Юрганова Татьяна Александровна
Автопортрет любви без ретуши. Часть первая Глава3

Lib.ru/Современная литература: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Помощь]
  • Комментарии: 3, последний от 17/01/2021.
  • © Copyright Юрганова Татьяна Александровна (tatyanasolodilova@yandex.ru)
  • Размещен: 21/05/2011, изменен: 21/05/2011. 125k. Статистика.
  • Глава: Проза
  • Скачать FB2
  •  Ваша оценка:

    Татьяна Юрганова

    Автопортрет любви
    без ретуши



    ( Роман в дневниках, письмах, записках и размышлениях)


    Глава 3.
    Наше время- "после..."


    Теперь снова настала пора читать письма Олега к своему другу Коле, к тому "хронографу", который иногда о себе напоминал нам. В них - наше время - "...после". В этот раз все письма, посланные Олегом из Минска Николаю М. в Саратов, к нам возвратились. Их прислала жена "хронографа". Он погиб при взрыве боеприпасов на каком-то полигоне. Эти письма Олега и помогли мне разобраться в себе самой, когда, наконец, я вышла из лабиринта любви, в который сама же себя и загнала. А теперь будем их читать...
    * * *

    Минск, 20 мая 1974 г.
    Олег - Николаю (письмо первое)

    Привет, мой дорогой друг! Давно не писал тебе, прости. Был очень загружен. Работаю над телепрограммами под общим названием "Акценты". Тема - культура личности, поведение человека в обществе. Подробности не пишу, знаю, что ждешь ты от меня не признаний, как у меня получается на ТВ. Кстати, получается, слава Богу, неплохо. Во всяком случае, раз моя жена так считает, значит, так оно и есть! Однако я как-то незаметно даже расхвастался, извини...
    И чего я смущаюсь? По-моему, лишний раз похвалиться - значит признаться, что ты счастлив, все у тебя хорошо... Так и есть! Хочется тебе рассказать о рождении у нас с Танечкой еще одного сына, которого нарекли Игорем...
    Но не буду забегать вперед. Продолжу с того момента, когда я впервые увидел Таню...
    Все-таки напомню... В Минск я приехал с тещей по поводу квартирного обмена в первых числах февраля 1970 года и привез домой счастливым родителям их сбежавшую дочь Наташу. Наконец-то она снова переступила порог дома, покинутого почти год назад в поисках приключений и удачи. То, что она, сбежав из дому, "прихватила" с собой Таню с тогдашним ее... другом, я узнал чуть позже. Теперь, после восторженных причитаний домочадцев, самой Наташи и знакомства ее родителей с гостями из Саратова, то есть со мной и тещей, мы уселись за стол.
    Потом, как я писал тебе уже, пришла Таня, нас познакомили, и я впервые получил возможность ее разглядеть.
    Честно говоря, я был разочарован. Худющая, курит, лихо опрокидывает рюмку, держится, как мне показалось, слишком уж раскованно. В тот день ушла она очень быстро. Сославшись на просьбу своей матери купить хлеб, юркнула в свою пушистую, искусственного меха, шубку и убежала.
    В тот вечер Наташа не стала приставать ко мне с вопросом: "Ну как?", потому что рядом со мной была теща. Я продолжал оставаться женатым человеком и приехал в Минск по "квартирному вопросу".
    Два-три дня поездив по множеству адресов в Минске, мы поняли, что сделать обмен быстро не удастся. Правда, мать Наташи, Нелли, уверяла, что все образуется. Надо набраться терпения и поискать варианты. Пусть район будет не престижным и дом попроще... Мол, дело с обменом непростое, наскоком не одолеть! Из Саратова я уехал, уволившись с работы, и, как говорится, свободу действий имел. К тому же получил пенсию по инвалидности за целый год и был при деньгах.
    Я позвонил Лене, обрисовал ситуацию. Она настаивала, чтобы я продолжал поиски новых вариантов обмена, а мать возвращалась. Возражать я не стал, купил теще билет до Саратова, и она уехала.
    ...Если браки заключаются на небесах, то разводы явно зреют... как бы это правильно сказать, "на бытовой почве" или "в бытовой"? Думаю, ты меня понимаешь...
    Как бы там ни было, я приехал в Минск человеком, еще окончательно не решившим судьбу своего непутевого брака, которому шел уже восьмой год. Целыми днями я честно перелистывал все газеты, выписывал варианты обмена, ходил смотреть квартиры, аккуратно звонил в Саратов, чтобы посоветоваться с Леной.
    Квартирный обмен - штука просто жуткая. Находились варианты, которые я принимал, но требовалась доплата. Суммы назывались запредельные. В общем, я ужасно злился и постепенно начинал чувствовать, как накапливается усталость от понимания абсолютной нелепости ситуации, в которую я попал.
    Возвращение в Саратов явно уже замаячило передо мной. Там - новое трудоустройство и жизнь, которая уже была мне явно не мила.
    Я писал тебе, что от радикальных мер меня удерживал сын... Лена звонила, нервничала, срывалась на крик и требовала действовать решительно. Она не понимала, что квартира в Саратове - провинциальном по сравнению с Минском городе - "не ровня" жилью даже на окраине столицы Белоруссии.
    Такая вот крутилась почти месяц дурацкая карусель! Наговоришься "всласть", положишь трубку - и все, Лены рядом нет. Остынешь немного, и... назавтра снова за работу: ходить по адресам, вести переговоры, убеждать, показывать фотографии моей саратовской квартиры...
    Моя жизнь в Минске у родителей Наташи не могла длиться бесконечно. Да, я жил в приличной семье: Нелли - преподаватель англий-ского в институте иностранных языков, ее муж Николай - довольно крупный чиновник белорусского Литфонда. Конечно, я невольно окунулся в очень своеобразный быт, шумный, колоритный и непривычный для меня.
    Квартира - большая, в самом центре города и, кстати, буквально в нескольких сотнях метров от дома Тани Тузовой, с которой Наташа познакомила меня.
    Случилось почти невероятное - у меня впервые за многие годы появилось свободное время! Раны, нанесенные Верой, зарубцевались, только изредка напоминая о себе.
    Еще в Саратове, общаясь с Львом и Наташей, несомненно людьми творческими, я снова вернулся к своему давнему увлечению - романтической прозе.
    Я никогда не писал тебе о том, что в тягостные минуты меня выручала моя фантазия и, когда ее "волны" будоражили чувства, воображение, я иногда выплескивал их на бумагу.
    Перед отъездом в Минск я завершил повесть "Апельсиновая роща". Наташе она очень понравилась, Лев хотя и морщился, но все-таки признал, что написано неплохо для человека, "...берущегося за перо лишь от случая к случаю".
    Меня мало смущали такие оценки. Было главное - творчество, избавлявшее от душевной боли.
    Продолжил писать и в Минске. Даже не мечтай прочитать, что я написал. Все давно выброшено - и поделом! Это скорее психотерапия, а не литература.
    ...Однажды Наташа, увидев меня ночью на кухне за рукописью, как бы между прочим сказала: "Я понимаю, тебе Таня не понравилась... Она действительно сейчас не в лучшей форме. Но я уверена, что она смертельно устала от своего Т., от бесконечных выяснений отношений. Она и курить стала, выпивает только потому, что устала и не знает, как выпутаться из всего случившегося с ней".
    Что именно случилось с Таней, я не знал и молча слушал. В Саратове Наташа ничего подобного о Тане не рассказывала. Наверное, из деликатности... Теперь, видя, что я разочарован, что на обмен квартиры надежд мало и я, неровен час, вернусь в Саратов, она решила рассказать мне подробности, о которых раньше предпочитала не упоминать.
    Что заставило ее сделать это, не знаю, но я слушал "во все глаза". Мы просидели всю ночь и отправились спать лишь к утру. Заснуть я так и не смог. То, что я узнал, никак не укладывалось в голове, переполненной собственными драмами и тяготами.
    Если кратко, то получается, что Таня после окончания средней школы страстно влюбляется в сокурсника по университету, куда она поступает учиться на филфак. Подумав немного, она решается перевестись на журфак, где учится ее избранник. Однако у него были совсем иные критерии женской привлекательности... В конце концов, что я тебе объясняю?! Парень ее просто не любил. Хотя ему, весьма одаренному человеку, нелегко было устоять перед интеллектом девушки, ее остроумием и той вызревающей прелестью, которая так очевидна, когда наступает девятнадцатый год жизни!
    Но однажды Таня осознает, что она не может рассчитывать на ответное чувство. Она страшно рассердилась, когда поняла это! Можно тысячи раз говорить о культуре душевных переживаний, особенно если в них есть "яд отказа". Но факт остается фактом: Татьяна просто потеряла голову.
    Ситуация осложнилась еще и глубоким конфликтом с отцом. Тот явно не умел щадить чувства и уважать личность юной дочери. А может, не хотел, не считал нужным! Словом, поссорившись с ним, Таня ушла из дому. Наташа приютила ее, и обе, в общем-то уже взрослые девушки, стали развлекаться в компаниях, что, впрочем, тоже вполне банально. Родители Тани пытались ее "усмирить", но...
    И вот однажды в какой-то компании Таня увидела долговязого худого парня, которого окружающие звали Юрой. Наташа его знала. Как водится, представила... Из разговоров Таня поняла, что Юра женат и в этот момент с женой в затяжном конфликте. У него - трехлетний сын и больной отец, у которого он, уйдя из дому, живет. Слово за слово, и выясняется, что Юрий пишет прозу, очень хочет поступить во ВГИК на сценарный, отсидел в тюрьме за хулиганство. Правда, срок всего-то полгода или год.
    В общем, они познакомились. Оба были не в ладах с близкими, оба не лишены литературных увлечений, оба в то время избавили себя от каких-то обязательств и забот...
    Когда перемирие с родителями у Тани наступило и она вернулась домой, Юрий, все еще живя у отца, навел мосты со своей "половиной". Но встречи продолжались и, по-видимому, их отношения были тогда приятельскими.
    Однажды на улице их увидел Танин отец. Человек грубый, импульсивный, он спровоцировал драку с Юрием. Того задержала милиция. У отца Тани был в городской прокуратуре близкий друг. Тот живо откликнулся на просьбу своего приятеля "наказать безобразника" - и Юрий Т. получил "за хулиганство" срок около трех месяцев. Правда, его отпускают прямо из зала суда, поскольку на то время случилась какая-то амнистия...
    Таня, возмущенная хамством отца, снова уходит из дому. В это же время Наташа уезжает в Москву, знакомится с московским поэтом Львом Щ. И когда тот зовет ее на "поэтический семинар" в один из волжских городов, не в Саратов - другой, Наташа зовет туда и Таню с Юрием Т.
    Я не знаю подробностей их жизни в этом волжском городе. Могу только догадываться, как непросто было устраивать свою жизнь совсем юным девушкам, вовлеченным в водоворот отношений с мужчинами, которые, как и они сами, абсолютно не были приспособлены к жизни.
    Я верю в страсть. Верю в любовь с первого взгляда. Верю в провидение, когда, казалось бы, устроена жизнь, есть дети, спокойный быт, работа, но вот появляется ОНА или ОН и... все рушится! Верю и понимаю, что такое в отношениях мужчины и женщины может быть! И слава Богу, что такое случается, иначе любовь превратилась бы в пресный кисель.
    Но когда мужчина обнаруживает беспомощность в трудных жизненных обстоятельствах, равнодушно созерцает неустроенность быта и при этом рассуждает о поэтических красотах...
    Во мне всегда жила простая, сермяжная правда любви к женщине: ее надо сначала заслужить. Суметь ее защитить. Надо дать ее уму шанс обогатить чувства осознанием счастья в супружестве и материнстве. Наконец, надо уметь нежно любить ее! Только одолев все эти "надо", мужчина готов жить с женщиной, надеяться на ее взаимность, преданность, если пробьют его роковые часы!
    ...Кое-что о приключениях, выпавших на долю подруг вдали от дома, Наташа мне все-таки рассказала. А позже, когда мы с Таней уже поженились, о том времени поведала мне и она. И по этим скупым признаниям можно представить, что им пришлось пережить.
    Таня забеременела от Юрия Т., но вскоре от непосильных бытовых нагрузок случился выкидыш. От всего произошедшего появилась безысходность. Юрий Т. уезжал в Минск, ссылаясь на тоску по сыну, нисколько не заботясь о том, на что будет существовать его подруга.
    Родители Тани, возмущенные связью дочери с Юрием Т., после ее отъезда в далекий волжский город были сначала в ярости, потом мать попыталась наладить с Таней контакты, помогала деньгами...
    Наконец Таня вернулась в Минск.
    Решила, что надо браться за ум, и восстановилась в университете. Но разумно все выглядело лишь внешне. Конфликта с дочерью мать испугалась. Наверное, пыталась как-то приспособиться к ее характеру. Отец ненавидел Юрия Т.
    Вернувшись домой, Татьяна сумела (для этого потребовалась немалая воля!) убедить родителей, что все случившееся - ее личное дело. Кажется, ей это удалось. Да и у родителей выбора не было: дочь стала взрослой!
    Постепенно она стала сдавать экзамены, необходимые для перевода на факультет журналистики. Жизнь вроде бы налаживалась...
    И тут в начале февраля 1970 года в Минск приезжаю я и Наташа знакомит Таню со мной. О моих проблемах и вообще обо мне Таня ничего не знала. Со слов Наташи, которую я просил не распространяться о моей судьбе, Таня знала совсем мало: женат, имеет ребенка, приехал в Минск попытаться обменять саратовскую квартиру. Однако я быстро понял, что Таня "в курсе" моих проблем с женой. Наверняка рассказала Наташа. Правда, я уже не делал из этого секрета.
    Наше общение с Таней началось через день-два после отъезда моей тещи. Я уже писал тебе, что привез с собой много рассказов и хотел привести их в порядок, отредактировать и попытаться издать в Минске отдельной книжкой.
    Планы мои хоть и выглядели амбициозно, тем не менее особого скепсиса у Тани не вызвали. Рассказы ей понравились. Она охотно откликнулась на мою просьбу отредактировать их. Решили, что удобнее всего работать здесь же, в Наташиной квартире. Таня приходила после университетских занятий и садилась править тексты.
    Признаюсь сразу, работала она великолепно! Знание языка, тонкое чувство стиля, явное редакторское чутье придавали моим текстам очевидное благородство. Я был в восторге! Наверное, это льстило ее честолюбию.
    В первое время разница в возрасте немного сковывала Таню. Я не замечал в ней особой эмоциональности, скорее - наоборот. Однако ее интерес ко мне чувствовал. В общем-то мои тридцать лет никак не контрастировали с двадцатью годами Тани. Пожалуй, я не ощущал своего преимущества. Может быть, лишь в большем количестве прожитых лет и том объеме физических и душевных страданий, которые выпали на мою долю.
    Однажды Таня принесла и свои рассказы. Я сразу понял, что в сюжетах отпечатались коллизии, через которые она прошла за последний год жизни.
    Стремление к излишне красочному описанию внутреннего состояния персонажей рассказов, растянутость текстов придавали повествованию рыхлость и беспомощность. Она критиковала меня за те же "грехи", и мы "цеплялись" друг к другу по этому поводу. Правда, споры наши были безобидны и даже веселы.
    В наших диалогах она оказалась остроумной, самокритичной, и я с удовольствием замечал: хороший, крепкий ум, готовый к быстрым и ясным реакциям, способный на неожиданные оценки и четкий анализ.
    Это не был ум двадцатилетней девушки. Он как бы пробуждался, как мне казалось, в моменты, когда мы работали над моими рассказами. Однажды, многозначительно посмотрев на меня, Наташа сказала: "А я думала, что Тузова уже кончилась для чего-то интересного в этой жизни".
    ...Мы с Таней начали потихоньку выходить в город. Она любила Минск и неплохо его знала. Я старался не слишком докучать родителям Наташи, предоставившим мне кров, и решил питаться в кафе. Таня посоветовала очень симпатичное кафе "Молочное" напротив цирка, где мы стали проводить много времени за разговорами.
    Настал момент, когда Таня решила рассказать мне о своих отношениях с Юрием Т. Своей откровенностью она как бы давала мне знать о горечи разочарования этим молодым человеком. Я понял и то, что эти отношения она оценивает очень пессимистично, хотя парню искренне сочувствует...
    В тот период я уже начал понимать, что в Саратов не вернусь. Это не было связано с моим интересом к Тане. Тогда интереса особого и не было!
    Нет! Решение вызрело независимо от нашего общения. Слишком много накопилось за восемь лет жизни с Леной, и, в любом случае, наше расставание было неизбежным. Однажды я позвонил Лене и сказал, что в Саратов не вернусь, а все подробности напишу в письме.
    Завершался второй месяц моей жизни в "приживалах". Пора было как-то устраиваться. Конечно, меня тревожил мой новый "нулевой цикл"!
    Мог или нет я рассчитывать на моральную, психологическую поддержку Тани, я не знал. Прошло слишком мало времени, да и определенности у меня никакой не было. Страшно угнетала моя решительность разрыва с Леной. Давил сам факт, ну а в фантазиях потеря сына никак не укладывалась!
    Мне предстояло в Минске прописаться, найти работу, постараться не заболеть от нагрузок и душевных переживаний. Одно я знал твердо: раз уж принял решение, то и следовать надо в одном направлении, без мучительных колебаний. Тем более что на решение ушли годы!
    В общем, тогда вряд ли мы с Таней интересовали друг друга больше, чем как знакомые, чьи увлечения хоть как-то могли вызвать диалог минут на тридцать, час...
    И все же каждый из нас, по-видимому, накапливал взаимную симпатию. Общаясь, споря, просто болтая о пустяках, каждый из нас отдыхал от своих нелегких проблем. По-моему, мы были тогда именно за это благодарны друг другу.
    Таня сдержанно реагировала на мой отказ вернуться в Саратов. Она видела, как трудно я принимал это решение. Терпеливо меня вы-слушивала, когда я "выговаривал" в диалогах свои душевные недомогания. И никогда я не слышал от нее никаких резюме: "хорошо-плохо". Было деликатное уважение ко всему, что со мной происходило.
