Коллектив авторов
Литературные забавы Бориса Кригера

Lib.ru/Современная литература: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Помощь]
  • Комментарии: 1, последний от 23/12/2009.
  • © Copyright Коллектив авторов (kriger@list.ru)
  • Обновлено: 24/01/2010. 1315k. Статистика.
  • Статья: Литкритика
  • Критики о
  • Иллюстрации/приложения: 1 штук.
    • Оценка: 5.00*3  Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Сборник критических статей

    •   
      
       Критические статьи
      
       Llumina Press
      
      
      
      
       Литературные забавы Бориса Кригера: Критические статьи. - Издательство Llumina Press, 2008.
      
      
      
       Редактор Валентина Кизило
      
      
      
      
       © Борис Кригер, коллектив авторов, 2008
      
      
        Контакт: kriger@list.ru
      
      
       No 2008 Boris Kriger et al.
      
       All rights reserved. No part of this publication may be reproduced or transmitted in any form or by any means electronic or mechanical, including photocopy, recording, or any information storage and retrieval system, without permission in writing from both the copyright owner and the publisher.
      
       Requests for permission to make copies of any part of this work should be mailed to Permissions Department, Llumina Press, PO Box 772246, Coral Springs, FL 33077-2246
      
      
       ISBN:
       Printed in the United States of America by Llumina Press
      
      
      
      
      
       Обложка []
      
      
      
      
      
      
      

    "МАСЬКИН"

      
      
      

    Анастасия Ильина

    Сергей Ильин

    Маськин на все времена года

      
       Кто такой Борис Кригер, русский читатель знает либо плохо, либо никак. И напрасно. В первую очередь потому, что писатель он хороший, а много ли таких насчитывается на любом выбранном наугад отрезке времени? Точную цифру мы назвать не решаемся, пусть уж читатель сам отвечает себе на этот вопрос. Во вторую же очередь, но отнюдь не в последнюю, Кригер еще и отличный собеседник. И на этом стоит немного задержаться. После окончательной и бесповоротной победы бахтинской теории все уяснили, что, читая книгу, человек имеет дело не с автором - в чистом и неподдельном его виде, - но с авторским "Я", явлением малопонятным и от нас, читателей, временами бесконечно далеким. И потому приятно думать, что вот он, Борис Кригер, хотя и сидит у себя дома в Западной Сумасбродии, она же Канада, но ведь беседует же с тобой - весело, тонко и умно, а ты имеешь полное право ему отвечать. Собственно говоря, соглашаться ты с ним не обязан, а можешь даже и поспорить, и поругаться, чего между своими не бывает, - так ведь свои же, стало быть, сочтемся.
       Ну ладно, раз уж мы вступаем в разговор, то недурно было бы знать с кем. Нет, разумеется, разговаривать можно и с незнакомцами (хотя один очень серьезный автор делать это очень и очень не советовал) - ну, скажем, в трамвае, которым у того же автора разговор с незнакомцем навсегда и закончился. "Будьте столь благолюбезны, сойдите с моей ноги, гражданка!" - "Нет, это ты с моей сойди!" Однако такие разговоры бессмысленны, беспощадны и непродуктивны (за исключением тех, разумеется, случаев, когда названная гражданка с ноги все-таки сходит, пусть всего лишь и потому, что собирается сойти и с трамвая).
       Как правило, некоторое представление о собеседнике мы все же имеем. Возьмем, к примеру, заезженную железнодорожную метафору, напоим её чаем, дадим отсидеться в уголке, у окошка, а там и используем (что, вообще говоря, противоречит всем законам масечности, но уголовным кодексом не осуждается). Книга - это поезд. Вы покупаете билет, заходите в купе, а там сидит загадочное авторское "Я", повествователь, автор-творец, или, говоря попросту, Кригер. Поезд трогается, вы смотрите в окошко, мимо коего пролетает какая-никакая, а жизнь, и понемногу начинаете переговариваться с попутчиком, и он принимается вам что-то такое про эту жизнь рассказывать, и время пролетает совсем неприметно, а по прошествии нескольких лет или месяцев садитесь вы совсем в другой поезд, входите в купе, ан глядь, прежний попутчик ваш уже тут. Чем не радость?
       В таких-то вот случаях и полезно узнать о собеседнике нечто сверх того, что зовут его Львом, Федором, Аркадием или, к примеру, Борисом. Многое понятнее станет. Как-никак, знание - сила, об этом вон какие философы и две тысячи лет назад говорили, и двести (не тысяч) лет, так нам ли с ними спорить, хотя они, поговорив-поговорив, и заявляли единогласно: "А я так и вообще ничего не знаю".
       Ну так вот, Борис Кригер родился в 1970 году в Свердловске, учился на медика, в 90-х эмигрировал в Израиль, приобрел (в хорошем смысле этого слова) степень магистра бизнеса, затем перебрался в Норвегию (чувствуете размах?), а из нее в Канаду, где сейчас и живет с семьей посреди леса, руководя прямо из чащобы крупной мультинациональной биофармацевтической компанией да сочиняя книжки самых разных жанров. Тут и философские трактаты, и малая проза, и два романа про Маськина, и сборники стихов. Кригер - он еще и член Союза российских писателей, канадской ассоциации научных писателей, канадской ассоциации философов, национального космического общества, королевского астрономического общества Канады, Планетарного общества и Общества будущего мира. Сами видите, человеку есть что порассказать.
       Он и порассказал, а мы вам сейчас перескажем. Не все, конечно, а так, с краешку. Не то вам читать будет неинтересно.
       Книга, о которой пойдет разговор (разговор о разговоре, так сказать), называется "Маськин зимой". Она вторая, первая - собственно "Маськин" - довольно сильно от нее отличается. Прежде всего жанром: та была "романом-шуткой с намеком", а эта хотя и тоже роман-шутка, но уже с сарказмом, для тех, кто намеков не понимает. Ну а затем стилистикой. Если первая книга больше всего напоминает сказки для детей старшего послешкольного возраста, то есть для людей уже так или этак подкованных в том, что касается вопросов литературы, истории, религии и кухонной философии, и построена вся на словесной игре (коли часы ходят ночью, то ходят они по дому и подъедают сметану, а значит, у них бессонница), то в "Маськине зимой" уже и шутки на другом строятся, и перед героями стоят проблемы не столь детские, и аллегории становятся резче, понятнее, и вещи называются исключительно своими именами. То есть меняется сам вид юмора - от несоответствий с действительностью он идет к соответствиям, и где-то на середине пути первые встречаются со вторыми, а заодно и со всеми прочими обитателями Маськиного дома, которые едят вечерами похлебки и празднуют весенний День мартозайца. И наконец, меняется сам образ автора: перед нами уже не сказочник-лирик, а человек, много чего повидавший в жизни и многое ей, а заодно уж и нам, имеющий сказать. Мир Маськина первой книги - мир не наш, хотя и похожий. Мир "Маськина зимой" - мир наш, хотя и непохожий. То есть это даже не он непохожий, это Маськин не похож на тех, для кого сей мир предназначен, вот он (мир то есть) какое-то время и дивится на него (то есть на Маськина), а после пожимает плечами и смиренно принимает в себя необходимые дополнения, разные там скатерти-самобранки и ковры-самолеты. Но кто же такой этот Маськин? А это, знаете ли, вопрос не столько к нам, сколько к его создателю, то есть Кригеру. Ему и слово.
       "Маськин - это герой вашего романа... герой положительный и топорами не дерется. <...> Маськин - это вы, если, конечно, отбросить собачью жизнь, свинскую работу, лягушачью зарплату, обижание по национальному и прочему признаку, пригорелую кашу, резиновую любовь, пластилиновую совесть, плюнутую душу, сопливое детство, деревянные игрушки, палец в стакане с компотом (чтоб сосед не выпил), кляксы в тетрадке, двойки в четверти, упавшую на асфальт мороженку, подзатыльники товарищей, жюльверновские бриги, отчалившие без вас, институтские пьянки, нелепый выход замуж, скоропостижную женитьбу под давлением известных обстоятельств, потом роды этих обстоятельств и их вырастание до размеров остолопов, курящих в подъездах не только табак, наглых внуков, раннюю смерть, никчёмную старость, одиночество в толпе и толпу в одиночной камере, а также Разочарование Всей Вашей Жизни и прочие мелкие неприятности...
       Маськин - это вы, если, конечно, добавить немножко солнца, манной каши с малиновым вареньем, дружбы с плюшевым медведем, здравого смысла, сытого юмора, острозубой сатиры, весёлого смеха, безудержного хохота с размахиванием руками и топаньем ногой по полу... Ха! Ха! Ха!"
       "Маськин - это вы, мой читатель", - говорит Кригер, и тут стоит сказать, что он немножко читателю льстит. Маськин - скорее, то, каким этот читатель мог бы быть, если бы наш лучший из возможных миров не был врагом хорошего. Маськин живет себе в деревне, находящейся где-то в Западной Сумасбродии, у него натуральное хозяйство и дом с множеством домочадцев, от Кашатки и Шушутки до всяческих неодушевленных предметов, чья неодушевленность не мешает им тоже кушать просить. Он им готовит идейно вегетарианские похлебки и кашки, очень вкусные, печет торты и лепит пельмени; любит утрировать - от слова "утро", благо завтраки на себя берет скатерть-самобранка (во все дни, кроме воскресенья, ибо и она имеет право на выходной), у него есть собственный маленький Невроз, который он заботливо укутывает по вечерам одеялом, чтобы Неврозу не вздумалось средь ночи пойти посмотреть, закрыта ли дверь и не пора ли протирать от пыли Луну. Маськин может, конечно, встать с левой ноги (особенно когда Правый тапок в очередной раз уходит с утра в гостиную - кофе пить и читать про новости биржи) и потому пребывать не в духе. Но им всегда руководит любовь, и потому он идеален настолько, насколько может быть идеален живой человек - ну, скажем, дальний его родственник по фамилии Мышкин. И знаете почему? Да потому, что Маськин точно знает: он литературный герой и, стало быть, всегда находится под наблюдением - не автора, так читателя. Вот он и ведет себя безукоризненно, а если вдруг не получается, так это наверняка Снежная Королева виновата.
       Но человек ли он? Шут его знает. На иллюстрациях мы видим нечто зайцеобразное, в книге упоминается любовь к моркови и длинные уши. А в то же время прямым текстом говорится, что он никакой не заяц или там еще кто-то. Он читатель, а то и читательница. Приходится верить на слово.
       Маськин - резонер (и может быть, даже отец-резонер), особенно во второй книге. Когда Кригер не высказывается сам, за него высказывается Маськин. А то еще Плюшевый Медведь, лучший Маськин друг и прямой потомок Винни-Пуха, страдающий страшным для медведя недугом - усосанностью правой лапы - и потому не впадающий в зимнюю спячку. Теперь он уже не хихикает своим знаменитым: "Хи-хи. С точкой" - и более резок в общении. И все обещает исправиться - с понедельника, но обещаний не выполняет. Есть у него книга медвежьего этикета, однако ее использование чревато катаклизмами. В общем, когда без резкого словца, до которого Маськину, как правило, додуматься не удается, ну никак не обойтись, на помощь зовут Плюшевого Медведя. И он всем показывает.
       Вокруг этих персонажей вращается многое множество других - роман же все-таки, - случайных и аллегоричных, эпизодических и постоянных. Те же Шушутка и Кашатка, самые младшие в доме, или неизменные Тапки, Правый и Левый, рознящиеся своими политическими убеждениями, или домовой Тыркин и игрушка Барабаська, или коты, собаки, эмансипированные козы, разбившиеся на два лагеря курицы, романтичная корова Пегаска, не дающая молока, но зато родившая маленького Тиранозаврика, Клопушка и прочие Маськины домочадцы.
       Имеются также губернаторы, врачи, политики - люди, сообщающие данному художественному миру реальность, без них, знаете ли, тоже никто еще не обходился.
       Имеются вполне реальные люди, но, правда, присобачившие к своим фамилиям масечный суффикс "кин": Эйнштейнкин, Наполеонкин, Касторкин.
       Имеются и бессуффиксные, совсем уж реальные: Сталин, Кропоткин, Высоцкий.
       Ну и, наконец, имеются литературные персонажи, забредшие в этот мир из других: та же Снежная Королева, Сизиф и даже Воланд со всей своей свитой.
       И все они, вольно или невольно, крутятся вокруг Маськина, создавая пятьдесят историй, вошедших во второй роман, а заодно и ту базу, на которой строится непосредственный наш диалог с автором. Автор появляется всякий раз, как Маськин оказывается слишком занятым домашним хозяйством, или проявляет склонность к утрированию, или оказывается чрезмерно мягким для того, чтобы высказать некую суровую мысль; а также когда Плюшевого Медведя не дозовешься, потому что он рисует вареньем на каше китайские иероглифы, или напротив - дозовешься его на свою голову, а он такое ляпнет, что хоть святых выноси.
       То есть автор появляется, когда мысль, которую он для нас подумал, важна, как ему представляется, настолько, что передать ее в чьи-то плюшевые руки он не решается; или когда он ждет от нас ответных слов (мы ведь разговариваем, верно?); или когда мирок Маськина сдается на милость миру реальному, и послушные детские сказки преобразуются не то в философский трактат, коему совершенно необходимо дать, точно Керзону, наш ответ, не то в опять-таки разговор, но уже кухонный, который еще и почище любого трактата будет. Известное же дело, где философия - там и до битья посуды недалеко. Мысль тянется к руке, рука к тарелке - или как оно у классика?
       Герои играют положенные им роли - как в притче - или просто живут той жизнью, которую мы способны увидеть лишь из окна поезда, на большой скорости проезжая мимо нее, а Кригер, наш попутчик, размышляет, делает выводы, делится ими с нами. Важно только понимать, что он не читает проповедь, в котором случае нам остается лишь молча слушать и кивать или клевать носом, а втягивает нас в диалог. Ваш ответ, ваш отклик в этой книжке неизбежен. Согласиться - не согласиться, загрустить, засмеяться, обидеться, наконец. Я вот обиделась (это Анастасия говорит). И на рассуждение об ученых обиделась, и на Воланда обиделась. Какой-то он, по-моему, и не Воланд вовсе, а серая недотыкомка, нимало не похожая на часть той силы, про которую вечно цитируют. Ну, правда, очень быстро и помирилась, потому что обижаться на Кригера долго не получается. Да и, что ни говори, здорово же, когда создается этакий литературно-исторический мир на все времена, в котором герои, существовавшие или не очень, раскланиваются друг с дружкой, созваниваются; в котором все поэты, как один, сочиняют для Маськина перевод неизвестного доселе сонета Шекспира; в котором постмодернистские шуточки становятся не изыском для многомудрых знатоков всего на свете, но повседневными обстоятельствами жизни персонажей, а реальность сопутствует фантазии, сарказм - чистому юмору, грусть - радости, и даже Клопушка разговаривает как герой Достоевского, а тирана можно за считаные секунды перепрограммировать на достойную коровью жизнь (вот только молока он все равно давать не будет, только квас - ну да и на том спасибо).
       Хорошо ехать в этом поезде, хорошо разговаривать с автором, хотя он иногда, по нашим ощущениям, и перегибает то одну, то другую палку, хорошо душевно расстаться с ним под конец поездки и потом еще чувствовать: хорошо, и все тут.
       Зима в заголовке этой книги - не только время года, но и нынешнее состояние мира. Ее можно бы и проспать, однако те, кто способен загипнотизировать вас на столь долгий срок, обычно засыпают первыми, но даже во сне кушать просят. К зиме, как показывает опыт Маськина, надо готовиться основательно, запасаясь терпением, любовью и много чем еще, а потом просто пережить ее, и в оттепель спасти сосульку. Зима - это длинные вечера, в которые так приятно вести бесконечные разговоры обо всем на свете. Ну что же, собеседник у вас уже есть. А дальше решайте сами.
      

    Олег Хафизов

      

    Маськино Дао

       Маськин жанр
      
       "Маськин" - название концептуальной книги Бориса Кригера, русскоязычного автора, живущего сейчас в Канаде, а ранее проживавшего в Норвегии, Израиле и СССР. То есть русского - с точки зрения канадцев, норвежцев и израильтян. Еврея - с точки зрения отторгнувшей его советской родины. И нашего - с точки зрения любого жителя планеты, читающего, пишущего и чувствующего по-русски. На этом и покончим с персональным делом тов. Кригера. Теперь о его труде. "Маськин" для Кригера - то же, что Раскольников для Достоевского, только добрый и без топора. Это, так сказать, авторское альтер эго, хотя писатель, судя по фото, мужчина довольно крупный и внушительный, а Маськин - мягкий, пушистый да и вообще, кажется, не мужчина. Впрочем, образ Маськина в русской литературе мы разберем отдельно, а сейчас о жанре.
       "Маськин" представляется мультиком. Чем-то вроде "Пластилиновой вороны" или "Винни-Пуха" с множеством трансформаций предметов в животных, животных в людей, людей в абстрактные понятия (к примеру, в Рыночную Экономику или Культурные Различия) и обратно. Это тем более удобно, что автор нигде не пишет: "Маськин был грузным, но подвижным мужчиной средних лет" или: "Левый Тапок был умный, но болезненно самолюбивый и желчный, а следовательно - несчастный". Просто - тапок и все, хотя и не без убеждений левого толка.
       Возможно, в мультипликационной версии "Маськин" утроит или удесятерит свое художественное воздействие и на нем взрастет множество поколений юных русских канадцев, германцев, израильтян и русских русских. А что? Ведь кто мог подумать, что в России мизантроп Свифт превратится в доброго сказочника? А Кригер и вовсе не мизантроп и в этом смысле совсем не напоминает сатирика Салтыкова-Щедрина, настолько любившего правду, что его подчиненные в Тверском губернском правлении в обморок падали от страха, когда он входил в присутствие.
       От "Маськина" если кто и упадет, так со смеху. Кстати, вслед за автором романа хочу повторить: "Если кто-то захочет использовать эту идею с мультиком, я не против" .
      
       Маськин пол
      
       Теперь порассуждаем, а что такое, собственно, этот Маськин. О его роли и месте в современном литературном процессе. Попытаемся, так сказать, раскрыть образ лишнего человека в романе Б. Кригера "Маськин". Это, оказывается, не так просто сделать. Потому что Маськин - это, кажется, вовсе и не человек.
       На иллюстрациях Иры Голуб, которые, очевидно, были согласованы с автором, Маськин изображен в виде человекообразного существа с мягкими ушами, как у кролика. То есть автор видел Маськина в виде мягкого, забавного кролика, зайчика или ослика, но никак не котика (ибо кошек и котов на страницах романа более чем достаточно), не собачки, не тигренка, крокодильчика или другого симпатичного хищника, которого интересно смотреть в программе "Планета животных", а в квартире лучше не держать. Словом, Маськин - это существо безобидное, склонное к разглагольствованиям и натуральному хозяйству. Этакий Кандид XXI века. Или канадский Акакий Акакиевич. Или израильский Обломов.
       В какой бы канадской глубинке ни процветал сейчас писатель Борис Кригер, человек он все-таки наш. А потому он, естественно, писал сочинения в советской школе и, возможно, даже раскрывал образы маленьких людей в произведениях Гоголя. Так что фамилия "Маськин" сразу вызывает у читателя ассоциации со словом "масенький". На всем протяжении романа этот герой ни разу никого не прикончил топором, как Раскольников, не заколол шпагой, как Гамлет, и не убил на дуэли, как Печорин с Онегиным. "А чего, мол, еще ожидать от героя с такой фамилией?" - как бы подсказывает нам автор. Он даже не может (и не хочет) жениться, хотя подобные предложения вообще-то поступают.
       Герой получается такой диванно-плюшевый, расслабляющий и располагающий к доверию. Читатель хихикает над той легкой незатейливой чепухой, которой его забавляют, и вдруг все чаще замечает, что с ним обсуждают... самые наболевшие вопросы нашей с вами современности. Причем все эти вопросы поднимаются в строгой последовательности, и наш мнимый простак, кажется, не упустил ни одного.
       Автор добился главного - он нас расслабил и приручил. И для этой цели ему как нельзя лучше послужил герой-пушистик по фамилии Маськин, близкий родственник Винни-Пуха, кота Леопольда и других великих философов.
      
       Тапки и другие герои нашего времени
      
       Как любой порядочный романист, с первых страниц своего произведения Кригер начинает населять его второстепенными, третьестепенными и прочими героями, среди которых всевозможные предметы, животные, исторические персонажи, политические деятели и даже абстрактные понятия, что до Кригера в литературе встречалось нечасто. Так вот, в первых же главах на авансцену выходят тапки - Левый и Правый. И в дальнейшем их роль в ткани повествования довольно значительна. Они представляют собой как бы Санчо Панс(ов) главного героя, постоянно комментируют его действия и высказывают свои мнения по болевым проблемам современности, представленным в романе с исчерпывающей полнотой. То, что тапки в романе заговорили человеческим голосом, не должно удивлять людей, воспитанных на сказке "По щучьему велению" и испытавших состояние измененной психики, называемое в народе "белочкой". Остается лишь заметить, что образ Левого Тапка, одержимого революционными, левацкими идеями, получился чуть более выпуклым и убедительным, как все образы не очень положительных героев.
       Чрезвычайно удачными, на мой взгляд, получились у автора образы "охапочных котов", количество которых не уточняется. И удача заключается в одном-единственном слове "охапочный", которое стоит десятков страниц подробнейших описаний. Возьмешь в охапку - и тискаешь, и тетешкаешь... куда уж понятнее.
       Любопытно, что так называемых отрицательных персонажей у Кригера фактически нет (как, впрочем, и совсем положительных). Чувствуется, что он не обольщается относительно своих героев, но в целом они ему приятны. Он не выносит обвинительного вердикта даже такому малосимпатичному типу, как Трамвайный Хам. Ну хам и хам, и ведет себя по-хамски, как положено. Другая не совсем положительная героиня - Лиса - вообще вызывает симпатию, особенно на картинке Иры Голуб. Симпатичная такая вредина, закинувшая ногу на ногу. Возможно, автор срисовал ее со вполне реальной лисы, донимающей его в канадской глубинке. Да еще добавил немного от какой-нибудь знакомой критикессы или бизнес-леди. А кто не имел счастья общаться с такими симпатичными стервозами?
       Самым же мощным и уж действительно краеугольным вышел образ Маськиного Булыжника. Глыба, а не образ. Нет, правда, это ж как надо чуять окружающих, чтобы и в камне разглядеть одушевленное существо со своим особым характером? О политиках, к сожалению, такого не скажешь.
      
       Маськина политика
      
       У этой книжки есть очень непривычная особенность. Мы, бывшие советские-антисоветские люди, натренированные на идеологию, с первых слов ждем политического подвоха и напрягаемся, чтобы на него отреагировать. За кого он, этот Кригер, и против кого? Куда, так сказать, направлено разящее жало его сатиры? Тем более, что в аннотациях нас предупреждают о сарказме, иронии и т. п. С кем вы, товарищ, Маськин? А выходит, ни с кем.
       Как Маськин относится, например, к глобализации и внешней политике США, которые он называет Соединенными Штанами (смешно, но необидно)? Считает ли он эти самые Штаны агрессором, стремящимся к мировому господству, или, напротив, гарантом демократии и свободы, борцом против мирового терроризма? Или, наконец, у него есть какая-то третья, оригинальная точка зрения, недоступная современной журналистике?
       И вот на страницах романа появляются президент Бушкин и его подручная Скандалеза Безобреза, которые усиленно размышляют над тем, кому бы еще объявить войну, но не могут найти подходящего противника. В одних странах президенты являются гражданами Соединенных Штанов, и им можно приказывать без всякой войны. Другие, как страну Шанхаию, завоевывать нельзя, потому что они производят для всего мира мягкие тапочки, да и все остальные товары. Так что, разгромив Шанхаию, мы только сами себя оставим без тапок. Наконец, Бушкин находит на глобусе подходящую по размерам страну для агрессии, но и здесь его ждет разочарование - это Соединенные Штаны, в которых он президентствует. Не может же, на самом деле, президент объявить войну своей собственной стране.
       Есть, правда, еще одно государство, которое одновременно напоминает все страны "Оси зла" вместе взятые, - это Государство, Укравшее Ягодный Пирог (ГУЯП). И один тип, одновременно смахивающий на всех террористов  1, 2, 3 и т. п. - капитан Ибн-Маслинкин-Алибабуев. Но на поверку оказывается, что эти злодеи также являются подчиненными президента Бушкина. Да и вообще, в этом политическом мире все дергают за ниточки всех и никто не действует по своей воле, так что виновного найти невозможно, да и спросить, в общем, не с кого. "Приглядевшись, Маськин, однако, увидел, что самого капитана Ибн-Маслинкина-Алибабуева дёргал не кто иной, как мусье Сильвуплешкин с сэром Джентельменкиным, которых водила на верёвочке фрау Шпрехензидуева, которую дёргала, как куклу, птица Рухх с балалайкой, которую, в свою очередь, дёргал президент Соединённых Штанов Бушкин, которого дёргала за верёвочку Рыночная Экономика, которую водило, как куклу, Глобальное Потепление, которое дёргали за верёвочки профессора Кислых Щей, которых водили по сцене Глобальное Попустительство, Глобальное Помутнение и Глобальный Пофигизм, которыми заправлял Трамвайный Хам, которого водили на верёвочках Макдональдс с Кока-Колой... Вы не поверите, кто съел бутерброд Макдональдс и играл бутылкой кока-колы, катая её по полу... Не догадались? Да... Кошка Бася. Дело в том, что кошки очень любят играть верёвочками и катать разные предметы по полу. Вот она нашла бутылочку и стала ей играть... А вся компания кукловодов с куклами задёргалась в хаотическом разнообразии... разумеется, дёргая привязанную к ним кошку Басю..."
       Выходит, что президенты дергают маськиных за веревочку, но и сами дергаются от лапки кошки Баси. И это как-то греет.
      
       Маськин и еврейский вопрос
      
       Где-то к середине романа Маськин разобрал проблемы глобальной экономики и мировой политики, СМИ и искусства, фаст-фуда и кока-колы, войны и мира, культурных различий и многие другие. И, разумеется, было бы странно, если бы такой глубокий мыслитель оставил в стороне еврейский вопрос.
       "...Народ всюду одинаков, - рассуждает он. - В одном месте зубы чистит, в другом не чистит - вот и всё отличие, а то, что у них в голове одно и то же, - съездите, сами убедитесь, только зря время потратите".
       Однако автор, конечно же, понимает, что такое простое и естественное объяснение ни к коем случае не устроит его будущих пылких критиков ни с семитской, ни с антисемитской стороны, и ему все-таки приходится выглянуть из-за спины своего плюшевого героя. И вот мы читаем мнение уже не Маськина, но Бориса Кригера, и это мнение недурно было бы присовокупить к сочинению А. И. Солженицына "200 лет вместе": "И русский народ я тоже уважаю, если он, конечно, не дерётся. А то вот мне, например, поломали нос, когда я за товарища у пельменной пытался заступиться. Но хоть я на это обиделся и из России навсегда уехал, всё же думал, что сам тоже и есть этот самый русский народ, во всяком случае, так на меня тыкали пальцем все окружающие за границей - русский да русский, ну я и привык".
       Снова надевая шапочку с плюшевыми ушками, Кригер описывает злоключения Маськина после его переезда в Маськопотамию - странное государство, которое придумали специально для того, чтобы сбагрить в него всех Маськиных соплеменников. А там втравили их в непрерывную войну, в которой невозможно ни проиграть, ни окончательно победить.
       И снова Кригер без литературной маски-маськи обращается к своему народу:
       "Почему не можешь ты любить самого себя, как любят себя другие народы?
       Две тысячи лет на чемоданах... Но дадут тебе другую отдельную планету, ты и там так сам себя достанешь, что побегут несчастные сыны твои как угорелые в разные стороны...
       Прости меня, народ мой, если можешь, прости! Но болью бессилия сжимается сердце моё всякий раз, когда я думаю о тебе, и душат слёзы отчаяния всякий раз, когда я заглядываю в твои тёмные, полные неизъяснимой еврейской грусти глаза, столь часто помутнённые безумием. Тем более что эти глаза я вижу и в своём зеркале каждый день..."
       Такая вот детская сказочка.
      
       Маськина философия
      
       Один из самых обаятельных женских образов романа - Матрешка. С точки зрения неофрейпердизма (так автор называет одно известное течение психологии) эта матрешка представляет собой немолодую, но очень привлекательную женщину, сохранившую внутри себя множество предшествующих своих образов: молодой женщины, девушки, маленькой и совсем крошечной девочки.
       И вот, наблюдая за тем, как из матрешки одна за другой появляются все ее прошлые "Я", Маськин неожиданно обнаруживает, что и в нем живы все те Маськины, которыми он был десять, двадцать, тридцать и более лет назад... Он вынимает из себя самого маленького Маськина, гладит его по головке, и это наполняет его душу несравненным блаженством.
       "А вы не забываете себя маленького в себе? - обращается Маськин к читателю. - Не забывайте его, не давайте ему понапрасну плакать... Ему ведь там так темно и одиноко без вас, смотрит он изнутри на вас, взрослых и серьёзных, и плачет. Купите ему игрушек, помогите забраться на горшок, и у вас вместо нудного ноющего врага под сердцем появится самый ваш преданный, пусть и очень маленький друг!"
       Давайте и мы последуем советам, изложенным в книжке с таким с первого взгляда легкомысленным названием "Маськин".
      
      

    Сергей Кузнецов

      

    Филологические аспекты романов о Маськине

       Маськин - литературный герой, созданный Борисом Кригером (Кригер Б. Маськин: Роман-шутка с намеком. М., 2006; Он же. Маськин зимой: Роман-шутка с сарказмом. М., 2007), теоретик и практик натурального хозяйства, автор эпистолярного наследия ("Письма к Сенеке"). Находясь под патронажем английской королевы, писатель отдал дань английской литературе конца XIX - начала XX века (Л. Кэрролл, А. А. Милн), но при этом не смог избавиться от русских корней (М. Е. Салтыков-Щедрин, Л. Н. Толстой, Ф. М. Достоевский), что нашло свое отражение в мотивах богоискательства, антиурбанизма и остросоциальной проблематике, присутствующих в вышеперечисленных книгах.
       В строгом смысле слова М. нельзя назвать литературным персонажем: он ось литературного пространства, созданного Б. Кригером, своеобразный "вампитер" (термин К. Воннегута), центр притяжения, место встречи прочих персонажей. Иконографический образ М.-зайца, созданный художником И. Голуб, позволяет провести параллель с Белым Кроликом Л. Кэрролла, невольным проводником Алисы в нижний мир волшебной страны. Однако М. не является проводником пассивным ("сталкером", бросающим гайки в неведомое), он приглашает читателя в свой мир, элементы которого создаются порой тут же, ad hoc. Таким образом, М. выступает в качестве демиурга окружающего его художественного мира (далее - М-мир).
       Картину М-мира отличает ряд особенностей литературного, философского и социально-экономического характера.
      
       Литературные особенности М-мира. Литературный генезис
      
       Корни литературного дерева М-мира уходят в глубь весьма своеобразного участка культурного слоя, образовавшегося на просторах СССР в 70-х годах прошлого века. В это время существовала литература разрешенная и скучная (так называемый соцреализм (со-творчество); соцреализм, по-видимому, происходит от неправильно прочтенного creator - "творец") и литература интересная, но запрещенная (так называемый самиздат, массовому читателю недоступный). Но существовал также корпус книг разрешенных, интересных и доступных. Помимо классиков важным элементом этого корпуса были переводные сказки, в своей весовой категории остававшиеся вне конкуренции для современных советских аналогов: мальчики из Уржума, Ульяновска и др., даже работая в команде, не могли соперничать с героями Г.-Х. Андерсена, Л. Кэрролла, А. Милна, А. Линдгрен, причем последние воспринимались как "свои", а не как пришедшие из чуждого капиталистического мира, т. е. в читательской рецепции стали героями родной литературы. Сказки не признают границ, и дети 1970-х росли истинными космополитами духа. Подрастая и начиная знакомиться с произведениями Гоголя, Достоевского, Толстого, они не забыли свои прежние увлечения. В мире детства остались мушкетеры Дюма и пираты Сабатини, а Винни-Пух, Алиса, Мумми-тролль сохранились, войдя в систему знаков свободного от идеологического диктата нового взрослого мира (одна из наиболее радикальных рок-групп русского андеграунда - "Алиса"). Элементами данной системы являются предметы реального мира, при этом законы реальности могут изменяться, причем, в отличие от волшебной сказки, без какого-либо магического воздействия или мистического вмешательства. Все происходит так же, как в детской игре: чайное дерево, выращенное из чайной чашечки ("Маськин и свидетели Егора"), плодоносит пакетиками с чаем, а большая лужа во дворе превращается в Маськин Атлантический океан, по которому герой плывет "туда, на Восток, где всё начинается и заканчивается" ("Маськин и капитан ибн-Маслинкин-Алибабуев").
       Однако игра со смыслами - далеко не главная цель Кригера. Романы о М. состоят из коротких глав-новелл, каждая из которых представляет собой законченную историю дидактического или полемического характера. По сути это сборники притч. Европейская притча восходит к традиции библейского повествования, цель которого, с одной стороны, передача опыта, накопленного поколениями (см.: Манн Т. Иосиф и его братья), с другой - афористичное изложение базовых идеологических постулатов, но не в виде догматов, навязываемых читателю, а в форме парадоксальных, выходящих за рамки обыденности ситуативных моделей, заставляющих читателя по-новому взглянуть на окружающий его мир (новозаветная притча).
       Еще блаженный Августин предложил четырехуровневый принцип толкования библейских текстов: буквальный (сюжет; что изображено); аллегорический (раскрытие смысла образа; как изображено: цвет, свет, жест, пространство, время, детали и проч.); моральный (зачем, что говорит это лично тебе, уровень обратной связи); анагогический (толкование текста в высшем, символическом значении, открытие глубинного смысла). В книгах Кригера занимательный сюжет не является целью: он должен быть осмыслен на более глубинном уровне. Иногда толкование присутствует в самом тексте: так, в главе "Маськин и мышиная возня" рассказывается история о том, как мышки, чьи норки засыпаны снегом, "наспех собирают поклажу и толпами начинают иммигрировать в Маськин дом". Иммиграция, как известно, сопряжена с бюрократическими трудностями: "Мышки, желавшие попасть в Маськин дом легально, должны были подавать заявление через пса Колбаскина, который при этом их нещадно облаивал, подчиняясь своим пограничным инстинктам. Если кое-какие заявления и попадали на рассмотрение кошки Баси, то она прямо на них простодушно засыпала, ибо кошки любят спать на всяких деловых бумагах и открытых книжках. В конце концов заявления стыривал барабашка Тыркин и уже умудрился собрать у себя в каморке солидный архив". М. решает проблему, наладив "производство маленьких печек-теплушек, коими бесплатно и обеспечил всех мышек в округе <...> а также организовал зимнюю столовую, где лично подавал им горячую манную кашу". В аллегорической форме здесь рассматривается проблема иммиграции и способ ее решения (вполне традиционный для современного менталитета: экономическая и гуманитарная помощь слаборазвитым странам). Однако моральное толкование, предлагаемое Кригером, представляет проблему в совершенно новом свете. Конечная цель не в том, чтобы удержать чужаков по ту сторону границы, но в том, чтобы убрать сами границы:
       "Бог создал этот мир без границ, паспортного контроля и таможенных сборов.
       Люди должны перестать делить себя на своих и чужих.
       Мальчик в Конго должен быть нам не менее милым, чем соседский мальчуган.
       Дарите любовь, невзирая на расы и континенты".
       Но и это толкование не является конечным. Отсутствие границ в символической форме отражает принципиальную открытость М-мира на самых различных уровнях (культура, национальная самоидентификация и т. д.). Об этом речь пойдет ниже.
       Однако символическое толкование рождается не в отдельной главе, а в их сочетании. Каждая история - фрагмент мозаики, замысел которой становится понятен, если взглянуть на произведение целиком: увидишь, что мир - не набор принятых кем-то догм и традиционных моделей поведения, а взаимосвязь вещей, смысл которых может быть явлен каждому - стоит только задуматься. Цель своего творчества Кригер формулирует в главе "Маськин сизифов труд": "Помните, Сизиф у Камю - это человек, который поднялся над бессмысленностью своего существования, который в этой бессмысленности обрёл свой смысл и свою гордость. Как бы тяжела и бесцельна ни была жизнь - это наша жизнь, и мы должны её прожить достойно, и Маськин нам в этом подмога".
       Остросоциальная направленность произведений Кригера позволяет вспомнить о традициях русской социальной сатиры, в частности о произведениях Н. В. Гоголя и М. Е. Салтыкова-Щедрина, создавших литературные модели русской действительности, словно в зеркале, отражающие ее недостатки. Для представителей русского "критического реализма" мир является объектом исследования, за которым наблюдает внеположенный ему субъект-писатель. Губернские города Щедрина и Гоголя замкнуты, отделены от остального мира. Словно в колбе химика предстают они перед читателем: процесс, который там происходит, должен завершиться выпадением неаппетитного осадка, подлежащего утилизации. У Кригера описываемый мир не внешний объект, а жизненное пространство - дом, в которым мы живем, и описать его можно только изнутри, приблизиться к героям, стать с ними на равных. Для М-мира процесс познания происходит не в эксперименте субъекта над веществом, а в игре, т. е. в диалоге равноправных субъектов, существующих в одном мире, и результат здесь заранее не задан. Человек с раннего детства исследует вселенную двумя способами: либо вступает в контакт (игру) с явлениями мира, ищет с ними общий язык, либо анализирует явления, пытаясь понять, "что же внутри у этой забавной игрушки". Второй путь является обязательным элементом современной естественнонаучной парадигмы, первый реализуется в рамках М-мира.
       Совмещение традиций западноевропейской литературной сказки, христианской притчи и русской социальной сатиры, особым образом переосмысленных, создает основу неповторимой поэтики произведений Кригера.
      
       Поэтика маськописания
      

    Попытку вместить философию мира в деточные истории иначе

    как сизифовым трудом не назовёшь.

    Б. Кригер

      
       Особенности М-языка
       Отличительной чертой произведений о М. является языковая игра. "Язык - дом Бытия", как справедливо отметил М. Хайдеггер, а потому при создании М-мира необходимо было создать М-язык. От обыденного он отличается нарочитой несерьезностью, "деточностью" в использовании имен (Кашатка, Шушутка, президент Бушкин, Касторкин); судя по всему, основой послужил язык домашней игры, понятный своим. Значимым свойством такого словоупотребления является отсутствие этикетности, т. е. снятие с персонажей ролевых масок, привычных читателю: персонаж оценивается не по одежде (имени), а по делам его. Кроме того, использование детского языка для рассуждения о глобальных философских проблемах позволяет избежать штампов, взглянуть на эти проблемы под совершенно новым углом зрения.
       По мере развития традиционная философия все более подпадала под власть собственных дискурсивных моделей. Становясь терминами, слова теряли связь с живым языком, отсылая читателя к предыдущим текстам, а не к реалиям мира, который призваны были адекватно описывать. Не случайно философские поиски XX века прошли под знаком критики языка (Л. Витгенштейн, М. Хайдеггер). При этом альтернативные дискурсивные модели зачастую слишком тяжеловесны и еще дальше отстоят от обыденного языка по сравнению с традиционными: произведения Хайдеггера, например, трудны для восприятия даже в оригинале, не говоря уже о переводах. Переход с языка науки (философии, физики) на обыденный в произведениях Кригера мешает инерции спекулятивного дискурса увести читателя в область "чистого рассуждения", возвращает к действительности, словно удар палки учителя дзен: может, мир и иллюзорен, но палка-то вот она. "Ваше Пингвинское Высокородие, прошу покорно, позвольте полюбопытствовать, а когда, буквально выражаясь, я ем булочки, они что, тоже облачка атомов или галактики изюмов? - недоверчиво уточнил Плюшевый Медведь..." ("Маськин и Снежная королева").
       Вторая особенность М-языка - словесная игра: буквальные переводы и их обыгрывание ("Мелко-мягкая компания", паук Дабыл-дабыл-дабыл-юшкин), реализация стертых метафор, толкование слов в духе народной (или детской) этимологии ("холодная война" как война с холодом). В результате использования М-языка возникает эффект остранения: несовпадение читательского ожидания и авторской интерпретации взрывает привычные штампы, как языковые, так и идеологические, позволяет увидеть в привычном новое и странное, т. е. еще раз критически взглянуть на незыблемость этого мира. Это особенно важно для подрастающего поколения, еще недостаточно уверовавшего в навязываемые ему штампы. То, что взрослыми (а в особенности взрослыми СМИ) подается как истина, в М-мире предстает элементом игры, который может быть подвергнут критике ("так не бывает", "это неправильно"), и ребенку самому предоставляется сделать выбор. Так происходит воспитание Шушутки: "А ему говорилось: "Чёрные утверждают, что это белое, в то время как белые полагают, что это чёрное. А ты, Шушутка, сам решай, что тебе думать и считать. Формируй своё собственное, так сказать, неоднобокое мнение"" ("Маськино утрирование").
       С точки зрения развития литературы использование М-языка представляется весьма перспективным, поскольку очищает слова от налипших сверх- и псевдосмыслов, вырывает их из цепких клише светской болтовни, заставляет вспомнить о первоначальном значении. К настоящему моменту фраза "Роза есть роза есть роза есть роза..." уже произнесена, отдискутирована, прокритикована и повешена на стенку в виде бессмысленной засохшей гирлянды. Не пора ли вновь подойти к клумбе и с удивлением обнаружить, что роза - это цветок?
      
       Автор и герой в М-мире
       Романы Кригера, как уже говорилось, состоят из отдельных глав, имеющих притчевый характер, композиционно законченных и слабо связанных сюжетно. Однако назвать их сборниками рассказов нельзя: смысл возникает только при целостном восприятии этих произведений. Воспринять "истории" как единый текст помогает образ М. Он не обладает какими-либо необычными привычками (как, например, трубка Холмса, его игра на скрипке и пристрастие к морфию). Лишен он и характерных внешних признаков. Как заявляет сам автор, "в некоторых зарубежных изданиях первых книг про Маськина было создано ошибочное впечатление, что Маськин сам является кроликом или даже зайцем. В японском переводе Маськин был вообще представлен курицей, несущей традиционные японские яйца Акомутояйко. В немецком издании Маськин изображается крыской в военной фуражке, а на языке майори Маськин вообще неодушевлённый предмет. Автор ответственно заявляет, что Маськин ничем из вышеперечисленного не является. Маськин - это вы, позвольте мне напомнить, мой мужественный читатель, Маськин - это вы, моя обворожительная читательница!" ("Неудавшаяся любовь Плюшевого Медведя"). Тем не менее образ М. весьма ярок и не оставляет читателя равнодушным. Дело в том, что его основной отличительной чертой является особое отношение к миру: свободное от штампов восприятие ситуации и адекватная реакция на происходящее. М. - абсолютно положительный персонаж, в котором воплощены представления автора о лучших человеческих качествах. В этом герой и автор близки; порой их голоса сливаются, как это происходит в последней главе второй книги:
       "...Как рассказывала мать Тереза, однажды она нашла на стене своего дома для бездомных детей в Калькутте надпись, в соответствии с которой Маськин и жил...
       Надпись гласила, что люди часто несправедливы, иррациональны и эгоцентричны. Всё равно прощай им! И Маськин прощал. Люби их всё равно! И Маськин любил. Он любил не только людей, но и букашек всяких, он любил даже неодушевлённые предметы, а любовь, что бы там ни говорили, это работа.
       Если ты добр, гласила надпись, люди могут обвинить тебя в эгоизме и утилитарных мотивах. Будь добрым всё равно!..
       Если ты успешен, предсказывала надпись, у тебя появится много ненастоящих друзей и много настоящих врагов. Будь успешным всё равно! И Маськин был самым успешным Маськиным из всех Маськиных, которых я знал, хотя друзья его нередко подводили, а вот враги неотступно следовали по пятам.
       Если ты честен и искренен, люди легко могут тебя обмануть, однако будь искренним и честным всё равно! И Маськин всегда говорил всё как есть и никогда не кривил душой.
       То, на что ты потратишь годы, чтобы построить, другие могут разрушить за одну ночь. Всё равно строй! И Маськин строил...
       Если ты счастлив, многие будут тебе завидовать, но будь счастлив всё равно! И Маськин был счастлив!
       Добрые дела, которые ты делаешь сегодня, будут скоро забыты. Делай их всё равно! И Маськин делал!
       Сколько бы ты ни давал людям, им никогда не будет достаточно, даже если ты, как Данко, отдашь им своё сердце. Всё равно давай им! И Маськин давал всё что мог.
       В конечном счёте всё это между тобой и Богом, частичка которого живёт в тебе, а вовсе не между тобой и людьми, подводила итог надпись.
       Вы не пробовали жить в соответствии с надписью на сиротском приюте в Калькутте? Вы попробуйте. Это возможно" ("Маськин сизифов труд").
       В этом фрагменте реальный исторический персонаж, литературный герой и его автор предстают единомышленниками, выступающими перед читателем с единой программой. И все же автор романов о М. не равен герою. Уже фразой "Маськин - это вы", открывающей первую книгу и повторенной во второй, он дистанцируется от своего творения. Смысл подобного расподобления в том, что автор и М. играют в романах разные роли: М. задает идеальную модель поведения, суть которой в том, что мир необходимо воспринимать таким, каков он есть, но и не идти у него на поводу. Автор же выступает как критик действительности, и подчас довольно жесткий. Его ремарки порой наполнены резким сарказмом, на который благодушный М. просто не способен: "В современном мире мыслящий человек страшнее террориста, и это твёрдо установленный факт. Даже самый страшный теракт может уничтожить многих, но он никогда не сравнится с разрушающей силой мысли, никогда он не подорвет самые устои ни одного ублюдочного государства. А вот мысль - свободная, толковая, трезвая мысль на это способна. Поэтому, запретив читать, людям автоматически приостановят мыслительный процесс, потому что размышлять во время просмотра телевизора не удалось бы даже Юлию Цезарю, ибо мелькание омерзительных картинок настолько увлекло бы императора-многостаночника, что он напрочь позабыл бы свои притязания на место в истории".
       Резкость и эмоциональность отступлений характеризуют позицию автора, который не может мириться с существующим положением вещей, превращает детские истории в публицистические высказывания по поводу проблем, волнующих современное общество, что добавляет произведениям Кригера актуальности, свежести и динамизма. Однако непререкаемая категоричность отдельных оценок (равно как и пространность подобных ремарок: в главе "Шушутка и премия Пукера" они занимают 76 % текста, тогда как история Шушутки, вынесенная в заглавие, - всего 3 %) может быть воспринята читателем как навязывание автором своего мнения, что противоречит установке на антитоталитаризм, постулируемой Кригером. Авторские отступления выполняют и другую функцию: они содержат обобщения, выводящие читателя за пределы рассказанной истории, они служат связующим звеном между гармоничным литературным пространством и внешним миром, отнюдь не столь идиллическим. Иногда они имеют исповедально-лирический характер, подобно знаменитым лирическим отступлениям Гоголя:
       "Народ мой, почему ты никак не можешь успокоиться?
       Почему ты не можешь раз и навсегда за себя постоять?
       Почему не можешь ты любить самого себя, как любят себя другие народы?
       Две тысячи лет на чемоданах... Но дадут тебе другую отдельную планету, ты и там так сам себя достанешь, что побегут несчастные сыны твои, как угорелые, в разные стороны...
       Прости меня, народ мой, если можешь, прости! Но болью бессилия сжимается сердце моё всякий раз, когда я думаю о тебе, и душат слёзы отчаяния всякий раз, когда я заглядываю в твои тёмные, полные неизъяснимой еврейской грусти глаза, столь часто помутнённые безумием. Тем более что эти глаза я вижу и в своём зеркале каждый день..." ("Маськин и инопланетянин Вася").
       Авторские отступления нарушают линейный характер повествования. Из времени рассказываемой истории автор может перенестись в XIX век или во времена викингов. Это связано с особой стратегией чтения в М-мире, в корне отличающейся от той, что навязывает нам школьная программа: начать с Гомера и медленно двигаться по восходящей в сторону нашего современника NN, чье творчество одобрено Министерством просвещения. Для М. не существует хронологически предшествующих и последующих текстов: он работает совместно с Л. Толстым, пишет письма Сенеке и спорит с Декартом о том, что волнует его в данный момент. Литература предстает перед М. (и читателем) не вектором, а полем, по которому можно бродить в различных направлениях. Именно такой и является естественная установка читателя, от сказок Андерсена - к Дюма, Каверину, Бродскому, Шекспиру, Прусту... Подобная стратегия чтения была предложена в рамках рецептивной эстетики В. Изером (например, "Вымыслообразующие акты") и предполагает свободу читателя выбирать, что было сначала, а что потом.
       Отношение Кригера к литературным предшественникам лишено всяческого пиетета. "Маськин попросил Льва Николаевича Анну Каренину под поезд всё-таки не бросать... или пусть хотя бы окажется, что ей только ноги отрезало, а потом её выходили, ноги пришили, и она стала председателем клуба излеченных инвалидов. Так, мол, сейчас модно - надо либо про инвалидов, либо про однополую любовь писать. А под поезд уже не модно..." Переписывание претекстов стало чуть ли не обязательным атрибутом современного постмодернистского дискурса, однако в данном случае мы имеем игру не с текстами, а с именами: Кригер борется с безоговорочным приятием авторитетов во всех областях общественной жизни, в том числе и в литературе. Он ищет свой путь в литературе: "В отличие от Достоевского, я не беру читателя за душу и не трясу её с бешенством падучей до тех пор, пока из неё, этой читательской души, не посыплются его собственные скрытые топоры, припрятанные для беседы по душам с пенсионеркой-процентщицей. Я не Толстой, полагающий, что у читателя нет и не может быть своей собственной жизни и потому ему следует переезжать с вещами в его роман и там селиться, бродить по его несчётным главам, а потом хлясть - и под поезд. Не то чтобы это не выход, но читателю всё-таки хочется жить в своём доме и хотя бы отчасти своей собственной жизнью" ("Маськин сарказм"). Свобода творчества для Кригера - основополагающий принцип человеческого развития, который он предлагает взять на вооружение и читателю. Формулировку своеобразного литературного credo писатель вкладывает в уста князя Кропоткина: "Я придаю особое значение единичной человеческой личности. Только учитывая интересы каждого отдельного человека и давая ему свободу самовыражения, сообщество людей может прийти к процветанию" ("Маськин и анархия"). Но не повредит ли такая свобода тем, кто еще не сформировался как личность? На этот вопрос отвечает сам автор: "Да, это очень страшно - предоставить несмышленому существу полную свободу, но дело в том, что существо это никогда не станет смышлёным, пока оно несвободно. Единственное, чего будет добиваться божья тварь, - так это свободы, прямо или исподтишка, подчас даже ценой собственной жизни".
       Кроме того, как и в случае с языковой игрой, "панибратство" с классиками снимает с их произведений налет академической пыли, приближает к современной аудитории. Наиболее консервативные читатели могут счесть шутки Кригера мальчишеством, но при этом рискуют оказаться в положении грифа из анекдота, на вопрос козленка: "Почему вы питаетесь падалью, а не охотитесь на козлят?" - ответившего: "Молодой ты еще, глупый... Это же классика!"
       Отсутствие пиетета к классикам компенсируется в романах о М. иронией по отношению к собственным произведениям:
       "Лев Толстой подарил Маськину большой пакет, подписав:
       "Настоящему Маськину
       от настоящего Льва Толстого.
       Бумага, которая всё стерпит".
       Когда Маськин развернул пакет, там оказался рулон туалетной бумаги..."
       Свобода критиковать и быть критикуемым - вот принцип литературного творчества, проповедуемый Кригером. С точки зрения литературности романы о М. крайне неоднородны. Автору удалось найти яркий, вызывающий у читателя симпатию образ главного героя, чей ясный, свободный от канонов взгляд на мир служит основой маськописания - нового способа описания окружающего мира, созданного Кригером. Использование "деточного" языка для описания серьезных социально-философских проблем представляется весьма продуктивным, а построенный на основе подобного дискурса роман - фактически бесконечным: он может превратиться в роман-дневник (например, "Дневник писателя" Достоевского), в котором автор реагирует на события, происходящие в вечно меняющемся мире. Однако стилистически книги о М. пока не вполне совершенны: основной проблемой остается несочетаемость "деточного" языка "истории" и публицистических, тяготеющих к стилистике радикальных политических изданий авторских отступлений. Совмещенные в рамках единого текста, элементы абсолютно различных по своей природе и функциям дискурсов вызывают отторжение как у взрослой аудитории (воспринимающей детскую лексику как сюсюканье), так и у детской (ребенок вряд ли поймет, во имя чего с таким жаром ломает копья автор, употребляя при этом малопонятные выражения вроде "ублюдочного государства"; дети - большие ценители семантической точности). Однако подобная стилистическая эклектичность не является непреодолимой. И, возможно, следующий роман о Маськине станет тому доказательством.
      
