной практики в академии, мама иногда была чрезмерно дидактична, и ее нравоучения меня несколько раздражали. Она это чувствовала:
       "...Ты, дочурик, не криви скептически свои милые губки, читая мое письмо, и не отмахивайся мысленно, мол, слыхали! - А вдумайся в мои слова. В них ведь только забота и беспокойство о тебе, а если иногда мои слова кажутся несколько острыми, так ведь ты сама любишь острое слово, и твой ротик далеко не всегда источает мёд и елей...".
       Перебирая эти старые письма, как и прежде, восхищаюсь красотой почерка, который я еще в школьные годы пыталась копировать, когда меня совсем уже достали учителя за немыслимые каракули. И добилась кое-каких успехов. Между прочим, больше всего за почерк "жучила" меня старенькая учительница химии, прозванная за частое употребление этого слова Жучкой.
       В моем архиве хранится маленькая бумажка, датированная 1929-м годом, со штампиком: "Доктор графологии Палладий Викторович Рышков". Сей учёный муж анализировал почерк моей 18-летней мамы, тогда только что вышедшей замуж за отца, который и откопал этого графолога. Вердикт:
      
       "Натуре свойственна живая деятельность, где мог бы проявить свою инициативу; отзывчивость; мягкость; слабоволие; задирчивость; культурность взглядов".
      
       Хотя этот текст порождает некоторые сомнения в учёности его автора, все же с характеристикой (кроме слабоволия и задирчивости) можно согласиться.
       Отец писал мне редко, и стиль его посланий был совсем другой. Ну, например:
      
       "Здравствуй, дорогая дочь моя! Кланяюсь тебе и сообщаю, что жена моя, родительница твоя, также посылает тебе низкий поклон. У нас в доме все благополучно, только корова еще не отелилась, потому что ее у нас нет...
       Поклон от нее я выше изложил, потому как она мне близкой родственницей приходится, а так бы не ублаготворил по вредности ея. Она меня тут обижает, зело как. Когда же я грожусь ребенку обо всем поведать, она ни ухом, ни этим...как его...личиком не ведет.
       Остаюсь, соскучившийся по своему ребенку и угнетенный своей женой,
       Отец".
      
       Чувством юмора Бог папу не обидел, но отношения у нас с ним складывались непростые. Сказалась шестилетняя разлука. Вернувшись, он продолжил мое воспитание с того места, на каком оставил семилетним ребенком. А я уже была морально старше своих тринадцати, пережив всё, о чём рассказано выше. И мама со мной общалась почти как с равной, делившей с ней все трудности.
       Хочу еще подчеркнуть, что мама родилась в захолустном белорусском городке, в очень бедной семье. В восьмилетнем возрасте осиротела, а в 13 лет одна приехала в Москву, устроилась работать курьером, записалась в пионерскую организацию на Красной Пресне (групповая фотография этой ячейки хранится ныне в фондах Музея современной истории России). Передо мной пожелтевшая хрупкая четвертушка писчей бумаги с отпечатанным через синюю копирку текстом:
      
       "Удостоверение. Дано сие тов. М...ой в том, что он (выделено мною - О.Я.) действительно пионер 54-го отряда Красной Пресни. Секретарь отряда... Вожатый отряда... Печать: Губотдел Всепрофсоюза Совработников. Дата: 15.10.25".
      
       Вступила мама в пионеры ещё в Белоруссии и была там единственной девочкой барабанщицей.
       Практически постоянно она училась на разных курсах, причем, на одни пятерки, о чём свидетельствуют сохранившиеся аттестаты. Благодаря этому постепенно поднималась по служебной лестнице. Занимая скромную должность референта в Минвнешторге, имела такую высокую репутацию, что приглашалась на совещания у министров: А. Микояна, а затем - Н. Патоличева. После выхода на пенсию овладела профессией бухгалтера и еще довольно долго трудилась в детском саду министерства. Всегда была общественницей.
       Из трех маминых сестер самой образованной была тетя Таня. Окончив юридический факультет МГУ, она даже одно время работала в канцелярии А. Я. Вышинского. Но личная судьба у неё не сложилась. Главным увлечением всей жизни было собирание красивых вещей. Небольшая комната коммуналки в Георгиевском переулке напоминала какой-то музейный интерьер: мебель, картины, настенные блюда, статуэтки ( среди них мрачная, но необыкновенно выразительная композиция каслинского литья: ангел уносящий из бедной крестьянской хаты мертвого ребенка), светильники, посуда, книги (в том числе, юбилейное 36-томное полное собрание сочинений А.С. Пушкина), -- все привлекало мое внимание. Особенно любила я кудрявую головку Марка Аврелия из розового мрамора. К сожалению, когда старушка умерла, средняя сестра с мужем вывезли из комнаты всё, срезав даже электросчетчик. Любимую скульптуру отдать мне на память они отказались.
       Но тетушка была совершенно не приспособленным к жизни человеком. Когда мама вернулась со мной из Ульяновска, она нашла сестру буквально умирающей от голода в своей роскошной комнате. Так тетя Таня стала жить с нами. Очень ясно стоит перед глазами картина: она приходит с работы, бессильно опускается на стул возле двери, не снимая пальто и черной каракулевой шапки, и произносит всегда одну и ту же фразу:
       -- Как же я устала!..
       Мамина сестра никогда не забывала, кому обязана своим спасением в тяжкую годину. Вероятно, предвидя судьбу своего наследства, она завещала младшей сестре денежные вклады (которые наследница не замедлила поделить между сестрами) и подарила единственное украшение - брошь-инталию с античным сюжетом на гемме из сердолика в золотой оправе. Интересно, что вещицу эту с отломившейся золотой иголкой тётка нашла на тротуаре. Все-таки, глаз на антиквариат у нее был наметан!
      
       Папа родился в многодетной семье. Матери его было 16 лет, когда крестьянскую девочку сосватали за мужчину много старше ее, из рабочих и, вдобавок, профессионального революционера. В силу последнего обстоятельства, он мало бывал с семьей, одно время даже жил в Финляндии, где на даче, снятой на партийные деньги, охранял склад оружия. Крестили отца в Питере, в Исаакиевском соборе, но жил он в основном с дедом, ходившим с плотницкой артелью по рязанской губернии. Отсюда -- разные рязанские прибаутки, которыми он часто пересыпал свою речь: "У нас в Рязани грибы с глазами, их едять, а они глядять!" "Рязанцы косопузые"; "Чудак рыбак - прицепил под ж... чурбак, сидит на воде и пить просит!"
       Дед умер рано, что, возможно, избавило его от более горькой участи, а на моего отца, как старшего, свалились заботы о матери, братьях и сестрах. Вот какую справку выдали ему в сельсовете в августе 1930 года:
      
       "Дано Акимову Петру Прокофьевичу в том, что семья его состоит из 6 человек: мать 50 лет, сестра 18 лет, брат Владимир 16 лет, брат Федор 13 лет, сестра Мария 10 лет, сестра Анна 5 лет, сестра Валентина 2-х лет. Земельный надел не имеет. Из имущественного положения тоже ничего нет".
      
       На основании этой справки, и других документов, отец стал хлопотать о получении какого-нибудь жилья в Москве, чтобы перевезти семью. Добился даже приема у М.И.Калинина, с которым дед Прокофий Максимович был лично знаком. Наконец, семье была выделена большая комната в коммунальной квартире. Бабушка моя была женщина довольно чёрствая, так что я выросла, не зная, что это такое - иметь любящую бабушку (мамина мама умерла задолго до моего рождения).
       Отец много ходил со мной по музеям. Благодаря тому, что он окончил церковно-приходскую школу (хотя любил не без кокетства сообщать, что "учился у попа за меру картошки"), неплохо знал библейские сюжеты и разъяснял мне суть художественных произведений, посвящённых этой тематике.
       Однажды он повез меня в Троице-Сергиевскую Лавру. Из увиденного там врезались в память два эпизода: практически умирающая женщина, которую на носилках привезли исцелять святой водой; молоденький монашек с длинными вьющимися волосами, который, сидя на лавочке во дворе, что-то старательно конспектировал со слов пожилого священнослужителя. Причем, диссонирующим с этой сценкой обстоятельством мне показалось то, что студент пользовался авторучкой!
       Ездили мы с отцом в Музей архитектуры при храме Донского монастыря. На погосте сохранилось довольно много надгробий XVIII-XIX веков. Запомнилась надпись на одном из них: "Имярек умер по вине врача такого-то". Сейчас, когда участились случаи грубого нарушения медицинской этики, напрашивается вопрос: может быть, стоит восстановить традицию?
      
       Мама была для меня образцом самозабвенной, даже жертвенной, любви к своим близким. И умения прощать. Но, как известно, следовать образцам во всём невозможно.
       И вот теперь она прикована к постели, страдая от боли, беспомощности и от того, что обременила меня заботами о ней.
       Забот, в самом деле, было немало. Помимо обычного в таких случаях ухода за больной, пыталась я делать с ней рекомендованную для восстановления подвижности ноги гимнастику, на меня легла теперь часть бытовых повседневных дел, которые до болезни выполняла мама. Первые два года во время еды я усаживала ее на постели, подложив под спину кучу подушек. Лечь обратно самостоятельно она не могла. Короче, я крутилась возле нее целый день.
       При мысли, что это и есть теперь мой удел, - становилось не по себе. Мама всё понимала. Она отказалась и от гимнастики, и от усаживаний. Еду, питье, телефонный аппарат, книгу для чтения (до самой кончины она читала без очков) и пульт от телевизора я оставляла на сервировочном столике у постели; некоторые гигиенические проблемы тоже теперь решались без моей помощи. Она меня отпускала. И тут снова появилось рекламное предложение принять участие в телевизионной передаче. Это была "Старая квартира".
       Вообще-то, мне уже пришлось однажды побывать на съёмках. В подъезде нашего дома кто-то вывесил объявление: "Есть два бесплатных билета на съемки программы Лиона Измайлова в "Останкино"". Мы с внуком поехали и получили бы большое удовольствие, если бы не крайне неудобные места для зрителей. А на экране, в который пристально вглядывалась вся родня, мелькнули.
       Вот и на съёмки "Старой квартиры" в первый раз я попала в качестве зрителя, причем, оказалась в первом ряду. Тогда еще был жив Гриша Гурвич, он задавал непринужденный тон действу, и я реагировала так непосредственно, что оператор все время крупно брал меня в кадр и даже в следующем выпуске, на съёмках которого я не присутствовала, моя смеющаяся физиономия то и дело мелькала на экране.
       По сценарию, вначале происходила символическая встреча того года, которому была посвящена передача. Нам раздали бокалы с шампанским, выключили большой свет и зажгли на сцене ёлочку. Прямо за моей спиной сидели А.Белявский и О.Анофриев. С первым мы даже чокнулись, второй заявил, что не пьет. Три часа пролетели незаметно (съёмочного времени было раза в три больше, чем эфирного). Настроение было приподнятое, стало быть, "лекарство от хандры" выбрано правильно.
       В следующий раз меня пригласили уже как участницу программы, посвящённой Всемирному фестивалю молодежи и студентов, проходившему в Москве в 1957 г. Этот год был знаменательным для меня: окончена академия, решён вопрос с работой. Нас, выпускников, привлекли в качестве волонтёров на случай, если кто-либо из гостей фестиваля захочет совершить экскурсию по Тимирязевке. Для этого была издана специальная книжечка-путеводитель с эмблемой фестиваля на обложке (она у меня сохранилась). А вот фестивальный значок, к сожалению, утрачен, но есть моя фотография с этим значком на груди (эта фотография одно время была выставлена в витрине фотоателье на улице Герцена).
       Днем мы слонялись по улицам, просто купаясь в праздничной атмосфере фестиваля, всем существом проникаясь одной мыслью: с иностранцами общаться разрешено! Ведь столько лет подобное было невозможно. Однажды во время учёбы в академии я случайно столкнулась с группой американских фермеров, приехавших знакомиться с особенностями сельскохозяйственного образования в России. Увидев меня, они наперебой затараторили по-английски, из чего я поняла только, что они просят мой телефон! Рядом стоял сопровождающий их советский товарищ и испытующе смотрел на меня. Слава Богу, телефона у меня не было, что я и пролепетала по-английски, думаю, немало удивив заморских гостей (удивление было связано, скорее всего, не с моим убогим английским, а с тем, что у меня не было телефона). На прощанье они подарили мне упаковку леденцов. Дома держали совет: можно ли есть заморский гостинец? Решили, что, на всякий случай, лучше воздержаться.
       И вот теперь, я запросто подходила к иностранцам, брала автографы и даже немного разговаривала с ними. Это облегчалось тем, что и для итальянца Родольфо Ричи, и для венгерки Сати Эндре, и для поляка А.Вольфа, и для австрийца Коломана Кренна, английский язык не был родным, как, естественно, и для меня. Все черно-белые открытки (цветные были в киосках раскуплены мгновенно) с этими автографами сохранились.
       Ощущение праздника подкреплялось еще и тем, что мне сшили новое платье очень броской расцветки с только что вошедшей в моду юбкой-колокольчиком. И босоножки белые на высокой танкетке с изящными ремешками мама мне добыла.
       Еще один эпизод, связанный с фестивалем, запечатлён не только в моей памяти, но и в снятом тогда полнометражном цветном документальном фильме "Над нами одно небо". В ЦПКиО им. М.Горького была развёрнута выставка абстрактного искусства. Тогда я находилась еще под сильным влиянием официальных оценок подобной живописи, поэтому довольно откровенно смеялась. И в таком виде попала в фильм. Друзья доложили мне об этом, и мы с мужем отправились в кинотеатр "Художественный". Ехали врозь, а встретиться должны были в зале. Но муж опоздал, на свободное место возле меня плюхнулся какой-то пожилой мужик и тут же начал "клеиться". Я этого вообще терпеть не могу, а тут еще напряжённое ожидание момента, когда я появлюсь на экране. Пришлось отсесть подальше. На мужа я, естественно, здорово рассердилась. Эпизод был крошечный, но, что греха таить, видеть себя в фильме было приятно.
       В эфире "Старой квартиры" мой рассказ о фестивале был короче, но принимали хорошо. Кстати, микрофон держал и даже задавал некоторые вопросы тот самый Тарас Островский, который когда-то побывал у меня дома от программы "Времечко".
       В съёмках "Старой квартиры" я участвовала еще не раз и даже выходила на сцену в передаче, посвященной участию в праздничных демонстрациях, о чем уже рассказано выше. Но, пожалуй, наиболее интересным был экспромт, который не согласовывался заранее с редактором, как это бывало обычно. Тема: проблемы общения с зарубежными друзьями и коллегами в "доперестроечное" время. Я подняла руку и, с разрешения ведущего Виктора Славкина, начала рассказ об одном эпизоде, относящемся к периоду моей работы в Институте садоводства. Наш товарищ Георгий, упомянутый ранее в связи с приключением в турпоходе, был по обмену командирован в ГДР. Там его опекал и принимал в своем доме немецкий коллега, который через некоторое время приехал в Москву. Надо было отвечать на гостеприимство. Но Георгий жил в коммуналке на улице Качалова (теперь - Малая Никитская), почти такой же колоритной, как описанная мною "Воронья слободка". Пригласить туда немца было невозможно. Тогда была придумана легенда о капитальном ремонте, а местом встречи назначена моя, недавно полученная, кооперативная квартира, к счастью, уже обставленная новой мебелью.
       Мы с Ириной заранее подготовили стол, - уж не помню, что входило в меню. Гостю все понравилось, но вот с чаем вышел конфуз. Желая блеснуть неким изыском, мы заварили китайский жасминовый чай. Едва пригубив, гость сморщился:
       -- Парфюм!
       Пришлось срочно поменять заварку.
       Славкин сидел не на сцене, а в зале, и мое место было прямо рядом с ним, поэтому я могла видеть его живую реакцию. Эпизод с чаем он встретил громким смехом.
       На съёмках бывали очень многие известные люди. Близко от меня в зале сиживали З. Кириенко, И. Макарова. Исполнительница роли Любки Шевцовой в программе, посвященной "Молодой гвардии", довольно резко оборвала Гришу Гурвича, оставив неприятный осадок. Довелось переброситься парой реплик с супругами Ерофеевыми - родителями известного писателя и телеведущего В.Ерофеева, а также с известным конферансье Олегом Марусевым.
       А однажды произошла неожиданная встреча с коллегой по Институту информации. Тема - репрессии 50-х годов. Николай Григорьевич был членом студенческой нелегальной организации, существовавшей в МГУ, и даже распространявшей листовки "подрывного" содержания. Естественно, он был арестован и осужден, если мне не изменяет память, на 17 лет. Впоследствии стал видным ученым-экономистом, но из нашего института его "выдавили", как и многих, "больно умных".
       Участников, выступавших в тех или иных сюжетах, просили приносить детские и юношеские фотографии, которые демонстрировали на экране. Потом их возвращали. Мои фото, по каким-то причинам, застряли в редакции. Оказалось, что актер Виктор Косых, игравший одного из "Неуловимых мстителей", тоже гость "Старой квартиры", живет недалеко от меня. Мы созвонились, встретились, и он вернул мне снимки. Вот такого "курьера" нашла мне редакция!
       Через некоторое время "Старая квартира" поменяла формат, - публику уже не приглашали, а потом и вовсе исчезла из эфира, в числе других неординарных, пользующихся любовью зрителей передач, о чем я уже говорила выше.
      
      
      
      

    Глава 6. "В нашу гавань заходили корабли"

      
       Однажды в гардеробе библиотеки ВАСХНИЛ из радиодинамика донеслось:
      
       На острове Таити
       Жил негр Тити-Мити,
       Жил негр Тити-Мити
       И попугай Кеке.
       Я буквально остолбенела с пальто в руках. Это -- и на радио! Весь день была под впечатлением от услышанного. Ведь мы пели такие песни в пионерлагерях и позже -- в турпоходах, испытывая азарт и даже некоторую удаль от явной предосудительности их исполнения. Выяснилось, что это был фрагмент передачи "Радио России" "В нашу гавань заходили корабли".
       Через некоторое время я уже оказалась в малом зале Политехнического музея на концерте с тем же названием. Даже не на концерте, а такой полудомашней вечеринке, где можно было, подняв руку, выйти к микрофону и спеть, что я, преодолев некоторую робость, и сделала. Получилось, видимо, ничего, потому что меня похвалили и ведущие, и Кира Петровна Смирнова, и даже некоторые зрители уже в гардеробе.
       Домой летела как на крыльях, позвонила родным и взахлеб рассказывала, что было. Почему же это импровизированное выступление вызвало такой кайф? Ведь я не была совсем уж новичком на эстраде. Но, то были многократно отрепетированные выступления, а здесь -- экспромт, а главное -- сами песни: "Чужая Аргентина", "Задумал я, братишечки, жениться" и т.п.
       В дальнейшем старалась не пропускать встречи, а затем концерты в Политехническом. Однажды привелось даже петь вместе со знаменитым В.Меньшовым. А было это так. Я уже стояла у микрофона и пела популярную в туристических компаниях песню "Сухари":
      
       А на дворе чудесная погода,
       В окошко светит месяц молодой.
       А мне сидеть еще четыре года.
       Душа болит, так хочется домой!
      
       Я лягу спать, а мне не спится,
       Но как усну, -- мне милая приснится...
      
       Припев:
       Привет из дальних лагерей
       От всех товарищей-друзей,
       Целую крепко, крепко,
       Твой Андрей.
      
       А вот недавно попал я в слабосилку
       Из-за того, что ты не шлешь посылку.
       Я не прошу посылку пожирней, --
       Пришли хотя бы черных сухарей.
      
       Зайди к соседу рыжему Егорке,
       Он по свободе мне должен шесть рублей:
       На два рубля купи ты мне махорки,
       На остальные - черных сухарей.
      
       Припев.
      
       И тут в зал вошел запоздавший Владимир Валентинович.
      
       -- Подождите! - воскликнул он, -- вы куплет пропустили! Встал рядом со мной, пропел этот куплет:
      
       Да не сиди с Егоркой до полночи,
       А то Егор чего-нибудь захочет,
       А коль захочет - своего добьется,
       Ведь у Егорки, суки, подлая душа!
      
       А потом мы допели песню до конца уже вдвоем:
      
       Писать кончаю, тебя целую в лобик,
       Не забывай, что я живу как бобик.
       Привет из дальних лагерей
       От всех товарищей-друзей
       Целую крепко, крепко,
       Твой Андрей.
      
       В другой раз актер Юрий Чернов, хорошо известный по фильму "Большая перемена", пел шуточную песню "Жизнью холостою я извелся". Заметив, что я с энтузиазмом подпеваю, он пригласил меня присоединиться к нему и песню допели вместе. На прощанье он сказал:
       -- Мы с вами споемся!
       Но больше мне с ним петь не довелось.
      
       Вскоре концерты стали проходить уже не в малом, а в Большом зале Политехнического музея при полных аншлагах. Именно на таком концерте мы с внуком исполнили Гимн почвоведов ТСХА, который был воспроизведен на этих страницах ранее.
       Политехнический стал местом притяжения интеллигентной молодежи вскоре после окончания войны. Еще девчонкой я побывала на концерте Зиновия Гердта, в репертуаре которого были песни, которые позже стали называться бардовскими. Почему-то ни сам он, ни его горячие поклонники никогда об этом не вспоминают.
      
       Несчастный случай с мамой прервал мои "выходы в свет", и почти на год я потеряла "Гавань" из виду, поскольку концерты в "Политехническом" прекратились, а адрес новой площадки -- ДК Минобороны на Фрунзенской узнала не сразу. Наконец, "Гавань" нашлась и заняла очень важное место в моей жизни.
       В тот день, когда я впервые приехала в ДК, шло прослушивание и отбор участников для очередной программы на "Радио России". Меня тоже выбрали. Так пошли в эфир в моем исполнении песни "Хуторянка" (вместе с А.И. Чернецовой) и "Студенческая" -- попурри на мелодии нескольких советских песен. Вот когда я могла оценить необыкновенные способности нашего пианиста Дмитрия Михайловича Петрова. Не зная, какая мелодия будет следующей, он мгновенно ее подхватывал.
       На Фрунзенской проходили не только концерты, но и неформальные встречи, называемые "посиделками". В фойе включали большой электросамовар, на стол выставляли принесенные участниками угощения. Наш постоянный аккомпаниатор Юра Бадалл брал гитару, к нему присоединялся кто-нибудь еще из владеющих инструментом гостей, и начинались песни. Поскольку здесь были все свои, пели даже лучше, чем на концертах, не испытывая волнения, естественного при выступлениях на публике.
       Все эти встречи подарили мне возможность видеть вблизи, а иногда и общаться с известными замечательными людьми: писателем Валентином Берестовым, композитором Григорием Гладковым, многими актерами. Я уже не говорю об авторе идеи "Гавани" и ее постоянном ведущем Эдуарде Николаевиче Успенском. Берегу первый (1995 г.) из вышедших впоследствии многочисленных сборников песен "В нашу гавань заходили корабли" с его автографом. К его юбилею я написала поздравление в стихах, которое он публично зачитать на вечере, посвященном этому событию, не разрешил. Вот оно:
      
       Когда впервые в радио-эфире,
       А не в лесу и не в своей квартире
       Услышала про негра Тити-Мити,
       Что жил на дальнем острове Таити,
      
       То было как пароль, как зов из детства!
       И я скажу без всякого кокетства,
       Что сразу полюбила передачу,
       Да и могло ли как-то быть иначе?
      
       Ведь эти песни -- грустные, живые,
       Веселые, а иногда блатные
       В той жизни прежней
       Между Сталиным и Брежневым
      
       Являлись эликсиром, витамином,
       Фрондёрством неким, хоть вполне невинным,
       Для душ, зажатых серостью и злобой,
       Партийной ложью и принудполитучебой.
      