    Как человек, принимающий тяжелые решения, признающий нравственную уязвимость своего положения, я чувствовал благодарность к этой юной женщине. Безумно на меня давил факт: я оставляю пятилетнего сына, его мать, у которой нелады со здоровьем. Хотя и она, и ее мать получали хорошие пенсии, имели неплохую квартиру, жили в очень удобном районе, случившееся было испытанием и для них.
    Мое заявление в саратовский суд было написано на 40 страницах. Я обосновал полную бесперспективность нашего брака, привел факты, хорошо известные и мне, и Лене, убеждая судью принять решение о разводе.
    Судья не настаивал на моем приезде в Саратов на бракоразводный процесс и принял заявление. Однако Лена была настроена решительно и поначалу на развод не соглашалась. Правда, недолго. Конечно, она затаила тяжелую обиду! Я до сих пор ее чувствую...
    ...Когда я отправил свое заявление в саратовский суд и ждал ответа, во мне произошел какой-то надлом. Я нуждался в душевной поддержке. В "проветривании" всех внутренних "закоулков", до предела заполненных горькими событиями, еще недавно случившимися в Саратове.
    Может быть, в этот самый миг я обратил внимание на то, что Таня меня послушалась и бросила курить. Перестала рассказывать о том, как лихо "поддавала вчера в одной компании". Очень скоро стала выглядеть отдохнувшей, даже какой-то умиротворенной. Ее лицо округлилось, посвежело. По-моему, тогда с ней случилось то, что происходит с любой молодой женщиной, которая не мешает своему организму жить в согласии со своей природой и возрастом...
    Позже я узнал, что Юрий Т. снова сидит в тюрьме за хулиганство. Правда, срок всего месяц, но в городе его нет! Может быть, это и было причиной благодатных перемен во внешности Татьяны.
    Постепенно и наше общение стало оживленным. Мы, сначала робко, затем смелее, научились весело и громко смеяться. Смотреть друг на друга уже прямо, а не искоса, откровенно, а не изучающе...
    Однажды, прогуливаясь вечером по проспекту, я в каком-то странном порыве веселого озорства поцеловал ее. Таня остановилась. Посмотрела на меня отчужденно и сказала: "Больше этого делать не надо!" Но меня как будто кто-то подхлестнул! Я снова ее поцеловал. Раскатисто и очень искренне рассмеялся. Она решительно тряхнула головой и, повернувшись, быстро пошла прочь.
    Я опешил! Но не от того, что она действительно уходит. От своего "разбойного" поведения! Догнав ее, я срывающимся голосом стал просить прощения. Наверное, на моем лице было написано что-то такое, что Таня остановилась. Взяв меня под руку, она сказала почти шепотом: "Пойми! Мне очень тяжело перепривыкать... Прошу тебя, пойми..."
    В дом к Наташе она не приходила. На четвертый день я рискнул позвонить Тане домой. Трубку взял ее отец. Привычно представившись, я попросил Таню к телефону. Мне было сообщено, что она не может подойти, поскольку болеет. На том разговор и закончился.
    Позже я вышел прогуляться по городу. Наверное, было уже часа два или три пополудни, везде полно народу, и я неспешно шел по проспекту. Хотя уже прошла первая неделя апреля, было еще довольно прохладно. Неожиданно я заметил знакомую шубку.
    Едва ли не в двух шагах от себя я увидел Таню, а рядом с ней высокого парня лет двадцати семи. Она меня не заметила, что-то оживленно рассказывая спутнику, которого держала под руку.
    Я понял сразу, что это - Юрий Т. Потом я узнал, что из тюрьмы его выпустили, так как дело отправили на пересмотр. Он тут же позвонил Тане и...
    Наверное, в моем подсознании шла какая-то "своя" работа. Нечаянная встреча Тани с Юрием Т. как бы толкнула меня чуть в сторону от моих тогдашних мыслей и чувств, связанных с разводом, потерей душевного покоя из-за неудач с разменом квартиры, моего смущения от уже сравнительно долгого проживания под крышей у гостеприимных, но чужих людей.
    В тот момент я, пожалуй, уже начинал смотреть на Татьяну другими глазами. Еще мало что внутри себя понимая, я, в миг этой случайной встречи на улице, заметил ее сверкающие глаза, звонкий смех, голос, в котором успел уловить нотки радости. И... эти ее пальцы, которые обхватывали длинную руку спутника, снисходительно поглядывавшего на нее с высоты своего роста.
    Я почувствовал какой-то толчок. Он мгновенно растворился в моем быстром движении по улице прочь от этой пары, но, по-видимому, именно его энергия разбудила во мне пока дремавшее, то ли от настроения, то ли от усталости, желание действовать незамедлительно.
    Тогда-то и пришло осознание, что усталое выжидание - нелепо! Что пора начинать как-то устраивать свою жизнь. И тогда же я, наверное, стал ощущать недвусмысленное волнение от того, что рядом с Таней мог быть кто-то другой.
    Быстрый шаг, колючий ветер немного рассеяли мое негаданное волнение от недавней встречи, и, вернувшись в Наташин дом, я, не снимая пальто, взял телефонную книгу, нашел название организации...
    Да, я нашел телефон точно такой же организации, в которой работал в Саратове четыре года назад. Ты же знаешь, такие организации есть во всех столичных или крупных городах страны.
    Так вот... Я быстро набросал сценарий предстоявшего разговора, вжился в роль, сконцентрировался и набрал номер первого лица этой организации.
    Если ты перечитаешь мои прошлые письма, то согласишься, что за свои тридцать лет я десять-пятнадцать прожил в реальном обществе со всеми его контактами, отношениями и накопил какой-то опыт. Многому я научился за годы работы в Саратове. Потому, наверное, мой разговор сразу дал хорошие результаты! Меня попросили немедленно приехать, а уже через два часа я возвращался в квартиру Наташи с планами предстоящей работы в этой организации!
    Почти все ощущения, возникшие от той неожиданной встречи на проспекте, улеглись. Мне даже захотелось, чтобы Таня не появлялась еще дней пять-десять...
    И все же то был только контур нормальной работы и очень туманная преамбула к нормальной жизни в Минске. У меня не было прописки в этом столичном городе, и считать, что я прочно закрепился, было нелепо.
    Я лишь получил возможность показать первому лицу той организации, назовем его Борисом С., чего я стою! Он показался мне человеком энергичным, прагматичного ума.
    Всего три месяца назад он переступил порог своего просторного, с батареей белых телефонов кабинета. Его распирали амбиции, и очень хотелось реформ, преобразований. Он жаждал заметных, впечатляющих эффектов своего руководящего присутствия в городе и в этой организации. Однако тогда мне показалось, а позже я в этом убедился, что окружавшие его помощники не могли похвастаться интеллектуальным ресурсом, оригинальными взглядами, новыми идеями. Наверняка это вызывало в нем досаду потому, что планы желанных преобразований требовали энергичных мозгов. Их-то рядом и не было!
    ...Поработав полночи с бумагами в Наташином доме, я на следующий день принес Борису обширную программу действий. Тогда же я "за бесплатно" предложил свои услуги в качестве главного консультанта и двигателя реформ, которые он намеревался провести в жизнь. Я рассчитывал на его отклик и надеялся, что успех моих идей даст мне шанс прописаться с помощью Бориса в столице.
    Не буду утомлять тебя подробностями. Не в них суть. Главное в том, что весь апрель я работал день и ночь с той командой, которую и составляли подчиненные Борису люди. Я нередко ночевал в его кабинете, он оплачивал мое питание, и мне удавалось появляться в доме Наташи лишь несколько раз в неделю, чтобы помыться и сменить одежду.
    О Тане я даже не спрашивал. Номер своего телефона в кабинете, который мне был выделен для работы, Наташе не дал. Получалось, что я надолго исчезал неведомо куда. При редких встречах с Наташей я узнавал, что Таня пребывает "...в тревоге, теряется в догадках, не понимает, что случилось, куда ты пропал?"
    Не удержавшись, я все же рассказал Наташе, где обитаю и чем занимаюсь. Через день в кабинет, где мы с Борисом обсуждали очередные планы, входит секретарша и сообщает, что пришел корреспондент Белорусского радио и просит разрешения войти. Тот кивнул, и я увидел... Татьяну с портативным магнитофоном через плечо.
    Мне было трудно сдержаться, но, слава Богу, удалось. Таня, не обращая на меня внимания, заявила хозяину кабинета, что она корреспондент Белорусского радио и хочет получить информацию о готовящемся "мероприятии". Тогда действительно готовился большой семинар и я принимал в его подготовке самое деятельное участие.
    Тут же, при мне, Борис С. дал обширное интервью, и я с удивлением обнаружил железную хватку Тани в деловом диалоге, оценил точность вопросов, уместность "провокаций", к которым обычно прибегают журналисты для оживления диалога.
    Сразу после интервью Таня обратилась ко мне: "Ты куда пропал? А, понимаю, здесь собрались лучшие мозги города Минска, но..."
    Борис с недоумением поглядывал то на меня, то на Таню, ничего не понимая. Таня посмотрела на меня с укором и, повернувшись к хозяину кабинета, сказала, что позвонит, когда смонтирует запись, чтобы договориться, когда можно показать материал...
    После ее ухода Борис вопросительно посмотрел на меня. "Я уже в городе больше двух месяцев, что ж ты хочешь, чтобы я ни с кем не знакомился?" Он расхохотался и одобрительно потрепал меня по плечу.
    Через пять минут в его кабинете началось большое совещание. Я должен был, используя свои методы оценки работы проблемной группы, которой руководил, подвести итоги совместных наших усилий в решении поставленной Борисом задачи.
    Приоткрою тебе "тайну". В Саратове, года за четыре до отъезда в Минск, я сменил профессию, стал социологом в одном крупном, всесоюзного подчинения оборонном НИИ. Там я разрабатывал проекты деловых управленческих игр. В то время это был последний "писк" управленческой моды. Все, что знал и умел, я продемонстрировал в Минске. Это стало настоящей сенсацией!
    С помощью системного подхода и деловых имитационных игр можно было заранее моделировать любые мероприятия и процессы, которые закладывались в основу директив и планов организации, в которой я так удачно тогда подвизался.
    Конечно, уставал я смертельно! Ничего вокруг не замечал. Борис обещал прописать меня в Минске и устроить на постоянную работу, где мне бы дали комнату в общежитии. Такое ему было вполне по силам, а мне оставалось продолжать доказывать свою незаменимость!
    Работа шла отлично, и, как у каждого вымотанного человека, сильно обострились чувства. Безумно хотелось обычных радостей. Ну хотя бы... внимания женщины.
    Таня стала звонить мне на работу. Мы снова возобновили наши встречи, долгие разговоры, и вечерами я провожал ее домой.
    Однажды, в каком-то странном и, как тогда мне показалось, даже нелепом восторге она обняла меня в подъезде своего дома и стала целовать с удивительной, трепетной нежностью. Я чувствовал прикосновение ее влажных, теплых губ и отвечал уже долгими поцелуями. Стемнело. Не сговариваясь, мы вышли во дворик напротив подъезда Таниного дома, уселись в беседке. Не понимая, что с нами происходит... Да нет же! Вовсе не желая что-то понимать, смотрели друг на друга и целовались, как перед казнью!
    "Давай уедем на какую-нибудь одинокую станцию, как ты однажды там, в Саратове, - неожиданно прошептала она, - и побудем вдвоем в ночной тишине!"
    Действительно, однажды в Саратове, поддавшись очень трудному настроению, я сел в электричку, которая унесла меня на дачные, лесистые окраины города. Так я пытался найти душевное равновесие, избавиться от спазмов безысходности, схвативших меня в тот миг за горло.
    ...В полупустом вагоне электрички мы всю дорогу целовались, говорили те самые милые глупости, на которые горазды молодые люди, вкусившие плод любви еще только в своих фантазиях. Куда-то приехали. Сошли, не замечая, где мы, куда идем и что с нами случится потом.
    Оказались на глухой станции. Здесь еще даже не стаял снег, хотя март уже кончался. Ночной, весенний, чувствительный морозец стал меня беспокоить уже минут через пятнадцать. Таня была беззаботна и весела. Наше приключение явно забавляло ее.
    Моей обалдевшей от происходящего фантазии хватило на то, чтобы сделать попытку остановить поезд и вернуться на нем в Минск. Боже! Что делает с тридцатилетним мужиком свалившееся с неба счастье - женщина! Юная, веселая, нежная, с ужасно вкусными губами и блестящими озорными глазами...
    Увидев меня на рельсах и стремительно приближающийся поезд, Таня встала рядом. Мы отскочили в сугроб, только когда расстояние сократилось метров до пятидесяти. Вот так, милый ты мой. Опьяненные друг другом, мы потеряли границу жизни и смерти. Все на себя взяла Природа: как всегда недремлющий инстинкт самосохранения сделал свое дело. Спасибо ему. Но сначала спасибо Тане. Черт его знает, отскочил бы я, не окажись она рядом?..
    Я не знал, сколько времени провели мы на этой одинокой станции в полночной темноте. Только пришедшие откуда-то люди подсказали нам, что электричка все-таки будет и довезет нас до Минска. Мы даже не замерзли. Не успели!
    ... Едем в электричке домой. Таня тихо спит, положив голову на мое плечо. В оконном отражении я вижу глуповатое лицо молодого человека с бородой и усами, который не может оторвать взгляд от своей спящей подруги...
    ...Дня через три, завершив свою работу у Бориса, я вернулся в дом родителей Наташи. Хозяйка, интригующе прищурив глаза, сказала, что "звонила мать Тани" и с "большим интересом и тревогой спрашивала: кто такой этот Юрганов?" "Я сказала ей, - оживленно продолжала мать Наташи, - что ты - замечательный человек, мы все от тебя без ума! Ну и те де и те пе!"
    Тут же, как бы между прочим, мне было сказано, что освобождается квартира, где я мог бы пожить до самой осени, пока не найду себе жилье...
    Знакомо ли тебе состояние внутреннего восторга, который так и распирает душу, не находя выхода? У меня все получалось! Дела с пропиской в Минске уже начались, Таня... любит меня. Во всяком случае, я уже готов был так считать после нашего ночного приключения.
    Опустошенность предшествующих моему приезду в Минск месяцев сменилась ощущением неожиданного внутреннего могущества! Однако как же все хрупко в жизни наших чувств!
    ...Я отлично помню этот день. Пришла Наташа и после колебаний (она уже знала причину моих восторгов) начала: "Мне неприятно тебе говорить, но ты просто обязан это знать. Таня снова с Юрием. Я видела, как они вышли из подъезда ее дома обнявшись, со счастливыми физиономиями. Думаю, этот факт комментировать не нужно? Прости, но мне кажется, что ты рано радуешься..."
    Увидев мое лицо, Наташа осеклась. Неожиданно для самого себя я стал наливаться медленной, дремучей и какой-то обжигавшей душу яростью. Еле слышно сказал: "Я сейчас же уезжаю... В Краснодар.Там у меня еще остался кров..."
    Не слова ни говоря Наташа выскочила из дому, а я медленно и сосредоточенно начал собирать вещи в мешок величиной с базарную авоську.
    Пришла мать Наташи - Нелли. Увидев мои приготовления, удивилась и заставила меня рассказать ей все, а затем тоном, не терпящим возражений, заявила: "Этого ты делать не будешь. Сейчас мы с тобой все приведем в порядок!" Что она собиралась делать, я не успел узнать, потому что зазвонил телефон. Нелли взяла трубку и, услышав голос Тани (оказывается именно она в ту минуту звонила, "подстегнутая" Наташей), заговорила с ней каким-то тихим равнодушным голосом: "...Он уже уехал на вокзал... Да, решил в Минске не оставаться и вернуться к родителям... Почему? Наверное, есть причины? Подумай, может быть, и ты о них догадаешься".
    По своему душевному складу мать Наташи - мастер розыгрышей и артистичных мистификаций. Женщина яркая, абсолютно без комплексов и природная оптимистка.
    Я очень скупо рассказывал ей о себе. Старался избегать подробностей, но именно она сумела разобраться в моих саратовских и уже здешних, минских, проблемах лучше всех.
    Нелли была мне благодарна не только за дочь. Я помог и ее младшему сыну-подростку Володе. Тогда он учился в девятом классе и у парня были неприятности в школе. С кем не бывает такое в шестнадцать лет, когда мать с отцом вечно заняты... Мальчика даже собирались исключить за разные проделки, но я пошел к директору, представился родственником и поручился за него, пообещав, что проблем с парнем больше не будет.
    С Володей мы подолгу разговаривали "за жизнь", и, слава Богу, все "рассосалось".
    Так вот, Нелли взяла трубку, а я сидел рядом, едва справляясь с нахлынувшим негодованием. Наташи все еще не было.
    Не думаю, что во мне "бушевала ревность". Пожалуй, обида на Таню. Может быть, это звучит глупо, но мне казалось, что меня просто обвели вокруг пальца!
    В минуты нежданного счастья, искренних эмоций, моих медленных, малозаметных, но все-таки подвижек навстречу к женщине, тоже приближавшейся ко мне, совсем непросто понять мотивы ее поступков, которые твоя душа уже не хочет принимать!
    Я считал... Ну, пусть готов был считать, что случившееся недавно - наша радость! Пусть неожиданная, но такая откровенная и восторженная влюбленность обоих!
    Да, я готов был верить, что наступило наше созвучие! Душевное, эмоциональное! Мне даже казалось, что принадлежность друг другу стала почти очевидной. Если я даже и предвосхищал, я уже боялся это потерять!
    "Он уехал на вокзал, - спокойным тоном говорила с Таней мать Наташи. - Не думаю, что он вернется... Ты хочешь его там найти? Попытайся..." Она положила трубку и сказала вещие слова: "Успокойся, она придет сюда максимум через полчаса-час и будет просить у тебя прощения..."
    Должен прервать это письмо, надо бежать на работу, и так просидел над ним почти всю ночь.
    Олег.