       Философские аспекты М-мира
      
       Философские аспекты М-мира были в свое время довольно подробно рассмотрены М. Хайдеггером ("Бытие и время" и др.). Отметим лишь основные пункты его рассуждений. Появлению новых обитателей в М-хозяйстве предшествует встреча и знакомство. Встреча (Begegnung) в данном случае является ключевым понятием в процессе познания мира: не случайно именно встречей с голубыми тапками начинается первый роман о М. Проявляя интерес к окружающему миру (Umwelt), взаимодействуя с ним, М. избегает насильственных действий, предпочитая встречу и разговор. При описании отношения Dasein (Здесь-бытия) к другим вещам Хайдеггер старается избежать двусмысленности, а потому вместо глагола понимать (нем. begriffen от greifen `хватать'; ср. произошедшие от одного корня рус. понять и взять) использует слово встречать. Готовностью к встрече характеризуется отношение М. не только к вещам, но и к другим Seidens. Случайная встреча, переходящая в диалог, - отличительная черта поведения М., которую тот предлагает перенять и читателю. Читателя приглашают участвовать в игре, поскольку, как утверждает Б. Кригер, "Маськин - это вы, если, конечно, добавить немного солнца, манной каши, дружбы с плюшевым медведем, здравого смысла..." Таким образом, термин М-мир можно расшифровать также как мой мир.
       Однако эпитет мой не означает, что мир полностью эгоцентричен. Центральное положение М. в М-мире является следствием его положения Dasein по отношению к наличным вещам, однако при этом М. и вещи (домашние тапки, граммофон, дедушкины часы) выступают как равноправные и однородные, хоть и различные по своей природе формы бытия. Маськино хозяйство (в терминологии Хайдеггера Werkwelt) не просто наполнено подручными (zuhanden) вещами: существование каждой из них (даже при кажущейся экономической бесполезности) имеет для М. важный смысл. Особенностью М-мира в том, что между вещами (Ding) и Seidens (иными Dasein) не существует четкой границы, а в хозяйстве М. она и вовсе отсутствует: Маськины Тапки, Кашатка, домовой Тыркин, сосед Отжимкин и сам М. равноправны не только в онтологическом, но и в экзистенциальном плане. Экзистенциальный статус некоторых обитателей М-хозяйства даже выше, чем у человека: например, у булыжника, родившегося, "когда блльшая часть Западной Сумасбродии была огромным полем лавы", и ведущего жизнь сугубо созерцательную. "Поскольку эволюция поступает с камнями гораздо человечнее, чем с людьми, даря им практически вечную жизнь, достойное размеренное существование и возможность неспешного созерцания плодов этой самой эволюции, я смею заявить, что у булыжников есть блат у природы. Мать-природа по знакомству любит их больше, чем нас" ("Маськин и булыжник"). Можно сказать, что, как и люди, вещи, которые мы любим, близкие нам, приобретают душу, и тогда само их присутствие становится для нас важным. Следуя категорическому императиву И. Канта, мы относимся к ним как к цели, а не как к средству достижения таковой.
       Выступая в качестве демиурга М-мира, М. вовсе не претендует на свою единственность в этой роли. Создающий свое творение "здесь и сейчас", он признает равный статус любого, созидающего "там и тогда", т. е. других Seidens (Бытийств), и стремится к диалогу. По-видимому, именно фраза "Маськин - это вы" подтолкнула Хайдеггера к идее выдвижения знаменитых положений о "Das Man" (Любом, не путать с Der Mensch), описывающих наш способ бытия друг с другом: мир, окружающий каждого, является общим миром, поскольку каждый из нас выступает в нем в качестве Любого, равного, взаимозаменяемого в нашей экзистенции (подробнее об этом можно узнать на лекциях профессора в Марбургском университете). То, что я нахожусь в центре мира, не унижает другого, поскольку и он находится в центре. Некоторые называют это мультиполярностью. К сожалению, данные положения были отвергнуты коллегами философа Э. Гуссерлем и Ж.-П. Сартром, зато были с восторгом восприняты Плюшевым Медведем, большим поклонником философии: с тех пор любимое блюдо - манная каша - доставляла ему не только гастрономическое, но и концептуальное удовольствие.
       Философскую концепцию, созданную Плюшевым Медведем, Б. Рассел собирался определить как эмпирический экзистенциализм, однако не сделал этого по просьбе самого Медведя ("к чему умножать сущности без необходимости"; Материалы к истории западноевропейской философии. Архив автора). В емкой и афористичной форме она изложена в трех частях работы "Кухонная философия Плюшевого Медведя" (гл. 2). Согласно этой концепции, восприятие окружающего мира зависит от индивидуальных особенностей человека, только ему присущих физических и психологических качеств ("1. Плюшки лучше, чем блины, потому что они плюшечные"; там же), а потому не может быть навязано другому человеку, который, возможно, не является плюшевым и предпочитает блины. Кроме того, наиболее значимы явления и события, происходящие здесь и сейчас, в мире подручных вещей, обладающем окружаемостью (Umhaftetes) и осмысленностью ("2. Сегодняшние плюшки всегда вкуснее, чем вчерашние, что бы там Декарт ни говорил, потому что вчерашние давно съедены, а сегодняшние я сейчас ем"; там же). С этим положением связано неприятие П. Медведем теоретической науки (см.: "Маськин и Скептический Ёжик") и религиозного фундаментализма (см.: "Маськин и Монах"). Принципиальная маськоцентричность наряду с мультиполярностью в позиции Плюшевого Медведя привела его также к острой полемике с другим известным философом - Ф. Ницше. Действительно, толерантность по отношению к каждому конкретному маськину, стремление не учить, а учиться в диалоге с Другим прямо противоположны концепции сверхчеловека и профетическим устремлениям немецкого мыслителя. Результаты критики ницшеанства изложены в третьей части "Кухонной философии": "3. Ницше придурок".
      
       Summa teogonica
      
       Множественность и равноправие М-миров, в центре каждого из которых находится маськин, казалось бы, исключает наличие Бога (в противном случае мультиполярность нарушена появлением по крайней мере одного сверх-Полюса). Но это не так. Краткое изложение символа веры в романах Кригера связано опять-таки с Плюшевым Медведем: "Он твёрдо верил, что Бог, наладив мир в самом начале, намеренно оставил его развиваться без своего повсеместного вмешательства, а посему и нам следует брать с Всевышнего пример" ("Кашатка, Версачи и Тамагучи"). Таким образом, онтологически Божественное вмешательство присутствует и служит залогом того, что мир - не случайная комбинация элементарных частиц, вот-вот готовая распасться, а Дом для человека, "устроенный" согласно Божественной воле. Другое дело - как мы распоряжаемся этим домом...
       Доказательство бытия Божия приводится Кригером в 3-м письме от Маськина к Сенеке ("О пользе дармовых яблок"). В первой тысяче знаков числа ю Маськин обнаруживает зашифрованное послание "Самого Господа Бога. Маськину лично", суть которого сводится к следующему: "Кстати, если хочешь сегодня испечь шарлотку с яблоками, то поезжай в ближайший городок и там по-над рекой найди плодоносящую яблоню. Яблоки ничьи, то есть Мои, так что поторопись, пока простые люди не растащили. Дальше число "пи" не расшифровывай, там Я для других Маськиных зашифровал про сливы и персики. Эти фрукты в твоих широтах не растут..." Как показывает практика, комментировать божественные послания можно бесконечно. Отметим лишь основные моменты. Во-первых, Бог говорит о том, что он есть, причем не в устной форме, как в случае с Моисеем, а в самом что ни на есть оригинальном тексте, не знавшем руки переписчика. Во-вторых, Он не объявляет о конце света (как утверждают различного рода "свидетели") и не призывает М. спасти мир. Он лишь предлагает нарвать "ничьих" яблок. Глупо? Как знать... В мире, нарезанном на ломти государственными границами и утыканном табличками с надписью "Private", это звучит как напоминание: мир создан для ВСЕХ людей и ДАРОВАН им. И, наконец, в-третьих: создав мир и даровав его человеку, Бог вовсе не собирается учить, как распоряжаться его подарком, а лишь напоминает о себе и о том, что человек - подобие Божье: "...завтра буду сотворять вселенную. Мне еще надо дров наколоть для Большого Взрыва. Я ведь тоже, как и ты, живу натуральным хозяйством. Пока, твой Бог".
       В своих романах Кригер напоминает читателю: человек создан по образу и подобию Бога. Это не означает, что у Бога две руки, две ноги и одна голова. Это означает, что человек по природе своей творец. "Мы сотворяем свои миры из подручного сырого материала и обживаем их, неумело торя пути-дороги по нашим несмелым полям и лесочкам. Просто одни делают это более умело, другие - менее, а третьи... ищут себе богов". Об этом повествует глава "Маськин и свидетели Егора". Егор сотворил свой мир за семь дней, и мир сей обширен: он "состоит из маленького домика, пары сараев и огорода". "Подумаешь!" - скажет читатель, привыкший к кино- и печатным чудесам. А вы попробуйте. В одиночку. За семь дней. В современной художественной литературе и кинематографе понятие чуда настолько затерто, что поступок, меньший, чем сотворение или разрушение планеты, воспринимается читателем (зрителем) всего лишь как героический, но уж никак не чудесный. Возникает ностальгия по принципу "правдоподобия" времен классицизма: П. Корнеля упрекали за то, что в его пьесе Сид с небольшим отрядом разгромил во много раз превосходящие силы противника. Когда же Корнель говорил: "Но это исторический факт!" - ему отвечали: "Ну и что? Выглядит-то неправдоподобно!" O tempora! O mores!
       Если Бог, сотворив этот мир, предоставил его в полное распоряжение человека, зачем в нем нужен дьявол? Последний в романе Кригера появляется в обличии булгаковского Воланда. Однако статус этого персонажа не сравним не только с божественным (как, например, в "Книге Иова"), но и со статусом Христа (как в "Мастере и Маргарите"). Более того, перед визитом к М. дьявол вынужден заручиться поддержкой Диктатора (Сталина). О своем предназначении Воланд говорит следующее: "Я поставлен в эту Вселенную следить, чтобы баланс зла всегда находился в соответствии с добром, чтобы не терялась иллюзия реальности и земля отличалась бы от рая" ("Маськин и Маргарита"). Однако данное заявление - всего лишь декларация для оправдания существующего положения вещей. Он выполняет не функцию "анти-бога", а политтехнолога в созданном Богом мире. При появлении нового кандидата в диктаторы Воланд отказывается от предыдущего: "Кажется, у нас есть подходящий тиран. Ладно, Маськин, оставь при себе телёнка, пользуйся, пока я добрый. Мне два тирана ни к чему, а то они опять друг другу глотки перегрызут". Дьявол у Кригера вовсе не собирается заменить космос хаосом, он служит идее разделения мира на Государства. Ведь если исчезнет агрессор, зачем нужно государство?
      
       ђ¤»™є™ "
      
       От обычного участка суши государство отличают три признака: наличие границ, правительства и народа. Последнее утверждение на первый взгляд неочевидно: при исчезновении государства народ не исчезает. Да, но он превращается в людей. Народ - это собирательное существительное. Как и государство, это господство коллективного "мы". Можно сказать "мой город", "моя страна" (т. е. "сторона", "край"), но если вас зовут не Людовик Четырнадцатый, словосочетание "мое государство" как-то не выговаривается... Государство - это мы, это "наш" мир, и в этом качестве оно противопоставлено М-миру.
       Понятие "наш мир" имплицитно предполагает кастовость, включенность говорящего в какую-либо национальную, культурную или идеологическую группу, и, как правило, противопоставлено их миру (печальные последствия построения нашего нового мира в России общеизвестны). "Мой мир" также предполагает наличие других, однако, поскольку их число приближается к бесконечности, противостояния не происходит, зато огромное значение приобретает общение. На место сферы национальных интересов приходит личная заинтересованность в другом, предполагающая не захват территории, а диалог на свободном пространстве. Исчезают ненужные более границы, таможни, визы. "Мир без границ невозможен! - воскликнет возмущенный читатель, так к ним привыкший. - А терроризм? А контрабанда?.. Вообще люди Земли так привыкли, что граница может нарисоваться в любом месте, что, завидя любой полосатый столбик, послушно лезли за документами и снимали штаны для более вдумчивой проверки, не провозят ли они чего-нибудь, чего нельзя провозить за пределы полосатого столбика. До столбика - можно, а после столбика - только попробуй, сразу в "турму". В "турме" люди Земли сидеть не любили и поэтому все, как один, вставали в очередь со спущенными штанами перед любым полосатым столбиком" ("Маськин Почтовый Ящик"). Если исчезают границы - исчезает и контрабанда. А что до терроризма... Вы никогда не бродили ночами по темным переулкам родного государства?
       Так зачем же нужны границы и государства? "Границы были придуманы хищниками как средство выяснения отношений между хищниками: кому где охотиться. Государства - прямые потомки кровожадных саблезубых тигров - переняли эту подлую идею, лишающую человека его неотъемлемого права на этот Божий мир, где можно свободно селиться там, куда влечёт нас наша судьба и фантазия", - отвечает Кригер. Что же касается правительства (второй признак государства), писатель предлагает читателю следующее сравнение: "Представьте себе, что немощная но богатенькая старушка наняла домработницу, в обязанности которой входит за ней ухаживать, а домработница власть в доме захватила, старушку заперла в туалет, сама жирует, ссорится вдрызг с соседями, которые периодически приходят, злые, в квартиру и дают тумаков, - только почему-то не домработнице, а запертой в туалете старушке, потому что именно народ ответственен за тех домработниц, которых он выбирает себе в правители" ("Маськин и анархия").
       Однако человеку свойственно объединяться. Писатель, вовсе не стремящийся к радикальному индивидуализму, предлагает альтернативный вариант мирового сообщества. Собственно, даже не он, а князь Петр Алексеевич Кропоткин, отец анархизма, герой романа о Маськине и (по совместительству) новейшей истории Европы. Кстати, анархизм не имеет ничего общего с пьяными матросами, кокаином и беспорядочной стрельбой из парабеллумов. И, судя по всему, эта система общественного устройства благополучно существует в настоящее время:
       "...Новый общественный строй видится ему [человеку] как вольный федеративный союз самоуправляющихся единиц (общин, территорий, городов), основанный на принципе добровольности и "безначалья".
       - Надо признать, что такая форма управления очень напоминает систему власти в нашей Западной Сумасбродии, - удивлённо промолвил Маськин, который и не знал, что вообще-то живёт при анархизме" (там же).
       Неприятие современным человеком анархизма происходит не из-за недостатков последнего, а из-за... негативного пиара и незнания истории. "В Германии существовала школа писателей, которая смешивала государство с обществом, которая не могла представить себе общества без государственного подавления личной и местной свободы. Отсюда и возникает обычное обвинение анархистов в том, что они хотят разрушить общество и государство и проповедуют возвращение к вечной войне каждого со всеми. Но государство - лишь одна из форм, которые принимало общество в течение своей истории". Прообразом грядущего анархического мироустройства для Кропоткина служит существовавшая в Европе в XII-XVI веках общность свободных городов, чьи "ремесленники, учёные, зодчие производили чудеса искусства, открывали многое в различных областях знаний... караваны, пересекая океаны, не только пополняли казну, но и возлагали новые знания на алтарь географии. Современное же искусство, по моему мнению, превосходит средневековое только в скорости, в динамике своего развития, а отнюдь не в качестве" (там же). Утопия? Но реально существовавшая. Средневековый мир не был идиллической Аркадией, в нем были войны, болезни, голод... Однако, если война между полисами больше похожа на массовую драку, война между государствами может перерасти в Апокалипсис. В конце XIX века на карте мира появилось единое германское государство. В течение следующего полувека человечество пережило две мировые войны. Не так уж беспочвенна апология научного анархизма, особенно на фоне вновь объединяющейся Европы.
       Почему же в речи современного человека слово "анархия" имеет отрицательное значение? Потому что власти предержащие весьма дорожат тем, что держат. А чтобы оправдать свои предпочтения, они выступают в роли защитников человечества. От кого? От врагов. Ergo, нужны враги. И их нужно как-то называть. В США времен холодной войны врагами были "коммунисты", в СССР - "капиталисты", хотя ни идея коммунистического общества, ни идея капиталистического не несут в себе реальной угрозы. Это всего лишь слова. Однако мы живем в эпоху господства крайнего реализма, когда слова, еще не став плотью, уже идут на службу к тем, кто готов платить сверхурочные. Метод сдельной оплаты в отношениях со словами, разработанный Ш. Болтаем в конце XIX века ("Когда я беру слово, оно означает то, что я хочу, не больше и не меньше. <...> Когда одному слову так достается, я всегда плачу ему сверхурочные. <...> Посмотрела бы ты, как они окружают меня по субботам... Я всегда сам выдаю им жалованье"; Кэрролл Л. Алиса в Зазеркалье), лег в основу так называемых "пиар"-технологий, позволяющих придать слову прямо противоположный смысл. Были бы деньги. "Почему бы не объявить врагами анархистов? - говорят себе власти предержащие. - Все равно Кропоткина никто не читает... А то, что это ложь, вряд ли кто-нибудь заметит".
       "Если раньше ложь была плохо прикрыта и бесстыдна, то теперь она проэволюционировала настолько, что практически её невозможно заметить, ибо и выглядит-то она не как ложь, а как чёрт те что и с боку бантик! А в таком виде признать её не просто.
       Великая эволюция лжи более... не грезит грубоватыми, а потому безнадёжно наивными планами на мировое господство. Она научила нас называть похлёбное рабство свободным трудом, нищету - минимальной зарплатой, бесчеловечную войну - миротворческой миссией, беспробудный разврат - сексуальным раскрепощением..." ("Маськино лавирование").
       Если же кто-то говорит, что все это ложь, более того - доказывает, позицию говорящего можно объяснить "культурными различиями".
       В М-мире исчезают не только границы, но и "культурные различия", так как на фоне индивидуальных они выглядят одним из возможных вариантов внешней классификации, довольно неуклюжим и лишь создающим путаницу. "Конечно, люди живут по-разному, кое-кто даже настолько оригинален, что вообще ни на кого не похож... Но в том-то и дело, что когда говоришь о народе в целом - это всё теория, а вот когда у тебя перед носом один его конкретный представитель - то и неизвестно, как себя вести, мало ли какие у него там культурные ценности набухают - того гляди наступишь" ("Маськин и Культурные Различия"). В романе Кригера различия эти аллегорически представлены в образе дамы: "На голове у неё красовалась китайская красная шапочка с длинной косичкой, завёрнута она была в роскошный японский халат, надетый поверх русской телогрейки, а на ногах у неё были техасские сапожки со шпорами, к которым уже и прикреплялись нанайские лыжи". Таким образом, культурные различия предстают как дресс-код, т. е. еще один способ отделить "нас" от "них", противопоставить "наших" "вашим" и, наконец, с чистой совестью крикнуть: "Наших бьют!" "Не кажется ли вам, уважаемая мадам Культурные Различия, что многие просто прикрываются этими пресловутыми "культурными различиями", чтобы пакостить и гадить безнаказанно, да ещё при этом умудряются оставаться в беленьком, мы, мол, не виноваты, что у всяких там Маськиных было другое детство и они писали в горшок с этикеткой на другом языке? - высказался Маськин".
       Таким образом, М-мир не является достоянием какой-либо национальной культуры: он может быть интересен англичанам, французам, жителям Африканского континента, он создан для людей, а не для граждан (нацменьшинств или нацбольшинств), для встречи одного с другим. Этот мир предполагает наличие бессчетных иных миров, равных ему по статусу, но не похожих по сути. Обвинять Кригера в русофобии, антисемитизме, антимусульманстве, антикатоличестве, антиамериканизме и проч. и проч. бессмысленно. С таким же успехом можно обвинить полиглота в том, что он пренебрегает родным языком.
       Книги о Маськине уже вышли на английском и французском языках, причем автор переписал значительную часть шуток, чтобы сделать книгу понятной и иностранному читателю (Маськин - Lilli-Lapin во Франции и Lilli-Bunny в Англии и США; см.: Lilli Bunny and the Secret of Happy Life. Florida: Llumina Press, 2005. Lilli-Lapin - Le secret d'une vie heureuse. Paris: Joseph Ouaknine, 2006).
       Еще одним признаком государства (так называемым вторичным государственным признаком) является наличие экономики.
       Экономика vs должна быть глобальной.
       - А ты не знаешь случайно, откуда это слово взялось - "лэвэ"? Мои чечены говорят, что его и на Аравийском полуострове понимают. Даже в английском что-то похожее есть...
       - Случайно знаю, - ответил Морковин. - Это от латинских букв "L" и "V". Аббревиатура liberal values (Пелевин В. Generation П).
       Описывая мир подручных вещей Dasein, Хайдеггер сравнивает его с мастерской ремесленника, в чем, безусловно, сказалось влияние реалий немецкого городского быта. Для М. это мир натурального хозяйства, что вовсе не означает замкнутости или попытки подорвать мировую экономику. Апология натурального хозяйства - попытка вернуть труду созидательный смысл, утраченный современным индустриальным обществом. И именно глобальная экономика, согласно Кригеру, лишает труд созидательного (да и любого другого) смысла. Следующая схема предлагается Маськину еще одним аллегорическим персонажем - Рыночной Экономикой:
       "- У фифапопов жарко, так? Значит, валенок у них нет, так? Значит, у них дефицит валенок, так? Мы, поставляя им валенки, этот дефицит уничтожаем и тем самым балансируем фифапопскую экономику. Понятно?
       - Нет, не понятно! - ещё больше возмутился Маськин. - На кой фифапопам валенки?!
       - Так, делаю пояснение для особо вдумчивых, - процедила Рыночная Экономика. - Фифапопы продают валенки нашим эскимосам, эскимосы за это посылают им пустые бутылки из-под огненной воды, которую мы им же и поставляем на отобранные у вас же орехи. Фифапопы наполняют бутылки из-под огненной воды зажигательной смесью и борются с соседними попофипами за свободу и независимость Фифапопии от погодных условий и жаркого климата..."
       В позапрошлом веке К. Маркс вывел эпохальную формулу всеобщего универсального обмена: "Деньги - Товар - Деньги штрих". В ней он не только объединил все бесконечное многообразие творений человека в безликой категории "товара", но и отвел им второстепенное место в человеческих отношениях. Главное в формуле Маркса - пресловутый штрих, который каждый обитатель этой планеты должен добавлять к существующей денежной массе, жертвуя большей частью отпущенной ему жизни. По мере виртуализации денег виртуализовался и товар. Сегодня совершенно не важно, что вы производите - шарикоподшипники, гениальные картины или бумажный мусор: вложенная вами в глобальную экономику частичка жизни превратится в "штрих", что и будет зафиксировано в средоточии современного мира, находящегося над государствами, нациями и религиями, - на бирже. "Биржа - это только деньги, чистые деньги в их первозданной виртуальной красе, и за ними не видно ни людей, ни их хлопот. <...> Биржа - это замечательное изобретение. Благодаря ей в развитых странах деньги не прячут по кубышкам, а вкладывают в биржу... таким образом практически все сбережения, включая пенсионные фонды, остаются на рынке и позволяют экономике развиваться, открывая новые предприятия и создавая новые рабочие места, которые позволяют населению зарабатывать больше денег, отчего их сбережения только увеличиваются, что, в свою очередь, возвращает денежную массу обратно на биржу. <...> Пока биржа идёт вверх - всем хорошо. Все обогащаются, кроме тех неудачников, кто играл на понижение... <...> Но стоит бирже начать падать - всем плохо, экономика приходит в упадок, потом наступает глубокий кризис, который обычно заканчивается войной и полной катастрофой. <...> И не важно - добросовестный ты работник или лодырь, если биржа падает - у тебя не будет ни работы, ни клиентов... Ибо вся твоя крупная клиентура повыпрыгивает из окон небоскрёбов с криками: "Я разорён!" - а мелкая клиентура разбредётся по биржам труда и тюрьмам..." ("Маськин на Уолл-стрит").
       Этот гимн Бирже, созданный совместно Маськиным и его Правым Тапком, как нельзя лучше отражает абсурдность существующего положения вещей. Из творца человек превращается в механизм по обогащению денежной массы, в пассивный элемент огромного механизма, цель которого - не допустить остановки в своем функционировании.
       Альтернативой такому глобально-экономическому "обуванию" (см. там же) человека выступает "натуральное хозяйство" М. В натуральном хозяйстве творения рук человека не предназначены для обмена на другие творения. Как это ни парадоксально, они предназначены для самого человека и его друзей. Они не подпадают под категорию "товар" и не поддаются учету на бирже; кусочек жизни, который вкладывает в них человек, переходит к другим людям, а значит, возвращается сторицей.
       Что же такое романы Кригера?
      
       Картина М-мира: общий план
      

    Вот в Средние века было интересно.

    В каждом доме жил домовой, в каждой церкви - Бог...

    Люди были молоды! А теперь каждый четвертый -

    старик. Скучно, мой ангел, ой как скучно.

    А. Тарковский. Сталкер

    http://www.tarkovsky.net.ru

      

    Ну хорошо, пусть, как вы говорите, мы вращаемся

    вокруг Солнца. А если бы я узнал, что мы вращаемся

    вокруг Луны, много бы это помогло мне или моей работе?

    Артур Конан Дойл. Этюд в багровых тонах

      
       Современный мир все более напоминает Зазеркалье, где, по замечанию Черной Королевы, необходимо быстро бежать, чтобы просто остаться на месте. "Современный человек - "торопящийся человек", его сознание определяется отношением ко времени. Время порабощает человека, вся его жизнь развертывается sub specie temporis. Циферблат со спешащей стрелкой вполне мог бы стать символом нашей цивилизации" (Гуревич А. Я. Категории средневековой культуры). Отчасти это объясняется господством "естественнонаучных" представлений, согласно которым время есть пустая длительность, а пространство - протяженность. Но природа не терпит пустоты, а значит, бесхозные пространство и время должны быть освоены, т. е. их необходимо пометить: с помощью табличек "Private", "Время - деньги" или каким-либо другим способом. "Им [охапочным котам] даже прислал телеграмму президент Соединённых Штанов мистер Бушкин, где выражал благодарность за подкинутую идею освоения вселенной путём потраты всего госбюджета за грядущие двадцать лет на то, чтобы именно американский астронавт мог первым помочиться в песочек на поверхности Марса и, если повезёт, то спрыснуть и более удалённые миры" ("Маськин и Кислые Щи"). Завоевание бесхозного пространства - вот лозунг современной цивилизации.
       В М-мире, как это было отмечено выше, бесхозного пространства нет (см. "Письмо Сенеке о пользе дармовых яблок": "Яблоки ничьи, то есть Мои..."). Мир подарен Богом не какому-либо конкретному человеку, но всем. Время же в этом мире предстает как череда событий. Более того, предшествующие эпохи не являются прошедшими (т. е. безвозвратно утраченными), их обитатели участвуют в действии вместе с нашими современниками. Наполненность мира предметами и событиями, его принципиальная не-пустота сближают хронотоп М-мира и средневековый (ср.: "Время, - пишет он [Гонорий Августодунский], - не что иное, как смена (череда) вещей (событий) (vicissitude rerum)"; Гуревич А. Я. Указ. соч.).
       "К чему же призывает нас г-н Кригер? - воскликнет благонамеренный читатель. - К возврату в мрачное Средневековье?" Во-первых, этот "возврат" уже происходит (см., например: "Средние века уже начались, где одним из средневековых признаков в современном обществе постулируется развитие корпоративных структур и их доминирование над государственными"; У. Эко). Во-вторых, никакого возврата нет. Как справедливо заметил князь Кропоткин, "история не представляет собой непрерывной линии развития, скорее, неизбежную цикличность" ("Маськин и анархия"). Да и таким ли мрачным было Средневековье?
       В центре средневековой вселенной, созданной Богом, а потому не случайной и не собирающейся вот-вот исчезнуть, находилась Земля. И на ней жил человек, созданный Богом по собственному подобию. Затем на смену религии пришла наука, заявившая о своей способности ответить на любые вопросы. Земля стала вращаться вокруг Солнца, Солнце - вокруг центра Галактики, та - вокруг очередного центра... Дом человека превратился в песчинку на задворках Вселенной, притом, что ответить на вопрос, что же такое Вселенная, наука так и не смогла. "Профессора Кислых Щей - учёные чистой воды, рыцари науки без страха и упрёка, - постановили в результате тонкого наблюдения, проделанного восемьдесят лет назад с применением суперточной поварёшки, что всё, в чём мы живём, и всё, что было и будет, есть не что иное, как Кислые Щи. Оставшиеся восемьдесят лет учёные лишь уточняли подробности" ("Маськин и Кислые Щи"). Кому-то может показаться - автор сгущает краски. В таком случае он может ознакомиться с кратким обзором мнений, выуженных из Рунета с помощью Google по запросу "форма вселенной".
       С точки зрения теории относительности гелиоцентрическая система не является единственно возможной: мы можем принять за точку отсчета любой объект. Однако для расчетов ученым удобнее считать, что тело, обладающее меньшей массой, вращается вокруг обладающего большей. Аналогичным образом предпочтительной для политического мироустройства считается демократическая форма государства. "Нынче всё в мире изменилось... Решило Солнце, что все вокруг него должны вращаться, - что поделаешь, вращаемся. Ведь Солнце гораздо больше всех остальных по массе, а демократия - это не что иное, как право большинства обижать меньшинство" ("О пользе и вреде зимней спячки"). Заменив религию, наука превратила Землю в песчинку на краю Вселенной, человека - в частичку "народных масс". Причем неопределенность масс и вселенных науку нисколько не беспокоит: был бы термин. Наука реалистична (см. примеч. 1). Такой подход все менее устраивает человечество, и вера в науку начиная с конца XX века испытывает кризис.
       Человечество всегда было склонно создавать себе героев. Каковы они, герои XX века? В начале века ценились ум и способность к самоорганизации (Шерлок Холмс). Позднее к ним добавилось владение последними достижениями научно-технического прогресса (Арсен Люпен), внешнее обаяние и сексапильность (Джеймс Бонд, Индиана Джонс). Но начиная с 1970-х годов обычные человеческие качества уже не устраивают широкую публику. Появляются "Звездные войны" Д. Лукаса, в которых научная фантастика соседствует с восточным мистицизмом. Затем на сцену выходит Бэтмен, для которого технические приспособления вторичны, и, наконец, Гарри Поттер. Ошеломляющий успех "поттерианы" можно объяснить только одним: утратив под влиянием науки веру в Бога, а затем разочаровавшись в науке, человек обращается к древнейшим, анимистическим представлениям о мире. Это не Средневековье. Это каменный век.
       Какую же альтернативу предлагает человечеству Борис Кригер? В центре созданного им М-мира находится человек; количество миров равно количеству людей (если, конечно, они это осознают); основой отношений между мирами становится не захват, а общение (захват неконструктивен, поскольку захватить можно внешнюю оболочку, а не суть). Цель М-мира - счастье его жителей. В этом мире совершенно другое время. Так, на замечание Гераклита о реке, в которую нельзя войти дважды, М. отвечает: "Не могу сказать... пруд-то у нас не проточный..." Может быть, кто-то упрекнет М. в культивировании "застоя", только не люди, пережившие ускорение, интенсификацию-90 и перестройку. Глядя на то, что происходит в хозяйстве М., читатель может остановиться и ЗАДУМАТЬСЯ. Ему предлагается пересмотреть систему ценностей, навязанную рекламой, телевидением и прочими СМИ (средствами манипулирования индивидом), вспомнить о том, что "товар" когда-то был вещью (полезной или бесполезной, а не престижной или непрестижной); что человек по природе своей добр (а не мобилен, гламурен, крут и проч. и проч.); что, наконец, все мы - люди, независимо от национальной, конфессиональной и прочих принадлежностей, а те, кто пытаются нас в этом разубедить, мягко говоря, неправы.
      
       Борис Кригер и современный литературный процесс
      
       Что предлагают сейчас массовому читателю массовые писатели? Романы о светской (или корпоративной, все так запутано) жизни различной степени цинизма, стимулирующие карьерный зуд и потребительскую активность; фэнтези, предлагающую уход из современного общества в более спокойный и разумный мир колдунов, монстров и героев. Существует также мейнстрим (точнее, мэм-стрим, при встрече с которым следует гаркнуть "Йес, мэм", щелкнуть каблуками и занести название в свой органайзер для повышения статуса; более подробное знакомство необязательно). Книги о М. предлагают окунуться в спокойный и разумный мир, не отделенный к тому же от окружающего нас мира. Более того, маськописание (и маськочитание) есть способ ненасильственного и экологически безвредного освоения окружающего мира. Эти книги не понравятся тем, кто уверен: цель жизни - слиться с согражданами в экстатическом движении вверх по конвейеру к контейнеру вторсырья, тем, кто готов заниматься производством бессмысленных деталей, а затем потреблять столь же бессмысленные полуфабрикаты, произведенные коллегами. Для тех же, кто чувствует себя на конвейерной ленте не слишком комфортно, книги о М. могут стать лекарством. А может быть, подтолкнут к тому, чтобы сделать этот мир более осмысленным.
      
       По сведениям древних китайцев, на Луне живет лунный Маськин, занимающийся натуральным хозяйством: под сенью акаций толчет он в серебряной ступке снадобья, чтобы приготовить эликсир бессмертия. Говорят, именно из-за его протестов американцы свернули в середине 1970-х программу колонизации Луны. Так что возможно все.
      

    Александр Свирилин

    Маськин и все-все-все

       Как известно, критиков всех стран, времен и народов объединяет одна общая страсть - хлебом их не корми, а дай поискать предшественников того или иного литературного явления. Таковые обычно находятся без особого труда и энергетических затрат. Не избежали этой участи и книги Бориса Кригера, чье воинственное имя резко контрастирует со спокойным, пушистым, мурлычущим, а порой даже вислоухим многообразием им же самим выдуманного мира. В нем, правда, иногда случаются войны и революции, но это так, не совсем всерьез. В предтечи маськинианы литературоведы почти единодушно определили Алена Милна, Астрид Линдгрен, Льюиса Кэрролла, а заодно, чтоб им нескучно было, присовокупили к ним Гоголя с Салтыковым-Щедриным. Неплохая компания, не правда ли? Такой вот гоголь-моголь, гоголь-милн, помесь английского с миргородским.
       Доке-филологу не составит большого труда провести какие угодно параллели, перпендикуляры и кривые линии между совершенно различными по всем параметрам произведениями. Поиски пресловутой конфуцианской кошки могут привести к самым неожиданным результатам. Так, при желании можно аргументированно доказать, что кригеровский франкофон (специальный аппарат для разговора по-французски на дальние расстояния) - родной брат дорофона из романа Владимира Набокова "Ада". А Квебекестан - это та же набоковская Амероссия, но на канадско-азиатский манер. Впрочем, создатель Маськина вряд ли об этом догадывается.
       При всем при том будет неразумным полностью отрицать влияние Милна, Линдгрен и Кэрролла (а еще и Свифта, о чем будет сказано ниже) на книгу Кригера, которую он без затей характеризует как "роман-шутку с намеком". Что ж, шутка она и в Западной Сумасбродии шутка, спрос с нее невелик. Но сдается мне, что в этом определении прежде всего следует обратить внимание на другое слово - "намек", который при ближайшем рассмотрении может оказаться метафизическим.
       Можно попытаться (и не без успеха) поискать корни "Маськина" в ранней прозе Кригера. Есть у него небольшая, но очень занятная сказка под названием "Ложечка, лампадка и вечерние дожди...", написанная в 1993 году. Ее герои Мишка и Зайка внезапно переносятся в параллельный мир, полный нелепых условностей. Им страшно и неуютно, они не знают, что делать. Вопросы остаются без ответов и после того, как Мишка и Зайка возвращаются домой. История сложная, туманная, сновидная, изобилующая трудными для однозначного толкования местами. Даже сам автор как-то признался, что не готов внятно объяснить свой творческий замысел. Тем не менее "Ложечка..." - это и есть то зерно, из которого вырос "Маськин". В отличие от Мишки и Зайки, потерявшихся во враждебном мире, Маськин знает, как примириться с абсурдной действительностью и противостоять хаосу. И в этом главное различие двух произведений, написанных с разницей в полтора десятилетия.
       Любые сказки, вне зависимости от места и времени написания, от тоталитарности или либеральности режима (считается, кстати, что тоталитаризм благоприятен для их создания), основываются на банальных представлениях об априорном преимуществе добра над злом, на повторении непреложных истин. Таков уж закон жанра, от него никуда не деться. Кригер, надо отдать ему должное, постарался преподнести свою книгу с обильным гарниром философии, которую сам он не без самоиронии называет кухонной.
       Не выходя за пределы жанра сказки, Кригер трактует его весьма широко. В конце концов, сказка - это не что иное, как небыль, вымысел, фантазия, и в этом смысле любое художественное произведение может считаться сказкой:
       "Эти три мысли Лев Толстой хотел было использовать в своей исключительной сказке "Война и мир", но Маськин ещё тогда не родился, и Толстому пришлось ограничиться своими собственными мыслями. А что, и у таких глыбищ, как Лев Николаевич, бывают недостатки. Но Маськин его любил и не сердился. Он сам тихонечко дописал эти три свои мировые мысли на краешке четвёртого тома Толстого, и на том они оба и успокоились".
       Читая "Маськина", я не мог отделаться от странного ощущения - мне постоянно казалось, что эту книгу я когда-то уже держал в руках. Осознавая, что сказать что-то новое в этом мире практически невозможно, Кригер предварил свой роман двуязычным эпиграфом (по-русски и по-французски) собственного изготовления:
       "Рене Декарт сказал мне, что никто не сможет выдумать ничего столь оригинального и маловероятного, чего не было бы уже выдумано кем-либо из философов.
       Но я попробую..."
       "Who are you, Mr. Maskin?" - этот вопрос вот уже несколько лет задают читатели романа, переведенного на английский, французский, немецкий и украинский языки, а также на иврит. Почему у него есть фамилия, но нет имени? Что общего между Маськиным и Масяней (если кто забыл, это такое телесущество с головой, как регбийный мяч)? И наконец, человек ли Маськин?
       "Маськин - это каждый из нас. Просто житель планеты Земля", - разъясняет Борис Кригер в одном из своих интервью. То есть, если перефразировать Маяковского: все мы немного Маськины, каждый из нас по-своему Маськин. Гюстав Флобер говаривал: "Госпожа Бовари - это я". Борис Кригер пошел еще дальше, утверждая: "Маськин - это мы". В том же интервью писатель сообщает, что его герой "внешне похож на зайку, очень замечательной наружности". Понимаете: внешне похож, но не факт, что всамделишный зайка! Увидеть эту наружность можно на одном из остроумных рисунков иллюстратора книги Иры Голуб. И все же Маськин не совсем заяц: ходит он на двух ногах (или все-таки лапах?), носит черную футболку с надписью "I'm busy" и черные же шорты, обут он в Правый и Левый тапки (они родные братья и непримиримые политические оппоненты), его длинные уши хотя и поджаты, но в целом вид у него вполне оптимистичный.
       Стоит отметить особо, что Маськин не всегда был Маськиным. Его самоидентификация случилась уже в сознательном возрасте, когда этим именем его назвала Кашатка: "Сначала Маськин растерялся и заворчал: "Тоже мне, Маськина нашли. Какой я вам Маськин?" Но Кашатка возражениям не внимала и продолжала: "Где Маськин?", "Я поехала в магазин с Маськиным!" или "Маськин, пошли порисуем". Так Маськин привык, что он Маськин, перестал ворчать по этому поводу и потом рассудил философски: "А кто, собственно, не Маськин?" - а потом посмотрел на себя в зеркало и удовлетворённо заметил: "Да тот, кто Маськина не видел никогда"..."
       Мы можем с уверенностью сказать, что самоидентификация Маськина произошла до его поступления в школу, ибо он "учился в школе для Маськиных, чтобы становиться правильным Маськиным".
       Его лучший друг - Плюшевый Медведь, и тут параллелей с Винни-Пухом не избежать. Вообще говоря, Винни-Пух в массовом сознании давно уже приобрел черты исконно русского персонажа. Не стоит забывать, что медведь - такой же символ России (пусть и неофициальный), как трилистник для Ирландии или сакура для Японии. Упитанный (в нашей стране дородность всегда считалась символом благополучия) и неповоротливый Винни-Пух из старого доброго советского мультфильма, говорящий неповторимым голосом Евгения Леонова, мало похож на своего поджарого и подвижного британского собрата. Как говорится, два мира - два Винни-Пуха.
       У кригеровского Плюшевого Медведя в голове отнюдь не опилки, чем он выгодно отличается от героя Алена Милна. Более того, Плюшевый Медведь - создатель собственной философской концепции, состоящей, правда, всего из трех тезисов, два из которых относятся к пище, и пища это совсем не духовная:
       "1. Плюшки лучше, чем блины, потому что они плюшечные.
       2. Сегодняшние плюшки всегда вкуснее, чем вчерашние, что бы там Декарт ни говорил, потому что вчерашние давно съедены, а сегодняшние я сейчас ем.
       3. Ницше придурок".
       Есть у Плюшевого Медведя даже собственная космогоническая теория. Вот только привести веские аргументы в ее защиту у него не получается: "Плюшевый Медведь <...> хотел поведать научному миру свою теорию, по которой вселенная была вовсе не Кислыми Щами, а Манной Кашей с Малиновым Варением (М.К.М.В.). Он неоднократно делал эксперименты с подопытной кашей и мог легко доказать, что его теория не менее, но и не более вздорная, чем теория Профессоров Кислых Щей. Однако специально приготовленная Маськиным для доклада манная каша оказалась такой неустойчивой, что просуществовала только доли секунды, пока Плюшевый Медведь её не съел, поэтому на конференцию оказалось ехать не с чем, а на слово Профессора Кислых Щей не верили. Такой они были честный народ - что честному слову не доверяли".
       В смысле образованности и интеллекта не отстает от Плюшевого Медведя и Золотой Кот, которому предлагали место заведующего лабораторией котосинтеза в парижском институте Пастера.
       Одна из особенностей книги - в одушевлении неодушевленных предметов и отвлеченных явлений. Наряду с Маськиным и Плюшевым Медведем важную роль в романе играют Почтовый Ящик, Машина, Рыночная Экономика, Маськин Невроз, Правый и Левый тапки... Причем автор время от времени искренне удивляется читателю, который не верит в, казалось бы, очевидное:
       "Маськины дедушкины часы ходили тихо по дому, изредка лакомясь сметаной и творожком из Маськиного холодильника.
       Вы разве не знаете, что часам нужны свежие молочные продукты? Без них они начинают бить невпопад всех, кто попадётся под маятник, а с молочными продуктами они ведут себя поспокойнее".
       Борис Кригер имеет склонность к афоризмам. Например, таким: "Главный принцип демократии - чтобы она выбирала тех, кто и так бы всеми руководил". Не чужд он и не лишенных пафоса призывов: "Любите помоечных котов, они основа нашего общества, гегемон любых реформ и одна надежда на безъядерное будущее". Здесь он вторит классикам марксизма-ленинизма, ибо помоечные коты, как несложно догадаться, олицетворяют в "Маськине" пролетариат.
       Встречаются у Кригера и аллюзии на классическую сатиру. Вот, например, шутливый кивок в адрес автора "Путешествий Гулливера". В партиях продольников и поперечников трудно не узнать свифтовских тупоконечников и остроконечников, чье противостояние, в свою очередь, аллегорически воспроизводит непримиримую борьбу католиков и протестантов: "В ГУЯПе началась гражданская война. Гуяпцы разделились на два лагеря: Партию продольников и Партию поперечников. Продольники считали, что пирог надо делить, разрезая в длину, а поперечники требовали резать поперёк".
       В сущности, Борис Кригер в своей книге делает то же самое, что и Виктор Пелевин - писатель, без которого нельзя представить русскую литературу на рубеже двух веков. Пелевин в своем творчестве не просто причудливо перемешал западную и восточную философию, но и перепацанил ее (словцо из его недавнего романа "Empire V") на язык, понятный не обремененным знаниями широким люмпен-интеллигентским массам, которые воспринимают наркотически-алкогольные экзерсисы культового писателя почти как религиозные откровения. Кригер же переводит опыт, приобретенный человечеством за тысячи лет, на другой язык - язык нашего детства. Вот почему этот роман, написанный, в общем-то, для взрослых, так любят дети. Постоянная кригеровская самоирония, отсутствие снобизма и отношение к собственным писаниям как к чему-то не слишком значительному вызывают у многочисленных поклонников его книг искреннюю симпатию.
       Вряд ли будет преувеличением сказать, что земной шар для Кригера - это площадка для большой, увлекательной, захватывающей дух игры, в которой процесс порой важнее результата. Под его пером мировая история превращается в балаган, а ее главные действующие лица - в ярмарочных петрушек, чье главное и единственное предназначение заключается в том, чтобы позабавить достопочтенную публику: "Мир всегда валял дурака. Вы почитайте с этой точки зрения всемирную историю. Конечно, там много перечислено всяких скучных серьёзных резонов: экономика, власть, идеология, борьба интересов - это всё слова для туалетных газет... Вы посмотрите на поступки великих людей! На поступки их посмотрите! Александр Македонский разве не валял дурака? Валял, ещё как... А Наполеон? Да возьмите хоть кого и прочтите историю по-новому - с точки зрения анализа на валяние дурака: они все всегда валяют дурака, а чтобы их не разоблачили, хихикают только за кулисами, а то их быстро уволят из наполеонов и придут другие, которые настолько профессионально валяют дурака, что, в общем, непривычным взглядом сразу и не отличишь".
       Дальше - больше. История повторяется в романе в виде фарса. Великая Октябрьская революция превращается в свержение Тапкодержавия в стране Левотапии, которое, между прочим, возглавил не кто иной, как маськинский Левый тапок, известный своими твердыми политическими убеждениями:
       "В ночь с 25 на 26 октября произошло взятие Пяточного дворца, где заседало Своевременное правительство. Вечером 25 октября в 21 час 45 минут раздался холостой пушечный залп "Обжоры", а затем по дворцу начала стрелять артиллерия Петька-Павлушкиной крепости - из более чем тридцати выпущенных ею снарядов по цели попали лишь два-три. Причём, судя по документальным фотографиям, было повреждено лишь несколько карнизов и оконных проёмов.
       Около двух часов ночи участники восстания - дранотапочники, вооружённые в основном свёрнутыми туго стельками наперевес и шнурками от ботинок, - пошли на штурм. Защищал дворец батальон дамских туфелек..."
       На протяжении всей книги Кригер демонстрирует свой излюбленный нехитрый прием - в фамилии исторических личностей вставляется уменьшительно-ласкательный суффикс, что придает им нарочитую комичность: Аристошкин, Платошкин, Эйнштейнкин... Впрочем, этим приемом писатель пользуется не всегда, считая, что некоторые имена нелепы сами по себе и менять в них ничего не надо: "Вы спросите, почему я не поменял в литературных целях имена Пиндара и Македонского? Потому что у них имена и так прикольные... Пиндара менять вообще опасно, от греха подальше... Не дай бог буква "н" выпадет... А "Македонский" - имя прикольное по жизни, с этим вы спорить, надеюсь, не станете".
       Подобно Михаилу Булгакову, Борис Кригер (а заодно и его Маськин) убежден в отсутствии различий между людьми. Однако, если Булгаков устами Воланда говорит в "Мастере и Маргарите" о разных эпохах ("обыкновенные люди... в общем, напоминают прежних... квартирный вопрос только испортил их..."), то у Кригера речь идет о разных местах проживания. Таким образом, время в "Маськине" подменяется пространством: "Маськин в молодости много путешествовал и убедился, что народ всюду одинаков. Да, конечно, внешне они, может быть, отличаются - там у одного одна серьга в ухе, у другого две или у одного лапти лыковые, а у другого деревянные, как в Голландии... Но по сути народ всюду одинаков".
       Кригер твердо убежден, что ход времени не в силах что-либо изменить в нашем мире. Незыблемыми остаются и времена, и нравы. Во всяком случае, так считает приятная во всех отношениях мадам Культурные Различия, прочитавшая Маськину и его тапкам длинную лекцию: "Вообще нет ничего вреднее, чем полагать, что в мире что-то меняется. На этом все простачки всегда и попадаются: мол, нынче не те времена, теперь уже не съедят посреди бела дня - и шасть на улицу прыг-скок - а там их ам-ам и нету... Времена не меняются, меняются фразы, которыми удобряют те или иные действия".
       "Маськин зимой" (вторая книга дилогии) завершается главой "Маськин сизифов труд", крайне значимой для понимания творчества Кригера. Переосмысливая миф о Сизифе, автор отождествляет писательский труд с тяжелой физической работой прогневавшего богов героя древнегреческого предания. Однако маськописание для Кригера - труд благостный, это та сладкая мука, знакомая каждому творцу, испытавшему хотя бы раз в своей жизни восторг радостного созидания. И потому писатель вновь и вновь возвращается к чистому листу бумаги и "на пустое место ставит слово":
       "Вы скажете, что я кривлю душой и, прикрываясь Маськиным, пытаюсь изобразить себя, без конца толкающим свой камень на вершину? Писать "Маськина" - это сизифов труд? Возможно, со стороны так может показаться. Попытку вместить философию мира в деточные истории иначе как сизифовым трудом не назовёшь. Однако я счастлив, и если это наказание богов, то я славлю их за это наказание".
       Напоследок я должен признаться: начиная читать "Маськина", я представлял его автора человеком пожилым, убеленным сединами и отягощенным опытом прожитых лет, который на склоне жизни взялся поведать urbi et orbi полсотни историй, решив облечь их в простую и доступную пониманию взрослых и детей форму притчи. Каково же было мое удивление, когда я узнал, что Борис Кригер еще не стар и, сверх того, вовсе не отшельник, как почему-то думалось мне, а преуспевающий бизнесмен, последние несколько лет живущий под сенью канадского кленового листа! Прозвучит банально, но, честное слово, теплее становится на душе от осознания того, что еще не перевелись люди, которые пишут книги не для денег и не для славы (ибо первое у них есть, а ко второму они не очень-то и стремятся). Главная награда для них - признательность читателей, которую Кригер по праву заслужил своим шуточным (а на деле таким серьезным) романом.
      