       Их пели и бродяги, и пропойцы,
       Студенты, пионеры, метростройцы,
       Наук различных доктора и кандидаты.
       Теперь пенсионеры -- их фанаты.
      
       В команде пополненье: наши внуки
       Берут азы из "гаванской" науки.
       И даже правнуки, посасывая соски,
       Готовят свой репертуар матросский.
      
       За новогодним, праздничным столом
       Пускай царит веселье непрестанно!
       А мы еще и от души споём
       И выпьем за здоровье КАПИТАНА!
      
       Вскоре произошло знаменательное событие: "Гавань" появилась на канале НТВ! Кстати, первоначально ее "приютил" в своей программе "Старый телевизор" все тот же Лев Юрьевич Новоженов, столь чуткий ко всему новому и неординарному.
       Я стала бывать на съемках почти всех передач. Несколько раз доводилось петь. Первой была песня "Шанхай", удостоившаяся возгласа "Браво!" кого-то из зрителей.
      
       Большая страна Китай --
       Народу там -- не счесть.
       И шумный порт Шанхай
       На берегу моря есть.
      
       И в порт корабли встречать
       Они идут гурьбой
       И весь ароматный чай
       Они несут с собой.
      
       Этот ароматный чай
       Пьют люди всей земли,
       Только не знают они
       Горькую жизнь на Янцзы.
      
       А на берегу реки
       Сопки покрыл туман.
       Тянут сети рыбаки,
       Желтые, как банан.
      
       Кусочек китайского угля
       Так жарко в печи горит.
       Каждый кусочек угля
       Кровью китайской омыт.
      
       Девушки той страны
       С узким разрезом глаз
       Под звуки одной струны
       Танцуют китайский джаз.
      
       Вот наступила пора
       Нам расставаться с тобой,
       И ароматный чай
       Я увезу с собой.
      
       Это, по-видимому, песня русских эмигрантов, занесенных судьбой в Китай, в частности, в Харбин.
       Были и другие выступления. Из запомнившихся - дуэтом с Аллой Иошпе, в передаче, на которую ее пригласили вместе со Стаханом Рахимовым. Пели мы не "гаванскую" песню -- "За окошком свету мало", но публика принимала хорошо. В другой программе участвовала Лариса Рубальская, очень доброжелательно отреагировавшая на мое исполнение старой трагической песни "Вот кто-то с горочки...", переиначенной в советское время в мажорном ключе.
      
       Еще в то время, когда "Гавань" существовала на радио, возникла традиция зачитывать отрывки из наиболее интересных писем, в огромном количестве приходящих в редакцию. Когда я уже очень близко познакомилась с ведущими, мне стало очевидно, что обработкой писем им заниматься практически некогда: подготовка к передачам, прослушивание претендентов, выезды на гастроли. И я предложила свою помощь, которая была с благодарностью принята.
       Письма -- это бесценные свидетельства рождения не просто радио- , а затем телепрограммы, но нового, значимого явления в культурной жизни общества. И нельзя, невозможно допустить, чтобы они со временем были сданы в архив, где и сгинули бы в безвестности.
       Родилась мысль о книге. Как это часто бывает, "здравые идеи носятся в воздухе". В данном случае предложение написать книгу высказывали телезрители, поддержали идею и ведущие программы.
       Такая книга, на основе анализа более 3000 писем и еще большего количества песен, была написана. Назвали мы ее "Ваша гавань - наша гавань". Именно так характеризовали свое отношение к передаче многие телезрители. Работа по отбору, классификации писем, сличению вариантов песен, составлению необходимых комментариев была очень кропотливой и продвигалась медленно. А потом и вовсе остановилась.
      
       Случилось страшное, - умер мой сын... Ему было 42 года. Больше никаких слов на эту тему не будет.
      
       Через некоторое время я поняла, что работа над книгой и участие в телепередачах - единственный способ выжить. Безмерна моя благодарность ведущим, редакторам, администратору программы, которые поддержали меня и морально, и материально. Еще раньше Эдуард Николаевич предоставил в мое распоряжение свой ноутбук. Вопреки собственным опасениям, я довольно быстро освоила технику компьютерного набора, и дело пошло живее.
       И вот настал день завершения работы. Засидевшись допоздна, я несколько раз заходила в мамину комнату, тревожно как-то было. Мама не спала, но была спокойна. В три часа ночи я поставила последнюю точку и опять пошла к маме. Она была без сознания и хрипела. Это было то самое дыхание Чейн-Стокса, многократно упомянутое в описаниях смерти Сталина. К утру ее не стало. Я приняла ее последний вздох. Ей было 90 лет. После смерти сына прошло два месяца.
       Вспоминая мамину нелёгкую жизнь -- нищее детство, раннее сиротство, постоянные лишения; пять лет неведения о том, вдова ли она или мужняя жена; трудности жизни с вернувшимся отцом, душа которого была ранена пленом и суровым отношением Родины, я задумываюсь: что дало ей силы не только перенести всё это достойно, но и дожить до таких преклонных лет? И прихожу к выводу, что, помимо силы характера, умения ладить с людьми, ее долголетию поспособствовала определённая система, которой она придерживалась всю вторую половину жизни.
       Не принимала почти никаких лекарств. К врачам обращалась крайне редко: когда мне понадобилась ее медицинская карта, чтобы оформить свидетельство о смерти, оказалось, что заполнены всего 2 -- 3 странички.
       Наконец, система питания. Никогда не пила кофе. Почти не употребляла спиртного. Очень мало и редко - кондитерские изделия. Мясо, творог и квашеную капусту много лет покупала на Тишинском рынке у одних и тех же продавцов, которые её узнавали и никогда не обманывали. Отец любил пошутить, когда "творожница" некоторое время перед отёлом своей кормилицы не появлялась на рынке:
       -- У нас большое горе: наша корова ушла в декретный отпуск!
      
       Книга вышла небольшим тиражом и разошлась по поклонникам "Гавани". Работа над ней подарила мне новые интересные знакомства и встречи. Так, пришло письмо от Феликса-Эдмунда Робертовича Штильмарка. Имя он получил в честь Ф.Э. Дзержинского, последователи которого упекли его отца в лагерь на много лет. Там Роберт Штильмарк (этнический немец) написал ставший бестселлером приключенческий роман "Наследник из Калькутты". В письме содержался также рассказ о подлинном авторстве песни "Священная война".
       Это был отклик на предложение В. Шандыбина установить в Москве памятник В. Лебедеву-Кумачу за создание великой песни. Текст письма настолько интересен и эмоционален, что я решила воспроизвести его здесь (в сокращенном виде).
       "Имею честь сказать Вам с полной определенностью, что это не так. Автором этой песни, написанной весной 1916 года во время первой мировой войны, был преподаватель мужской гимназии Рыбинска Александр Адольфович Боде. Этот факт приводится в ряде газетных и журнальных публикаций, среди которых выделяется журналистское расследование Андрея Мальгина (ж. "Столица", N 6, 1991), документально и неопровержимо излагающего всю эту драматическую историю... Но я могу к ней кое-что добавить лично от себя. Мне довелось видеть В.И.Лебедева-Кумача, когда он бывал в нашем доме. Но захаживал он отнюдь не к нам, а к нашей соседке, очень красивой даме средних лет, следившей за собой до самой старости. Последний раз я встретился с нею в середине 50-х годов. Не помню уж, каким образом беседа наша повернула на Лебедева-Кумача.
       -- Этот поэт был великим оптимистом -- он всегда радовался жизни.
       -- Ты с ума сошел! -- почти закричала женщина, -- он каждый день ждал, что его посадят! За всю жизнь я не знала более мрачного и антисоветски настроенного человека, чем Вася! Это была глубоко несчастная личность, пьяница и развратник, глушивший в себе вином и женщинами голоса прежней чести и совести, ведь он когда-то, чуть ли не в начале века, писал настоящие стихи, а потом продал душу Сталину, стал петь и пить! Недаром он свихнулся в конце жизни, не мог пережить своих же прегрешений!
       -- Но, согласитесь, ему надо все простить только за одну "Священную войну", с которой наша страна одолела Гитлера! Я помню, как текст этой великой песни был подверстан к речи Молотова в начале войны в газетах. Значит, он написал ее всего за одну ночь, -- настоящий подвиг, достойный благодарной памяти!
       Она понизила голос до шёпота:
       -- Я скажу тебе то, чего почти никто не знает, а я знаю точно. Он эту песню никогда не писал, он вынул её из своего стола, она там лежала несколько лет, написанная другим человеком давным-давно.
       Со стыдом признаюсь, что я не придал тогда особого значения этим словам, не стал ее далее расспрашивать, но, конечно, запомнил их. Однако разрушить старый миф о мнимом авторстве грандиозной по силе своего воздействия на людей песни "Священная война" так и не удается".
       Поскольку тема эта спорная, я позвонила Феликсу Робертовичу с вопросом: можно ли использовать его рассказ в книге "Ваша гавань - наша гавань". Он разрешил, и когда книга вышла, я поехала к нему (благо мы оказались почти соседями), чтобы подарить экземпляр. И он, и супруга оказались очень милыми интеллигентными людьми, к тому же с биологическим образованием. И "Наследника из Калькутты" мне дали прочитать (книга на самом деле увлекательная). Знакомство продолжилось, - я получила приглашение в "Дом ученых" на заседание природоохранной секции. И опять неожиданная встреча: снова с Николаем Григорьевичем, о котором я рассказывала в главе о "Старой квартире". Оказывается, он был страстным охотником, как и Феликс Робертович, с которым они давно дружили домами. Вот уж, воистину, мир тесен!
       После официальной части был небольшой банкет, на котором Феликс Робертович представил меня, как человека, имеющего отношение к телепередаче "В нашу гавань заходили корабли". Я была приятно удивлена энтузиазмом, с которым было встречено это сообщение. Попросили спеть. После песни "Марсель" энтузиазма стало еще больше. Вот эта песня.
      
       Марсель
       Ахилл Левинтон (с поправками А.Галича)
      
       Стою себе на месте,
       Держуся за карман,
       И тут ко мне подходит
       Не знакомый мне граждан.
       Он говорит мне тихо:
       "Куда бы тут пойти,
       Чтоб мог сегодня лихо
       Я вечер провести?
       Чтоб были-были бы девчонки,
       Чтоб было-было бы вино,
       А сколько будет стоить, --
       Мне это все равно!"
      
       А я ему отвечаю:
       "Последнюю вчера
       На Лиговке малину
       Прикрыли мусора!"
       А он говорит: "В Марселе
       Какие кабаки,
       Какие там мамзели,
       Какие коньяки!
       Там девочки танцуют голые,
       Там дамы в соболях,
       Лакеи носят вина,
       А воры носят фрак!"
      
       И с этими словами
       Не знакомый мне граждан
       Вытаскивает ключик,
       Открывает чемодан.
       Он предложил мне франки
       И жемчуга стакан,
       Чтоб я ему передал
       Советского завода план.
      
       Советская малина
       Собралась на совет
       Советская малина
       Врагу сказала: "Нет!"
       Мы взяли того субчика,
       Отняли чемодан,
       Отняли деньги-франки
       И жемчуга стакан.
       Потом его мы сдали
       Властям энкавэдэ,
       С тех пор его по тюрьмам
       Я не встречал нигде.
      
       Меня хвалили власти,
       Жал ручку прокурор,
       И тотчас посадили
       Под усиленный надзор.
       С тех пор скажу вам, братцы,
       Одну имею цель:
       Ах, как бы мне пробраться
       В эту самую Марсель!
       Где девочки танцуют голые,
       А дамы в соболях,
       Лакеи носят вина,
       А воры носят фрак.
       1948
      
       Сидевший напротив меня мужчина посоветовал пригласить в "Гавань" Михаила Меня, который хорошо поет под собственный аккомпанемент на гитаре подобные неформальные песни. Не случилось, - помешала его стремительная карьера.
       Мы еще некоторое время перезванивались с супругами Штильмарк. Но однажды позвонила Надежда Константиновна и сообщила, что муж ее умер после операции на сердце.
       А недавно пришла информация о переиздании "Наследника из Калькутты", которая меня порадовала.
      
       Другое знакомство (телефонное) было связано с песней "Дом в Батавии". Почему-то исполнение Элеонорой Николаевной именно этой сентиментальной баллады вызвало особенно большое количество откликов. И среди них была ксерокопия нот, датированных 1926 г., с посвящением знаменитому балетмейстеру Касьяну Голейзовскому и указанием автора музыки - Матвей Блантер.
       Это было поразительно: М.Блантер, любимец советской власти за песни типа "Сталин - наша слава боевая", "Вперед, друзья, мы одна семья!" и т.п. - автор музыки к этой декадентской вещице!
       Ноты прислала И.С.Васильева из Тулы. Благодаря этому родился один из лучших, с моей точки зрения, сюжетов в нашей книге, экземпляр которой я выслала в Тулу. Через некоторое время раздался междугородний звонок. Я была вознаграждена теплыми словами благодарности и за внимание, и за книгу, и за "Гавань" в целом.
      
       Между прочим, не только М.Блантер грешил в молодости легким жанром. Другой известнейший советский композитор -- Ю. Милютин -- написал на стихи опального драматурга Н. Эрдмана песню "Шумит ночной Марсель", которую Рина Зеленая пела в кабаре "Нерыдай".
      
       Благодаря нашим дотошным корреспондентам выяснилось авторство многих, считавшихся ранее народными, песен. Однажды во время прямого эфира в студию позвонил Луарсаб Егоров из Москвы и напел старинную застольную кавказскую песню "Аллаверды" на стихи Ф.Сологуба:
      
       С времен давным-давно минувших,
       С преданий Иверской земли
       От наших предков знаменитых
       Одно мы слово сберегли.
       В нем наша доблесть и отвага,
       Товарищ счастья и беды,
       Оно всегда для нас звучало:
       "Аллаверды, Аллаверды!"
      
       Нам каждый гость дарован Богом,
       Какой бы ни был он среды,
       Хотя бы в рубище убогом,
       Аллаверды, аллаверды!
       Аллаверды, Господь с тобою,
       Аллаверды, Аллаверды! и т.д.
      
       Л.Егоров не только позвонил, но и написал письмо, в котором рассказал историю создания этой песни. В начале 80-х годов ХIХ века Яков Полонский, который в то время жил в Тифлисе, пригласил в гости Ф.Сологуба. Но поэт был тогда настолько знаменит, что прием был устроен в доме князя Чавчавадзе, как теперь говорят, "на высоком уровне". Потрясенный гость попросил лист бумаги и тут же написал эти стихи. Позднее они стали застольным гимном русского офицерства на Кавказе. А во время первой мировой войны, как сообщила в отклике на звонок В.В.Пашкова из Красноармейска, появился народный, окопный вариант, который распевали на Кавказском фронте:
      
       Аллаверды -- Господь с тобою --
       Вот слова смысл, и с ним не раз
       Готовился отважно к бою
       Войной взволнованный Кавказ.
      
       С биноклем, шашкой, револьвером,
       Аллаверды, аллаверды!
       Казался каждый офицером,
       Аллаверды, аллаверды!
      
       Расшиты золотом погоны,
       Аллаверды, аллаверды!
       Пусть трусы носят цвет зеленый,
       Аллаверды, аллаверды!
      
       Телезрительница всех слов не помнит, но и так ясно, как изменилась песня. Зелеными были солдатские погоны, которыми прикрывались некоторые офицеры.
      
       Автор текста песни "Ты едешь пьяная" - Наталья Поплавская, входившая в 1920-е годы в одно из поэтических объединений, во множестве образовавшихся в то время при московских кафе. Не дождавшись от отца, председателя "Общества фабрикантов и заводчиков", созданного для борьбы с большевиками, вызова в Париж, она опустилась на самое дно. "В 1921-22 гг. ее, оборванную, опухшую от пьянства, в опорках, в компании профессиональных бандитов и воров встречали на Трубной площади - очаге всего хулиганского и наркоманского люда". (Серпинская Н. Флирт с жизнью: Молодая гвардия. - М., 2003).
       В комментарии С.Шумихина к процитированной книге говорится, что Поплавская все-таки уехала в Париж, а песня уже тогда ушла в городской фольклор.
       Могу здесь признаться, что именно эта книга подсказала мне, как назвать мою автобиографию.
       Самые интересные и неожиданные открытия связаны с песнями сверхпопулярными, входящими в "золотой фонд" "Гаванского" фольклора. И здесь на первом месте - "Ванинский порт". Вот что написал по этому поводу А.Файбисович из С.-Петербурга (письмо большое, я даю его в изложении).
       Автор песни -- Григорий Матвеевич Александров, человек тяжелейшей судьбы и несгибаемого мужества, вкусивший на своем веку прелести не только гитлеровского и сталинского лагерей, но и советской психушки. А.Файбисович переписывался с Г.М. Александровым и получил от него первоначальный текст песни для опубликования в томе "Библиотеки поэта" посвященном советскому фольклору, но так как издание не состоялось, текст затерялся. Песня эта не случайно стала гимном советских лагерников и, будучи широко распространена, конечно, "обросла" вариантами.
       Нашелся автор и у песни "Маруся отравилась". Под названием "Маруся умерла" с подзаголовком "Новая русская песня" (через ять) пришла в редакцию ксерокопия нот с именем автора слов и музыки -- Я.Ф.Пригожаго. Песня была новой в начале прошлого века, а автор - концертмейстер и руководитель цыганского хора в знаменитом ресторане "Яр".
       Один из шлягеров туристического репертуара -- "Как турецкая сабля твой стан". И лишь совсем недавно я узнала, что это -- слегка подкорректированное стихотворение Саши Черного "Тифлисская песня".
      
       Известная и очень популярная в застольях песня "Хас-Булат" имеет предшественника -- стихотворение поэта А.Н. Аммосова (Сборник "Песни русских поэтов конца ХVIII -- начала ХХ вв.", 1973г.). В стихотворении 17 строф, в песне -- 10 куплетов, в стихотворении упоминаются кинжал Базалай, река Яман-Су, не понятные широкой публике, в песне этого нет. Кроме того, в первоисточнике трагедия исчерпывается убийством молодой девушки, в песне -- слетает с плеч и голова ее старого мужа. Вообще, стремление ужесточить сюжет путем увеличения числа трупов -- характерная черта в творчестве народных соавторов песен.
      
       "Песню нищего в электричке" об Анне Карениной сочинил Александр Хазин -- личность почти легендарная. Член Союза писателей СССР, фельетонист, сатирик, драматург. Написал пародию на "Евгения Онегина", за что вместе с А. Ахматовой и М. Зощенко попал в постановление о журналах "Звезда" и "Ленинград". В результате его совершенно перестали печатать, и лишь Аркадий Райкин давал ему заработать, используя репризы безымянного автора в своих спектаклях. Одна из них стала бессмертной: "Партия учит нас, что газы при нагревании расширяются"! Вот такой рафинированный интеллигент -- автор вагонной песни, которая прижилась в "бомжовой" среде и почти без искажений существует до сих пор.
       Петербуржец Я.М.Окунь поведал историю песни "Граф Родриго и Петрова", удачно исполненной в "Гавани" Кларой Новиковой. Стихи были напечатаны в польском журнале "Пшекруй" в конце 50-х годов и переведены Кириллом Чеменой. А незатейливый мотивчик подобрал сам Яков Михайлович.
       А теперь о серьёзном, даже грустном. Письмо пришло в "Гавань" дважды -- его автор Д.Н.Медриш из Волгограда хотел быть уверен, что оно дойдёт:
       "Спешу сообщить вам сведения об авторе песни "Возвращение", которая прозвучала в вашей передаче. Автор слов -- поэт Лев Друскин, которому тогда (57 или 58 лет назад) было около 20 лет. Грудным младенцем он перенес полиомиелит и навсегда остался лежачим инвалидом. Стихи писал с детства, рано был замечен, печатался. Из блокадного Ленинграда он был эвакуирован в Самарканд, где и написал эту песню, мелодию к которой подобрал знакомый аккордеонист. Конец Друскина трагичен: по доносу у него произвели обыск, нашли "самиздат", в газете появилась разгромная статья. Его, безногого, вместе с женой-инвалидом выслали за границу. Умер он в Германии, к счастью, дождавшись реабилитации и новых публикаций на родине".
       В интернете есть и другие сведения об этом поэте. В частности, о большой роли в его судьбе С. Маршака.
      
       О гражданской войне песен не так много, а интересная история встретилась в почте всего одна. Она связана с очень известной песней "Там, вдали за рекой". У нее есть предшественница, сложенная казаками о сражении за рекой Ляохэ в декабре 1904 года. Об этом напечатана заметка в газете "Казачий вестник Забайкалья" N 5 от 16.06.2000, присланная С.М.Врублевской из Улан-Удэ. Правда, мы не согласны с резкой оценкой казаков: "...песня была бессовестно украдена у нашего народа и переделана". Напротив, именно благодаря переделке она дожила до наших дней, а об инциденте на реке Ляохэ помнят только историки.
       Но вот что меня просто поразило, так это то, что в нескольких письмах были приведены тексты песен, которые пели в белой армии, но они сильно напоминали очень известные песни красноармейцев! Например, "Марш Дроздовцев" перекликается с известной песней времен гражданской войны "По долинам и по взгорьям":
      
       Из Румынии походом
    Шел дроздовский славный полк,
    Для спасения народа,
    Исполняя тяжкий долг.

    Видел он, что Русь Святая
    Изнывает под ярмом
    И, как свечка восковая,
    Догорает с каждым днем.

    Шли дроздовцы твердым шагом,
    Враг под натиском бежал, бежал, бежал,
    И с трехцветным русским флагом
    Славу полк себе стяжал.

    Пусть вернемся мы седые
    От кровавого труда:
    Над тобой взойдет, Россия
    Солнце новое тогда.

    Из Румынии походом
    Шел дроздовский славный полк,
    Для спасения народа
    Исполняя тяжкий долг.
      
    В действительности (версия, почерпнутая в интернете), "Марш Дроздовского полка" (на слова П. Баторина) "был заказан полковником А. В. Туркулом композитору Дмитрию Покрассу в Харькове 27 июня 1919 года, а исполнен уже 29 июня, возможно, в присутствии главнокомандующего, генерала А. И. Деникина, на банкете по случаю занятия города белыми" [газета "Новое русское слово" (США), 6 и 14 декабря 1974 г.]. Основная часть мелодии марша была заимствована Дм. Покрассом из дореволюционной песни дальневосточных охотников "По долинам, по загорьям"; отдельные же обороты сходны с украинской песней "Розпрягайте, хлопцi, коней". Есть предположение, что мотив песни был сочинен добровольцами генерала Чернявского еще в 1828 г."
      
       Другая, очень хорошо известная песня, -- это "Полюшко-поле". И она тоже перекочевала к красным с вражеской стороны, также как и ее автор, композитор Л. Книппер, брат актрисы Ольги Чеховой и племянник супруги А.П.Чехова:
      
       Полюшко-поле, полюшко широко поле...
       Едут по полю партизаны
       С красными бандитами сражаться.
       Едут-поедут, тихо запевают песню
       Про свою казачью славну долю,
       О России-матушке кручинясь.
      
       Слышат-послышат, как земля родная стонет,
       Как ее вороги пленили,
       Алтари и храмы разорили.
       Видят, да видят, во поле, во полюшке дымится,
       Полыхает родная станица,
       Как водица, кровушка струится.
      
       Смолкли казаки, покрестившись, головы склонили,
       Слезы непрошены смахнули,
       Да коней во поле повернули.
       Вот показались во поле широком продотряды,
       Едут, с комиссарами, смеются
       Пьяные солдаты и матросы.
      
       Пыль поднялася, шашки казацкие сверкнули,
       Со свистом диким лавы пронеслися,
       Засвистели над главами пули.
       Били, рубили, большевицки головы сносили,
       За Россию-матушку отмстили,
       Там, где бились, вороны кружили.
      