    Минск, 2 июня 1974 г.
    Олег - Николаю (письмо второе)

    Привет! Продолжу...
    ...Действительно, минут через сорок, когда я спускался по лестнице вниз, чтобы сходить в магазин за хлебом, дверь внизу резко распахнулась и в подъезд вихрем влетела Таня. Увидев меня, спускавшегося ей навстречу, едва не сбила с ног.
    Она плакала, торопливо всхлипывая, как будто прощаясь, целовала меня и твердила: "Прости! Люблю, люблю, люблю!" Ей даже в голову не приходило, почему я здесь, а не на вокзале, как о том сообщила ей Нелли. Но теперь это было уже неважно...
    Вспоминаю привкус ее соленых от слез губ, свое бормотание и едва сдерживаемую радость от прикосновений к моим щекам холодных пальцев, ее глаза с растекшейся тушью, наконец, плотное кольцо рук, сомкнувшихся на моей шее...
    В те минуты, как мне показалось, я успокоился. Оказывается, мне для этого нужно было всего ничего: слова, которые я услышал, прикосновения, которым я радовался, глаза, в которых было столько вины и раскаяния. Я оттаивал...
    Мы поднялись наверх, в квартиру Наташи. Она еще не вернулась. Нелли как ни в чем не бывало встретила Таню, усадила нас пить чай, а сама, вспомнив, что ее давно ждет подруга, быстро оделась и ушла.
    Увы! И мне надо было идти к Борису. Он давно ждал. Несколько раз звонил, и невозможно было дальше испытывать его терпение. Перед уходом я с Таней договорился, что встретимся вечером еще в одном "нашем" кафе - "Березка", почти рядом с ее домом.
    В тот день, когда все эти "страсти-мордасти" случились, я пришел с работы рано. Наташа была дома. Она уже все знала. Мать от подруги позвонила домой и все рассказала. "Ты как-то признался, что коллекционируешь лица и личности, - загадочно улыбаясь, сказала Наташа. - Вот я и хочу предложить тебе познакомиться с Юрием Т. Может быть, тогда тебе станет понятно, почему Татьяна мечется?".
    Выслушав Наташу, я устало махнул рукой, мол, всему свое время, и задремал. День уже близился к закату. Мне хотелось, до встречи с Таней в "Березке", немного отдохнуть. Наташа опять куда-то ушла.
    Звонок телефона вернул меня из дремотного забытья. Я услышал голос Тани: "Олег! - взволнованно говорила она. - Ты мне очень нужен. Здесь, у "Березки", Т. оскорбляет Наташу. Приди, пожалуйста, объясни ему популярно, чтобы он не хамил!"
    Бывают ситуации, когда в "воздухе попахивает грозой". Мы с Таней еще по телефону разговаривали, когда в дом вошел Володя. Поэтому, прихватив его с собой, я быстро пошел к месту, указанному Таней. Она стояла у входа в кафе, но... одна. Глаза красные, наверное, от слез. Ни Наташи, ни Юрия. Володю я тут же отправил, а мы с Таней спрятались от накрапывающего дождя под широким козырьком какого-то ларька на колесах.
    Ты знаешь, наверное, меня все-таки опустошили сильные переживания накануне. Я смотрел на Таню и вдруг почувствовал, как во мне неожиданно возникло отчуждение к ней. Дождь прибил ее челку. Глаза какие-то бесцветные, с растекшейся тушью. Лицо осунувшееся. Голос усталый... "Наташа сказала, что ты хочешь познакомиться с Юрием?" - она вопросительно посмотрела на меня. Я пожал плечами: "По-моему, ты позвала меня утихомирить его..." Честное слово, в моем голосе не было ни тени иронии! Кажется, я начинал понимать, что и в самом деле пора знакомиться с этим парнем. Хотя бы для того, чтобы составить представление о личности, которая сумела так увлечь Таню.
    ...Кафе еще не открыли после перерыва, и мы с Таней пристроились к очереди у дверей. На мой вопрос, куда же подевался Юрий Т., Таня рассеянно ответила: "Пошел в магазин за водкой..." Я невесело подумал: действительно, без водки "встреча на Эльбе" будет малоинтересной.
    Сейчас я приведу выдержки из дневника, который я тогда вел, правда, не аккуратно. Просто хочу дать тебе возможность увидеть тогдашними моими глазами встречу с Юрием Т.
    * * *

    "...Он появился неожиданно. Я узнал в нем того парня на проспекте прохладным апрельским днем. Отметил про себя вялую, влажную ладонь, сунутую мне для приветствия. Блуждающий, немного растерянный взгляд. Я сказал неожиданно для себя равнодушно: "А, Т.? Слышал, слышал..." Заметил он мою явную небрежность или нет - не знаю, мы все еще стояли в очереди. Т. окинул меня оценивающим взглядом. Раздвинув пухловатые губы, обнажил тусклый ряд вставных с никелевыми коронками зубов, сказал: "Не думал я, что ты такой маленький..." Похлопав меня по плечу, добавил с ухмылкой: "И с животиком..." Я широко улыбнулся и тут же отреагировал: "И - хромой! Что ж не договариваешь для полноты впечатления?" Он смутился: "Ну, это ты зря..."
    Почти сразу, после "обмена приветствиями", мы вошли в зал и сели за свободный столик. Принесли еду, рюмки. Юрий вытащил из кармана поллитровку. Взглянув на Татьяну, я решительно сказал: "Пить не будешь!" Она послушно кивнула. Молча выпили, молча ужинали.
    Положение складывалось прелюбопытное. Напротив меня сидел тот, кто провел с ней почти 2 года, а я хотел их разрыва.
    В тот момент у меня не были никаких планов. В конце концов, пусть будет как будет. Нервы натянуты, но я ощущал даже прилив сил. Юрий выглядел растерянным. Нелепость ситуации (с какой стати и кто именно нас "сводит"?), наверное, выводила его из равновесия.
    Я разглядывал лицо сидевшего напротив молодого человека. Был он худ, смугловат. Карие глаза и вялые, безвольные губы, тяжеловатый, такой же безвольный подбородок. Говорил он короткими, отрывистыми фразами. Часто не к месту усмехался, затрудняя понимание его мысли.
    Минут через пятнадцать, видя, как осунулось лицо Тани, я попросил ее уйти. Она, послушно кивнув, удалилась. Кажется, Юрий был благодарен мне за это.
    Провожая взглядом уходящую Татьяну, он мелкими глотками пил кофе. Вдруг, неожиданно, с некоторым даже вызовом, посмотрел на меня и спросил: "Так чем могу быть полезен?"
    Эта пижонская фраза меня взбесила, но я сдержался. Неожиданно Юрий встал, вышел из зала. Я молча допил водку, заканчивая гуляш. Минуту спустя пожалел, что выпил, пытаясь заглушить раздражение от вовсе не нужной мне встречи.
    Т. быстро вернулся и почти жалобно пробормотал: "Я не могу больше здесь сидеть...Пойдем на улицу, подышим?" Я согласился, показав рукой на свою тарелку с едой, мол, придется немного меня подождать...
    Было трудно справиться с ощущением, что я теряю время. Но тут "кстати" вспомнил, что повод для встречи все-таки был - мне по телефону позвонила Таня, жалуясь, что Юрий оскорбил Наташу! Я тут же вспомнил голос Тани, ее слезы, просьбу урезонить этого длинноногого хама...
    ...Мы шли по улице, и я, раздельно произнося каждую фразу, сказал, что хамство никогда не было свидетельством ума и эта истина находит подтверждение в его поведении. Не обращая внимания на удивленно поползшие вверх брови Юрия, я продолжал резонерствовать, и мне "помогало" выпитое спиртное: "Хамы - народ на редкость капризный. Как только они попадают в ситуацию, лишающую их возможности хамить, они начинают мучиться комплексом неполноценности".
    Т. сначала протестующе замахал руками, как бы отбиваясь от меня, потом сник и слушал, невольно приспосабливаясь к моим шагам.
    Я продолжал: "Жертвы хамов - люди беззащитные и легко ранимые. Наталья оказалась той самой жертвой, которую ты, Юрий Т., вы-брал для своих пассажей!"
    Он оторопело остановился и, театрально прижав руки к груди, сказал: "Но она же оскорбила Таню! Ей морду бить надо!" Я продолжал идти: "Ты не прав! Наташа - очаровательная женщина и морды у нее нет! Это - человек, защитить которого я считаю своим долгом, и в моем присутствии или без меня говорить о ней подобным образом я запрещаю!"
    "Энтузиазма" мне добавляла водка, которая дразнила мою неприязнь к этому долговязому парню. По-моему, на нас стали даже оглядываться... Юрий сказал отрешенно: "Ладно, чего ругаться посреди улицы? Пошли ко мне, что ли?..."
    Без всякой связи он признался мне извиняющимся тоном, что Таня дала ему почитать мою повесть "Апельсиновая роща". Почему-то начал говорить, что сам бы написал ее совсем не так... Я резко оборвал его: "Не хочу слушать никаких комментариев, а Татьяне выскажу свое отношение к этому факту!" Он испуганно заморгал и извинился...
    Он снова предложил пойти к нему домой, сославшись, что живет в двух шагах. Однако я почувствовал жуткую усталость и направился к дому Наташи...
    * * *