      
      

    Евгения Кононова

      

    Маськин живет в каждом из нас

      
       Бывают "детские писатели", а бывают "писатели для детей". Со вторыми понятно - это люди, пишущие произведения, предназначенные для старшего дошкольного, младшего или среднего школьного возраста, а также для подростков. А вот "детский писатель" - явление совершенно уникальное. Это человек, который в душе остался ребенком и именно такими - детскими - глазами смотрит на мир. И поэтому видит его абсолютно иначе. Он не испорчен "взрослым" пониманием многих вещей, делит всё, как в детстве, на черное и белое, но при этом парадоксально раскрашивает окружающее его пространство в немыслимо яркие и сочные цвета. Он бескомпромиссный борец за правду и наивный уверователь в то, что всё и всегда будет хорошо. Он нежен и ласков с теми, кого любит, и беспощаден к тем, кто посмел обидеть любимых им людей. У него потрясающее чувство юмора, которое с течением времени только растет вширь и вглубь, а не уменьшается, как у всех нормальных и скучных взрослых людей.
       Быть детским писателем еще сложнее, чем быть просто человеком с детским взглядом на мир. Потому что нужно не только жить в детстве, но еще и уметь об этом написать - рассказать посторонним людям о чем-то сокровенном, бесхитростно пустить их в святая святых - в свой внутренний мир, не боясь, что на него могут наступить безжалостной ногой, как на песочный куличик. "Детское писательство" дано не каждому, можно по пальцам перечислить счастливых обладателей этого незамутненного взгляда на мир: Корней Чуковский, Бел Кауфман, Илья Зверев... В этот малочисленный список можно без всяких скидок вписать и Бориса Кригера.
       Его проза поражает прежде всего совершенно очаровательным сочетанием несочетаемого: детский, ясный, чуть наивный, восхищенный и упоенный радостью взгляд на мир - и взрослый, трезвый, рассудительный, а местами и циничный анализ увиденного. Многие произведения Кригера написаны детским языком, но предназначены для взрослых. Оговоримся: для взрослых, которые помнят и понимают детский язык. И с его помощью лучше и глубже понимают этот мир.
       Дилогия Бориса Кригера "Маськин" и "Маськин зимой" (которую мы будем в дальнейшем именовать для краткости просто "Маськин") - уникальное пособие для авторов, как нужно смотреть и видеть, и не менее уникальный тест для проверки читателей, умеют ли они слушать и слышать. В данном случае - читать и понимать. Что далеко не одно и то же.
       Это произведение не может оставить равнодушным никого: одни недоуменно пожимают плечами - дескать, чем здесь восхищаться? Оставим их мнение на их совести - пусть эти скучные, непонятные и далекие нам люди и дальше интересуются курсами акций на бирже, а не тем, почему мыльные пузыри переливаются всеми цветами радуги. Нам больше по сердцу другие - которые взахлеб читают незатейливые, казалось бы, истории про Маськина, радостно хохочут над каждой второй строкой, хлопают себя по коленям, приговаривая: "Ну точно! Ну правильно!" - и подсовывают отрывки из текста своим друзьям и знакомым для прочтения, нетерпеливо заглядывая им в лицо и поминутно спрашивая: "Ну здорово же? Ну правда ведь здорово?"
       Юмор Бориса Кригера не лежит на поверхности. Он просачивается сквозь все щели и дырочки между словами. Он обволакивает каждого героя вместе с автором и читателем, как теплый дух от печки окутывает вбежавшего на минутку с мороза в комнату мальчишку. А иногда он хлещет вверх сверкающим фонтаном, и на тебя летят прозрачные брызги, и ты с радостным визгом отскакиваешь, чтобы через секунду снова подскочить к этому фонтану и вновь почувствовать на себе острое покалывание его брызг.
       Герой дилогии Маськин - забавное существо по виду, мальчишка по духу и зрелый человек в своих рассуждениях и попытках понять этот мир. Не случайно автор в первой же главе дает четкое определение своему герою: "Маськин - это вы, если, конечно, отбросить собачью жизнь, свинскую работу, лягушачью зарплату... пластилиновую совесть, плюнутую душу... одиночество в толпе... и прочие мелкие неприятности. Маськин - это вы, если, конечно, добавить немножко солнца, манной каши с малиновым вареньем, дружбы с плюшевым медведем... веселого смеха... и топанья ногой по полу". Определение исключительное! Но все-таки автор с присущей ему детской хитринкой лукавит: то, что он предлагает отбросить, в Маськине все-таки присутствует. И это правильно, иначе получился бы не живой персонаж, стоящий перед глазами в умилительной позе и звучащий в ушах неподражаемым голосом, а некое литературное "действующее лицо", оторванное от жизни, идеальный образец для подражания, а потому - при всей своей детскости - правильное и скучное. Но Маськин живет на каждой странице дилогии так, как он живет в каждом из нас - неправильный, непонятный (даже в своей внешности - трудно ведь определить, как он выглядит на самом деле), иногда непредсказуемый, но такой естественный и настоящий!
       Отдельно хочется отметить удивительную помощницу автора и читателей - художницу Иру Голуб. Как в любой детской книге, в "Маськине" присутствует большое количество иллюстраций, а поскольку в двух романах более ста пятидесяти персонажей, то Ира совершила своего рода маленький подвиг, изобразив почти каждого из них так, как видит она. Конечно, читатели могут представлять героев по-своему и не согласиться с Голуб в ее изображении, скажем, того же Маськина, или охапочных котов, или фрау Шпрехензидуевой. Но, во-первых, в этом и заключается прелесть "детских" литературных произведений: иллюстрации показывают лишь то, как мог бы выглядеть герой, но совершенно не настаивают на том, что выглядит он именно так. Во-вторых, изображения не хочется называть этим тяжелым и скользким "взрослым" словом - иллюстрации. Это - рисунки, словно сделанные детской рукой, забавные, смешные, на которых ясно проступают то нарочито небрежные, то тщательно выписанные детали. Даже сам размер рисунков и их расположение в тексте показывают полное великодушие Иры Голуб к читателям и ненавязывание своего творческого видения: дескать, мне захотелось нарисовать вот так. А если вы со мной не согласны, то - пожалуйста! - вот вам свободное место рядом с моим учителем Изъ-Яном (или инопланетянином Васей, или Шушуткой), и нарисуйте его так, как захочется вам. Поистине безграничная детская щедрость, желание поделиться всем и со всеми, буквально пропитавшие каждую строчку дилогии, невооруженным глазом видны и в рисунках художницы. Поэтому с полным правом ее можно назвать соавтором Бориса Кригера.
       Но вернемся к героям и познакомимся с ними. Первый на очереди, конечно, сам Маськин. Даже его имя говорит о многом. Во-первых, это нечто уменьшительно-ласкательное, какое-то родное, домашнее прозвище, от которого приятно щекочет в носу и хочется чихнуть и рассмеяться. Во-вторых, это имя похоже не на существительное, а на притяжательное прилагательное, которое, как мы помним, отвечает на вопрос "чей?". Так вот Маськин - общий, "всехний", как говорят дети, и для каждого - свой. Самому Борису Кригеру Маськин невероятно симпатичен, это чувствуется с первых же строк знакомства: "Маськин... подлечит вам нервы, исправит сколиоз и привьет здоровое отношение к жизни". Автор нечасто выражает свое отношение к Маськину непосредственно в авторских ремарках, но все поступки героя описаны так, что становится понятным: нужно жить так, как живет Маськин, и тогда в мире не будет горя и зла. Наивная детская убежденность в том, что если все вокруг будут хорошими, то в мире воцарятся покой и гармония. Но разве это не так? Взрослая жизнь опутана условностями, запретами, которых никто не боится, и правилами, которые никто не соблюдает. В мире детства четко определено, где хорошее, а где плохое, и если бы взрослые научились жить по детским законам, как это успешно делает Маськин, жить было бы намного легче и проще.
       Маськин, как и положено настоящему положительному герою, живет и дружит с самыми разными персонажами. Разными по внешности, характеру, отношению к окружающим. Персонажи романа - как наш реальный мир: многочисленные, непохожие и живущие друг с другом бок о бок. Борис Кригер по-детски просто и естественно показывает, как нужно жить в обществе, которое состоит из таких разных личностей. Если это удается Маськину, то почему не может удасться и читателю?
       Галерея персонажей поражает, если можно так выразиться, разнообразием видов. Здесь и Маськины тапки, один из которых - политически Правый, а другой - не менее политически Левый; здесь и хомяк-индивидуалист Гамлет, и философствующий Плюшевый Медведь, и строго следящая за порядком в доме Кашатка, и справедливый Шушутка, и вечно сонный Золотой кот, и взбалмошно-глупая кошка Бася... И это только домочадцы Маськина, живущие вместе с ним. А сколько персонажей приходящих и уходящих, поражающих точностью описания и не меньшей точностью аллегоризации! Рыночная Экономика, Трамвайный Хам, барабашка Тыркин, кот Эль-Бандито, Скептический Ёжик - о каждом из них можно писать отдельное произведение. Что, в сущности, и сделал Борис Кригер, разнеся историю каждого героя по отдельным маленьким главам - своего рода самостоятельным рассказам, объединенным только общим героем - Маськиным. И здесь снова проявляется уникальность Кригера как "детского" писателя: говорить о главном коротко и понятно, как для детей, и не запутывать повествование сложными ответвлениями сюжета и разнообразными переплетениями судеб и поступков героев. Персонажи встречаются друг с другом тогда, так и в таком количестве, когда, как и в каком количестве этого требует от них смысл, вносимый автором в повествование. Так, Трамвайный Хам ни разу не встретился с Матрешкой, а Мартышка - со свидетелями Егора. У каждого их них - своя поучительная история, и Борис Кригер мудро отделяет острополитическую историю с яблочным пирогом от смешного происшествия с Макарониной, а философско-полемическую беседу о Боге с Монахом - от горько-ироничного разговора о премии Пукера. В детстве всегда радость и грусть, жадность и щедрость, жестокость и любовь соседствуют рядом, но не смешиваются, как масло и вода. То же самое - в дилогии "Маськин". Каждая глава - это кусочек чего-то важного в жизни: важной встречи, важных разговоров, даже важной еды. Не все ведь понимают, что вкусный компот, сваренный Маськиным, или манная каша с вареньем способны избавить от неправильных мыслей и не менее неправильных поступков. Борис Кригер это и объясняет. Вернее, даже не объясняет, а просто показывает на простых житейских примерах, а понимание приходит к читателю само собой, без малейшего нажима со стороны автора.
       В романе есть как нарочито детские, веселые и незатейливые истории, так и философско-экономико-политические острые главы, понятные только взрослым. Во втором романе дилогии таких глав, написанных "для взрослых", гораздо больше. И даже само название - "Маськин зимой" - словно предупреждает читателя: здесь не все смешно, иногда нужно будет погрустить, иногда - задуматься. Зима вообще такое время, когда тянет пофилософствовать, понежить свою непонятную печаль и задаться многими вопросами бытия. Что и делает Маськин, тоже повзрослевший, все менее понимающий непонятные законы взрослой жизни и все более пытающийся в них разобраться. И все же в большинстве глав детское и взрослое в очередной раз переплетается, скрещивается, вливается одно в другое так, что подчас невозможно понять: где же автор перестал говорить на "детском" языке и перешел на язык "взрослых".
       Особо поговорим о юморе. Об этом лучшем друге, учителе и утешителе тех, у кого он есть, и неподвластном разуму чувстве для тех, кто имеет несчастье родиться без него.
       То, что у Бориса Кригера есть чувство юмора, - несомненно. То, что его чувство юмора - тонкое, изысканное, вкусное и захватывающее, ничего общего не имеющее с пошлым гоготанием или мелким хихиканьем в кулачок, - так же несомненно.
       Юмор Бориса Кригера понятен и взрослым, и детям. И те и другие будут одинаковым смехом встречать фразы: "мой роман окажется ненужным, забьется в угол и будет там шмыгать носом", "норвежско-барвазанский словарь, где французские слова, как это ни удивительно, встречались нечасто", "показал Снежной Королеве язык, фигу и кулак одновременно", "автор извиняется за то, что не предоставляет здесь рецепт приготовления всячины, потому что не рекомендует читателю употреблять её в пищу". Невозможно не восхититься и его умнейшими каламбурами и остроумной игрой слов, которыми обильно пересыпан текст и которых так же не бывает много, как не бывает много изюма в сдобной булочке. Вспомним хотя бы, что одна из героинь романа, Кашатка, "любила проводить качественное время с Маськиным". И как же они это делали? "Они брали небольшой свободный кусочек времени и проводили его качественно". Или та же Кашатка садилась пить чай с мятой: "Она любит его помять, и тогда получается чай такой смятый". Или Золотой кот, оказывается, постоянно нуждается в солнце, и эта его потребность обусловлена "процессом котосинтеза". А зимой Маськину возмущенно жаловалась на холод Рыба 007, заявив, что она - "не свежеотмороженная по национальности".
       Очень серьезно, без намека на улыбку (как и делаются все по-настоящему смешные вещи), Кригер объясняет происхождение слова "эсквайр". Оказывается, "это была порода собак, встречающихся в скверах в скверную погоду, отчего она и получила свое название "эсквайр"". Конечно, как любой детский писатель, Борис Кригер любит немножко похулиганить. Так, кошку Басю по аналогии с Золотым котом, которого величали "сэром", называли "сэрунья Кошка". Как, опять же серьезно и основательно, разъясняет нам автор, "сначала хотели попробовать звать ее "леди Кошка", но потом пригляделись и все-таки решили звать "сэрунья"".
       Но есть в дилогии и горький сарказм, понятный и по достоинству могущий быть оценен только людьми, которым так же небезразлична судьба человечества. Даже при освещении серьезных и подчас драматических событий Борис Кригер остался верен детскому восприятию мира в его огромной всеобъемлемости: если спасать - так целый мир. Не случайно в одном из рассказов главной героиней выступает Глобальное Потепление. Сам Кригер с нескрываемой горечью пишет: "Всё в наши времена принимает глобальную форму, как то: глобальное поглупление, глобальное посерение, глобальное потемнение, глобальное понукание и глобальное пищеварение". Он пытается за маской иронии скрыть рвущуюся наружу боль от несовершенства этого мира. Прежде всего его ирония направлена на различные политические события, как локального, так и глобального (опять глобального!) масштаба. Уже первые строки дилогии - это невидимый диалог автора с читателем, который пытается выяснить, чем же Маськин заслужил честь быть описанным в романе. Перебрав все возможные предположения ("участвовал в массовых казнях?", "изобрёл атомную бомбу?", "сбросил атомную бомбу?") и выяснив, что ничего такого Маськин не совершал, читатель разочарованно заключает, что герой не представляет для него никакого интереса, поскольку "надо сгубить определённый минимум душ, чтобы считаться великим героем или исторической личностью".
       В этой фразе, жестокой, но правдивой, - вся история человечества с ее войнами, казнями, захватами власти и уничтожениями целых народов. И Борис Кригер настойчиво пытается опровергнуть маленькое предисловие дилогии - доказать очевидность простых, "детских" вещей: чтобы жить хорошо, нужно жить по совести, а не по политическим законам, которые придумываются злыми гениями, а рикошетом отзываются на судьбах простых людей.
       Политика вообще занимает в дилогии одно из центральных мест. Она - такая же главная героиня, как и Маськин. Произведения пересыпаны хлесткими фразами, каждая из которых вполне может называться афоризмом: "Быть зрячим среди слепого королевства полезно для поддержания королевской власти"; "Вы говорите - мирные переговоры не действенны. Просто в мирные переговоры надо всегда вплетать мирные угрозы, тогда дело и сдвинется"; "лозунг "Туда не ходи!" стал всемирным лозунгом Земли, потому что как же ещё поддерживать порядок, если не держать большую часть человечества в очереди со спущенными штанами?"; "Мир больше всего доверяет тому, что говорят террористы. Видимо, потому что эти уроды являются единственными последовательными правдолюбами, которые всегда делают то, что говорят"; "Голосуйте за то же, за что и все. А за что все голосуют? Как за что? За то, что и так произойдёт, а поэтому вполне предсказуемо"; "Они (горе-правители. - Е. К.) орут: "На баррикады!" - а мы пьём чай. Они: "Отечество в опасности!" - а мы пляшем, причём по обе стороны границы. И совсем чуть-чуть не хватает человечеству ума послать их всех подальше, этих мировых лидеров, чтоб им неладно!"
       Острым, как лезвие, и таким же тонким сарказмом Борис Кригер словно подцепляет лежащие, казалось бы, на поверхности несовершенства политических систем, высмеивает недальновидность, а порой и откровенную глупость многих политических деятелей. И эта поддернутая острием и вытащенная наружу очевидная глупость вызывает у читателя пусть горький, но такой необходимый смех. Человечество, как известно, выжило, потому что смеялось, а лекарства для выживания всегда бывают горькими.
       "На одном берегу жили лягушки с пятнышками, на другом - без пятнышек. Мне нет необходимости пояснять достопочтенному читателю, что подобное различие весьма достаточно само по себе, чтобы служить причиной затяжного вооружённого конфликта". Разве не наблюдаем мы сейчас абсолютно идентичные ситуации в разных странах?
       "Первую часть мэтр Наполеошкин уже написал. Она называлась: "Как я отколбасил австрияков и других колбасников". Теперь он работал над самой сложной частью мемуаров: "Как я отколбасил Россию", которая вступала в резкую полемику с уже опубликованными мемуарами господина Кутузкина под названием: "Как я отколбасил Наполеошкина"". Разве не по этой же схеме многие "ученые деятели" пытаются переписать историю?
       "Рекомендуется познакомиться с полным индексом второстепенных мыслей Маськина по первостепенным вопросам с троекратным отступлением по третьестепенным вопросам животноведенья, вареньеводства и мирного использования пенкоснимательного эффекта в вареньеобразующей промышленности. Разве не подобную белиберду слышим мы, когда нам сообщают о том, что Дума в третьем чтении рассмотрела пятую поправку к восемнадцатому пункту шестьдесят пятой главы Конституции?"
       И уж совсем актуально звучит фраза: "Вообще люди Земли так привыкли, что граница может нарисоваться в любом месте, что, завидя любой полосатый столбик, послушно лезли за документами и снимали штаны для более вдумчивой проверки, не провозят ли они чего-нибудь, чего нельзя провозить".
       Но тут же Борис Кригер просит читателя не делать "никаких политических выводов из прочтения моей книги". Он предостерегает, что "излишняя догадливость может весьма скверно отразиться на вашем и моём самочувствии, особенно в зимнее время года". То есть снова переводит все в шутку, уверенный в том, что догадливый читатель и так все поймет. А ведь именно и только для таких читателей творит автор.
       В главе "Маськин и инопланетянин Вася" повествование единственный раз выбивается из общего стиля. Исчезает нарочитая дурашливость, детское построение фразы, мягкий юмор и тонкий сарказм уступают место крику боли и отчаяния. Это вкрапление в текст так непохоже на всё написанное ранее оно выскакивает ранящими душу углами, о которые невольно спотыкаешься, режешься, и от этого - еще более остро воспринимаешь боль еврейского народа и отношение к нему автора. "Народ мой, почему ты никак не можешь успокоиться? Почему ты не можешь раз и навсегда за себя постоять? Почему не можешь ты любить самого себя, как любят себя другие народы? Две тысячи лет на чемоданах... Но дадут тебе другую отдельную планету, ты и там так сам себя достанешь, что побегут несчастные сыны твои, как угорелые, в разные стороны".
       Рядом с политикой всегда соседствует экономика. Она тоже заняла достойное место в ряду персонажей. Одна из глав так и называется: "Маськин и Рыночная Экономика". Здесь поразительно точно описывается процесс перехода от "Базарной Торговки" к "Рыночной Экономике", в результате которого суть "базара" не поменялась, а граждане стали более зависимы от государственной политики. Недаром один из персонажей читает произведение Жан Жака Руссо, называющееся "Как нас государство разводит и как с ним поступать по понятиям", с подзаголовком: "Пособие для лохов среднего достатка". Сама же Рыночная Экономика обстоятельно объясняет совершенно необъяснимые для нормального человека вещи: "Вы знаете, сколько средств ушло на то, чтобы поменять вывеску "Базар" на "Рынок"?" И далее: "Вы же... понимаете, что потребление орехов не является базисной потребностью Плюшевого Медведя по шкале потребностей плюшевых медведей американского социолога Маслобойкина. Вот поэтому приобретение орехов облагается стопроцентным налогом с выдачей частичной компенсации в виде фиги при условии правильного заполнения бланка Ф.И.Г.А. 221 дробь 2".
       А вот как объясняет любимый всеми детьми Дед Мороз отсутствие подарков: "Вы что, разве не слыхали, что в соответствии с униполярными соглашениями от 1955 года в развитых странах ответственность за выдачу подарков возлагается на глав семейств, если их годовой доход выше черты бедности, а черта эта относится исключительно к тем, у кого нет ни черта". И сразу превращается из доброго сказочника в занудного бюрократа, от которого и подарки-то принимать не очень хочется. Не таковыми ли выглядят иные чиновники, безуспешно пытающиеся за маской благотворительности скрыть равнодушие и формализм?
       И уж совсем знакомой (и не менее бессмысленной) кажется ситуация, когда в жаркую Афику отправляют валенки с целью поднятия экономики в стране Фифапопии. "Зачем?" - недоумевает Маськин. И получает исчерпывающий ответ: "Фифапопы продают валенки нашим эскимосам, эскимосы за это посылают им пустые бутылки из-под огненной воды, которую мы им же и поставляем на отобранные у вас же орехи. Фифапопы наполняют бутылки из-под огненной воды зажигательной смесью и борются с соседними попофипами за свободу и независимость Фифапопии от погодных условий и жаркого климата".
       Откровенно посмеивается Борис Кригер и над нынешними так называемыми учеными, которые своим резко возросшим количеством совершенно не привнесли в науку никакой новизны и качества. Смеху над подобными "учеными" посвящено несколько глав: "Маськин и Кислые Щи", "Маськин в деревне", "Маськин на прогулке" (его разговор с Ученым Ужом) и т. д. Здесь ирония автора проявляется в той же полной мере, в какой мере она проявлялась при описании политической неразберихи или экономических нонсенсов: "Неясно, кто сварил Кислые Щи... откуда в них взялась капуста, сколько они уже стоят и киснут и сколько они ещё простоят. Всё это - неразрешимые вопросы современности, которые поставили перед собой многоуважаемые Профессора Кислых Щей... когда постановили в результате тонкого наблюдения, проделанного восемьдесят лет назад с применением суперточной поварёшки, что всё, в чём мы живём, и всё, что было и будет, есть не что иное, как Кислые Щи". Или о многострадальной медицине: "...медицина сделала колоссальный шаг вперёд. Она решила, что... если больной болеет или умирает - в этом нет ничего страшного, ведь сколько ещё здоровых остаётся? И заниматься надо не больными и умирающими, они всё равно упорны в своих наклонностях болеть и умирать, и не здоровыми, потому что они здоровы, а зачем здоровому врач? <...> Так врачи и стали заниматься самым важным для них занятием - отслеживанием, сколько кому осталось жить, с точностью до секунды".
       И опять же - в этих ироничных строках нет ни намека на злорадство или желание "вынести сор из избы". Есть только невероятная досада на то, что происходит вокруг нас, и неизбывная грусть от того, что все это практически не поддается изменениям в лучшую сторону. И как бы Маськин ни обходил все эти "государственные преимущества", чтобы не сталкиваться с ними, предпочитая жить "большей частью натуральным хозяйством", ему не всегда это удается. Маленький дом Маськина вместе с его жителями - крохотный островок разумности, понятности и правильной жизни детства, который стоит среди огромного бессмысленного в своей жестокости и непонятности мира взрослых. Мира, где нет места жизнерадостным Почтовым Ящикам, старичкам-Граммофонам и Плюшевым Медведям. Зато в избытке присутствуют Бушкины, Трамвайные Хамы, клопы Сартирики и многие другие обитатели той - увы! - несовершенной реальности, в которой живут автор и читатели.
       Но Борис Кригер не был бы "детским писателем", если бы оставил своего друга читателя в задумчивой хандре и твердом убеждении, что в жизни ничего нельзя изменить к лучшему. Поэтому послесловие к первому роману "Маськин и Международный Маськин день" словно снова возвращает всех в детство, когда радость от осознания того, что ты просто живешь и существуешь, не имеет ничего общего со скучными рассуждениями взрослых о том, что в мире все не так, как хотелось бы. И не случайно день рождения Маськина объявлен в книге Международным Маськиным днем. Во-первых, день рождения - это снова детство, это подарки, это радостные и забывшие на какой-то миг о своих проблемах гости, это вкусности, которые подслащивают горькую жизнь, и красивости, которые украшают ее. "Маськин и Международный Маськин день" - единственная глава, в которой почти все персонажи встречаются вместе. Причем встречаются по радостному, звенящему, "детскому" поводу, а не для того, чтобы в очередной раз объявить никому не нужный научный симпозиум или вступить в кровавый бой с жителями соседнего берега только потому, что у них отсутствуют (присутствуют) пятнышки. Все якобы важное, первостепенное, значительное во взрослой жизни моментально исчезает рядом с истинными ценностями детства: добром, дружбой, хорошим настроением, подарками. И в этой радостной суматохе все - и автор, и читатели, и герои романа - становятся на какое-то время детьми, беззаботными, беспричинно радующимися тому, что и кто их окружает, великодушными по отношению к своим соседям и друзьям. Одним словом, становятся добрыми.
       Призыв к доброте - основное в творчестве Бориса Кригера, и дилогия "Маськин" здесь не стала исключением. В последней главе "Маськин сизифов труд" автор напрямую пишет: "Если ты добр <...> люди могут обвинить тебя в эгоизме и утилитарных мотивах. Будь добрым всё равно! И Маськин был добрым, несмотря на самые нелепые обвинения, которые мир иной раз ему предъявлял. <...> Если ты счастлив, многие будут тебе завидовать, но будь счастлив всё равно! И Маськин был счастлив! Добрые дела, которые ты делаешь сегодня, будут скоро забыты. Делай их всё равно! И Маськин делал!" И жить именно так, как живет Маськин, призывает своих читателей Борис Кригер. Да, это тяжелый, неблагодарный "сизифов труд" (не случайно глава названа именно так). Но для того чтобы оставаться человеком во всех смыслах этого слова, нужно с завидным упорством вкатывать в гору этот упрямый и неподдающийся камень, именуемый жизнью. Ведь "как бы тяжела и бесцельна ни была жизнь - это наша жизнь, и мы должны её прожить достойно, и Маськин нам в этом подмога".
       Будьте добрыми - призывает каждая страница текста. Такими, как Маськин. И уж если день рождения самого доброго персонажа объявили Международным днем, значит, еще не все потеряно, и мир может хотя бы надеяться, что когда-нибудь в нем обязательно будет царить доброта. Силами Маськина, придумавшего его автора Бориса Кригера и полюбивших его читателей.
      
      
      

    Мария Сергеева

      

    Под увеличительным стеклом

      

    Шушутка считал, что вселенная -

    это такая банка, в которую

    собирают насекомых,

    и Бог их может разглядывать под

    увеличительным стеклом.

    Борис Кригер

      
      
       Любой роман (если, конечно, это роман добросовестный) претендует на то, чтобы объяснить, описать мир или какую-то его часть. Рассказывая читателю о том, что наблюдал и понял автор, роман выходит на тот высокий уровень обобщения, который и называется литературой. Иногда, читая простую, казалось бы детскую, сказочку, вдруг выясняешь, что в ней гораздо больше мудрости и понимания, чем во многих современных опусах.
       В романе Бориса Кригера "Маськин" (строго говоря, это не роман, а истории, каждой посвящена отдельная глава) связующим звеном является одноименный герой - не то заяц, не то еще какой-то зверек (в переводе на разные языки по-разному), который живет своим умом и натуральным хозяйством. Персонаж, по справедливому утверждению критиков, стоящий в одном ряду с Алисой и Винни-Пухом. Хотя "Маськин" - сказка не совсем для детей, тут есть о чем подумать.
      
       Герой
      
       В настоящее время детям предлагается целый пантеон всевозможных героев. От Котопса и Губки Боба, минуя Гарри Поттера и заканчивая ставшими уже классическими Бэтменами и Суперменами. Про первых двух и сказать-то особенно нечего, кроме того, что они вечно попадают в дурацкие ситуации. Губка Боб при этом - типичный неудачник и гордится этим. Детям же, видимо, предлагается быть похожими на него. Гарри Поттер - персонаж, о котором сказали уже достаточно: мальчик, который как будто помимо воли совершает геройские поступки и при этом не всегда даже понимает, как это вышло. Оставшиеся "мены" - не вполне люди со сверхъестественными способностями. В обычной жизни не то чтобы неудачники, но личности далеко не яркие и не успешные. Видимо, герои были придуманы для поднятия самооценки закомплексованным подросткам. Что-то вроде: "В реальной жизни я тихий и незаметный, но зато какой у меня богатый внутренний мир!"
       Единственное, что объединяет всех этих "героев", - доброта. Их создатели при всей жестокости некоторых мультперсонажей оставляют за ними одно. Доброту душевную. И всё. Ни мудрости, ни ума особенного, ни даже простых человеческих качеств, необходимых для реальной (человеческой!) жизни. Гарри не особенно блестяще учится (для этого есть Гермиона), Человек-Паук в реальной жизни не уверен в себе и совершенно некоммуникабелен. И так далее.
       Поэтому Маськин - не детский персонаж. Нельзя его ставить в этот ряд. Да и дети, которые этим рядом увлечены, вряд ли будут про Маськина читать. Нелишним будет повторить, что "Маськин" - роман не для детей. Но если абстрагироваться от тех глубинных смыслов, которые в нем содержатся, то получится очень интересная, веселая и поучительная история, а вернее - пятьдесят историй, которые рассказывают обо всем на свете.
       Кроме того, что у Маськина есть друзья, натуральное хозяйство и несомненный кулинарный талант, у него есть ясное осознание мира, которое соседствует с детской чистотой и искренностью, но отнюдь не наивностью. Маськин - образ собирательный, как говорит нам автор в начале книги. С той лишь разницей, что образ этот весел, душевен и не испорчен мелкими обидами и ежедневной руганью, допустим, в метро. Кроме того, Маськин не совершил ни одного действия, после которого историки заносят людей в архив:
       "1. Не убил пятьдесят миллионов;
       2. Не участвовал в массовых казнях;
       3. Не изобрёл атомную бомбу;
       4. Не сбросил атомную бомбу, и даже
       5. Не выдумал такую теорию, от которой пара континентов залезли самостоятельно в петлю и удавились".
       Маськин никому не ничего не навязывает. Не настаивает ни на чем. Он исключительно своим собственным примером учит вежливости, аккуратности, учит дружить и заботиться о своих друзьях. Ему все интересно, он обо всем хочет узнать. Вот зачем ему уютная беседка: за чаем с вареньем и ванильными сушками он беседует с философами: с Августином Блаженным, Гегелем, Гераклитом. При переносе в мир Маськина их теории становятся простыми и понятными. Вместе с тем они обретают новый смысл:
       "- ...Тапка с Духом? - уточнил Маськин Левый тапок.
       - Нет, вы уж простите, но когда обувь с душком, это непорядок, - немецкий философ вежливо отстранил от себя Маськин Левый тапок".
       Маськин предупредителен даже с Неврозом и Трамвайным Хамом. А обиды его недолговечны. Если коротко, то Маськин учит позитивному отношению к жизни. Ни в коем случае не легкомысленному. Вдумчивому, но не депрессивному.
       Алиса в стране чудес не убила ни одного человека, напротив, старалась все-таки стоять на позициях справедливости и доброты. Винни-Пух, видимо из-за опилок в голове, не додумался ничего взорвать. Вот и получается, что герои эти несовременны. Не отвечают требованиям времени. Да и мысли им какие-то странные в голову приходят... И Маськин туда же... Правда, доверия таким персонажам почему-то все же больше.
      
       Содержание и другие персонажи
      
       Ничего особенного Маськин не сделал. И тем не менее нашел чем заняться. У него много интересных занятий: и макароны вырастить, и с машиной в цирк сходить, и Невроз свой успокоить, и комету спасти... Да мало ли какие еще занятия найдутся, для каждого из них - своя глава.
       Есть в романе история о микроволновой печке, о спасении кометы, о культурных различиях, о еврейском вопросе. Есть даже об Энтропии, хотя, казалось бы, сложному физическому понятию в такой роман не поместиться. И если взрослый уже знает, что это за дама, то ребенок, столкнувшись здесь с ней впервые, быстро это поймет. И, что самое главное, усвоит, потому что, хоть объяснение дано иносказательно, оно запоминается. И шутке место найдется: "Маськин выставил свои тапки сторожить, не появится ли Энтропия, и Маськины тапки стояли на часах поочерёдно. Левый Тапок даже упал один раз с часов от чрезмерного радения, потому что стоял на дедушкиных стенных часах и у него закружилась голова".
       Кстати, о тапочках: в описании тапок Левого и Правого видится ирония - взгляды у них разные, они постоянно ссорятся. У Левого тапка - крайне левые взгляды, у Правого - крайне правые. Правый даже немного стыдится своего радикального брата. Но они - части одного, они - Маськина обувь, и один без другого не может. Есть, правда, у них и общий враг - Маськины зимние сапожки, против которых они ведут подпольную деятельность. Что это: обоснование демократии? Издевка над государственными деятелями с их напыщенными программами и лозунгами? Возможно. Но не стоит забывать, что это всего лишь тапочки. "...А тапки всё смотрят передачи и между собой тихо так вполголоса обсуждают, ну там политическую обстановку (это кто как из политиков друг друга обставил)".
       Один из самых часто используемых автором приемов - прием остранения. Не случайно этот термин понимается по-разному: как остранение - от слова "странный" и как отстранение - взгляд со стороны). С помощью этого приема (а точнее, его оригинального использования) автор добивается совершенно невероятного эффекта. Вдобавок писатель не смущается острыми оценками и прямо говорит то, что думает: "Понимаете, какая штука? Демократия, она ведь как - должна подчиняться требованию большинства. А раз большинство одобряет - так как же не красть? Это выходит - действовать вопреки воле народа? Это выходит - становиться антинародным государством?"
       Или: "Мир больше всего доверяет тому, что говорят террористы. Видимо, потому что эти уроды являются единственными последовательными правдолюбами, которые всегда делают то, что говорят".
       При взгляде со стороны можно оценить жизнь целого народа, если не сказать - всего мира. Сказовая же манера повествования позволяет говорить обо всем просто и иронично. О теориях, например. При этом Маськин - не научный гений, и автор не заставляет его создавать какую-то действительную серьезную теорию. Нет, Маськин придумывает и обосновывает теорию не менее, но и не более вздорную, чем другие.
       В беседе с Рыночной Экономикой о Рыночной Экономике рассуждения ведутся строго научно, а получается глупость. При этом объясняется все не "из головы", а согласно пирамиде Маслоу (или, согласно шкале потребностей плюшевых медведей, американского социолога Маслобойкина).
       И о политкорректности есть в этом романе несколько слов. Автор уверен, что вещи нужно называть своими именами и не путать прямоту с политкорректностью.
       Денежная реформа и вообще денежные отношения описаны в романе особенно остро. Действительно, в финансовой сфере жизни общества происходят самые неожиданные события. Вспомним хотя бы девяностые годы: за день стоимость денег могла поменяться в совершенно неизвестном направлении. На протяжении всего романа автор убеждает читателя, что деньги не есть самоцель, что они в конечном счете просто бумага.
       Маськин живет в своем доме не один. У него есть друзья, и питомцы, и Вещи, если, конечно, их можно так назвать.
       Плюшевый Мишка с его кухонной философией (которая полностью оправдывает свое название) - преданный и верный друг, который все время заваливается набок.
       Кашатка и Шушутка - так же, как и Маськин, персонажи неопределенной породы, оба по-своему интересные. Есть охапочные коты, попугаи, которые из деликатности не декламируют Шекспира, уже упомянутые Тапки. А также Машина, Почтовый Ящик, Граммофон, Бумажник... Все они - разные типы характеров - одушевлены автором. Бумажник, например, типичный Гобсек, скупердяй и эконом (которого, впрочем, Маськин перевоспитает, и тот исправится).
       У Маськиной Мочалки чрезвычайно тонкая и ранимая душа, она пишет трогательные стихи, болеет и мечтает о мыле духовном. В этой же главе, к слову, видно крайне ироничное отношение автора к некоторым психологическим направлениям.
       Маськина Машина превратилась в машину из обычной авоськи. Маськин отдает ее в балетную школу и даже шьет ей пачку и пуанты. Он ходит с ней в цирк, они сидят в первых рядах.
       Маськин Почтовый Ящик, который для бодрости покрашен в бордовый цвет, лает, как собака, и потому хозяин иногда его привязывает. И так как столбик покрашен в полоску, как на границе, у обитателей Маськиного дома и проезжающих мимо иногда возникают недоразумения.
       Маськин Граммофон и вовсе приехал из прошлого. Сначала его владельцем был Карлушка Марлушка, но во время войны ему пришлось отсиживаться в Аргентине. В отличие от прежних хозяев, Маськин к Граммофону относится хорошо, и живут они дружно.
       Другие персонажи зашифрованы очень просто. Тем не менее именно эта простота позволяет обобщать и делает из отдельных людей типы: Паганинкин, Карлушка Марлушка, учитель Изъ-Янь.
       Каждый персонаж, описанный в романе, имеет свой характер или какую-либо особенность. Каждый образ можно считать собирательным. Выходя на уровень обобщения, каждый персонаж оказывается включенным в притчу, с ее непременной сказовой манерой и итогом - моралью.
      
       Мудрости
      
       В определенные моменты истории сказка становится особым жанром. Сказка, притча в силу своих особенностей, былинности могут говорить правду даже тогда, когда это запрещается. Кроме того, сказка - квинтэссенция человеческой мудрости. Так и "Маськин" в некотором роде обобщает имеющийся исторический, философский и литературный опыт.
       Не зря критики сравнивают Бориса Кригера с Салтыковым-Щедриным: литературные приемы их похожи. Даже подход к некоторым вопросам совпадает, не говоря уже о любви к резким высказываниям. Но если продолжать литературные параллели, то нельзя обойти вниманием некоторые аллюзии, использованные писателем в романе.
       Кригер, как и Достоевский, пристально рассматривает каждое отдельно взятое явление, ситуацию, личность. Пытается разобраться в причинах. И получается, что, следя за мыслью автора, читатель в конце каждой главки романа получает очень ясную картину какого-либо фрагмента мира. Роман целиком, в свою очередь, рисует ее целиком: человеческие отношения, государство и политика, дружба, быт и т. д.
       Аллегорию Достоевского "мир - банка с пауками" почти дословно цитирует в своем романе "Generation P" Виктор Пелевин. Таким образом, Борис Кригер внес свое понимание этой идеи в литературный контекст. Использование этого образа ставит Бориса Кригера в ту же литературную парадигму, обогащая тем самым и общий ряд, и собственное произведение. Глядя со стороны, используя остранение для анализа каждого явления, автор тем самым как бы вынимает явление из общего потока и рассматривает его вне зависимости от всего остального. От условий, устоявшихся мнений и так далее. Знаменателен вывод главы "Маськин и суши". Эта глава, впрочем, как и остальные, крайне актуальна, если можно так выразиться. Нездоровое увлечение суши в России достигло невероятных размеров. При этом именно еда стала увлечением отдельно от исторического и культурного контекста, которые просто не принимаются в расчет или понимаются неправильно. Итог: "Не надо мешать пищу с философией, а то обязательно приключится несварение желудка".
       Безусловный плюс "Маськина" - в его интернациональности. Если Салтыков-Щедрин создал свои собирательные образы исключительно в применении к России, то герои Кригера охватывают более широкий пласт. Без привязки к месту нет унификации, любая из предложенных в романе ситуаций применима к любому государству и не зависит ни от чего, кроме внутренних побуждений и переживаний героев. Если брать еще шире, то человек в конечном счете не зависит от государства. Человек существует сам по себе, и в идеале не законы должны определять поступки, а мораль. Как поступить в той или иной ситуации? Нужно решить это самому, без оглядки на идеологию, часто закосневшую.
       Сказочная описана страна или нет, реальна ли королева, проезжающая через двор Маськина, - дело не в этом. Дело в том, как ведут себя в предложенных ситуациях Маськин и его товарищи, как они поступают, что делают.
       Истории, рассказанные автором, несмотря на всю их сказочность и видимую отвлеченность, остро социальны. Взаимодействие человека с человеком, человека и общества показаны автором со всех возможных углов зрения.
       Есть в романе выводы всеобъемлющие и печальные, неоспоримые. Под налетом "детскости" героев зачастую скрываются трагичные моменты и события. Например: "Наконец Маськин нашёл адресок с помощью своего Правого тапка, который свободно говорил на фене, как и многие несправедливо репрессированные, и таким образом быстро нашёл дорогу, потому что феня в наши времена начала зарекомендовывать себя как международный язык".
       На первый взгляд в этой фразе нет ничего, кроме тонкого юмора: мол, вот какой язык понятен окружающим. Но буквально пара слов усложняют картину: несправедливо репрессированные. В мире их столько, что уже с трудом осознается ужас такого положения. И феня как язык, на котором говорит большинство, - это следствие истории, которая своим ходом сломала миллионы жизней. И в то же время эти трагедии так привычны, что невозможно осознать их масштаб. Вот и остается существующее положение - огромное количество украденных жизней, и язык, который мало похож на человеческий.
       То же относится и к остальному тексту. Можно сказать, что текст "Маськина" имеет несколько уровней восприятия: сказочный, притчевый, остросоциальный, философский и общелитературный. Автор не пытается пользоваться для достижения такого эффекта всем спектром литературных приемов, выбрав лишь некоторые. Но именно они (достаточно узкие по воздействию) достигают цели. Например:
       "Вообще глобальное потепление Маськина не застало врасплох. Он уже стал привыкать, что всё в наши времена принимает глобальную форму: глобальное поглупление, глобальное посерение, глобальное потемнение, глобальное понукание и глобальное пищеварение под названием "сеть Макдональдс".
       Невроз Плюшевого Медведя набросился на Макдональдса и съел его не жуя, потому что, во-первых, был очень голоден, особенно с утра, а во-вторых, думал, что Fast Food (Скоропостижную Жрачку) надо есть очень быстро, чтоб не отобрали, и, следовательно, на процесс жевания, требующий некоторой задумчивости, у Невроза Плюшевого Медведя просто не хватило времени".
       Трудно сказать наверняка, что важнее для читателя, - юмор повествования или горькая ирония. Несомненно одно: и то и другое помогает проникнуть в самую суть вещей, посмотреть на них по-новому.
      