       Есть песня (очень страшная) о подавлении Тухачевским Тамбовского восстания, а в известной казацкой "Любо, братцы, любо", присутствуют такие куплеты, о существовании которых в советское время мы, конечно, не знали и знать не могли:
      
       Старики, старухи, дети, молодухи,
    Тихо спит станица, только матери не спят.
    Запалил станицу, вырезал станицу
    Местечковый, трехъязыкий, жадный продотряд.

    Так помянем, братцы, братьев наших верных,
    Терских да кубанских наших братьев во Христе.
    То иуда Троцкий, то иуда Свердлов
    Подло распинали мать-Россию на кресте.
      
       Иногда, по просьбе ведущих, я готовила небольшие подборки зрительских отзывов и зачитывала их в эфире. Так телезрители узнали мое имя, и некоторые из них стали обращаться в письмах непосредственно ко мне. Чаще всего просили выслать тексты песен, но иногда касались моих собственных выступлений в "Гавани". Например, поблагодарили за то, что исполнила популярную раньше в студенческой среде песню на стихи Есенина "Грубым дается радость". Разыскала меня однофамилица Татьяна, надеясь, что мы состоим в дальнем родстве. Надежда не оправдалась, но перезваниваемся мы изредка до сих пор.
       Именно благодаря "Гавани" завязалась многолетняя дружба с Ириной Захаровной Морозовой, тогда сотрудницей Музея современной истории России. И она, и вся ее семья были горячими поклонниками передачи. Отыскав мой телефон, она попросила помочь в создании специального фонда, в который войдут связанные с программой экспонаты по моему выбору. Я отобрала наиболее интересные письма и тетради, аудиокассеты, фотографии, сборники "В нашу гавань заходили корабли", книги "Актеры и песни" и "Ваша гавань - наша гавань". Очень она просила статуэтку "Тэффи", которых у программы было уже две, но Эдуард Николаевич не согласился и, наверное, правильно сделал. По переданным мною материалам Ирина Захаровна подготовила для сотрудников своего отдела своеобразный доклад-отчет, включавший воспроизведение аудиозаписей, который так понравился слушателям, что те, кто в тот день не были на работе, просили его повторить. Благодаря этому знакомству, переросшему в дружбу, я побывала на нескольких выставках, а большую обзорную экскурсию И.З. провела для нас с внуком персонально.
       Яркие и разнообразные впечатления оставило посещение выставки, приуроченной к 50-летию со дня смерти Сталина. В фойе на первом этаже собралось довольно много народа, и, пока "действо" не началось, И.З. познакомила меня (по его просьбе) с пожилым журналистом И.С. Симанчуком. Дело в том, что в свое время он прислал в редакцию, "оторвав от сердца" хранившуюся у него пожелтевшую страничку газеты "Литературные новости". Здесь под рубрикой "Интеллигентский фольклор" опубликованы десять стихотворений Владимира Шрейберга, Сергея Кристи и Алексея Охрименко, единственного из этой довольно известной тройки, оставшегося в живых и подготовившего публикацию подборки. Здесь была представлена такая классика жанра, как "Батальонный разведчик", "О графе Толстом, мужике непростом", "Отелло" и др. Газетный раритет я передала в музей, а Ирине Захаровне понадобились какие-то уточнения. Так Симанчук узнал о книге, в которой упомянуто его имя. Впоследствии эта книга была ему выслана.
       Но вернусь к выставке. Первым слово взял некий профессор-историк, коммунист, который в привычной для представителей этой партии риторике пытался возвеличить образ вождя-тирана. В публике поднялся глухой ропот. Потом выступил Степан Микоян, сын непотопляемого наркома. Он говорил совсем в другом ключе. Начались выкрики сталинистов, попытки "захлопывания", которые почти удались, потому что у знаменитого летчика-испытателя очень тихий голос. Присутствующий здесь и громко выкрикивающий: "Позор!", внук Сталина (каковым персонифицирует себя только он сам) демонстративно выскочил вон, не дожидаясь начала осмотра экспозиции. Несколько утихомирил страсти опытный Генрих Боровик, и после заключительного слова директора музея мы, наконец, пошли в зал. Выставка была довольно интересная, но до конца осмотреть ее не пришлось, поскольку меня остановили молодые мужчина и женщина с телекамерой и попросили дать интервью для японского (!) телевидения. Интервью было коротким, но когда я пришла в банкетный зал, куда всех приглашали ранее, столы опустели. Однако попробовать не фальсифицированную "Хванчкару", присланную из Грузии, все же удалось.
       Ирина Захаровна планировала в музее большую экспозицию, посвященную "Гавани", но ее переход в музей "Коломенское" не позволил этому осуществиться.
      
       Какие же замечательные у нас исполнители! Многие из них преданы передаче свыше 15 лет, то есть с ее основания. А к основателям, помимо двух Э.Н., бесспорно относится Кира Петровна Смирнова. Очень часто вспоминают о ней телезрители, о том неповторимом шарме, который придавало программе ее участие. А вот одно воспоминание совсем другого рода живет в душе москвички В.С. Кондратьевой с лета 1940 года. На станции "Удельная" в Подмосковье был пионерский лагерь, куда 11-летней девочкой попала наша корреспондентка прямо в отряд к пионервожатой Кире Смирновой! В пасмурные дни вожатая устраивала посиделки с чтением голосом Рины Зеленой детских стихов и рассказов. В.С. считает, что Кира Петровна достойна создания музея, а фотографии, сохранившиеся у бывших ее пионеров, могли бы стать его экспонатами.
       С далекого Сахалина пришли стихи, посвященные памяти Киры Петровны. Вот выдержка из них:
      
       На карте судеб срок отмерян нам положенный,
       В урочный час он обрывает жизни нить.
       И время, строгий, неулыбчивый таможенник,
       Не позволяет ни минуты нам продлить.
      
       А в "Нашей гавани" поют Наташи, Ниночки,
       И лишь Смирновой Киры больше с нами нет.
       "Глаза зеленые и желтые ботиночки"
       Навек оставили в душе печали след.
      
       А.Сенавина, Оха
      
       Одна из наиболее запомнившихся в исполнении замечательной артистки песен, -- это "Королева Непала":
      
       Вася, посмотри какая женщина,
       Вась, да она стройнее кедра!
       Вася, ну зачем она обвенчана
       С королем, по имени Мохендра?
      
       Припев:
       Королева Непала, королева Непала,}
       Королева, по имени Лакшми } 2 раза
       Вася, как сказать ей по-непальски,
       Что она на свете всех чудесней?
       Вась, ну объясни ты ей на пальцах
       Нашу эту маленькую песню.
      
       Припев.
      
       Оставайтесь, королева с нами,
       Я вам покажу весь этот город.
       Обниму вас белыми ночами,
       И Непал забудете Вы скоро.
      
       Припев.
      
       Я привожу здесь текст этой песни, взятый из письма Т.П.Москвиной. В 60-х годах она, тогда студентка ЛГУ Таня Ким, увидела эту самую королеву в парке Царскосельского лицея, прогулка по которому входила в программу визита высокой особы в Ленинград (вот откуда в песне слова про белые ночи). До сих пор Т.П. помнит "наивное, полудетское восхищение... этой очень красивой женщиной с царственной осанкой, нежно-смуглым лицом, одетой в белоснежный костюм, белую шляпу и белые перчатки".
       Максим Кривошеев теперь выступает и в других программах ТВ, и на концертных площадках, выпускает диски, став, практически, профессионалом. Его друг, актер "Ленкома" Сергей Степанченко, с которым они великолепно пели дуэтом песни "Зиновей", "Два громилы" и другие, по-моему, "распелся" в "Гавани", и многие его роли не обходятся без вокальных номеров.
       Школьный учитель Сергей Волков, собиратель фольклора, обладатель красивого голоса, актерского обаяния и вообще большая умница, был замечен в "Гавани" "кем следует", и его часто приглашают на радио и телевидение, в программы, затрагивающие педагогические проблемы. А недавно, откликнувшись на сомнительный прожект школьной реформы, он собрал в интернете под протестным письмом свыше 35 тысяч подписей.
      
       Ира Голикова, красавица с роскошной косой, - пришла, будучи еще студенткой. Теперь -- специалист-психолог, не жалела своего времени, пытаясь в долгих телефонных разговорах вывести меня из депрессии.
       А неповторимый Борис Львович! Весельчак, балагур, знаток "гаванского" фольклора (его коронная фраза: "нет такой песни, которую бы я не знал!") и при этом прекрасный исполнитель.
       Александр Ткачев пел не только в "Гавани", но и в известном кафе, пристанище многих бардов, -- "Гнездо глухаря", выпустил несколько аудиокассет. Великолепен был его дуэт с Ринатом Ибрагимовым: без единой репетиции очень красиво спели они популярную песню "Жил в Одессе славный паренек". Вообще, пение экспромтом, когда исполнителю вручают отпечатанный текст песни непосредственно перед началом программы, -- отличительная черта, или, как теперь говорят, фишка "Гавани".
       Сейчас уже мало кто помнит экстравагантную толстушку Лидию Иванову, которую незабвенный Влад Листьев привлек в качестве ведущей программы "Тема". А "Наша гавань" не забыла ее искрометное выступление в Политехническом музее: яркий костюм, увенчанный алой шляпой, бубен в руке и песню "Однажды мор-р-р-ем я плыла" с раскатистым "р".
       В конце апреля 2007 года в передаче РенТВ "Ретромания" Игорь Верник напомнил об этом эпизоде, произошедшем 25 лет назад, и пригласил в студию Лидию Иванову. Она все так же крупна и экстравагантна, в обязательной шляпке, с веером в руке, и даже пыталась пританцовывать, но годы, годы...
       Есть у нас и свой "бомж" - это Мартыныч, с упоением и азартом исполняющий "Помоечку" и другие песни того же жанра. Может лихо пуститься в пляс, а однажды, для большей выразительности образа, вышел к микрофону босиком.
       Определенно "бомжевое" прошлое и у Виктора Шафеева-Марина. Этот необычный человек появился в "Гавани" давно. О себе рассказывал очень откровенно: да, был алкоголиком достаточно продолжительное время. Спасся тем, что "ушел в леса", где жил один в построенном кое из чего домике. Мне запомнился тем, что в "Гавань" приходил всегда трезвым, вываливал на стол большой кулек конфет для женщин и сердился на Эдуарда Николаевича за то, что ему редко предоставляли возможность спеть. Причина - избыток непечатных слов. Постепенно Виктор усвоил правила и даже с успехом принял участие в юбилейном концерте. В январе 2007 года на телевидении прошла передача "Неизвестный Высоцкий", посвященная памяти барда. Существенная роль в этой программе была отведена В. Шафееву, который был близко знаком, и, как он утверждает, даже дружил с Высоцким. Убежден, что песня "Разговор у телевизора" написана о нем и его жене Зине ("Ты, Зин, на грубость нарываесся..."), которой тоже нет уже в живых.
       Появившийся сравнительно недавно Саша Хегай, "кореец московского разлива", как он сам себя позиционирует, мгновенно стал суперпопулярен благодаря музыкальности, хорошему голосу, великолепному чувству юмора, раскованной манере поведения. Его номер "Дед Мороз" (именно номер, потому что он исполняет его в костюме, непринужденно сдвигая под хохот зрителей прикрепленную на резинке бороду под подбородок, чтобы не мешала петь) публика готова смотреть вновь и вновь.
       Другой "московский кореец" Владимир Тэн, безжалостно обыгрывая свою не очень привлекательную внешность, с успехом поет песню "Морда моя" и другие тоже.
       Из ценных приобретений "Гавани" последних лет нельзя не упомянуть великолепную Маргариту Маруну, которая начала петь наши песни, будучи актрисой Большого театра. А позже интерес к ней подогрело раскрытие настоящего имени - Маргарита Суханкина, солистка группы "Мираж", под фонограммы с записью голоса которой многие годы выступали совсем другие певицы. За попытку восстановить свои права она подверглась нападению возле дома, в котором живет.
       Дважды выступала сотрудница американского посольства в Москве по имени Лиса Дэвидсон. Пела она практически профессионально на английском (например, "Колыбельную" из оперы Гершвина "Порги и Бесс") и русском ("Рябина") языках. Но самое замечательное -- это ее реакция на то, что происходило в студии: не понимая языка, она, как человек музыкально одаренный, прекрасно чувствовала неповторимую атмосферу "Гавани".
       "Ветераны" программы: фронтовичка Анна Ивановна Стырова, доктор наук Борис Колотов, который выходил на сцену даже с травмой ноги, опираясь на трость. Другой ученый, тоже уже немолодой профессор В.Живов по выбору репертуара, задору и живости (!) исполнения может дать фору иному студенту.
       Одна из старейших поклонниц "Гавани" - Ирина Александровна Косаковская, внешний облик которой сразу наводит на мысль о дворянском происхождении. Когда мы познакомились поближе, выяснилось, что так оно и есть. Мало того, она происходит из рода Дельвигов. Преследуемая травмами, все равно бывает на гаванских встречах, когда удается, -- поет, и всегда одаривает нас своим умом и юмором.
       Неожиданный эффект дало привлечение в число исполнителей двух пар близнецов - братьев Щучкиных, поющих чаще всего собственные песни в острогротескной манере, и уже довольно пожилых, нежно-лиричных, с мягким юмором сестер Воробьевых. Их быстро запомнили и встречали очень тепло.
       Гитарист-виртуоз Юра Бадалл обладает к тому же небольшим, но очень приятным голосом и отличается тщательным подбором грустно-лирических песен. В сочетании с глубоким, чуть печальным взглядом бархатных карих глаз, осененных длинными ресницами, это придает исполнителю неотразимое обаяние. Но однажды, когда цыганский ансамбль вовлек зрителей в зажигательный танец, Юра отложил свою гитару и продемонстрировал в пляске истинно восточный темперамент.
       До появления "Гавани" на ТВ Юра во время концертов на Фрунзенской молча сидел на сцене со своей гитарой. Кто-то спросил:
       -- А чего ваш гитарист не поет?
       Эдуард Николаевич не упустил возможности пошутить:
       -- Он глухонемой!
       В публике нашлись люди, которые восприняли это всерьез. Подойдя после концерта к гитаристу, они спросили:
       -- Ты чо, правда, глухонемой?
       -- Да, -- невозмутимо ответил Бадалл.
      
       А в рассказе о бессменном аккомпаниаторе, великолепном пианисте Дмитрии Михайловиче Петрове не могут быть чрезмерными самые высокие оценки. Но в почте встречались нарекания по поводу излишней громкости звучания фортепьяно, заглушающего иногда исполнителей-непрофессионалов. Подобные замечания, также как сердитые упреки телезрителям, слишком громко "подхлопывающим" песне, связаны с тем, что многие рассматривают передачи "Гавани" как источник пополнения своей фонотеки, забывая при этом, что у телевизионных музыкальных передач совсем другие задачи.
       Большинство телезрителей очень любят Д. Петрова, и, стоило мне в одной из программ огласить критические замечания в его адрес, как посыпались возмущенные письма. Вот типичный пример: "Как кто-то посмел обидеть Дмитрия Петрова? Дима, это черная зависть! Кому-то завидно, что у Вас такой талант и умение, и успех на весь мир! Вас мы не дадим в обиду! Ответьте о моей реплике по телеку (ведь плохое вы прочитали на весь мир!)" Захлестнутая эмоциями москвичка даже не обратила внимания, что рекомендация отказаться от участия Д. Петрова приводилась как пример невыполнимых требований телезрителей. Почитала бы она не менее эмоциональное письмо Людмилы Сергеевны из Сарова (орфография автора сохранена): "Уберите пианино!!! От него много шума. Такой акомпонемент бывает в кабаках".
      
       Так что, и публика, и телезрители, и мы все Диму просто обожаем. А он обожает свое дело. Иногда на Фрунзенской, когда заканчивался концерт, многим не хотелось расходиться, он оставался за роялем и играл все, что просили, а мы пели. Довольно часто зрители восклицали:
       -- А почему Петров никогда не поет? Может, у него слуха нет (шутка)?
       И однажды Лера все-таки "раскрутила" Диму на вокал: он подпевал ей, правда, без слов. Публика была в восторге.
       И вот, в марте 2011 года пришла ужасная весть: Димы не стало! Трудно передать, какой это был удар. В программе, посвященной его памяти, только букет темнобордовых роз на опустевшем рояле и портрет нашего незабвенного друга и соавтора программы. Ветераны "Гавани" под гитарный аккомпанемент пели любимые песни, и зал негромко подпевал.
       Сама Элеонора Николаевна поет довольно часто. В репертуаре и лирические ("Как все красивы и прекрасны") и шуточные ("Дри-па-пеш") и другие песни, исполняемые с неизменным успехом. Более того, запел Эдуард Николаевич, который в прежние годы и сам охотно подшучивал над своими более чем скромными вокальными данными, и подвергался добродушной, но нелицеприятной критике со стороны Элеоноры. Часто Лера помогает новичкам, впервые выступающим на телевидении. Но не все зрители воспринимают такую помощь адекватно.
       Так, В.П.Камоликов из С.-Пб. считает совершенно правильным, когда Э.Филина тактично "укорачивает" певцов, слишком увлекающихся красотами своего голоса, а телезрительница из Омска по тому же поводу восклицает: "Ведете вы себя отвратительно. Навсегда запомню, как вы прогнали женщину от микрофона". Это высказывание - типичный пример того, как гнев застилает глаза и уши. Действительно, был эпизод, когда впервые принимавшая участие в программе девушка-стюардесса стала исполнять песню не "гаванского" стиля в эстрадной манере. Элеонора Николаевна остановила ее и предложила отрепетировать за кулисами, пока программа идет дальше, и спеть вдвоем другую, более подходящую песню, что и было осуществлено с большим успехом.
      
       Хочу сказать памятное слово об одной из очень ярких наших исполнителей Александре Ильиничне Чернецовой, которой уже нет с нами. Она пришла в "Гавань", будучи очень пожилым человеком, но сразу завоевала популярность. Красивый, сильный, уровня Руслановой, голос, проникновенная манера исполнения, выбор репертуара, -- все это предопределило успех. Но особенно полюбилась всем песня "Старость - не радость". Заявки на нее приходили пачками, даже после того, когда исполнительницы не стало. В день вручения "Тэффи", ведущие были на гастролях. Может быть, кто-то из телезрителей запомнил седую статную женщину с орденом на груди, которая, опираясь на палочку, и поддерживаемая Сережей Волковым, вышла на сцену, а ведущий вечера Виктор Шендерович поцеловал ей руку.
       С руководителем театра "У Никитских ворот" Марком Розовским завязалась у программы настоящая дружба. Неоднократно выступали актеры: Ирина Морозова, Игорь Старосельцев, Маргарита Рассказова, доктор наук Виктор Глазунов, заслуженный артист Анатолий Васильев и другие. Особенно большим успехом пользовалась дурашливая песенка в исполнении Саши Вилкова, которую "можно даже петь, не имея слуха". Я подарила ему книгу "Ваша гавань - наша гавань", и в благодарность он помог попасть на спектакль "Песни нашего двора".
       Спектакль замечательный и необычный. Он проходил во дворе театра, а декорациями служили крыша сарая, пожарные лестницы, окна дома. Но самое главное - песни! Это были наши, "гаванские", песни, исполняемые прекрасными актерами. И публика была тоже наша, поющая, азартная. Прямо передо мной сидела Валентина Толкунова с мамой (казалось бы, -- представительница совсем другого жанра), чуть подальше - Владимир Кара-Мурза, незадолго до этого выступавший в одной из программ. В этот вечер последний раз в своей жизни побывал в театре мой сын...
       Путь в театр лежал мимо сквера, разбитого на месте снесенного дома, в котором прошли 12 лет счастливой и горькой моей семейной жизни. Всколыхнулись воспоминания...
       На первом этаже была булочная, в витрине которой продавщицы-мастерицы сооружали целую композицию из сушек и баранок: огромный самовар и дед с бабкой, чаевничающие за столиком. Многие приходили сюда специально, чтобы посмотреть на диковинку. А рядом размещалась мастерская по ремонту пишущих машинок. Там работала уборщицей наша соседка тетя Дуся, которая жила со своим сыном-студентом в комнатке, переделанной из туалета. В мастерской был телефон, и в экстренных случаях тетя Дуся составляла протекцию жильцам. Так было и в тот день, когда должен был появиться на свет сын.
       Часов в 6 утра я сообщила мужу, что, кажется, началось. Он вскричал:
       -- Ты с ума сошла! У меня сегодня закладка опыта, уже рабочих выделили! - и отбыл.
       Я стала засекать время между схватками, как учили, а сама старалась доделать все дела: собрала белье в прачечную, подготовила счета для оплаты за "коммуналку" и даже попыталась дочитать библиотечную книжку. Наконец, стало невмоготу, и тетя Дуся, по моей просьбе, позвонила маме на работу. Как потом выяснилось, отпрашиваться было очень сложно, поскольку требовалось ее присутствие на переговорах с корейцами. Мы отправились в Леонтьевский переулок. По занятному стечению обстоятельств, в этом роддоме в разное время появились на свет и мы с мужем. По дороге меня отпустило, мы присели на скамейку возле памятника Тимирязеву. Мимо прошла актриса Тамара Носова, ставшая очень знаменитой после фильма "Карнавальная ночь". Тут опять изнутри пошли "сигналы", и мы снова двинулись в путь. Когда переступили порог заведения, все опять стихло, и я решила еще посидеть в вестибюле. Из рассказов беременных в консультации, я знала, что бывают случаи, когда в роддоме схватки прекращаются, женщины маются по 2-3 дня на казенной койке, и очень опасалась такого развития событий. Но тут подошла старая нянька очень неопрятного вида, кинула на пол растоптанные тапки, а затем увела меня наверх.
       Сын появился на свет в 10 часов вечера. Меня еще не успели снять с родильного стола, когда в зал вошла дежурная и ворчливым голосом спросила:
       -- Кто тут Янишевская?
       Оказалось, -- это моя "волнушка" мама так достала ее звонками, что, бросив свой пост у телефона, она отправилась узнавать, как там дочь и новорожденный внук...
      