    ...Она была дома. Держался я не очень уверенно, однако разогрел чай, молча пил, не обращая внимания на вопрошающие взгляды Наташи. Неожиданно без звонка пришла Таня. Я рассказал ей о разговоре с Юрием Т. Она тихо прихлебывала чай и безучастно слушала, не перебивая. И тут я почувствовал, что между нами, как ядовитый дым, расползается отчуждение...
    Нет, она была сдержанна, но мой рассказ, похоже, вызвал какую-то внутреннюю "оскомину". Не знаю, верила ли она в тот момент моим словам, но с каждой минутой мне казалось все заметней ее неприязнь. Я не был готов к такой реакции. Усталость давала о себе знать, и я откровенно ждал, когда, наконец, наш разговор иссякнет. Хорошо помню, что скрывать свое пренебрежение и даже брезгливость к Юрию Т. я уже даже не пытался...
    ...В последующие дни отчуждение и сдержанность Тани становились все явственней. Когда в неожиданном разговоре с ней в моих оценках Юрия Таня улавливала нотки пренебрежения или критичности, ее реакция была даже агрессивной.
    Однажды с обидой в голосе заявила, что "...в любом случае, он человек и заслуживает уважения...". Я разозлился и сказал, что это ничтожество оставило в ее душе след только потому, что было ее первым мужчиной, что именно поэтому она не может быть объективной по отношению к нему.
    Неожиданно Таня согласилась с моими доводами. Я был озадачен. Моя реплика была лишь желанием поддеть ее. Спустя день или два у Наташи дома, в безучастном разговоре, я снова уловил странную и очень раздражавшую меня враждебность в ее глазах. Но в этот раз такой ее взгляд меня откровенно смутил.
    ...Таня, с кошкой на руках, устроилась на широкой спинке дивана. Я сел напротив и заметил, что она боится оторвать от кошки взгляд, наверное, чтобы не наткнуться на мои глаза. И тут мне ужасно захотелось, чтобы Наташкина Мурка неожиданно спрыгнула! Таня попыталась бы ее удержать, невольной улыбкой смягчив напряженно сжатые губы...
    ...Встречаться мы продолжали. Дома у Наташи, в "наших" кафе: "Березка", "Молочное", но чаще гуляя по проспекту. Однажды, когда уже подползали сумерки, я провожал Таню домой и неосторожно опять коснулся болезненной темы. Она резко остановилась. Ветер растрепал ее волосы, открыв решительное, даже злое лицо. Заявив, что признает ущербность личности Юрия Т., она сказала, что "...может справиться с ее... совершенствованием!". Я хохотнул и, наверное, уж слишком пренебрежительно. Тут же спохватившись, стал серьезно убеждать в иллюзорности ее намерений. Не слушая и не попрощавшись, она быстрым шагом ушла прочь...
    Наступило трудное время. Особенно для Тани. Я уже чувствовал ее раздвоенность. Страдал от своей беспомощности, раздражения, волнами закипавшими в душе, сменявшимися нежностью и тоской.
    Из наших отношений исчезла романтика влюбленности. Дерзкие наши разговоры о ней, ее жизни, нелепости выбора опустошали нас.
    В эти же дни я наткнулся на новую "напасть". Это художник. Его тоже звали Юрием. Широкоплечий, бородатый, с угрюмым взглядом глубоко посаженных глаз, он привлек внимание Тани в музее, и она с ним познакомилась.
    Встречались они в музее, разговаривали, часами простаивая у картин, которые он копировал, пытаясь "настроить" руку.
    Ему, может быть, даже льстило ее внимание. Все-таки это был еще молодой человек, пожалуй, мой ровесник, пока не достигший никаких успехов, но уверенный в себе и своих возможностях.
    Таню что-то к нему притягивало и одновременно, как мне кажется, пугало. Он же был к ней равнодушен, но не чурался ее размышлений и оценок своего творчества.
    Вряд ли их отношения можно было назвать романом. Я об этом ничего не знал, пока она не привела Юрия Л. в дом к Наташе.
    В тот вечер у меня была мучительная мигрень, но перед приходом Тани и Юрия Л. мне удалось снять приступ медитацией. После нее я бывал немного вялым и раздражительным. Приход Тани с незнакомым мужчиной поначалу поверг меня в уныние. Прошло недели две или три, как случился мой "марафон" с одним Юрием, а тут неожиданно появляется второй...
    Постепенно за бутылкой вина наша компания развеселилась, и полились разговоры. Правда, бородатый гость упорно молчал. Он выглядел застывшим речным валуном, иногда почесывал в затылке или пытался сказать что-то путное, но неудачно.
    Татьяна острила, как всегда, умно и тонко. Нет, представь себе, я совсем не ревновал. Присматриваясь к гостю, я очень скоро понял, что в обществе Тани он - эпизод, не более того.
    В тот вечер гость Наташу явно заинтриговал. Она старалась быть милой и в меру кокетливой. Мне же почудилось, что она маскирует свою растерянность или безуспешно пытается что-то понять в происходящем.
    То, что присутствие Юрия Л. ее смущало, мне стало заметно очень быстро. Даже позабавило. Мужчины типа Юрия Л. и женщины Наташиного типа почти мгновенно осознают некую принадлежность друг другу. Только время может быть ранним или поздним свидетелем их взаимного признания в этом. Похоже, что время в тот вечер неслось вскачь!
    Гость вскоре вообще перестал отворачивать свою бородатую физиономию от Наташиного лица. Мне кажется, что я это заметил одним из первых и, когда убедился, что не ошибаюсь, весело и язвительно шепнул Тане: "По-моему, ты явно теряешь очки! Не слишком ли самоуверенно было пригласить этого "бурлака" к Наташе в гости?"
    Таня поморщилась, но сдержалась. Поняв оплошность, решила увести Юрия Л. из "опасной зоны". Тот не возражал, и они, откланявшись, ушли.
    Минут через пятнадцать-двадцать раздался телефонный звонок, и голос, явно незнакомый Володе (он поднял трубку), попросил Наташу к телефону. Та, быстренько схватив трубку, уплыла в другую комнату. Вслед за ней послушно вполз длинный телефонный шнур.
    Когда она вернулась, ее лицо было одновременно загадочным и растерянным. Уведя меня на кухню, сказала жарким шепотом:
    - Представь, это звонил Юрий Л.
    - Не может быть!
    Я старательно разыграл недоумение. Меня звонок не удивил, но озадачил. Поди ж ты, как все быстро случилось!
    - Точно, он!
    Наталья театрально закатила большие, выпуклые светло-голубые глаза.
    - Олег! Я в шоке! Он приглашает меня сегодня вечером в ресторан. Я просто в панике. Что делать?
    - А я откуда знаю? Он тебе хоть понравился? Я смотрел на нее с нескрываемым любопытством. Передо мной стояла молодая женщина, налитая здоровьем и желаниями. Она познала соблазны, как говорят подростки, "с ранья", и теперь, после двух месяцев "домашнего режима", едва способна скрыть возбуждение, разбуженное взглядом и голосом бородатого сатира.
    - Так понравился или нет? - нетерпеливо повторил я.
    - Д-д-да! - Наташа спохватилась и, слегка покраснев, добавила: - Колоритный мужик, ничего не скажешь!
    Она отвернулась к шкафчику с посудой, чтобы скрыть явную растерянность, и глухо спросила:
    - Но как быть с Таней? Они же наверняка встречаются... Я не знаю, что там у них было, будет.
    Она почти успокоилась. Смотрела на меня, наивно округлив глаза, как бы говоря: видишь, я совсем не забываюсь! Я ради подруги...
    Неожиданно подошла ко мне очень близко и сказала почти умоляюще: "Олег, давай так: как ты скажешь, так и будет!"
    Я оторопел.
    - Да, да! - В ее глазах была теперь странная решительность. - Как ты скажешь...
    Хитрить я не стал. Мое воображение весь вечер гостевания "бурлака" в Наташином доме "соединяло" эту пару. Теперь оставалось продолжить...
    - Ну что ж! Сегодня последуй своему желанию. Встреться с этим человеком...
    Я сделал паузу, как бы проверяя, насколько я прав в своих выводах. Увидев, как загорелись Наташкины глаза, продолжил:
    - Ты имеешь на это право! Тебя же пригласили... Я не думаю, что уместно разыгрывать из себя преданную подругу неизвестного рыцаря. Твой отказ будет означать только плохое воспитание. В общем, причин для отказа я не вижу, так что - иди. Кстати, заговори о Тане. Все выясни - и наверняка поймешь, куда "рулить". Уж себе-то ты точно поможешь определиться, кто у него "на кону": ты или Таня!"
    ...Наташа в ту ночь домой ночевать не пришла. Мне удалось убедить ее мать, что волноваться не стоит. Скорее всего, для молодой и очень интересной женщины, после возвращения домой и неудачных приключений в столице и провинции, "лед тронулся". Мне повезло. Нелли была женщиной без комплексов и, почти сразу после моих слов, успокоилась.
    ...Утром, придя домой, Наташа застала только меня. Просияв, сказала: "Я не знаю, что из всего этого выйдет, но в любом случае спасибо тебе большое!" - "Пожалуйста", - машинально ответил я и не стал задавать лишних вопросов.
    С тех пор Наташа частенько и подолгу жила у Юрия Л. в его просторной мастерской, которую прозвала "берлогой". Шаг за шагом она приближала логическую развязку своих с ним отношений. Конечно, родители волновались, пытались потребовать у нее объяснений. Но мне удавалось сдерживать их гнев, ссылаясь на прошлый неудачный опыт "обуздывания", который для их дочери окончился побегом в Москву и в волжский город.
    Узнав правду, Таня в доме Наташи не появлялась недели три. Юрий Л. без обиняков сказал ей все и разом. Сделал он это довольно бесцеремонно, поблагодарив за "...потрясающее знакомство с потрясающей подругой". А что же я?
    Однажды я неожиданно получил день отдыха от напряженной работы у Бориса и после завтрака сидел в пустой квартире на кухне. Неожиданно пришла Наташа и сказала мне: "Ты должен выслушать меня и постараться держать себя в руках. Я случайно узнала, что Таня вчера, сразу после того, как вы расстались с ней после встречи в кафе..." Мы действительно с удовольствием вчера вечером посидели в кафе "Молочное". Куда-то ушло отчуждение, настороженность. Наши взгляды снова теплились нежностью, и я так рассиропился, что непрерывно объяснялся Тане в любви. Она отвечала мне тем же и только многочисленные посетители как-то нас сдерживали...
    "...Так вот, - продолжала Наташа, - Таня на Круглой площади встретила Юрия Т., который ехал в машине, набитой ребятами. Он ее окликнул. Я видела, как Танька села в машину и куда-то укатила. Там была и Лена (приятельница Тани и Наташи). Потом она мне позвонила, рассказав, что они уехали в Радзивилловский парк и там провели у костра всю ночь. Эту ночь, - решительно заключила Наташа, - она явно провела с Т. Что ты будешь делать?" Наташа озадаченно уставилась на меня.
    Совершенно сбитый с толку, я растерянно пробормотал: "Не знаю..." Усевшись на диване в гостиной, я не заметил, как Наташа, Нелли, ее муж, сын Володя ушли, оставив меня в полумраке.
    ... Было ужасно одиноко и тоскливо. Я снова спрашивал себя: "Ну почему, почему?.." Пытался найти оправдание поведению Тани, готов был признать сходство случившегося с тем, что выпало мне, когда неумолимое влечение к Вере делало меня беспомощным, уязвимым в моих желаниях и действиях.
    Я не знаю, сколько часов я просидел на диване. Поздним вечером приехали Наташины родители. Очень устав, они быстро легли спать, закрыв дверь спальни. Я пришел на кухню, включил настольную лампу, сел за письмо Тане. Мне казалось, что я готов сию минуту сообщить ей, что наши отношения отныне прекращаются...
    ... Едва я взял ручку, в дверь очень тихо, даже боязливо, не то поскреблись, не то постучали. Я был уверен, что пришла Наташа, которая забыла ключ. Распахнув дверь, я увидел на пороге Таню. Она стояла в какой-то длинной цветастой одежке, похожей на вязаное осеннее пальто. Туфли вымазаны в желтой грязи. Вязаный берет нелепо сбит на бок. Лицо бледное и растерянное.
    - Здравствуй, - нерешительно пробормотала она.
    - Здравствуй, - шепотом ответил я, борясь с неодолимым желанием закрыть дверь у нее перед носом.
    Наверное, это мое желание она почувствовала и поспешно переступила порог. Не говоря ни слова, тут же сбросила на пол пальто, сняла туфли и быстро юркнула в ванную комнату, чуть прикрыв дверь. Машинально повесив пальто на вешалку, я оторопело смотрел на яркий свет, дерзко бьющий из дверной щели ванной, и нерешительно направился на кухню. И тут сквозь шум воды услышал голос Тани:
    - Алик! Ты где? Иди сюда!
    Я подумал, что ослышался. Она никогда меня не называла "Алик". Однажды я рассказал ей, что моя мать только так меня и называла. Теперь, услышав это имя, я резко повернулся и замер перед дверью в ванную. Шум воды не заглушил ее голос, который звучал очень отчетливо: "Алька! Иди сюда! Не бойся, помоги мне..."
    Этот миг я запомню на всю жизнь! Осторожно ступая одеревеневшими ступнями, я медленно, с возрастающим желанием осторожно приоткрыл дверь и увидел в мыльной воде обнаженную Таню. Беспредельной кротости взгляд, вина и надежда защемили сердце. Она протянула ко мне руки и прошептала: "Помоги же мне..."
    Не понимая, о чем она просит меня, я увидел обнаженное тело женщины, которое могло рассказать мне о пережитых напряженных днях, душевных кризисах и нервных срывах. Худоба, угловатость, струнная натянутость мышц и кожи, спина с пунктиром позвонков, острые лопатки, маленькие груди вызвали во мне прилив такой нежности, такой бережной любви, что я непроизвольно погладил Таню по слипшимся мокрым волосам.
    Она тут же схватила меня за шею, притянула к себе. Я едва не плюхнулся в ванну. Весело рассмеявшись, она игриво, уже громко спросила: "Может быть, и тебя искупать?" Я непроизвольно отпрянул, чем снова рассмешил ее.
    Таня заговорила быстро-быстро, погружаясь в мыльную воду, пошлепывая ее ладошками, иногда крутя медные головки кранов, чтобы усмирить шумные струи воды... "Ты мой! Ты только мой! Алик! Наконец я нашла тебя. Я гадкая, я готова принять твой приговор. Но знай: я люблю тебя и только тебя! Я это, наконец-то, поняла! Он, этот человек, хотел меня! Но я принадлежу только тебе, и ты, только ты мой мужчина! Прости меня, если сможешь, и знай, что ты - мой Алька!" Я, не знаю почему, непроизвольно закрыл лицо руками и вышел из ванной комнаты.
    ...Я сидел на диване, который был моим ложем два месяца жизни в доме Наташи. Через минуту пришла Таня в Наташином халатике. Она села рядом. Обхватив мою голову руками, приблизила полуоткрытый рот к моим губам. Я никогда еще не чувствовал такой вкус ее долгого поцелуя. Теперь он был без привкуса слез, без отчаянной жадности губ, как раньше...
    Таня явно потеряла чувство реальности. В другом конце комнаты на раскладушке спал Володя, родители Наташи хотя и угомонились в своей спальне, но шум воды в ванной, голос Тани могли их потревожить и заставить посмотреть, что же происходит. Я вовсе не был уверен в том, что сейчас не вернется Наташа...
    И еще одно. Я вынужден признаться, милый мой биограф, что с момента, как вышел из больницы в Саратове, сдал все экзамены, написал и защитил дипломную работу, расстался, наконец, с Верой, с женой, прошло почти полгода.
    Все это время я, женатый человек, не знал женщины. К Лене подходить я отчаянно боялся. Вера умоляла меня о сдержанности, потому что безумно боялась беременности и уже сделала три или четыре аборта от мужа и Бранко. Ни о каких контрацептивах тогда и речи не шло. Их просто не было, или они были доступны единицам...
    С тех пор как я приехал в Минск, накал переживаний и нервных нагрузок был для меня, как ты догадываешься, чувствительным. Я сам удивлялся, как я все это выдерживаю!
    И вот теперь, в миг, когда трепетная, нежная, страстная Татьяна влекла меня к себе, меня обуял панический страх. Я боялся и конфуза от себя, и пробуждения родителей, Володи, прихода Наташи...
    Слава Богу, Таня быстро поняла свой просчет. Продолжая осыпать меня поцелуями, она непрерывно шептала: "Алька! Алька! Знай, я только твоя женщина! Алька, любимый мой, неповторимый, прости за все..."
    Примерно через час она молча оделась и я проводил ее по улицам, погруженным в предутренний сумрак, до самого дома.
    Снова прерву письмо. Завтра рано вставать...
    Пока! Твой Олег

    Минск, 3 июля 1974 г.
    Олег - Николаю (письмо третье)