       Язык и стиль
      
       Беседы о серьезном обычно ведутся "языком взрослых": термины, научные понятия и так далее, и тому подобное. Огромное количество философских трудов, написанных за всю историю человечества, объясняет окружающий мир, явления и идеи. Они изобретают все новые и новые теории, определения. Как правило, без специальной подготовки и солидного багажа знаний эти вопросы сложно понять и изучить.
       Однако можно пойти другим путем. Не в сторону упрощения явлений, а в сторону упрощения языка. Тогда, возможно, все станет чуть понятнее.
       Роман "Маськин" - роман-шутка. Не нужно ждать от него долгих описаний и всеобъемлющего рассмотрения какой-либо проблемы. Коротко: один вопрос или аспект - одна глава. Не более страницы на разъяснение самого главного. Язык не должен излишними украшениями мешать понять смысл. Кригер не использует сложные конструкции или тяжелые словоформы. Самое сложное легко разделяется на короткие понятные слова: мусье Сильвуплешкин, фрау Шпрехензидуева.
       Все имена, упомянутые в романе, - элемент игры на узнавание, и расшифровать их несложно. Каждое слово романа - игра на узнавание. Использованные при этом образы и метафоры не усложняют понимания. Они предназначены для обратной цели - для того, чтобы сделать текст более доступным. Для романа характерна реализация стертых метафор, толкование слов в духе народной (или детской) этимологии. Иногда автор придумывает новые сравнения: спазмообразное мурчание, например. Или разрушает привычные устойчивые выражения: "Кашатка любила проводить качественное время с Маськиным. Они брали небольшой свежий кусочек времени и проводили его качественно, так что это время даже уходить не хотело и оставалось пить чай".
       Или играет словами: "Пиццы ведь отличаются от птиц всего на одну-две буквы, и я вас уверяю, что летают даже лучше".
       Филологическая игра украшает любой текст. В "Маськине" она используется особенно удачно. Вообще игра с литературным контекстом встречается в романе неоднократно. Это упоминание классиков (в совершенно отличном от истории ключе), ссылки на другие произведения. Что касается классических писателей, то аллюзии на их произведения встречаются на протяжении всей книги. Они также являются героями. Как, например, Лев Толстой, который в романе обменивается с Маськиным подарками, жалея, что он живет в другое время и не может использовать Маськины мысли в своем романе. Это позволяет по-новому взглянуть на уже известное. В принципе все литературные приемы, использованные автором в романе, направлены именно на это. Даже на сам роман можно, оказывается, взглянуть под новым углом, как на живое существо (автор сам комментирует свое произведение): "Маськин - это собирательный образ, - заотнекиваюсь я, но вы не будете слушать, отвернётесь и пойдёте проживать свои будни меж троллейбусных остановок и стиральных машин, а мой роман окажется ненужным, забьётся в угол и будет там шмыгать носом".
       Кроме всего прочего, к концу книги автор сдается и "сдает" сказочность своего романа. Появляются ссылки на журнальные публикации, на научные факты, языковые параллели, как в случае с китайскими космонавтами или тапками - значение этой игры каждый определяет самостоятельно. Становится очевидной эрудированность писателя, осведомленность. Но вряд ли дело только в этом. Используя реальные научные данные и проверенные факты, автор не дает нам забыть, что мы читаем не просто интересные истории, что за забавными масками спрятаны реально существующие люди и явления, что всё это есть на самом деле. "Маськин" - не сатира, обращенная в никуда. Есть, конечно, и несколько отвлеченные шутки: "Вообще бешенство среди насекомых встречается очень часто. В Энциклопедии Плюшевого Медведя были описаны случаи комариного бешенства (когда комары пытаются укусить водосточную трубу), пчелиного бешенства (когда пчёлы пытаются опылить освежитель воздуха), стрекозиного бешенства (когда стрекозы запрашивают разрешение на посадку на вертолётной площадке) и бешенство железнодорожных семафоров, которые хоть и не насекомые, но в Энциклопедии Плюшевого Медведя относились к насекомым, потому что тоже обладали выпученными зелёными и красными глазами".
       Но никто, кроме самого автора, не может сказать это наверняка. Может быть, приведенная цитата - это ирония над энциклопедиями и классификациями, которые сводят в одну группу разные понятия и явления без достаточного основания.
       "Жонглирование" литературой очень популярно в последнее время, но редко кому оно удается в совершенстве, во всем многообразии. Подобное жонглирование позволяет писателю включить самого себя во всеобщий литературный процесс и, выстроив ряд аллюзий, обогатить подтекст своего произведения.
      
       Философия романа и его композиция
      
       За обобщенными и собирательными образами стоят современные политики (Бушкин, Скандалеза Безобреза) или явления (Рыночная Экономика, Культурные Различия). Зачастую образы выморочены и доведены до абсурда. Иногда только, читая о них (именно в таком виде), можно увидеть, как абсурдны они на самом деле. Писатель, глядя на мир глазами Маськина, вскрывает не просто несовершенство мира. Становится очевидным, что люди сами чинят себе препятствия, придумывают трудности. Усложненные теории, общественные договоры разрушают естественные отношения.
       Кригер подобным подходом как будто открывает мир по-новому; он говорит о необходимости искренности, доброты и взаимопонимания. Философические рассуждения, научные теории важны, но первый план - не для них. Для героев "Маськина" важны ощущения, опыт, приобретаемый самостоятельно.
       Удивительно, но, несмотря на описываемые в романе сложные ситуации, в нем создан некий почти идеальный мир - мир Маськина, в котором существует он сам, его друзья, дом, в котором они живут. Любая перипетия заканчивается возвращением к спокойствию, нет финальной трагедии или приторного хеппи-энда. Обычная жизнь, уверенная и самодостаточная - чем не конечная цель? Особенно если вспомнить, что автор в начале романа предупреждает, что Маськин - это мы сами. Не к такой ли жизни стремятся люди? Если отбросить, как предлагает автор, амбиции и плохое настроение, именно любовь, дружба и жизненный комфорт необходимы человеку. Вспомним Пушкина: счастья нет, но есть покой и воля. А ведь именно так и живет Маськин - в обстановке доверия, в окружении друзей, не зависящий ни от кого благодаря натуральному хозяйству. Возможно, именно при такой жизни, отвлекшись от ежедневной гонки по карьерной лестнице, забыв о мелочности, и можно прийти к тем выводам, к которым пришел Маськин.
       Но "хитрость" подобной романной системы состоит в том, что ни автор, ни его герои не сентиментальничают, не романтизируют себя и окружающий мир. Более того, несколькими штрихами писатель разрушает саму материю романа, не давая читателю возможности умилиться. Правда, делает он это без цинизма. Даже к прекрасному нужно относиться критично или хотя бы с максимальной объективностью. Поиски истины необходимы каждому думающему человеку, сама жизнь заставляет нас искать истину. Маськин напоминает нам, что не нужно идти по единожды проторенной дорожке, к каждой отдельной проблеме должен быть свой подход, у двух разных задач нет одинакового решения. Пятьдесят глав первой книги и пятьдесят второй - сто историй сто раз демонстрируют нам это. Плюс ни герои, ни автор не забывают об известной доле самоиронии: адекватно нужно воспринимать не только реальность, но и самих себя.
       Интересно, что для героев "Маськина" проблемы бытовые и общефилософские стоят на одном уровне. Никто не думает, что болезнь Мочалки менее важна, чем беседа с Блаженным Августином. Возможно, это отсылка к наивному искусству. Именно такое восприятие, почти равное природному, детское, делает возможным чистый взгляд на мир, без стереотипов. Ведь действительно - кто решает, что важнее? Только ты сам.
       Маськин старается всё понять, объяснить. Не нужно путать это стремление с навязыванием ярлыков. Маськин, участвуя в том или ином событии, обязательно приходит к какому-нибудь выводу. Это, кстати, относится в большей степени к композиции романа. Каждая из глав фактически построена как речь, по всем правилам риторики: зачин, постановка вопроса, доводы и вывод. Даже в рамках художественного произведения эта система просматривается совершенно четко. В итоге можно сказать, что "Маськин" - это сборник Маськиных (или авторских) ответов на большинство фундаментальных вопросов, которые постоянно ставит перед собой и человечество в целом, и любой образованный, думающий человек в частности.
       Трудно отнести Маськина к какой-то определенной философской школе, да это и не нужно. Любые рамки исключают возможность объективно воспринимать окружающую реальность. Тем не менее и во всевозможных философских теориях Маськин осведомлен не меньше, чем в остальных вопросах. И на все у него своя позиция. Не всегда оригинальная - нельзя сказать, что до него так никто не думал - но всегда простая и понятная, так сказать, без дополнительных изысканий.
       Вообще оригинальность поведения героев мало волнует автора - скорее, он увлечен сочетанием простоты и сложности: как описать сложную проблему просто, но чтобы она при этом не потеряла? Наверное, это и есть самая главная заслуга Бориса Кригера. "Маськин" - ответ на этот вопрос.
      
      

    Оксана Гуменюк

      

    Эта щедрая страна Кригерленд

      
       Среди непонятностей внешнего мира
       Наш Маськин понятен и нужен всегда...

    Борис Кригер

      
      
       В стремительной гонке в поисках новых благ и совершенств, захлебываясь и задыхаясь от бешеного ритма городов, мы утрачиваем самые главные качества, присущие человеку, - человечность, дружелюбность и умение любить.
       Мойры, прядущие человеческую жизнь - длинную или короткую нить, знают, что красивое и крепкое полотно можно соткать из нескольких десятков, сотен, тысяч нитей. Так и наша жизнь - она состоит из жизней наших предков, современников, потомков, и только от нас зависит количество узлов и неровностей, крепость и красота сотканной нами жизни.
       Каждый человек вправе представить на суд общественности свою концепцию мира, свою модель жизни. Приостановив бешено крутящееся беличье колесо, попытаемся погрузиться в увлекательный литературный космос - мир героев современного писателя-философа Бориса Кригера.
       Кригер - наш современник, сумевший отыскать точку опоры (да-да, ту самую пресловутую точку опоры) и завертевший мир вокруг себя. "Словно из черноты небытия прорвавшись в толпящейся массе отживших и еще не живших душ, моя душа смотрит в узенькую щелку, через которую виден безграничный мир с гулкими сводами созвездий. Я хочу лететь туда, к ним, я хочу пропускать через себя все магическое счастье бытия, подаренное моим, чудом проклюнувшимся наконец сознанием" (Кригер Б. Тысяча жизней. Ода кризису среднего возраста) - такова жизненная позиция писателя. Мы ведь, по велению и задумке Господа, - Творцы. Сотворив себя, творим свой мир, такой похожий и непохожий на миллионы, миллиарды отдельных человеческих миров.
       Кригер, как и всякий человек, - это космос, это отдельная планета, яркая, многоликая, глубоководная и высокогорная, равнинная и скалистая, жгучая, как песок Сахары, колючая, как льды Арктики, теплая, как дыхание Эола. Он многомерен и многогранен, доступен и открыт, удивителен и загадочен: "Пусть я капля, недолговечная и нестойкая. Пусть паучки надежнее зацепились за свои паутинки. Но позвольте мне владеть миром, пусть только на тот самый, стремительно срывающийся в бездну миг!" (там же).
       Бывший гражданин Страны Советов (оставившей за собой привычку советовать), эмигрировавший в Израиль - страну Обетованную (или страну обетов?), проживший несколько лет в Норвегии, он решительно направил свой семейный ковчег в Канаду и осел там, возрождая и творя свой собственный реальный и виртуальный мир - страну Кригерленд.
       Когда впервые начинаешь перелистывать страницы произведений писателя, сразу же вспоминается обличительная сатирическая проза М. Е. Салтыкова-Щедрина. Легкая, грациозная, острая и колкая сатира нашего современника Кригера - свидетельство яркого ренессанса этого жанра.
       Своеобразие художественной литературы состоит в умении не просто воссоздать ощущения сами по себе, но, скорее, заставить испытать потрясение, которое они вызывают в нас. Образы, закодированные в слове, никогда не воздействуют прямо на наши органы чувств. Они воссоздаются через более или менее скрытое посредство мысли, исходя при этом из глубины нашего существа, а не извне, и, наверное, именно это дает им окраску, столь отличную от той, какая была бы в нашем пред­ставлении у более прямо воздействующего искусства. Однако литература не ограничивается простой передачей ощущений - она рисует перед нами законченную картину нашей внутренней деятельности и часто указывает направление, путь дальнейшего развития. Непрерывная лавина агрессивно-деструктивно-депрессивной художественной литературы всех веков и народов сметает и сминает незрелые умы, окончательно вгоняя последних если не в могилу, то в состояние, колеблющееся между легким психозом и тяжелыми формами шизофрении.
       Борис Кригер убежден, что "автор несет ответственность за... смерти и поломанные судьбы, поскольку, признайтесь, кто из нас не сверял свои действия с литературными героями и героями фильмов? Нам же всем, благодарным читателям художественных произведений, следует запомнить, если это, конечно, возможно, что действия литературных героев не есть и не могут быть отражением реальной жизни, а посему не следует слепо впускать в свои души примеры и образы чужих героев. Они действуют и говорят вне свободы своей воли и подчас руководствуются стремлением автора произвести дешевый театральный эффект, что в реальной жизни обращается в неизбежную и горькую трагедию уже реальных, настоящих, живых людей" (Кригер Б. Кухонная философия. Трактат о правильном жизнепроведении).
       Человек обязан, должен быть счастливым - вот твердая жизненная позиция Кригера, поэтому он создает цикл полифонических романов: роман-шутку с намеком, роман-шутку с сарказмом "для детей изрядного возраста", то есть для взрослого и вдумчивого читателя, избрав выразителем своих мысле-идей главного героя - Маськина. Но как увлечь, "зацепить" за живое взрослого, пресытившегося жизненными пороками и соблазнами, современного, зачастую циничного человека? Как достучаться до его охладевшего сердца, как очистить засорившиеся мозги, как вдохнуть веру и надежду в опустошенные души? Кто сыграет роль Буратино и при помощи золотого ключика, отмыкающего дверцу в счастье-сказку, откроет людям, что истинное сокровище прячется на донышке нашей души, в нашем сердечке? И Борис Кригер находит блестящее и оригинальное решение. Зачем выдумывать колесо, если оно было изобретено давным-давно, задолго до нас? Единственное, что можно сделать, - улучшить внешний вид (форму) за счет качественного материала (содержания).
       Да, действительно, романы Кригера - это сочетание философских рассуждений с пародийной сатирой, свободное соединение прозы и поэзии. За незамысловатыми названиями ("Маськин", "Маськин зимой", "Письма Маськина к Сенеке", "Песочница", "Сквозняк", "Кухонная философия") и чудаковатыми персонажами его книг скрывается (или, скорее, хорошо угадывается) современный образчик сократического диалога и менниповой сатиры.
       Маськин - один из любимых героев писателя, олицетворяющий человеческую природу масечности: доверчивость и дружелюбность, доброту и бескорыстие, трудолюбие и упорство, наивность и мудрость, умение радоваться и любить, терпеть и прощать. Автор смотрит на окружающий мир глазами доброго Маськина и немного ворчливого Плюшевого Медведя, причем за тщательно прописанными образами угадываются сам автор и его дружная семья. Плюшевый Медведь - Борис Кригер, Маськин - его верная спутница жизни, Кашатка и Шушутка - дети. В романе множество занимательных персонажей: это и домашние любимцы, и просто знакомые, а также случайные посетители и представители разных слоев, прослоек, наций, национальностей. Мы видим Маськина в различных ситуациях, наблюдаем за жизнью в Маськином доме - маленьком личном мире, мы радуемся вместе с ним и огорчаемся, совершаем опрометчивые поступки и проявляем благородство, мы пробуем жизнь на вкус, исследуя большой и непознанный мир и познавая свою сущность:
       "Маськин... подумал и хотел добавить: "От зависти и глупости человеческой - всё зло в этом мире", но потом ещё подумал и вместо этого сказал:
       - От молока коровьего - вся сметана и творог в этом мире". 
       "Маськин рассердился, что его беседку всю мемориальными досками заколотили, и использовал все доски на дрова... Потому что Маськину без разницы, кто великий, а кто не очень".
       "Для Маськина все гости хороши, главное только, чтобы не сорили и не безобразничали. А чаю на всех хватит!" ("Маськин и Маськина беседка").
       Войдя в эту жизнь маленьким и доверчивым Маськиным, главное, по мнению писателя, - не утратить это ощущение, не предать свое "я", оставляя за собой право быть счастливым и дарить счастье другим:
       "- Надо же, как бывает, - заудивлялся Маськин, - и удаётся же кому-то сохранить себя в себе...
       - Да вы посмотрите сами в себя внимательнее, вы и увидите, что тоже в некотором роде матрёшки. <...>
       - Ой! - закричал Плюшевый Медведь, разглядев в себе совсем маленького плюшевого медвежонка, сидящего на горшочке и о чём-то глубокомысленно раздумывающего.
       - Ой! - закричал Левый тапок, увидев в себе сорванца - левого детского тапочка, каким он был в детстве.
       Все за столом заойкали, разглядывая в себе матрёшечную сущность...
       - Вот видите, - обрадовалась Матрёшка. - Не забывайте, что они в вас живут, эти детские плюшевые медведи и малютки-маськины, ставьте им чайные чашечки, играйте с ними и читайте им книжки с картинками, а когда они плачут и боятся, возьмите их на руки и убаюкайте! Нельзя забывать, что они навечно поселены в вас и никуда вам от них не деться... <...> Ваши дети могут вырасти и разлететься по миру... Но вы маленькие навсегда останетесь внутри вас, и если вы о них забудете, они будут плакать и звать на помощь...
       - Спасибо тебе, Матрёшка, - поцеловал Матрёшку Маськин. - Теперь я понимаю, кто иногда не даёт мне спать по ночам... А то проснусь - смотрю, даже мой Невроз спит, а мне не спится... Это просто маленький маськин во мне беспокоится..." ("Маськин и Матрёшка").
       За уютными и теплыми стенами нашего "домашнего" мира блистает обилием красок и на бешеной скорости мчится "чужой" большой мир. Мы - его микрочастичка, пылинка, молекула, атом. Нам жизненно необходимо приноровиться к его движению, ритму, подружиться с ним, несмотря на разногласия и различия, избрав свой срединный путь, золотую середину. Добрый, наивный, открытый и позитивный Маськин, присматриваясь и познавая проблемы большого мира, задавая себе и миру вопросы, сопереживая ему и вместе с ним, предлагает миру присмотреться к его, Маськина, философским взглядам на бытие и выбрать позитивное "правильное жизнепроведение". А вопросы, затрагиваемые Борисом Кригером в романе, самые разные: политика и государство, педагогика и семья, этика и мораль, деньги и экономика, наука и религия, философия и идеология, мировые процессы и глобализация...
       Писатель пытается решать эти больные вопросы, и, надо признать, делает это остроумно и оригинально с помощью своего главного героя: "А Маськин стал знаменит не только на всю Землю, но и на всю Вселенную, потому что его образ жизни натуральным хозяйством в обществе Плюшевого Медведя, Кашатки, Шушутки, охапочных котов, двух попугаев и домового - барабашки Тыркина - оказался самым прогрессивным и достойным подражания для всех миров и народов!"
       Борис Кригер мастерски обыгрывает философскую идею и, следуя за Сократом, сохраняет внешнюю форму великого мыслителя: записанный и обрамленный рассказом диалог. Для Сократа истина рождается в разговоре с людьми, поэтому он называл себя "сводником" и сталкивал людей в споре, в результате которого рождалась истина. Тот же метод и у современного автора: повествование разворачивается как чисто художественный вымысел, не претендующий на историческую или мифологическую достоверность, при этом Кригер постоянно сталкивает главного героя (Маськина) с другими людьми, животными, предметами, явлениями:
       "- А как вам, Маськин, собственно, живётся в нашем лесу? - поинтересовался Хорёк и улыбнулся на всю хорячью физиономию.
       - С утра жилось хорошо, но как вышел из дому, так уж и не знаю, как обратно добраться. Больно народ у нас серьёзный.
       - Да, народ у нас что надо, - ответил Хорёк. - Вы вот думаете, нужно много денег иметь, как у Бобра, или там Волком в Законе быть, чтобы счастье привалило? Нет. Нам, хорькам, лучше всех живётся. У нас и бассейны больше, чем у бобров, и мухи нас не кусают, и учим мы всех всякому бреду, как глухари, и умничаем, как ужи, и воруем, как волки в законе, и по зубам всем можем дать, как Кабан.
       - Нет уж, я уж лучше как-нибудь натуральным хозяйством обойдусь, - сказал Маськин и убежал домой. <...>
       Так в чём мораль? А в том, что дома сидеть надо, от греха подальше, а не шастать по лесу с провокационными вопросами" ("Маськин на прогулке").
       Кригер блестяще оперирует основными приемами сократического диалога - синкризой и анакризой. Позволю себе напомнить любопытствующему читателю, что сии понятия значат. Синкриза - это сопоставление различных точек зрения на определенный предмет, анакриза - умение, способ провоцировать собеседника, заставляя последнего высказывать свое мнение и доводить мысль до логического завершения. Борис Кригер - мастер анакризы: он заставляет своих персонажей высказываться, выражать свои предвзятые мнения, при этом сам метко отсекает их ложность, надуманность, раздутость, умело расставляет акценты, определяя ценность истины и четко ориентируя читателя на ее открытие. Читатель же, если сочтет возможным ощутить себя собеседником, учеником, оппонентом, будет включен в беседу. Вот как Маськин общался с мадам Культурные Различия:
       "- Да, уважаемая мадам Культурные Различия, - сказал Маськин, - у меня к вам вопрос. Я, конечно, очень уважаю всякие культурные различия, но мне часто неясно, то ли дело в культурных различиях, то ли человек просто сволочь. От этого у меня голова уже идёт кругом. Нету ли у вас какого-нибудь верного определителя, отличающего культурные различия от простого заурядного сволочизма?.. <...> Меня давеча обокрали, почти что по миру пустили, а потом сказали, что я сам дурак и что это всё из-за культурных различий, - признался Маськин и помрачнел.
       - И много взяли? - по-деловому уточнила мадам Культурные Различия.
       - Практически всё, что могли унести.
       - Ну, они сказали до свидания? - спросила мадам Культурные Различия.
       - Да, - ответил Маськин.
       - Это значит, они культурные, - отметила мадам Культурные Различия и поинтересовалась: - А как конкретно попрощались? Вы воспроизведите дословно и желательно на том языке, на котором эти слова были сказаны.
       - Кажется: "It has been nice knowing you", - припомнил Маськин, напрягшись.
       - А вы что ответили на это? - заинтересовалась мадам Культурные Различия.
       - Кажется: "Да пошёл ты!" - сразу вспомнил Маськин.
       - Ну, вот видите, культурные различия налицо, - заключила мадам Культурные Различия. - Вот если бы вы ответили "Go f... yourself" - то никаких различий бы не было.
       - А! То есть дело не в том, что люди делают, а дело в том, что они при этом говорят! - догадался Маськин. <...>
       - ...В некоторых местах культурные различия достигают такой напряжённости, что вас могли бы вообще съесть... Я вот знала одно племя... Хотите, познакомлю? Очень обходительные людоеды. Думаю, среди них найдутся и Маськоеды. <...>
       - В мире ничего не изменилось, все друг дружку едят, но при этом пользуются культурными выражениями!
       - Разумеется, в этом и заключается прогресс цивилизации, - обнадёжила мадам Культурные Различия. - <...> Времена не меняются, меняются фразы, которыми удобряют те или иные действия" ("Маськин и Культурные Различия").
       Важнейшая особенность менипповой прозы - полная свобода сюжетного вымысла, неограниченная фантазия, необходимая для провоцирования определенной ситуации - испытания философской идеи, вердикта правды, воплощенной в образе мудреца, искателя этой правды. Таким искателем в романе постоянно выступает Маськин:
       "- А нужно ли бороться с беспорядком? - задумчиво спросила Энтропия. - Что может быть более бессмысленно, чем пытаться встать на пути законов мироздания? Увеличить порядок в своём доме, Маськин, ты можешь лишь увеличивая беспорядок где-то ещё...
       - Ну, знаете ли, уважаемая Энтропия, - сказал Маськин, подметая за Энтропией крошки от печенья, - так совсем уж нельзя... Надо хоть как-то прибираться. А то что же это получается? Сложить лапки и сидеть ждать, пока по уши засыплемся мусором?.. <...>
       - Вообще, я хоть и неряха, однако порядок люблю.
       - Неужели?! - удивился Маськин.
       - Да-да, - подтвердила Энтропия и, накрошив ещё немного печенья на пол, продолжила: - Ибо в моём существовании и заключается величайший порядок мира. Без меня мир был бы похож на шизофренический бред с разбитыми чашками, заскакивающими на столы и собирающими разлитый чай. <...> Единственно, где бойтесь энтропии, - так это в умах, - задумчиво заявила Энтропия и собралась уходить, потому что и в других местах ей тоже надо было как следует насорить.
       Маськин же подмёл пол и пошёл мыть голову шампунем, чтобы в уме у него не завелась энтропия" ("Маськин и Энтропия").
       Стиль, сюжет произведения меняется в менипповой сатире очень быстро, переходя от серьезных рассуждений к фантастическим поворотам или острой сатире. В своих произведениях Менипп широко использовал фантастические реалии (путешествия в подземное царство, полет на небо), посредством которых высмеивал своих противников и их философские школы. Тот же прием щедро использует и Борис Кригер в своих романах: его кухонные диалоги за чашкой чая или бутылкой водки с выдающимися философами прошлого шуточны по форме, но серьезны по содержанию. Его персонаж (Маськин), используя стиральную машину в качестве машины времени, свободно перемещается во времени и пространстве ("Маськин и Маськин Граммофон").
       Как мы уже упоминали, определить жанровые особенности романа "Маськин" несложно: "сократический диалог" плюс "мениппова сатира". Точкой отсчета в определении служат озвучивание проблем злободневной современности, критическое отношение к преданию (герой - Маськин - в первую очередь опирается на собственный опыт и свободный вымысел, а не на мнение авторитета). Важной жанровой особенностью является многостильность и разноголосость коротких и метких историй с их аллегорическими образами, посредством которых автор сумел раскрыть, высмеять пороки современного человеческого общества в едином многонациональном земном пространстве. Это главы "Маськин и Маськины тапки", "Маськин и лисица", "Маськин в деревне", "Маськин на прогулке", "Как Маськин корову заводил", "Маськин и Глобальное потепление", "Маськин и Бумажник", "Маськин и Рыночная Экономика".
       Для мениппеи характерны сцены необычного, эксцентричного поведения, неуместных речей и выступлений, то есть нарушение общепринятого хода событий, норм поведения и этикета, в том числе и речевого. Скандалы и эксцентричные выходки пробивают брешь в незыблемом и благообразном ходе человеческих дел и событий, они освобождают человеческое поведение от обусловливающих его норм и мотивировок ("Маськин и ягодный пирог", "Маськин и фрау Шпрехензидуева", "Маськин и капитан Ибн-Маслинкин-Алибабуев", "Маськин и еврейский вопрос"). Здесь присутствует момент морально-психологического экспериментирования: необычные или ненормальные морально-психические состояния человека, раздвоение личности, мечтательность, сны ("Маськин и Мочалка", "Маськин и Маськин Невроз", "Как Маськин комету спасал" и др.).
       Борис Кригер в большинстве своих произведений использует еще одну особенность мениппеи - ее злободневную публицистичность. Ведь кроме цикла романов о Маськине писатель радует своих читателей множеством разножанровых произведений.
      

    "КУХОННАЯ ФИЛОСОФИЯ"

      

    Наталья Стеркина

      

    "Кухонная философия" и "Маськин" -

    трактаты о "правильном жизнепроведении"

      
       В античной эстетике существовал термин калокагатия. Платон связывал калокагатию со счастьем, разумностью, свободной убежденностью, которая не нуждается во внешних законах и заключается в естественном умении правильно пользоваться жизненными благами. Калокагатия может стать для современного человека не менее точным мерилом, чем для античного, если только современный человек посмотрит на себя через призму вечности. Борис Кригер, автор "Кухонной философии", не побоялся ответственности и вступил в беседу с мудрецами всех времен и народов. Записанная на бумаге, закрепленная, уложенная во фразу мысль остается во времени - каждый пишущий бросает свой текст в копилку вечности. Благодаря письменности сохраняется память, опыт поколений. Благодаря русским сказкам - поэтическое мироощущение народа. И сейчас современный человек ищет тексты, связывающие его с прошлым, помогающие осознать настоящее и готовящие к будущему. Современный трактат Кригера "о правильном жизнепроведении" интересен в контексте вечности. Начиная с первого же рассказа, написанного в 1994 году, - "Фантазия о замке Синих духов", автор вовлекает читателя в очередную партию "игры в бисер", заявляя: "Я просто плагиатствую и вдоволь наслаждаюсь творчеством, по сути означающим переливание из пустого в порожнее". По одним дорожкам с Софоклом, Катуллом, Чеховым вздумалось гулять автору, его пленяет "изумрудное свечение цветка", уж не той ли породы этот цветок, что и "Голубой цветок" Новалиса?
       "Умеренность - вот в чем ключ к разгадке правильного жизнепроведения". "Правильное жизнепроведение" - это, конечно же, кредо обаятельнейшего Маськина, чья жизнь в обществе Плюшевого Медвеля, охапочных котов, Правого и Левого тапок и есть, в общем, образец. Кригер очень ценит "умение правильно пользоваться жизненными благами". В его произведениях, конечно же, есть место и "безобразному" - как эстетической категории. Кто же такой этот "философ" Маськин? "Маськин - это вы, если добавить немножко солнца... острозубой сатиры, безудержного хохота с размахиванием руками и топаньем ногой по полу. Ха! Ха! Ха!" Смех - одна из главных составляющих творчества писателя. Борис Кригер предпочитает использовать все оттенки комического. И юмор, и иронию, и сатиру, и сарказм. Конечно же, автор развивает и передает современному читателю традиции сказок великого Салтыкова-Щедрина. Отрицание смехом, осмеяние - один из самых древних, исконных способов выражения неприятия определенных сторон действительности.
       Небезынтересно сказать и несколько слов о языке книги. Какие же исторически своеобразные черты языка Кригера можно выявить? Стоит рассматривать его во временном, географическом и культурном измерениях, на его язык - на синтаксис, строение фразы - влияет огромное количество предшественников. В ноосферу заброшено немалое количество риторических вопросов, возгласов, цитат, междометий, афоризмов, неологизмов. Они осыпаются в чуткие руки писателей новейшего времени, разбегаются фразами, конструкциями по текстам. Может быть, Кригер, как некогда какой-нибудь барочный автор, желает, помимо смысла, и формой фразы открыть глаза читателю на суету и призрачность, на жалкость и обман многих понятий? Поэтому и округлые фразы, и лапидарные экспрессивные конструкции, заостренные антитезы, стилизация под античный диалог - все работает на рождение в читателе "свободной убежденности". Но вернемся к сатире. "В выборном органе дебаты - это хорошо, это значит, демократия в ходу, а демократии обязательно нужно больше ходить и не засиживаться, потому что у нее и так сидячая работа, отчего у нее конституция потеет".
       "Иногда Левый тапок так заносит налево, что он уже вроде как бы и справа, и тогда Правый так углубляется вправо, что практически уже совершенно левый... Обзаведясь двумя такими политически подкованными тапками, Маськин и вовсе перестал интересоваться политикой... Политическая карьера вредит домашнему хозяйству не только того, который ее себе избрал, но и всем остальным жителям тоже".
       Это политический аспект, но и прочие аспекты человеческого "жизнеустройства" критикует, осмеивает автор, например, в рассказе "Вечность кончается сегодня" под его прицел попадают "одноразовые души", "одноразовые мысли". "Встанешь, бывало, достанешь новенькую душу из пачки... и напялишь. Хорошо, чисто, удобно. Одноразовые мысли всем пришлись по вкусу. И думать их стало легко и быстро. Народу нравилось, а стране и подавно". Кригер прислушивается - о чем же говорят люди между собой... О времени, происхождении человека и Вселенной, пришельцах, совести, войнах, преступлениях, жизни, смерти, политике, хлебе насущном, голоде, экологии.
       Кригер обсуждает и мифы, и "страшилки", и мракобесие, и гипотезы, и открытия человечества. А разве не то же происходит на всех "кухнях" мира? О чем говорит планета, каковы ее чаяния, потаенные мечты, на что направлены ее амбиции, страхи, какие у нее предчувствия? Как со всем этим обилием неврозов справляется любой человек, любой "Маськин" - и пытается понять писатель в своей "Кухонной философии". "Как мудрым дорог не тяжестью - ценностью жемчуг, так добрая книга пользой весомой ценна" - это слова Яна Амоса Коменского, великого чешского ученого-энциклопедиста, педагога, богослова, мыслителя и писателя XVII века.
       В своей книге Борис Кригер аккумулировал многие важные аспекты культуры и из своего "далека" - Канады - смог донести их до читателя своей родины - России. Писатель родился в России, долго жил в Израиле, некоторое время в Норвегии, ныне проживает замкнуто в дремучем лесу в Канаде. Он, конечно же, много ездил по свету, но нынешняя его оторванность от суеты мира предрасполагает к созерцательности и вдумчивости. Интерес к естественным дисциплинам у Кригера серьезный, подход научный. Но прослеживается и некая линия в его "Философии", которую хотелось бы условно назвать "педагогической", поэтому-то и Коменский, как еще один из "великих", правда, не приглашенный автором на "Пир", приходит на ум. В сказке "Ложечка, лампадка и вечерние дожди" запоминаются щемящие, грустные афоризмы Кригера: "Когда забредает чужая война, когда все пустеет в иных интересах, когда нет сил бежать и поздно оставаться - не дай нам Бог бессмертия, чтоб это без конца переживать"; "Кто не жаждет воздаяний, тот и не ведает кары. Нам кара - как глухим ругательства, в нас ими бросают, а мы бредем дальше как ни в чем не бывало". В "Размышлениях на букву А" - "публицистический задор", который является одним из многочисленных оттенков "Кухонной философии". "Не надо давать диким народам концентрироваться на своей дикости, и самое страшное - это оставлять их вариться в собственном соку". Но в то же время Борис Кригер, продолжая рассуждать, оговаривается: "Я не считаю, что быть диким племенем плохо. Плоскость цивилизации дикарей лежит в отдельной, параллельной социальной вселенной и никоим образом с европейской или другой цивилизацией не соприкасается".
       От публицистики движется писатель назад, к вольтеровскому "Кандиду". "Нужно возделывать свой сад". И что же в современном обществе? Борис Кригер делает горький вывод: "Индивид не знает своего места и предназначения, не ведает, какой сад ему возделывать". Этому выводу предшествуют размышления, необыкновенно совпадающие с мыслями русского педагога XIX века К. Ушинского о том, что не у всех изначально одинаковые данные, и индивиду А. не удастся достичь статуса Б. Правильное воспитание, считал Ушинский, - нравственное воспитание, тогда и А. будет "возделывать свой сад", не оглядываясь на Б., не сравнивая себя с ним. Кригер отмечает: "Общественная пропаганда, воспитание, массовая культура заставляют индивидуума А стремиться к статусу Б... Незнание своего места вызывает постоянную неудовлетворенность собой, своей работой, своим домом, своими финансовыми возможностями". В эссе "В чем был прав или неправ Карл Маркс" Борис Кригер полемизирует с Марксом, с позицией "свысока" - нельзя устраивать по своему вкусу "справедливое общество" - людей-"морковки" рассаживать "по грядкам". На эту тему Кригер говорит с пафосом. Пафос как эстетический термин следует иметь в виду, читая этого писателя. Здесь налицо "единое эмоциональное, интеллектуальное и волевое устремление". "Я считаю... тип рассуждений [свысока] следует повсеместно запретить! <...> Если ты человек, то сиди и не возникай. Не дано тебе другими человеками помыкать. <...> Порядочный человек не должен доводить себя до такого рассуждения". И, заостряя полемику, Кригер добавляет: "Христос и Господь Бог наверняка не закладывали в свои "возлюби" обязательное применение инквизиции". Читатель, если сочтет возможным ощутить себя собеседником ли, учеником ли, оппонентом ли, будет включен в беседу.
       В эссе "Диалоги греческих философов - эстетика поиска истины" Кригер пишет: "В беседе должен быть порядок, вкус, нерасторопность и, главное, обобщенная значительность... Беседа может цениться наравне с любыми радостями жизни, но эта радость давно похищена у человека". Кажется, Кригер эту радость пытается вернуть... Так вот, возвращаясь к эссе о Марксе, интересно дослушать до конца "собеседника" Кригера: "Маркс не учитывает совершенно роль капиталиста". Можем задать вопрос: а разве капиталист планирует "равномерное распределение капитала между населением"? Кригер отвечает "да" и продолжает полемику с Марксом: "Читая девятую главу первого тома "Капитала", поражаешься, как он не хочет видеть, что предприниматель есть тоже человек со своими мотивами и действиями..." Чередование вопросов и ответов. Беседа позволяет прийти к следующему выводу: "По Марксу, капитал существует как бы спущенный с неба, предприниматель с его интересами, риском и мотивами игнорируется так, как будто он уже расстрелян".
       Мы все читали роман Пушкина "Евгений Онегин" и помним, что Онегин в свою очередь читал Адама Смита. Борис Кригер, добросовестно подготовившись к беседе с Марксом, также обратился к Смиту и убедился: любой человек, живущий обменом, - коммерсант! "Обмен есть величайшее провозглашение свободы человека. Коммунизм отрицает обмен. Если бы ощущение коммерсанта было заложено в каждого из нас - не ведали бы люди дурных идей сверхчеловеческого уровня - коммунизма", - такой вывод делает Кригер в этом эссе. Он апеллирует ко многим собеседникам, когда высказывает суждения по разным "вечным" вопросам, среди них Фрейд, св. Августин, Лейбниц, Ницше, Энгельс, Франс, Эйнштейн...
       Декларируя "прощение как средство достижения свободы", автор не пугается, обнажив в себе, как и в прочих, "борца", оппонентами которого становятся другие "борцы" - ближние. Но прощение, отказ от борьбы - это путь к созерцанию. В "Размышлениях на букву А" Кригер пишет: "Я буду говорить об аббатстве своей души. Аббатство во мне - это освещенный утренним светом тайник, тайник, где можно жить в пространстве собственных мыслей, чистой любви и спокойствия".
       И опять следует определить созерцание (эстетическое) как понятие философии: это термин, обозначающий начальную, чувственную ступень познания эстетического объекта. К созерцанию примыкает интуиция, и ей посвящено небольшое эссе. "Интуиция, скорее всего, есть форма укороченного пути мышления, где закономерности используются не на сознательном, а на подсознательном уровне". И созерцательность, и интуиция - необходимые составляющие литературы. "Литература - это то, что между автором и самим автором в присутствии Бога... И литература, самосозерцательная и не пошлая, - вот путь, который необходим душе". Беседе необходимы паузы, как и емкие дефиниции. И вот новый круг вопросов, вступают в беседу новые собеседники. Время, материальность идеи, разрушение и созидание, иллюзии, Бог, любовь.
       Итак, по Кригеру, любовь есть цель развития Вселенной; блестящий собеседник, поэт и мыслитель Фридрих Шиллер подтверждает: "Вселенная - это мысль Бога". Кригер идет дальше: "Единственное, вне чего не существуют идеи, это вне Бога". И далее писатель подводит нас к тому, что мы можем выбирать, какую окраску придать той или иной идее (позитивизм, негативизм и нейтральность). И мы, скорее всего, решим - позитивную, здравый смысл подсказывает. Любимый персонаж Бориса Кригера Маськин всегда выбирает позитивную, поэтому-то он "креативен и сонаправлен с созидательным процессом во Вселенной". А Маськин - это же мы, дорогой читатель и собеседник!
       Итак, "разрушение - созидание", попав как антиномический аспект в поле зрения автора, рассматривается им среди прочих под таким углом зрения: "Жизнь... нашла уникальное средство против неизбежной энтропии системы (распыления энергии в пространстве). Живые формы материи не сопротивляются энтропии. Жизнь, не противясь разрушению, не удерживает в своих объектах одни и те же атомы" и потому - "практически неистребимая форма существования". Конечно же, "краеугольным камнем" "Философии" является категория времени.
       Борис Кригер времени уделяет так много внимания, потому что и на "кухонном", и на "вселенском" уровне это одно из самых болезненных, травмирующих, подчас сводящих все на нет, приводящих в отчаяние явлений, понятий, принципов... "Что, если нам только кажется, что оно идет, а на самом деле это такой же обман наших чувств, как в случае с восходом Солнца, звездным небом и перроном?" - это можно интерпретировать как "детскую" философию, "детскую" полемику, но затем следуют вопросы: время сна и время бодрствования - это одно и то же время? Рождается один из вариантов ответа: "Время - грубейшее допущение, необходимое для упорядочивания некоторых малозначительных событий нашей жизни". Но такой ответ не сможет до конца удовлетворить философа Кригера, и он идет дальше и предлагает мыслить категориями Вселенной, и тогда рождается смелое предположение. Допустим, "создав человека, Вселенная, по сути создала новую вселенную... Человеческое творение - компьютеры являются еще одной формой организации материи в нашей Вселенной. В ней нет проблемы направления скорости течения времени".
       И все же, понимая болезненность для каждого отдельного человека и для планеты в целом этого вопроса, Борис Кригер использует такую фигуру риторики, как обращение к нам всем: "Давайте примем время как частный случай нашего восприятия, частный случай существования материи".
       "Кухонная философия" Кригера - новейшая философия: накопление понятий, реалий, категорий, переосмысление избитых истин, остранение, попытки сформулировать ускользающее... "Мне всегда были неприятны эпизодисты, живущие без особой направленности, цели или идеи", - без такого полемического выпада не обойтись тому, кто ставит перед собой задачу, отменив понятие эволюции, ибо "в рамках определения Вселенной-Бога понятие эволюции бессмысленно, как для нас бессмысленно понятие эволюции чайника по направлению от носика к донцу", предлагает осознать, что "свобода от себя самого есть величайший путь к более истинному мироощущению". Осознать, и что же дальше?
       Времени нет, эволюции нет, есть Бог, любовь, созерцание, иллюзия "спокойного и мирного с собой и миром существования"... На то это и "Кухонная философия", чтобы заставить нас всех, пожав плечами - ну, опять уткнулись в неразрешимое, - обратиться к политике. Какая "кухня" обходится без споров о политике? А где политика - там сарказм, ирония, раздолье для фантастических предположений.
       "Можно предположить, что глобальная цивилизация, управляемая единым образом, скорее всего, является утопией. Европейский союз, сформировавшийся для того, чтобы экономически противостоять натиску США, есть объединение противоестественное и навязанное национальному самоопределению отдельных европейских стран".
       Такова геополитика Кригера, а вот так видит новейший философ границы европейской цивилизации, поделив ее на северную и южную. Северная - север Франции, север Италии, через Австрию, наискосок, северные страны Восточной Европы, Прибалтика и Петербург. На скольких кухнях, обложившись картами, можно рассуждать теперь о правомерности такого деления и будущем цивилизации! Ну согласитесь, беседовать в таком ключе о политике достаточно интересно.
       И конечно, в поле зрения автора, как, впрочем, любого втянувшегося в беседу о политике, - США, Россия, исламизм. "Россия движется к построению мощной государственности. Это КГБ-кратия - новая форма государства, управляемая спецслужбой. История пополняется еще одним чудо-государством на манер Спарты, с которым не так легко будет совладать". О России рассуждали философы прошлого - Данилевский, Соловьев, Ильин... Можно опровергнуть Кригера, предложить иной прогноз - на "кухне", естественно, дается слово всем.
       А может быть, следует "годить", как предписывал в свое время в "Современной идиллии" Салтыков-Щедрин? "Годить" всем, но не писателю-философу, ему сподручнее "постоянное анализирование себя и окружающего"... "Это не недостаток, а преимущество. Подобный способ делает жизнь живой, гибкой и неопределенной, как раз такой, какова она и есть как часть гибкого и неопределенного мироздания". И милейший домашний "кухонный" философ Маськин всегда выскажет "позитивную" идею. "Если в мире все тихо, то и не надо шуметь, а то будет трудно уснуть и у котов испортится настроение. Миру мир, а если попросит еще чего-нибудь, то сразу не давать, а пусть сначала мир вымоет уши, соберет игрушки... Просто в мирные переговоры надо всегда вплетать мирные угрозы, тогда дело и сдвинется".
       Итак, книга Бориса Кригера прочитана. Что это? Хотите определить жанр? Затруднительно. Давайте опять обратимся к эстетическим категориям - а ведь это гармония! Представление о целостности и совершенной организации эстетического объекта, возникающее на основе качественного и количественного различия и даже борьбы составляющих его элементов. Античные мыслители разработали диалектическое понимание гармонии как сменяющих друг друга порядка и беспорядка, единства и борьбы противоположностей... Гармония, sic! И поверим самому автору, сочтя его текст взносом в копилку мирового эстетического пространства, который заключил свою "Кухонную философию" так: "И нет, вы знаете, литературы объективно хорошей или объективно плохой, как нет объективно хороших или плохих людей. Плодитесь и размножайтесь, товарищи писатели. И Дарвин нам в помощь!"
       Борис Кригер, писатель-философ, заканчивая свое произведение обращением к "товарищам писателям", подтверждает необходимость СЛОВА, письменности, смягчая мягкой иронией пафос. Итак, пусть же будет много текстов "хороших и разных", и пусть писатели читают их на всех "кухнях" планеты.
      
      
      

    Надежда Лях

      

    Улыбка и философия

      

    Позвольте мне владеть миром,

    пусть только на тот самый,

    стремительно срывающийся в бездну миг!

    Борис Кригер. Тысяча жизней.