       Всех наших замечательных исполнителей упомянуть невозможно, ведь "Гавань", как магнитом, притягивала талантливых и просто хороших людей. Они приходили на прослушивания, и многие оставались надолго или навсегда.
       А скольких знаменитостей перевидала я за более чем 15 лет!
       Барды: Александр Городницкий, Юлий Ким, Сергей Никитин, Леонид Сергеев, Михаил Кочетков, Любовь Захарченко, Елена Казанцева, Натэлла Болтянская.
       Певцы и певицы: Тамара Гвердцители, Нани Брегвадзе, Надежда Бабкина, Юрий Лоза, Вячеслав Малежик, Вячеслав Войнаровский, Олег Газманов, Ринат Ибрагимов, Валерий Сюткин, Алла Иошпе и Стахан Рахимов, Марина Хлебникова, Владимир Трошин, Анита Цой, Пелагея.
       Ансамбли: "Балаган Лимитед", "Редкая птица", "Вольница", "Слобода", "Эппл Джек" (солист - Артур Гладышев, или просто Арчи), цыганские ансамбли.
       Режиссеры Эльдар Рязанов и Петр Тодоровский.
       Актеры: Кира Смирнова, Ирина Муравьева, Зиновий Высоковский, Юрий Чернов, Зиновий Гердт, Александр Белявский, Семен Фарада, Наталья Варлей, Клара Новикова, Анатолий Кузнецов, Вениамин Смехов, Иван Бортник, Юрий Никулин, Николай Караченцов, Евгений Стеблов, Валерий Золотухин с Ириной Линдт, Любовь Полищук, Михаил Грушевский, Дмитрий Харатьян, Юрий Назаров, Спартак Мишулин и многие другие, менее известные широкой публике.
       Люди самых разных профессий привержены "гаванским" песням. Среди них профессиональные музыканты - композиторы Алексей Журбин и Владимир Дашкевич (последний в прессе довольно скептически отзывался об этом жанре, но в студии, судя по выражению лица, к собственному его удивлению, был захвачен всем происходящим).
       Писатели: Василий Аксенов, Владимир Войнович, Аркадий Арканов, Анатолий Трушкин, Виктор Шендерович.
       Драматург Виктор Славкин.
       Поэты: Юз Алешковский, Игорь Иртеньев, Михаил Танич, Лариса Рубальская, Андрей Усачев.
       Журналисты: Андрей Бильжо, Юрий Рост, Юрий Щекочихин.
       Телеведущие - Евгений Киселев, Владимир Соловьев, Николай Дроздов, Татьяна Пушкина, Юлианна Шахова, Михаил Осокин, Марианна Максимовская, Ангелина Вовк.
       Известнейший адвокат Генри Резник, выступавший неоднократно, и исполнявший, например, песню, где были такие слова: "Захотелось поклеветать на строй...".
       Появление в эфире М.С.Горбачева одних умилило и растрогало, у других вызвало раздражение.
       Но целая буря поднялась после выступления одиозного В.И.Шандыбина. П.С.Козик из Москвы даже отказался от обычного обращения "уважаемая" в письме к Элеоноре Николаевне из-за приглашения "этого неандертальца и черносотенца". Еще более резко и определенно высказался Н.Ворожко из Санкт-Петербурга: "Дорогая моя передача! Удивлен и ошарашен. Какая сила заставила вас пригласить Шандыбина?.. Я могу вас оправдать (если вас интересует мнение зрителя), когда вы признаетесь, что вам заказали показать на экране русского дурака... Но как-то вы сделали это неуклюже, так что боюсь, что не заказывали. А тогда, простите, вам отказало чувство меры, что всегда характеризовало вашу передачу. Теперь я с боязнью буду включать телевизор, а вдруг опять какой-нибудь болван приглашен? А жаль. Так было приятно и уютно с вами".
       Из-за появления Шандыбина на экране телезрители из Израиля грозили бойкотировать гастроли "Гавани" в этой стране.
       Часто выходили к микрофону люди в военной форме. Начало положил Виктор Бутаков, пришедший несколько лет назад майором, а теперь уже полковник. Группа воинов-афганцев неоднократно пела вместе со своим командиром - генералом Виктором Павловичем Куценко. Приходили омоновцы, милиционеры (на мундире одного из них блестела звезда Героя), пожарные, юные кадеты. Запомнилась женщина-охранник, выступавшая после артиста из группы "Лесоповал".
       -- Мы с ЗК обеспечиваем существование друг друга, -- заметила она.
       Ярким событием стало выступление ансамбля молодых священнослужителей с песнями о Кудеяре, гибели "Варяга" и церковными канонами. Помимо того, что в своих черных длинных одеяниях они выглядели очень экзотично, пели просто прекрасно. Эд. Ник. рассказывал, каких трудов ему стоило получить разрешение церковного начальства на эту акцию.
       Отдельная тема - дети в "Гавани". Очень волнующим и запомнившимся было исполнение Кириллом Козубом песни "Ах, ну почему наши дела так унылы...". Совсем юная девчушка Катя, выбравшая еще довоенную "Коричневую пуговку", по артистичности и непринужденности обошла маститую Наталью Варлей. Другая девочка, постарше, спела на полном серьезе песню "Два сокола", теперь забытую, а в советское время -- обязательную в торжественных случаях. Очень трогательно прозвучали из уст красивого мальчика лет двенадцати слова: "Сорвали розу, помяли цвет, а этой розе 17 лет...". Энергично, сидя на коленях у бабушки, спел про паровоз и котенка сын Элеоноры Николаевны Вадик.
       Неоднократно пели гимн "Гавани" и другие песни юные артисты из группы "Непоседы". А уж как развернулись дети в пионерлагере "Орленок", куда ведущие и аккомпаниаторы выезжали специально! Песня "Дри-па-пеш" - очень задорная, в хорошем ритме, не раз звучала в эфире: ее пели и Борис Львович, и Виктор Кайе, и сама Элеонора Николаевна. Но то, что сотворили эти дети - просто блеск!
       Решая судьбу программы, чиновники, которые ее толком и не знают, в качестве основного аргумента "против" выдвигали возрастной ценз: мол, это интересно только старикам. Не мешало бы им иногда заглядывать в зрительный зал, - они бы поразились количеству детей. Как-то, я сидела рядом с большой группой школьников. И спросила, откуда они узнали о программе.
       -- Нас классная руководительница привела и уже не в первый раз. Нам здесь очень нравится!
       По моим наблюдениям, детей помладше чаще всего приводят бабушки. Причем, если пожилые зрительницы просто слушают, погрузившись, видимо, в дорогие воспоминания, то малыши частенько подпевают, привалившись к теплому бабушкиному боку.
      
       Да и вся публика в зале была преданная, часто можно было видеть знакомые лица. Публика у нас вообще особенная, это отмечали в своих письмах и телезрители:
      
       "Хороши и зрители программы: такие все разные, такие неравнодушные, добрые лица. Иногда удивляюсь, откуда они? Обычно встречаешь угрюмых, порой обозленных, а то и просто туповатых субъектов... От всей души желаю успехов в вашей работе. Вы очень нужны нам, людям, которые еще не омертвели, вы наш воздух, наша надежда!" (Я.Лебедева, Ахтырка).
       "Все зрители в вашей студии - это получается единая семья, все они подпевают. А когда выходит к ним Эдуард Николаевич со своим юмором, я просто завидую, что не могу так с вами пообщаться" (М.Ф.Макарина, Новосибирск).
      
       Роль Эдуарда Николаевича в создании той особой атмосферы, которая царила в студии, действительно трудно переоценить. Он мастер экспромта, умеет высмотреть среди зрителей тех, кто сможет живо прореагировать на его "провокации". Или, наоборот, за счет не совсем адекватной реакции, развеселит публику. Например, однажды вспыхнуло спонтанное обсуждение песни "Сиреневый туман", вокруг которой на самом деле довольно много "тумана". Кто-то предложил добавить куплет, якобы уже имеющий хождение в народе. Другие считали, что текст не нуждается в совершенствовании. И тут Э.Н. пошел с микрофоном вверх по рядам. Остановился около какого-то мужчины, сидевшего с довольно безучастным лицом, и спросил:
       -- А вы как считаете?
       -- А мне по барабану!
       Общий хохот.
       В другой раз он подозвал к столику ведущих девочку лет 5-6-ти и спросил:
       -- Тебе наши песни нравятся?
       -- Не. - Честно ответило дитя.
       -- А чего же ты сюда пришла?
       -- Чтобы бабушка меня в телевизоре увидела.
       Реакция соответствующая.
       Еще эпизод. Уже объявленная как участница программы (это было на НТВ) популярная певица Марина Хлебникова не приехала. И ведущий разыграл импровизированный скетч, "выудив" из публики крупного усатого мужика, и, предложив ему выступить вместо Марины. Всякий раз, когда Э.Н. называл мужчину "Мариночкой", народ покатывался со смеху.
       А однажды находчивость Э.Н. помогла предотвратить панику. В разгар съемок раздался довольно резкий звук, и одна секция мест для публики с первого до последнего ряда существенно отклонилась от вертикали. Оказалось, что сооружение съехало на своих колесиках в углубление в полу. Ведущий быстро понял, в чем дело, и попросил всех, не торопясь сойти вниз. Да еще и пошутил:
       -- Мужчины в соседнем секторе могут взять женщин на руки!
       Но этого не потребовалось, поскольку неполадка была очень быстро устранена.
       Эмоциональность, порой даже экспрессивность Эдуарда Николаевича прекрасно уравновешивалась спокойной, с мягким юмором манерой соведущей. Это отмечали в своих письмах многие телезрители. Некоторые - в стихах. Например:
      
       Открыл с утра Гаврила ставень,
       Затем окно и все, что хош.
       И написал он в "Нашу гавань"
       Куплеты, музыку к ним тож.
      
       Исполни их, Элеонора!
       Сама. Успенского не трожь!
       Люблю я грустный лад минора,
       Но и в мажоре можно тож.
      
       У Эдуарда есть фактура.
       Когда поет - бросает в дрожь.
       Но от его колоратуры
       Скулит мой пес. Соседский тож.
      
       Это - отрывок шуточного стихотворения, присланного в числе многих других в ответ на призыв Эд. Ник. Создать "гаванскую" "Гавриилиаду". Некоторые из этих произведений очень удачно озвучивал в эфире актер Иван Бортник. Я тоже "отметилась" своими виршами. В эфир они не пошли, а здесь я их воспроизведу, поскольку они, как и вся эта книга носят автобиографический характер.
      
       Глафириада
       На мелодию песни "Когда б имел златые горы"
      
      
       В Москве Глафира проживала
       С рожденья и до наших дней.
       Другой такой страны не знала,
       Где было б жить еще вольней.
      
       Всегда по плану жить стремится:
       Из пионерок - в комсомол,
       Из школы - в институт учиться,
       Потом работать, словно вол.
      
       Глафира вдруг (а ведь не дура!),
       Никто ее не остерёг,
       Пошла на штурм аспирантуры,
       И защититься Бог помог.
      
       Живя в огромной коммуналке,
       Ребенка малого растя,
       Глафира не казалась жалкой,
       Сметала трудности, шутя.
      
       Вот появилась и квартира,
       Достаток в доме кой-какой.
       Жила, как все, моя Глафира,
       Вполне довольная судьбой.
      
       Но тут случилась перестройка,
       И много кой чего стряслось.
       Сперва она держалась стойко,
       Пока работать довелось.
      
       Но шлют на пенсию Глафиру,
       Хоть силы есть еще пока.
       А чтоб не сгинуть в этом мире,
       Нужна надежная рука.
      
       Но не было "лохматой лапы"
       Среди Глафириной родни.
       Теперь она свою глодает,
       Унылые считая дни.
      
       Вот то-то, девки молодые,
       Сколь не было бы проку в вас,
       Когда вы станете седыми,
       Вам плюнут в профиль и в анфас.
       1999 г.
      
       Удачной находкой было привлечение молодого и очень талантливого художника (и исполнителя песен) Кости Мирошника к созданию портретов участников. Писал он маслом или в жанре графики, добиваясь замечательного сходства, и портрет затем дарили оригиналу, предварительно продемонстрировав публике. Эти портреты и некоторые зарисовки Кости были впоследствии использованы при оформлении двухтомника "В нашу гавань заходили корабли" (Антология городского фольклора...)
       А какой великолепный праздник и для телезрителей, и для всех, присутствующих в студии, получился во время съемок новогодней программы! Замечательно спел при поддержке зала песню "Потолок ледяной" неподражаемый Витас. Как всегда блистали юмором и непринужденностью Олег Табаков, Клара Новикова, Борис Львович. Прирожденным эстрадником показал себя известный телеведущий Владимир Соловьев, который ухитрялся пританцовывать, даже сидя. Открытием в качестве вокалистки стала Светлана Сорокина. Забавный номер подготовили создатели программы "Дачники" (еще одной, выкинутой с телевидения), причем, ведущая Маша Шахова отплясывала в валенках. Группа тележурналистов из новостных программ исполнила "Песню военных корреспондентов". Конечно, не обошлось без "Деда Мороза" Саши Хегая.
       Целую сценку разыграли Максим Кривошеев, Сергей Степанченко и Эдуард Николаевич. Ребята вышли в каких-то приблатненных нарядах и начали петь "Жили-были два громилы". Э.Н. выпроводил их вон, мол, на празднике такая песня неуместна. Они вышли во второй раз и снова были вытолканы почти что взашей. В третий раз они появились в обличье зайчиков (даже хвостики пришили к брюкам) и, обманув бдительность ведущего, запели "В лесу родилась елочка", на полуслове переключившись на "Два громилы". Ведущий, махнув рукой, дал им допеть. Все это было разыграно настолько мастерски, что телезрители потом в письмах возмущались: как это можно было выгонять Максима и Сережу со сцены?!
       Немало еще было прекрасных номеров, а под песни, сложенные на танцевальные мелодии, многие выходили в круг.
      
       Телевидение предъявляет достаточно высокие требования к зрелищности программ. Уже для первых передач "Гавани" соорудили задник в 11 студии НТВ, представлявший собой фотоколлаж на темы интерьеров старых коммуналок. По мере роста популярности программы, места для зрителей оттеснили эту декорацию. Потом были попытки создавать красочные задники с помощью электронных средств. Но особенно удачным я считаю оформление студии ко дню Победы в 2000 году. Использование маскировочной сетки, солдатских касок и даже большой пушки в центре зала, возле которой сидел Юра со своей гитарой, создавало неповторимую, волнующую атмосферу. Да и публика была особенная - от убеленных сединами ветеранов, у которых на груди уже почти не оставалось места для наград, до юных кадетов. Последние в конце вечера раздавали ветеранам красные гвоздики.
       Все чаще стали выходить к микрофонам люди в сценических костюмах. Это, прежде всего, профессиональные ансамбли, но и отдельные исполнители с помощью легких штрихов: широкополой шляпы, шали, перчаток придавали выразительность образам, воплощаемым на сцене. Очень хорошо это удается начавшей выступать сравнительно недавно, но уже полюбившейся зрителям Ларисе Крыловой, обладающей неповторимым голосом, напоминающим об Эдит Пиаф, и своеобразной манерой исполнения. Оттеняет ее скромно одетый, немногословный муж, по совместительству - аккомпаниатор на гитаре.
       По этому же пути идут актеры театра Марка Розовского. Например, Маргарита Рассказова в паре с другой актрисой (имени я не запомнила) "деревенскую" песню пели в платочках, а "городскую" -- в каких-то немыслимых шляпках, причем одна, изображавшая хозяйку, украсила себя облезлой лисой, а вторая, как бы служанка, -- подыгрывала на стиральной доске. Эдуард Николаевич не мог пройти мимо возможности привнести в этот номер некую драматургию: когда в песенке зазвучали несколько фривольные намеки, он стал зажимать артисткам рты, а потом и вовсе стащил дрыгающую ногами, визжащую "служанку" со сцены, под возмущенный крик Марка Розовского:
       -- Позор! Зажим свободы слова!
       Занятная получилась импровизация, когда Элеонора Николаевна с Эдуардом Николаевичем спели очень полюбившуюся им песню Михаила Щербакова "Трубач", исполненную ранее Кириллом Козубом. Они пели по очереди по одному куплету и по очереди им аккомпанировали то Дмитрий Михалыч, то Левон Оганезов. Последний -- тоже прекрасный импровизатор, а дополнительный эффект создавало невозмутимое выражение его лица в сочетании с приподнятыми к вискам "мефистофельскими" бровями. Некоторые шероховатости пения искупались азартом и искренностью.
       Другой экспромт - великолепное танго, исполненное Любовью Полищук в паре с телеведущим Владимиром Соловьевым. Завершилось оно традиционной фигурой, когда партнерша эффектно откинулась назад, почти касаясь волосами пола. Потом она подошла к нашему замечательному гитаристу Юре и поцеловала его, на что Лера мгновенно прореагировала:
       -- Ну, Бадалл, ты пропал!
       Запомнились еще Стахан Рахимов с узбекским вариантом песни "Когда я на почте служил ямщиком" и Валерий Сюткин, спевший "Постой, паровоз" по-татарски.
      
       Надо сказать, что мы, ветераны "Гавани", не сразу приняли многие эстрадные "штучки". Нам казалось, что они вытесняют традицию (об этом часто говорили Борис Львович и Юрий Щекочихин), делают ставку на шлягеры, а не на фольклорные открытия, осуществленные с помощью беспрецедентной и совершенно бесплатной заочной экспедиции, коей обернулась многолетняя обширная переписка со зрителями. Последние считают основным достоинством программы ее "экспромптность", непринужденность обстановки, участие непрофессионалов, которых следует привлекать еще больше. А иначе это будет обыкновенный эстрадный концерт.
       Например, Н.В.Ожегова из Новосибирска пишет: "То, что может спеть любой человек в вашей программе, -- как это здорово!" С ней соглашается В.Л.Ванин из Новосибирской обл.: "Молодцы, что вы привлекаете к участию в "Гавани" непрофессионалов, это придает ей особый колорит". Супруги Равиковичи из Израиля вполне солидарны с сибиряками: "почаще приглашайте простых обычных людей. Их исполнение столь непосредственно и в то же время столь талантливо и многообразно, что можно досыта и насмеяться и наплакаться!".
       Но и к приглашению звезд зрители относятся доброжелательно, лишь бы их было не слишком много, и они не "тянули одеяло на себя".
       Потом к ветеранам пришло понимание того, что у телевидения свои законы, попирать которые нельзя.
      
       А над НТВ уже начали сгущаться тучи.
       В тот памятный день, когда проходил митинг в защиту телекомпании, "Гавань", шедшая в прямом эфире, конечно, не могла остаться в стороне от событий. И ведущий, и многие выступающие, озвучивали свое отношение к происходящему. Горячо и смело высказывался Юрий Щекочихин, вскоре умерший при загадочных обстоятельствах. Спела свою политическую балладу журналистка "Эха Москвы" Натэлла Болтянская.
       Сразу после эфира мы пошли на митинг, который продолжался, несмотря на скверную погоду. Довелось увидеть многие знакомые лица. Казалось, что обязательно должен быть результат такого страстного и активного выступления журналистов и телезрителей. Но, увы...
       Один компетентный товарищ рассказывал, как изящно была проведена операция по изгнанию НТВ из "Останкино". Не с помощью "масок-шоу" и битья стеклянных дверей, а путем объявления пожарной тревоги. Когда руководство покинуло свои кабинеты, охрана была заменена, и обратно людей уже не пустила.
       У меня, помимо огромного огорчения по поводу закрытия "Гавани", возникла проблема: как не потерять письма, которые продолжали приходить. К счастью, я была знакома с милой девочкой Людой, работавшей на сортировке писем. Она передавала нашу почту лично мне. Первое время я поднималась в ее маленькую каморку, а когда отобрали пропуск, встречалась с моей добровольной помощницей в вестибюле. Выставка подарков Л.Якубовичу, ведущему программы "Поле чудес", снующие в разных направлениях сотрудники, знакомые и незнакомые (например, Ю.Бордовских, И.Иртеньев, С.Шустер), столики "Интернет-кафе", -- какую ностальгию по прошлому все это вызывало! Поэтому, когда мне позвонили с программы "Кулинарный поединок", предложив поучаствовать в качестве "публики", я согласилась.
       Съемки предыдущего выпуска "Поединка" задерживались из-за каких-то неполадок с плитой, и у дверей знакомой 11-й студии собралась довольно большая очередь. Передо мной стояли две немолодые интеллигентного вида дамы и громко беседовали.
       -- Ты не знаешь, куда подевалась "Гавань"? - спросила одна.
       -- Не знаю, но так ее не хватает!..
       Ну, как было не включиться?! Я сообщила, что имею некоторое отношение к программе. Мы разговорились и в студии сели рядом. Дамы - они оказались педагогами - расспрашивали меня обо всем, что их интересовало, а я, как могла, удовлетворяла их любопытство.
       Сам "Кулинарный поединок" показался мне довольно скучным, несмотря на харизматичность ведущего Дмитрия Назарова и экзотический облик обритой наголо певицы Фриды. Не хватало живого контакта с публикой, который отличал и украшал "Нашу Гавань". На следующее приглашение ответила отказом.
      
       Еще до всех этих грустных событий познакомилась с постоянным участником "Гавани" Алексеем Морозовым. Оказалось, что он уже давно работает над созданием компьютерной базы данных о наших песнях, включая и варианты, извлекаемые из интернета. Это было очень кстати, поскольку у меня уже давно родилась мысль о создании второй, более полной книги. Результатом огромного труда стал не просто сборник песен, а антология городского фольклора конца ХIХ -- начала ХХI вв., составленная по письмам телезрителей программы "В нашу гавань заходили корабли". ("Горная книга". - М., 2007 г).
       Изгнанная с телевидения "Гавань" не умерла. Выступления выходили в эфир радио "Шансон", устраивались концерты и гастроли. И, наконец, пришла радостная весть: программу берет канал ТВ-6! По этому случаю нас пригласили на прием в "Горбачев-центр". Обстановка была очень теплая, Михаил Сергеевич много шутил, а потом спел вместе с Лерой песню "На родимом Ставрополье". Я имела некоторое отношение к этому. Задолго до описываемых событий М.С. был гостем программы и пытался напеть песню, сложенную на Ставрополье в период интенсивного внедрения кукурузы. Но всех слов не помнил. Через некоторое время пришло письмо с полным текстом. Узнав о готовящейся встрече, я продиктовала по телефону эту песню Лере и они с М.С. дружно спели ее при поддержке зала. Мне хочется привести ее здесь.
      
       На родимом Ставрополье
       Вот уже с которых пор
       Вырастает кукуруза -
       Не видать кавказских гор.
      
       В летний вечер на свиданье
       Ко мне милый поспешал.
       Заблудился в кукурузе,
       Заблудился и пропал.
      
       Я сначала растерялась
       И не знала, как мне быть.
       Неужели нашу свадьбу
       До уборки отложить?
      
       Но потом сообразила,
       Выход правильный нашла -
       В тот же день письмо на почту
       Сама лично отнесла.
      
       В том письме прошу сердечно
       Наш родной "Аэрофлот",
       Чтоб на поиски отправил
       Самый лучший вертолет.
       (повторение первого куплета).
      
       Михаил Сергеевич был очень доволен и горячо поблагодарил Леру за удачную находку.
      
       Кстати, в интерпретации прессой и общественностью результатов принудительного внедрения кукурузы по указанию Н.С. Хрущева, много натяжек. Дело было не в принципиальной невозможности продвижения этой теплолюбивой культуры, например, в Нечерноземье, а в том, как оно осуществлялось на местах. Я имела возможность наблюдать это в учебном хозяйстве Тимирязевки, где выполняла свою дипломную работу. Это был разгар "кукурузной" кампании, поэтому и мой полевой опыт был заложен на кукурузном поле. Начала с того, что набрала в библиотеке разных популярных брошюр с рекомендациями по возделыванию "царицы полей" в Подмосковье. И все свято выполнила. В результате, кукуруза у меня вымахала такая, что опытный участок, расположенный в середине поля, был виден издалека, а урожай в полтора раза превысил учхозовский.
      
       Но вернусь в "Горбачев-центр". После официальной части всех пригласили на большой фуршет со многими вкусностями. Да, я забыла упомянуть о коротком разговоре с Владимиром Войновичем, который перед этим вовлек присутствующих в исполнение зажигательной финской польки "Рула", переведенной им когда-то давно на русский язык. Он присутствовал на нашем "мероприятии" не впервые и в прошлый раз упомянул о переложении "Евгения Онегина" на военный сюжет, которое в свое время было очень популярно, но полного текста у него не было. Телезрители мгновенно откликнулись и прислали несколько таких текстов. Зная, что писатель будет на вечере, я захватила с собой один экземпляр и передала ему в руки, заслужив благодарные слова и добрую улыбку.
       Для VIP-гостей был накрыт стол. В этом же зале стоял белый рояль, за который сел Дима Петров. Тут же сгруппировались самые рьяные поклонники "Гавани". Начались песни. Неожиданно помощник М.С. вручил мне микрофон. Попели всласть. Перед уходом я подошла к столу, чтобы вернуть микрофон, и все, включая М.С., очень тепло со мной попрощались. Незабываемый был вечер.
      
       Итак, "Гавань" вернулась на экран. Судя по письмам, зрители не сразу нашли программу в сетке вещания, а когда нашли, -- были несказанно рады. Не переставал поражать неиссякающий поток песен, извлекаемых из глубин народной памяти, и связанных с ними интересных житейских историй. Часть этих историй воспроизведена в книге "Ваша гавань - наша гавань".
      