    Здравствуй, Николай! Небось ждешь продолжения? Ладно, читай, дружище, дальше.
    ...А затем наступили дни, открывшие счет тяжкому времени новых испытаний, выпавших на мою долю! Едва Борис занялся моей пропиской в Минске, сразу возникли препятствия. Оказывается, моя фамилия уже попала в "черные списки" горотдела милиции. Борис ничего не понимал, я тоже. Он сообщил мне, что ему показали заявление каких-то супругов в правоохранительные органы, которые писали о появившемся в городе мошеннике. Он якобы "...знакомится с непонятными целями с молодыми девушками, являясь женатым человеком, у которого маленький ребенок в городе Саратове. Этот человек бросил свою жену на произвол судьбы, и если милиция не позаботится, то этот человек может опозорить честь столицы Белоруссии...".
    Борис был в растерянности. Я многое рассказал ему о себе, и у него никогда не возникало сомнений в моей порядочности. Теперь он озадаченно на меня смотрел и попросил дать ему свидетельство о разводе, чтобы показать в милиции.
    Об этих неожиданных проблемах я рассказал Тане. Выслушав, она закрыла лицо руками и, раскачиваясь в такт словам, запричитала:
    - Боже мой! Какой стыд! Это мои мать и отец стараются. Какой ужас! Что же теперь будет?
    - Погоди, - стал я урезонивать ее. - Давай поговорим спокойно.
    Надо было что-то делать и действовать решительно! Я попросил Таню очень подробно рассказать о матери и отце. Не буду здесь приводить все подробности, это займет слишком много места. К тому же до сих пор эта тема очень деликатна и болезненна. Тот хрупкий баланс отношений с родителями Тани, который нам теперь удалось установить, может разрушиться в любой момент, а я этого не хочу.
    В общем, я оказался на волосок от насильственной депортации из Минска, да еще с позором. Я писал тебе, что отец Тани имел связи в городской прокуратуре, был дружен с прокурором, а мать, как главного врача "скорой помощи", хорошо знали в среде медицинского городского начальства. Родители Тани любой ценой хотели выгнать меня из города, избавить себя от "головной боли". Причины?
    Они были убеждены, что Таня просто потеряла голову. Слепо идет на поводу у тридцатилетнего "хромого черта", который, не дай Бог, завлечет их дочь неведомо куда или сделает что-нибудь пострашнее, чем ненавистный им Юрий Т.
    Таня и смеялась и плакала, рассказывая мне, как она умоляла родителей забрать из городской милиции "телегу". Однако те были непреклонны. В ярости они твердили одно: "Пусть убирается ко всем чертям из Минска. Пусть оставит тебя в покое! Иначе мы его выкинем!"
    Нужно было срочно искать "противоядие". Взвесив все, я сказал Тане: "Есть только один шанс выжить в этой ситуации: если я буду располагать какими-нибудь фактами, которые помогут разбить их союз против меня. Тогда я смогу получить хотя бы передышку, чтобы Борис успел меня здесь прописать. Есть закон, есть порядок, есть справедливость, но все это очень часто "не работает"! Меня просто вышвырнут из Минска. Есть еще вариант, но прибегать к нему я не буду!"
    Таня удивленно посмотрела на меня. "Ты имеешь в виду регистрацию нашего брака?" Фактически это действительно был единственный формальный повод получить прописку в Минске. Однако я хотел строить основания для брака с любимой женщиной своими руками и не давать даже намека на спекуляции.
    Тогда же я убедился, что в минуты испытаний Таня обнаруживает мудрость и прагматизм. Так было и тогда. Немного поразмыслив, она рассказала мне убийственную историю, случившуюся год или два назад в семье.
    Устав от постоянных возлияний мужа по поводу и без повода, мать, пользуясь служебным положением, добыла очень сильнодействующий препарат "Антабус", применяемый при лечении от алкоголизма. Не говоря ничего мужу, она подсыпала порошок ему в кефир.
    Тот продолжал принимать алкоголь и был на грани гибели. Жена-врач фактически гробила своего мужа. Выпив, не ведая об опасности, стакан кефира с подмешанным препаратом, он, вечером, за ужином,
    "опрокидывал" бутылку пива или рюмку водки и вскоре начинал биться в жутких конвульсиях.
    Все это Татьяна видела, но "что к чему" сообразила много позже, когда "застукала" мать. Та стала оправдываться, ссылаясь на свою усталость от пьянства мужа, но...
    Выслушав рассказ Тани, я понял, что эта история, получи она
    огласку, значительно ослабит союз моих противников и заставит мать Тани отказаться от планов извести меня.
    Я составил текст "телеги" (бей врага его же оружием!), попросил Таню показать его матери и снова пытаться убедить забрать заявление из милиции. Сказать, что, в противном случае, заявление будет отправлено в Министерство здравоохранения республики.
    Конечно, и я и Таня знали, что такая "телега", напоминавшая "инициативу" Павлика Морозова, никому и никогда не будет послана. Я просто очень надеялся на типичную реакцию - страх! Именно страх ее матери должен был парализовать ее действия, направленные против меня, дать мне время с помощью Бориса добиться прописки. Родители Тани тогда мне уже не были страшны, потому что я знал, где буду работать и сколько зарабатывать! В планы Бориса входило помочь мне, а в мои - пустить корни здесь, в Белоруссии...
    ...Таня пришла домой. Молча положила перед матерью переписанный своей рукой "документ" . Отца дома не было. Судя по ее рассказу, мать пришла в неописуемую ярость.
    "Я не могу повторить, - рассказывала Таня, - ни одного ругательства, ни одного оскорбления, которое я услышала в свой адрес от родной матери. Она так грязно, так площадно никогда не ругалась! Такие слова не звучали в нашем доме даже из уст отца. А уж он-то человек распущенный, известный у себя на работе как мастер блатного и матерного лексикона. Ты оказался прав: она страшно испугалась и почувствовала себя в западне. Конечно, "телегу" она разорвала в клочья, крича: "Скажи этому хромому козлу: пусть посылает куда хочет это заявление!" Я ее поправила: "Мама! Не он будет посылать, а я, твоя дочь, которая все видела своими глазами!"
    Нам с Таней следовало предположить, что, успокоившись, мать сама расскажет мужу о случившемся. Она "покается", и они снова продолжат преследование. Но я получил передышку, а Борис усилил давление на милицию.
    Случилось так, как я и думал, однако я не успел получить прописку раньше. Родители Татьяны бросились на меня с новой силой. В каждой прописке есть свои изъяны. Постоянного места жительства у меня не было. Прописали меня в рабочем общежитии заводского района, где у Бориса были серьезные связи. Но желательно было милиции на глаза не попадаться, чтобы снова, по формальным мотивам, меня не вытурили из города...
    Кольцо снова сжималось. На квартиру к Наташе зачастил участковый милиционер. Он настойчиво просил указать, где я скрываюсь. Все дружно отвечали, что я давно уехал, а вот куда, они не знают! Вы-слушав пламенные и путаные разъяснения Наташи, Володи и их родителей, этот сержант понял главное: не того "ловят"! Может быть, милиционер проникся интуитивным сочувствием ко мне, а может, был от природы хорошим человеком и беззаконие его смущало, но он сказал однажды Нелли и Наташе, что имеет предписание прокурора начать республиканский розыск и, чтобы как-то оттянуть эту очень опасную акцию, предложил передать, что готов мне "посодействовать", но ему нужно со мной встретиться на "нейтральной полосе".
    ...Мы с Таней решили рискнуть и поговорить с сержантом. Он оказался долговязым пареньком лет двадцати пяти, с круглым лицом и белесыми ресницами. Присели мы напротив какого-то учебного корпуса университета. Сержант внимательно выслушал нас и... попросил написать объяснение. Поколебавшись, я написал этот странный документ.
    Ну, знаешь, "...я, такой-то, приехал в Минск с намерением обменять квартиру. Однако планы изменил. Оформил официальный развод (документ такой-то), решил найти работу, прописаться. Дата... Подпись". В общем, такая вот дребедень! И гнусно, и грустно, и противно... "О времена, о нравы!"
    Таня решительно поставила и свою подпись с припиской: "Свидетельствую правдивость написанного, и никаких притязаний на меня гражданин не оказывал!"
    Сержант тяжело, почти горестно вздохнул, взял мою писанину и ушел. Я считал, что с таким "стражем порядка" мне крупно повезло! А мог ведь и скрутить...
    Мы приехали с Таней на мою "конспиративную квартиру". Нелли меня временно поселила в квартире матери, которая с сестрой уехала до сентября жить на дачу...
    Было ужасно гадко на душе. Я свалился на кровать и мгновенно уснул. Сколько спал, не знаю. Проснулся вечером. В комнате - полумрак, а рядом со мной лежит Таня и смотрит на меня с нежностью.
    ...Случилось то, что должно было случиться. Именно тогда мы и зачали нашего первенца. Был первый день августа, и наше счастье казалось бесконечным...
    Мы встречались чуть ли не каждый день. Таня приходила ко мне днем, уходила глубокой ночью. Иногда она оставалась на ночь. Я жил с уверенностью, что никакие силы не способны оторвать нас друг от друга.
    Все глубже я погружался в пучину любви. Как ни странно в тридцать лет признаваться, только сейчас я познавал обескураживающие наслаждения страсти...
    Но кольцо вокруг меня продолжало сжиматься. Борис сообщил, что у него был тяжелый разговор с прокурором города. Правда, ему было высказано лишь недоумение по поводу того, что такой крупный работник защищает "аморального типа". Никого не смущало то, что представить хоть какие-то доказательства моей "нравственной ущербности" не могла ни милиция, ни сами "жертвы аморального типа". Настал момент, когда потребовалось предпринять какие-то решительные действия.
    Но ни я, ни Борис не знали, ч т о может подействовать на родителей Тани, которые обивали пороги прокуратуры города, требуя извести меня...
    ...Я сидел в кабинете Бориса, который в то время получил повышение по службе и занял новый огромный кабинет с целой батареей телефонов правительственной связи. Мне было поручено подумать над одним многообещающим проектом, и я сидел за его столом, рассеянно перебирая стопку документов. Голова решительно отказывалась работать. Сверлила мысль: "Что же делать?"
    Я стал обозревать его письменный стол, дивясь количеству телефонов. На глаза попался нарядный, даже какой-то надменный аппарат цвета слоновой кости с государственным гербом на номеронабирателе.
    И тут меня осенило! Я взял абонентскую книжку государственных учреждений, нашел номер Генерального прокурора Белоруссии, его фамилию, имя, отчество. Записал на отдельный листок. Потом увидел на столе справочник телефонных номеров отделов ЦК КП Белоруссии и, открыв на странице с заголовком: "Центральная парткомиссия", выписал две или три первые попавшиеся мне фамилии. На листке с именем генпрокурора и его телефоном я записал составленную мною фамилию-"мутант" и, подняв трубку правительственного телефона, набрал номер Генерального прокурора республики, но не успел...
    В кабинет вбежал Борис. Он стал извиняться за опоздание (накануне мы планировали вместе поразмышлять над его новыми идеями) и назначил встречу на завтрашнее утро. На его машине я вернулся домой. Позвонила Таня, пообещав прийти поздно вечером. Я погрузился в тревожные размышления.
    ...Тебе еще не знаком круг моих новых интересов. Мы встречались в последний раз в Саратовском НИИ, когда я только начинал заниматься социальной психологией деловых коммуникаций. Письмами я тебя тоже не баловал.
    За год до переезда в Минск я очень увлекся изучением психологии мошенников. Даже прочитал несколько лекций для курсантов саратовской школы милиции. Конспект лекций мне удалось сохранить, и теперь, сидя в полутемной комнате своего "шалаша в Разливе", я стал его просматривать.
    Звучит забавно, но мне пришлось опробовать еще задолго до Минска свои изыскания на практике. Помнишь, я тебе писал, что попал в опалу, был уволен? В Саратове, в той организации, где я работал, возник конфликт с начальником. Рыльце у него было в пушку, и, боясь моих разоблачений, он меня возненавидел! Меня благополучно "ушли", а устроиться на новую работу мне никак не удавалось. Оказывается, я сразу попал в список "нежелательных элементов"!
    Тут, как ты помнишь, у меня возникла угроза возобновления туберкулезного процесса, надо было "устраивать себя" в хорошую клинику. Тогда-то я и был вынужден воспользоваться очень популярным у нас "телефонным правом". Как? Я применил хорошо известный мне метод речевой трансформации. Он был важным приложением к другому методу, который чрезвычайно солидно звучал на моих лекциях, прочитанных в саратовской школе милиции: "Метод формирования адекватности влияния и согласия".
    Подробности, конечно же, опущу. Не ко времени разглагольствовать. Но, поверь мне, благодаря моим "научным напрягам", я был помещен местными медицинскими бюрократами в хорошую клинику, за мной ухаживали, хотя формально я был всего-навсего безработным. Мой напор и решительность, барский тон и безапелляционность в разговоре по телефону, точная лексика с ходу убеждали медицинских чиновников, что я - "шишка", и они после моих "серьезных рекомендаций помочь товарищу..." лечили меня изо всех сил! Спасало то, что я "прицелился" в медицинскую структуру, не специализировавшуюся на лечении партийных боссов, но реально их боявшуюся. В общем, "что наша жизнь? Игра!"
    В Минске произошло нечто подобное. Легальным способом искать правду в республиканской прокуратуре было бессмысленно. Кому я там нужен? Идти же за справедливостью туда, где меня искали, чтобы депортировать, было просто глупо.
    Я использовал свои знания и добился, чтобы меня принял именно Генеральный прокурор республики! Только его "потенциал власти" мог запугать моих преследователей из тех карательных городских структур, которые, потеряв всякий стыд, "отрабатывали" бесплатные "хлеб-соль" и выпивку отца Татьяны и дефицитные лекарства и "блатную" медицинскую помощь ее матери.
    На первый взгляд все это покажется нелепостью! Между тем второй месяц травли и вовлечение в число охотников за мной все новых и новых чиновников из правоохранительных органов на легкомысленный лад не настраивали.
    Помню приход к судье по надзору за уголовными делами город-ского суда. Крупная, с властным широким лицом славянской воительницы женщина, сидя за столом, смотрит на меня с нескрываемым презрением.
    Я уже знал, что ее мать была очень тяжело больна и благодаря умелым действиям главного врача минской станции скорой помощи (ты уже усек, кто это?) пожилая женщина была спасена. Конечно, судья-дочь была готова "отправить на каторгу" кого угодно по просьбе спасительницы. Тем более что меня "спасительница" аттестовала примерно так: "Какой-то авантюрист выдает себя за члена партии, пристает к моей дочери, склоняет ее к браку, чтобы прописаться в Минске..." И так далее. Сочувствующий судья по надзору и стала "нажимать" на соответствующие "кнопки".
    ...Захожу в кабинет, прошу разрешения сесть. Представляюсь, держа в руках свой партбилет. "Вас ввели в заблуждение, Анна Дмитриевна!" Голос у меня спокоен, хотя внутри все кипит. Я знаю, что эта женщина дала слово матери Татьяны в любом случае "выдворить" меня из города...
    "Так вот, - продолжаю, - мы с вами члены одной партии. Если вам наплевать на законы, то мне совсем нет..." Она налилась фиолетовым румянцем и закричала: "Ты кто такой? Что тебе здесь надо? Убирайся!" Я молча кивнул и сказал: "Мне жаль вас! Через минуту я буду у..." Я назвал фамилию генпрокурора республики, повернулся и вышел из кабинета. Мадам-судья сидела в здании генпрокуратуры, и ее действительно через десять минут пригласил к себе главный в этом здании "товарищ по партии"...
    Городской прокурор, собутыльник отца Татьяны, с его подачи, конечно, позвонил домой к Наташе и пригласил ее к себе на "собеседование". Я уже не жил в ее доме, и, позвонив мне, она в страхе спросила: "Что делать?" Я сказал, чтобы она не ходила, а потребовала прислать повестку на домашний адрес. Наталья крепко струхнула и в прокуратуру все же пошла.
    Вернулась в слезах. "Он говорил со мной, как с преступницей! Требовал от меня все, что я о тебе знаю, и я рассказала". На нее было больно смотреть! "Ты глупая девчонка, - сказал я в сердцах, - он тебя, как кот мышку, в зубах треплет, чтобы напугать! Если бы ты отказалась прийти, а потребовала прислать повестку, твой визит был бы зарегистрирован в журнале и ты могла бы потребовать официальных мотивов вызова в прокуратуру! Откуда у него мотивы? Ты что, преступница?"
    - Олег, я боюсь!
    - Чего и кого ты боишься?
    - Не знаю...
    Она, всхлипывая, сказала, что дала телефон моего кабинета в здании, где работал Борис С. Я устроился там временно, так удобно было ему и мне.
    Через день этот "прокурор-собутыльник" позвонил туда. Я взял трубку. Вкрадчивым тоном представившись - так и хочется назвать его фамилию, но не решаюсь. Не трогай г-но - вонять будет! Так вот, просит прийти в прокуратуру. Спокойно отвечаю, что с официальными лицами я общаюсь только официально. "Присылайте повестку по адресу..." - называю адрес "конторы", где сидел с Борисом С. "Собутыльник-прокурор" разъярился, стал кричать в трубку... Вежливо называю его по имени-отчеству - уже успел узнать - и говорю: "Совсем вы себя не жалеете...Так и нервы можно сорвать!" Материт меня на чем свет стоит. Положил трубку, а сам за сердце держусь. Хоть и молод, но нервы не выдерживают такого "государственного" хамства.
    Он оставил меня в покое, но я не мог рассчитывать, что надолго. Надо было срочно что-то предпринять, причем на самом высоком уровне! Вот тут-то я и обратился к своим знаниям и "методикам".
    Конечно, что уж тут скрывать, помимо моих "методик" мне здорово помогли "технические средства", которыми был оснащен кабинет моего друга, знание биографии прокурора Белоруссии, анализ его фотографии, знание стандартных стереотипов деловых диалогов по телефону и с глазу на глаз с чиновниками высшего ранга.
    ...Назавтра, снова воспользовавшись тем, что Борис ушел на совещание и оставил меня в своем кабинете, я набрал номер генпрокурора республики. Подробности опускаю, главное, что мне удалось вызвать у прокурора незамедлительное желание выслушать меня. В его кабинете у нас состоялся доверительный разговор. Прозвучали все фамилии чиновников, которых науськивали на меня родители Татьяны, были вы-слушаны все мои комментарии по поводу происходившей два месяца травли. Выходя из кабинета, спускаясь по лестнице, я лицом к лицу столкнулся с той самой славянкой-воительницей, то бишь судьей по надзору, которая после моего визита была первой приглашена на "собеседование" к генпрокурору...
    ...Через день Таня пришла в мой "шалаш". Она была крайне возбуждена: "Что ты сделал? Признайся, Алька! Мои родители просто в жутком бешенстве. Эти чиновники из городской прокуратуры, их друзья и подруги, в том числе и эта Анна Дмитриевна, судья... Ну та самая, которой моя мама когда-то помогла с каким-то светилом-доктором. Позвонили родителям все чиновники подряд, вечером. Обкладывали ну просто непотребной руганью! Я по параллельному телефону слушала и краснела, как "бедная Лиза". Родители готовы были меня уничтожить. Теперь все их связи рассыпались, как карточный домик! Что ты сделал?" Я не скрывал гордости, хвалился напропалую: "Просто применил научный метод и проник к генпрокурору, рассказал ему обо всех этих делах..."
    В тот вечер мы любили друг друга бесконечно и необыкновенно сладко. Я попросил у Тани руки и сердца. Она согласилась. Казалось, что впереди нас ждет безоблачное счастье. К тому же через день я уже выходил на работу в Министерство легкой промышленности. Меня взяли главным консультантом по социальному планированию в трудовых коллективах отрасли. Туда меня порекомендовал Борис С.
    Приближалась осень. Родители Наташи попросили меня съехать с бабушкиной квартиры, где я прожил почти два месяца.
    "Хату" я нашел быстро и попросил Татьяну переехать жить ко мне, пока подойдет очередь на рассмотрение нашего заявления в загсе. Она согласилась.
    Ее родителям ничего не оставалось, как примириться с печальной для них реальностью. Не питая к ним враждебности, я успокоился и углубился в работу. Она была связана с постоянными командировками, которые длились неделями, а то и по несколько месяцев.
    Мы жили в комнате, которую нам сдала овдовевшая год назад хозяйка трехкомнатной квартиры. Таня быстро привела все в порядок, и мы начали жить, наконец, своей жизнью.
    Продолжу, когда будет время. Пока, Олег.

