# Из литературных альманахов Москвы и Санкт-Петербурга

Людмила Тимофеевна Клементьева

ИЗ ОПУБЛИКОВАННОГО


Urbi:Литературный альманах. Выпуск шестой.

Баден-Баден.

Санкт-Петербург, 1996

Тебе, Петербург.Альманах Всемирного Клуба петербуржцев,

выпуск 2-1.

Санкт-Петербург, 1997


***


"O sole mio", не своди с ума


меня... Звеня, посверкивают пилы.


В квадрате неба голубь светлокрылый.


Где валидол? - погладила карман.


Всем серебром селедкина спина,


хлеб пузырьками воздуха пронизан,


и чай - как наважденье, и так близок


единственный... И так быстра луна,


что, sole mio, возвращайся, как


чудесный сбой небесного круженья.


О, sole mio, красного варенья


и красной водки - инфернален знак.


Кошачья лень, сорвавшаяся в страсть,


движения легки... O, sole mio...


Твой смех, мое удержанное "милый!".


Не удержалась, чтобы не припасть.


И что мне ум?.. O sole, sole mio...


1994


***


Как бабочка на миг среди ладоней -


оставив карнавальную пыльцу


на пальцах, как приснившиеся кони -


вдоль берега к рассветному крыльцу,


как сорванный гранат - взахлеб всем соком


разлом - еще живой и сам не свой,


как миртовый веночек - ненароком


слетевший с неба, чтобы с головой


простоволосой нечто пребывало


чудесное, как солнечный поток,


смывающий все темные завалы


всех горестей, как тонкий завиток


от ветки золотого винограда -


моя любовь, я так тебя люблю...


Что, кажется, тебе еще не надо...


1994


***


Тот город, где шпили готично


российское небо пронзают,


химеры рекламные кривят


отверстые рты над толпой,


снующей средь танков и шопов,


летящей в метро, в мерседесах,


меж русских и новых и старых,


в трех кольцах зажавший себя,


тот град фейерверков, пожарищ,


стрельбы и летящих камений,


бомонда, тусовок, разборок


и спящих пугливо людей,


тот - пыточный, мирный, столичный -


стоглавая тьма накрывает...


О Боже, его Ты помилуй!


Меня ж из него - отпусти...


1994


Любовь


А я думала - свобода


и паренье в небесах.


Выше, выше, выше... Что там


над любовью? Голоса


гулко падают в низине,


в буреломе: "Оглянись!


Вот забор колючий. Ныне


здесь любовь - а значит - жизнь".


Я не птица - каторжанка


вечной каторги любви.


Ох и тяжко! Зябко, жалко...


- Не будь дурой! Не реви...


Не зови его напрасно:


и услышит - не придет.


А придет - так станет ясно,


что... - Ох нет, пускай соврет.


Сколько весен отмотала!


Двадцать лет - ему не срок.


"Я люблю тебя!" - Всё мало.


Всё глядит куда-то вбок,


мимо, сверху... Милый, милый,


вот я в стеганом пальто


вдруг сбегу, дай, Боже, силы...


И не хватится никто.


1994


"Кольцо "А", ╧13, 2000

Литературный журнал. Москва.


***


Далматинцев и гончих, пастушьих и прочих собак


на площадки салфеток сбежавших с французских шпалер,


что мне делать с глазами, друг на друга глядящими, как


сиротинки, подранки?.. Немыслимо. Как ты смотрел


мне в глаза - улыбаясь: "Ах, собаки у нас хороши!",


над прозрачным столом, выпивая "за нас! за тебя!"...


Как мне быть с пустотой после: "Я... я решил..."?


Что там воет и воет, коль не стало Помпеи? Любя -


забывается?!


"Всё, всё уляжется" - трогаю горло рукой.


И не знаю, куда мне глядеть, чтобы больно не видеть твое


отраженье вокруг. "Может, встретимся как-нибудь..." -


голос другой


у тебя - где-то в мире не нашем, уже не моем.


Одного опасайся посреди дорогого житья -


далматинцев и гончих, пастушьих и прочих тоски -


многоглазой, ревущей, прорвавшей основы шитья -


что закружит тебя - и очнешься, и сбросишь силки.


1997


***


Какая смутная зима!


И серый снег, и небо серо,


и серой кажется сама


вся жизнь моя. Совсем не дело,


а слово кажется судьбой.


И одинокой иностранкой


бреду я по зиме домой,


где дочь смеется в желтой рамке.


Тиберий вспомнился, что так


был равнодушно занят царством.


Он не мешал распять Христа,


но не казнил за христианство.


1998


***


Летучий клевучий комочек,


воробышек, братик меньшой,


что знаться со мною не хочет,


как он говорит хорошо


соседкам по тоненьким веткам -


Ириде, Дриаде, Весне...


И выгнулась радуга в лето,


и светятся почки во сне.


Вот ирисы, крокусы вскинут


молитвы свои к небесам.


И все меня беды покинут,


в горючие канув леса.


Свирелевый, флейтовый голос


поет о веселой любви.


Что было - уж перемололось.


Мукой стали муки мои.


1998


***


Когда холода наступают


на город, подняв на крыло


тревожные черные стаи,


я знаю - не произошло


мечтанного чуда, что в Новый -


мерещилось - в елочный год.


Неделя еще до Покрова.


Безмолвие снегом падет


на головы в шапках унылых,


и вновь мандарины зажгут


фонарики. Видишь? - всё было.


Всё будет. - Не так и не тут.


1998


***


Или волк - или собака,


или темень - или свет.


Искаженья полумрака


отрицаю. " Да" иль "нет" -


остальное от... Послушай,


лучше - ни души вокруг... -


Мне уже давно не нужен


Полувраг и полудруг.


1998