       После развала Советского Союза многие люди пожилого и очень пожилого возраста ощутили себя в некоем вакууме. Что ни говори, а общественная жизнь в прежнее время "била ключом": самодеятельность, клубы по интересам, турпоходы, просто общение на работе и в компаниях. Со своими проблемами можно было пойти в многократно осмеянные позже партком или местком, написать в газету, в конце концов! И вот все это исчезло. Может быть, именно поэтому "Гавань" стала своеобразной нишей для неформального общения, которая так долго пустовала.
       Сюда стали присылать не только тексты забытых песен, которые, как по волшебству, всплывают из памяти, где они хранились по 40-50 лет, не только теплые отзывы о передаче и предложения по ее совершенствованию, о чем я уже рассказывала, но и воспоминания, исповеди, иногда просьбы о помощи. Именно такие письма и навели на мысль написать книгу. Собственно мы только собрали и систематизировали огромный материал, а настоящий автор -- народ. Некоторые из историй, показавшиеся особенно интересными, я здесь расскажу.
       Жительница Арзамаса В.Ф.Зименс из немцев Поволжья. В 17 лет ей пришлось испытать все тяготы, выпавшие на долю этого и других репрессированных народов. Замуж она вышла также за лагерника, который умер 34-летним, оставив ее в 29 лет вдовой с тремя детьми. Спасли ее своей добротой русские люди. Несмотря на подорванное в лагерях здоровье, -- артрит искалечил руки, -- она получила музыкальное образование, вырастила и выучила детей. Валентина Федоровна сообщает подробности судеб отца, матери и других своих родных, тоже не сумевших увернуться от тяжелого катка репрессивной машины. Несмотря на полную испытаний жизнь, семья сохранила память о своих корнях вплоть до XVIII века, когда ее предки участвовали в альпийском походе под началом А.В.Суворова, один из них был жалован дворянством и принят при дворе.
       Музыкальная одаренность семьи также восходит к немецким предкам. Например, Игнац фон Хельд (Гельд) был изобретателем русско-цыганской семиструнной гитары и автором первого самоучителя игры на ней. Сама В.Ф. полюбила романсово-цыганский фольклор, общаясь с цыганкой Клавой, которую увез из ресторана "Яр" в Москве один из ее дядей-немцев, лечившийся в госпитале после ранения на фронте первой мировой войны.
       В письме много других интересных подробностей, например о том, как ее детское пение выжимало слезу у лагерных охранников, и они давали ей лишнюю пайку хлеба. Все 13 страниц убористого текста изложить невозможно, главная же мысль: нельзя позволить пропасть тому пласту народной музыкальной культуры, который так тесно связан с самыми горькими и трагическими страницами нашей истории, и телезрительница благодарит "Гавань" за тот труд, который способствует его сохранению.
       Очень большое эмоциональное письмо прислала Г.Д.Полыгалова из Новосибирска. Она сразу начинает с того, что значит для нее передача: "В 90-х годах в моей жизни была черная полоса, жить не хотелось... И вдруг я услышала по радио вашу передачу,...которая вернула в прямом смысле меня к жизни, заставила все заново переосмыслить, а главное, открыла во мне такие возможности, о которых я раньше лишь смутно подозревала".
       Далее она делится воспоминанием о встрече с А. Галичем в студенческие годы. Он пел известную свою песню с припевом: "Евреи, евреи, кругом одни евреи..." А она в то время увлекалась Руслановой и непроизвольно запела "руслановским" голосом: "Валенки-валенки" Все попадали со смеху, рассмеялся и Галич, но сказал:
       -- Когда я пою "Евреи, евреи", -- это им не нравится, но терпят, но когда я назову их валенками, мне не сдобровать!
       Мэтр захотел подарить смутившейся "певице" кассету и спросил, кому подписать. Она сказала, сыну Александру. И он написал: "Александру Полыгаличу (Полыгалову) от Александра Галича (Гинзбурга)". Эта кассета долго хранилась в семье сына, пока не была украдена.
       Свои воспоминания и очень большую подборку песен, романсов и других форм фольклора, прислала москвичка Л.Г.Котляревская. Вот одно из ее впечатлений студенческой поры, когда она ездила на поезде из Новочеркасска в Ростов-на-Дону. "Часто в полутемном вагоне появлялась внезапно маленькая фигурка черноглазого, чумазого мальчишки-беспризорника лет 8-10. Он становился в середине вагона и грустным голосом пел одну и ту же песенку "Позабыт - позаброшен". Потом быстро пробегал по вагону со словами: "Помогите сиротке, кто сколько может" и исчезал". Описываемые события относятся к 30-м годам, но песня, вероятно, сложилась раньше. В более позднее время был добавлен такой куплет о песне соловья на могилке сироты:
      
       Пропоет и замолкнет,
       Я останусь один --
       Советской России
       Свободный гражданин.
      
       Чтобы не сложилось впечатление, что нам исповедуются только пожилые и очень пожилые люди, расскажу о 17-летней Оле Гончаровой из Минска. Она училась в гимназии, поэтому регулярно стала смотреть программу, только когда заболела. Девушка очень тепло отзывается о передаче, пишет, что хотела бы стать журналистом или модельером, но опасается, что этим мечтам не суждено сбыться. Чувствуется, что она бодрится, но ей трудно и с болезнью, и со своим несколько идеализированным отношением к жизни. И еще она любит петь, особенно такие песни, которые звучат в "Гавани", например "Дельфиненок".
       "...Ваша передача "В нашу гавань заходили корабли" необыкновенно трогательная, чистая и какая-то пронзительная внезапно заставила вспомнить страницы моей давно ушедшей юности, - пишет Р.Л.Соловьева из Москвы. Наш двор жил какой-то странной жизнью. Подраставшие мальчики сидели по тюрьмам, потому что голодные и безнадзорные они грабили лотки и овощные палатки, из окон подвальных помещений крючками доставали съестное. С их помощью пополнялся лагерный репертуар дворовых песен. Многие из них хорошо пели под гитару и без нее, но основным исполнителем этих песен была я. И не только потому, что мне они нравились, но еще и потому, что я обладала приятным голосом. Ну, не таким, как у моей тетки Деборы Яковлевны Пантофель-Нечецкой (известная певица, обладательница колоратурного сопрано, близкого к итальянскому бельканто - О.Я.), но все же... На школьных вечерах я пела арии Лизы из "Пиковой дамы", а во дворе: "Шум поверок и шмон лагерей", "С Одесского кичмана бежали два уркана", "Есть по Чуйскому тракту дорога", почти всего Есенина, романсы. У старших слушателей (15-18 лет) слезы навертывались от "Таганки". А малыши каждый раз просили спеть "про чемодан", и я пела:
      
       Мчится поезд из Тамбова прямо на Москву.
       Я лежу на верхней полке и как будто сплю.
       Подо мной на нижней полке чей-то чемодан,
       Сердце жалобно забилось: чтой-то было там?
       Совершаю преступленье, лезу в чемодан,
       Там лежит кило печенья, вот, что было там, та-ра-ра-рам...
      
       Две руки меня схватили, кто кричит: "убить",
       Кто кричит: "спустить с откоса, пусть себе летить"!
       Вот спустили меня сходу прямо под откос.
       Обломал я руки, ноги, очаряпал нос.
       Жив я буду, не забуду этот паровоз,
       Тот, который чи-чи-чи, чемодан увез!" (Текст из рукописи Р.Л.)
      
       Освоила и репертуар своего папы, который пел, когда был студентом, и став главным инженером Сталиногорского химкомбината (до рокового 37-го): "Гоните рублики, купите бублики", "А море бурное ревело и стонало..." Песни эти проникали и в эвакогоспиталь на Киевском вокзале, где я помогала нянечкам и сестрам в конце войны, и много пела раненым.
       Меня во дворе почему-то любили и жалели, а по окончании войны уже с первого лета я начала навещать отца и уже там в исполнении "очевидцев" слушала лагерные песни.
       Какой же большой пласт Вы решились поднять, зная и понимая, как много людей приобщила неоправданная жестокость к лагерному фольклору".
       Бессердечное отношение власти к своим гражданам проявлялось не только в местах заключения. Молоденькую учительницу К.Н. Лаврову посылали без соответствующей одежды зимой на лесоповал, а летом -- на молевой сплав, в результате чего она лишилась певческого голоса, унаследованного от матери. После смерти мужа только песни "Гавани", как она пишет, смягчают отчаянье.
       А вот забавную историю поведала Е.В.Исаева из Москвы. Когда в 1942 году ее отец пошел на фронт, он был очень небольшого роста. Откуда-то в их часть попала песенка, о которой все сразу сказали, что это "про Володю":
      
       Мечтал я о большой карьере,
       Когда на сцену я попал,
       Играл я раз в одной премьере,
       Но больше в пьесах не играл.
       С галерки стали мне кричать:
       "Ты встань на стул, нам не видать!"
       Я много в жизни потерял
       Лишь от того, что ростом мал!
      
       Однажды в девушку влюбился
       (Я очень скромным был тогда).
       В любви ей тотчас объяснился,
       И вдруг в ответ услышал: Да!
       Хотел ее поцеловать,
       Я прыгнул, но не мог достать!
       Я много........и т.д.
      
       Все страшно веселились, когда отец пел эту песню, требовали постоянных повторений. И долго никто не замечал, что Володя начал очень быстро расти и скоро стал чуть ли не самым высоким в роте --176см! Впрочем, желания послушать песню в его исполнении это не убавило. Вернувшись с войны, на одной встрече с родными Владимир Дмитриевич рассказал эту историю и песенку спел. С тех пор "по заявкам публики" он вынужден был петь ее на каждой вечеринке, но его дочке это тогда не нравилось.
       Жизненные коллизии, связанные с песнями, могут быть и очень грустными, почти трагическими. Так случилось с В.А. Ереминой из Пермской обл. "Мой папа -- пишет она, -- ушел на войну в августе 1941 года, когда мне было 8 лет, сестре 6, дошел до Австрии и погиб в 1945 году. Мама перестала его ждать уже в 1943. Я написала отцу об этом, он написал в райком партии, к нам приходили двое военных с проверкой, но отцу сообщили, что все в порядке. Тогда обвинили в доносе папину сестру, но мать знала, что это я, и пошла моя жизнь, как в сказке про мачеху и падчерицу. Отец, конечно, не поверил проверяющим, а я с горя писала ему о "ярких" событиях нашей жизни... Много у меня было временных отцов, но ни один не прижился, а мать меня прокляла навеки, перед смертью в наказание все завещала моей сестре, а с сестрой идет постоянная вражда, потому что мы соседи... Прошло 55 лет, как кончилась война, а мы все воюем".
       А теперь песня, которая всколыхнула в душе Валентины Аввакумовны всю горечь прежних и нынешних обид и историю своего детского поступка, в котором она, несомненно, раскаивается.
      
       В одном городе жила парочка,
       Он был шофер, она - счетовод,
       И была у них дочка Аллочка,
       И пошел ей тринадцатый год.
      
       Вот пришла война. Мужа в армию
       Провожала жена на вокзал.
       И прощаяся с женой верною,
       Он такие слова ей сказал:
      
       "Ухожу на фронт драться с немцами,
       И тебя, и страну защищать,
       А ты будь моей женой верною
       И старайся почаще писать".
      
       Вот уж год война, и второй война,
       Стала мужа жена забывать:
       С лейтенантами и майорами
       Поздно вечером стала гулять.
      
       "Здравствуй, папочка, -- пишет Аллочка --
       Мама стала тебя забывать,
       С лейтенантами и с майорами
       Поздно вечером стала гулять.
      
       Милый папочка, -- пишет Аллочка --
       А еще я хочу написать,
       Что вчерашний день мать велела мне
       Дядю Петю отцом называть".
      
       Получив письмо, прочитав его,
       Муж не стал уж собой дорожить,
       И в последний бой пал он смертию,
       И сейчас он в могиле лежит.
      
       Ах, вы женушки, вы неверные,
       Муж на фронте, а вы здесь гулять?
       Война кончится, и мужья придут,
       Что вы будете им отвечать?
      
       Я кончаю петь, не взыщите вы,
       Что у песни печальный конец.
       Вы еще себе мужа встретите
       А детям он неродный отец.
       С одной из песен, написанной от лица угнанной в Германию девушки, связана такая история. Сопровождая эшелоны с освобожденными из плена от Потсдама до Бреста, солдаты, в том числе, дядя автора письма, знакомились с девушками, обменивались адресами. "И вот мы получаем письмо от девушки, видимо из фильтрационного лагеря, но, что меня изумило на всю жизнь, -- это ее имя: Нина Джугашвили! Хотя мне было всего 16 лет, я поразилась, что девушка с такой фамилией находилась -- и выжила -- в немецком плену. Знакомство с ней дядя не возобновил, но в связи с этим эпизодом всегда вспоминалась песня, которая, видимо, родилась в немецком плену".
       Раиса Михайловна ошибается. Автор текста -- поэт М.Исаковский, стихи которого так близки по стилю к народным песням, что часто ими и становятся.
      
       Теперь о песне, которую смело можно отнести к самым популярным в городском фольклоре ХХ в.
      
       Сиреневый туман
      
       Сиреневый туман над нами проплывает,
       Над тамбуром горит полночная звезда.
       Кондуктор не спешит, кондуктор понимает,
       Что с девушкою я прощаюсь навсегда.
      
       Ты смотришь мне в глаза и руку пожимаешь,
       Уеду я на год, а может быть, на два,
       А может, навсегда ты друга потеряешь,
       Еще один звонок, -- и уезжаю я.
      
       Запомню все слова, что ты тогда сказала,
       Движенье милых губ, ресниц твоих полет.
       Еще один звонок, и смолкнет шум вокзала,
       Еще один звонок, -- и поезд отойдет.
      
       Последнее "прости" с любимых губ слетает,
       В глазах твоих больших тревога и печаль.
       Еще один звонок, и смолкнет шум вокзала,
       И поезд улетит в сиреневую даль.
       И считалась бы песня вполне народной, если бы не включил ее в свой репертуар известный певец Владимир Маркин, сообщив попутно, что автором текста является поэт Михаил Матусовский.
       Наши неравнодушные зрители немедленно откликнулись. Наиболее подробный и правдоподобный рассказ об истории создания песни содержится в местной газете "Призыв" (17.11.95), вырезку из которой нам прислала жительница Магнитогорска. Вкратце эта история сводится к следующему.
       В 1942 г. в захолустном Ранненбурге был организован фронтовой театр, в штат которого приняли 18-летнего Юрия Липатова, игравшего на баяне свои песенки. Один из первых своих спектаклей театр показал на соседней станции Астапово, в доме культуры железнодорожников. Со сцены Юрий заметил в зале девушку редкой красоты и обаяния. В антракте он, как был в театральном костюме, подошел к ней, смутив ее невероятно.
       Ночью он возвращался в Ранненбург, и с того вечера начались их станционные встречи-расставания. Ее звали Нина Глухова, было ей 17 лет, она оказалась дочерью станционного смотрителя и внучкой столбового дворянина, о чем в то время приходилось умалчивать...
       В 1946 г. все на том же Ранненбургском вокзале Нина неожиданно для Юрия ответила отказом на его предложение быть вместе. Чтобы заглушить боль, он прямо ночью отправился в дом культуры, и здесь за стареньким пианино родилась песня, облетевшая затем всю страну.
      
       Дорожное танго
      
       Ты смотришь на меня и руку пожимаешь,
       Когда увижу вновь? Быть может через год...
       А может быть, меня совсем ты покидаешь,
       Еще один звонок, и поезд отойдет.
      
       Предутренний туман над нами проплывает,
       Над тамбуром горит дорожная звезда.
       Кондуктор не спешит, кондуктор понимает,
       Что с милым другом я прощаюсь навсегда.
      
       Запомню навсегда, что ты тогда сказала,
       Улыбку милых губ, ресниц твоих полет.
       Еще один звонок... И смолкнет шум вокзала,
       Еще один звонок, - и поезд отойдет.
      
       Автор газетной публикации встретился с Н.А. Глуховой (Архипкиной), и тут выяснилась поразительная вещь. "Сиреневый туман" всегда был ее любимой песней, но она понятия не имела, что это произведение посвящено ей!
       Ю. Липатов был вообще очень скромным человеком, свое авторство никогда не афишировал, однако его родные утверждают, что в картотеке Союза композиторов напротив "Танго" стоит его имя. Эти сведения мы почерпнули уже из другой газетной публикации - в "МК" от 13.09.2003. История взаимоотношений Нины и Юрия изложена здесь примерно так же, не оспаривается и его авторство. Однако в комментарии В.Маркина снова утверждается авторство М.Матусовского, который "придумал эту песню на выпускном вечере в Литературном институте в 1936 г.".
       Версия о выпускном вечере, только уже в МГУ и не в 1936, а в 1939 или 1940 году содержится в письме телезрителя из Владикавказа.
       Нам представляется, что связь песни с историей неудавшейся любви гораздо более очевидна. Ведь, заканчивая какое-либо учебное заведение, редко предполагают, что расстанутся "на год или на два". Как бы то ни было, вопрос пока остается открытым.
       Справедливость последней фразы подтвердило письмо, полученное в ноябре 2005 года, уже на радио России. В него Анатолий Иванович Дубинин из Брянска вложил ксерокопию статьи Сергея Петрунина, опубликованной в местной газете "Десница" в январе 2004 года. Я приведу выдержки из нее (в моей редакции), дополняющие рассказанное выше. Итак.
       Уточнен возраст главных героев: при первой встрече Нине - 16, Юре не было и 17. По происхождению Юра тоже был из "бывших" - рязанских дворян, из поколения в поколение увлекавшихся музыкой. Его родственник - композитор Василий Липатов - был другом Сергея Есенина и автором романсов "Письмо к матери" и "Клен ты мой опавший".
       Нина думала, что сама судьба послала ей такого поклонника. Стали встречаться. Любовь была очень трепетной. Прошло пять лет. О дне, когда Юра сделал ей предложение, Нина Александровна вспоминает, не скрывая слез:
       -- Как я хотела сказать ему "да"! Но обещала подумать до следующего свидания, - нельзя было без родительского благословения. А мама сказала:
       -- Хороший он человек, но ведь носит очки. Подумай, твои дети будут слепыми!
       Нина вышла замуж за местного парня. Ее муж обладал хорошим зрением, но был человеком простым, приземленным. Выпивал. Женщина часто задавала себе вопрос: "Зачем Юру оттолкнула?" Но терпела, ведь уже родился сын. Юра тоже женился, за долгие годы их разлуки у него родилось пятеро детей.
       И вот однажды, в канун Рождества произошла их новая (и последняя) встреча.
       Я потом уж поняла, что судьба давала мне второй шанс именно накануне Рождества, -- вспоминает Нина Александровна. -- Он, повзрослевший, ставший знаменитым, вновь предложил мне выйти за него замуж. Но для этого мне нужно было расстаться с мужем, а ему - развестись. Пятеро детей, по моей прихоти (как я тогда считала), остались бы без отца, и я не отважилась взять на душу такой грех. Юрий Липатов прожил еще двадцать лет, умер в 1968 году. А Нина Александровна не знала, - каждый год посылала ему открытки к праздникам.
       Уже после того, как песня была реанимирована Владимиром Маркиным, сын Юрия Михаил, тоже музыкант и композитор вместе с приехавшим из Москвы родственником, разбирая архив отца, с изумлением обнаружили старый клавир песни с текстом и справку о регистрации в Союзе композиторов.
      
       Во Владивостоке известна легенда, как бы послужившая сюжетом для песни "Сказки морские". Об этом рассказала Э.П. Панаиоти. Сначала она приводит небольшую историческую справку. Шведский торговец Джон Корнилус Де-Физ, приняв в начале 70-х годов ХIХ века российское гражданство, прибыл во Владивосток и арендовал на безымянном полуострове (позднее названном его именем) земельный участок, где занимался сельским хозяйством, обеспечивая жителей города молоком и овощами. На этом полуострове есть мыс "Утонувших", который оканчивается крутым скалистым обрывом. Теперь сама легенда.
       "У господина Де-Физа была 17-летняя дочь, которая полюбила красавца-работника. Они решили бежать в город и тайно обвенчаться, но отец, узнав об этом, дочь запер на замок, а работника отдал в солдаты на 25 лет. Разгневанный отец решил выдать девушку замуж за другого. Тогда она, надев подвенечное платье, выбралась из дома, подбежала к обрыву и, как поется в песне, "бросилась в море с открытой и дикой скалы". Девушку похоронили на этом утесе, а когда несли гроб от дома до могилы, отец посадил вдоль дороги 17 тополей в память о своей 17-летней дочери. На этом утесе до сих пор существует кладбище, -- пишет далее Эмилия Петровна, -- и люди, верящие в эту легенду, уже не одну могилу разрыли, но нашли ли что-нибудь, неизвестно. А вот "аллея 17 тополей" до сих пор существует".
       Много было в "Гавани" разговоров о песне "Крутится, вертится шар голубой". И хотя цель -- найти полный текст -- была достигнута (его прислала и спела в одной из первых передач на НТВ вдова актёра Л.Чиркова), спор по поводу того, что же крутится -- шар или шарф -- не утих. Москвич Г.В.Решетин прислал пространное интересное письмо на эту тему. Он рассказал, как еще в детстве он вместе с другими дворовыми мальчишками радостно распевал эту песню, а сосед Петр Иванович, поправил их: не шар, а шарф, и что именно так пелась эта песня на фабричных окраинах Москвы во времена его молодости.
       Теперь уже вряд ли удастся (да и стоит ли?) внести эту поправку в песню, популярность которой неотделима от популярности фильма "Юность Максима" и исполнителя главной роли Бориса Чиркова. Зато, кажется, выяснилось авторство песни. С.Н.Архипов пересказывает прочитанную им когда-то историю об известном художнике П.А.Федотове, который служил в лейб-гвардии Финляндском полку. Кроме способностей к живописи, он обладал хорошим голосом, играл на флейте и на гитаре. В его репертуаре был романс, написанный командиром полка, о девушке, у которой был голубой шарф. Дополняет эту информацию Ф.А.Косарьков, который вычитал у Сергеева-Ценского в романе "Преображение России", что песню "Крутится-вертится" написал генерал. Наконец, В.Шлеин из Израиля со ссылкой на мемуары В.Шкловского, прямо утверждает, что романс был написан генералом Толстым. Из всех Толстых, упомянутых в "Энциклопедическом словаре", генерал-лейтенант, военный деятель и дипломат -- это Петр Александрович Толстой (1761--1844).
       Некоторые из полученных рукописных документов можно смело отнести к "раритетам". Самый ранний из них представляет собой несколько страничек из записной книжки, заполненных сплошными строками (как прозой), написанными разборчиво в старой орфографии, чернильным карандашом. Края страничек обгорели, видимо, при пожаре. Записи, скоре всего, относятся к 15-20-м годам прошлого века (прислала В.А.Кириллова из Горьковской обл. с пометкой "рука моей матери"). Основой одной из переписанных песен "Умер, бедняга в больнице тюремной" является стихотворение, подписанное инициалами К.Р. и принадлежащее перу великого князя Константина Романова. Я нашла это стихотворение, оно называется "Умер" и датировано 1885 годом. Таким образом, песня является едва ли не самой ранней перетекстовкой известного стихотворения, а ее автор явно был знаком с хорошей поэзией.
       Многие люди, только услышав, что в "Гавани" поют "блатные" песни, заявляют: "вашу передачу мы смотреть не будем, не надо нам "блатоты"". Другие, наоборот, понимают, что "в стране, где десятилетиями треть народа сидела, треть этих сидевших караулила, а остальные друг на друга стучали, народные песни не могли избежать "приблатненности"". А Ю.П.Абрамянц из Моздока спорит: "ту грязь, которая была в уголовной среде, не следует ни поэтизировать, ни умиляться над ней" (в передаче этого и не было).
       И все же слово "блатной" определенно ассоциируется с уголовщиной. Наверно поэтому, присылая нам песни такого рода, телезрители, например, Антонина Кузьминична из Ставропольского края, опасливо поясняют: "не подумайте обо мне, что я какая-нибудь блатная: я мать двух взрослых сыновей, один работает в милиции, сноха -- главный бухгалтер большого завода".
       Таким образом, ясно, что отношение к тюремно-лагерным песням в обществе неоднозначно. А сами песни? Действительно ли они воспевают "небо в клеточку", как легко высказался на эту тему редактор АиФ "Молодой" И.Попов? И почему в нашей стране такой огромный пласт народного творчества отражает эту сторону жизни?
       Вот что об этом говорит человек, узнавший, что такое советское пенитенциарное учреждение не понаслышке. Писатель В.Шаламов провел в тюрьмах и лагерях 17 лет. Он говорит о тех, кто сидел с ним в тюрьме в разное время: "Аресты тридцатых годов были арестами людей случайных. Это были жертвы ложной и страшной теории о разгорающейся классовой борьбе по мере укрепления социализма... Они не были ни врагами власти, ни государственными преступниками, и, умирая, они так и не поняли, почему им надо было умереть". Но были и другие, подлинные преступники, "социально близкие", как их тогда именовали. "Неисчислимы злодеяния воров в лагере. Несчастные люди -- работяги, у которых вор отбирает последнюю тряпку, отнимает последние деньги, и работяга боится пожаловаться, ибо видит, что вор сильнее начальства... Десятки тысяч людей забиты ворами насмерть. Сотни тысяч людей, побывавших в заключении, растлены воровской идеологией и перестали быть людьми. Лагерь -- отрицательная школа жизни... Там много такого, что человек не должен знать, не должен видеть, а если видел, -- лучше ему умереть".
      