    Минск. Сентябрь 1975 года.
    Олег - Николаю (письмо четвертое)

    Вот что значит дать слово мужчины, а? Каторга! Ну что ж делать, получай продолжение, раз уж ты оказался таким терпеливым.
    ...В самом конце августа Таня призналась, что беременна. Она не ходила к врачам, боясь "утечки информации". Врачи всех поликлиник и больниц города Минска хорошо знали ее мать. Таня не сомневалась, что это известие вызовет в доме скандал.
    Я был очень рад беременности Тани, но в то же время какая-то непонятная тревога преследовала меня. Внешне все у нас складывалось как нельзя лучше. Мы подали заявление в загс и ждали положенный месяц. Сняли квартиру. Я работал. Меня поставили на квартирную очередь. Моих заработков вполне хватало на жизнь, и рождение ребенка меня не пугало.
    И все же контуры причин моих непонятных тревог вскоре стали проясняться все отчетливей. Счастье делает мужчину слепым эгоистом. Я не замечал, что с моей Таней что-то происходит. Мне казалось, что, как любая беременная женщина, она немного капризничает.
    Я, конечно, старался быть к ней внимательным, но все чаще и чаще замечал, что она как бы отдаляется от меня. Причину я видел все ту же - ее беременность, старался не докучать своими расспросами.
    Иногда, просто к слову, происходили между нами разговоры о ее настроении. Случалось, я недоумевал, пытался понять причины ее молчаливости, какой-то странной, как мне казалось, тоски. Не скрою, мелькнувшее несколько раз в наших разговорах имя Юрия Т. однажды вывело меня из себя. Мол, до каких же пор?..
    Конечно, мне приходилось нелегко. На новой работе надо было себя показать, и я старался, понимая, что от этого зависит благополучие моей новой семьи. Надо было думать и о помощи Лене с сыном.
    Бесконечные семинары, командировки, разработки сложных министерских документов отнимали много сил.
    Вскоре я почти на месяц уехал в Гомель. Работы там было очень много. К концу дня я приходил в гостиницу и мечтал поскорее дозвониться до Тани и услышать ее голос. В первую неделю мы подолгу разговаривали и телефонистки могли учиться у меня любовной лирике.
    Всю вторую неделю трубку поднимала только Юлия Викторовна, наша квартирная хозяйка. Тани не было дома. Звонить позже я не решался, терялся в догадках, нервничал.
    В самом конце недели Юлия Викторовна, поднимая в очередной раз трубку, тихим голосом сказала: "Не звони, Олег, она собрала вещи и ушла..." Конечно, надо было доработать до конца командировки, но мои нервы не выдержали... Я все бросил и уехал в Минск.
    Пришел на квартиру. Юля грустно показала на кучу белых листочков, разбросанных на письменном столе. Как оказалось, это было письмо Тани ко мне. Точнее, не столько ко мне, сколько о ней и о нас. Перебираю рассеянно листки, готовлюсь читать письмо и слышу голос хозяйки квартиры: "По-моему, не ту жену ты себе выбрал, Олег!" Я сорвался, наговорил ей дерзостей. Она обиделась, ушла к себе. Через час, постучав в мою комнату, попросила меня съехать как можно быстрее.
    ...Я прочитал Танино письмо несколько раз. Ничего не понял. Отложил. Потом прочитал еще раз. Честно говоря, я был в страшной панике. Уж не знаю, смогу ли я помочь тебе представить мое состояние в тот миг. Но попытаюсь...
    Представь мужчину, который видит свою беременную жену в состоянии тихо протекающей тоски по... прошлым переживаниям, поглотившим ее настолько, что прерывает нормальное дыхание, естественный ритм жизни, а главное, мешает осознанию новых и вполне счастливых ролей свободной женщины, жены и будущей матери.
    Я не был оригинален в своем неприятии еще отчетливых следов прошлых чувств Тани к Юрию Т.
    В наших разговорах на эту тему я стремился расставить точки над "i", не сомневаясь, что женщина, носящая под сердцем моего ребенка, должна отказаться от прошлых иллюзий. Мне они казались сущей нелепостью!
    Ее желание, несмотря на свое новое положение, сохранить с Юрием сердечные отношения ради того, чтобы ненароком не разрушить его "...очень хрупкую душевную конструкцию", я не понимал. Признание, что она, Татьяна, ответственна перед своим первым мужчиной, который якобы остался у разбитого корыта, в то время как она благополучно устроила свою судьбу, мне казалось наивным. Мысль, что у нее сегодня сил гораздо больше, чем у Юрия, и она просто обязана приложить хотя бы минимальные усилия, чтобы попытаться "сделать его лучше", на мой взгляд, была полным абсурдом.
    Я бесился, не понимая ни логики, ни смысла, ни мотивов поведения женщины, которая готова была разрушить все, что мы с ней с таким трудом только что создали.
    В том, что нас связывали сильные, искренние и глубокие чувства, я не сомневался. Даже когда Таня попыталась внушить мне, что это далеко не так, если она не может забыть "своего первого мужчину", нося под сердцем ребенка от своего любимого мужчины. Все это выглядело парадоксально. Казалось мне затянувшимся недоразумением.
    И все же такая странная двойственность, неподвластная моему прямолинейному, с ясной логикой уму, меня ошарашивала, выбивала из колеи, лишала тех радостей, которые, как мне казалось, я наконец-то обрел после стольких месяцев жуткого напряжения и борьбы с ее родителями.
    И вот, наконец, это письмо... Потом - второе. Но о втором - позже. Прочти первое и попытайся понять мое состояние. Нетрудно представить, как дрожали мои руки, перебирающие эти листочки.
    ...Знаешь, я просто пришла к мысли, что ты не любишь меня. Без всяких "...посмотри, что ты натворила", "...терпение у любого другого человека давно бы лопнуло" и, наконец, "... а за что, скажи, пожалуйста, тебя любить?" и пр.
    Обыкновенно не любишь.
    Нет, пожалуй, не обыкновенно.
    Однажды ты сказал: "Посиди, вспомни все свои "от" и "до". Помню прекрасно. Тогда, видимо, то, что происходит сейчас, - обратный ход бумеранга? Пусть так.
    Я четко знаю только одно: тебе доставляет какое-то мрачное удовольствие опустошать меня изнутри, выбрасывать "старую мебель" совсем в духе итальянских новогодних традиций. Тут ты мне сказал бы: "...Правильно делают ребята, выкидывают на фиг всякое дерьмо и хлам. Очень хорошая традиция".
    Но я так устала, что мне, ей-богу, совершенно все равно, что и как ты возразишь. Я просто чувствую, что твое стремление к истине и ясности, твоя "школа", через которую, как ты повторяешь постоянно, я должна пройти, твое желание ставить точки над "i", потом делать коротенькую передышку и как ни в чем не бывало опять "трубить сбор" (это все образно говоря), твоя неоспоримая логика, твоя обаятельная улыбка, твоя аутогенная тренировка, твое терпение, твоя выдержка и, наконец, сама возможность возвращения твоей болезни, твоя совсем недавняя одичалость и неу-строенность - все это дает тебе право требовать, требовать, требовать. И на знамени твоем - твой ребенок, твое священное право отцовства и, главное, твое чувство ответственности перед ребенком. Именно то чувство, которого нет, нет и нет у меня, как утверждаешь ты.
    Да, но прежде чем твое чувство ответственности найдет себе точку применения, ребенок должен родиться. Иначе - не перед кем и не для кого...
    А чтобы он родился, пока еще, к сожалению, нужна я. Это - досадно! Ведь я - не более чем среда. Инкубатор. И все такое прочее. Но инкубатор пока необходим. А потом, как говорится, Богу - Богово. Твое дитя - бери и властвуй.
    И вот что я думаю: почему нет в тебе пусть глупого, но такого понятного страха, что твои поиски истины, которые добивают не только тебя, но и меня, добивают и "его".
    Почему ты понял, что если я захочу выяснить свои отношения с Т., это поставит под угрозу здоровье ребенка, и в то же время не понимаешь, что выяснения отношений с тобой (бесконечные) еще до рождения этого ребенка, о судьбе которого ты так мучительно думаешь, могут попросту лишить его какой бы то ни было судьбы. Это попросту может "выдавить" его из меня еще не способным к жизни.
    О! Тогда, конечно, все узлы разрубятся сами собой. Не об этом речь. Речь о том, что выяснение наших с тобой отношений для тебя просто ставит точку над "i", а для меня - ставит еще одну точку в том предложении, где сказано: родится ли... И - какой...
    Я не хочу сказать, что ты об этом не думаешь. Скорее, напротив: я повторяю твои слова. Потому что ты, в пылу словесных баталий и всяких внутренних потрясений, начнешь вести со мной разговор "на выдержку", что совсем не подходит к моему состоянию, хотя вполне присуще моему характеру и стилю.
    Пожалуй, я могла бы себе позволить отказаться слушать тебя - не потому что ты не прав (ты - прав!), а потому что все это можно обговорить и попозже, оставив в стороне такие понятия, как "самолюбие", "двойственность", "любовник", "рогоносец", "муж"... Именно
    оставив в стороне. Но ты предпочитаешь "любить, как душу, и трясти, как грушу". Нет сил. Нет больше. Совсем.
    Из-за этих бесконечных выяснений, которые растут, как снежный ком, из-за этого твоего бескровного препарирования я уже почти перестала ждать ребенка. Мне некогда о нем подумать. Он только тем и напоминает о себе, что прыгает. "Видеть" его я уже перестала. Я знаю - это от усталости.
    А вчера ты "великодушно" предложил систему телефонных звонков: раз в две недели. Гуманно, мудро, справедливо и... мерзко. Совершенно мерзко. И не видеться до марта месяца, то есть до дня рождения ребенка. Хотелось согласиться и кончить все разом. Ты добился состояния, когда слово "любовь" вызывает только судорожное желание не жить, не быть, не мучиться.
    А впереди "...такая долгая, счастливая жизнь..." И перед этой долгой счастливой жизнью, оказывается, можно просто так "не видеться до марта месяца". Конечно, юридическое право установлено. Ребенок - твой. А мне, пожалуй, следует поступить умно и, выкормив его, как-нибудь безболезненно "рассосаться". Как и не было. Тебя это устроит?
    Ты сказал, что моя любовь к тебе имеет свойство: ее нет. Так ты сказал? А твоя любовь? Каково ее главное свойство? Перекрыть воздух, а потом опять дать глотнуть. Или ты считаешь, что каждого человека любят "в соответствии с его к.п.д."? Сломается - на свалку! Переплавится - ценнее будет.
    Олег, я даже не могу написать тебе письмо. Ты просто раздавил меня. Я чувствую это физически. И мне еще долго ничего не будет хотеться: ни быть красивой, ни быть умной, а уж любимой и подавно. Нет меня. Я почти умерла.
    Боже мой, какой тупик. Тупик, когда, казалось, все решено и оставалось только быть счастливыми. То ли мне прощенья у тебя просить, то ли тебе у меня. И вообще, когда это кончится? И кончится ли? Скорей бы все разом. Вчера ты сказал: "Надоело! Надоели эти слезы!" Завидую. Как быстро ты берешь себя в руки. Конечно, потом ты можешь ночами не спать. Вернее - ночами не можешь спать. Знаю, знаю, знаю - ты мучился и мучаешься в сто раз больше, чем я. Никто с этим не спорит. Это очевидно. Я не говорю, что мне тяжелее. Совсем нет. Но если тебе все это в высшей степени надоело, то мне самым банальным образом хочется тихо, по-христиански отойти. Да, глупо, ничего не скажешь.
    Т.Т.