    Ода кризису зрелого

    возраста

      
       "Что? - переспросите вы. - Улыбка и философия? Разве такое возможно? Ведь философия - это что-то такое толстое, скучноватое, и никаких улыбок!" Совсем недавно я думала точно так же. До тех пор, пока не познакомилась с творчеством современного потрясающего писателя и философа Бориса Кригера.
       Надо признаться, что писать о творчестве Бориса Кригера достаточно тяжело. Сказать хочется очень многое. Причем при оценке трудно не использовать превосходных степеней. С другой стороны, когда пишешь о творчестве какого-либо автора, автоматически хочется приблизиться к его стилю. Но у Бориса Кригера настолько изящный и легкий стиль, что подобная попытка, скорее всего, окажется жалкой, неубедительной и неудовлетворительной. Единственный рецепт: читать не рецензии о "лапидарных экспрессивных конструкциях и заостренных антитезах", а непосредственно наслаждаться ясным, четким и чистым языком самого писателя. Всё лучше, легче и приятнее почерпнуть в "первоисточнике", а не в его анализе.
       Тем не менее на некоторые идеи и нюансы все же хочется обратить внимание. Эти разрозненные заметки - впечатления заядлой читательницы, с первых страниц влюбившейся в мир Бориса Кригера и его творчество.
       Современная литература делится на две части. Одна часть - это жвачка для мозгов. А другая - пища для ума и души. К сожалению, второе встречается намного реже. Тем более радостно найти хорошую, умную книгу, познакомиться с творчеством интересного, самобытного современного писателя и философа.
       Борису Кригеру многое дано. И он это вполне осознает. Именно поэтому писатель живет, действует и творит согласно принципу: "кому многое дано - с того многое спросится". Борис Кригер к себе относится с иронией, к миру - слегка снисходительно, прощая его слабости, а людям (которые хотят и готовы услышать) рассказывает очень важные вещи о них самих и о жизни: "Мы все время мечемся по жизни, как пригоршня муравьев, которую бросили на незнакомый им садовый стол" ("Тысяча жизней").
       Давайте обратимся к нескольким произведениям философа. Потому что основные идеи в них все равно перекликаются, перетекают из одной книжки в другую и развиваются. Итак, "Кухонная философия. Трактат о правильном жизнепроведении", самороман "Тысяча жизней. Ода кризису зрелого возраста" и роман-шутка "Маськин" (первая часть дилогии о Маськине).
       "Почему вам следует потратить золотые минуты вашего бесценного бытия на разбирание моих буковок с запяточками? <...> Вы ведь последнее поколение, которое еще может читать! Я не имею в виду надписи на заборах, я имею в виду чтение произведений длиннее штрафа за парковку в запрещенном месте. А инструкцию по применению самого себя нам все равно забыли выдать, и поэтому ее читать нечего" ("Маськин").
       К моему огромному сожалению, в данном случае уважаемый Борис Кригер в какой-то степени ошибается. Он чересчур оптимистично и неоправданно расширяет круг читателей своих книг. Потому что в круг читателей его книг не войдут также те, кто не читал ничего сложнее любовных романов и умнее детективов. Духовную пищу, предлагаемую философом и писателем, таким читателям бесполезно даже брать в руки и пробовать вкушать - их она не насытит. Ведь в этом духовном пропитании совершенно нет крови, всякой "чернухи" и даже грязи, от которой хочется немедленно закрыть книжку и хорошенько умыться. Но для думающего читателя, для того, кто привык хоть минимально анализировать себя, свои поступки, свою жизнь, события и явления в окружающем мире, книги Бориса Кригера откроют чудесный, светлый, добрый мир - мир, в котором хочется жить, мир, который хочется строить, создавать, к которому надо стремиться, даже если этот мир - в какой-то мере утопия.
       У меня сложилось впечатление, что Кригер - это человек, который научился жить в ладу с окружающим миром. Подозреваю, что в этом ему помогла его собственная природная созерцательность и созерцание природы.
       Одно из самых первых и важных впечатлений от творчества писателя: у всех его книг очень положительная энергетика. В мир его книг заходишь как в удобный коттедж, в котором живет приветливый, гостеприимный хозяин. Здесь все на своих местах. Мягкий свет создает уютную обстановку. В гостиной горит камин. На стенах - картины известных мастеров... Хозяин приготовил много забавных сюрпризов для гостей, игры, шутки, розыгрыши, веселые истории - все для того, чтобы гости расслабились, почувствовали себя комфортно... А хозяин в умной, изящной беседе еще и подкинет головоломки, задачки для совместного обсуждения и решения...
       И для "Кухонной философии", и для "Тысячи жизней" характерна невероятная концентрация мыслей и идей. И этот сгусток мыслей подталкивает читателя к дальнейшему размышлению и осмыслению, к собственным раздумьям. В этих произведениях легко уживаются, казалось бы, несочетаемые вещи: четкость изложения и поэтизация; широкий охват тем и лаконизм; философия и юмор. Серьезные темы раскрываются легко, весело, непринужденно. Читатель найдет здесь и чисто философские идеи - в каком-то смысле абстрактные, отвлеченные, и вполне утилитарные, годные к повседневному использованию и употреблению "рецепты". Излагаются серьезные философские учения и их критическое осмысление в современной ситуации, но все это - в достаточно популярной форме, "облегченной" для восприятия.
       Когда Кригер-философ в процессе изложения сложной метафизической идеи возносится слишком уж высоко в "эмпиреи", то Кригер-писатель с помощью легкой иронии снижает "накал": "Иногда я чувствую себя более причастным к галактике M33, чем к тому, что лежит у меня на тарелке". Благодаря таким приемам любые сложные идеи воспринимаются легко, потому что читаешь их с улыбкой.
       Надо отметить, что "Кухонную философию" и "Тысячу жизней" в больших объемах единовременно, подряд воспринимать тяжеловато (может, это только мне) - они чересчур насыщены идеями и мыслями. Читаю взахлеб... а потом: оп! ох! Мозги уже кипят...
       Кригер умело ведет своего читателя, изящно руководит читательской мыслью. Это нельзя назвать диалогом. Но и чистым авторским монологом этот текст тоже не является. Это общение на уровне "ведущий - ведомый". Уверена, что вы схватитесь за карандаш уже на первых страницах этих философских книг, чтобы отмечать понравившиеся моменты. Чтобы потом опять и опять возвращаться к ним, перечитывать. Причем сколько раз будете перечитывать - столько же будете находить новые мысли-зацепки в самом тексте, а затем - и в собственной голове. Таким образом постепенно меняется мировоззрение. Смею вас уверить - в лучшую сторону. Ведь автор не только размышляет сам, но и целенаправленно в разговоре будит мысль читателя.
       В "Кухонной философии" есть некоторые моменты, с которыми можно не соглашаться. Например, автор поднимает очень важную проблему современности - насилие в литературе и на экране, пропаганда сатанизма. Эта проблема в самом деле существует. И, действительно, надо что-то с этим делать. Вот только примеры, которые приводит Борис Кригер, поначалу показались мне слабыми и не совсем убедительными. Так, Михаилу Булгакову Борис Кригер пеняет за излишний "сатанизм" и мистицизм в "Мастере и Маргарите"... С моей точки зрения, подобные литературные приемы в этом классическом романе вполне оправданны. (Конечно, философ в основном подразумевает произведения "современной культуры последних лет".)
       Но только я собралась критиковать такие "наезды", как Кригер дал превосходный рецепт для всех писателей: "Литература, самосозерцательная и не пошлая, - вот путь, который необходим душе. Некоторые чрезвычайно талантливые - Пруст, Набоков - почему-то считают, что, если они будут предельно документально искренни или точны в том, что они чувствовали, пусть это будет низменно - но их, таким образом поборют свою бренность. Не всякое шевеление плоти (особенно представленное на публику) есть та искренность, которая ожидается в настоящей само-литературе".
       И становится понятно, что на самом деле отменный литературный вкус Бориса Кригера и его высокие моральные ценности могут дать важные уроки не только читающей публике, но и пишущей братии. Так что, если вам вдруг покажется, что какую-то мысль и идею автора можно было бы критиковать... то лучше читать следующие книги или перечитать, еще раз осмысливая, - и найти ответ на свою "критику".
       Например, в "Кухонной философии" "канадский мечтатель" показывает пути, куда следовало бы двигаться современному миру. И дает в общем-то оптимистический прогноз. И этот обоснованный автором прогноз не может не радовать. По крайней мере, дает надежду на дальнейшее относительно спокойное развитие цивилизации: "...лучше воспринимать существующую ситуацию как признак проявления свободы и приближающейся зрелости современного общества".
       Итак, наша цивилизация - подросток... Возможно, не буду спорить. Такой взгляд на современную человеческую цивилизацию - очень оптимистичный и вдохновляющий, говорящий о том, что еще не все потеряно...
       Но вот если задуматься - а какой взрослый вырастет из ребенка, которого мама-природа первые годы жизни (пару тысячелетий) заставляла выживать и бороться за существование? Как говорится, так отож!
       С другой стороны, раз уж матушка-природа совместно с тетушкой-историей запрограммировали человека на борьбу, то благостное житие в электронном государстве, описываемое Борисом Кригером, для многих окажется чересчур скучным и недостаточным для их бурного характера. Чем станут заниматься такие беспокойные личности? Почему-то мне кажется, что им будет не хватать спокойного созерцания, писательства и творчества (именно в эту сторону философ советует воспитывать поколение, которое будет жить в идеальном обществе будущего) для приложения их неугомонных сил. Ох! Почему-то будущее по Борису Кригеру стало напоминать прекрасную, чудесную, но, боюсь, недостижимую утопию.
       Писатель совершенно справедливо указывает: "Каждый из нас совершенно обязан быть счастливым, а для этого так, по сути, мало надо" ("Тысяча жизней"). Но как много человеку надо, чтобы понять, осознать, прочувствовать эту простую истину! Личности нужна борьба, нужны трудности для преодоления, нужен созидательный труд, а не только виртуальный. Это необходимо для самореализации. Любой индивид должен пройти определенный развивающий путь. И только в результате этого пути можно прийти к самоощущению счастья. Возникает вопрос: куда может привести человечество подобная философия, исповедующая некоторые идеальные постулаты и обстоятельства? Ведь куда привело искажение идеальной коммунистической идеологии?
       Но похоже, что Борис Кригер тоже задумывается над этим вопросом - как дураки, привыкшие Богу молиться и разбивать при этом лбы, могут исказить его философию. И потому сразу же отвечает на этот вопрос: "Разумеется, существует ответственность мыслителей за свои идеи. Но допустимо ли смешивать ее с ответственностью за дела?"
       Поэтому, если у вас возникает вопрос или возражение, - читайте "Кухонную философию" или другие книги. Скорее всего, вы найдете ответы на эти вопросы. Или перечитайте, чтобы более точно понять смысл идеи автора. Чтобы не получилось, как у меня. Почему-то я решила, что, когда Борис Кригер пишет о снижении скученности населения, он имеет в виду расселение на хутора. Но когда стала просматривать книги заново, вдруг оказалось, что даже понятия такого - "хутор" - в его книгах нет. Это я сама домыслила и начала спорить...
       Но вообще-то жизнь в маленьком селе, небольшом провинциальном городке или мегаполисе различается в первую очередь разной энергетической наполненностью. И есть люди, которым привычно и уютно жить в супергороде (наверное, многие вспомнят героиню фильма "Кейт и Лео"), а есть те, кто не представляет жизни без ежедневного заката солнца над полем в родном селе. (То, что я пытаюсь здесь оспаривать идеи Бориса Кригера, совсем не говорит об их слабости. На самом деле это свидетельство моего вредного и "спорного" характера и того, что я тоже люблю пофилософствовать на кухне. Кроме того, выше уже упоминалось, что книги Бориса Кригера будят мысли и заставляют размышлять...)
       Зато писатель предлагает оригинальный суперметод для решения военных конфликтов: "Кому пришло в голову поубивать друг друга, будут предоставлены сами себе и, возможно, приведены к порядку с помощью военных роботов, способных отловить вояк и посадить под домашний арест. Более военным не удастся держать население в зоне конфликта основным заложником и предметом шантажа" ("Тысяча жизней"). Прочитала я этот рецепт - и мне сразу захотелось жить в кригеровском мире!
       В "Тысяче жизней" размещено "Краткое изложение основ философии Кригера" (гл. 46). Это квинтэссенция всего учения, всей кригерософии. Ясно, четко, лаконично, логично, законченно.
       Например, в подраздельчике этого "манифеста Кригера", посвященном свободе, философ указывает на то, что "свобода может быть только осознанная и позитивная. Человек не должен иметь свободы к саморазрушению и к причинению физического или нравственного вреда другим". Замечательно, великолепно! Из серии: "Моя свобода заканчивается на уровне моего носа".
       Конечно, хочется осуществления этой простой идеи. Вот только... Мне кажется, это опять утопия (к огромному сожалению). Неужели удастся когда-нибудь воспитать таких людей? Или это очередной "моральный кодекс строителя коммунизма"?
       А вот мысли Бориса Кригера о государствах и политиках: "Государство является хозяйственным образованием, созданным гражданами для поддержания интересов самих этих граждан. К сожалению, во многих странах этот простой принцип игнорируется"; "Политики всю свою жизнь борются, чтобы добраться до вершины власти в результате демократических выборов, и когда они до этой власти добираются, у них нет ни опыта, ни квалификации, чтобы руководить и действовать в соответствии с известными элементарными правилами. На все это накручивается нескончаемая демагогия, и таким образом мы имеем то, что мы имеем. Современную мировую политику" ("Тысяча жизней").
       Насколько эти замечания созвучны с современной политической ситуацией в Украине! Вот и один из украинских президентов сказал то же самое (только по-украински): "МаTмо те, що маTмо..."
       В своем "манифесте" Борис Кригер излишне скромничает: "Ничего нового в этот мир я не принес и не принесу. Так, лишь попробую переосознать давно известное". На самом деле он не только "переосознает давно известное" и популяризирует философов ушедших веков, но и осмысливает явления современного мира, которых в прошлом просто не было, не существовало. Ведь сегодняшний мир ставит перед современными людьми новые задачи, бросает новые вызовы.
       И как мы уже увидели выше, писатель показывает, куда стоит идти, какое общество следовало бы строить. Ни "кригерософия", ни "кригеротопия" не являются раз и навсегда устоявшимися "учениями". Философия Бориса Кригера - это стройная, цельная, но при этом развивающаяся система. Но это не догма, а живой продукт мысли замечательного современного мыслителя.
       Не меньше философии, но гораздо больше добрых улыбок найдет читатель в романе-шутке "Маськин". Много тех же идей, что и в "Кухонной философии" и в "Тысяче жизней", только стиль еще более мягкий, более душевный, более веселый. В общем, впечатление очень забавное.
       Маськин - вот настоящий герой нашего времени. Всегда спокойный, уравновешенный, оптимист, с юмором взирающий на мир, несмотря ни на что - даже на стадо слонов в собственном дворе. Все это было бы смешно, когда бы... Над некоторыми страницами хочется и смеяться и плакать одновременно. Смеяться, потому что в повествовании читатель найдет кучу приколов. А плакать, потому что автор поднимает серьезные проблемы сегодняшней жизни - будь то политика, экономика, культура, образование, поиск человеком своего предназначения...
       "Маськин" читается достаточно медленно. Даже медленнее, чем более серьезные "Кухонная философия" и "Тысяча жизней". Потому что многие фразы в этом романе-шутке основаны на игре слов. Причем в этих юмористических фразах заключен смысл и подтекст, а иногда и еще слой смысла... И хочется все эти смыслы уловить, распознать, ощутить... Получить от этого дополнительное удовольствие и улыбнуться. Вот и приходится останавливаться и вдумываться в каждую фразочку и словечко. Например:
       "Мартышек развелось в Маськиной округе в огромном количестве. Страшный охотник Финтель ловил их еще несмышленых и, припечатывая им на лоб клеймо "Энтим ум", передавал их дрессировщику Гею Бейтсу, который это клеймо считывал. Видит "Энтим ум 5" и вставляет мартышкам пять умов, а если видит "Энтим ум 4", то вставляет им только четыре ума. Когда эти мартышки становились вумными, Гей Бейтс их выбрасывал в Окна, где их местные жители и подбирали, растаскивая по домам, цехам, библиотекам и даже судебным помещениям, потому что без мартышек сами уже ничего делать не могли. От этого охотник Финтель и дрессировщик Гей Бейтс были очень богатыми, отчего им все завидовали и мартышек им при случае портили, обучая неприличным ужимкам и воровским привычкам.
       Еще надо сказать, Гей Бейтс шил мартышкам маленькие мягкие штанишки, чтобы они выглядели поприличнее, поэтому он и назвал свою компанию "Мелко-Мягкая Компания", потому что штанишки были мелкими и мягкими. Так что Гей Бейтс вполне честно отразил в названии своей компании род занятий, которыми она занималась... Мелко по мягкому или мягко по мелкому... это уж как кому попадет".
       Я считаю, что мне вообще сильно повезло. Ведь мне посчастливилось познакомиться одновременно с "двумя" Маськиными. Поскольку украинская мова для меня - почти родная, то я имела возможность насладиться вдвойне: аутентичным русскоговорящим Маськиным и плюс к этому Маськиным, который прекрасно розмовляе на украинской мове в замечательном переводе Оксаны Гуменюк.
       Умение Бориса Кригера мастерски жонглировать словами проявилось еще в "Кухонной философии" и "Тысяче жизней". А в "Маськине" игра слов вообще немыслимая. Вот и украинскому перекладачу тоже пришлось изощряться, чтобы быть на уровне... Результат получился просто бесподобный! Автор и переводчик как будто устроили перекличку, на пару валяют дурака.
       Например, у президента одной из почти неизвестных стран фамилия Бушкин. А в украинском переводе - не просто Бушкiн. Он Бушкiнь. Что при обратном переводе с украинского на русский означает Бушконь. Это просто супер! (Вероятно, для русскоязычного читателя надо уточнить, что фамилия Пушкин - по-украински, конечно же, Пушкiн, а никакой не Пушкiнь.)
       Еще подобное "баловство" автора и переводчика: Платон - Платошкин - Планктон; Аристотель - Аристошкин - Аристон. Поэтому мне приходилось постоянно переключаться с мовы на язык и обратно, чтобы наслаждаться вдвойне. Читаю по-украински. Смешно! "Ой, а что же здесь было в оригинале?" Заглядываю: "Ха-ха-ха! Вот это да!"
       К примеру, давайте познакомимся с описанием известных исторических событий в интерпретации Маськина: "По приказу Маськиного Левого тапка, переданному через Мартышку по всемирной паутине паука Дабыл-дабыл-дабыл-юшкина, выстрел крейсера "Обжора" по Пяточному дворцу стал сигналом к началу героического штурма "последнего оплота Тапкодержавия"". Почему дворец "Пяточный"? Ну вот, вас же предупреждали, что читателю "Маськина" надо вчитываться и вдумываться в глубину смыслов.
       Но еще интереснее то, что в переводе на украинский язык знаменитый крейсер назван "Гаврора". Ведь по-украински "обжора" (веселенькая находка Бориса Кригера) - это "ненажера". Как видим, переводчица (или все-таки автор?) и здесь подобрала смачное словцо.
       Кроме того, в украинском варианте есть такие великолепные "изюминки", которых нет в российском первоначальном варианте:
       Спинiться на хвилю,
       Загляньте у себе -
       Iз суттю своTю
       Зустрiтися треба.
      
       (Можно я не буду переводить этот кусочек на русский? Уж поверьте, на украинской мове он звучит просто замечательно!)
       Представляю, насколько трудно было найти адекватный перевод Датского, Братского, Съетского Пирога... Но переводчик прекрасно с этим справился.
       Хотя выше было сказано, что автор и переводчик валяют дурака, но на самом деле Оксаной Гуменюк была проведена огромная работа для переложения "Маськина" на мову. А ведь, как стало известно, Маськин уже разговаривает на нескольких европейских языках и даже на китайском... И переложить всю эту игру слов на разные языки - ох! Ну и работенка! Причем, конечно же, не только переводчиков, но и в первую очередь - самого автора.
       А вот такая "пугалка" от Бориса Кригера: "Это может подорвать репутацию Организации Объединенных Простраций, в которую входит эта страна, и тем самым нарушить стабильность мировой нестабильности, чего бы я, как вы понимаете, не хотел, потому что как нарушишь, потом ищи себе опять другой глобус..." Думаю, читателям тоже не хочется искать другой глобус. Так пусть уж лучше мировая нестабильность остается стабильной.
       Вставки-"беседы" автора непосредственно с читателем, особенно с тем читателем, который читает Маськина "по службе", - это вообще прелесть! "Я расист? Нет. Я был на кухне. Вы будете папе жаловаться? Так он у меня того же мнения. Ах, не моему папе... А, этому, пожалуйста, жалуйтесь... Видите ли, чтобы от римской католической отлучить, надо сначала к ней прилучить... Я не люблю католиков? Я не люблю немцев? Да вы что, с ума сошли, читатель? Да всех я люблю. У меня друг детства - католик, монах. Что значит личные знакомства не имеют значения? Слушайте, вы вообще откуда взялись, мой читатель? И как вы до тридцать первой главы с такой подозрительностью добрались? Ах, по службе положено? Ну, тогда успокойтесь и слушайте дальше".
       Представьте себе хомяка с классическим литературным именем Гамлет, который "все лето готовится к спячке - читает немецких философов. Обычно прочтение "Критики чистого разума" Канта вводило его в ступорозное состояние сроком минимум на три месяца. А тут ему Кант прислал новый труд - "Критику грязного безумия" - и он его теперь усиленно изучает".
       Вообще роман "Маськин" замечательно подходит для вечеров семейного чтения и для детского чтения. За кажущейся "детскостью" изложения скрываются серьезные идеи. Пусть даже дети поймут и осознают эти идеи чуть позже, но первые ростки истинных ценностей уже будут заложены в душах. Вот, например, общение Маськина с Лосем:
       "- А вы хорошо живете? - спросил его Маськин.
       - Да какое там! - махнул рогами Лось. - Всю жизнь лосем работаю на полторы ставки.
       - И что, вам не нравится ваша работа? Вам, кажется, это занятие подходит, ведь вы, кажется, извините, лось?
       - Да? А в школе говорили, что у всех возможности равные. Я и настроился стать бабочкой. Всю юность пытался порхать. Не получалось... Так вся жизнь у меня и перековеркалась... Ненавижу свою работу, хоть рога скидывай".
       Очень хочется верить, что маленькие лосята, прочитавшие в детстве "Маськина", станут счастливыми взрослыми лосями и не будут пытаться порхать, как мотыльки. Они будут искать и смогут найти свое предназначение в жизни, свое место в мире.
       Как видим, эзопов язык, который использует Борис Кригер в "Маськине", можно сопоставить с языком Льюиса Кэрролла. Только в "Маськине" все гораздо забавнее и ближе к нынешнему бытию и проблемам современного общества. Ведь "общество сидит у телевизора и попным-корном хрум-хрум... Заглянешь тогда в глаза общества с последней надеждой... А там - о боже! Глаза-то общества совсем безумны..."
       Причем в украинском переводе этот, извините за выражение, "пищевой продукт" обозван еще точнее: "попный корм".
       Еще несколько замечаний о творчестве Бориса Кригера. В каждом абзаце, буквально в каждой строчке емко, выразительно и четко проступает образ самого автора. Он напрямую обращается к читателю, и создается впечатление, что он разговаривает именно с тобой, именно тебе хочет сказать что-то очень-очень важное о мире и о тебе самом. И очевидно, что Борис Кригер - это человек, который делает мир лучше и добрее.
       Ваши взаимоотношения с миром могут, конечно, отличаться от того, что описывает Борис Кригер. Но писатель показывает, что надо делать со своим миром, куда его "двигать", чтобы в результате оказаться в согласии с ним. И если каждый станет двигать свой мир в таком направлении, то, возможно, скоро окажется, что весь мир в целом тоже изменился в лучшую сторону, приблизился к идеальному "кригеро-миру".
       Серьезные идеи в философии Бориса Кригера перемежаются легкой иронией. И вся эта масса умных мыслей + легкая насмешка + самоирония + оптимизм автора - в результате получается весьма бодрящий коктейль!
       Я уверена, что каждый читатель почерпнет что-либо свое в философии Бориса Кригера, по-своему осмыслит ее главные идеи, и у него будут возникать совершенно другие мысли. И без сомнения, единожды обратившись к творчеству замечательного писателя и философа, будет снова и снова возвращаться к его книгам - чтобы снова и снова осмысливать, снова и снова проникаться его идеями, а самое главное - чтобы снова и снова получать удовольствие!
       Произведения Бориса Кригера, его стиль самобытны. Для писателя характерно столь же скрупулезное и бережное отношение к слову, как у классиков XIX и лучших писателей ХХ столетия. Стиль в одних фрагментах перекликается с "Письмами к незнакомке" и "Открытым письмом молодому человеку о науке жить" Андре Моруа, в других напоминает юмор О'Генри. А иногда похож на слог Пауло Коэльо. (Подозреваю, что другим читателям произведения писателя напомнят их любимых авторов.)
       И еще одно важное впечатление от творчества Бориса Кригера: его книги оставляют свет в душе. Почему-то мне кажется, что "Кухонная философия", "Тысяча жизней" и "Маськин" лучше всего будут распространяться при помощи "сарафанного радио" - от человека к человеку, от читателя к читателю...
       В заключение хочется пожелать автору побольше хороших, добрых, умных по-читателей.
      
      
      

    Шохида Нурматова

      

    "Иногда просто хорошо быть..."

      
      

    Иногда просто хорошо быть частью

    всего этого мира, всех этих времен.

    Иногда просто хорошо быть.

    Борис Кригер

      
       Можете себе представить обычный день самой что ни на есть среднестатистической женщины-домохозяйки? Нет, я совсем не добровольная домохозяйка. Мне бы очень хотелось работать и приносить пользу обществу. Но судьба сложилась так... Кто-то творит, кто-то варит кашу. Мой самый обычный день начинается на кухне: сначала готовлю завтраки, потом наступает обеденное время. Готовлю обеды: первое, второе и компот. Потом ужин...
       Ужин поели. Все разбежались - кто смотреть телевизор, кто погулять и т. д. и т. п. И вот наступает мой "настоящий день" - мое время. Я могу читать и наслаждаться художественно разбросанными словами на страницах книг или на мониторе компьютера. Книги, книги, книги... Уже и не помню, сколько я их прочитала за эти долгие годы домохозяйствования. Некоторые словно семечки (полузгал - забыл). Некоторые не забываются, заставляют возвращаться, страдать, думать, возмущаться, раздражаться и размышлять (последние самые "страшные").
       Вот такой ужасно "страшной" и оказалась книга русско-канадского писателя Бориса Кригера "Кухонная философия". Книга ни о чем и обо всем. Медленно сгорающий бикфордов шнур.
       Я совершила нелепую ошибку, нарушила порядок вещей. Никогда еще не делала подобного. Сначала в Сети споткнулась о статью (рецензия на книгу Бориса Кригера) Натальи Стеркиной ""Маськин" и "Кухонная философия" - трактаты о "правильном жизнепроведении"". Подумала: "У-у-у!" Скажу вам, чтение этой статьи - очень сложное занятие для мозга женщины. "Но это проблема писателя Кригера!" - подумала я. Современный читатель не потянет подобной сложности. Увы, мы обленились, теперь у нас в бестселлерах детективы, любовные романы, боевики и другие однодневки. Не будет никто читать эту книгу после подобной статьи! Она не призывает к чтению. Отталкивает. Нет, я не о смысловой нагрузке статьи. Возможно, она самая умная среди себе подобных. Но первый же термин в статье - "калокагатия" - здорово напугал меня как читателя: "О, вдруг я книгу не пойму, если она такая же сложная, как и статья".
       Дама я упрямая, нашла-таки в Сети книгу Бориса Кригера "Кухонная философия. Трактат о правильном жизнепроведении". Скачала. Села читать. И на первых же страницах столкнулась с явно провокационными строками автора: "Примите мои мысли как некоторую данность, если пожелаете; если не пожелаете, забудьте о моем существовании, как не знали о нем до того, как открыли эту книгу". "Не сомневайтесь! - мысленно ответила я писателю. - Мы так и сделаем!"
       Итак, начнем...
       Буду откровенной, сначала меня привлекло название книги: "Кухонная философия. Трактат о правильном жизнепроведении". Что ни говори, встречаем по одежке (если за одежку принимать название произведения). Кухня для меня в настоящее время - вершина актуальности и моей творческой самореализации. Кухня - моя книга. Да еще сдобренная правилами жизнепроведения. Будем считать, что это специи или модные нынче афродизиаки. Во время ежедневной готовки и возникают одни те же вопросы: "А правильно ли я живу? На это ли я должна тратить свою жизнь? Нужно ли мне все это? Неужели вся моя жизнь пройдет у плиты?" Вот такая моя кухонная философия. Определенно, книга для меня.
       Некоторые могут посмеяться. Да, кухонная философия. Поэтому название книги мне очень понравилось. Фактически вся наша жизнь, вернее, почти все ее сферы - это кухня. Политика - кухня, отношения - кухня, управление государством - тоже кухня...
       Уверяю вас, Ленин был стократ прав, полагая, что любая кухарка может управлять государством. Только можно поспорить с утверждением "любая". Можно слегка изменить эту фразу: "Талантливая кухарка может успешно управлять государством". Во время готовки блюд открываются все способности, второе дыхание и душа человека. Так почему же в кухне не может быть философии? Там ей и место. Законное.
       Немного отвлеклась. Продолжим размышления о книге. Борис Кригер уловил мое нынешнее настроение: "Факт неминуемой смерти вообще просто выводит нас из себя". Я только вчера подумала об этом. Жизнь - наша родительница и наша разрушительница; оказалось, автор об этом давно уже написал: "Жизнь на Земле не прерывалась ни на мгновение с момента ее появления, поскольку жизнь постоянно порождала новые живые объекты, разрушая старые".
       Сама же книга сумела немного притупить мой панический страх перед смертью: "Как же отучиться преследовать результат? Как же научиться ценить эпизоды жизни? Не гнать время вперед, радуясь сгорающей жизни, а ценить если не каждое мгновение, то хотя бы каждый час или, по крайней мере, каждый день?"
       В книге Кригера нашла единый ответ на многие вопросы, которые интересовали меня и моих знакомых. "Кролик не побежит" - вот это был для меня ответ. Также сумела извлечь некоторые бесспорные утверждения, которые могли бы быть жизненными правилами: "Доехать нельзя, но ехать можно". Уверяю вас, они совсем не пессимистичные, они реальные. Прочтите книгу. Подобных правильных выражений там предостаточно. Запомнить их легко. Попробуйте использовать их на практике: эффект психологической разгрузки вам обеспечен.
       Виртуозно используя слова, Борис Кригер научно обосновал концептуальное значение самых вечнопроизносимых (обычных) человеческих фраз: "Пропади все пропадом!" и "Ладно, хрен с ним, пущай будет...", объяснил их закономерную логику существования. Теперь их можно произносить с глубоким смыслом, талантливо и артистично.
       Для меня Кригер раскрыл загадку вечных ценностей: "От чтения классиков всегда становится спокойно. С чем это связано? Особенно русских: Чехов, Толстой, Достоевский, да и Гоголь. Особенно каких-нибудь записок, писем, дневников. Кажется, пообщался с умным человеком. И не было ему надобности показушничать, умничать, красоваться". Вот и мне очень нравятся аксаковские "Детские годы Багрова-внука". Впервые прочитала сто лет назад, перечитываю чуть ли не ежегодно. Теперь понимаю, что именно привлекает меня в этой книге. Подробное чтение. Глубокое изложение.
       В моей стране ничего так и не изменилось со времен распада Советского Союза. Все тот же СССР, только его искаженная копия и еще более ужесточенная власть. Можно уехать, как многие. Но не хочется покидать свой дом. Вот и нашла в книге причину, почему я остаюсь на Родине: "Я свободный человек в свободной стране, за страх ли, за совесть ли организующий все вокруг себя во имя взаимного блага. Всё это очевидно, и нет причин лишать себя простого человеческого счастья быть дома и иметь покой души".
       Раздел книги, посвященный политике, просто аккуратно обойду из-за инстинкта самосохранения. Хотя нет, скажу пару фраз словами автора:
       "Как всегда, интересы простых жителей становятся заложниками интересов политических фигур.
       Я не говорю, что это хорошо. Я говорю, что так устроен мир, и все, кто им движет, - профессиональные сволочи, отличающиеся тем, что одни сволочи захватили власть давно и у них нет надобности пробивать себе дорогу терактами, их все устраивает, а другие - новые сволочи, которые хотят свою часть пирога или целый пирог сразу..." С удовольствием сообщаю, что я этого не говорила. Пригвоздить меня за эти слова нельзя. Это сказал Борис Кригер. Но думать подобным образом мне не может запретить никто.
       Термины "антисемитизм" и "сионизм" мне знакомы. Но я никогда их не использую, потому что часто их путаю. Поэтому при разговорах произношу заученные фразы: "А за что вы не любите евреев?" или "У меня был шеф еврей. Я у него многому научилась. Поэтому евреев я лично уважаю". Вот так вот.
       Хотя я мусульманка, но "пространной цитате из американского комедианта Дэнниса Миллера" совсем не обиделась, - в каждой шутке есть доля шутки. И правды кусочек. Размышлений писателя об исламе тоже не стану затрагивать. Скажу просто, в общем, о религии: верю в единое начало Бога. Всё.
       Вообще книга Бориса Кригера оказалось очень интересной и увлекательной, немного хитроватой. Читаю ее и думаю: и что так испугалась? Книга не такая уж сложная и читается легко, местами вызывает улыбку. Ан нет, она все же напичкана философскими размышлениями: "...в чем смысл постоянного определения себя и природы? Может, это ощущение себя как бы все время со стороны и есть доказательство моей принадлежности ко всему окружающему. Глядя со стороны, хочется меньше противопоставлять себя природе. Гармония наступает тогда, когда часть не конфликтует с целым. Говоря: "Природа хочет от меня того или сего", я заблуждаюсь. Я сам и есть неотъемлемая, пусть и ничтожная часть этого мироздания".
       Странно, почему-то эти размышления не перегружают непонятными умностями, все доступно и ясно. Не напрягаюсь, как когда-то при чтении Ницше. Может, Кригер обнаружил новый стиль выражения в философии - доступный? Возможно, это народная философия.
       Так что неправ автор, утверждая: "Философская литература настолько зарекомендовала себя как "заумное чтение" - и по стилю, и по содержанию, - что практически невозможно ожидать какого бы то ни было интереса к новому философскому труду, даже если он касается самых что ни на есть животрепещущих для каждого мыслящего живого существа вопросов: жизни и смерти, бренности существования и его смысла". Его философские эссе мне очень понравились. Даже не так. Они для меня очень злободневны и интересны.
       Всегда удивлялась разбросанности собственных мыслей. У автора этот разброс еще шире. Читаешь его, и такое чувство, что твои мысли словно на американских горках. Сначала мысли о высоком - о любви, политике, вечности и свободе - бросают тебя ввысь. Потом вдруг раз - обычные земные явления: "Свет" и "Тьма". Когда читала о полезности смотрения на огонь и целебности данного действия, вспомнила прошедшую зиму. Кто бы мог подумать, что этой зимой в знойной Центральной Азии я мечтала о камине и печке? Мороз и холод разрушили многое. Прежде всего веру в людей и честное слово. Детский страх перед темнотой тоже имеется в наличии, и, умирая от страха, все равно иду в темноте. И слепоты боюсь, хотя, думаю, слепота душевная еще страшнее. Вот и все, пожалуй, о свете и темноте.
       Нашла в книге много размышлений, которые не совпадают с нашими, азиатскими. Почти антиазиатские мысли. Но от этого они еще более интересные и привлекательные для меня. Полностью согласна с Борисом Кригером, что самоуправление - самый эффективный метод хозяйствования. На Западе. Но не у нас. В Азии, в стороне света, где чувство коллективизма (хотите - даже стадности) превыше всего, самоуправление неприемлемо. Здесь в управлении сохранились и еще долго будут господствовать авторитарно-феодальные взаимоотношения. Как говаривал мой европейский друг: "Это надолго, если не навсегда". Также и "страсть к окружению себя прекрасным" у нас выражена ярче и в более выразительной форме. Золотые зубы, много блеска, пестрая одежда - всё это мы. Золото, роскошь, блеск - вот что для нас прекрасно (это не гордость, не радость, а просто констатация факта). Очень интересный пример Кригера (который точно уловил настоящее и будущее наших - азиатской и западной - цивилизаций): "Было два острова в океане. На одном жило дикое племя, на другом - цивилизованное. Однажды оба племени заметили, что на небе появилась очень яркая звезда. Дикое племя решило, что Боги подарили им новую звезду за то, что они были хорошими. Это произвело на них такое впечатление, что они и вправду практически перестали убивать друг друга и занялись поэзией. Короче, стали удивительно милым и образованным в поэтическом плане населением. А второе, цивилизованное, племя сразу рассчитало, что это не звезда, а огромный метеорит, который летит на Землю и упадет прямо на их остров. Племя стало строить корабли, отплыло от острова в океан, но пришла буря, и все племя потонуло. А метеорит пролетел мимо Земли и никого не поранил..." Мне кажется, дикое племя - это Запад, а цивилизованное - Азия, которая горделиво восхищается своими древними мыслителями и научными открытиями, но в настоящее время медленно идет ко дну. Погибает. Азию уничтожат исламский фундаментализм и терроризм.
       Читала книгу и была уверена, что ее написал такой же человек, как и я: неудовлетворенный, полный страхов, сомневающийся. Так нет, эта иллюзия исчезла, когда наткнулась на утверждения о том, что он, Борис Кригер, может написать стихи на древнегреческом! Хорошо, буду откровенной: окончательно иллюзия исчезла, только когда закончила читать диалог Кригера-чужеземца с самим Сократом (!). Пыталась составить нечто подобное - не получилось. Не хватило энергии (ЅҐґаЁЅЉЂ - "энергейя", - уверенно произношу я, ибо думаю, что Кригер, в отличие от Сократа, поймет это новое слово). Оказалось, что я слаба (ќааицдNoб - арростос).
       Теперь о Карле Марксе. Ясное дело, что труды Маркса лучше усвоили капиталисты. В отличие от коммунистов, они все его теории успешно осуществили на практике. Но Маркса можно было бы уважать даже только за использование в своих научных трудах термина "метаморфоза".
       Очень интересно Кригер объясняет сущность каждой страны: Германии, России, Англии, Франции, Америки... Потом Китай, Индия... Очень захотелось, чтоб он так же у нас все расставил по полочкам, все показал, объяснил... Словом, рассказал нам о нас.
       Борис Кригер перечислил все человеческие проблемы:
       "1. Умирать не хочется.
       2. Жить страшно.
       3. Чувствуем себя неважно.
       4. Принципиально скучно и неохота работать.
       5. Ничего стоящего в жизни не достигли.
       6. Денег не хватает! Всегда не хватает денег!
       7. Мир устроен несправедливо, жалко всех.
       8. В мире все сволочи. Всех бы к стенке.
       9. Ну, остальное по мелочам, у кого что - у кого личная жизнь никудышная, у кого с соседом плохие отношения".
       Но он ошибся. Это не индивидуальные проблемы каждого. Это проблема, как нынче модно выражаться, глобальная. Не могу представить человека, у которого хоть раз в жизни не возникали эти проблемы. Если не возникали, то это не человек, а растение. Решение этих проблем возможно. Но я не скажу, как их решить. Пусть каждый сам решит свои проблемы, прочитав книгу. Они, эти решения, разбросаны по всему тексту.
       Вы знаете, оказалось, что я живу почти в электронном государстве, которое описал Борис Кригер в своей книге. Нигде не работаю. Готовлю еду из натуральных продуктов, не использую полуфабрикаты. Изучаю языки и различные компьютерные заморочки. Но если бы меня спросили: "Ну, как жизнь?" - я бы ответила: "Да идите вы со своим электронным государством куда подальше! Дайте мне жизнь такую, как в Америке или хотя бы как в Германии".
       Продолжая размышления о компьютерном государстве, не разделяю мыслей автора: "На этом примере я бы хотел закончить свое повествование об электронном государстве. Я думаю, что так или иначе общество придет к тем же выводам, что и я, потому что они становятся все более и более очевидными, и произведет необходимые реформы, которые позволят пользоваться в полной мере величайшим достижением человечества - компьютерами, ибо их истинный потенциал мы только начинаем осознавать". Даже не буду приводить в пример мою страну. Возьмем, к примеру, Россию (для нас Россия сейчас - тот же Запад). Так вот, не могу представить себе Россию в качестве электронного государства в ближайшее сто лет. Нереально. Но если это произойдет раньше, буду искренне рада.
       Читая строки об организации собственного бизнеса Бориса Кригера, подумала: "Боже мой, это даже не другая страна, эта другая планета!" Вот уже который день пытаюсь представить нечто подобное у нас. Увы, тут воображение меня подводит, хотя некоторые утверждают, что оно у меня богатое и необузданное. Пессимист - тоже не я. Вот реалист - это я.
       Даже не могу определить жанр произведения Бориса Кригера. По стилю оно определенно похоже на дневниковые записи. Но необычный или совсем непривычный дневник. Дневник мыслей. Кажется, автор пожелал оставить на память хронику собственных размышлений. Он все записал и закрыл дневник. И возвращаться к нему не намерен. Спросите почему? Да потому, что там есть всё: радостное и печальное, трогательное и жестокое, душевное и не совсем. Очень волнительное чтение. Это похоже на то, как некогда блестящая и красивая, но ныне стареющая актриса не смотрит старые фильмы со своим участием. Смотреть больно. Вывод - это не книга. Это дневник мыслей и размышлений, переживаний и тревог.
       Как наивно я клюнула на название "Кухонная философия", как умело автор заманил и включил меня в водоворот своих непростых размышлений! Ох как лукавит Борис Кригер, утверждая: "Я все же, наверное, сторонник литературы ни для кого". Так ли это? В книге нашла все то, о чем избегала думать, что может расстроить, вывести из состояния "меня это особо не касается". Избегала вроде всегда успешно. Вот те на, а в этот раз попалась.
       "...По заявлению Талейрана, "язык дан человеку для того, чтобы скрывать свои мысли", и действительно, далеко не всегда человек искренне пытается отразить свой мыслительный образ". Некоторые строки - просто обнаженные мысли. Размышления в стиле "ню".
       Нет, это не проблема Кригера. Это моя проблема. Как он узнал мои мысли? Тайные, между прочим. Он с Запада, я из Азии. Он мужчина, я женщина. Он живет в лесу, в глуши, я живу в городе, среди толпы. Он бизнесмен, я кухарка. Он сочинитель, я наоборот.
       Читая книгу, постоянно мысленно вскрикивала: "Где, когда и в какой жизни я рассказала обо всем этом Борису Кригеру?" Это мои слова, точно отсканированные! Плагиат, да и только. Хорошо, предположим, они его собственные, но откуда стопроцентное попадание в "яблочко"? Словно он разорвал мой мозг и там основательно рылся, пока не докопался до этих размышлений. Вошел, нашел и нагло забрал. Затем спокойно воспроизвел в своей "Кухонной философии". Может, он еще и заправский кулинар, как и я?
       Самое главное - книга заставляет думать (полагаю, очень неудобное чтение для некоторых). Вот сижу у себя на кухне после долгого утомительного дня, смотрю на носик чайника, потом открываю крышку и тщательно рассматриваю его дно, размышляя об эволюционировании Вселенной. Потом иду и просто завариваю крепкий чай. Спасибо Кригеру за то, что его "Кухонная философия" не позволила мне задубеть среди моих ложек и кастрюль и замаслить собственные мысли. Вот такие вот пироги!
      
      

    Нина Чемезова

      

    Чтобы было тепло и уютно

      
       Я не знаю, как в Канаде, а у нас, в России, следы индустриального общества виднеются еще на многих тротуарах, стенах и в головах. Человек и машина шагают рука об руку или нога об ногу, это уж кому как повезет. Причем на удивление часто первой таки вышагивает машина, прокладывая и определяя маршрут дальнейшей прогулки, подчиняя своими новейшими функциями и технологиями потребности человека, заставляя его желать того, чего бы он вполне мог и не желать, даруя неземные блага взамен земных. Дикое, необузданное животное эго, сызмальства окруженное телевизорами, пылесосами, миксерами, трамваями и микропроцессорами, постепенно трансформируется в человекоробота, который не может помыслить свою слуховую систему без плеера, зрительную - без монитора, сенсорную - без клавиатуры. Люди хотят, чтобы им было тепло и уютно: они мастерски водят автомобили, легко управляются с установкой Windows и даже Linux, обзаводятся водонагревателями и газонокосилками, но то, что действительно может им помочь поудобнее устроиться на диване нашего бренного мира, они нарочито игнорируют, высмеивают и прячут по чердакам и подвалам. Как ни пафосно это прозвучит, я говорю о философии. Но ведь философия совсем не так убога и нефункциональна, каковой она кажется на первый взгляд! Она, например, представляется мне намного более простой в устройстве, чем та же соковыжималка. Она не просто практична, она, если использовать формулу великого ученого Тарского, метапрактична. Многие ли услышат меня, если я пройдусь с таким заявлением, допустим, по коридорам политехнического института? Нет, не многие. Потому что те, кто нашел в каком-нибудь заброшенном подвале или на запылившемся чердаке то, о чем я пытаюсь написать, обычно не ставит своей целью поделится этим с другими.
       Борис Кригер не такой. Он искренне на первой же странице признается в своем мнимом дилетантстве ("Это просто мои мысли - ничего более") и тем самым будто бы оберегает читателя от излишней мыслительной активности ("Примите мои мысли как некоторую данность, если пожелаете; если не пожелаете, забудьте о моем существовании, как не знали о нем до того, как открыли эту книгу").
       Но, несмотря на то что писатель всячески отнекивается от своей вселенской миссии приобщения человечества к размышлениям о смысле сущего, то ли действительно ничего не подозревая, то ли лукавя, своим заявлением о личном характере написанного ниже уже привлекает на свою сторону огромное количество тех читателей, которые, возможно, и далеки от вопросов без однозначных ответов, но с удовольствием взглянут на пытающегося на них ответить сквозь замочную скважину размером в 32 небольших эссе. А между тем "если ты долго смотришь в бездну, то бездна тоже смотрит в тебя", и уже за одно то, что книгу, в названии которой встречается слово "философия", вполне вероятно, прочтет когда-нибудь мое бывшее непосредственное руководство, должно быть благодарно ему человечество, ну или хотя бы мы с вами.
       Что же найдем мы в книге, кроме предостерегающего предисловия? Можно найти, например, свидетельства культурной традиции, к которой принадлежит автор строк. Так, глава "Прощение как средство достижения свободы" явно отсылает нас к традиции восточно-христианской, в которой, как нам всем хорошо известно, одними из самых почитаемых святых являются Борис и Глеб. Они известны не только тем, что приняли мученическую смерть от своего брата (в те времена это было делом обычным), но и тем, что сознательно выбрали смерть вместо мести, прервали цепочку мщений и тем самым дали миру надежду существовать не на истине постоянной борьбы, а на истине подставляемой левой щеки. Знал ли наш Борис, раскапывая огород накопившегося житейского опыта, что наткнется в нем на приоткрытый сундук коллективного бессознательного? В любом случае, так ли уж это важно?
       Много важнее, что в современной литературе, да чего там - в современном мире, по совести сказать, весьма беспокойном и неврастеничном, еще можно встретить мысль не только редкоземельную, мало тиражируемую, но и благостную. Но если, друзья мои, вы вздумали ухватиться за мысль Кригера, торопитесь! Потому что она не стоит на месте, вот Кригер здесь, а вот он уже собрался покорять галактику: "Кто поспорит со мной, что в лунную ночь я, подпрыгнув на месте, не начинаю полет на Луну?" Хотя это всего лишь к слову о Добре и Зле и возможном методе их постижения, ничего вселенского. Вот, к примеру, еще несколько цитат для заинтригованных: "Но как отличить муки совести как истинное сравнение со своим моральным законом от страха перед наказанием тем, что сильнее нас и имеет иной моральный закон, чем внутри нас (общество, Бог)? Может ли внутри нас быть иной моральный закон, чем внутри Бога?"; "Что же касается звездного неба над головами, почему же Кант провел такую параллель? Что он имел в виду? Неизменность, фундаментальность, даже "вечность" звезд? Эстетику (красоту) блеклых точечек на черном фоне? Иллюзорность звездного света, отмечающего места на небе, где в данный момент, пока этот свет до нас долетел, давно уже нет сместившихся источников этого света?" Ответ куда как проще вопросов: "Итак, выходит, мораль ценит не факт существования морального закона внутри, пусть хорошего, а факт поиска и нахождения нового морального закона. То есть наиболее ценно не само добро или отсутствие зла, а процесс поиска".
       Я вроде бы должна играть роль строгого беспристрастного критика, но чувствую, как поневоле превращаюсь в заинтригованного, хлопающего глазами читателя. Но что же я могу поделать, если мне действительно интересно призадуматься вместе с автором? Действительно, как найти ту золотую середину, которая поможет нам отделить унаследованное от приобретенного, внушенное обществом от заложенного природой, обусловленное инстинктом от будто бы обусловленного нашими размышлениями?
       Социальные потребности надстраиваются над биологическими. Духовные потребности надстраиваются над социальными. Все они тесно переплетены друг с другом, и преобладание нижестоящей обусловливает развитие вышестоящей. Мне хочется верить в существование внутреннего закона, хотя бы и обусловленного замыслом биоты и инстинктивными программами. Мне радостно чувствовать внутреннее моральное удовлетворение от совершаемых действий независимо от того, была ли мне внушена обществом идея о том, что я почувствую это удовлетворение, когда последую нормам, предписанным моралью, или же я почувствую его по таинственному закону природы, соединяющему людей друг с другом посредством эмпатии и стадного инстинкта.
       Так или иначе, я лишь одна из звезд на небе. Мне остается только удивляться самой себе и... новому блюду Кригера, на этот раз о любви. Чего мы только не найдем в этом блюде: и аки чили жгучую гете-ницшеанскую философию жизни ("Итак, живая материя, отказавшаяся от привязки к материальной, конкретной основе конкретных, определенных атомов, является субстанцией, принципиально стоящей на более высоком уровне прогресса эволюции Вселенной"), и сладковатые августиноблаженно-паскалевские заверения о том, что человек - микрокосм, и третьего не дано ("Создав человека, Вселенная, по сути, создала новую вселенную, которая только начинает зарождаться"), и довольно приятного на вкус, но трудно пережевываемого Парменида на богословский манер ("Если "вселенной" обозначать все существующее, могущее существовать и не могущее существовать - другой вселенной быть не может, и это определение как раз и может быть легко перенесено на Бога. Поскольку, как не может ничего находиться за пределами всего, включающего и это ничто, так и не может быть уголка Вселенной, не входящей в состав Бога, поскольку, по определению Бога, он должен включать в себя все. Не может быть и части Бога вне Вселенной, поскольку если Вселенная включает все, то она не может не включать чего-то еще"), и чуть ли ни киберпанковские мотивы: "Так что же, Бог есть огромное, бесконечное множество единичек и ноликов?" Опять же не обошлось без сытного, питательного, а главное, убедительного дарвинизма, да не просто дарвинизма, а дарвинизма возвышенного, овеянного дифирамбами логических умозаключений, как он (дарвинизм) любит: "Итак, почему же Вселенная эволюционирует в направлении любви? Потому, что, по нашему определению любви как искреннего интереса и осознанного отражения какого-либо объекта в себе, мы с нашими новоявленными компьютерами и являемся наивысшим нам известным субъектом во Вселенной, отражающим в себе саму эту Вселенную и испытывающим к ней неподдельный интерес".
       Ничего себе загнул? То-то! И все это сложнейшее космологическое построение неведомым мне образом умещается всего на каких-то двух страничках, а главное, по какому поводу? По поводу любви.
       Дальше - больше. Вот, к примеру, глава "Иллюзия покоя и умиротворенности". Вполне себе обстоятельное описание утопического средневеково-аграрного хронотопа, исполненное в форме сочинения "Что я прочитал за лето". Помните, мной было упомянуто о не стоящей на месте, но, возможно, оттого и столь стоящей кригеровской мысли? В этой главе она как будто бы ищет отдохновения. Представляет себя не на бурляще-кипящей кухне, даже в самые тихие вечера посвистывающей чайником, а на том огороде "покоя и умиротворения", с которого на эту кухню поступают плоды.
       Но автор - раб своего кулинарного таланта. В душном, наполненном парами постмодернистского бульончика помещении ему все кажется (или не кажется? это уж вам решать), что оставь он овощи в своей первозданной непокорности лежать на столе, не приложив к этому своих усилий, - мир перестанет ему подчиняться и ускользнет в открытую, конечно же, на звездное небо, форточку. При этом Борис прекрасно чувствует эту "кажимость" происходящего, и в этом его преимущество. Поэтому он так спокоен и обстоятелен, поэтому он многое понял. Например, почему ему нравится "Остров Сахалин" Чехова. И вовсе не потому, что Чехов - великий писатель, а потому, что "это средство от страха в некоторой мере. Если люди на каторге кое-как живут всю жизнь, и ничего, это их жизнь. И она "нормальная", кажется нормальной... Ну чего еще бояться?" А бояться есть чего: "Мало того, что мы вынуждены все время пожирать кого-то, чтобы оставаться жить, так мы еще все время должны это делать в страхе - в страхе, выпестованном в нас мириадами поколений естественного отбора".
       В этой главе еще написано про любовь (куда ж без нее?), про монголов (чем не люди?) и про "упрямых букашек-муравьишек" (решила увековечить их в своей статье, больно уж название понравилось). В общем-то, прав поэт: "Я не настолько нищий, чтобы всегда быть самим собой, и меня непременно повсюду целое множество". Это я к тому, что удобного ракурса, чтобы как следует вам предложенное оценить, вы все равно не найдете, пройдитесь-ка лучше вокруг да около, сидячий образ мысли вреден вашему душевному здоровью. Хотя мне лично временами чудилось, что удалось наконец-то отыскать заветный password к замысловатой языковой игре нашего героя. Кто не чужд ворошения огромного количества книжных страниц какого-нибудь увесистого романа, поймет меня: ты перелистываешь их день ото дня, не зная сна и отдыха, в надежде постичь дао, но только все больше убеждаешься в абсолютной своей беспомощности связать с собственной реальностью кем-то кропотливо написанное, и вдруг (позволю себе затертую метафору, ибо ничего лучшего на язык не подворачивается) замираешь как громом пораженный и начинаешь придурковато поддакивать самому себе.
       Таково действие фраз-паролей, которые приоткрывают нам тайный смысл цели написания того или иного опуса. Например, в моем любимом произведении Моэма "Острие бритвы" шестикрылый серафим отверз вещие зеницы при помощи фразы о том, что главный герой ведет себя так, как он себя ведет (если кто не читал, вкратце обрисую: юноша из хорошей семьи увлекся философско-богословскими трактатами, потом махнул в Индию, а после и вовсе заделался автомехаником), из любви к Богу, в которого не верит. Так вот, в книге Кригера меня потрясло следующее: "Ненасытное желание жизни - и тут пожить, и там посидеть на бережку, и здесь не пропустить рассвет, закат или что еще угодно, но в то же время отстраненность и постоянное чувство нереальности места, времени и действия". Не этим ли объясняется происходящее? Автор как будто пытается всеми известными ему способами почувствовать то, что удалось почувствовать однажды мальчику из известной повести Брэдбери: почувствовать себя живым. Вот он провозглашает принцип торжества жизни на нашей планете, вот он кается нам во всепоглощающем жизнелюбии, вот он говорит одновременно на все темы сразу, как будто бы стараясь доказать то ли нам, то ли самому себе, что не упустит ни малейшей возможности познать чудо жизни, соприкоснуться с ним.
       Но чудо жизни оттого и остается чудом, что "в руки оно не дается, меж пальцев вьется и исчезает". А вместо него - чувство нереальности, иллюзорности, неполноценности, бессмысленности поисков законченных смыслов. Между прочим, на главе, из которой я позволила себе процитировать взволновавшую меня фразу, заканчиваются сокровенные рассуждения Кригера о себе. Далее он пишет о политике, об обществе, о других философах, но почему-то через рефлексию автора этих разнообразнейших феноменов уже не углядеть того Бориса, который каждую свободную минуту стремится подпрыгнуть до Луны.
       Впрочем, это только мое мнение, у вас наверняка сложится свое, не расстраивайтесь раньше времени. Но если еще не все из вас созрели для самостоятельного чтения, поделюсь с вами еще некоторыми впечатлениями. Например, рассею миф о том, что Борис Кригер - мой великий гуру и я слепо поклоняюсь его таланту, находя изысканные метафоры для выражения моего к нему отношения. Некоторые главы я со всей ответственностью признаю откровенно занудными и заслуживающими тщательнейшего редактирования. Например, глава про терроризм, в которой в тоне памфлета повествуется о каких-то непонятных мне палестинцах-евреененавистниках. Я полностью признаю свою личную безграмотность в вопросах мировой политики, но до этой главы мне казалось, что Кригер способен о непонятном рассказать доступно и весело, а здесь то ли тема слишком злободневная, то ли во время написания у автора было скверное настроение, доступность получилась какой-то слишком упрощенной, а веселье злорадным. Все-таки иногда лучше не касаться тем, которые дурно пахнут.
       Или вот глава с лаконичным названием "Свет". "Свет. Свет как мир. Для меня это что-то круглое, наверное, из-за сходства с глобусом. Определяющее, скорее, Землю, чем всю Вселенную.<...> Свет уютный, свет от фонарей, когда кажется, что кусочек дня забыт посреди ночи... Свет от фонаря в городе, в котором я родился, на улице под моим окном. Свет звезд. Призрачный, с трудом проступающий. У меня всегда вызывал чувство моей обидной непричастности. С другой стороны, от света звезды есть чувство, что вот же есть миры, куда можно было бы надежно укрыться от людей. Люди жгут и ненавидят, и мне все время хочется от них скрыться, хотя и без них не могу. <...> Свет свечи. Или сначала светильника. Бабушкин светильник, мраморная сова, стоявшая на окне. Я проснулся поздней бархатной, тяжело-бархатной ночью. Горел этот светильник. Глаза совы были красными. < ...> Вот и, пожалуй, все о свете". Я прекрасно понимаю, что цепочка ассоциаций является художественным приемом, через который автор освещает нам тайники своего подсознания. Но, право слово, немного устаревшая игра, человек с такой фантазией мог бы поэкспериментировать над тропами (в литературоведческом смысле) и поинтереснее.
       В жизни Кригера общества, пожалуй, предостаточно. Именно из-за этого временами нападают на него тоска и уныние. "Общество есть не более чем среда. Как почва для цветка или даже навоз для растения. Растение не может процветать без почвы и навоза, но это вовсе не значит, что на день рождения нам следует дарить свежий навоз, а не свежесрезанные розы. Более того, положи слишком много навоза - и растение зачахнет... Так же и общество - оно нужно как среда, не более того. Недаром Сенека боялся запачкаться в толпе... Толпа обязательно пачкает, а общество обязательно ранит, если его, этого общества, в жизни индивидуума слишком уж много".
       Как хорошо, что в век высоких технологий мы имеем возможность читать книги в электронном варианте! Потому что иначе некоторые страницы ценного художественного произведения были бы обезображены разводами моих горьких слез. Но как же мне не плакать? Вы только взгляните: "Мне тошно есть, когда голодают эти несчастные африканцы, а я все ем, ем, ем. И не пошлю, вот ведь, им, голодным, этот кусок баранины с соусом, который уже в горло не лезет, а все равно не пошлю. И не усыновлю небольшую деревеньку в Судане". "Дети мрут, дети голодают", а Кригер как ни в чем не бывало продолжает свои абстрактные философствования: "Как проявляет себя Вселенная в рюмке коньяка?" Но, может быть, потому и продолжает, потому что не осталось сил действовать в мире непридуманном, точнее, придуманном не нами?
       Совесть как будто бы выступает связующим звеном между этими двумя мирами, и чем больше в нас совести, тем сильнее эта связь, а по закону противодействия мы пытаемся разорвать ее (действительно, есть ли достоинства в муках совести, кроме духовного очищения?), самоотверженно пускаемся в далекие плавания мыслительных конструкций, исследуя все новые и новые берега, и вдруг... наталкиваемся на тот же самый причал, от которого отплыли! Не всегда кругосветные путешествия доставляют нам радостное удовлетворение. "Все культурненько и скучно". Ничего нового под луной! А до самой луны, повторюсь, допрыгнуть сложновато. Однако же спустя пару-тройку глав, после довольно объективного, а потому безрадостного описания окружающего нас распутного и агрессивного мирка, активно используя данные статистики, Кригер (все-таки какой молодец!) делает вполне субъективный, но зато обнадеживающий читателя вывод: "Выход же состоит в воспитании умеренности, способности отличать добро от зла и спокойного отношения к несовершенствам окружающего мира. <...> Извольте же выслушать мою утопию, которая, мне кажется, позволит, некоторым образом, помечтать в положительном ключе". Беру чай и любимое пирожное. Сажусь у камина. Внемлю. Позволю себе ознакомить вас с некоторыми понравившимися мне отрывками, комментировать которые не могу - рот занят: "Кстати, недавно в журнале Discover писали, что ученые научились растить мясо. < ...> Итак, могут ученые растить говядину, научатся растить и нас. <...> Как же насчет дурных намерений и наклонностей? Убийцы, маньяки, политики - как же они обойдутся без причинения мучений окружающим? Дело в том, что мучить людей нового типа будет совсем неинтересно. Помучил, убил, а он на следующий день как новенький, ничего не помнит, да и пока его мучаешь, о пощаде не просит, а цианистого калия заглотит, чтобы поскорее завтра настало. Убивать сразу расхочется..."
       Или вот, заключение очень меня позабавило: "Итак, имея в кармане энергию Солнца, автоматизировав большую часть работ, а оставшуюся часть отменив за ненадобностью (поскольку большинство продуктов станут виртуальными), человечество войдет в свой золотой век, в котором, чтобы людям не было скучно, их с детства будут приучать заниматься каким-нибудь приятным занятием, например писательством и философствованием, изобразительным искусством или стихосложением, которым они и смогут заниматься всю оставшуюся вечность".
       Читаю все это и думаю: все-таки приятно помечтать о том, что светлое будущее далече, и мозги у нас, хотя и не напичканы микрочипами, хотя и корявенькие, но свои. А вот представить себе общество поэтов-философов довольно интересно. Куда могут завести человечество совместные мыслительные усилия? Или не совместные? Нельзя же исключать, что философы, по природе своей существа, стремящиеся к индивидуализму, немедленно разделятся на множество микроскопических направлений. Одни любят таких роботов, другие сяких, третьи вообще стародумы: ратуют за пешие прогулки и домашних животных.
       Приятно отметить, что, несмотря на тяготы жизни, отношение к ним у Кригера легкое и радостное, и этой радостью он спешит поделиться с нами: "Четыре года назад моя компания, которой я руковожу вот уже десять лет, стала предоставлять учебные программы, которые готовят выпускников университетов к работе по конкретным специальностям в фармацевтической промышленности и клинических исследованиях. Все началось с небольших классов в Торонто. Однако мы перевели обучение полностью на Интернет и теперь на этих курсах обучается более тысячи человек в год по всему земному шару. Большая часть обучения автоматизирована, притом, что двое опытных инструкторов должны отвечать только на нестандартные вопросы студентов. Стоимость системы упала в десятки раз, при этом эффективность как обучения, так и самого бизнеса значительно возросла". Сразу видно, что Борис не профессиональный философ: профессиональные философы никогда сами не реализуют свои утопические мечтания, видимо, в надежде на будущих благодарных потомков. Даже Маркс.
       На этом мою совершенно непоследовательную, местами экзальтированную, местами грешащую против законов формальной логики, местами по-детски наивную, совершенно непрофессиональную статью можно было бы закончить. Пирожное съедено, чаек подостыл, рецензируемая книжка дочитана (чем закончилось - не скажу, сами догадайтесь, а еще лучше - проверьте опытным путем). Но я таки позволю себе небольшое заключение.
       Лично мне книга очень понравилась. "Кухонная философия" - книга простая, но не тривиальная. Трактат разделен на маленькие главки, прямо как тургеневские "стихотворения в прозе", их не утомительно читать, в них много шуток и занятных мыслей. Те, кто любит смотреть на звезды и в неумеренных количествах баловаться мыльными пузырями, прочитав эту книгу, с удивлением обнаружат, что асфальт, с его бесконечными лужами и выбоинами, тоже вполне прекрасен. Те, кто любит смотреть новости и вешать на стенку портреты президента или убитых царей (почему-то в последнее время это стало модно), тоже найдут в "Кухонной философии" блюда по вкусу или не по вкусу - главное, что обязательно найдут.
       А спрашивать, о чем книги Кригера, это все равно что задавать вопросы из серии "в чем смысл жизни?" и "сколько ангелов может поместиться на острие иголки?". Не слишком витиеватый намек? Что ж, тогда в добрый путь.