       Другой Колымский узник, - поэт и прозаик Анатолий Жигулин, в своей пронзительной книге "Черные камни" ("Книжная палата". - М., 1989) предельно откровенно, не щадя порой и самого себя, рассказал о судьбе совсем юных идеалистов, мечтавших построить коммунизм на всей земле. За это, по предательскому доносу, они получили по десять лет лагерей как антисоветчики и фашисты!
       Интересно свидетельство писателя об отношении заключенных, осужденных по самым разным статьям, к творчеству Сергея Есенина. "Самые разные люди - бывшие бандиты и воры, и бывшие офицеры, инженеры, и бывшие колхозники, рабочие - слушали стихи Есенина (которые во множестве помнил наизусть Анатолий - О.Я) с огромным удивлением и радостью. Некоторые порою смахивали с глаз слезы".
       Анатолия Жигулина я видела в той же программе "Старой квартиры", в которой участвовал уже упомянутый мой коллега по институту информации Николай Григорьевич. Писатель производил впечатление человека очень больного. И вскоре (2000 г.) пришла весть о его кончине.
       Я сознательно не ссылаюсь на А.И.Солженицына -- его исследование ГУЛАГа хорошо известно.
       Так выглядит этот страшный мир, увиденный глазами писателей-заключенных.
       А вот что пишет писатель С. Довлатов, отслуживший по призыву в армию лагерным надзирателем: "Напомню вам, что лагерь является типично советским учреждением. И не только по своему административно-хозяйственному устройству... Лагерь -- учреждение советское -- по духу... Рядовой уголовник, как правило, вполне лояльный советский гражданин. В этом смысле чрезвычайно показательно лагерное творчество. В лагере без нажима и принуждения торжествует метод социалистического реализма... Советская тюрьма -- одна из бесчисленных разновидностей тирании. Одна из форм тотального всеобъемлющего насилия. Но есть красота и в лагерной жизни... По-моему, одно из восхитительных ее украшений -- язык. Лагерный язык -- затейлив, картинно живописен и щеголеват. Речь бывалого лагерника заменяет ему все привычные гражданские украшения. А именно: причёску, заграничный костюм, ботинки, галстук и очки". И еще очень важное свидетельство изнутри этого мира: "По обе стороны запретки расстилался единый и бездушный мир. Мы говорили на одном приблатненном языке. Распевали одинаковые сентиментальные песни (выделено мною - О.Я.). Претерпевали одни и те же лишения. Мы даже выглядели одинаково... Мы были очень похожи и даже взаимозаменяемы. Почти любой заключенный годился на роль охранника. Почти любой надзиратель заслуживал тюрьмы".
      
       Наиболее известная песня, с которой у большинства ассоциируется само понятие "блатная", -- это, конечно, "Мурка". Вариантов ее -- множество, как это обычно бывает с песнями, возраст которых перевалил за "пенсионный" (а сложена она была в 20-е годы). Утверждают, что полный текст состоит из 36 куплетов, но наиболее известный в советское время содержал всего 5, и в таком виде песня была опубликована в первых сборниках "Гавани". После исполнения ее в одной из программ известным джазистом А.Козловым (его интерпретация встретила, кстати, неоднозначную реакцию телезрителей; мне лично она не понравилась категорически) посыпались письма с дополнениями, уточнениями и историями, в которых назывались, якобы доподлинные, прототипы Мурки. Среди них -- очерк В.Шамбарова "Муркина республика", опубликованный в общероссийской газете "Опасная ставка", N 1 за 2000 год. Сокращенный пересказ этого материала приведен ниже.
       При царе за Байкалом и на Дальнем Востоке располагались главные каторжные пункты -- Шилка, Нерчинск, Акатуй и др. Политических, кстати, было мало, каторгу получали, в основном, самые опасные уголовные преступники. После февральской революции вся эта масса хлынула на волю. В результате Октябрьского переворота, в Забайкалье началась своя война. Противостоять большевикам попытался комиссар Временного правительства Г.Семенов. Фронт против Семенова возглавил С.Лазо, имевший два полка. Один -- казачий, на базе распропагандированного 1-го Аргунского полка, второй состоял из уголовников. А начальником штаба Лазо и его заместителем по работе с блатными стала 19-летняя Нина Павловна Лебедева-Кияшко. Приемная дочь военного губернатора Забайкалья, она получила прекрасное воспитание и образование, но, увлекшись революцией, как-то органически вписалась в ее уголовную струю. Урки знали Нину под кличкой "Маруся", трансформировавшейся в песенную Мурку.
       Маруся-Мурка, Ниночка Лебедева, катастрофическую зиму 18-19 годов провела в Благовещенске, в подполье, возглавляя агиторготдел Военно-революционного штаба партизанских отрядов и революционных организаций. В январе 20-го года часть партизан под командованием Лазо двинулась на Владивосток. Остальные, самые дикие и отпетые, пошли "освобождать" низовья Амура. Поход сопровождался зверствами, чрезвычайными даже по меркам гражданской войны. Что касается Нины, то она отличилась в боях, форсила под пулями, убивала тоже задорно, с огоньком. До грабежей она не опускалась, братва и так несла ей все, что казалось достойным начальницы. Бандитские налеты коснулись и домов, в которых жили японцы, и их последующая жестокая расправа с С.Лазо была следствием действий "Приамурских партизан", руководящая верхушка которых, в свою очередь, была отдана под суд и расстреляна в июле 1920 года. Ну, а рядовые уркаганы в большинстве своем растворились в партизанских отрядах, перешедших под контроль ДВР. При последующих наступлениях Красной Армии, кровопролитных сражениях за Волочаевку и Спасск партизан преднамеренно гнали на самые опасные участки, так что погибла и не казненная "братва". Выжили только те, кто предался прежнему ремеслу. Попав в Одессу, "банда из Амура" составила достойную конкуренцию местным налетчикам, отчего и была воспета вместе с Муркой.
       Продолжение темы обнаружилось в письме А.И.Взводновой из Ленинградской обл. Она пишет: "Обстоятельства сложились так, что я 14 лет провела в детских домах... Брат мой, тоже детдомовец, в 1946 году после окончания ремесленного училища был направлен в Молотовск (ныне -- Северодвинск). Здесь он встретил человека, который был участником той самой Одесской банды... Этот человек рассказывал, что это -- чисто Одесская банда (не Амурская, не Ростовская, как сейчас поют), которая возникла стихийно в первые годы Советской власти в Одесских катакомбах, в основном из беспризорников. В песне отражены подлинные события тех времен. Называлась эта банда -- "Приаморье", но потом буква "О" трансформировалась в "У"".
       Нам представляется, что ближе к исторической правде все же Дальневосточное происхождение Мурки, поскольку в версию с беспризорниками не укладывается то, что девушка имела революционно-чекистское прошлое.
       Из всего имеющегося изобилия песен об этом персонаже мы попытались "синтезировать" наиболее полный и логически выстроенный вариант.
      
       Прибыла в Одессу банда из Амура.
       В банде были бывшие зека.
       Банда занималась темными делами,
       И за ней следила Губчека.
      
       Тишина в Одессе, только ветер свищет,
       А у моря созван был совет -
       Это уркаганы, жулики, блатные
       Выбирали свой авторитет.
      
       В банде была баба, звали ее Мурка,
       Сильная и ловкая была.
       Даже злые урки - все боялись Мурки,
       Воровскую жизнь она вела.
      
       Урки ее знали, урки ей гордились,
       С ними она ела и пила,
       С ними воровала, с ними и гуляла,
       И для них своей она была.
      
       До поры, до время ЧК ее не знала,
       Нравилося Мурке воровать.
       Такое вдруг случилось, - с агентом загуляла,
       Стала потихоньку выдавать.
      
       Вот пошли провалы, начались облавы,
       Много стало наших пропадать.
       Как узнать наверно, кто же стал шестеркой,
       Чтобы за измену покарать?
      
       Кто чего узнает, кто чего услышит,
       То тогда не следует зевать:
       Нож ли, пистолет ли все одно сгодятся,
       Чтобы смерти ей не избежать.
      
       Раз мы шли на дело, выпить захотели
       И зашли в фартовый ресторан.
       Там сидела Мурка в кожаной тужурке,
       Из-под клифта виден был наган.
      
       Чтоб не сшухариться, мы решили смыться,
       Но за это Мурке отомстить.
       В темном переулке встретятся два урки, --
       Одному из них уже не жить.
      
       Шел раз парень Лешка, выпивши немножко,
       И заметил Мурку вдалеке.
       Быстро подбегает, под руку хватает,
       Говорит: "Хочу наедине!
      
       Здравствуй, моя Мурка, здравствуй дорогая,
       Здравствуй, моя Мурка, и прощай!
       Ты зашухарила всю малину нашу,
       А теперь расплату получай.
      
       Разве тебе, Мурка, было плохо с нами?
       Или не хватало барахла?
       Что тебя заставило связаться с легашами
       И пойти работать в Губчека?
      
       Ты у нас носила платье из "Торгсина",
       Лаковые туфли на большом.
       А теперь ты носишь рваные галоши,
       Но зато гуляешь с легашом".
      
       В темном переулке крик раздался гулкий,
       Нож сверкнул при свете фонаря,
       Волосы взметнулись, и она упала,
       Только тихо шепчет про себя:
      
       "Разве в самом деле было плохо с вами,
       Не хватало форсу, барахла?
       Что ж меня заставило связаться с легашами
       И пойти работать в Губчека?"
      
       И лежишь ты, Мурка, в кожаной тужурке,
       В голубые смотришь небеса...
       Ты теперь не встанешь, шухер не поднимешь
       И не будешь капать никогда.
      
       Мурку хоронили как близкую, родную,
       Красный гроб качался над толпой...
       Разве ты не видишь, разве ты не слышишь,
       Как чекисты плачут над тобой?
      
       Тишина такая, только гром оркестра
       Тишину немую нарушал.
       Красный гроб с цветами тихо опускался
       И с собою Мурку забирал.
      
       Думается, этот текст ярко демонстрирует то обстоятельство, что песни узников считают легковесными те, кто на самом деле их не знает.
       Известно множество переделок "Мурки", в частности, еврейский вариант "Раз мы шли на дело - я и Рабинович", который в гавани исполнял бывший заключенный, еврей. А композитор Алексей Журбин спел "Мурку" на английском языке.
       Одна из самых рискованных переделок была посвящена "Челюскинской" эпопее. К сожалению, в памяти телезрителя сохранился только небольшой отрывок:
      
       Здравствуй, Ляпидевский, здравствуй, Леваневский!
       Здравствуйте, "челюскинцы", шпана!
       Вы зашухарили пароход "Челюскин",
       А теперь дают вам ордена!
      
       Известный писатель, один из зачинателей "Гавани", Валентин Берестов придумал на этот мотив детскую песенку про "кошечку-кошурку", которую незадолго до изгнания программы спела в телеэфире его взрослая дочь.
       Есть еще вариант этой песни, который почему-то особенно пришелся по душе некоторым эстрадным исполнителям, с нелепым, совершенно не согласующимся с трагическим содержанием, припевом:
      
       Мурка, ты мой Муреночек,
       Мурка, ты мой котеночек,
       Мурка, Маруся Климова,
       Прости любимого!
      
       Постоянный автор "МК" Лев Колодный выразил свое отношение к блатному фольклору, процитировав знаменитого лингвиста академика Ивана Александровича Бодуэна де Куртене: "блатной мир заслуживает не столько презрения, сколько сострадания и прощального понимания".
       Более того, около 35-ти лет назад в Тель-Авиве была защищена диссертация на тему: "Современные русские тюремные песни как исторический источник" (Сообщил А.Фейгенсон). Собирая и анализируя такие песни, мы могли в полной мере убедиться, что для нашей страны это действительно так.
      
       Долгое время дискуссионным был вопрос: запрещались ли "Гаванские" песни? Ответ мы почерпнули из зрительской почты.
       Вот какую романтическую и вместе с тем грустную историю рассказали выпускники 1953 года школы N 1 города Куса Челябинской обл. Еще учась в 5-6 классах, они услышали песню "В нашу гавань заходили корабли", которую азартно распевали. В результате был разбор на комсомольском собрании, а команда "ушла в подполье". Оборудовали "Таверну" на берегу городского пруда в зимней раздевалке катка, где назначали "явки", пели песни, а слово "Гавань" стало "паролем" компании. История повторилась через поколение. У сына одной из бывших "подпольщиц" нашли альбом с теми же крамольными песнями, за что мать была вызвана в школу. Она пыталась доказать ретивым блюстителям нравственности, что никто из ее друзей, певших в юности такие песни, не пошел по плохой дорожке, напротив, среди них есть учителя, врачи, военные, доктора наук и т.д.
       Вообще, наиболее жесткая и неприкрытая борьба с подобными песнями велась именно в школьной среде, особенно в пионерлагерях, где все были на виду. Елена Шварцман (Израиль) вспоминает: "Найдя у меня в тетрадке песню о дочери капитана Джаней, учительница гневно кричала и даже вызвала маму в школу. Я, конечно, в свои 8 или 9 лет не могла понять, что было плохого в рассказе об этой трагедии, который поразил меня в самое сердце. Как сейчас вижу, растерянное мамино лицо, которая сама не понимала, как мне все разъяснить. Она только повторяла, что там поется про вино, а детям про это - нельзя".
       Вполне вероятно, что особенно яростно искоренялись песни, в которых можно было усмотреть "тлетворное влияние запада". Понимая это, дети пускались на хитрости. Так, вспоминает телезритель, при подготовке к смотру художественной самодеятельности в пионерлагере в программе было записано: "Песня о тяжелом положении негритянского народа в США", что возражений не вызвало. Когда же оказалось, что это песенка о несчастной любви негра Джека к белой девушки Нелли, разразился скандал с разборками.
       Другой случай пионерлагерных репрессий описала москвичка С.П.Буровцева. В этом лагере ежесменно проводился конкурс на лучшее исполнение какой-либо песни. Отряд, в котором была наша героиня, решил петь песню "На корабле матросы ходят хмуро". Начальник лагеря (она же парторг) исполнять ее запретила. Тогда отряд в знак протеста отказался участвовать в конкурсе. Мало того, все известные этим пионерам дворовые песни, они переписали в тетради, нарисовали иллюстрации и разложили в пионерской комнате. Дети были в восторге. Зато взрослые -- наоборот. Зачинщицу (автора письма) сняли с председателей совета лагеря, а двоих вожатых уволили.
       Одним словом, запреты, несомненно, были. Например, С.П.Савченко из Львова пишет: "Многое из вашего репертуара запрещалось и каралось... Но были мы смелы и упрямы, поэтому и победили: и "Мурку", и "На Дерибасовской" потихоньку пели". О конкретных методах борьбы с нежелательным репертуаром рассказал В.В.Милеев из Костромы: "Дело в том, что мой отец служил начальником поселкового отдела милиции в Воркуте. В то время усиленно боролись с неофициально переписанными песнями В.Высоцкого. Проводились рейды по изъятию магнитных пленок. Поздно вечером (чтобы не слышали соседи) эти записи с удовольствием прослушивал папа и я, конечно, тоже". Как всегда, нелепые запреты дают результат в точности обратный желаемому!
       Справедливости ради, надо сказать, что вся эта вакханалия запретов и разборов "по пионерско-комсомольской" линии развернулась особенно широко в 50-е годы. В 1925?1926 годах, как повествует об этом бесценный свидетель эпохи А.Рыбаков, нравы были куда более свободные: "В школе по рукам ходило напечатанное на ротаторе "Завещание Ленина". На мотив частушки "Добрый вечер, тетя Хая, вам посылка из Китая" (сочиненной будто бы Карлом Радеком - О.Я.) мы распевали: "Добрый вечер, дядя Сталин, очень груб ты, не лоялен. Ленинское завещанье спрятал в боковом кармане". И еще, на мотив "Аллаверды": "Шутить не любит Джугашвили, секим башка, секим башка! Шутить не любит Джугашвили, ему хвала, ему хвала!"" Как они угадали, эти озорные послереволюционные дети, чем станет в будущем Сталин-Джугашвили?!
       А, рассказывая в романе "Прах и пепел" историю исполнения Л.Утесовым на банкете в Кремле в присутствии Сталина (1937 год!) песни "С Одесского кичмана", Анатолий Рыбаков не подвергает сомнению тот факт, что эта песня, как и другие, формально не "освященные" цензурой, была запрещена. Кстати, в показанном на телевидении фильме о Леониде Утесове этот эпизод описан иначе, чем у А. Рыбакова.
       Самое любопытное в обсуждаемой теме то, что по-настоящему антисоветских, диссидентских песен в нашей почте, как говорится, "раз-два и обчелся". И это несмотря на то, что, как утверждает К.Т.Кругляков из Белгорода, в годы ранней советской власти почти все были своего рода диссидентами. Но одну песню я хочу показать. Она не диссидентская - антисоветская. И очень страшная.
      
       Жестокий закон
      
       Жестокий закон для народа создали,
    Настроили тюрем, кругом лагеря,
    И тысячи тысяч этапами гнали
    Туда, где в безмолвии стынет земля.
      
       В жару и в мороз котлованы долбили,
       Спускалися в шахту, валили тайгу,
       И в карцерах душных нас насмерть морили,
       А трупы бросали на вечном снегу.
      
       Поймав беглеца, самосудом судили,
    Кололи штыками и били в лицо.
    Истерзанных нам на показ выводили,
    Чтоб не было впредь в лагерях беглецов.
      
       И кто испытал эти страшные муки,
    Тот проклял октябрь и Советскую власть,
    Тот молча ломал себе ноги и руки,
    Чтоб хоть в лазарет ненадолго попасть.
      
       А годы пройдут, и ты выйдешь на волю,
    Но близких и милых уже не найдешь,
    И ты проклянешь свою горькую долю,
    За то, что в Советском Союзе живешь.
      
       Многие считают, что в наше время песенный фольклор уже не пополняется новыми произведениями. Я думаю, что это не так. В почте масса песен "самодеятельных", сочиняемых как на известные мелодии, так и на оригинальные, часто с нотами. И по духу они вполне "гаванские". Но только благодаря "Гавани" они доходят до народа, поскольку и туризм почти умер, и традиция застольного пения почти умерла. Приведу два примера.
      
       Тюбик
       В.Третьяков
      
       Я повстречала его весною.
       Он был художник, почти известный.
       Мы целовались с ним под сосною,
       И он женился, - поскольку честный.
      
       Он пил немного, он был не грубым.
       Такое счастье, девки, лишь раз бывает.
       Одно смущало: почистит зубы,
       И вечно тюбик не закрывает.
      
       Ну, я внимания сперва не обращала --
       Такой мужчина мне небом даден!
       И все по-бабьи ему прощала
       Все, даже тюбик, будь он неладен.
      
       А он, рисуя, впадал в нирвану:
       То вдруг обнимет - люблю, говорит, и баста!
       То вдруг, проказник, затащит в ванну,
       А там: там открыта зубная паста.
      
       А я, как дура, носки стирала.
       В супы ложила бульонный кубик
       И все просила, все умоляла:
       "Почистил зубы -- закрой, блин, тюбик!"
      
       А он, скотина, ну как нарочно:
       "Все это, Глаша, -- говорит, -- второстепенно".
       Скажите, девки, ну разве можно
       Любить и гадить одновременно?
      
       И я с досады ушла к соседу
       Ведь у соседа вставная челюсть,
       На полке тюбик от "Блендамеду"
       Лежит, закрытый, какая прелесть!
      
       Песня прозвучала сначала в авторском исполнении, а потом ее удачно спела телеведущая Юлианна Шахова, которой она даже больше подошла, поскольку поется от женского лица.
       Вторая песня - на мелодию известной дореволюционной песни "Вечер был, сверкали звезды".
      
       Малютка
      
       Вечер был, сверкали звезды,
       На дворе мороз крепчал.
       Брел по улице малютка,
       Посинел и весь дрожал.
      
       Нет пальто, пиджак короткий.
       Воет вьюга, клонит в сон...
       Вдруг встречается сиротке
       Красный воин Гершензон.
      
       Он подходит к оборванцу:
       "Как зовут? Который год?"
       "Митрофан Полупортянцев" -
       Гершензону шепчет тот.
      
       Гершензон шинель снимает,
       Одевает паренька,
       И немедля доставляет
       В детколонию ЧК.
      
       Вечер был, пурга кружила,
       Птицы стыли на лету...
       Эта сцена завершилась
       В восемнадцатом году.
      
       Вечер был, сверкали звезды,
       Шел уже тридцатый год...
       Шел по улице морозной
       На дискуссии народ.
      
       Три часа Полупортянцев,
       В духе классовых начал,
       При поддержке двух засранцев
       Гершензона обличал.
      
       Он по разным, по вопросам
       Оступался, Гершензон,
       И давно троцкистским носом
       Фракционно шмыгал он.
      
       Мол, терпеть не гоже хама,
       И в зазнайстве уличен,
       И, почти, как сам Плеханов,
       Он начитан и учен.
      
       За поджоги он в ответе,
       В саботажах виноват,
       И вообще по всей анкете
       Меньшевиствующий гад.
      
       Вечер был. Из зоны в зону
       Караульные посты
       Гнали стадо гершензонов
       Где-то возле Воркуты.
      
       Вдруг во тьме сирены взвыли,
       Стаду крикнули: "Ложись!"
       По дороге в туче пыли
       Две машины пронеслись.
      
       Долетел до оборванцев
       Дорогой одеколон.
       Это был Полупортянцев,
       По делам поехал он.
      
       Вечер был, темнели скверы,
       На дворе туман и слизь...
       Два седых пенсионера
       У подъезда обнялись.
      
       "Помнишь, друг, как мы сражались,
       Обнимала нас гроза?
       Как сквозь дым нам улыбались
       Нашей девушки глаза?
      
       Как в атаку шли с тобою,
       Как одна нас ела вошь?...
       Разве видела такое
       Эта, сволочь, молодежь?"
      