    Это письмо было написано человеком, попавшим в тупик и, более того, не желавшим из него выбраться! Все мои "гуманные" попытки - предоставить Татьяне возможность отсидеться в этом тупике до марта (предположительный месяц рождения ребенка) - она называла мерзостью, а мое стремление к ясности - я или он (Ю.Т.) - оценивала как "бесконечные выяснения отношений".
    И теперь я созерцал пустоту, которая сообщила мне, что Татьяна ушла, запутавшись в себе, устав от моих "поисков истины"... То, что она была беременна моим ребенком, а ушла к другому мужчине, к Юрию Т., которого я всерьез и не воспринимал, означало крах той новой и счастливой жизни, которую, как мне казалось, мы сумели, наконец, обрести.
    ...За самовольный отъезд из Гомеля я из министерства был уволен. Оказался на улице, поскольку хозяйка потребовала расчет...
    Я пришел к Борису, все ему рассказал. Мы осушили с ним за разговором почти бутылку медицинского спирта. Он устроил меня в служебном общежитии, но предупредил: "Извини, но только недельки на две..."
    Повторю еще раз: когда мы счастливы, мы эгоистичны. Здравый смысл не обременяет себя противоречиями. Ясность и простота идей сохраняют уму здоровье, укрепляют его работоспособность. Но в той ситуации, в какой я оказался, здравый смысл пребывал в таком смущении, в такой стыдливой беспомощности, что невозможно было нащупать хоть какую-то мысль для изначального понимания поступков любимой женщины. Я ни на секунду не сомневался, что Таня любит меня, и буквально погибал от катастрофической нелогичности ее поведения.
    Я абсолютно не был готов понять истоки ее решения, казавшегося мне даже преступным по отношению и ко мне, и к нашему будущему ребенку...
    ...Кое-как устроившись в общежитии, я стал искать Таню. Наташа, потрясенная случившимися у нас событиями, живо откликнулась на мою просьбу помочь мне. Тогда ее отношения с Юрием Л. пришли к счастливому финалу. Они поженились, и она уже ждала появления первенца.
    Наташа обещала разыскать "эту сумасшедшую Тузову", и, действительно, вскоре мы встретились в сквере неподалеку от Дома-музея
    Я. Купалы. Стояла теплая осень, под ногами похрустывали листья, а небо было поразительно прозрачным и равнодушным. Мы уселись на скамью прямо у выхода из сквера и долго молчали. Каждый из нас боялся начать этот тяжкий разговор...
    ...Не буду приводить здесь наш диалог, потому что не помню всех его деталей. Я опять призывал Таню к ответственности за судьбу будущего ребенка. Называл ее поведение "предательством", все разговоры о любви ко мне - мистификацией и красивой болтовней.
    Услышав мои "оценки", Таня расплакалась, заявив, что никто не имеет права говорить о чувствах, которые она ко мне испытывает, кроме нее самой. "...Ты можешь лишь догадываться, - сказала Таня, - что у меня в душе. У тебя только собственное мнение о моих переживаний. Очень жаль, что твои впечатления так нелепы!".
    От ее слов можно было просто сойти с ума! Но дальше - больше. Я говорил, что ее возвращение к Юрию Т. - полный абсурд и хотелось бы понять мотивы. "...Я должен быть уверен, - яростно кричал я, - что ты в здравом уме сделала это". Она мужественно выслушала мои тирады и ответила, что раз уж она оторвала этого человека от семьи, от его ребенка, провела с ним два года жизни, убедившись, что это - слабый, беспомощный, очень ранимый человек, хотя и старается изобразить сильную личность, стало быть, она должна испить сию чашу до дна.
    "Я гораздо сильнее его, - говорила Таня, вытирая слезы. После общения с тобой я осознала, что у меня достаточно ума, чтобы понять: мне нельзя наслаждаться счастьем, которое я обретаю с тобой. Я должна попытаться помочь этому человеку найти себя, вернуть ему уверенность в его силы. Но для этого, к сожалению, придется пойти на жертвы..."
    Я был просто вне себя от негодования. "Жертвы? Ты хочешь сказать, что я должен идти на заклание, чтобы ты исполнила невесть какой долг по отношении невесть к кому? Почему? Почему ты определила в своих планах мне и моему ребенку такую роль?"
    И тут меня как током ударило! Я мгновенно умолк, ошарашенный жуткой догадкой, которая показалась мне в ту секунду вполне реальной. Таня испуганно смотрела на меня (много лет спустя она говорила, что страшно испугалась, думая, что меня хватил паралич), не догадываясь о пронзившей меня мысли.
    Думаю, ты понял, Николай, какая мысль меня "пронзила". Да, да! Я подумал, что весь этот спектакль имеет одну-единственную подоплеку: ребенок, которого я считал своим, вовсе не мой, а "его"!
    ...Мимо проходила цыганка. Таня, все еще испуганно поглядывая на меня, по-видимому, решила разрядить обстановку. Подозвала ее, через пять минут мы уже знали, что Таня "...родит троих детей, двоих мальчиков и девочку... А жить вы будете долго и счастливо".
    Я усмехнулся, одарил прорицательницу жалким рублем, мол, хватит и этого за вранье - через минуту разбежимся в разные стороны - и встал. Мы дошли до остановки троллейбуса, а затем я долго бродил по улицам города...
    ...От белорусского журнала "Маладосць" я получил заказ на большую статью об использовании социальной психологии в управлении трудовыми коллективами. Обещали хороший гонорар. Деньги мне были нужны, и я засел за книги. Я надеялся, что это занятие хоть как-то отвлечет меня от неприятных мыслей. Но не тут-то было! Та шальная мысль не давала мне покоя. В ней, как мне казалось тогда, была хоть какая-то логика, объяснявшая странное поведение Татьяны.
    Я по крупицам восстанавливал время нашей близости с ней и сопоставлял с вероятными днями ее возможной близости с Юрием Т. Как ни идиотски все это звучит, но к чему маскироваться ретушью? Что было, то было!
    И вот, по моим самым придирчивым расчетам, возможность беременности Тани от него полностью исключалась.
    Все чаще и чаще меня посещала мысль о том, что Таня гораздо сложнее, противоречивее, глубже, нравственней, чем та "роковая фигура", которую я в отчаянии рисовал своими долгими бессонными ночами, перебирая наши трудные дни...
    ...Юрия посадили в тюрьму. То ли за очередное хулиганство, то ли по пересмотренному старому делу, а Таня вернулась в дом родителей.
    Никаких подробностей, в том числе и о ее беременности, они не знали. Таня просто им сообщила, что ушла от меня. Родители были довольны, и, скорее всего, именно возвращение в дом помогло ей избежать семейных разборок. Завершался сентябрь. Таня сдала половину задолженностей, остававшихся при переводе с филологического факультета на журфак, и вскоре ее зачислили на четвертый курс.
    ...Продолжая работать над статьей в молодежный журнал, я от случая к случаю работал у Бориса. Жил я в общежитии его "конторы", но скоро его снова повысили. Мы практически перестали встречаться, и сразу после его ухода "наверх" я стал... бомжем.
    Дело в том, что комендант общежития требовал, чтобы я немедленно съезжал, потому что мой покровитель уже работал в другой организации. Упрямиться было бессмысленно, и теперь меня ждали только теплые, согретые солнцем, к счастью, очень погожего бабьего лета ночные парки Минска, а милиция больше меня не тревожила, так как в моем паспорте стоял штамп прописки в столице Белоруссии...
    ...С утра до глубокого вечера я работал в библиотеке над статьей. Там же вскоре познакомился с молодой женщиной по имени Элла. Это знакомство оказалось для меня очень кстати, потому и опишу его подробнее.
    Однажды в курительной комнате библиотеки - после пятилетнего перерыва я снова начал курить - Элла, сославшись на множество книг, виденных ею у меня на столе (она сидела в читальном зале, слева от меня и видела по корешкам книг, что они - по психологии), спросила, не психолог ли я? Я кивнул...
    Элла училась на заочном отделении ВГИКа и собиралась стать кинокритиком. Она совсем недавно приступила к написанию дипломной работы. Тема - что-то о психологии семейных конфликтов в современных кинофильмах, снятых на эту тему.
    Слово за слово, мы разговорились. Узнав, что я писал дипломную работу на тему "Психологические основы театральной драматургии", по детским спектаклям Саратовского ТЮЗа, Элла обрадовалась. "Вот вы то мне и нужны! - воскликнула Она. - Я искала именно вас для моей работы над дипломом. Вы, Олег, даже не представляете, как мне повезло!"
    Это знакомство было действительно очень кстати для нас обоих. Общались мы каждый день, вскоре даже прогуливались по улицам Минска. Сидели в кафе, правда, ни разу в нашем с Таней "Молочном" не появились. Инстинкт хранил меня...
    Дня через два-три я разобрался в дипломной работе Эллы. Пришлось перечитать все ее записи, несколько сценариев, конспекты ее семинарских работ и еще какую-то книгу, которую ей рекомендовал ее научный руководитель во ВГИКе.
    У меня в таких ситуациях включается "автопилот": посидел, перекроил общий план, быстро написал содержательное резюме по каждой главе. Не читая, уже поджимали сроки, Элла послала всю эту писанину в Москву. Оттуда очень скоро пришел положительный ответ с приглашением на семинар выпускников-заочников. Перед отъездом в Москву Элла очень нервничала и решила подготовиться получше. Вот и пришлось мне делить время написания моей статьи в журнал "Маладосць" с консультациями моей новой знакомой.
    Незаметно мы сблизились. Я стал бывать у нее дома. Кстати, жила она рядом с домом Тани. Иначе как иронией судьбы это не назовешь. В квартире обитал младший брат Эллы, который недавно женился и до получения квартиры, которую "пробивал" отец его жены, какой-то крупный чиновник, жил в родительском доме.
    Отец Эллы, известный театральный деятель, года два назад умер. Мать, бывшая актриса, женщина лет 55-60 с вялым, беспомощным характером, где-то подрабатывала, но в основном сидела дома. Ее звали Лариса Аркадьевна, и мне сразу показалось, что имя ее удивительно гармонирует с теми ролями, в которых она была изображена на фотографиях, развешенных на стенах квартиры.
    Элла располагалась в крохотной комнатушке, отделенной от кухни широкими застекленными дверями, складывающимися "гармошкой".
    Я не стал скрывать от Эллы своих проблем. Она оказалась сентиментальной и, слушая меня, даже всплакнула...
    Ты знаешь, Николай, есть такой странный тип женщин, которые охотно сочувствуют, готовы плакать по всякому поводу, но вот разгорится какой-то мелочный конфликт... Они тут же выплескивают яд "праведного" гнева! Неведомо куда исчезает сентиментальность, испаряется недавнее сочувствие. Однако уже через минуту они "отошли", успокоились, снова готовы сочувствовать и всхлипывать...
    ...Уже неделю я ночевал в парке Горького, потому что из общежития меня все-таки выдворили. От ненормальной жизни я отощал, а от переживаний нервы сильно сдали. Случайно оказавшись у дверей крохотного фотосалона, я шагнул в полумрак помещения. Ко мне тут же вышел шустрый мужичок, и я, сев на стул перед фотокамерой, решительно сказал: "Снимайте именно так!" Он, послушно кивнув, быстро поставил свет и движением мага снял колпачок с объектива... Младший брат окрестил меня Спартаком. Моя жизнь тогда действительно была спартанской.
    ...Однажды, оказавшись на проспекте, я почувствовал себя плохо, присел на выступ здания, где располагался большой книжный магазин, и ...потерял сознание. Очнулся лежащим на асфальте, в окружении реденькой, но громко сочувствующей мне группки прохожих. Тут же подъехала "скорая", и минут через десять я оказался в больнице.
    Я не выглядел бродягой. В каких только передрягах я не побывал, но всегда старался быть аккуратным и подчеркнуто опрятным. Я отлично знал, что, если сорвешься в малом, назавтра "концов не соберешь".
    Врач решил положить меня, уж не знаю почему, в психоневрологическое отделение клиники. Сначала я был шокирован. Дожил! Лежать рядом с психами! Но вскоре понял, что мне даже повезло: я обрел "и стол, и дом", отлично выспался и забыл о своем давнем недруге - чувстве голода.
    На следующий день пришел Борис. Он принес фрукты и, посмотрев на меня, простодушно и беззлобно сказал: "Эту твою Таню (или как ее там?) надо забыть, иначе ты свою съехавшую крышу никогда на место не поставишь!" Сказал и ушел.
    Этот парень обладал крепким практичным умом. Он искренне удивлялся, когда сталкивался с моими странными обстоятельствами, которых не понимал и считал полной дурью.
    На следующий день пришла... Таня. Оказалось, что ее мать, главный врач минской городской "Скорой помощи", перебирая ежедневные сводки, обнаружила знакомую фамилию и, придя домой, рассказала об этом дочери.
    Увидев Таню, я, раздельно выговаривая слова, холодно и жестко потребовал от палатного врача, чтобы "эта женщина" никогда здесь впредь не появлялась. Врач поспешно кивнул, и Таню попросили из палаты удалиться...
    Подходила к концу вторая неделя моего пребывания в больнице. Однажды поздно вечером, когда почти все мои соседи спали, в палату вошел бородатый мужчина в белом халате и шапочке. Он подошел к моей койке и тихо произнес, что зовут его Михаил Ф. и что он готов помочь мне в любом деле и в любых обстоятельствах, если таковые у меня возникнут. Пожав плечами, я спросил его: "Кто вас прислал?" Он так же тихо ответил: "Ваша Таня..." Я скривился. Он тут же отреагировал на мою гримасу: "Напрасно вы так ... Я хочу сказать, что Таня безумно переживает все случившееся с вами. Она понимает, что вы здоровы, просто крайне утомлены. Я посмотрел ваши назначения и скажу, что вас лечат от простого нервного срыва и утомления. Они написали в бумагах "реактивный психоз", но у вас нервное истощение..."
    Я слушал размеренную, спокойную речь Михаила и никак не мог взять в толк, к чему все это?
    Все, что со мной случилось, произошло благодаря Тане, а теперь она, видите ли, "безумно переживает". Я чувствовал, как в груди растет ком горячей ярости, и уже еле себя сдерживал: "Передайте Тане, что я не нуждаюсь в ее сочувствии. Пусть лучше подумает о том, какую роль она сама сыграла во всем случившемся со мной. А вас я прошу больше ко мне не приходить. Я не сомневаюсь в истинном назначении вашей, так сказать, миссии".
    Оказывается, Тане показалось, что именно мать отправила меня в "психушку"! Мол, дотянулись-таки ее руки до меня. Она устроила матери скандал, а найдя меня в больничной палате, бледного, исхудавшего, с гневными глазами, к тому же, увидев и мое "окружение": старого маразматика, лежавшего в мокрых штанах на соседней койке, молодого парня с безумным взглядом, мечущегося между кроватями и беспрерывно повторявшего какую-то фразу... потребовала от матери, чтобы меня забрали из этого "зоопарка" и перевели в другую палату или клинику.
    Ни оправдываться, ни спорить с дочерью мать не стала, а отправила "в разведку" Михаила Ф. - психиатра, работавшего у нее на станции "скорой помощи". Тому сразу стало ясно, что "пациент" не собирается "вступать в переговоры", о чем он и доложил своему начальству. Таня настаивала, но и у ее матери влияние и возможности были не безграничны...
    Уже на второй день своего пребывания в клинике я превратил кровать в тренажер и часами отжимался. Очень скоро я действительно почувствовал, что превосходно отдохнул. Мне повезло: врач, который положил меня именно в это отделение, оказался человеком не только наблюдательным, но и порядочным. Он не назначал мне никаких "бронебойных" лекарств.
    Буквально за день до выписки, которую я ждал с тоской (куда податься? куда идти? что делать?), снова приехал Михаил Ф. и решительно сказал, что готов временно предоставить мне кров. Его доверительность, желание помочь показались мне искренними, хотя я не сомневался, что за всем этим стоит Таня.
    Противиться не стал, и на следующее утро служебная машина Бориса привезла нас к подъезду дома Михаила.
    Почему-то я предчувствовал, что меня ждет сюрприз. И точно! Открыв дверь, я увидел... Таню. Она стояла в фартуке, улыбалась и сразу же сказала, обращаясь ко мне: "Давай заключим временное перемирие. Пусть в этом доме пока наступит мир, ладно?" Неожиданно для себя, я, весело и радостно, выдохнул: "Согласен!" Спросил: "Что отмечаем?" Миша ответил: "Как что? Твое возвращение в нормальную жизнь..." "Ну, до нормальной жизни, - начал я неуверенно, - еще далеко..." Таня весело перебила меня: "Хватит философствовать! Прошу к столу".
    С Таней и хозяином дома мы проболтали почти сутки. Она снова была моей прежней Татьяной, на которую я смотрел неотрывно. Я ужасно соскучился, но решил не поддаваться иллюзиям. В это время я уже решительно отмел свои самые мрачные подозрения о мотивах ее разрыва со мной. Они меня больше не тревожили.
    Наконец, сломленный усталостью, я уснул и проспал часов двенадцать. Проснувшись, никого в квартире не обнаружил. На столе лежала записка от Миши: "Олег, запри дверь и спрячь ключ под коврик. Удачи!"
    Я позвонил Элле. Она оказалась дома и решительно потребовала, чтобы я срочно приехал к ней. Перечить я не стал...
    Мой рассказ о случившемся снова заставил ее расплакаться. Осторожно поцеловав, сказала, что "...с ума сходила все эти дни, что надо было позвонить, сказать..."
    По-видимому, я нуждался в этой немного странной женщине. С благодарностью принимал ее сочувствие и засиделся у нее до глубокой ночи. За три недели моего отсутствия Элла к диплому не притрагивалась. "Я искала тебя..."
    В общем, она оставила меня ночевать, сказав матери, что "...имеет право на личную жизнь..." На другой день она простодушно предложила: "Оставайся здесь. Мать уже знает, что ты будешь со мной жить... Сам-то ты не против?"
    Как оказалось, ей было 29 лет. Она дважды выходила замуж и оба раза неудачно. По ее словам, виноваты в разрывах были ее мужья, которые, едва ли не с первой недели супружества, волочились за каждой юбкой.
    "Тестом на проверку супружеской верности" Элла "определила" свою близкую подругу Аллу. "Ой! Какая это была прелестная девочка! В 17 лет от нее невозможно было оторвать глаз!" Пока Элла рассказывала, сама "красавица" сидела тут же, осторожно прихлебывая водку из граненого стаканчика.
    Прищурив длинные веки, она молча слушала подругу, таинственно улыбаясь. Я попытался незаметно разглядеть в лице Аллы следы красоты, но Элла, перехватив мой взгляд, молча достала альбом и, вынув оттуда фотографию, дала мне.
    Я увидел огромные, бесконечно добрые глаза. Круглое лицо завершали роскошные косы, закрепленные короной на русоволосой голове, аккуратные, пухлые дольки губ были чуть полураскрыты.
    Сейчас передо мной сидела вполне заурядная, правда, совсем еще молодая женщина. И глаза сохранили прелестную лучистость и доброту. Косы исчезли, уступив место короткой, слегка растрепанной стрижке.
    Сравнивая лицо на фотографии с оригиналом, я испытал щемящую боль и, наверное, как-то себя выдал.
    Элла сказала: "Правда, жалко? Какая была краса! А во всем виноват мой брат. Негодяй! Ненавижу". Алла, отодвинув уже пустой стаканчик, смущенно протянула: "Элла, перестань! Ну прошу тебя!"
    Оказалось, что брат Эллы изнасиловал Аллу. Та забеременела и, никому не говоря ни слова, сделала аборт, но очень неудачно. Возникло заражение крови. Алла долго лечилась, но врачи ей сказали, что рожать она теперь не сможет. С той поры она окунулась в разгульную жизнь, а Элла, "подсовывая Алле" своих мужей, проверяла их на супружескую верность.
    Быстро утратив былую яркость, Алла сохраняла поразительную стать. Даже в обычном своем летнем платьице она привлекала внимание...
    ...Завершалась вторая неделя моей жизни под одной крышей с Эллой. Однажды пришел респектабельного вида мужчина. Элла успела мне шепнуть: "Это мой дядя, он хочет поговорить с тобой о работе..." Дядя присел на кухне, попросил присесть и меня. Внимательно меня оглядел и спросил приятным, мягким баритоном: "Что вы, молодой человек, можете делать хорошо?" Не дав мне вымолвить ни слова, Элла моментально отрапортовала: "Да он же умница, дядя!"
    То был брат покойного отца Эллы. Как я узнал позже, он был в городе человеком известным. Работал в очень солидном учреждении с охраной у дверей. Дядя так же мягко попросил Эллу удалиться и вопросительно на меня посмотрел.
    Я сказал, что неплохо знаю социологию, социальную психологию, показал большую статью с моей фотографией, опубликованную к тому времени в журнале "Маладосць". Дядя прочитал пару абзацев, попросил разрешения взять журнал с собой и, неопределенно хмыкнув, сказал: "Дня через три я позвоню..."
    Действительно, дня через три раздался звонок. Трубку взяла Элла. Через минуту она с сияющими глазами сообщила, что сегодня в 3 часа мне надо пойти на часовой завод к начальнику отдела кадров. Не буду утомлять тебя подробностями, но скажу: уже на следующей неделе я работал социологом на этом заводе...
    - А что же Таня? - в нетерпении спросишь ты. Но я снова прервусь. Что-то ужасно сегодня устал от писанины. Понять не могу, неужели тебе все это интересно? Ну да, понимаю, вы, "биографы", немного напоминаете золотоискателей: в завалах породы нет-нет да и блеснет что-то...
    Ну, пока. Олег.