    "Тысяча жизней"

      
      

    Татьяна Рядчикова

      

    Апология Кригера

      

    Самороман "Тысяча жизней": иллюзия реальности или реальность иллюзии?

      
      
       О, вещая душа моя!
       О, сердце, полное тревоги,
       О, как ты бьешься на пороге
       Как бы двойного бытия!

    Ф. Тютчев

      
       Знакомство с творчеством Бориса Кригера надо обязательно начинать с прочтения саморомана "Тысяча жизней" - тогда вы ближе познакомитесь с автором. А когда автор становится знакомым, то и остальные его труды вы будете воспринимать совсем иначе, чем труды незнакомого автора. Тем более, прочитав роман-автобиографию, вам все в дальнейшем станет понятным.
       Нет, читателю, конечно, и до прочтения автобиографического романа будет понятно кое-что в других произведениях автора, именуемого Борисом Кригером, но после ознакомления с самороманом все станет гораздо более понятным, потому что в этом произведении писатель посвятил читателя в свои философские взгляды, а без знания кригеровской философии далеко в чтении кригеровских текстов не продвинешься, потому что философия определяет весь настрой жизни Бориса Кригера.
       Самороман "Тысяча жизней" - интеллектуальное чтиво.
       Читать произведения, написанные Борисом Кригером, нелегко: его произведения с двойным, тройным смыслом, который открывается в результате второго, третьего чтения (впрочем, может быть, кто-то и сразу проникает в глубь и суть кригеровского бытия, но я возвращаюсь к прочитанному и опять нахожу что-то новое, ловлю за хвост ускользнувший смысл).
       Читаешь и соглашаешься с писателем: да, мир - иллюзия; да, надо мечтать, надо мечтать так, чтобы эта мечта имела надежду сбыться, имела возможность осуществиться, стать реальностью - только в этом смысл мечтания. Мечтание должно иметь цель и волю к реализации. От того, как мы поступим, от того, что мы сделаем, - от наших дел и поступков зависит и тот мир, в котором мы живем, мир наших грез, мир наших иллюзий.
       Кригер метко подмечает, "что мы все время мечемся по жизни, как пригоршня муравьев, которую бросили на незнакомый им садовый стол". Он советует муравью, прежде чем бежать, поразмыслить, "чего он, в сущности, хочет? Просто поставить как данность ту цель, к которой он хотел бы приблизиться, вместо того, чтобы наматывать бессмысленные круги, тратя угасающие силы на хаотичный бег".
       Но, "как это ни парадоксально, самым сложным становится обрисовать эту самую мечту, в которую следует поверить и к которой стоит стремиться. Как это верно, что в мире мало вещей, для достижения которых действительно стоит тратить бесценные минуты нашей скоротечности!"
       Свои прозаические произведения Б. Кригер позиционирует чаще всего как иронические. Что делать, такой у автора характер - никуда его не спрячешь, он так и выпирает различными частями из разных рассказов и саморомана "Тысяча жизней". Писатель иронизирует над всеми своими персонажами, но, главное, и над собой, тем более, что он является абсолютным героем всех своих литературных произведений. А зачем писать про кого-то другого, если еще Сократ руководствовался тезисом: "познай самого себя"?
       Надо сначала с самим собой разобраться: "Согласно Сократу, я обращаюсь к познанию самого себя, общечеловеческого духа, и в нем ищу основу своего отношения к жизни. Таким образом, основной философский вопрос я тоже решаю, как и Сократ, мы оба-два неисправимых идеалиста: первичным для нас является дух, сознание, природа же - это нечто вторичное и даже несущественное, не стоящее внимания философа".
       Борис Кригер - такая многогранная и глубокая натура, что, сколько бы он ни черпал из себя, сколько бы ни пытался постичь все тайны своей души, это у него не получается - слишком она (душа) глубока и неисчерпаема. Пришлось Кригеру написать целый самороман о себе, любимом. (А какой автор себя не любит?) Автор - хвастун и не отрицает этого, наоборот, он хвастается тем, что он хвастун, и возводит хвастовство в достоинство!
       Он считает, что хвастовство движет миром:
       "Хвастовство - это энергия в чистом виде, которая заряжает хвастающегося! Энергия, движение, созидание - вот они, орудия, которыми мы обороняемся от смерти, от скучной тоскливой смерти, ползающей по углам и только и ждущей, чтобы силы покинули нас... И тогда-то она и вступит в свои законные владения, доказывая в несчетный раз бренность плоти и напрасность любых устремлений. Хвастаясь, мы побеждаем смерть, потому что, что бы ты ни делал, это лучше, чем скромно сидеть сложа руки и ожидать засаленный локомотив, идущий в провинцию под названием Никуда...
       Для меня хвастовство есть самореклама этого движения и созидания. Я черпаю в хвастовстве энергию для продолжения своих усилий". (Ну, как говорится, чем бы дитя ни тешилось...)
       Но, как ни прискорбно, человек существует в дуалистическом мире: черное и белое, добро и зло и т. д. никто не отменял. Хотя это тоже только иллюзия, потому что даже наше солнце мы видим не таким, какое оно есть на самом деле. Солнце "больше всего излучает в диапазоне электромагнитных волн, чья длина соответствует зеленому цвету" и "по-настоящему солнце мы должны были бы видеть зеленым"!
       По знаку Зодиака Борис Кригер - Весы, поэтому он всегда балансирует между двумя крайностями, что, как он считает, в общем-то, не так уж и плохо, потому что "в мире все находится в некотором дуалистическом балансе". Ввиду дуалистичности мира и человек страдает дуализмом, поэтому каждое явление автор рассматривает с двух противоположных позиций.
       Например, у автора всегда есть две причины любить человека и ненавидеть его, любить матушку Россию либо ненавидеть.
       С одной стороны, писатель "безумно", по его выражению, любит людей, потому что, во-первых, "чтобы быть хорошим писателем, надо не просто знать людей, нужно любить людей" (в общем, должность обязывает), а во-вторых, потому, что "мне все они интересны, и я учу их языки, путешествую по их странам и, в общем, в награду живу их чужими, но от этого не менее милыми мыслями и жизнями".
       С другой стороны, страшно сказать, писатель уверен, что все люди сволочи, потому что "люди исторически-эволюционно сложились как отъявленные сволочи", и от них ничего нельзя ожидать, кроме "низости, предательства, воровства, лжи и ненависти". Но заканчивает свой обличительный пассаж автор на мажорной ноте: "Если вы ошибетесь и достанется вам от человека нечто божественное, типа проявления приязни или милосердия, - считайте, вы прожили не зря, ибо были свидетелем настоящего чуда, ради которого стоило жить"!
       Нелюбовь к России Борису привили еще родители. Вот как он сам об этом пишет: "Родители мои были настроены против окружающей действительности... Кроме "сраный социализм" никакого другого определения российской действительности я от них не слыхал". Естественно, что после такого воспитания нелюбви к Родине у молодого человека "создался стойкий комплекс: всё, что за границей, - блестящее и классное, а всё, что в матушке России, - дерьмо". В результате будущего своего в России он не видел.
       Бабушка также внесла свою лепту, рассказывая маленькому Боре страсти о еврейских погромах. "Что же мне передала моя бабушка? СТРАХ! Неизбывный страх!" - поэтому "пережитые моей бабушкой еврейские погромы руководили всей жизнью моей, ее внука, и я до сих пор бегу и прячусь, страшась грубого стука в дверь по ночам, и мой сынишка, наверное, тоже будет немного бояться, и так сквозь поколения идет эта страшная память о звериных уродах, громящих наши дома".
       Конечно, мы глубоко сочувствуем Борису Кригеру, что его бабушка пострадала от ужасных погромов и заразила внука страхом, но вот автор вскользь упоминает, что бабушка была замужем за "ярым коммунистом", а в 1937 (!) году она побывала в Париже на выставке и кушала персики на Монмартре. Да и до этого она жила неплохо (по нашим совковым меркам): училась в гимназии, знала и любила французский язык. И какова была бы ее дальнейшая судьба, не произойди в 1917 году революция и не выйди она замуж за "ярого коммуниста", можно только предполагать. Да и на участие евреев в революции существуют неоднозначные воззрения.
       Кстати, в "Дневнике писателя" Достоевский говорит: "Мне иногда входила в голову фантазия: ну что, если б это не евреев было в России три миллиона, а русских; а евреев было бы 80 миллионов - ну, во что обратились бы у них русские и как бы они их третировали? Дали бы они им свободно сравняться с собою в правах? Дали бы им молиться среди них свободно? Не обратили бы прямо в рабов? Хуже того: не содрали бы кожу совсем? Не избили бы дотла, до окончательного истребления, как делывали они с чужими народностями в старину, в древнюю свою историю?"
       Кригер пишет: "Я думаю, что антисемитизм зиждется именно на звериной основе", потому что "живет в некоторых людях буквально физиологическая потребность уничтожать чужого... и в этом и есть неискоренимость и сила антисемитизма".
       Здесь я позволю с автором не согласиться. Может быть, в некоторых людях и живет патологическая потребность уничтожать "чужого", но в принципе природа антисемитизма в России кроется, по-моему, в дремучести русского народа в тот период, непонимании и неприятии еврейской религии, говорящей, что еврейский народ - богоизбранный. Многие ли и сейчас знают и понимают, кто такие евреи и в чем их богоизбранность?
       Однако вот что пишет Михаэль Лайтман: "Особенность евреев в том, что это не народ, а группа, выделившаяся из Древнего Вавилона тем, что ощутила желание постичь Творца. В них проявилась точка в сердце - начало души. Авраам, вавилонский жрец, ощутивший это стремление в себе, путем работы над собой раскрыл методику изменения отношения человека к миру - с "получения" на "отдачу". Это свойство отдачи и любви позволяет ощутить Творца - общую силу, управляющую всем мирозданием. Группа существует до сих пор. Прошлый Вавилон, все сегодняшнее человечество, созрел для реализации этой методики. Богоизбранность - в обслуживании, исключительность - в обязанности" (www.laitman.ru).
       Крепко поругав Россию за причиненные обиды, Борис Юрьевич Кригер по своей дихотомически-дуалистической привычке решил Россию и похвалить: люблю-де Россию я "за те светлые тихие моменты жизни, которые она дает... за ощущение дома, которое практически невосполнимо, я чувствовал себя дома в Норвегии, но только внутри дома, а в России дома я чувствовал себя и снаружи... Я понимаю, что это не тоска по месту, а просто тоска по времени, тому самому уходящему и невозвратимому времени, но все равно - ведь это время звалось Россия".
       "Мне уютно с моей Россией, и она меня никогда не предаст", - говорит писатель. И мы понимаем, что он имеет в виду Россию его души, потому что человек, рожденный в России и проведший здесь детство и юность, не может не быть русским. Заметьте, что русский - это прилагательное, а еврей - существительное, поэтому словосочетание "русский еврей" - очень даже согласованно.
       В общем, евреем быть трудно не только в России, но и в Израиле среди соплеменников, потому что еврей - это не нация. "Для меня еврейство - это образ мысли", - пишет Борис Кригер. Особенность еврейского мышления заключается в обладании двумя видами здравого смысла: обычный здравый смысл (практическое мышление) и суперздравый смысл (парадоксальное мышление), поэтому, по мнению автора, "во многом антисемитизм основывался именно на этом конфликте образов мышления. В то же время и еврейская убежденность в богоизбранности, и презрительное отношение к гоям имеют ту же природу различий типов мышления".
       "Несмотря на то что я сам являюсь носителем, скорее, парадоксального, чем практического типа мышления, сразу по приезде в Землю обетованную я столкнулся с тем, что с трудом переношу образ мысли моих новообретенных соотечественников", - признается Борис Кригер.
       Далее с присущим ему юмором Кригер пишет, что "проблема Израиля и евреев также состоит и в том, что сколько евреев - столько существует и разных парадоксальных образов мышления, которые неохотно объединяются в группы и с трудом поддаются какой-либо классификации. В этом и состоит, пожалуй, причина того хаоса, что царит в Израиле. В этом же причина его проблем на мировом просторе. Там слишком много евреев". "Эх, евреи, евреи... Если бы вы не доставали друг друга, цены бы вам не было. Это я вам говорю как потомственный еврей", - иронизирует автор.
       По-моему, неприятие Израиля связано с тем, что Борис Кригер - не ортодоксальный еврей. Воспитанный в атеистической атмосфере Советской России, он, как и все россияне, оторван от религиозных корней. Религиозному человеку жить проще: он чувствует себя в жизни уверенно, потому что знает, что его ждет после смерти, его не пугает смерть. Нерелигиозный человек мечется по жизни, ища опору в знании и самокопании, зарабатывая себе вместо веры невроз.
       Хотя, как пишет Кригер, он всегда имел хорошие отношения с Талмудом, несмотря на то что его "чрезвычайно раздражали те, кто теперь узурпировал право им распоряжаться и решать за всех, кто еврей, а кто не еврей, а также в какую очередную задницу следует засунуть еврейский вопрос".
       Борис Кригер - космополит, человек мира. Ему органически не нравятся государства: "Я не люблю государство вообще, даже самое мирное и добропорядочное". Однако он любит путешествовать по странам и подмечает, что "образ мысли неразрывно следует за языком. Говоря по-немецки, неизбежно начинаешь критически подходить к соринкам на скатерти, говоря по-французски - впадаешь в легкое головокружение, причиняемое беспокойным вольнодумством и стремлением к необузданной свободе нравов".
       У Бориса Кригера складываются непростые отношения со Смертью и Временем: "Время для меня есть - тоска, смерть, старение, неволя, кислота обиды за то, что не дожил, не достиг того, чего мог и должен был достичь... Для меня, как и для всех, время пахнет смертью, и запах этот сводит нас с ума, потому что как бы мы ни елозили своими юркими попками - нет у нас ответа на окончательный вопрос: "На кой черт все это надо?" А существовать в качестве хрупкого микроскопического колесика в механизме термодинамически лояльных процессов - мне не по нутру, вам не по нутру, нам всем - не по нутру".
       Время - враг рода человеческого, не взирающий ни на национальность, ни на страну проживания. От него не спрячешься, его не остановишь, не заставишь двигаться обратно. Оно имеет только одно направление - вперед, без остановок: от станции Рождение до станции Смерть. Оно, как поезд, мчит своих пассажиров вперед.
       Автор задает вопрос и пытается найти на него ответ: "Что бы ощущал субъект, от рождения до смерти помещенный в движущийся поезд и не имеющий возможности ни сообщаться с сошедшими с поезда, ни наблюдать встречные поезда? Безусловно, у такого субъекта развилось бы отношение к пространству за окном поезда, похожее на наше психологическое восприятие времени. Во-первых, всё промелькнувшее за окном исчезало бы для него безвозвратно и переставало бы существовать. Всякий сходящий с поезда воспринимался бы нашим пассажиром как утрачиваемый навсегда и так же перестающий существовать. Во-вторых, по аналогии, свой сход с поезда индивидуум воспринимал бы не иначе как смерть, со всеми вытекающими из этого психологическими переживаниями".
       Интересно, что известный российский писатель Виктор Пелевин написал повесть "Желтая стрела", где и рассмотрел жизнь людей именно в таком поезде.
       Многие ученые изучали и изучают проблему времени, теория сменяет теорию, но нам не дано своим ограниченным умом постичь Время. Существует даже Институт исследования природы Времени (www.chronos.msu.ru). Но Времени от этого ни жарко ни холодно, потому что его, может быть, вообще и не существует - это просто одна из иллюзий человеческого разума. Как ни крути, Времени как такового самого по себе не существует. Оно заметно только относительно движения тел в пространстве. Нет ничего относительнее, чем Время. Потому каждый возраст ощущает Время по-своему, что доказал Кригер, изучая хроноперцепцию.
       С Временем бороться бесполезно, с ним лучше дружить, а для этого рационально планировать свои дела и действия, помня, что не мы убиваем время, а оно нас. В результате опытов и раздумий автор пришел к мысли, что "время есть субъективное восприятие, а следовательно, иллюзия".
       "Смерть - это просто безобразие", - говорит Борис Кригер. Но что движет человеком, заставляет его действовать? Страх смерти, ужас небытия. Смерть - двигатель прогресса человечества. Не было б смерти, человек до сих пор сидел бы на дереве. Смерть заставляет человека изворачиваться, сопротивляться ей, искать лазейки избежать или хотя бы отсрочить ее приход. Угроза смерти заставляет человека не расслабляться, концентрировать свои усилия в борьбе с ней.
       "Поразительно упорство человеческое - очень не хочется прослыть совсем уж идиотами, вот и блуждают наши умы со времен доисторических обстоятельных обедов до сегодняшних коротких завтраков на лету. Блуждают и ищут, не обронило ли Мироздание какую-нибудь новую крошку, которую можно было бы пощупать и сделать очередной нелепый вывод, как все устроено и к чему все катится. Нет чтоб откровенно признаться, так, мол, и так, папа - обезьян, мама - обезьян... Идите все на фиг со своими тайнами вселенной. Увы, не устраивает такой подход наших блуждающих философов, и я маюсь вместе с ними, хотя мог бы подольше поспать или, на худой конец, скушать апельсин, знаете, восторженно так, по-обезьяньи, по-дикому, вгрызаясь сквозь оранжевую шкурку в его сочную, наивную, а потому легонько щиплющую мякоть", - пишет автор.
       Кстати, об апельсинах. Интересно, что в кинофильме "Харлей Дэвидсон и ковбой Мальборо" ковбой Мальборо произносит такую фразу: "Мой старик отец часто говорил мне: "Жизнь - это апельсин!" И умер старик отец, так и не объяснив, почему жизнь - это апельсин... Так вот, я абсолютно согласен, жизнь - это апельсин!"
       Борис Кригер - мечтатель, но мечтатель целеустремленный, привыкший претворять свою мечту в реальность. Только добиваясь поставленной цели, можно достичь успеха в жизни. Мечта, кажущаяся поначалу невозможной, ведет к наибольшей концентрации сил, активизирует парадоксальное мышление, стимулирует процесс деятельности и воплощается, материализуясь, в жизнь. Недаром говорят, что мысль материальна. Но материальной она становится только в результате приложения усилий.
       "Я всегда примеряю для себя жизнь в разных уголках. В этом и заключается секрет моей тысячи жизней", - говорит Кригер. Он спешит жить, он заинтересованно изучает жизнь, порой кажется, что он стремится объять необъятное: "Я всю свою жизнь пытаюсь либо выпить море, либо и того хуже - выпить океан"; "Я удовлетворял и продолжаю удовлетворять свою жажду знаний, изучая все, что можно изучать".
       Борис Кригер многогранен: он и поэт, и писатель, и врач, и астроном, и философ, и лингвист, и композитор.
       Однако автор задумывается: "Можно долго разглагольствовать об иллюзиях. Но - а все-таки? В чем же состоит смысл моего существования? Пусть ответом будет очередная иллюзия, но что-то же надо ответить?" Ведь, по словам Сартра, "человек существует только тогда, когда реализует себя, свой экзистенциальный проект".
       "В чем же на самом деле заключается мой экзистенциальный проект?" - сам себе задает вопрос автор.
       Все началось со стихов, которые Борис Кригер начал писать чрезвычайно рано. У него особое отношение к своему творчеству: "Мы начинаем писать стихи, прислушиваясь к отдаленным ритмам, как бы к музыке, звучащей на краю нашего сознания. И тут самое главное - наплевать на возможную критику и презрительные возгласы за спиною. Стихи - это наша внутренняя музыка, облеченная в слова, пронизанная тонкими струнами смыслов и мечтаний, а посему - гоните критиков..."
       Стихи для Кригера - нечто сакральное: "Я бережлив к отпечаткам моих чувств, рождающих слова, складирующиеся в строки. Я очень редко зачеркиваю, ибо действительно не считаю себя вправе перебивать надиктовывающий мне голос, идущий из глубин моего бытия и небытия".
       Писателем Борис Кригер стал в результате осознанного решения: "Нужно же мне чем-то заполнить пустоту своего существования. ...Стихами заполнить восемьсот страниц трудно, хотя, конечно, можно, потому что в стихах слов мало, а места они занимают на странице больше. Поэтому я стал прозаиком и лишь редко отдаю дань музе поэзии, положив на ее алтарь где-то двести стихов".
       Однако "тот факт, что мне выпало стать русским писателем, меня весьма удручал, ибо... российский массовый читатель, пожалуй, самый неблагодарный в мире".
       Опять-таки мне кажется, что автор с предубеждением относится к российскому читателю. И предположение, что "книгоиздательство в современной России доживает свои последние годы и вот-вот подпадет под строгий контроль государства", к счастью, не соответствует действительности.
       "То, что я официально не считаюсь философом, - пишет Кригер, - мне совершенно не мешает. Тем более что я вполне осознаю свое ничтожество и тот факт, что ничего нового в этот мир я не принес и не принесу. Так, лишь попробую переосознать давно известное".
       Это желание "переосознать давно известное" вызвано тем, что "в современном мире абсолютным идолом является финансовая мощь. Как никогда остро стоит вопрос о целесообразности занятий философией. Философия не зарабатывает денег и, таким образом, малоинтересна современному человеку". В общем, занятие философией для бизнесмена - занятие неперспективное, но для нашего автора занятие бизнесом - дело вторичное, которое позволяет ему иметь средства для занятия любимым делом: писательством, философией.
       Неотъемлемой частью саморомана "Тысяча жизней" является "Краткое изложение философии Кригера", где автор высказывает свои взгляды на науку, литературу, религию, искусство, излагает свою метафизику, а также основы морали, рассматривает удовлетворение базисных потребностей: питание, жилье, здравоохранение, секс и тому подобное.
       Например, он считает, что "необходим новый подход к строительству жилья. Прежде всего, воспользовавшись интернет-революцией, необходимо большую часть общественных функций индивидуума сделать виртуальными и таким образом расселить крупные города на огромных просторах пустующих земель...
       Страны, обладающие огромными свободными пространствами, будут предоставлять возможность их заселения иммигрантам нового типа, которым от государства, куда они прибывают, ничего, кроме участка земли, не требуется, ибо большую часть рабочих отношений и услуг такой иммигрант будет, соответственно, осуществлять и получать виртуально".
       Увы, слишком много внимания автор уделяет компьютеризации общества. Он даже предлагает создать программы, по которым можно общаться как с живыми, так и с умершими родственниками, создавая их виртуальные фантомы. Также можно создавать интерьеры и фасады домов, украшая их по желанию в соответствии со своей фантазией: "Интернет недалекого будущего сможет в полной мере удовлетворить большую часть подобных потребностей. Интенсивное общение с применением видео и голограмм позволит создать иллюзию нормального общения с друзьями, возлюбленными и даже родственниками. Недалек тот час, когда каждый сможет выбрать себе любую внешность и одежду и именно таким образом представать перед своими друзьями и собеседниками, ибо в виртуальном мире все возможно".
       Нельзя сказать, что это невозможно, но хорошо ли это, полезно ли? Безусловно, это решает многие проблемы, но лишает самого главного - реальности; не ощущения реальности, а настоящести. Спросим автора: хотел бы он сам общаться со своими близкими лишь благодаря Интернету и жить в доме, обустроенном благодаря голографии? Сомневаюсь, ведь автор любит осязаемые предметы.
       Кригер легко переходит от одного занятия к другому: "Моя природа устроена удивительно предсказуемо: стоит удовлетворить во мне определенную страсть, и я на некоторое время теряю интерес к предмету, ее пробудившему".
       Борис Кригер по профессии врач, но признается, что "медицина - это все-таки не мой экзистенциальный проект. Слишком уж я не телесный человек. Связь моя с моим грузным требовательным телом мне кажется непрочной. Дунь на меня - душа и отлетит, вспорхнет под потолок, родимая, не удержишь. А существа не телесные плохи в непосредственном лечении страждущих, ибо медицина - все-таки наука весьма приземленная и, чего уж там говорить, требующая подчас весьма тесного контакта со скальпелем и шприцом".
       Автор сетует, что "многие из людей живут бессознательно, не отдавая себе полного и вразумительного отчета о мотивах своих поступков и природе своих побуждений".
       Это происходит потому, что способность думать - "редкость чрезвычайная. Возможно, вы мне не поверите, но большую часть жизни мы проводим не думая. Мы шатаемся по миру, как сомнамбулы, изредка натыкаясь друг на друга и ощупывая друг другу носы".
       Сам автор - человек думающий. Путем "простого думания" он сделал "чудные открытия". Если их представить как тезисы, то это будет выглядеть так:
       "Открытие первое. Жизнь похожа на непритязательную женщину вольного поведения с романтическими наклонностями. За небольшую мзду она согласна быть такой, какой вы ее пожелаете!
       Открытие второе. В жизни важен не результат, а процесс. Нужно попытаться сделать его приятным и не слишком беспокоиться о результатах.
       Открытие третье. В жизни все является всего лишь иллюзией. То, что мы видим и слышим, ощущаем запах и ощупываем, есть интерпретация нашим мозгом электрических импульсов, возникающих в ответ на внешние раздражители.
       Открытие четвертое. Если все кругом лишь иллюзии - постарайтесь выбирать из них приятные и полезные, а вредные и страшные забудьте и отодвиньте.
       Открытие пятое. Никогда не жди от жизни счастливых шансов. Создавай их себе и другим сам.
       Открытие шестое. Не зацикливайтесь на чем-то одном. Не тратьте слишком много сил на одну и ту же идею.
       Открытие седьмое. Не давайте страсти захватить себя, использовав вас как раба!
       Открытие восьмое. Научитесь ставить страсть других на службу себе и своим идеям.
       Открытие девятое. Постарайтесь окружить себя добром и любовью, потому что делать это и получать то же самое взамен удивительно приятно.
       Открытие десятое. Научитесь в любом вопросе быстро добираться до самой сути.
       Открытие одиннадцатое. Не боритесь со своими недостатками и недостатками других людей. Постарайтесь эти недостатки превратить в достоинства.
       Открытие двенадцатое. Из всякой неприятности постарайтесь извлечь что-нибудь такое, что, если не принесет явной пользы вам, то хотя бы смягчит горесть ударов судьбы".
       Я бы назвала эти "открытия" двенадцатью заповедями Кригера.
       Самороман "Тысяча жизней" - это, конечно же, расширенная автобиография, где автор рассуждает, беседует с читателем, делится своими мыслями, знаниями, воспоминаниями о жизни в различных странах; это и путевые заметки, и философские размышления - и все это поиск себя в этом чудовищном, огромном, непонятном мире, полном страхов, насилия и смерти; это поиск смысла жизни в мире бескрайнем, бездонном, ужасном и прекрасном, где, с одной стороны, хочется расширить свои знания, чтобы понять вселенную, языки, культуру стран, людей, а с другой стороны - спрятаться от людских глаз в канадской глухой глубинке среди вековых лесов, оградиться двухметровым забором, запереть себя в трехэтажном особняке и общаться с миром с помощью Интернета и при этом чувствовать себя обладателем мира.
       Как матрешка в матрешку, вложены одна в другую главы саморомана. Или как на стержень пирамидки, нанизаны страницы бытия, страницы жизни автора, внутренней и внешней.
       Самороман - это и занимательная история философии. Очень интересна подача философского материала через встречу автора с представителями философии. Эти главы написаны особенно ярко, сочно.
       Самороман Бориса Кригера можно сравнить и с его любимым салатом оливье - чего тут только не напичкано: и серьезное, и забавное, и грустное, и смешное. И обо всем написано с тонкой иронией. Но особенной фишкой являются кулинарные рецепты - так и подмывает спросить гурмана автора: а нет ли у Бориса Кригера мечты создать и издать поваренную книгу "Блюда еврейской (или любой другой) кухни от Бориса Кригера"?
       При всей многообразной полезности, интересности и информативности саморомана автор допускает в него и недопустимую вещь: рекламу антидепрессанта, который он употребляет. Это удивительно, потому что сам Кригер осознает вред антидепрессантов и возмущен тем, что 80-90 процентов американских интеллектуалов принимают сильные антидепрессанты. "Невероятно! Вся нация в какой-то степени превратилась в зомби. Это ведь не какие-нибудь легкие таблетки", - негодует автор и тут же заявляет: "Жена у меня на таблетках. Даже семнадцатилетняя дочь". Где логика? Это ужасно! В Норвегии автор не нуждался в таблетках. Почему? Этого Кригер не объясняет, но надо бы задуматься над этим.
       Однако писатель не нуждается ни в чьих советах: "Позвольте же мне делать так, как я теперь уже привык: поставить цель, поняв, что мне действительно надо, и вперед - строить кубиками мосты, связующие мечту с реальностью, как бы ни было ветрено вокруг этой наспех расставленной детской игры, которую мы именуем "жизнь"".
       В саморомане в ироническом стиле затронуты темы философские, для многих скучные и далекие: о Времени, Боге, о бренности человеческого существования.
       Человек затерян в мире, где всё для него - иллюзия: "Жизнь как бы показала мне самым очевидным образом, что реальность перемешана с нереальностью, что иллюзии реальны, а правда жизни иллюзорна".
       Так в чем же все-таки экзистенциальный проект автора? Писатель считает, что "человек... есть продукт направленной эволюции вселенной, имеющей своей целью самопостижение". Познать себя - вот цель и смысл жизни автора. Он не боится "выпить море" и приглашает всех желающих следовать за ним.
       "Так бывает, что сквозь толщу календарных листков протягивают навстречу друг другу свои слабые лучики родственные души" - именно это мы чувствуем, знакомясь с творчеством Бориса Кригера.
      
      
      

    Ольга Трещёва

      

    Тысяча жизней? О да!

      

    Potintissimus est qui se habet in potestate. -

    Наибольшей властью обладает тот,

    кто имеет власть над собой.

    Сенека

      
       Произведение Бориса Кригера "Тысяча жизней. Ода кризису зрелого возраста" начинается спокойно и даже размеренно. Автор пытается исподволь, плавно, согласно педагогическому постулату - от простого к сложному - подвести нас к главному, к тому, что волнует лично его: мечты, время, люди, жизнь, смерть. Недаром это самороман с биографическими вкраплениями, не путать с самообманом. Самороман сродни самоанализу, разбору себя на мельчайшие атомы, которые впоследствии сомкнутся в единый организм. Борис Кригер изобрел новый жанр литературного произведения, что заслуживает повышенного внимания со стороны читателей. По всему роману жирной философской аксиомой прочерчен главный смысл бытия, над которым билось не одно поколение живущих на земле: не важно, сколько жизней вы живете, миллион, тысячу, сто или, может быть, одну-единственную, но какую? Настоящую! Не важно, сколько вы живете, главное - как. Кригер пытается доказать главенствующую роль человека как творца самого себя, ни в коем случае не умаляя роли Бога, но в то же время пытается напомнить: мы такие, какими мы себя создали. Каждый кирпичик, добавленный человеком в самообразование и самопознание, найдет благодатную почву, если эту почву рыхлить и культивировать, поливать и облагораживать. Самое главное - не фасад, а человек внутри себя.
       Жизнь - не заранее составленное расписание, это тернистый путь к еще более тернистому концу, но надо сделать так, чтобы каждый человек, пройдя огонь, воду и медные трубы, понял: все было не зря. За эту задачу смело берется Кригер, доказывая на своем примере, что истина проста: надо трудиться над своей мечтой, жизнью... собой, что для многих советских и уже российских граждан и является тем камнем преткновения на пути к совершенству или хотя бы спокойствию души. Писатель выступает в роли доброго волшебника: ничего, что все окажется не так, - достаньте опять свою мечталку, покрутите ручку, как на шарманке, - и вот, пожалуйте, новая корректировка планов. И тут же, как будто в противовес вышесказанному, писатель подводит черту, которая прослеживается между строк: жизнь - это не бизнес-план, который стоит только озвучить, начертить в своем воображении, но кропотливая работа построения счастья или, может, не счастья, а удовлетворенности от самопознания? "Мир души и сладость тихой домашней радости для меня есть вершина желаемого, и если для этого необходимо построить другую планету Земля - я к этому готов".
       Размышляя о такой тонкой материи, как время, автор утверждает: время для меня есть тоска, смерть, старение, неволя, кислота обиды за то, что недожил, не достиг того, чего мог и должен был достичь... Круговорот времен, судеб, за рождением следует жизнь, за жизнью смерть, а дальше... Писатель задается вопросом: что все мы найдем во вселенной после нашего благополучного или не очень отчаливания в мир иной - опять жизнь? И если да, то какую? Мир увлечений автора саморомана действительно впечатляет: астрономия, философия, медицина, мечтания, самоанализ - и все это представляется как единое целое человека, который готов поделиться своим миром, как это ни парадоксально звучит, с целым миром, то есть со своими читателями. И в то же время, подтрунивая над системой, государством, обществом, собой, Кригер провоцирует нас на ответную реакцию. В лице читателя автор нашел отличного собеседника, вернее, слушателя - ведь он не перебьет, не отреагирует, зло и необоснованно критикуя, в крайнем случае отложит книгу, чего в принципе случиться не может, так как хочется вступить в диалог, полемику, дискуссию, и сразу не терпится установить ту чудо-программку, что находится в воображении автора, а в качестве собеседника заполучить Кригера - и пусть уже он слушает, что читатель хочет ему ответить на все его провокации.
       Мэрилин Мэнсон как-то заметил: не важно, что о тебе говорят, главное - сколько. Здесь действует тот же принцип: Кригер выворачивает наружу свою душу, хотя и не всю, по давней традиции оставляя себе самое лучшее и сокровенное - какой же медведь отдаст все свои запасы до конца? Что пожирнее да повкуснее - надо оставить на зиму, для себя. Ах, извините, медведи не делают запасы на зиму, я перепутала с белками. Но сравнивать Кригера с белками язык не поворачивается - не тот масштаб; белки существа суетливые, неподвластные логике и рационализму, у Кригера же все наоборот. Все разложено по полочкам. Чуждо это нашему раздолбаистому менталитету, чуждо. Так вот, к вопросу о душе. В своем произведении Кригер приводит алгоритм мечты, понятный каждому, но от этого не легче в ее осуществлении.
       Метонимические сравнения близки писателю, он рассматривает бытие через призму человеческой жизни. Людей он любит, вот только в своих оценках способностей человечества бывает суров. На муравьином примере анализирует ничтожность человека как элемента социума, которому присуща беспорядочность, беспомощность, безмозглость, и в то же время призывает задуматься над своей жизнью, изменить устои, пришедшиеся не по душе, поменять раз и навсегда то, что отравляет жизнь. Ведь человек - существо социальное, а общество у нас больное, с суицидальными наклонностями, его надо лечить, а лучше вырезать гнилые места путем просвещения, что в принципе нереально, так как лень, нашу лелеемую лень, не искоренишь и не вырубишь топором.
       Кригер по-отечески, по-доброму и исподволь учит, как надо жить; заранее написанный дидактический материал - не для него, он педагог нового формата в своих исследованиях не материального, а именно антропологии души человеческой. На примере своей жизни автор пытается донести до читателя ту светлую мысль, что познание для человека есть высшая благодать, ибо только человек является существом разумным, хотя и глупым по своей сути.
       Жизнь для автора оды не конкур, хотя и не без препятствий. В данном случае ода воспевается жизни, подаренной нам самой судьбой. И опять читаешь между строк истину: жизнь - это большая тарелка, и есть из нее ты будешь то, что сам туда положил или еще положишь. А мир - это шведский стол: подход не ограничен.
       Читать Кригера легко - кажется, что это не писатель вступает в диалог с самим собой, а ты сам размышляешь о смысле своей жизни. Обратимся к главам о Времени. Что есть Время для Кригера? Годы, месяцы, недели, дни, а может быть, секунды? Нет! Для Кригера Время - это родные и близкие, друзья и знакомые, прослеживается тесная связь автора с бабушкой, о которой у него сохранились самые теплые и светлые воспоминания. Так мы вспоминаем о людях, дорогих нам. Они приходят к нам в наших мыслях, и мы знаем: они где-то рядом и никогда далеко.
       По ходу повествования Кригер сознается: да, Время - это иллюзия, но какая? Подлая и коварная, готовая в любой момент сожрать тебя с потрохами или подставить подножку, покрыть человечество плесенью и предать забвению. "Смейся, Время, смейся..." - но пока есть человеческая память, ничто не превратится в пепел, ничто не станет тленом. Автору нравится дискутировать с самим собой, размышлять о смысле не только жизни как таковой, но и о смысле того следа, который оставит каждый из нас во Вселенной. Вселенной, непонятной нам, непостижимой человеческому уму, как сама жизнь.
       "Я - галактика моих мыслей", - просто и ясно заявляет Кригер, мечтая попасть в будущее посредством своих снов. "Как хорошо устроился", - подумают многие, прочитав главу пятнадцатую "Как мы заключили со Временем перемирие", взял себе в советчики своего врага. Ведь именно это он хочет донести до нас: Время - его враг. Ан нет, враг, но какой - умный, мудрый, образованный, враг, не совершающий ошибок, он учится на наших, людских, которых в нашем мире превеликое множество.
       "Вам снятся варианты развития будущего вперемешку с вариантами развития прошлого, иногда они совпадают с тем, что происходило в действительности или, возможно, произойдет", - подсказывает Время своему любимому визави.
       "Кто же вы такой, Борис? - мелькает мысль у читателя. - И с Гаргантюа, и с Франсуа Рабле дружит, и даже Эйнштейном побывать успел. Крепкий вы орешек, господин автор, ой и крепкий, ну ничего, мы вас раскусим, не в этой главе, так в следующей", - угрожает читатель.
       Аллегорическая замена библейского яблока на апельсин, готовый в любой момент разделиться на множество долек, привела к прямо противоположному эффекту - первородного греха не случилось, случилось великое примирение автора с Временем... с самим собой. Каждая долька апельсина - это микромир решения, выход из сложившейся ситуации.
       Писатель смело рассуждает о роли быдла и черни в нашем мире. О роли глобализации и пошлой индустриализации, о том, что эссенция цивилизации превращается в смердящий сосуд с прогорклым маслом. В зародыше гениального творения - мира - лежит жизнь, вот только кто-то живет, а кто-то вынужден существовать и выживать, - где же логика и справедливость в нашем четко сформулированном математическом мире, поделенном на квадратики?
       Даже Эйнштейн, человек, который смог объединить домыслы многих в одну логическую цепочку, может либо предаваться анафеме, либо стать брендом. Маркой, широко растиражированной людьми, которым это выгодно, выгодно, чтобы остальные перестали думать: "Эйнштейн - это уже давно не живой человек, не конкретный ученый, не особое видение мира. Эйнштейн - дешевый символ, созданный для массового потребления. Ученый-гений, показывающий всем язык". И тут же возникает вопрос: может, гений-двоечник, каким был Эйнштейн на заре своей жизни, знал, что показывать нам, его потомкам? "Посмотрите, ребята, это все, чего вы достойны!"
       Подобно Архимеду, кричавшему "Эврика", Кригер воскликнул: "Математика - такая же иллюзия, как и время!" И тут пришла Математика... Родная сестра двух, по мнению Кригера, вредных старух - Времени и Смерти. Создается такое впечатление, что вся книга соткана из генеалогического древа этой "милой" семейки... Недетские разборки автора с таким явлением, как математическая безжалостность смерти, являющейся только вопросом времени, перерастает в одну из главенствующих мыслей данного произведения.
       Относительно Времени существует старая притча. Когда-то давным-давно на Земле был остров, на котором жили все человеческие ценности. Но однажды они заметили, как остров начал уходить под воду. Все ценности сели на свои корабли и уплыли. На острове осталась лишь Любовь. Она ждала до последнего, но когда ждать уже стало нечего, она тоже захотела уплыть с острова. Тогда она позвала Богатство и попросилась к нему на корабль, но Богатство ответило:
       - На моем корабле много драгоценностей и золота, для тебя здесь нет места.
       Когда мимо проплывал корабль Грусти, она попросилась к ней, но та ей ответила:
       - Извини, Любовь, я настолько грустная, что мне надо всегда оставаться в одиночестве.
       Тогда Любовь увидела корабль Гордости и попросила о помощи ее, но та сказала, что Любовь нарушит гармонию на ее корабле.
       Рядом проплывала Радость, но была так занята весельем, что даже не услышала о призывах Любви.
       Любовь совсем отчаялась. Но вдруг она услышала голос:
       - Пойдем, Любовь, я возьму тебя с собой.
       Любовь обернулась и увидела старца. Он довез ее до суши, а когда уплыл, Любовь спохватилась, что забыла спросить имя своего спасителя. И она обратилась к Познанию:
       - Скажи, Познание, кто спас меня? Кто был этот старец?
       Познание посмотрело на Любовь:
       - Это было Время.
       - Время? - переспросила Любовь. - Но почему оно спасло меня?
       Познание еще раз взглянуло на Любовь, потом вдаль, куда уплыл старец:
       - Потому что только Время знает, как важна в Жизни Любовь...
      