       Расшифровка фонограммы Э.Ю.Соловьева
      
       Вообще, народная песня - это нечто большее, чем некий малый жанр, годный лишь для украшения застолий. Это -- душа народа. Не случайно, многие писатели обращаются к песне, характеризуя те или иные моменты истории страны, или, стремясь полнее раскрыть характеры своих героев. К песне обращались Тургенев и Толстой, Астафьев и Шукшин, Рыбаков и Шаламов, Улицкая и Рубина.
       Недавно, перечитывая роман Ф.М. Достоевского "Братья Карамазовы", наткнулась на такую песенку:
      
       Барин девушек пытал,
       Девки любят али нет?
       Барин будет больно бить,
       А его не полюбить.
      
       Цыган девушек пытал,
       Девки любят али нет?
       Цыган будет воровать,
       А я буду горевать.
      
       Солдат девушек пытал,
       Девки любят али нет?
       Солдат будет ранец несть,
       А я за ним...тресть
       (Тут следовал самый нецензурный стишок)
      
       Купчик девушек пытал,
       Девки любят али нет?
       Купчик будет торговать,
       А я буду царевать.
      
       Роман написан в 1890 году. А вот что стало с песней через 100 лет.
      

    Мама, я жулика люблю!

      
       Фраер топает за мной,
       А мне нравится блатной!
       Мама, я жулика люблю!
       Жулик будет воровать,
       А я буду продавать.
       Мама, я жулика люблю!
      
       Менты ходят, жулик спит,
       А моё сердце так болит.
       Мама, я жулика люблю!
       Жулик будет воровать,
       А я буду продавать.
       Мама, я жулика люблю!
      
       Где блатные, там и я.
       Все блатные - боль моя.
       Мама, я жулика люблю!
       Жулик будет воровать,
       А я буду продавать.
       Мама, я жулика люблю!
      
       Жулик ходит в кандалах,
       А я с фраером в шелках.
       Мама, я жулика люблю!
       Жулик будет воровать,
       А я буду продавать.
       Мама, я жулика, люблю!
      
       Фраер будет мой страдать,
       А я буду пропивать.
       Мама, я жулика люблю!
       Жулик будет воровать,
       А я буду продавать.
       Мама, я жулика люблю!
      
       Вариант
      
       Мама, я летчика люблю,
       Мама, я за летчика пойду.
       Он летает выше крыши,
       Получает больше тыщи,
       Вот за это я его люблю!
      
       Мама, я повара люблю,
       Мама я за повара пойду.
       Повар делает котлеты,
       Оливье и винегреты,
       Вот за это я его люблю!
      
       Мама, я доктора люблю,
       Мама, я за доктора пойду.
       Доктор делает аборты,
       Посылает на курорты,
       Вот за это я его люблю!
      
       Мама, я жулика люблю,
       Мама, я за жулика пойду,
       Жулик будет воровать,
       А я буду продавать,
       Вот за это я его люблю!
      
       Современные писатели упоминают в своих произведениях не только широко известные русские народные или авторские песни, но и те, которые мы называем "гаванскими".
       Особенно большое место занимает цитирование таких песен в замечательной книге безвременно погибшего от рук бандитов А.Чудакова "Ложится мгла на старые ступени". В частности, приводится такой эпизод: "Однажды на банкете он (герой романа - О.Я.) поразил коллег знанием текстов. Больше всех удивлялась подвыпившая старая стукачка Мария Сергеевна: "...Откуда вы эти песни знаете? Ведь в глубине души, сознайтесь, вы антисоветчик!" И сама весело засмеялась удачной шутке. Эту фразу она произнесла вскоре и на парткоме, утверждавшем кандидатуры на очередной съезд славистов..., и Антона не пустили... Его не выпустили никуда ни разу, хотя приглашений было много". Это продолжалось до самой перестройки. Примеров гонений за песни, хотя и не таких серьезных, в нашей почте было немало. К этому же ряду можно отнести и мой конфликт с руководителем практики в Тимирязевке, описанный выше.
       Дочитав книгу А. Чудакова до конца, я поразилась множеству совпадений описываемых в ней событий с моей биографией. Герой - выходец из семьи агронома, химика, биолога. Упоминаются Лысенко и Вавилов, естественно, с соответствующими характеристиками. Прадед - протоиерей кафедрального собора в Горьком. Прапрадед моего внука был протоиереем в Н.Новгороде. Упомянуты фамилии Эрьзи и Мессинга. Герой не чужд поэтических дерзаний. Много говорится о жадной тяге к разным знаниям в отрочестве и юности. Есть эпизод со стенгазетой, которую поспешили снять сами авторы во избежание неприятностей. Даже такая мелкая бытовая деталь - переворачивание истершихся воротничков мужских рубашек на другую сторону - мне знакома по собственному опыту! О песнях я уже упомянула. Хочу еще добавить, что его, как и меня, подмывало редактировать некоторые, уж слишком корявые, тексты песен.
       Я вижу причину совпадений в том, что мы принадлежим к поколению, которое принято называть шестидесятниками. Один из забытых теперь писателей А.Ковнер назвал 60-е "медовым месяцем прогресса". В последние годы наименование "шестидесятник" приобрело несколько уничижительный оттенок. Об этом написал, например, А.Бовин в книге "Из дневника": "Ныне модно кидать камни в тех, кого называют шестидесятниками... Нам не повезло. Мы были ещё слишком молоды, когда случился ХХ съезд партии. Мы были уже слишком старыми, когда началась перестройка... Теперь нам осталось писать мемуары. Чтобы наши дети и наши внуки лучше поняли наше время, а значит - и нас".
       Но в ранней юности я, например, уже осознавала, что самая активная часть моей жизни придется на 60-е годы, и многого ждала от этого. Дело в том, что в школе немало внимания уделялось шестидесятникам XIX в. Была популярна книга "Когорта славных", состоящая из беллетризованных биографий Александра, Владимира, Максима и Софьи Ковалевских и других знаменитых деятелей науки и культуры того периода. Я этой книгой просто зачитывалась даже на уроках, поместив ее под крышку парты, и, всматриваясь в строчки через щель.
      
       Именно наше поколение оказалось своего рода тиглем, в котором переплавились черты прошлого и будущего. Не случайно из полученного сплава выковались барды, художники-авангардисты, реформаторы театра и кино, крупные ученые.
       Если семья не вносила дисгармонию в душевный настрой, как это и было в моем случае, вырастали вполне законопослушные, а главное, идейно твердые граждане, сохраняющие критический взгляд на многое. Большую роль играла чрезвычайная скудость информации о внешнем мире.
       Именно в связи с этим воскликнул О. Мандельштам: "Но люблю мою бедную землю оттого, что иной не видал".
       Те, кто утверждают, что нельзя было искренне верить в победу коммунизма в то время, когда происходило массовое истребление собственного народа, глубоко заблуждаются. Не сразу пришло понимание, что с родиной не все в порядке. Первыми осознали это граждане, которых стали называть диссидентами и правозащитниками. Государство усмотрело в них (и правильно!) опасность для себя и жестоко подавляло.
       В "воспитании чувств" очень большую роль играло чтение. Оно формировало разносторонне эрудированных, но чрезмерно романтизированных людей.
       У многих девчонок, в том числе у меня, были заветные блокноты, в которые мы выписывали цитаты из прочитанного, отвечающие нашим мыслям и чувствам. Просматривая недавно такой блокнот, начатый в 7-м классе, я подумала, что это - некоторым образом исторический документ, дающий довольно ясное представление о том, как формировались будущие шестидесятники.
      
       О моральных ценностях.
      
       Конечно, Н.Островский: "Самое дорогое у человека - это жизнь..."
      
       "Лучше смерть, но смерть со славой, чем постыдной жизнью жить!"
       Ш.Руставели.
      
       "Ложь возникает там, где появляется принуждение. Она - горький плод насилия".
       К.Федин.
      
       "Когда сомневаешься, говори правду".
       М.Твен.
      
       "Берегите слезы ваших детей, дабы они могли проливать их на ваших могилах".
       Пифагор.
      
       "Все, что служит самому себе, -- дурно, будь то религия, наука, литература, искусство, политика".
       Д.Олдридж.
      
       "Крикливый героизм - фальшь: это - один из отвратительных видов карьеризма. Подлинный героизм невидим, потому что скромен: он - стыдлив. Героизм - это вдохновение".
       Ф.Гладков.
      
       "Моралист - это тот, кто приходит к добру путем размышлений и жертв, а добродетельный человек добр по своей природе...Из всех людей моралисты самые опасные и самые никчемные, потому что они жертвы своей же собственной доброты. В доброте моралиста есть что-то неестественное...В политике она приводит моралиста к убийству, в религии - к лицемерию".
       Д.Олдридж.
      
       "Каждый человек - луна и имеет свою темную сторону, которую никому не показывает".
       М.Твен.
      
       "Тщеславие есть чувство самое несообразное с истинной горестью, и вместе с тем это чувство так крепко привязано к натуре человека, что очень редко даже сильное горе изгоняет его".
       Л.Толстой.
      
       "Человек без самолюбия ничтожен, самолюбие - архимедов рычаг, которым землю с места сдвинуть можно, но в то же время тот только заслуживает название человека, кто умеет овладеть своим самолюбием, кто свою личность приносит в жертву общему благу".
       И.Тургенев.
      
       "Бороться и искать, найти и не сдаваться!"
       В.Каверин.
      
       "Человек - это дробь. Числитель ее - это достоинство человека, знаменатель - мнение о самом себе".
       Л.Толстой.
      
       "Вот люди! Все они таковы: знают заранее все дурные стороны поступка, помогают, советуют, даже одобряют его, видя невозможность другого средства, - а потом умывают руки и отворачиваются с негодованием от того, кто имел смелость взять на себя всю тягость ответственности. Все они таковы, даже самые добрые, самые умные!"
       М.Лермонтов.
      
       "В жизни всегда встречаются натуры интеллектуальные и эмоциональные - личности рассуждающие и личности чувствующие. Из числа первых выходят люди действия - полководцы и государственные деятели, из числа вторых - поэты и мечтатели, служители искусства".
       Т.Драйзер.
      
       "Красота есть функция труда и питания".
       А.Макаренко.
      
       "...нужно: 1)трудиться, трудиться и избегать праздности, чтобы быть готовым переносить труд впоследствии; 2)очень много читать; 3)быть относительно себя как можно скромнее, т.е., сознавая себя не дураком, не вообразить уже по этому самому, что все остальные дураки...вообще приготовляться быть хорошим человеком, а не гением, для которого закон не писан; 4)не увлекаться желанием нравиться и пленять; в отношениях с товарищами быть не слишком гордым, но и не заискивающим их дружбы; с теми же, которые тебя не любят или обращаются небрежно, воздавать им тою же монетою, но не доводить себя до сентиментальных ссор со столь же чувствительными примирениями; 5)не смущаться неудачами... все это в сравнении с тем, что будет в жизни..., совершеннейшие пустяки...6)но главное, главное - много не воображать про себя и готовить себя к участи обыкновенного смертного..."
       П.Чайковский
       (из письма младшему брату).
      
       "Домашний уют - это драгоценный цветок, и нет в мире ничего более нежного, более тонкого, более способствующего появлению стойких нравственных правил у людей, с колыбели привыкших к нему".
       Т.Драйзер.
      
       "Оглянись же и ты, юноша, мой друг, оглянись, как я, и скажи, кого ты обижал в жизни больше, чем мать свою? Не от меня ли, не от тебя ли, не от него, не от наших ли неудач, ошибок и не от нашего ли горя седеют наши матери? А ведь придет час, когда мучительным упреком сердцу обернется все это у материнской могилы".
       А.Фадеев.
      
       "Из всех сокровищ мира наибольшее - юность".
       Г.Сенкевич.
      
       "Человек проходит сквозь муку, как сталь сквозь огонь, и тогда становится человеком. А мы сначала надели красные галстуки, потом комсомольские значки. Очень просто. И стали мечтать о жизни. И так мы о ней сыто мечтали, что даже вспомнить стыдно".
       Б.Горбатов.
      
       О дружбе
      
       "Дружба между юношами имеет всю горячность любви и весь ее характер: та же застенчивая боязнь касаться словом своих чувств, то же недоверие к себе, безусловная преданность, та же мучительная тоска разлуки..."
       А.Герцен.
      
       "Лучшие друзья - это люди, которые не любят говорить и умеют понятно молчать. Но эти так редки".
       М.Горький.
      
       "Дружба! Сколько людей на свете произносят это слово, подразумевая под ним приятную беседу за бутылкой вина и снисхождение к слабостям друг друга. А какое отношение это имеет к дружбе?"
       А.Фадеев.
      
       "Фальшивых людей опаснее иметь друзьями, чем врагами".
      
       Ж.-Ж.Руссо.
      
      
       О науке
      
       "Великие достижения науки часто начинаются с предубеждения, с идеи, возникающей не на основах науки, а в самой голове ученого, с его смелого единичного мнения, прямо противоположного господствующему суеверному вздору эпохи".
      
       Поль де Крюи.
      
       "Человек науки несет большую ответственность, чем прочие люди, потому что его работа дает ему лучше понимание объективного мира. Если он не может понять, что судьба человечества стала в науке решающим фактором, тогда он не имеет права быть ученым".
       Д.Олдридж.
      
       "Надо быть и одаренным, и прилежным к науке, ибо ни дарование без науки, ни наука без дарования не в состоянии создать совершенного художника. Он должен быть человеком грамотным, умелым рисовальщиком, изучить геометрию, всесторонне знать историю, внимательно слушать философов, быть знакомым с музыкой, иметь понятие о медицине, знать решения юристов и обладать сведениями в астрономии и в небесных законах".
       Витрувий (римский
       архитектор I в.н.э.).
      
      
       О любви
      
       "Близость лиц - факт психологический, легко любить не за что и очень трудно любить за что-нибудь. Людские отношения, кроме деловых, основанные на чем-нибудь вне вольного сочувствия, поверхностны, разрушаются или разрушают".
      
       А.Герцен.
      
       "Любить истинно может только вполне созревшая душа".
      
       В.Белинский.
      
       "Никакие другие ласки не дают такой неги, как взгляд. Все остальное, что есть в любви, -- все не так нежно, как эта нега".
       Н.Чернышевский.
      
       "...И мы будем говорить молодым: погоди. Не женись еще. Не ошибись, птенец. Не целуй прежде, чем станет горячим сердце... А ты будь гордой, девочка... Не давай целовать себя на всех перекрестках - звезды увидят! Требуй, чтобы тебя берегли, чтобы любили крепко и верно. Тогда не будет детей без отцов, брошенных жен, одиночества..."
       Л.Ошанин.
      
       Не обошлось, конечно, без цитат из Ленина, Сталина и даже Маленкова! В тот же блокнот выписывала встретившиеся новые слова, а потом добавляла расшифровки, если находила их в словарях и энциклопедии во время походов в библиотеку. Для этих походов составляла памятки, что читать. Например: Ч.Дарвин "Вокруг света на корабле "Бигль"", М.Сеченов "Рефлексы головного мозга", Ч.Диккенс "Записки Пиквикского клуба", К.Станиславский "Моя жизнь в искусстве", что-нибудь о разных религиях (особенно христианстве), их сути и истории.
       Довольно много в блокноте стихов С.Есенина. Спустя годы, разбирая юношеские тетради, присланные в редакцию программы "В нашу гавань заходили корабли", я обнаружила, что еще в 1930-е поэт был очень популярен у молодежи и всегда полузапрещен.
       Наткнулась я в блокнотике за 7-й класс на заметки, свидетельствующие о том, что уже тогда были у меня мысли о написании чего-то автобиографического. Потребовалось 60 лет (вся жизнь!), чтобы это осуществилось.
      
       Причуды памяти опять далеко увели меня от темы этой главы. Итак.
       Радоваться возвращению на ТВ пришлось недолго. Канал ТВ-6 преобразовали в ТВС, а последний вырубили из эфира без предварительного предупреждения, прямо на полуслове (это была родственная "Гавани" программа В.Соловьева). Мне пришлось бы совсем туго (в моральном плане), если бы не работа над второй книгой в соавторстве с Э. Успенским, Э. Филиной и А. Морозовым.
       А вскоре к этому добавилось еще одно, очень увлекшее меня занятие. Напомню имя Лидии Константиновны, с которой я сдружилась на почве общественной деятельности в институте информации. Ее ближайшая подруга с самого детства - Марианна Колосова, родная сестра известнейшего кинорежиссера Сергея Колосова, зачинателя отечественного многосерийного кино. В то время он задумал написать книгу воспоминаний вместе со своей женой, блистательной Людмилой Касаткиной. Но у него крайне неразборчивый мелкий почерк, и привлеченная для компьютерного набора машинистка вскоре отказалась выполнять эту работу. С Марианной мы несколько раз встречались у Лидии Константиновны, и сестра режиссера попросила Лиду поговорить со мной: не соглашусь ли я помочь.
       Так я оказалась в гостеприимном доме Колосова-Касаткиной. По моему предложению, работа проходила так: С.Н. наговаривал на диктофон очередную главу, я забирала кассету домой и печатала расшифровку записи на обычной машинке. Пригодился и мой редакторский опыт. Затем отвозила готовую часть рукописи авторам и забирала следующую кассету. Полностью готовый текст с авторской правкой я набрала уже на компьютере, перевела на дискеты, которые и были затем доставлены в издательство "Молодая гвардия". Вся работа заняла около года, подарила мне общение с замечательными людьми и оживила в памяти воспоминания, связанные с телевизионным кино.
       В первую очередь, это, конечно, "Вызываем огонь на себя". Недавно был юбилей выхода картины на экран, да и вообще этот первенец многосерийного кино хорошо известен читателям. Но, участвуя в работе над книгой, я узнала интереснейшие подробности, связанные с созданием фильма. Например, то обстоятельство, что его едва не зарубили в самом начале из-за подметного письма полусумасшедшей женщины, и помог распутать эту историю А.Н. Яковлев.
       Но одним из самых первых фильмов С.Н. Колосова были "Наследники" по дипломному спектаклю, поставленному им в Театре армии. Действие происходило в Никитском ботаническом саду. И вот опять на тему "мир тесен": консультантом фильма был отец моего друга Георгия, ответственный работник Минсельхоза!
       Операция "Трест". Недавно прошло в теленовостях сообщение: на 105 году жизни скончался Б.И. Гудзь, старейший чекист. Раньше я бы не обратила на это внимания, но теперь знаю, как много он сделал, чтобы фильм Сергея Николаевича не отклонился от исторической правды.
       Мне приятно сознавать, что постскриптум в тексте заключительной главы, в котором сообщалось о канонизации Вселенским Патриархатом и причислении к лику святых матери Марии (прототипа героини одноименного фильма), ее сына и одного из соратников, появился с моей подачи.
       А мужественное поведение Л.И. Касаткиной на съемках фильма "Помни имя свое", когда на нее напала огромная овчарка, а уже на второй день после операции актриса явилась на съемочную площадку! Было и падение с лошади в "Укрощении строптивой", и отчаянная тревога, когда болели муж и сын, и бойкот русских артистов, приехавших на кинофестиваль в Италию, связанный с известием о гибели корейского самолета, и многое, многое другое. В декабре 2006 года Сергею Николаевичу Колосову исполнилось 85 лет. К сожалению, я не смогла его поздравить лично. Но воспоминания о днях, когда мне удалось посильно помочь великому мастеру, будут со мной всегда. И еще. В этом доме произошло мимолетное знакомство с режиссером Театра Армии Александром Бурдонским, внуком Сталина.
      
       Книга "Судьба на двоих" с теплой дарственной надписью соавторов занимает почетное место в моей домашней библиотеке. Кстати, именно участие в написании мемуаров Касаткиной-Колосова навело меня на мысль систематизировать собственные воспоминания о наиболее заметных вехах моей жизни.
       Через некоторое время С.Н. попросил меня помочь в редактировании и перепечатке сценария его нового фильма по рассказу Н.Тэффи. Эта работа была сделана гораздо быстрее и проще, поскольку в дополнение к стационарному компьютеру у меня уже появился принтер, подаренный старой подругой Ириной.
      
       Когда страна готовилась отметить 60-летие Великой Победы, радиостанция "Эхо Москвы" предложила своим слушателям выступить с личными воспоминаниями о войне. Я позвонила, кратко изложила, о чем буду говорить, мой текст был одобрен и вышел в эфир, правда, в сильно урезанном виде. Это было то самое описание лета в детском саду и последующего отплытия в эвакуацию, которое читателю уже известно. Вообще в результате перемен, произошедших на телевидении, мой интерес к нему сильно упал. Зато очень часто я стала слушать радио "Эхо Москвы", тем более что на эту станцию перешли с ТВ многие любимые журналисты. Однажды я даже выиграла видеокассету. Радиослушателям предложили узнать по голосу известного человека. Я угадала, что это был знаменитый адвокат Анатолий Кучерена, и дозвонилась. Вел передачу сам Алексей Венедиктов, который спросил:
       -- Какой фильм вы хотите?
       -- Такой, чтобы подошел моему 15-летнему внуку.
       -- Ого, какая продвинутая бабушка! - воскликнул главный редактор и назвал подходящий фильм.
      
       Не знаю, насколько уж я "продвинутая", но что люблю я внука "до потери пульса" - это факт! С того самого мига, как приняла на руки принесенный из роддома сверток, перевязанный синей лентой. Сколько прекрасных моментов повторного познания мира подарил он мне! Однажды ранней весной мы с ним, еще дошкольником, отправились в дом отдыха. И там на балкон прилетали не голуби, а дятлы! И даже стучали в окно, требуя корм. Другое яркое впечатление - ледоход на Оке. По черной воде плыли льдины, а на одной из них возвышался фрагмент другой льдины, обточенный водой, придавшей ему форму большой хрустальной люстры или вазы...
       В том же доме отдыха собирали в бутылочки из-под "Пепси-колы" березовый сок, к огромному удовольствию внука, видевшего этот процесс впервые.
       Когда он стал постарше, почти каждое воскресенье мы ходили в какой-нибудь музей, наиболее значительные посетили все, а в связи с возникшей тогда модой на динозавров, в Палеонтологическом побывали даже дважды.
       В моей памяти иногда образы сына, когда он был ребенком, и внука как бы соединяются в один, тем более, что и внешне они очень похожи. Поэтому упомяну о давней поездке в Ленинград. Мы с сыном приехали рано утром и сразу отправились в Комарово на дачу к двоюродной сестре моего мужа, писательнице Елене Павловне Серебровской, чтобы взять ключи от городской квартиры. Ее мужем был очень известный ученый, исследователь Арктики и Антарктиды Михаил Михайлович Сомов. Нас с ним познакомили. Это был уже немолодой, очень скромный и располагающий к себе человек. Все стены его комнаты были оклеены фотографиями пингвинов, стройными рядами вышедшими встречать прибывший теплоход.
       Сама Елена Павловна, которая не раз гостила у нас в Москве, человек тоже очень интересный, с непростой судьбой, которая отображена в ее автобиографических повестях "Начало жизни", "Весенний шум", "Братья с тобой". Поскольку в свое время она защитила кандидатскую диссертацию о В. Белинском, была привлечена в качестве сценариста к созданию художественного фильма "Белинский", снятого знаменитым Г. Козинцевым.
       Истории антифашистского движения в Германии посвящена документальная повесть "Верим, верны". Эта тема писательнице близка лично, потому что в 16 лет она вышла замуж за немецкого антифашиста Макса Гельца, приехавшего тогда в Ленинград. Профессорскую дочку, воспитанную бонной-немкой, обязали сопровождать немецкую делегацию в качестве переводчицы. Завязался бурный роман, но брак был скоротечным. Впоследствии Макс Гельц погиб в России (утонул в Оке близ Горького) при не выясненных до конца обстоятельствах.
       Необходимо упомянуть об упорной борьбе этой женщины за то, чтобы в метриках детей, рожденных вне брака, в графе "отец" был ликвидирован прочерк. И она добилась этого!
       С Михаилом Михайловичем Сомовым Елена Павловна познакомилась, когда ее попросили помочь ему в написании книги о путешествиях в Арктику и Антарктиду "На куполах земли". Это был счастливый, но недолгий брак: М.М., будучи уже немолодым и больным человеком, умер.
       Между прочим, наша родственница была участницей (ее даже один раз показали крупным планом) того самого знаменитого телемоста с Америкой, где одной из женщин была произнесена бессмертная фраза: "У нас секса нет!". Умерла Елена Павловна в 2003 году в возрасте 85 лет.
       В большой семье мужа был еще один писатель - Алексей Кузьмич Югов, автор исторических романов "Ратоборцы", "Страшный суд" и др. Его дочь вышла замуж за родного брата Елены Павловны. Видела я его лишь однажды на даче в Переделкино. По основной специальности он врач-травник, поэтому начал легонько экзаменовать меня по ботанике. Результатом остался доволен. Обедали мы на просторной веранде. Обстановка напоминала помещичий уклад жизни. По правую руку хозяйки стоял маленький столик с тарелками для следующих перемен блюд. А, поддерживая беседу, она не переставала с помощью карандаша сворачивать бумажные салфетки в "фунтики", чтобы проще было доставать их из специальной вазочки.
      