    Минск. Ноябрь 1975 года.
    Олег - Николаю (письмо пятое)

    Привет, Николай! Нет, я не забыл о своем обещании, просто работаю сейчас над книгой по психологии управления. Называется "Смотрись, как в зеркало, в другого человека". Представь, ни минуты времени не остается... И все же продолжу.
    ...По Тане я безумно тосковал и писал ей многостраничные послания до востребования, но ответа не получал. Я ничего о ней не знал, потому что связи с Наташиными родителями как-то незаметно прервались. Я жил своей жизнью, они - своей. Наташа родила девочку, назвала ее Верой и мирно жила в новой просторной мужниной квартире.
    Однажды я прогуливался по аллее парка неподалеку от театра
    Я. Купалы. Я поджидал Эллу, которая туда заскочила на минутку. Увидел Татьяну. Мне показалось, что она меня заметила. Делать вид, что я ее не вижу, - глупо. К тому же обстоятельства, как я тогда искренне считал, у меня сильно изменились, и мне захотелось воспользоваться случаем, чтобы объясниться.
    Я был спокоен и холоден. Поздоровался, жестом предложил присесть на скамью, стоявшую у голенастого фонаря с белым шаром наверху. Она молча кивнула мне без удивления, будто давно ждала.
    Немного помолчав, я начал: "Ты должна знать. Я решил строить свою жизнь. Судьба ребенка, которого тебе предстоит родить, целиком останется на твоей совести. Я уверен, что тебе следует забыть, кто именно его отец, и не морочить ему голову, ведь он вырастет рядом с мужчиной, которого ты выбрала себе в спутники..."
    Я очень изменился внешне. Сбрил бороду, прилично оделся. Положение обязывало - все-таки зав. сектором большого отдела на крупном минском заводе. Высказавшись, слушать Таню я не захотел, быстро встал и ушел.
    В это время из здания театра вышла Элла, я подошел к ней, взял под руку, и мы зашагали, оживленно разговаривая.
    Увы! После этой случайной встречи желание видеть Таню стало еще острее. Кстати, я заметил, что она заметно округлилась, но умело прятала свою беременность под просторной одеждой.
    Кстати, живя дома, она до восьми месяцев искусно скрывала от родителей свое "интересное положение". И смех и слезы! Мать - врач! И представь себе, так ничего и не заметила, пока Таня сама не рассказала. Узнав, что отец ребенка - я, и услышав о ее готовности выйти замуж за Юрия Т., мать решение дочери одобрила. Уж не знаю почему. Скорее всего, она сама блуждала в тех же лабиринтах, по которым бродила тогда ее дочь.
    Приближалась зима. Элла, блестяще защитив дипломную работу в Москве, с помощью дяди устроилась на Белорусскую киностудию. Мы виделись теперь только по вечерам в нашем крохотном пристанище. Свои отношения мы решили не регистрировать. "Ты выдержал "тест" на верность, - хохотала она, - Алла опозорена! Ты ее отверг. Единственный мужчина, представляешь? На кой черт нам обременять себя штампами?"
    ...Однажды я бродил по улицам, продуваемым промозглым декабрьским ветром. Оказавшись рядом с почтамтом, неожиданно остановился. Когда-то, в пору нашей с Таней переписки, я заглядывал туда частенько. Там же, в окошке "До востребования", я получал письма от родителей из Краснодара. Последний месяц-два я туда уже не заходил. Не было надобности!
    Поддавшись какому-то странному наитию, я вошел в здание. Остановился у окошка с буквой "ю". Просунул свой паспорт, пробормотав неуверенно: "Посмотрите, пожалуйста!"
    Через пару секунд передо мной положили конверт. Это было письмо от... Тани. Оно было датировано вчерашним днем! Если учесть, что много дней я не заходил на почтамт, потому что знал определенно: писем нет! Что мои родители писали уже по домашнему адресу Эллы. Что ждать письма от Тани бессмысленно... Если все это учесть, то мой внутренний голос, властно заставивший войти в полумрак почтамта, и был неким, почти мистическим, провидением!
    Присев у испачканного чернилами и сургучом стола, я поспешно распечатал письмо. "Милый Аля! Я буду ждать твоего звонка каждый вечер, начиная с девяти часов, и делать это буду бесконечно, до тех пор, пока ты не получишь это письмо и не решишь, что надо позвонить мне... Целую, родной. Таня".
    И опять, подчиняясь этому наитию, я подошел к телефону-автомату, нашарил в кармане "двушку", набрал ее номер. "Алло?!" - услышал я голос, такой любимый, близкий, что едва не лишился чувств. "Алло! Это ты, Алик?" Голос Тани был звонким, отчетливым, радостным. Лишь легкая тень сомнения в нем все-таки проскользнула. "Да, - поспешно ответил я. - Здравствуй!" Она деловито затараторила: "Ой, какой ты молодец, что позвонил! Давай сделаем так: я сейчас досмотрю телепрограмму, по которой мне надо писать курсовую работу, а ты приезжай к моему дому. Ты где? У почтамта? Ну вот, приезжай, а к этому времени и я все уже сделаю. Хорошо?"
    Представь, Николай, иронию происходящего. Едва я вышел из троллейбуса на площади Победы, откуда обычно шел домой, как наткнулся на Эллу. Она весело на меня глянула и тут же осеклась: "Что случилось?" Я не остановился. "Ничего. Я скоро..." Наверное даже грубовато отодвинув Эллу, я пошел дальше. "Олег, куда ты?" Она крикнула еще раз, но я не обернулся. Подойдя к Таниному дому, я снова позвонил. Нисколько не сомневаясь, что звоню именно я, Таня звонко крикнула в трубку: "Ты где? Напротив иняза? Стой там... На углу... Я сейчас примчусь!"
    Было самое начало декабря. Пошел снег. Первый в эту зиму. Неожиданно, сзади, меня обхватили Танины руки. Повернулся. Та же шубка, только застегнуть ее уже не удавалось. Она прикоснулась к моему лицу холодными озябшими руками и поцеловала в губы. Я увидел ее счастливые глаза и понял: теперь все позади! Теперь никакая сила не способна нас разлучить...
    Она сказала мне, что договорилась с подругой, которая учится с ней на журфаке, и та сегодня же приютит нас у себя. Я поймал такси, и мы уехали к Марине, к той самой ее подруге...
    ...Я не спал всю ночь, сочиняя письмо Элле. Наверное, я плохо воспитанный человек, раз у меня не возникали ни раскаяние, ни чувство вины. Нет... Чувство вины все-таки было...
    Элла забеременела. Она призналась мне в этом с некоторым испугом и спросила: "Ты уверен, что хочешь этого ребенка?" Я опешил и от сообщения, и от такого вопроса. "Наверное, в том положении, в каком мы сейчас находимся, о детях лучше пока не мечтать..." Это я так ответил.
    Ну что тут скажешь?! Но она с каким-то радостным облегчением сказала: "Мамина сестра - гинеколог. Сделать аборт - нет проблем!" Через день, вернувшись из больницы, она шепотом мне сообщила: "Все в порядке!"
    Я написал Элле покаянное письмо и просил прощения... Думать о ней, оправдываться я уже не был способен. Счастье распирало меня. Настолько, что в душе не было места ни сожалению, ни сочувствию, а была одна сплошная радость: Таня и наш малыш снова со мной! Вот она, только протяни руку! Стоит, ходит, разговаривает, целует меня, читает книгу, спрашивает о чем-то... И это не мистика...
    И все же, что случилось? Что заставило Таню, которая не переставала любить меня, стремиться ко мне, однако, отказаться счастливо жить со мной под одной крышей в ожидании нашего первенца?
    Я не могу прислать ее дневник, где она объясняет причины своего кризиса. Попробую сделать это сам.
    ...Все ее попытки признать крах связи с Юрием Т. разбивались о жестокую дилемму. С одной стороны, она готова была признать, что их отношения были лишены самого главного - любви. С другой - не в силах была согласиться с тем, что оказалась способной на самый вульгарный адюльтер с женатым мужчиной, в пику то ли самой себе, то ли родителям, то ли тому парню, который искренне отверг ее чувства...
    Фантазии Юрия Т., его инфантильность вызывали в ней необъяснимую, но странно стойкую симпатию. Чувство вины, возникавшее у Тани, когда ее отец умело провоцировал Юрия Т. на "драки чести", не давало ей покоя. Отсидки за хулиганство, ожидание освобождения, изможденный вид Юрия Т. - все это в воображении Тани оформлялось в образ "страдальца". Именно желание искупить свою воображаемую вину перед ним, его женой и ребенком порождало в душе Тани переживания за судьбу беспомощного, непутевого и по-своему дорогого ей человека.
    Таня всегда знала: Олег - сильный! Он все выдержит. А вот этот "мальчик", длинноногий, наивный фантазер, в семейную жизнь которого она случайно вмешалась, несчастен. И если он принес ей, Тане, в жертву свою семью, своего ребенка, свою свободу, наконец, она просто обязана отказаться ради него от самого дорогого - любимого человека и его будущего ребенка.
    Конечно же, такое раздвоение было драмой для Тани. Она любила меня, носила под сердцем моего ребенка и в то же время писала в тюрьму Юрию Т., обещая выйти за него замуж.
    При всей нелепости, даже жестокости этого морального парадокса Таня искренне верила, что она права. Так подсказывало ей чувство вины перед Т., свинцовой плитой давившее на ее совесть.
    О любви Таня знала в основном из литературы XIX века. Она спасалась в этих фантазиях от грязи и лжи, которые с раннего детства за-хлестывали ее дома, в семье родителей.
    Юра Т. с его ребячеством и картинным бунтарством представлялся Татьяне героем ее чувств. И все же здравый смысл, сильный и точный ум, природная логика постепенно выдавливали из воображения Татьяны сочиненный ее фантазией, мифический образ. Однако не всегда успешно.
    Разуму нелегко было справляться с эмоциями, самолюбием юности, познавшей таинства жизни с первым мужчиной. Этот "герой-любовник" удобно устроился в романтической люльке, бесцеремонно паразитируя на жертвах, которые Татьяна ему добровольно приносила.
    Я читал его письмо из тюрьмы. Юрий Т. воспринял, как само собой разумеющиеся, слова Тани о том, что она, дождавшись его и к тому времени уже родив ребенка (нашего с ней ребенка!), надеется, что ему понятно ее желание воспитывать малыша именно с ним. Правда, он был немало удивлен тем, что Таня пожелала имя и фамилию ребенка оставить мою. Его недоумения были искренними. "Зачем, - вопрошал он в письме, - давать ребенку фамилию человека, который, хотя и является его отцом, но которого ты добровольно и навсегда оставила?" "Между тем, - пишет он, - я готов воспитывать этого ребенка, как своего..."
    Я уверен, что со временем ум Татьяны был возмущен "проделками" ее девических фантазий. Вот почему "романтическая люлька", в которой так уютно и, похоже, надолго устроился этот длинноногий щербатый "бунтарь", все-таки не выдержала давления сермяжной логики. Когда это случилось, на почтамт полетело письмо, адресованное мне. В душе Татьяны поселилась надежда на чудо. И оно случилось! На следующий же день! Мы встретились, чтобы теперь уже не расставаться никогда.
    Решение Тани вернуться ко мне Юрий Т. воспринял как предательство.
    Может быть, он даже заслуживает сочувствия. Хочется думать, что его заблуждения были, скорее всего, искренними...
    Прощаюсь с тобой. Кажется, я сделал все возможное, чтобы удовлетворить твою любознательность...
    Удачи тебе!
    Твой Олег.
    * * *

    Теперь настала моя очередь предстать перед читателем в том времени, которое я лаконично обозначила словом "...после". Сейчас я не боюсь правды. Она пришла ко мне, прорвавшись сквозь преграды наивных амбиций, нелепых надежд, оставаясь частью моей души...
    Но сначала я хочу представить письмо, которое я написала, когда поняла, что еще минута - и я потеряю своего Альку навсегда, сотворю жуткую беду своими руками: лишу отца его сына, а сына, уже вовсю стучащего ножками "там", в таинстве моего чрева, невольно или осо-знанно начну обманывать с первых минут его рождения. Это письмо - правда, ставшая предисловием к моему дневнику, который еще немного подождет своей очереди...
    * * *

    Минск. Декабрь 1970.
    Таня - Олегу

    Алька! Ты творишь со мной чудеса. Когда я беру в руки твои письма, когда я читаю их - я реально и радостно чувствую невесомость. Чувствую, что мир именно такой: необъятный, обязательно счастливый и большой, как ветер. Мне хочется уткнуться носом в твои руки и твердить бесшабашно и счастливо: ты - моя бесконечность, мой светлый смысл, моя непризрачная радость и просто мой, просто Аля, которого так хорошо слушать, так чудесно видеть, маленький Аля с длиннющими ресницами, такими, что все время хочется целовать его глаза и нашептывать немудреные заклинания - чтобы был здесь, чтобы был со мной. Чтобы...Чтобы...
    Это так нетрудно - уверить женщину, что она прекрасна и любима. Это так соблазнительно - мечтать сделать ее безмятежной.
    Я благодарна тебе за другое - за то, что ты хочешь видеть меня не безмятежной, а сильной. И потому, читая эти прекрасные письма, дорогие письма, я не вижу в них лести любящего. И когда я бесконечно повторяю тебе, что ты красив, прекрасен, великолепен, - в этом тоже нет слепоты. Я расту в этой твоей песне, расту и, даст Бог, захочет человек, встану вровень с твоей любовью.
    Ты не удивляйся, Алька, но ты ведешь меня за руку к тому, как я могу любить. Это не похоже на слова. Это не письма. Ты знаешь по себе: это просто сама жизнь - большая, долгая, с огромным, светлым днем.
    Ты невероятно нужен мне - я впадаю в тебя, как илистая речка, и срываюсь, пройдя сквозь твои глаза, твои руки, твою улыбку, твои письма, сильным сверкающим водопадом.
    Дай я поцелую тебя за тебя самого, за то, что ты бесстрашный и любимый мой человек.
    Т. Т.

  • Комментарии: 3, последний от 17/01/2021.
  • © Copyright Юрганова Татьяна Александровна (tatyanasolodilova@yandex.ru)
  • Обновлено: 21/05/2011. 125k. Статистика.
  • Глава: Проза
  •  Ваша оценка:

    Связаться с программистом сайта.