       Только время знает, что и как лучше, и только Время может вернуть нам Жизнь и Любовь...
      
       Часть третья саморомана начинается с агрессивно названной главы: "Как я возненавидел Россию". По сути, это вопрос географической принадлежности каждого индивида, но к Кригеру пословица "Где родился там и пригодился" не применима, здесь, скорее, действует другое правило: "Рыба ищет, где глубже, а человек - где лучше". Кригер, человек-космополит, ищет дом не на карте мира, не на школьном глобусе, хотя и переезжал всегда импульсивно, быстро, что свойственно человеку ищущему, - Кригер ищет дом внутри себя. Голландия, Америка, Англия, Скандинавия, Россия, Израиль, Норвегия, Канада... Хронология не важна, главное, что он ищет себя, готов изучать иероглифы, обычаи, языки, культуру других народов, только чтобы оказаться дома, в гармонии с самим собой.
       По поводу не стран, а государств, всех властей предержащих, слуг народа, границ и расстояний писатель отзывается с пренебрежением, граничащим с раздражением. Он очень четко распределяет свои симпатии между Францией, Норвегией и даже Канадой, критически отзывается о России, Израиле, подтверждает крылатую фразу Казимежа Бартошевича: "Америка - единственная страна, которая от варварства перешла прямо к упадку, минуя стадию цивилизации".
       Описывая свои метания в поисках лучшей доли, не найдя утешения на Земле обетованной, Кригер не собирается останавливаться. Человек, который принадлежит миру, не может остановиться на достигнутом.
       Жизнь и смерть плотно переплетаются в его "Тысяче жизней" с калейдоскопом стран и людей, весело подмигивая разноцветными стекляшками, как будто пытаясь подтвердить сказанное Кафкой: "Кто познал всю полноту жизни, тот не знает страха смерти. Страх перед смертью лишь результат неосуществившейся жизни. Это выражение измены ей".
       Политика для большинства людей - понятие размытое и иллюзорное. Они привыкли выполнять приказания, особенно, согласно Кригеру, в стране-волкодаве России, но это не устраивает героя саморомана: "Политики всю свою жизнь борются, чтобы добраться до вершины власти в результате демократических выборов, и когда они до этой власти добираются, у них нет ни опыта, ни квалификации, чтобы руководить и действовать в соответствии с известными элементарными правилами. На все это накручивается нескончаемая демагогия, и таким образом мы имеем то, что мы имеем. Современную мировую политику". И тут же предлагает свое видение и решение этой проблемы: "Итак, необходимо тестировать любого руководителя страны, или лучше - любого кандидата на руководителя страны на компьютерном симуляторе; советники ни при чем, ибо глупый президент выбирает дурных советчиков. Кто не проходит тест - снимать с предвыборной кампании".
       "Большинству людей нечем заполнить даже быстротекущую человеческую жизнь, и им нечего было бы делать с вечностью", - написал Анатоль Франс. Кригер же, в свою очередь, знает, чем заполнить свои тысячу жизней - изучением языков, астрологии, лингвистики, познанием мира, общением с семьей. А Франсу уже вторит Лермонтов:
      
       Боюсь не смерти я. О нет!
       Боюсь исчезнуть совершенно.
      
       И тут же, в унисон, как будто затягивая грустную немецкую песенку, подхватывает Бертольд Брехт: "Бояться надо не смерти, а пустой жизни".
       Не можем мы тебя раскусить, Борис, не можем, хнычет отчаявшийся читатель, - но вот на горизонте замаячила четвертая часть, и читатель, радостно повизгивая, ринулся в бой с Эверестом суперздравого смысла писателя Кригера.
       Часть четвертая показывает всю полиэдральность и неординарность автора в разговоре с великими мира сего. В дискуссиях он заново возрождает истину, которую мы утрачиваем в бешеном ритме сумасшедшей жизни. Именно истину создания и образования как мира в целом, так и общества в частности. Нельзя не согласиться с Кригером, что у великих людей одинаковый ход мысли, даже темы, над которыми они морщат свои умы, схожи. И бились, и бьются, и будут биться эти достойные мужи над проблемами нашего мироздания, человекоустройства. Но заметьте, за то непродолжительное (что для Вселенной возраст в энное количество миллиардов лет?) существование мира велосипед изобрели лишь единожды.
       Кригер не удовлетворяется собеседниками-современниками, в своих изысканиях и размышлениях он идет дальше: в своем сознании автор создает целый мир реальных по силе мыли и глубине познания дискуссий с философами древности, впоследствии и для читателей ставшими реальными.
       Общество, зараженное имбицилизмом (а это, как известно, нечто среднее между двумя фазами психического и умственного отклонения, вроде еще не идиот, но уже и не дебил), постепенно деградирующее и паразитирующее на трудах уже написанных, общество, которое ничего не создает, - обречено на вымирание.
       Талант и, если хотите, некоторая избранность позволяют Кригеру мирно беседовать с Сократом, прятать Спинозу под лавкой от разбушевавшихся соотечественников, соглашаться с Кантом, вставать в оппозицию Шопенгауэру в споре об извечном вопросе, волнующем умы человечества с начала его сотворения, - об отношениях мужчин и женщин, о роли женщин в современном обществе. Мир реальности узок для безграничной тяги Кригера к познанию. Кажется, что он просто родился не в то время, в которое ему было суждено родиться. Время посмеялось над ним, определив в наше скучное третье тысячелетие. На, мол, Борис, окажись в середнячковом времени, вроде и сказано уже все заранее до тебя, но еще и осталось над чем подумать, над чем поломать свой умишко. Осилишь? И он принимает вызов, брошенный ему этой проказницей (у Кригера Время - женщина).
       Ход своих мыслей автор охарактеризовал как стройный, но немного перевозбужденный, с этим невозможно не согласиться. Он пишет легко, понятным, живым языком. Стилистически грамотные предложения выстроены согласно правилам отечественной грамматики. Но иногда хулиганит, есть в нем та задорность, которую утратили многие граждане нашей многоликой державы, достигшие совершеннолетнего возраста. Под хулиганством не подразумеваются тот вандализм и та подлая ненависть ко всему материально-духовному, что творят пьяные подростки, неустроенные, психически неуравновешенные люди. Разве можно оправдать людей, творящих безумства по собственной прихоти и выгоды ради? Нет! Здесь имеется в виду то чувство легкости и полета, возникающее от прочтения "Тысячи жизней". Помните, на первом свидании в животе обычно порхают бабочки? Вот так же и здесь, разговор тет-а-тет явно удается.
       Борис Кригер не боится быть недопонятым, не боится быть отвергнутым: "Ведь быть непонятым равносильно тому, что быть забытым". И тут же в беседе с Декартом выводит свое правило, призванное отречься от всего земного и воспарить в единении с мыслями, ради покорения вершин Познания: "Тело является заложником, которого сильные мира сего используют как нашу основную болевую точку. Они стремятся заключить наше тело в тюрьму, изувечить его, убить, в конце концов. Первым делом для свободы духа нам необходимо обезопасить свое тело, ибо как мы можем быть откровенны в своих мыслях, если за каждое слово нам намереваются отрезать по пальцу?" Декарт соглашается. (А что ему остается делать? С человеком из будущего не поспоришь.) "Сделайте нас бестелесными - и мир станет свободным. Нам нечего будет бояться!"
       Писатель признается: дабы облагодетельствовать читателей своим творчеством "я лежу и думаю, а под конец дня записываю свои выводы в специально отведенной для этого тетрадке. Обычно в результате такого думания моя жизнь становится более осмысленной, организованной, и тем самым мне - большее удовлетворение". Ну что же, дорогой автор, "дни думания" не прошли даром и были весьма плодотворны, пора вам снова браться за перо и творить произведение под названием "Порядок и распорядок Кригера: как научиться жить и мыслить одновременно". А то некоторые умудряются прожить жизнь, так ни разу и не воспользовавшись важнейшим органом центральной нервной системы, состоящим из более чем 100 миллиардов нейронов.
       В беседе с Барухом Спинозой Кригер утверждает: "Свобода, Барух, по-моему, должна включать в себя обучение человека различным возможностям действий и мыслей, и, лишь убедившись, что человек хорошо понимает, о чем идет речь, можно предоставить ему свободу выбора".
       Вот и русские классики, хотя и не были приглашены на этот междусобойчик двух друзей, не уступают заграничным умам. М. Пришвин со знанием дела заявляет: "Всем научились пользоваться люди, только не научились пользоваться свободой. Может быть, бороться с нуждой и крайней необходимостью гораздо легче, чем со свободой. В нужде люди закаляются и живут мечтой о свободе. Но вот приходит свобода, и люди не знают, что с ней делать".
       Бог, по Кригеру, - это родитель, который изначально дает своему ребенку свободу выбора, свободу на совершение ошибок. Ведь, согласитесь, можно тысячу раз объяснить ребенку, что огонь горячий и обжигает: неразумное дитя не поверит до тех пор, пока само не сунет туда палец. Разве это не наилучшее проявление любви - даровать свободу самостоятельно познавать мир и совершать ошибки?
       Произведению Кригера свойствен экзистенциализм, который дополняют изыскания онтологической целостности индивида и который развернуто представлен в романе. Однако писатель высоко ценит эмпирический опыт как источник знания. Экзистенциальная проблематика вопроса познания человеческого Бытия, построения людских Судеб, осознание Свободы как высшей степени ответственности - вот что важно для автора.
       "Мое простое ремесло" - так просто и в то же время емко назвал автор пятую часть своего саморомана. Трудовые будни Кригера начались еще в отрочестве и ничем хорошим обернуться не грозили. Сначала семья, а затем и остальные члены нашего общества радостно признали в нем полотера. Но автор не таков, он-то твердо знал, что способен на большее, а не только тряпкой махать. Общество согласилось и сначала в России, а затем и в Израиле решило, что он весело и бойко будет махать автоматом Калашникова, радостно попевая армейские песенки. Присущая ему с детства жажда натурализма и, если хотите, близость извечного философского вопроса "Как все устроено?" привели его в медицинское училище. Косвенно или прямо, но жизнь его связана именно с медициной, хотя сам он замечает: "Честно говоря, медицина - это все-таки не мой экзистенциальный проект. Слишком уж я нетелесный человек. Связь моя с моим грузным требовательным телом мне кажется непрочной. Дунь на меня - душа и отлетит, вспорхнет под потолок, родимая, не удержишь. А существа нетелесные плохи в непосредственном лечении страждущих, ибо медицина - все-таки наука весьма приземленная и, чего уж там говорить, требующая подчас весьма тесного контакта со скальпелем и шприцем".
       В жизни автора нашлось место и астрономии, даже удивляешься, как в человеке умещается столько интересов и такая тяга к познанию, а потом вспоминаешь: так у него же и жизней - целая тысяча.
       "Стихосложение - я имею в виду свободное и не связанное по всем конечностям дурными правилами и формулировками, без ямбов и хореев, стихосложение как путь реализации внутренней музыки и клокочущей силы подсознания, - такое стихосложение является изысканным удовольствием немногих, кто не побоялся показаться нелепым и смешным в глазах бездарности, ищущей повода уколоть свою несчастную заблудшую жертву дурными словами критики". Так неоднозначно отзывается Кригер о поэзии в целом и вот так о своей в частности: "Я верю, что язык принадлежит каждому его носителю и каждый имеет право привнести какую-то новую толику видения сочетания звуков и смысла".
       Согласитесь, философское рассуждение, поражающее своей глубиной. "Конечно! - отвечает автор. - У меня и своя философия есть". И тут же приводит нам краткое изложение "основ философии Кригера":
       - определение философии: Кригер определяет философию как "разумный анализ и рекомендации к применению различных иллюзий";
       - литература и философия: "Итак, в соответствии с философией Кригера, литература и философия должны быть отделены. Однако философия связана с литературой не только формальными признаками, но также и в своей основе, так как философское произведение является выражением индивидуальности автора. Несмотря на то что литературоведение весьма неохотно признает принадлежность философии к литературе, другого средства выражения своих идей философия не имеет";
       - наука и философия: "В соответствии с концепцией Кригера, философия безусловно должна быть отделена от науки, ибо философия обычно не имеет доказательной основы, построенной на эксперименте. Итак, в соответствии с философией Кригера, необходимо отделение философии от науки, а фундаментальной науки от политики, религии и целенаправленного финансирования";
       - искусство и философия: "Философия Кригера заявляет, что искусство не имеет прямого отношения к философии, ибо по сути не имеет самостоятельного философского смысла и является результатом избыточной подмены понятий";
       - метафизика Кригера: "В метафизике нет необходимости ограничивать разум вышеуказанными трудностями, и таким образом метафизика является прекрасным инструментом философии в определении Кригера, то есть разумного анализа и рекомендаций к применению различных иллюзий";
       - основы морали в философии Кригера: "Добро и зло могут трактоваться лишь относительно того, с чьей точки зрения эти понятия рассматриваются".
       Кригер также предлагает систему удовлетворения потребностей человека, учитывая грозно нависающую над человечеством проблему ограниченности ресурсов:
       - организация питания будет пересмотрена и превращена из самоцели человека в ритуал поддержания сил и жизнедеятельности организма, также будут решены проблемы гуманно-этического характера, связанные с умерщвлением и поеданием невинно убиенных животных;
       - жилье в идеале будет представлять собой кибернетический полый куб, в котором согласно своим пожеланиям каждый сможет воссоздать любой интерьер;
       - здравоохранение позволит создать сверхчеловека, и супергерои из комиксов плавно перекочуют в нашу жизнь;
       - секс: "...важность естественной любви ни в коей мере не будет преуменьшена", но с появлением электронно-виртуального мира будут реализованы практически все человеческие потребности, в том числе сексуального характера;
       - алкоголю, курению и наркотикам Кригер в перспективе не оставляет ни малейшего шанса на выживание;
       - а вот здоровому образу жизни, улучшающему самочувствие индивидуумов, внушаемому с раннего детства и регулируемому компьютером, отводит почетное место в эволюционном становлении социума;
       - во время глобальной компьютеризации и кибернетизации отпадет потребность в накоплении и наличии денег, все это станет бессмысленным;
       - и снова настал момент сказать спасибо прабабушкам всех компьютеров ЭВМ - потребность в агрессии отпадет сама собой, специальные программы будут заменять людям жажду насилия в реальной жизни, этакий симулятор боев без правил;
       - с появлением виртуальных отношений сойдет на нет страх перед мнимыми и реальными опасностями, война превратится в виртуальный полигон для больных на голову людей, которых в идеале надо посадить в виртуальный перевоспитывающий центр помощи зависящим от жажды насилия людям;
       - потребность в любви сведется к минимуму, за счет всё того же вездесущего Интернет-пространства;
       - пресловутый виртуальный мир поможет людям быть принятыми в обществе, удовлетворить потребность в знаниях и эстетике, а также потребность в самореализации.
       Звучит заманчиво? Или чересчур утопично? Не будем ли мы при таком раскладе одушевлять и обожествлять консервные банки, призванные выполнять все наши прихоти, а мы, постепенно деградируя, будем зависеть от помощи супермозга, который впоследствии станет думать за нас, людишек, превращающихся в овощи?
       В философии Кригера нашлось место всему, в том числе философии мироздания, духа, сознания, языка, труда, свободы, истории, геополитики и даже теологии (Бог в философии Кригера - всё и ничто одновременно).
       Вот и подходит к концу произведение Бориса Кригера, предпоследняя часть - "Вымя вавилонской коровы" - призвана расставить все точки над "и" или, если так можно выразиться в свете заданной темы, над "ё". Название шестой части выбрано не случайно: ярко выраженный полиглот Кригер пытается донести свое творчество до людей разных социальных сословий, независимо от национальной принадлежности, на их родном языке. "Я стал цепляться за скользкое вымя вавилонской коровы в надежде насосаться молока чужих языков, - оно горчит, это молоко, оно мне кажется порой неприятным и странным на вкус, но ничего не поделаешь - это лучше, чем бархатный мрак небытия, пульсирующий перед невидящими глазами".
       Писатель выстраивает отношения с разными культурами и народами, по кирпичику впитывая в себя язык и обычаи строя, свои взаимоотношения с представителями англосаксонских, немецких, французских, еврейских, русских, испанских и китайских народностей по принципу двух черепах на трех китах, где апогеем всего выступает само совершенство - Земля. Автор понимает, что самое лучшее, к чему стоит стремиться, ждет нас всех на вершине, в конце, и оно будет совершенным и заслуженным - следует только стремиться ввысь и, словно по ступеням мексиканских пирамид, карабкаться к знаниям.
       Борис Кригер издается в разных странах, пытаясь проникнуться духом страны и стать родным и близким будущим читателям. Он издается под псевдонимами, не ранящими ухо и глаз иностранного читателя. И, как в замечательном оскароносном фильме "Москва слезам не верит", "он же Гоша, он же Гога", хочется продолжить: Бернар Криже - это во Франции, Брюс Кригер - это в США, Кай Ли Ге - в Китае... Это всё он, но так ли важно, под каким именем публикуется автор? Нет! Главное, что внутри, главное - мысль, которую он хочет донести до читателей, а уж они поймут и воспримут как надо.
       Эксперименты Кригера в китайской поэзии вторят философским изысканиям в литературном творчестве автора:
      
       Реальность - иллюзия.
       Весь мир - иллюзия.
       Ты имеешь свободу выбора.
       Хорошая иллюзия - хороший выбор.
      
       Чем не Фань Чжун-Янь, яркий представитель китайской классической поэзии эпохи Сун?
       Причем автор искренне верит, что "язык мой - враг мой", что, конечно же, относится не к непарному выросту дна ротовой полости, а непосредственно к явлению языковой коммуникации, без которого все мы превратились бы в Маугли.
       Во-первых, Борис хочет убедить нас, что он несносный хвастун, доказательством чего служит сей труд, называемый самороманом.
       Во-вторых, отмечает утопический налет еврейской нерациональности в своих произведениях.
       В-третьих, признается в том, что является оголтелым самовлюбленным маньяком, с которым лучше не связываться.
       В-четвертых, читателю становится понятно, что автор может произнести или сделать нечто, что может отпугнуть от него собеседника или непосредственно читателя.
       В-пятых... "Что, есть еще и в-пятых?" - спросит читатель. Конечно, еще много, это же самороман, воскресная исповедь Кригера. Так что вперед!
       Итак, в-пятых, автор отворачивается от наскучивших ему людей, что означает только одно - он в постоянном поиске. И, словно птица Феникс, возрождается из пепла, дабы устремиться к новым вершинам.
       В-шестых (терпение, товарищи, это только середина): "У меня нет стойких догм, и я в рамках одной главы могу защищать противоположные позиции..."
       В-седьмых, как мы уже поняли из произведения, автор - отчаянный правдоруб, что не может не импонировать, ибо своей искренностью и подкупает читателя.
       В-восьмых, Кригер, как и все люди, боится зависти и недолюбливает ее, с чем пытается бороться путем честного рассказа о себе и кропотливого самоанализа и копания - опять-таки в себе.
       В-девятых, автор делает тщетную попытку убедить читателей, что посредством своей прямоты и уверенности в своей правоте вызывает у читателя чувство несостоявшегося оппонента. Ну, нас-то, господин Кригер, этим не испугаешь, дискуссия у нас получается что надо, есть что обсудить.
       В-десятых, Кригер напрашивается на комплименты по поводу своего чувства юмора, чем окончательно и бесповоротно подтверждает первый пункт из этого списка.
       В-одиннадцатых, читатель, вы еще с нами? Да? Ну, тогда по коням!
       Итак, в-одиннадцатых: "Ради красного словца - не пожалею и отца, и мать-перемать и т. д.". Без комментариев.
       В-двенадцатых, "я никого ни во что не ставлю". И это позвольте тоже оставить без комментариев, ибо читатель, дочитавший роман практически до конца, ни за что и никогда не поверит в этот наглый поклеп автора на самого себя. Так что вы, дорогой автор, никого своими признаниями не напугали, а добились прямо-таки противоположного эффекта, чего, в сущности, и добивались.
       Число частей романа кажется сакральным. Семерка давно признана магическим числом: для кого-то - часть названия известного портвейна, а для кого-то - символ жизни. Число "семь" ассоциируется с раем, в некоторых культурах это символ совершенства. И в произведении Кригера семь частей, что экивоком отдает в сторону все того же пресловутого совершенства и даже некоей избранности.
       Подводя итог самороману, автор пытается объединить в единое целое все то, что так старался донести до читателя. Поставить жирную точку с возможностью продолжения. "Итак, моя попытка прожить тысячу жизней не то чтобы удалась. Она удалась, ибо я сам с трудом верю, что это все еще я и это все еще та же самая жизнь..."
       Со свойственной ему прямотой и откровенностью Кригер признается в своих недостатках и слабостях, таких как, например, лень и обжорство. Но ведь человеку свойственно иногда ошибаться, не так ли? И тут же дает отличный совет против уныния и тоски: "Ищите укромное место, которое способно наполняться радостью бытия и небытия вне зависимости от внешних раздражений и соблазнов, в своей душе". Тлетворное влияние на человеческую душу таких пороков, как жадность, зависть, гордыня, тщеславие, гнев, жестокость, власть и надменность, также подвергается порицанию и отрицанию: "Я не против простых земных радостей, я против возведения их на пьедестал в качестве идола. Я согласен на них как на чудное обрамление нашей суетной, вечно ищущей жизни, но никак не в качестве путеводных звезд, манящих наши настырные ненасытные корабли в направлении, поверьте, необитаемых островов".
       Всё заканчивается, всё имеет конец: в начале саморомана Кригер обсуждал жизнь, к концу же, согласно закономерности нашей жизни, возникла смерть. Ну вот, начал за здравие, кончил за упокой! - может возмутиться кто-то. Но ведь жизнь - это игра, из которой не выйти живым. Жизнь и смерть - две противоборствующие стороны, которые существуют в тесном симбиозе. Без одной не было бы другой; мы уходим, чтобы дать жить другим, круговорот мироздания был выдуман не зря... Всё это попытался донести до читателя Борис Кригер, и, надо признаться, у него это получилось. "Поменьше трагизма, давайте поскорее перескочим в стадию принятия, признаем, какая все-таки замечательная эта штука - смерть, и лишь тогда мы сможем вполне оценить, какая же замечательная штука - жизнь..."
       Много у Кригера известных, умных друзей, и автор просто из скромности не упомянул английского писателя Джека Лондона, слова которого могут служить апофеозом данного произведения:
      
       Лучше быть метеором, чем холодной и темной луной,
       Лучше быть золой, чем пылью,
       Лучше я сгорю, как искра, чем буду тлеть всю жизнь...
      
      

    Катерина Тарасенко

    Тысяча жизней в одном саморомане,

    или Ода Борису Кригеру

      
       По сути своей, что есть рецензия? Описание, что хорошо, что плохо, а что не мешало бы подправить? Мне кажется, это все же нечто большее. Для меня рецензия - это диалог с автором. Не монолог, нет. Ты читаешь произведение, оно рождает у тебя определенную реакцию. Ты вспоминаешь, думаешь, переживаешь - и говоришь об этом автору и другим читателям, и в этом рождается общение. Много более полноценное, чем порой можно слышать перед подъездом часа эдак в три ночи. А иногда и пораньше.
       Роман начинается с абсолютно фантастического вступления - верберовские танатонавты и ангелы отдыхают. Человек хочет прожить не одну, а тысячу жизней, и в итоге ему удается найти компромисс со Временем. Но не надо воспринимать Кригера буквально, нет. Его ода кризису среднего возраста - это, прежде всего, история о человеке, который хотел успеть больше, чем другие. Можно прожить всю жизнь, мечтая лишь о том, как бы выбить зубы своему начальнику, а можно пожить в десятках разных стран, пообщаться с людьми самых невообразимых профессий и тем самым вобрать в себя много нового.
       Весь вопрос в том, какие задаешь критерии для своей жизни. Вот мечты чем определить? Почему для кого-то потолок - брюхо набить, для кого-то - парня встретить, а кого-то воображение уносит в заоблачные дали в Альпах грез?
       В детстве мы все летаем во сне, почему же кто-то остается даже без взлетной полосы?
       "Есть люди, которые добиваются поставленных перед собой целей и потом полностью теряют к ним интерес. Встречаются и такие, которые теряют интерес к возможным достижениям еще на уровне мечты. Помечтал и бросил... Как будто если в мечтах достиг чего-то, то и этого достаточно... Для меня отношение к мечтам описывается удачной фразой одного весьма знаменитого писателя бразильского происхождения - Пауло Коэльо, который как-то сказал: "Сама возможность осуществления мечты уже делает жизнь интересной". Значит, не важно, кто ты и что ты имеешь, важно, чего ты хочешь".
       "Я всегда мечтал быть писателем. Начал писать, наверное, лет с пяти. Постоянно сочинял стихи. Для меня писательство является основным занятием жизни, однако долгое время оно имело статус хобби.
       Пытаясь прожить тысячу жизней вместо одной, я пытаюсь выпить океан. Вчера сидел и читал французскую книжку про войну за независимость Алжира, и все время косился на пачку карточек с китайскими иероглифами... Как бы было здорово одновременно читать и учить иероглифы! Попробовал. Не получается... Увы, я не Цезарь. Но, как оказалось, и не Эзоп. Я бесхитростно встаю на четвереньки и пью без устали море, а не хитрю и не занимаюсь дешевой, хоть и не лишенной мудрости эзоповской демагогией.
       Я вас не раздражаю своим желанием выпивать моря? Обычно это раздражает".
       Раздражать-то оно, конечно, может, но только тех, кто сам никогда не задумывался о том, что море стало соленым из-за моряков, которые плакали на своих кораблях, скучая по близким.
       Мы живем в удивительное время - перед нами раскрыты все пути, и никакая, НИКАКАЯ идея уже не является абсурдной.
       Кригер шутливо ставит вопрос: "А ты согласился бы стать homo immortalis (человеком бессмертным)?.. Или сохранить мнимую жизнь родного тебе существа за монотонно мигающим компьютерным оком? На первый взгляд реакция должна быть одна: "Хочу, хочу, хочу!!!" Но вот подходит время, и появляется волшебник с мензуркой или хирург со сменными деталями без срока годности и... Ну... Проживу я время, эквивалентное одной, двум, трем, ста трем жизням, выучу все мертвые языки, прочитаю все, что хотел, объезжу нашу маленькую голубую планету и побываю в далеком космосе... Рожу детей, потеряю друзей, потеряю детей, найду новых друзей, но, по сути, я попаду в нескончаемый круговорот. Пусть даже без нелепо-фрикционого родительского начала. Не хочу! Главное - сам процесс. Веришь ты или нет, но пока мы ничего не знаем о том, что будет за чертой, называемой жизнью. Верно? А ведь стать бессмертными мы можем уже сейчас, прожить тысячу жизней - наблюдая от становления Аттики до падения берлинской стены движение нашего мира. Пока не перезагрузили игру нашего мира.
      
       Школа жизни от Б. Кригера, или Почти Карнеги по-русски
      
       Чем мне нравится проза Бориса Кригера, так это умением быть ненавязчиво мудрой. По сути, в своих книгах он предлагает нам консистенцию своего жизненного опыта, знаний о людях и мире. И, если уметь вчитываться, можно вместе с ним пройти достаточно большую школу. Нельзя забывать, что автор - человек успешный. Как бизнесмен в том числе.
       "Я ставлю цель, которая сначала вырисовывается неясно, далее все четче и четче. Когда цель ясна, я начинаю заполнять промежуток, отделяющий меня от поставленной цели. ...Не надо смотреть на окружающих. Они заняты, и если вы не будете очень им досаждать, они вам не станут мешать. У них просто нет на это времени. А когда они обернутся - ваша мечта станет уже свершившимся фактом, который гораздо легче принять, чем с ним бороться".
       Советы автора напоминают выдержки из бестселлера, как добиться успеха. Но отличие заключается в том, что автор саморомана намного глубже пытается помочь вам копнуть собственную жизнь, а не заняться штукатуркой фасада.
       "Я бы сказал, что найти и обрисовать себе эти цели подчас гораздо сложнее, чем их достичь... У нас так много ложных идеалов, навязанных нам... если отбросить все, что навтыкало в нас общество, от нас не останется ничего, кроме одинокого каркаса души...
       Как это ни парадоксально, самым сложным становится обрисовать эту самую мечту, в которую следует поверить и к которой стоит стремиться... Не продешевите. Смотрите в глаза судьбе спокойно и не взволнованно. Ведь лишь малая малость связывает вас с этим малознакомым человеком, именуемым вами "я". Неужели все, что вам надо, - это салат в холодильнике или объятия женщины, чья красота рассыплется на мелкие кусочки?"
       "Нам воистину нечего терять... Так поставьте перед собой задачу не продешевить. Не размениваться на мелкие ничтожные торшеры, которые стоит наконец купить и поставить в угол в гостиной, и жизнь тогда уж точно наладится, и все как-то образуется в наилучшем виде вокруг этого самого источника света". Надо поставить цель и "вперед - строить кубиками мосты, связующие мечту с реальностью, как бы ни было ветрено вокруг этой наспех расставленной детской игры, которую мы именуем "жизнь"".
       Проблема в том, что "всю жизнь мы устанавливаем себе мнимые пределы, лимиты, ограничения. Зовите эти мрачные столбики как угодно. На них развешаны таблички: "Этого мне не понять", "Это не для меня", "Этого мне не нужно", "Это мне неинтересно"... Я пытаюсь их ломать, наотмашь, нещадно ломать эти пределы...
       Когда я невинно сообщаю, что начал учить китайский, и ожидаю услышать что-то вроде: "Это очень верно. Как можно не обращать внимания на язык и культуру одной шестой (если уже не одной пятой) части человечества?" - я получаю от бесплатного слушателя: "Боря, тебе что, совсем делать нечего?", а от платного - заискивающее поддакивание в стиле: "Борис очень умный"".
       Я уже задавала себе вопрос о том, на какую аудиторию рассчитывает Б. Кригер. Самороман читается легко, его можно назвать автобиографией с элементами саморефлексии. История жизни накладывается на отношение к миру, к тем или иным жизненным перипетиям. Кригер - человек, который живет так, как хочет, его история - это интересный монолог человека о любви к себе и к жизни. Полноценной, так, что порой она кажется фантазией.
       "Я не вру, потому что то, о чем я говорю, обычно настолько не от мира сего и фантастично, что если бы я еще и врал, то какая-либо ценность такого разговора для меня утратилась бы. Ведь объясняя свое несогласие с Иммануилом Кантом уборщице, приходящей раз в неделю не столько прибраться, сколько прокурить мой дом и попить чаю с ванильными сушками, я работаю, делясь своими мыслями, и мне неважно, кто сидит передо мной - Платон или Платоныч из местного ЖЭКа. Напоминает рассказ Честертона о лейтенанте Кийте:
       "- У него один недостаток, - задумчиво произнес Бэзил, - или одно достоинство, как хотите. Он говорит правду слишком точно, слишком буквально... Он чересчур правдив. Вы никак не поймете, что буквальный, точный рассказ звучит очень странно. Такое не рассказывают ради славы, это слишком нелепо"".
       "Многие владеют только малой частью мира. Вот паучок, например, полноправный хозяин в своей паутинке. Он точно знает, где у него припрятаны его паучковые вещички. А вот капля, например, владеет всем миром сразу, ибо отражает его целиком. Но ее жизнь быстротечна. Вот и спорят они в большом лесу". Когда Кригер говорит, что хочет владеть всем миром, он и есть эта самая капля. Поэтому разговор капли и паучка в данном случае символичен - это разговор самого Кригера с обывателями, с теми, кто заходит к нему в поиске стаканчика выпить; то, что он в данном случае ловит их, как паучок в свою паутину, не что иное, как наживка. Капли - это единственное средство хоть на миг отразить в себе этот мир, даже со светом самой что ни на есть далекой таинственной галактики, и слиться с неразрывным потоком вод, несущимся к дышащим влагой безднам. "Не бойся медлить, бойся остановиться".
       На самом деле люди очень часто задают вопросы, ответы на которые пришли бы к ним сами, если б они только попытались немного напрячься. Прекрасной иллюстрацией этому служит рассказ о том, как Кригер общался в Интернете с китайским студентом и поразил его знанием местных достопримечательностей. Секрет был прост. Хорошо отлаженная поисковая система. Элементарно, Ватсон. Не могу не вспомнить ситуацию, приключившуюся уже со мной: я взяла у знакомого телефон - клип посмотреть новомодный, и... В общем, грешу я чрезмерным любопытством. Полезла дальше смотреть, чего у него там за клипы, и вижу девушек обнаженных и мужчину, стонущих в медиавозбуждении. Друг тут же смутился: "Кать, ты не поверишь, как в Инет с мобилы ни залезу - обязательно ссылки на фигню эту, что ни нажмешь, скачивать сразу начинает..." Не поверила. Ибо пользователь я опытный и знаю, что можно полгода бродить по сайтам и ни одной ссылочки такой не увидеть, и точно знаю, куда надо залезть, чтоб ее найти. Сразу. И много. Обидно просто от того, что многие такую шикарную возможность экономить время, какую дает нам Интернет, не используют вовсе. Это не только поэтика - это махровая практика. Можно довести ситуацию до абсурда - придумать человека, который родился в квартире и никогда из нее не выходил - у него был только комп с безлимитным Интернетом. И что? Он вырос вполне полноценным человеком: получил хорошее образование - в смысле накачал себе все необходимые уроки и книги и сидит работает on-line, получая зарплату web-money, заказывая себе одежду, мебель, еду, женщин - и получая их на дом. А в те вечера, когда ему становится одиноко, он выходит в Интернет - и не один миллион знакомых случайным или тематическим образом уже почти рядом. Зато у нас уже нет такой тактильной нежности, которую могут вызывать любимые вещи - компьютерные фото испортили предчувствие встречи с дубовым огромным столом или плюшевым диваном.
       У нас есть цифровые фото - и мы уже больше не храним так трепетно свои воспоминания, как если б у нас не было этих мертвых цифровых матриц. Нам уже не пережить, как бабушке Кригера, чувство, когда ярко, через восемьдесят лет, ей помнился старый диван и то, что лаяли собаки! "И эти собаки, и этот диван продолжают существовать уже в моей жизни, путь несколько видоизмененные, но в сущности все те же, вот уже больше ста лет после этих детских слез, проплакавших пятно... Мы даже в малой мере не осознаем, в какой огромной степени влияют на нас эти невзгоды прежних эпох... Например, пережитые моей бабушкой еврейские погромы руководили всей моей, ее внука, жизнью, и я до сих пор бегу и прячусь, страшась грубого стука в дверь по ночам, и мой сынишка, наверное, тоже будет немного бояться, и так сквозь поколения идет эта страшная память о звериных уродах, громящих наши дома... Я думаю, что антисемитизм зиждется именно на звериной основе... Как и любой биологический вид, люди расщепляются на расы, которые угрожают при долгой изоляции отпасть от основного вида... Конечно, в современном глобальном царстве такого не случится, но живет в некоторых людях буквально физиологическая потребность уничтожать чужого... и в этом и есть неискоренимость и сила антисемитизма, как и любой другой разновидности расовой нетерпимости..."
       У Конрада Лоренца есть хорошая книга, посвященная агрессии. Переходя от вида к виду, автор добирается и до человека - в межвидовой борьбе мы, к сожалению, все еще такие же животные, как меньшие наши братья. Возможно, даже более изощренные. Что бы ни обещали, все равно придумают что-нибудь похуже, пока не останется, как на картине "Апофеоз войны", кучки маленьких черепков.
       Это тот же вопрос, что и другой, постоянно задаваемый Кригером, - почему люди так не любят думать? Автор приходит к выводу, что мы уделяем голове мало внимания. И ведь он прав: культ здорового тела, которое может садиться на шпагат, бегать, прыгать - это да, это надо уважать, а вот развивать свой мыслительный орган - это дело незавидное. Может, поэтому родственные Кригеру души - это, как правило, известные философы. Я думаю, не столько за мысли, сколько за стремление этих людей к большему, "чем сытная похлебка".
       Так вот, для других, кому нужно больше, чем хорошо поесть, и кто умеет думать (и это главное!), Кригер предлагает свою Теорию, как добиться успеха и реализовать свой экзистенциальный проект. Самое главное в том, что жизнь - как романтическая проститутка: небольшие усилия - и вы получите все что хотите. Но, выбирая, что же это будет, важно не продешевить. Тем более, что все в мире - это иллюзии, так как "то, что мы видим и слышим, ощущаем запах и ощупываем, - есть интерпретация нашим мозгом электрических импульсов, возникающих в ответ на внешние раздражители... Реальность - это всего лишь взаимоотношения между нашими иллюзиями и внутри наших иллюзий. Вот и все, что мы воспринимаем как реальность... Никогда не жди от жизни счастливых шансов. Создавай их себе и другим сам". Ведь нет гарантии, что твой счастливый шанс уже выпадал и ты его не заметил... А если и не заметил, то, пока жив, постарайся получить удовольствие от процесса.
       Деньги? "Да деньги - это не проблема. Просто научитесь их зарабатывать в нужном количестве, привлекая и покупая помощь других, и так, чтобы вас по дороге не пристрелили и не посадили, и так, чтобы от ваших заработков не рыдало потом полстраны. Как? Очень просто: начните думать по утрам, в обед и по вечерам, и вам эти простые прозрения со временем явятся сами собой... Создавая себе всё большие и большие возможности... вы рано или поздно обязательно добьетесь своего".
       "Не боритесь со своими недостатками и недостатками других людей. Постарайтесь эти недостатки превратить в достоинства, умело их обходя и включая в сеть ваших идей" и "из всякой неприятности постарайтесь извлечь что-нибудь такое, что если не принесет явной пользы вам, то хотя бы смягчит горечь ударов судьбы, которые рано или поздно неизбежны в жизни всякого человека".
       Казалось бы, общеизвестные истины, банальные советы, а ведь на самом деле многие из нас не умеют, не знают, как правильно организовать собственную жизнь. "Не так, как нравится тете Нюре из бакалеи, и не как это представляется бабке Пелагее на скамейке у подъезда, а именно как это видится вам.
       Конечно, нечего и думать решать задачи самореализации, когда у вас течет крыша над головой, а пьяный муж дерется, и вам уже хорошо за сорок. Меня часто спрашивают - как могла бы помочь себе та, или эта, или вон тот безногий в котелке на углу. Что он там делает? Догадайтесь сами - просит милостыню.
       Я отвечаю: "Вы бы мне его еще в гробу показали и спросили бы, как ему переделать его жизнь".
       Дело в том, что все в жизни взаимосвязано, и нельзя сразу поменять всё, развернуться на 180 градусов.
       Давайте же позаботимся о самих себе. Давайте оставим на время других людей в покое. Завтра же с утра не встанем с кровати, а начнем думать. Отбросим все, что нам было известно до сих пор, как советовал Декарт, и начнем заново переосмысливать жизнь пункт за пунктом - что вы едите, с кем спите и насколько это вас удовлетворяет".
      
       Б. Кригер о людях, мессиях и здоровом отношении к деньгам
      
       "Ах, люди, люди... Сначала я их боялся, потом избегал, но теперь понемногу привык". Причина этого проста - повзрослев и став успешным, автор приобрел уверенность в себе, своем месте в мире. Возможно, если б он не встретил свою жену, которая присутствует во многих его романах, он остался бы неуверенным в себе человеком, лишенным тыла. А так семья, подарив автору чувство защищенности, помогла начать творчески реализовываться, ведь "опыт быть битым - как езда на велосипеде или игра на скрипке - по-настоящему никогда не забывается, потому что это, как говорят в народе, память не мозговая, а мышечная" и только в окружении любящих тебя людей можно загнать воспоминания в подсознание и жить настоящим. Жить писательством, о котором Кригер мечтал с детства. Но ведь, "чтобы быть хорошим писателем, надо не просто знать людей, нужно любить людей... Сначала эта проснувшаяся к моим тридцати трем годам увлеченная любовь к людям меня насторожила... Не секрет, какой это критический возраст для ловцов человеческих душ и человеколюбцев... Но когда мне стало тридцать пять и меня все еще за эту любовь не распяли, я успокоился". От этой любви по надобности нет-нет да и проскользнет что-то от любви энтомолога к его маленьким подопечным, аккуратно нанизанным на иголки.
       С другой стороны, абстрагирование себя от людей приводит автора к довольно интересным выводам: оказывается, можно доказать любую позицию - и все люди сволочи (ну а как им не быть сволочами? Все бегают, суетятся, жратвы на всех может не хватить. Вон в Африке до сих пор голодают. Не посуетишься, не посволочишься - будет плохо. Вот, собственно, и все объяснение. Если отбросить все формальности, от человека останется противное голое существо, лживое, жадное, завистливое - короче, сволочь. Да что я вам говорю, вы и сами знаете), и все люди - идиоты или ленивые, ибо вероятность быть и тем и другим очень низка, и, наоборот, легко принять, что каждый из нас - потенциальный великий художник и гений ("Я люблю людей и иногда тайком их рассматриваю. Я вижу насквозь их несчастья, заблуждения и тайные желания. Из подавляющего большинства могли выйти умные, удовлетворенные и осознанно счастливые люди, от которых расходилась бы волна спокойствия и благости. Однако всякий, кого я ни встречу, нервен и отчасти несчастен. Я не могу помочь им советом, ибо тогда понадобится переменить их жизнь настолько, что это может показаться бессмысленным: принесешь им больше вреда, чем пользы. Однако мудр тот, кто учится у каждого человека").
       Попытка разобраться в человеке как в феномене очень похвальна, тем более что "любовь к идеальному человеку... это товар фальшивый... Принимайте только настоящую любовь к вам, которая не за что-то, а, скорее, вопреки чему-то... я достигаю эмоционального равновесия, спокойно относясь к очередному проявлению сволочизма: низости, предательству, воровству, лжи и ненависти, - потому что ничего другого от людей не жду, а когда получаешь что-то ожидаемое, хотя бы остается удовлетворение, что, мол, "я же говорил"... Зато какое счастье, когда я обманываюсь в своих ожиданиях и кто-нибудь неожиданно делает что-нибудь хорошее вопреки своей сволочной природе! Не из страха, не из-под палки, а просто так! О, это счастливые моменты для моей души!.. Ибо это настоящее чудо".
       Как в объявлении: "Народу Израиля требуется мессия с опытом. Рекомендации от Понтия Пилата обязательны".
       Совсем другие отношения Кригера с обществом. Как человек рациональный, он считает, что общество должно исполнять условия общественного договора. Но теория расходится с практикой. И вместо того, чтобы существовать, координируя людей, общество становится структурой над ними.
       "Обществу не нужны люди. Ему нужны функциональные единицы. Этот пекарь, этот токарь... Общество говорит: работай усердно, много не думай, а главное, лишнего не болтай. А как приглядишься - все сплошной идиотизм, на идиотизме замешанный и идиотизмом приправленный.
       Короче, если следовать рекомендациям общества - кончишь либо в тюрьме, либо на кладбище. Хорошо, хорошо, если не следовать наставлениям общества, закончишь все равно там же. Но все-таки с лучшим ощущением".
       В этом плане деньги для общества - это эквивалент того, сколько свободы оно готово предоставить своему члену. "Обществу нужно, например, чтобы я был полотером или растерзанным солдатом. Я так не считаю. Ну что ж, значит, общество вполне перетопчется". Но в том-то и дело, что написать так автор смог только после того, как сам встал на ноги, получил финансовую возможность скрываться от общества в глубине канадского леса.
       С другой стороны, дети Кригера занимаются самообразованием, пользуясь тем, что разрешено домашнее образование. Структура образовательного процесса по Кригеру: "Я задаю одну-единственную тему в день, но дети разбирают ее досконально. Например, "Французская революция" или "Биография и творчество Байрона"". Старшая дочь находит и распечатывает материалы с Интернета и далее, как в школе, преподает материал младшему, пишет на специальной доске, проверяет его конспект. В конце дня все это докладывается нам с Маськиным, и таким образом просвещается вся семья. Предметы меняются каждый день, и если вчера мы слушали о синтезе белка или об открытии ДНК, то сегодня мы слушаем о Вольтере с зачитыванием маленького отрывка из "Кандида" по-французски. Единственная учительница, которая продолжает приходить к детям, - это мадам Бруссо, француженка, всего лишь раз в неделю".
       Деньги дали возможность на практике доказать: невозможное возможно. Пример Алленовского SpaceShipOne или империи Билла Гейтса тому пример. Государственная власть уже больше не является прерогативой.
       "Деньги - это всего лишь инструмент достижения цели, а не сама цель. Я люблю деньги за то, что на них можно покупать все, что необходимо, и решать подавляющее большинство проблем.
       На что же я трачу свои деньги? Во-первых, конечно, на решение мировых проблем. В частности, на помощь негритятам в Африке... она помогает выживать четырем негритятам в Руанде, Эфиопии, Буркина Фасо и еще Сьерра-Леоне...
       А голод голодных - это позор сытых. ...Помощью негритятам заняты в моем доме все. Каждый приставлен к негритенку и отвечает за то, чтобы слать деньги и вести переписку. Это огромный воспитательный момент".
       И по принципу ассоциативного мышления мысль Кригера несет нас к обратной стороне денег - нищете. "Нищий - это тот, у кого ничего нет и которому ничего не надо... Соответственно нужда человека - это иллюзия, его крик о том, что он хочет большего. Самопорабощение на тупых, нудных и малооплачиваемых работах - знаете, лучше уж нищенствовать совсем, здоровее и счастливее будешь". Это не выход. Выход: подумать - и заработать. Но! А если человек думать не умеет? И вот приходим опять к теме о дураках и... Кригере. "Готовность удовлетвориться самым малым - это наинеобходимейшая составная человеческого счастья (при этом нищенство - это не синоним несчастья)... Готовность к нищенству есть необходимый путь к этой свободе... Голыми мы пришли в этот мир, голыми его и покинем... Единственное, что мы можем сделать на этом свете, - это реализовать себя и помочь реализоваться другим. Все остальное - лишь вспомогательное горючее для этих простых, но изысканных целей. Отказавшись от самореализации, мы уподобляемся автомобилю, который потребляет горючее, простаивая в гараже и отравляя окружающих выхлопными газами".
       Опять противоречия. Но вместе с тем точно можно сказать одно: Кригер не денежный садист, наоборот, к деньгам он относится очень просто. "Если обстоятельства не позволят мне тратить деньги на издание книг, я буду писать в стол, если меня лишат компьютера, я буду писать огрызком карандаша. Если я не смогу писать - я просто буду думать. Если я не смогу думать - я перестану существовать". Читай: превращусь в среднестатистического человека. Это - практическое понимание своего экзистенциального проекта.
       Интересны рассуждения автора о писательстве вообще. С одной стороны, в издании книг Кригер видит, несомненно, свой долг - донести мысли хоть до единственного своего читателя. Но ведь им может быть и сам г-н Кригер. И тут поворот новой гранью треугольника "человек - деньги - общество". "То, чего люди ждут годами и никогда не дожидаются, скажем, публикации своей книги, я покупаю за деньги и плюю на издателей, читателей и на все, на что только можно плевать. Поэтому я свободен и могу писать совершенно без оглядки всё, что только придет в голову... Конечно, я постараюсь применить часть своих усилий, чтобы не доводить себя до нищенства, но морально - я не боюсь нищеты... Больше не боюсь".
       "Наш мир - нервный, рыдающий, ребенка лет десяти, - вот что представляет собой наш мир, повзрослеть не может уже сотни тысяч лет, зато все-таки может вырасти в кого-нибудь приятного и уверенного в себе". Только жить в эту пору прекрасную уж не придется...
       Рано или поздно ты сталкиваешься с ограниченностью своей физической оболочки. Помню, моя учительница немецкого, дама за семьдесят, с трудом передвигающаяся по квартире, говорила мне: "Самое ужасное в старости - это то, что ты уже все знаешь, еще многое хочешь, но физически ничего не можешь". Тогда мне стало страшно от этой ее фразы. Теперь к этому стало примешиваться понимание. Страх устал и сменился грустью. Видимо, это христиане и называют - смиряться.
       Буквально недавно я стала паковать свои вещи в связи с очередным переездом. Естественно, встал вопрос о том, что делать с огромным количеством книг (я обрастаю ими молниеносно), - и, глядя на эту большую кипу макулатуры, я поняла, что книги все эти я прочитала, но абсолютно не помню, что в них. Это не значит, что книги были плохими - впечатления от некоторых книг нежно хранит винчестер моего компьютера. Просто вчитываясь в них, я открываю для себя неприятное чувство - что пишет если и известный мне человек, то о произведении явно незнакомом. Так же и с языками: память предательски выдает подробности того уютного вечера, когда, закутавшись с чашкой кофе, я внимательно читала разные значения слова в словаре. Так. Надо сосредоточиться, попробовать разглядеть, как же переводилось то слово на странице... и тут иллюзия предательски рассеивается. Человек vs мозг.
       У Кригера вообще много моментов, которые делают его близким нам, простым людям, - к примеру, чугунный Дон Кихот на пианино. У моего была потеряна шпага. Как и у других двадцати с лишним встреченных грустных темных рыцарей преклонного возраста. Или автор вспомнил о том, как молился Богу, когда его жена лежала в больнице, и, несмотря на следующие за этим иронические пассажи, он стал нам ближе. Потому что бормотать разного рода слова, которые кто-то должен услышать наверху, - это свойство всех людей: и бабушка крестится-молится, чтоб ее внучек скорее вернулся с ночного рандеву жив-здоров, и малолетняя девчонка, за которой по ночному двору идет с дискотеки подвыпивший здоровый боров, шепчет, убыстряя шаг: "Господи, помоги, скорее бы, скорей..." Еще, как правило, пытаются пойти на сделку: "Помоги, пусть он свернет за угол, а я обещаю никогда, никогда больше не ходить по злачным местам..."
       Свои тайные пожелания-обещания писатель скрыл...
      