       Тем временем, "Гавань" вернулась "на круги своя" - на радио России. Пару раз мне довелось спеть ("Сибирячку" и любимую "Пряху"), а также представить обзор писем радиослушателей. Этот обзор не остался незамеченным. Пришел отзыв, который я позволю себе процитировать не из тщеславия, а чтобы лишний раз показать, какие глубоко мыслящие у нас поклонники:
      
       "Великолепный Эдуард Николаевич Успенский и вся ваша команда!
       ...Спешу Вам написать, потому что Л.Парфенова съели мошки, а Вы тоже на виду и владеете умами народа, и потому Вас могут задвинуть...Ради Бога, не исчезайте хотя бы с радио. В Ваших передачах нет агрессии, за это разрешите отвесить Вам поклон... Вы, В.В.Познер, Ю.П.Любимов, А.Пороховщиков, Е.Киселев, М.Максимовская, М.Розовский, Д.Быков, академик Д.Львов и даже во многом Э.Лимонов, -- пока есть Вы и такие, как Вы, еще есть что-то светлое в жизни... Сколько лет совершенствовал себя Парфенов, чтобы некто Сенкевич, который не выказывает себя умным, вдруг его убрал в никуда...
       Дорогой Эдуард Николаевич! Пишу Вам в надежде на ту даму, которая получает почту, (хороша, умна, вдумчива): может, передаст слова привета тем, о ком сказано выше, да и Вам скажет, что Вы - народное достояние, вернее, государственное".
      
       В книге "Ваша гавань - наша гавань" много отзывов телезрителей о программе. Некоторые из них я хочу привести здесь.
       "Очень четко вы уловили потребность времени, эту "всеэсэнговскую" ностальгию, дефицит общения... с порядочными людьми и общечеловеческую мечту возвращения в молодость. Как трогательно, когда песни полувековой давности на сцене поет очаровательная юная девушка, а в зале подпевает десятилетний паренек" (Л.М.Артамонова, Киев).
       "Мне посчастливилось слышать вашу первую передачу. Мое впечатление: я обалдела, я не поверила, подергала репродуктор -- думала, что кто-то хулиганит и вклинился в эфир. Но каждую песню вы сопровождали комментариями, и я поняла, что это новая передача, но переварить сразу не могла" (В.А.Иванова).
       "Вы так растревожили мое старое сердце - до слёз с улыбкой!" (А.М.Козина, Новоуральск).
       "Примерно год я смотрю вашу передачу. Нет таких слов, чтобы описать мои чувства... Становится больше уверенности, что Россия не должна пропасть, еще есть у людей Вера, Любовь и Надежда. Меня радует, что на вашей передаче присутствует много молодежи, значит она выбирает "Гавань", а не попрыгунчиков, которые поют под фонограмму" (Н.А.Шведов, Новосибирская обл.).
       "Как хочется вас бесконечно благодарить за ваш труд, ваш талант и ту радость и душевную чистоту, которую всегда ощущаешь при встрече с вами" (Я.М.Лебедева, Ахтырка).
       "Нам хочется засвидетельствовать свое почтение и глубочайшую вам благодарность за то, что вы сотворили и продолжаете "вытворять" к своему и нашему удовольствию" (супруги Ивановы, Нижний Новгород).
       "Постоянно слушаем вас все эти годы, восхищаемся, радуемся за вас и сердечно благодарим: за песни, доброту и уважение к слушателям, за круг друзей, которые приходят к вам и становятся нашими друзьями. Вы так неожиданно пришли к нам в дом в это смутное время, когда перестали звучать песни на улице, в доме, в концертных залах. Вы со своим тонким юмором, добрым словом, народной песней стали глотком свежего воздуха. Не уходите долго-долго!" (супруги Кашпор, Киселевск).
       "Передача ваша для поднятия тонуса Руси (чтоб встрепенулась!) весьма нужная, особенная, не заменимая ни на что, блестящая сама по себе" (Ю.Б.Самсонов, член Союза писателей России, Пензенская обл.).
       "Почему же эти песни выворачивают душу? Да чувства в них, таких незатейливых, настоящие, всегдашние" (Л.П.Каорт, Канск).
       "Здравствуй, "Гавань"! Ты -- наше душевное спасение и отдохновение. Говорю "ты" как близкому другу. Как сказали бы мои ученики: "Я от тебя балдею!"" (В.П.Селиверстова-Шведова, Волгоград).
       "Благодарю вас за отличную программу... Уверен, что теперь любой артист или группа будут считать почетным приглашение для участия в передаче" (В.И.Ашкинадзе, Москва).
       "В этом месяце нам к пенсии дали надбавку, и я решила потратить эту надбавку с пользой для души: сходить в церковь заказать панихиду по родителям, подать нищим и купить чистую кассету, чтобы записывать "В нашу гавань заходили корабли". Дедуля мой меня высмеял: "Ты чего это мешаешь божий дар с яичницей? Для души -- это церковь, а ты туда дворовые песни приплюсовала!" На это я ему ответила, что моя душа многогранна, и ей дорого и то, и другое" (Л.Н.Жилицкая, Горно-Алтайск).
       "Выросла я в интеллигентной московской семье, училась в МГУ, ходила на концерты в консерваторию и считала для себя неприличным даже слушать дворовые песни. Однако, как теперь, благодаря вам оказалось, мне на всю жизнь запомнился "Гоп-со-смыком", с блеском исполненный в ночном пригородном поезде при свете свечи (электрички в начале 50-х годов по Рижскому направлению не ходили) и другие песни..." (Е.М.Смирнова, Москва).
       "Когда я первый раз услышала вашу передачу по радио, я из-за своей идейной дремучести не почувствовала в ней той душевной доброты к тем, кто сочинял эти песни, а просто возмущалась, что эту "блатнину" пустили в эфир" (Л.П.Мотовилова, Кировская обл.).
       "Вы с экрана несете чистое и светлое, и этот час мы посидим как на завалинке всей Россией, а может даже и всем миром" (В.Ф.Степанова, Копейск).
       "...у меня кошки скребли в душе: я недавно мужа схоронила, у внучки не все в порядке в жизни, через две недели внука в армию отправлять... И все-таки я пою вместе с вами -- это разрядка, и песни у вас задушевные, и все взяты из жизни. Так и продолжайте!" (Л.К. Шишкина, Н.Новгород).
       "На фоне сегодняшней эстрадной шелухи многие песни вашей передачи воспринимаются как словесная мелодия, радующая человеческую душу" (В.В.Доде, Ставрополь).
       ""Гавань", словно машина времени несет нас вспять" (А.И.Алексеевнина, Кемерово).
       "Пишет вам страстный поклонник "Гавани" и радио- и телевизионной. У вас не передача, а "машина времени", которая свободно переносит нас в детство и юность" (И.С. Семанчук, писатель и журналист, Москва).
       "Все интересно в "Гавани": и реакция зала, и непринужденная обстановка на сцене... И хотя считается, что лучший экспромт -- это заранее подготовленный, в атмосфере передачи чувствуется, что это рождается здесь и сейчас" (А.А.Кулабухова, Ростов-на-Дону).
       "...привязанный возрастом (84 года) и болезнями к экрану телевизора, я устал от бессмысленных песен, подчас состоящих из одной, многократно повторяемой фразы вроде "синий туман похож на обман", от певцов, сопровождающих песню нелепыми телодвижениями, от публики..., похоже, удовлетворяющей какую-то, скажем, физиологическую потребность. И вот с вашей передачей ко мне в дом пришли нормальные люди: ведущие, исполнители, бесценный помощник Дима... Я не спрашиваю, как пришли на передачу знаменитости, но как удалось собрать такую публику?" (Б.Швайбиш, Лейпциг).
       "Ваша передача как искорка надежды на лучшее. Лично мне вы продлеваете жизнь. Мне 49 лет, но я тяжело больна. Вы не можете себе представить, как я жду выхода вашей программы! Спасибо вам, мои дорогие, и храни вас Бог от несчастий и болезни" (Л.П.Шаповалова, Таганрог).
       "Вы открываете народные таланты и сохраняете песни из народа, которым суждено было исчезнуть. В этом, я думаю, основная ценность вашей передачи" (Л.Г.Кузьмина, Рязань).
       "Что там Алан Чумак или Кашпировский! Впору ставить перед телевизором воду или "крэм" для зарядки... Спасибо вам" (С.Доронина, Новоалтайск).
       "Даже возникает желание выразить благодарность тем (эпитет опускаю) чиновникам, что изгнали вас из радио-эфира. Ну, и спасибо, конечно, любимому каналу НТВ, передачу спасшему... В советское время такая передача была бы невозможна, так что есть еще основание для оптимизма, чего-то мы, значит, все-таки добились" (В.Г.Эрман, С.-Пб.).
       "Хочу сказать, что передача у вас очень "заразная". Сначала заразилась я, потом мой муж (оба -- хронически), моя мама и даже дети-подростки".
      
       Наибольшее число наших бывших соотечественников, поклонников "Гавани", живет в Израиле. Причем от эмигрантов в другие страны или жителей "ближнего зарубежья", поневоле ставших иностранцами, они отличаются нерастраченным советским духом коллективизма, поэтому часто пишут письма сообща. Многие прислали вырезки из местных газет с восторженными отзывами о гастролях участников программы в стране. Но главное -- это единодушное признание той роли, которую "Гавань" играет в жизни бывших граждан Советского Союза, осевших за рубежом. Еще несколько выдержек из писем.
       "Прежде всего хочется сказать вам слова благодарности за вашу замечательную программу. Мне кажется, она объединяет НАШИХ людей во многих странах мира, не дает окончательно оторваться от русской культуры, от Родины" (М.Юсин, Израиль).
       "Вообще-то я из Одессы, здрасьте! Волею судьбы мы оказались в дальнем зарубежье, и хотя мы здесь уже 10 лет, душой болеем за нашу бывшую родину... Вы и представить себе не можете, как мы ждем каждую вашу передачу!" (Н.Е.Найштут, Израиль).
       "Здесь очень дорого платить за русские программы, и хоть мы пенсионеры, получаем мизерное пособие, отказаться от русских программ, значит просто умереть" (Н. Гершензон, Израиль).
       "Спасибо за передачу. С каждым эфиром наплывают теплые ностальгические воспоминания о детстве и юности, проведенных в атмосфере гитарной музыки и бесконечных песен и романсов тех лет. Все, что вы исполняете, до боли знакомо, а то, что незнакомо, радует культурой исполнения и тактом" (Э.Фридман, Израиль).
       "Эмиграция -- это очень тяжелый шаг, а поэтому русское ТV -- это радость общения и боль за то, что происходит сейчас. Пожелания вам:
       Не живите уныло,
       Не жалейте, что было,
       Не гадайте, что будет,
       Берегите, что есть!"
       (И.Бобкова, США, Лос-Анжелес).
       "Какое это счастье здесь, за океаном, слышать и видеть вашу прекрасную передачу с песнями далекой молодости, которые все мы пели когда-то под гитару, собравшись с друзьями в тесном кругу" (В.Клименкова, США, Лос-Анжелес).
       "Наша семья более 6 лет живет в Калифорнии, но мы не чувствуем себя оторванными от России, благодаря НТВ и передаче "Гавань". Эта передача является не только всенародной, но и политической, и исторической" (С.Блищенко, США).
       "Хотя мы и живем в Америке, стране, которая нас приютила, помогает жить, детям и внукам -- нормально учиться, сердца бывших студентов 50-60-х годов всегда с вами" (Э.Саксон, Р.Идельчик, бывшие харьковчане, и многие-многие филадельфийцы).
       "Я училась в харьковском университете на химическом факультете, и, естественно, мы пели те же песни. Работаю в огромной химической компании. Вокруг люди разных национальностей со всего света, но такой юности, такого студенчества нет и не было ни у кого. Это не жалоба, это -- факт. Здесь растут, учатся, живут и... поют по-другому" (Т.Бороненко, США, Нью-Йорк).
       "Здравствуй, наша Молодость! Конечно, есть много других прекрасных передач, но "Гавань" -- лучше всех! Время передачи для меня священно. Это праздник души. Потом хожу и напеваю целый день" (З.Дрибинская, США, Нью-Йорк).
      
       О ностальгических чувствах, пробуждаемых передачей, пишет и Т. Романовская из Будапешта и многие другие. Теперь о письмах из бывших союзных республик.
       "От всего сердца желаю "Гавани" еще больших успехов (если это возможно), участникам -- крепкого здоровья и благополучия, ведущим -- творческого вдохновения. Вечно ваша зрительница и слушательница" (Л.М.Артамонова, Киев).
       "Хочется поблагодарить весь ваш коллектив! Весь! Очень задушевная передача, очень хорошие забавные песни. Особенно для нас, русских людей, заброшенных судьбой в близкое, но уже зарубежье! Так получилось, что все первые предложения у меня с восклицательными знаками. От переизбытка чувств, от тяжелой тоски по родине..." (М.Крутиков, Рига).
       "Рассказывать о том, как сильно мне нравится эта передача, бессмысленно, иначе бы я не писала сейчас. Экономя ваше время, скажу только, что этой передачей вам удалось объединить поколения людей, и это очень важно сегодня, когда все так разобщены и жизнью разбросаны по всему белому свету, в частности, моя семья. Но я уверена, что когда я сижу у телевизора и слушаю песни "Гавани", в эту же минуту и в Брянске, и в Ессентуках, и в Ейске, и в Чимкенте, и в далеких Афинах и... много еще где, -- собираются мои родственники и, также как и я, смеясь и плача у телеэкранов, вспоминают все хорошее, что связано с этими песнями. Спасибо!" (А.Пелагий, Ташкент).
      
       Есть среди корреспондентов "Гавани" и такие, письма которых читать крайне неприятно, но, к счастью, их ничтожно мало. Упомяну и о них, правда, не называя имен, -- слишком много чести. Попытаюсь обрисовать некий обобщенный образ ярого противника программы. Это человек, ностальгирующий по советским временам, часто коммунист или исповедующий незыблемость коммунистических идеалов, довольно плохо воспитанный, а иногда откровенный грубиян; нередко -- махровый антисемит. В подтверждение верности этого наброска к портрету -- некоторые цитаты из писем.
       "Для кого вы, господа, поете и пляшете? Для трудящихся или обожравшихся господ-бездельников? Зачем отравляете эфир? Пошлость, цинизм, сопровождаемые словесным стриптизом, льют воду на мельницу врагов. Передача, по сути, стала идейным рупором дикого буржуазного Запада. Неужели у нас нет тем, достойных советских людей?" И еще много чего содержится в этом довольно злобном послании с личными выпадами против ведущего и отдельных исполнителей, с аргументацией, извлеченной из нафталина примитивного советского политпросвета.
       Оппоненты этого вида не гнушаются даже матерщиной (не думая о том, что почту читают женщины), например: "Эти еб... (без отточий) зрители всю кровь уже выпили своими хлопками". Самое забавное, что автор письма обвиняет обматеренных им зрителей в бескультурье!
       Наряду с неразборчивостью в выражениях и безаппеляционностью такие критики демонстрируют часто полное отсутствие чувства юмора. Например, после исполнения в одной из программ шуточной песенки про Муму, пришла гневная отповедь ведущим, якобы не любящим животных и Тургенева тоже.
       Наиболее злобные и неприличные для цитирования высказывания принадлежат антисемитам, которые в своем геноцидном запале совсем теряют чувство меры. Вот уж кому угодили те, кто изгнал "Гавань" с телевидения!
      
       Приведу примеры.
       "Наверное, скоро он (Успенский) выведет на страницы сказок вместо зайцев, лис и медведей поганых жаб, пропахших, как у некоего Заходера, чесноком. Так пусть не ждет от русскоязычных читателей и слушателей одобрения. Наоборот, после, надеемся, скорой смены власти будем его привлекать к суду. Не ждите похвалы от честных, еще не развращенных вами по приказу закордонной закулисы случайных слушателей. Впрочем, как ни противно, наиболее тенденциозные ваши самовосхваляющие передачи будем записывать, чтобы потом вы дали отчет за них перед народом". Отметим очень характерное отождествление себя, любимых, с народом.
       А из С.-Пб., что особенно огорчительно, поскольку существует мнение о почти поголовной интеллигентности жителей этого города, пришли стишки, заканчивающиеся так:
       "Нам собраться б грозной тучей
       И, вставая в полный рост,
       В вашей гавани вонючей
       Учинить бы Холокост!"
      
       Еще гаже письмо, пришедшее из Болдино, где, как известно, Пушкин черпал вдохновение для многих своих произведений: "С трудом дослушала вашу передачу, хотела узнать, есть ли предел низости человеческой. Поняла -- нет... Эти "гердты" всю жизнь лгали за теплое место, за 50 грамм икры, которой им на раз хватает... Как же! Это ведь наша интеллигенция, это лучшие из лучших. Теперь с необыкновенной легкостью они сбросили с себя личину, и как черти в преисподней, изгаляются над нами. Мерзавцы, или говоря на единственно доступном вам теперь языке волки позорные". Самое отвратительное, -- это то, что поток площадной брани излит на, к сожалению, ныне покойного З.Е.Гердта, чистейшего человека, покалеченного войной.
      
       Отвращение к антисемитизму в нашей семье специально особо не озвучивалось, но подразумевалось. Я безоговорочно приняла эту позицию, попав однажды в очень неприятную коллизию. Обычно летом я проводила по две смены в пионерлагере Внешторга. Но однажды мама не смогла получить путевку на вторую смену, и я отправилась в лагерь от завода "Каучук", принадлежавшего к той системе, в которой тогда работал отец. Размещалось это оздоровительное учреждение в деревне Дютьково, по соседству с имением, которое когда-то принадлежало композитору С.Танееву. Нас расквартировали в снятых у местных жителей крестьянских домах. Моими соседками оказались дочери директора завода, армянина по национальности, главного инженера и еще кого-то из заводской элиты.
       Поначалу все шло "штатно" - место было хорошее, погода не подводила. Однажды я, вымыв голову, сидела на терраске и что-то читала, особо не прислушиваясь к разговорам.
       -- Оль, а ты жида? - вдруг услышала вопрос директорской дочки.
       -- Я на такие вопросы не отвечаю.
       -- Ну, значит, жида.
       С этого дня моя жизнь стала невыносимой. Каждый тихий час, когда некуда было уйти, мои мучительницы на все лады изощрялись, стараясь меня унизить. А однажды дошло уже до садистской выходки. Мы возвращались из столовой, я плелась в хвосте, чтобы урвать хоть несколько спокойных минут. Как вдруг, на нас налетел упущенный кем-то из деревенских хозяев пчелиный рой. Не зная, что именно этого делать нельзя, девчонки замахали руками и помчались со всех ног. Заскочив в дом, они захлопнули дверь перед моим носом! Все пчелы были мои. Вечером у меня поднялась температура. Об инциденте стало известно руководству лагеря, но "шалуний" лишь слегка пожурили.
       Увидев меня на родительском дне, мама сразу заподозрила неладное, но я молчала, как партизан. Уже в Москве "раскололась", объяснив свою скрытность тем, что не хотела подводить родителей.
       -- И напрасно! - был ответ. -- Мы бы тебя обязательно забрали.
      
       На "Радио России" познакомилась я с замечательной журналисткой Ириной Петровской, еженедельные диалоги которой с Ксенией Лариной на "Эхе Москвы", анализирующие наиболее заметные телевизионные события, стараюсь не пропускать. И поет она прекрасно наши, "гаванские" песни. Когда "Гавань" еще только выкинули с телевидения, я задала Ирине по телефону вопрос, не знает ли она причин.
       -- Не знаю, -- ответила журналистка, -- но сожалею об этом. Очень хорошая была передача.
       В новом "Доме музыки" на Красных холмах был большой концерт "Гавани", и мы, "ветераны" сидели на сцене, а потом пели хором вместе с залом. Один из последних моих "выходов в свет" - на презентацию CD-диска "Шедевры "Гавани"". Мероприятие проходило в клубе, где некая фирма устраивала детский праздник. Дети так разрезвились, что нам пришлось ждать довольно долго, и я стала невольной свидетельницей того, как нежно относится Виктор Шендерович к своим родителям, вместе с которыми он пришел на презентацию.
       Здесь же я снова встретилась с Аллой Иошпе, которая меня узнала и сказала, что подаренную мною книгу "Ваша гавань - наша гавань" она прочитала с удовольствием.
      
       Благодаря внуку, который привез меня на машине в Политехнический, довелось побывать на праздновании 15-летия "Гавани". Снова я сидела на сцене в группе ветеранов и удостоилась теплых слов, сказанных в мой адрес Элеонорой Николаевной. А в конце этого незабываемого вечера мы спели хором вместе с Максимом Кривошеевым "А ну-ка, парень, подними повыше ворот". Для моего пошатнувшегося здоровья это был просто бальзам.
      
       Теперь "Гавань" выходит не только на "Радио России", но и на петербургском пятом ТВ-канале. И радость, и грусть охватывают меня, когда вижу знакомые, родные лица на сцене и в публике...
      
       Надеюсь, мне удалось отразить в этой заключительной главе меру благодарности телепрограмме, сыгравшей судьбоносную роль в моей жизни.
      
      

    Оглавление стр.

       Пролог..................................................................1
      
       Глава 1. Первое знакомство с телевизором.........................2
      
       Глава 2. Первое появление на экране...............................57
      
       Глава 3. Телевидение приезжает ко мне домой..................80
      
       Глава 4. Не надо было тревожить Булгакова.....................88
      
       Глава 5. "Старая квартира"....................................... ..105
      
       Глава 6. "В нашу гавань заходили корабли".................. 122
       Оглавление.............................................................. 180
      
       2000-2011 Москва
      
       Этот рассказ относится к 2003 году. По сведениям, почерпнутым в интернете (2006 г.), парк восстановлен и активно посещается туристами, в том числе и российскими.
      
       Все факты воспроизвожу по памяти. Документы, фотографии, письма (в том числе мои) остались у вдовы моего бывшего мужа.
       Знаменитой скульптуры больше нет, и даже шум в СМИ по этому поводу утих. А какой был шум, когда некая фирма, производящая текстиль, нарядила рабочего в комбинезон, а колхозницу в сарафан цветов российского флага: мол, рекламную акцию нельзя проводить без разрешения властей.
       Добавление 2009 года: скульптуру восстановили и водворили на место.
      
      
      
      
      
      
      
      
      

    4

      
      
      
      
      
       144
      
      
      
      

  • Комментарии: 1, последний от 13/11/2011.
  • © Copyright Янишевская Ольга Петровна (yanis-olga@yandex.ru)
  • Обновлено: 04/05/2011. 575k. Статистика.
  • Статья: Мемуары
  • Оценка: 5.88*5  Ваша оценка:

    Связаться с программистом сайта.