       Time must go on, или Б. Кригер vs Время
      
       "Время для меня есть тоска, смерть, старение, неволя, кислота обиды за то, что не дожил, не достиг того, чего мог и должен был достичь..." - пишет Кригер. Но время для него и нечто большее - некое персонифицированное в виде достаточно истеричной женщины зло. Будучи ученым, он пытался разгадать ее тайны, и что-то даже удалось. С годами время бежит все быстрее... Простая истина со сложным названием - хроноперцепция. На ее разработку ушло время... Тик-так, тик-так... Суданских детей убивает голод, интеллигентов-космополитов - безжалостное время как символ их бессилия перед попыткой познать истину.
       Недаром Время сказало Кригеру: "Ну и что? Пусть ты разобрался, что я иллюзия, что я продукт работы твоего мозга, пусть ты теперь понимаешь или думаешь, что понимаешь, почему с возрастом твои года протекают, как раньше протекали месяцы, твои месяцы мелькают, как раньше мелькали недели, а твои недели проносятся, как раньше проносились дни... Чем тебе это поможет?"
       И понятно, что осознание и понимание проблемы саму проблему автоматически не решит, но попытка, стремление подняться выше уровня обыденного сознания - это уже прорыв, это настоящая наука и философия.
       "...Мы можем искусственно создать разумное существо, которое будет еще более ограничено, а именно - создав условия, в которых это существо будет испытывать те же ограничения по отношению к пространству, которые мы испытываем по отношению ко времени.
       Что ощущал бы субъект, от рождения до смерти помещенный в движущийся поезд и не имеющий возможности ни сообщаться с сошедшими с поезда, ни наблюдать встречные поезда? Безусловно, у такого субъекта развилось бы отношение к пространству за окном поезда, похожее на наше психологическое восприятие времени. Во-первых, все промелькнувшее за окном исчезало бы для него безвозвратно и переставало бы существовать. Всякий сходящий с поезда воспринимался бы нашим пассажиром как утрачиваемый навсегда и так же перестающий существовать. Во-вторых, по аналогии, свой сход с поезда индивидуум воспринимал бы не иначе как смерть, со всеми вытекающими из этого психологическими переживаниями. Даже имея обычный разум, но находясь в столь ограниченных условиях по отношению к пространству, субъект, находящийся в поезде, и представить бы себе не мог, что проезжаемые им места продолжают благоденствовать и схождение его попутчиков с поезда не является для них столь роковым событием. Представим себе, что так же и мы, обманутые в который раз своими чувствами, продвигаемся во времени только в одном направлении, каждый ушедший момент воспринимая как безвозвратно потерянный и каждый будущий - как никогда не существовавший. В то время как действительная картина может представляться иначе. Участок нашей жизни может представлять собой ничтожный срез хокинговской сферы времени, срез толщиной в нашу жизнь, в котором все существует одновременно" (Борис Кригер. Кухонная философия). Страшно. Словно несешься вдаль на пелевинской желтой стреле. И знаешь, что спуститься уже не получится...
       Линейное время ставит еще одну ловушку, ловушку кригеровских тысячи жизней. В саморомане есть прекрасные пассажи, которые можно было обозвать: "Кригер и знаменитый...". Житье у Сократа, общение с Христом, спор с Ницше. Что это? Новая предлагаемая читателю игра? Несомненно. И вместе с тем отнюдь не непредсказуемая. Потому что перед каждым из нас (я подразумеваю взрослых образованных людей) лежит, раскинувшись, огромное поле накопленных знаний великих умов человечества.
       Современному человеку ничего не стоит познакомится с Хайдеггером или послушать Баха, прочитать Ветхий завет или выучить арамейский, не выходя из собственной квартиры. Интернет подарил нам такую возможность. Не пользоваться ею поистине глупо. Впитав в себя губкой накопленный опыт, мы сами обрели способность говорить, судить, предлагать. И в этом немного отдающий постмодерном стиль Кригера "Я и великий" очень даже уместен. Более того, каждый из нас может подгрузиться в программу - нет, мистер Кригер, вы не правы, не обижайте нашего французского друга и... вперед. Если человечество к чему-то стремилось, уверена, так бы это и было.
       Но проблема в том, что людям этого не надо. Как едко заметил Кригер, думать многие из них просто не хотят. Ведь действительно, мы ж не древние греки - быть и спортивными, и культурными, и умными... Сейчас мы любим готовые идеи. Бренды. Не заставляй нас жить своей жизнью - покажи, где можно прожить ее, наблюдая за другими. Такое всеобщий союз пожирателей.
       Европа долгое время жила в рамках христианской картины мира - все, что можно было придумать, прожить, промечтать, известно было заранее и расписано вперед надолго после жизненного отрезка времени. В Библии христиане могли ответ найти на любой вопрос. И несмотря на это, Джона Леннона в свое время чуть не предали анафеме за то, что он объявил "Битлз" популярнее Христа...
       Но, как в том анекдоте, и это пройдет. Ничегошеньки на свете не изменилось. Подавляющая масса людей как была неграмотной чернью и быдлом, так ими и осталась, несмотря на то что формально знает азбуку. А мы поражаемся: "Почему это телевидение такое отвратительное?" А вы рассудите, что это просто грязный балаган для черни на ярмарке подняли на уровень телевещания - вот вам и объяснение.
       По сути, современная наука заняла место религии. У детей в школе нет возможности выбирать, что они будут учить - Закон Божий или биологию. За последней останется прерогатива. Стопроцентная. Что происходит далее? Так же дети изучают другие науки - теорию относительности, математику, чьи основные функции невозможно представить, - и преподаваемое запоминают в качестве истины в последней инстанции. Что это дает? Наш взгляд костенеет, мы погружаемся в научную парадигму мышления. И аксиомы науки для нас становятся так же незыблемы, как в свое время догматы Римской католической церкви - даже сама мысль о том, что мы можем ошибаться, кажется нам кощунственной. И несмотря на то что многие уже давно убеждены, что теория относительности - это... пустоты, притянутое за уши доказательство - в школе его все равно будут зубрить. До новой научной революции. Это даже смешно - люди науки, которые, казалось бы, должны быть лучшими представителями общества, ведут себя даже хуже, чем обыкновенные бюрократы. Отнюдь не совместный поиск истины занимает их ум - а такие обыденные вещи, как карьера. А уж корпоративизм научно-исследовательских институтов, думаю, многие испытали на себе. "Ну так вот, я хочу сказать, что, пока все будет перемешано - наука с религией, наука с политикой, наука с престижем, наука с самомнением... никакой настоящей науки не получится... никакого настоящего познания мироздания..." - стал горячиться я и, разумеется, заговорил не совсем о том, о чем хотел.
       Популяризация науки в той форме, в которой она происходит, превращает науку в балаган. ...Great minds think alike - великие умы мыслят одинаково. Идиоты тоже мыслят одинаково. Ну, и на кой черт нужно это производство стандартных мыслей из поколения в поколение?
       Один шутник называет черной дырой супермассивный астрономический объект с гравитационным полем, удерживающим даже свет на орбите вокруг себя. Народ подхватывает - дыра, черная!!! Значит, можно туда свалиться! В дыру! Посещение черной дыры - бред. Ведь никто не обсуждает посещение Солнца! А черная дыра - либо звезда большей массы, чем солнце, которая коллапсировала в результате завершения своей эволюции, либо вообще объект невероятных размеров и массы; такова супермассивная черная дыра в центре галактики. Но нет, кто-то назвал это дырой - значит, туда можно свалиться...
       Буфетчице ученые растолковывают, чего они там изучают, а она голосует за политика и говорит ему напутственно, чего изучать, а чего не изучать... Политик слушает буфетчицу и выделяет деньги ученым, исходя из этих соображений... Сам-то политик обычно не более образован, чем буфетчица, и слушает ее внимательно, потому что буфетчица - это народ, а следовательно, электорат.
       Почему так происходит? "Причина состоит в том, что человек не воспринимает объективную картину мира. ...Я вообще против того, чтобы мерить вечные предметы плоскодонной ложкой человеческого бытия. Человек - не мера всех вещей, а просто единственный доступный нам инструмент познания... Эволюция создала нас такими. Человек не может быть окончательной, верхней ступенью... этой самой эволюции. Мы либо промежуточная ступень - к искусственному разуму, либо тупиковая ветвь. Мы не можем постигать мироздание, потому что мы не созданы для этого. Нам необходимо в этом спокойно признаться и продолжить наши исследования в самых разных направлениях, но не ставя перед собой цели понять, как устроено мироздание".
       И тут автор опять лукавит. Ведь что, по сути своей, есть любимая им философия? Правильно, попытка ответить на вопрос если и не как устроено мироздание, то зачем все это надо и кто виноват - это точно.
       Недаром, встретив Сократа, он первым делом спрашивает:
       "- Слушай, дед, на кой черт все это надо?.. Зачем из поколения в поколение расшибать лбы о нерешаемые вопросы? Кому все эти догадки нужны, если слова доисторического философа перекликаются с прозрениями мыслителей будущего и навечно недоказуемы и неопровержимы в одинаковой мере?
       - Это же вполне ясно, для чего... - начал темнить призрак. - Для самого процесса".
      
       Кригер и философы. Философия и Кригер
      
       Со Спинозой Кригер спорил о том, кто же достоин свободы выбора, с Кантом - о разнице понятий "смотреть" и "видеть" и о нашем познании и опыте вообще. Писатель постоянно цитирует источники - вкладывая высказывания в уста их автора. Более того, различные упоминания биографий философов показывают, что Кригер хорошо подкован в знании истории. Будь таким современный вузовский учебник - философию воспринимали бы лучше и с большим рвением.
       У каждого философа есть свой характер, законченный образ, пусть даже отличный от общепринятого: Сократ у него - ворчливый старик, Ницше - неврастеник, Руссо - скромный несчастный человек, а Сартр - контролер в поезде. Эдакая социология философий по-кригеровски.
       В рамках статьи сложно описать непередаваемый юмор - ожившие на страницах книги философы страдают от его едких, но дельных замечаний. Чего стоит Шопенгауэр, рассказывающий самке примата о реальном месте женщины в мире, или развитие идей Ницше в проекты сверхлюдей, сидящих на лекарствах и электронике в таком мире, где уничтожение, борьба и порабощение будут элементарно энергетически невыгодны?
       Автор поведал нам о разногласиях между Жан Жаком Руссо и Вольтером, причем первый предстал перед нами Красной Шапочкой (по совместительству внучкой Лейбница), а второй - матерым волком. Кригер рассказал и о Великой французской революции, когда вместо оков человека бросали под гильотину, и даже об истинных причинах отказа от нобелевской премии Жана-Поля Сартра.
       Вложенные в уста рассуждения о мыслях Сартра ("Мысли - вот от чего особенно муторно... Они еще хуже, чем плоть. Тянутся, тянутся без конца, оставляя какой-то странный привкус") показывают, что Б. Кригер "Тошноту" знает не понаслышке. "Тело, однажды начав жить, живет само по себе. Но мысль - нет; это я продолжаю, развиваю ее. Я существую. Я мыслю о том, что я существую!.. Если бы я мог перестать мыслить! Моя мысль - это я; вот почему я не могу перестать мыслить. Я существую, потому что мыслю, и я не могу помешать себе мыслить. Ведь даже в эту минуту - это чудовищно - я существую ПОТОМУ, что меня приводит в ужас, что я существую. Это я, Я САМ извлекаю себя из небытия, к которому стремлюсь: моя ненависть, мое отвращение к существованию - это всё различные способы ПРИНУДИТЬ МЕНЯ существовать, ввергнуть меня в существование. Мысли, словно головокружение, рождаются где-то позади, я чувствую, как они рождаются где-то за моим затылком... Стоит мне сдаться, они окажутся передо мной, у меня между глаз, - и я всегда сдаюсь, и мысль набухает, набухает, и становится огромной, и, заполнив меня до краев, возобновляет мое существование..."
       Кригер часто пользуется понятием Сартра "экзистенциальный проект", разделяя представление последнего о свободе: "Свобода - не высший и счастливый дар, а источник страданий и призыв к ответственности. На свободу человек обречен.... Допущение зла необходимо и для того, чтобы человек мог обладать свободой воли, самостоятельно выбирая, совершать ему добрые или порочные поступки, неся ответственность за свой выбор... Индивид должен выбирать свою сущность независимо от того, как сложатся обстоятельства или как поступят другие, в том числе и близкие по устремлениям, люди... Человек существует только тогда, когда реализует себя, свой экзистенциальный проект; и он ничто, кроме суммы своих действий, ничто, кроме результатов, к которым уже привела или приведет его жизнь".
       В чем же состоит экзистенциальный проект самого Кригера? По сути, в конечных главах он сам старается дать ответ на этот вопрос, сначала сравнивая свою жизнь с лестницей Маслоу, а потом выводя из нее свою строгую философскую систему. Возможно, изложенное далее будет перекликаться с разделом, где мы говорим о науке, но хочу сразу обозначить разницу: если там мы разговариваем о вещах разных - Кригер с приложением своей философии к конкретным задачам, - то здесь уже видим собственное представление Кригера о своей жизни, своем миропонимании:
       "Разве не по лестнице потребностей Маслоу я бегаю всю жизнь?
       Сначала мне, признаться, действительно нечего было есть, и я работал на пропитание, потом сытость показалась мне недостаточной, и я побежал сломя голову, меняя страны и ища безопасный угол... Далее я удовлетворял и продолжаю удовлетворять свою жажду знаний, изучая все, что можно изучать... Потребность свою в эстетике я удовлетворил сполна, потратив целое состояние на отделку собственного жилища... и купив новый галстук, а также енотовую шапку с хвостом. Ну, а самореализации у меня хоть отбавляй - чем самороман вам не самореализация? Увы, не так все просто..." И на самом деле за этими веселыми фразами слышится грустный одинокий голос человека, старающегося понять себя. В разделе "Краткое изложение основ философии Кригера" автор создал что-то вроде катехизиса своей философии - сам себе задает тему или вопрос и кратко и внятно отвечает. Если мы вспомним его рассуждения об иллюзорности как времени, так и всего нашего существования, то определение философии как "разумного анализа и рекомендации к применению различных иллюзий" станет не чем иным, как попыткой ответить на вопрос о сути своего существования, его практическом обустройстве и функционировании. Причем сам Кригер признает, что, не являясь литературой, философия должна обладать не только своей терминологией, но и методологически оформленным изложением. Поэтому свою "игру в слова с философами", как и свои философские изыскания, он в саморомане сводит до литературы. Что, впрочем, освобождает автора от ответственности за некоторые вольности.
       "Итак, в соответствии с философией Кригера литература и философия должны быть отделены, и, строго говоря, Кригер, по своему собственному определению, философом не является. Хотя по такому же определению философами не являются Платон, Монтень, Паскаль, Ницше и многие другие. Возможно, если бы их работы были переписаны в четком научно-философском стиле, людям бы гораздо легче жилось, ибо смешение литературы и философии позволяет автору вместо четкого изложения своих тезисов прибегать к поэтическим отступлениям, оставляя неизбывный простор для толкования многим вредоносными типам".
       С другой стороны, необходимо и отделение философии от науки, так как, с точки зрения последней, философия бессмысленна, ибо бездоказательна. Уже сами вопросы, которые задает философ, для исследователя по большей мере абсурдны. Ведь его задача - конкретное почему, кто/что, когда, что из этого получится. А у философа - зачем вообще все это? (Кстати, во избежание злосчастного человеческого фактора Кригер считает, что "необходимо отделение философии от науки, а фундаментальной науки от политики, религии и целенаправленного финансирования".)
       Место Бога и религии еще более спорно, так как "религия не имеет к Богу никакого отношения. Религии задумывались как совокупность национальных традиций, направленных на моральную саморегуляцию интернациональных человеческих сообществ, однако в современном мире, как и на протяжении всей истории человечества, религии являются исключительно инструментами геополитики на общечеловеческом уровне и альтернативой психотерапии на индивидуальном уровне". Что же касается искусства, то оно "не имеет прямого отношения к философии, ибо по сути не имеет самостоятельного философского смысла и является результатом избыточной подмены понятий". Бог же в теологии Кригера определяется как все существующее, могущее существовать и не могущее существовать. Посему мы можем разрешить возникшее выше противоречие, якобы даже Бог не в состоянии доказать самому себе, что он Бог. Бог, по определению Кригера, являет собой ВСЁ И НИЧТО, ибо то, что существует и может существовать, подпадает под определение ВСЁ, а то, что не может существовать, соответственно подпадает под определение НИЧТО.
       Представление о морали у автора также довольно циничное: добро и зло могут трактоваться лишь относительно того, с чьей точки зрения эти понятия рассматриваются. Например, удовлетворение потребностей по Маслоу - это добро, неудовлетворение этих потребностей - зло. А "если все потребности в соответствии с пирамидой потребностей Маслоу будут удовлетворяться, то... индивидуум будет находиться в состоянии осмысленного счастья. Важно лишь проследить, чтобы, удовлетворяя свои потребности, индивидуум не делал этого за счет неудовлетворения потребностей другого индивидуума".
       Разбор же лестницы потребностей по Маслоу и варианты решения проблем здравоохранения, питания и жилья вполне сгодились бы для предвыборной платформы. Необходимо разработать дешевые методы возведения прочного и теплоизолированного жилья с максимальным использованием местных ресурсов (энергия ветра, энергия солнца, водные ресурсы), с разработкой "самочистящихся домов" с помощью "самопылесосящихся полов", необходимо разработать дешевые и надежные средства транспортировки по воздуху.
       "Эффективизация здравоохранения, снижение скученности населения, безопасность, заложенная в устройстве домов (негорючие строительные материалы, самотушение, определение вредных веществ и т. д.), полный запрет любого оружия и другие методы борьбы с повышенным риском травматизации практически полностью удовлетворят потребность в безопасности. Кроме того, низкая вероятность разбоя (ибо большая часть ценностей станет виртуальной) и невозможность физической агрессии через Интернет практически сведут к нулю опасность стать жертвой криминальной активности. Тем более - если все потребности самих преступников будут удовлетворяться, их мотивация к преступным действиям значительно снизится.
       ...Всеобщая интернетизация отменит необходимость в школах и любых других учебных заведениях... учеба перестанет быть накоплением знаний, а станет совершенствованием способности их нахождения, классификации и анализа. ...
       Даже поиск братьев по разуму становится бессмысленным, ибо те, кто хочет встречи с ними, вполне смогут реализовать ее в виртуальной реальности, не навязывая это людям, не желающим с ними встречаться" - что это, утопия по-кригеровски или программа для внимательного руководства? Время рассудит.
      
      
       Космополит Кригер, или Mother Russia и Co
      
       Для писателя, который откровенно заявляет, что государство - это зло, Кригер слишком много внимания уделяет отношениям с разными странами. Наверное, это оттого, что человек, по меткому замечанию писателя, стал терять свои корни. Имея под рукой Интернет, мы все уже космополиты. Поэтому отношения писателя со странами и народами похожи на что-то глубоко интимное.
       Писатель честно написал, что его "характер никак не подходил к российской атмосфере. Я был фантазер и остер на язык, а Россия была сонной и раздавила бы меня, но я был еще мал, и ей было лень... все остальные били, за то что хвастун был и фантазер, и массы хотел за собой увлечь плавать на самопальной подводной лодке.
       Родители советский строй называли "сраным". У меня создался стойкий комплекс: все, что за границей, - блестящее и классное, а все, что в матушке России, - дерьмо. Но, в общем, тогда так оно и было".
       Тот случай, когда отношения не сложились. И надо отдать должное автору, что он не хулит Россию так, как это делают многие другие российские эмигранты. Пожалуй, к кровно-родственному Израилю у него претензий не меньше.
       Но, как ни обидно признавать, многие претензии Кригера по делу - например то, что в нашей стране относятся к людям как к сору. Вы не согласны? Тогда не поленитесь зайти в какую-нибудь общественную службу типа ЖЭУ или элементарно завести счет в Сбербанке. После полуторачасовой очереди и оформления кипы ненужных впоследствии справок приходите - обсудим еще раз.
       И хорошее в России есть. И много. Только если плохое - оно у всех общее, как горе, то хорошее у каждого свое, персональное. Не думаю, что только Кригер любит советские фильмы за то, что они "погружают в уютную атмосферу, где мне хорошо и я чувствую себя в безопасности. Новосельцев ухаживает за Мымрой - и я счастлив... "Служебный роман" существует в другой реальности, оставшейся за пределами современных проблем". Но главное признание - "Я люблю Россию за самовар, который мы топим щепками (хотя и купили его в Туле по Интернету!), за наши стаканы в подстаканниках (хотя на них и изображены шестиконечные звезды Маген-Давиды), за мою жену (Маськина), которая поет детям колыбельную: "Баю-баю-бай!"" - это признание в любви к России, при всей ее дикости и неряшливости. Пусть даже это на минуту. Пусть даже издалека.
       Дальше было возвращение к корням. По большому счету - попытка осознать еврейский вопрос. Свое место.
       "Для меня еврейство - это образ мысли. Я могу наблюдать этот образ мысли в себе, и посему для того, чтобы не быть обвиненным в антисемитизме и сионизме одновременно, я буду говорить о себе, но вы, мой дорогой читатель, помните, что я имею в виду еврейский образ мысли вообще.
       Обычный здравый смысл оперирует обычным практическим мышлением. Например, если денег стало мало, надо меньше тратить или больше зарабатывать.
       Суперздравый смысл оперирует парадоксальным мышлением. Например, если денег стало мало, надо тратить еще больше и не беспокоиться о заработке. Опасность полного разорения мобилизует умственные способности настолько, что придет такая идея, которая позволит разбогатеть в гораздо большей мере, чем простое сокращение расходов и попытки заработать деньги увеличением объема обычной работы. Подобная идея может заложить основу успешного бизнеса, научной идеи и прочих предпосылок всеобщего прогресса.
       Проблема парадоксального мышления состоит в том, что, если хоть один элемент нарисованной парадоксальным мыслителем идеальной картины будущего мира не сработает, вся его теория полетит в тартарары. Так, если попытка заработать деньги альтернативным путем натолкнется на непреодолимое сопротивление - обладатель парадоксального подхода еще быстрее окажется в худшем положении, чем разумный практический мыслитель, выбравший в качестве решения проблемы сокращение расходов и более напряженный труд.
       Проблема Израиля и евреев также состоит и в том, что сколько евреев - столько существует и разных парадоксальных образов мышления, которые неохотно объединяются в группы и с трудом поддаются какой-либо классификации.
       В этом и состоит, пожалуй, причина того хаоса, что царит в Израиле. В этом же причина его проблем на мировом просторе. Там слишком много евреев". Занавес. No comments.
       Так, разочаровавшись в одной alma mater, собирая апельсины на ливанской границе в другой, Боря Кригер потерял чувство Родины. Место жительства стало решаться больше случайно - и это привело к забавным открытиям; поездив по Европе, автор словно воссоздает перед нами веселый путеводитель. Франция - это не совсем то, что в веселых фильмах. Там и хмуро, и иммигранты. Одно спасение - выпить бургундского... Зато после него... В общем, д'Артаньян явно был не дурак.
       Но Монмартр все равно уже не тот.
       Голландия... Голландия - это да. Дух старой Европы. Но могут и затопить. Шведские леса и Норвегия - идеальное место для изолированного семейного счастья.
       Счастье было недолгим - и новое пристанище: Канада. И снова от тихой европейской безмятежности - к активной рефлексии. Ведь даже "прозак" не позволяет забыть, что он тоже плод ядерной безумной супердержавы.
       Как ни странно, но в отношении к Штатам Кригер больше всего придерживается позиции - "я к ним не отношусь", тем не менее его главы об Америке напоминают, скорее, политическую аналитику. "Влияние Америки, насчет которого так резко разделились мнения в мире, можно разделить на три группы:
       1. Повсеместное насаждение американского образа жизни, основанного на индивидуализме, жесткой соревновательности и неограниченном консюмеризме (под консюмеризмом я имею в виду обсессивное потребление под лозунгом "Покупай! Покупай! Покупай!").
       2. Политика Америки в стиле мирового жандарма, основанная на модели униполярного мира с Америкой во главе.
       3. Противоречие между американской демократической идеологией и тоталитарной практикой: стремление поставить все сферы жизни индивидуума под бюрократический контроль; противоречие между американской демагогией о равенстве возможностей и безрадостным существованием оболваненных миллионов американцев".
       Но тут автора все же "прорывает": "Политики всю свою жизнь борются, чтобы добраться до вершины власти в результате демократических выборов, и когда они до этой власти добираются, у них нет ни опыта, ни квалификации, чтобы руководить и действовать в соответствии с известными элементарными правилами. На все это накручивается нескончаемая демагогия, и таким образом мы имеем то, что мы имеем. Современную мировую политику". Когда я читаю эти строки, на улице 5.25 утра... Тихое сибирское утро, а город Цхинвали тем временем уже перестал существовать...
       С другой стороны, космополитизм Кригера - это не просто слова: "По работе я связан со всем миром. Издаю книги в Париже, во Флориде, в Москве, пишу музыку совместно с композитором в Мурманске, работаю с Китаем, Индией, Европой, Австралией... И все это не выходя из собственного кабинета".
       Космополитизм его очень личный, ведь каждый язык (а Кригер учит их немало, хоть и страдает дисграфией), как и каждый народ, принимается писателем близко к сердцу. Например, не просто китайская грамота - а особая философия: каждый иероглиф - особое слово. Маленькая вселенная.
       Нации - словно отдельные люди: свой характер, изучение языка как разговор по душам. Интересны не только живые. Индусы не лживые - люди просто не различают выдумку и реальности, а испанцы живут в соломенных хижинах, чтоб не строить их снова после урагана...
       Интересно и полезно молодым писателям будет почитать главу - можно было бы назвать ее "Кросс-культурные связи по делу", - посвященную издательскому процессу в разных странах.
       Издание книги в Соединенных Штатах происходит по принципу: "плати деньги - и получишь и рецензии от обозревателей "Нью-Йорк Таймс", и включение во все каталоги. К сожалению, очень малое значение имеет, что же ты, собственно, написал. Реклама и другие "раскручивающие" мероприятия позволяют продать практически любую книгу. И не важно, родной для тебя английский или неродной... Заскорузлый французский книжный рынок кажется непробиваемым, и чисто символическая отсылка бесплатных экземпляров литературным обозревателям в парижской прессе и телевидении вряд ли что-нибудь даст".
       Сравнения отношения: на иврите - пустые книги и невозможные газеты, на французском - чтение запоем прессы и свежевышедших книг.
       Автор, как всегда, добавляет едкие мелочи; английский перевод слова "интеллигенция" как best people of nation - это, конечно, очень смешно. Но при этом невыносимо грустно.
      
       P.S. "Пусть моя книга напрасна, пусть даже вся жизнь моя напрасна, пусть жизнь всех наших цивилизаций - всего лишь разорванный в клочки альбом с неудавшимися снимками, жалкая полуночная кутерьма. Я все равно должен это любить, ибо нет и не было и, главное, не будет мне иной данности, иного прозрения, иного совета свыше..." В фильме "Пролетая над гнездом кукушки" главный герой МакМерфи на спор не смог оторвать батарею от стены. В ответ на насмешки он сказал: "Ну я хотя бы попытался!" Вот и Кригера надо читать. Всем. Не за авторский стиль или головокружительную интригу (чего, кстати, и нет), а только за то, что он ПЫТАЕТСЯ...

    "Южные Кресты"

      
      

    Елена Кузнецова

      

    Узник "Райской горы"

      
       Произведения, в которых герой подвергается тюремному заключению, в мировой литературе составляют особую нишу. Уже в античности мы встречаем подобный сюжет, но там он обычно занимает лишь небольшую часть повествовательного пространства, это проходной эпизод, в структуре сюжета выполняющий чисто функциональную задачу. Например, в романе "Дафнис и Хлоя" это способ усилить разлуку героев, в "Золотом осле" - способ показать сложность испытаний, выпадающих на долю персонажа. По мере усложнения идеологических структур романа мотив тюремного заключения становится все более значимым: он определяет развитие сюжета, формирует характер героя и т. д. Во французской литературе XIX века такие персонажи, как Жан Вальжан, Человек в Железной Маске, граф Монте-Кристо, стали хрестоматийными. В эпоху романтизма герои-узники были несомненно популярны, начиная с "Шильонского узника" Байрона и заканчивая "Кавказскими пленниками" Пушкина и Лермонтова. На русской почве эта тема прозвучала пронзительнее, чем где-либо, в "Записках из Мертвого дома" Достоевского, в произведениях Солженицына.
       В начале XX столетия, в эпоху модернизма, роман о суде, приговоре, заключении достиг своей концептуальной вершины. Это уже не момент в развитии сюжета или характера, это способ осмысления действительности, невозможный ни в каких иных условиях, кроме тюрьмы. Действие целиком переносится в тюремные стены, как, например, в "Приглашении на казнь" Набокова, и главное здесь уже не внешние события, а движения души узника. Стало возможным завершить роман смертью героя по приговору суда, узаконенным убийством, освещенным лучами философской концепции автора, как в "Постороннем" Камю, в "Процессе" Кафки. Во второй половине XX века эта тема на какое-то время утратила свое философское значение. В повести Бориса Кригера "Южные Кресты" (2007) мы наблюдаем гармоничный синтез различных тенденций, воплощенных "тюремным романом" на протяжении веков. Здесь и тонко поставленные смысложизненные вопросы, и проверка характера, и детективная интрига, и оптимизм авторов XIX века - повесть завершается не смертью, а освобождением героя.
       При этом произведение Кригера обогащено историко-этнографическими сведениями, напрямую связанными с актуальными социальными, экономическими, этическими проблемами. Такие шокирующие своей современностью истории, как дело Дрейфуса вековой давности, без сомнения, должны быть известны образованному читателю, но, изложенные в авантюрной форме в контексте современных мировых событий, они приобретают особую яркость. Большое место в повести занимают вопросы судебной и журналистской этики. Автор балансирует на грани авантюрного романа и памфлета, но неотъемлемые качества прозы Кригера - юмор и ирония - не только органично сплавляют жанры в единое целое, но и где-то смягчая, где-то заостряя повествование, делают его поистине изысканным блюдом авторской литературной кухни.
      
       Роман с географией
      
       Географический аспект "Южных Крестов" - перемещения в пространстве, путешествия, столкновение различных национальных менталитетов - является очень важным элементом поэтики. В мировой литературе можно найти примеры романов-путешествий, художественных и этнографических. Здесь же "географические" детали и целые главы, посвященные, например, описанию колонизации Новой Зеландии и тех проблем, которые с этим связаны в современном мире, расширяют читательское понимание причинно-следственных отношений в судьбе отдельного человека. Также "географические" сведения являются существенной частью романной проблематики, частью целого комплекса актуальных общечеловеческих вопросов, затронутых автором.
       "Южные Кресты" можно сравнить с авантюрными историями эпохи романтизма, где присутствует гротеск, много необычных героев, как, например, в новеллах Э. Т. А. Гофмана. Конечно, содержание и смысл повести этим не исчерпываются, но при чтении первых шести-семи глав у читателя может возникнуть обманчивое ощущение легкости повествования. Это происходит не в последнюю очередь благодаря мозаичности глав, стремительной смене персонажей и мест действия и появлению таких ярких личностей, как террорист Каматаян и неудачливые разведчики Ицик и Коби. Если немного сместить акценты в описании Каматаяна, можно получить злодея вполне в романтическом духе. Лаконичный образ "пирата XXI века" является ведущим в течение всего двух глав, но воспоминание о нем сохраняется до конца книги.
       "Из пиратов за товаром следили пять человек во главе с Онелем Сарау, по кличке Каматаян, что на тагалог, одном из филиппинских диалектов, означает "смерть".
       Это был крепкий филиппинец в возрасте Христа, однако явно с противоположными наклонностями, которые выдавали его карие глаза с характерным разрезом и не менее характерным неподвижным, словно бы остолбеневшим взглядом. Нос проистекал изо лба внезапно, чуть ниже уровня глаз, что делало его профиль похожим на неприятную птицу. Сходство с приплюснутым клювом подчеркивал острый кончик носа. Нижняя губа была слишком толста и немного отвисала, хотя само лицо имело форму правильного овала со слегка выступающими скулами. Это неправда, что все филиппинцы на одно лицо. Увидев этого человека, никто, даже конченый профан в восточной антропометрии, никогда не забыл бы его. Это был один из ликов смерти".
       Превращению повествования в романтическое препятствует трезвый, реалистический взгляд автора и холодная, чуть отстраненная манера повествования о трагических по сути событиях. Захваченное пиратами рыболовецкое суденышко попадает в шторм, и Каматаян, спасая "товар" - мешки с героином - и свою шкуру, безжалостно расправляется как со своими людьми, так и с "живым товаром". "Те, подчиняясь, проклинали автоматчиков, но таскали мешки исправно. Видно было, что в трюме был крепкий народ, привыкший к тяжелой работе. Они отправились искать счастливой жизни в Новой Зеландии, и каждый заплатил пиратам не меньше тысячи долларов за то, чтоб те доставили их к цели путешествия, но теперь многие начинали понимать, что никуда, кроме как на корм рыбам, их не доставят". Каматаяну и пятерым гребцам-филиппинцам удается добраться в шлюпке до берегов Новой Зеландии. Волей случая их выносит прямо на людный пляж, и, обвиненный филиппинцами, пират оказывается в тюрьме. По иронии судьбы его отпускают даже раньше, чем незадачливых разведчиков МАСАДа, чью случайно провалившуюся операцию Кригер описывает с теплой иронией.
       "Ицик Моран и Коби Мизрахи были опытными разведчиками израильской внешней разведки МАСАД. Обычно им поручалось уничтожение крупных руководителей террористических организаций. Так, в прошлом году на Кипре они выслеживали главаря исламистской организации, но соседи по квартире заметили их подозрительное поведение и донесли в полицию, что два иностранца с балкона все время разглядывают соседний дом в подзорную трубу". Пришлось им провести некоторое время в кипрской тюрьме, так как "в трубе, в общем, не было ничего незаконного", но паспорта у них были поддельные.
       Начиная свою новозеландскую операцию, разведчики ведут себя так, что трудно не улыбнуться. "В небольшом кафе в одном из торговых центров пригорода Окленда сидели два человека. Их резко выделяло из массы новозеландцев, в основном ирландско-арийского типа, то, что оба имели восточный вид, черные волосы и темные глаза, а также были одеты совершенно не по погоде. Несмотря на январь месяц - один из самых жарких в Новой Зеландии, эти люди были одеты в черные костюмы из плотной ткани. На незнакомцев часто оборачивались прохожие, поскольку те сидели в открытой части кафе, за столиками, стоящими снаружи. Тот факт, что они привлекают повышенное внимание, людям в черном явно не нравился, и они старались втягивать шеи и вести себя как можно тише". При чтении глав об Ицике и Коби вспоминается манера Ильфа и Петрова. Операция разведчиков заключается в том, чтобы получить новозеландские паспорта, раздобыв свидетельство о рождении какого-нибудь инвалида под предлогом гуманитарной помощи и затем последовательно собрав другие необходимые документы. Хождение по инстанциям и одурачивание наивных паспортисток, врачей, библиотекарей и бюрократов вызывают в памяти махинации "великого комбинатора" Остапа Бендера. Выдает их на этот раз не внешность, не акцент, не странное поведение - всему этому находится логичное объяснение в ловко сплетенной "легенде", а формальность - несовпадение телефонных номеров.
       Отвлекшись на какое-то время на описание этих колоритных личностей и их похождений, Кригер возвращается к своему главному герою - Сене Вечнову и его "крестовому походу", чтобы затем столкнуть краями судьбы персонажей в тюрьме с символическим названием "Райская гора". Персонажи возникнут эпизодически, чтобы озадачить читателя, заставить его задуматься над странным переплетением судеб и обстоятельств. Террорист и разведчики - привлекающие внимание герои, и читатель может ожидать развития действия с их активным участием, погонь, перестрелок и прочих "развлечений". Но действие внезапно замыкается в стенах тюрьмы, и автор сосредоточивается на совершенно обычном человеке, на его опыте и переживаниях. Тем не менее Кригер периодически расширяет горизонт нашего знания, позволяя понять суть происходящего, обращаясь к предыстории некоторых героев, к политическим происшествиям и их освещению в средствах массовой информации.
       Эпоха романтизма характеризуется тягой к экзотике - необычные места действия, экстремальные ситуации. Повесть "Южные Кресты" вполне отвечает этим требованиям, но, опять же, слегка смещает акценты, придавая действию большую глубину. В самом деле, что такое Новая Зеландия для большинства современных людей? Маленькое островное государство, о котором большинство людей имеют весьма смутное представление. "Обычно мы не обращаем внимания на Новую Зеландию. Ну, есть такая страна на конце света. Говорят, что люди живут там хорошо. В остальном мы пребываем в неведении. От этой неосведомленности и возникает у некоторых иллюзия беспроблемной заоблачной страны... Вот и Вечнов вообразил себе чуть ли не райские кущи. Между тем, как и всюду, в Новой Зеландии свои заморочки". Автор мог бы описать экзотическую природу, ее непокорность, забросить героя на необитаемый остров, заставив упасть его самолет, как в популярном сериале "Остаться в живых", но нет. Человеческая природа интересует Кригера больше, все социальные взаимоотношения - на первом плане. Анализ поступков людей выявляет первопричины, и "заморочки" у каждого героя оказываются настолько свои, что читатель понимает: истинная экзотика кроется внутри черепной коробки каждого из нас.
       Что толкает человека на переезд в другую страну? Стремление к более комфортной, обеспеченной, богатой возможностями жизни. Причем часто люди делают это бездумно, инстинктивно, как птицы, летящие на юг, в теплые края. (Эта метафора иронически обыгрывается автором: "Какая сила движет миграцией народов? Как перелетные птицы, они подчиняются древнему инстинкту, и едва их страны сковывает зима, как они длинными вереницами отправляются на юг, на юг, на юг... А дальше Новой Зеландии юга нет, и снова начинается сплошной непроходимый север, только теперь уже на этом самом юге. Трудно не запутаться с тех пор, как люди смирились с круглостью Земли, на которой им выпало проживать".) "Перелетные люди" на самом деле убегают от самих себя. Разница между настоящей жизнью и поднадоевшим существованием подзабыта ими, и только "охота к перемене мест", новые впечатления способны развеять их, заменить рутину будней яркими красками. "Вообще Сеня много путешествовал. То ли он таким образом реализовывал свои юношеские мечты стать заправским мореплавателем, то ли перемещение в пространстве на время избавляло от все чаще подступавшей мысли о том, что жизнь его не так уж отливает радужными красками бытия и что каким-то образом рано или поздно в этой жизни придется что-то менять..."
       "Новая Зеландия пришла Сене на ум неожиданно: маленькая развитая страна на другом конце земного шара сулила счастливую и богатую жизнь. Просто надо было съездить на разведку, ну и, разумеется, подготовить материальную базу..." Вечнов предприимчив, и слова у него не расходятся с делом. Приняв решение, он тут же ищет пути его осуществления. Он летит в Киев, где приобретает тур в Таиланд, чтобы оттуда попасть в Новую Зеландию. Тур ему продает безымянная старушка, нелюбезная ("То я и гляжу, что вы, извините, смахиваете на жида, - приветливо выпалила старуха и почему-то ощутимо обрадовалась"), но на первый взгляд безобидная, которая на поверку оказывается хуже гоголевских ведьм. В обмен на "почти бесплатный" билет она взваливает на него обязанность помогать троим эмигрантам, ищущим лучшей жизни. "Когда Вечнов выходил от старухи, его кольнуло: "Они такие же израильтяне, как я папа римский", но эта мимолетная мысль тут же растворилась в морозном январском воздухе. Когда занят собой, о других совсем не думаешь, да и зачем думать, если, кроме совместного маршрута, тебя ничего с этими "израильтянами" не связывает?" Такая беспечность обойдется ему дорого.
       После того как Сеня Вечнов, покутив в Таиланде, прибывает в Новую Зеландию, начинается настоящая катастрофа. Крушение надежд и чаяний, лишение привычных возможностей и сиюминутных радостей обычного земного человека. Почва, выбитая из-под ног. "Вечнов, как и большинство из нас, панически боялся преждевременной смерти, тюрьмы и сумы..." Преодоление страха возможно только тогда, когда ты столкнешься лицом к лицу с тем, что тебя пугает. Преждевременной смерти не случилось, но она угрожала Сене по пути в Новую Зеландию. Вдруг "объявили по-английски, что самолет проходит через зону плохой погоды и что возможна турбуленция", непрочную воздушную лодочку начинает трясти, и в душу героя закрадывается страх. "Ну сколько можно, сколько можно!" - лихорадочно в такт своей тряске думал Сеня и вдруг быстро и несвязно стал молиться: "Господи, спаси и помоги! Господи, спаси и помоги! Я отмолю, я отстрадаю, только не дай пропасть вот так, по-глупому..."
       "Ступив на твердую землю, Сеня подумал: "Ну, теперь самое страшное позади!" - и у него стало хорошо и весело на душе". Но это было лишь начало, и смутный сон, приснившийся Вечнову в самолете, и необдуманные слова молитвы "я отстрадаю", оказались пророческими. Отягощенный тремя "израильтянами" украинского происхождения, цепляющимися за его рукав, как беспомощные дети, поскольку ни английским, ни ивритом они не владеют, Вечнов обвиняется в контрабанде людей с целью наживы и попадает в тюрьму - в чужой стране, где некому ни помочь, ни заступиться, где нет даже Израильского консульства: "...утром его позвали к телефону - звонили мама и жена. Они нашли Сеню через консульство в Австралии (в Новой Зеландии Израильского консульства нет, только почетный консул)".
       И здесь автор вводит в повествование интереснейший очерк по истории Новой Зеландии. Колонизация Новой Зеландии и современная внутриполитическая ситуация раскрывают всю глубину и неизбежность Сениных мытарств. Проблемы с маори решат судьбу отдельного человека, которому не повезло оказаться не в то время, не в том месте, в компании не с теми людьми. Итак, кто же такие маори? "Местное население - народ маори - когда-то переселилось на острова Новой Зеландии из Центральной Полинезии. Открытие этой земли приписывается полинезийскому моряку Купэ, приплывшему туда примерно в 800 году нашей эры. Легенда гласит, что его жена Хине-Те-Апаранджи назвала эту землю Аотеароа - земля длинного белого облака. Что может быть поэтичнее? Куда уплыли облака, укутывавшие эту зеленую землю более тысячи лет назад? Наверное, туда же, куда уплыли и души людей, ее открывших..." Но история, как всегда, оставляет мало места для поэтических образов, особенно если следовать фактам.
       "Правда, по некоторым источникам считается, что Новая Зеландия была не заселена. Однако можно предположить, что через тысячу лет некоторые источники будут утверждать, что и Северная Америка тоже была не заселена до того, как в нее вторглись европейцы. Такова простая логика тотального геноцида. Вот, например, последний коренной тасманец умер в 1861 году. Нет больше такого народа, и теперь можно с совершенно спокойной совестью считать, что плодороднейший остров Тасмания был практически необитаем до прихода туда англичан, поскольку от коренных тасманцев не осталось следа". Людей уничтожают так же, как сумчатых волков, живших как раз на Тасмании, или странствующих голубей. Но маори не успели уничтожить до того, как у европейцев проснулась совесть, что дает Кригеру обширный материал для сатирических зарисовок в духе Джонатана Свифта. В XIX веке, по крайней мере, воинственные маори с татуированными лицами и ярко выраженным людоедским прошлым были для белых колонизаторов такими же диковинками-лилипутами, как для Гулливера. "В 1840 году было подписано Соглашение Вайтанги, по которому маори уступали свой суверенитет Великобритании в обмен на защиту и гарантию обладания своими землями. Но отношения между маори и пакеха накалялись, ибо маори были обеспокоены явлением пакеха, а пакеха грубо нарушали права маори, предусмотренные Соглашением. В 1860 году между ними началась война, продолжавшаяся более десятилетия. И хотя официального объявления об окончании войны не было, формально пакеха одержали победу. Давно прошли времена войн, ведущихся по ясным правилам, с построением, битвой и четко выраженной победой, как на турнире. Нынче обе стороны считают себя победителями, а поэтому в наши времена война не может завершиться, пока не будет произведено полное истребления противника. В этом, безусловно, и заключается торжество прогресса военного дела!"
       Как справедливо отмечает Кригер, времена изменились. Раньше колонизаторам в голову не приходило, что дикари имеют право на самоопределение, "которое они, вооружившись ружьями, кстати, понимали не иначе как самоуничтожение в результате междоусобиц". Но теперь (и мы чувствуем невеселую улыбку автора, когда читаем эти строки) "Папа римский стал готовиться принести извинения жертвам инквизиции, американцы - истребленным индейцам, палачи сталинских времен - своим жертвам... Новая мода докатилась и до забытой Богом страны".
       "В качестве компенсации в 1999 году маори были переданы финансовые средства и земли на общую сумму в 170 миллионов долларов. Правительство Новой Зеландии и даже лично королева Елизавета II принесли формальные извинения за совершенные в прошлом беззакония". "Что может быть лучше столь благодатной почвы для роста национального самосознания, для молодого безудержного духа, желающего крушить и громить все, что попадет под руку, а повод всегда найдется?" Каждый год в день подписания ненавистного Соглашения Вайтанги маори устраивают волнения. Сеню Вечнова угораздило прилететь в Новую Зеландию именно тогда, когда буйство толпы закончилось особенно плачевно - мирному прохожему с абстрактным именем Джон Смит проломили череп.
       "Сначала все было очень весело. Самые крутые с татуировками на лицах в виде залихватских спиралей толкались особенно активно. Потом в ход пошли камни. Они летели в полицию и просто в прохожих. Их полет знаменовал собой вырывающееся наружу неизбывное стремление народа к свободе. Да, именно к свободе бесшабашного, ничем не спровоцированного убийства! Людям в толпе казалось, что их древние вожди спустились с небес и швыряют камни вместе с ними в ненавистных пакеха! Ах, что за потеха швырять камнями в пакеха! И не важно, что вчера и завтра мы снова будем работать с ними бок о бок, читать те же самые газеты, ходить в те же самые школы и смотреть те же самые телепередачи. Ах, какое волнительное чувство - метать камни в живых людей, и не просто из хулиганского порыва, а по велению зова предков. Это наша земля - земля длинного белого облака. Это наши облака, наш воздух, наша вода. По какому праву? Да по такому, что наши предки приплыли сюда раньше ваших, убили и съели всех местных жителей, а вы оказались трусами и не смогли убить и съесть нас!" В каждой строчке мы чувствуем горькую иронию автора. Но в дальнейшем ирония становится еще острее и выразительнее, когда "древние вожди" обретают плоть и кровь (в пугающе буквальном смысле) в конкретном примере "географической" легенды, связанной с названием горной гряды.
       "А потом Джону Смиту проломили череп...
       Несправедливо? Конечно же, несправедливо. Полиция должна была позволить маори самоопределиться и по традиции съесть хотя бы сердце своей жертвы, следуя примеру их кумира, легендарного вождя Те-Кохипипи, который как-то ночью страшно удивил своих врагов, убивших его дочь. О том, что он сделал, мы можем только догадываться, потому что известно: ранним утром он вырезал сердца у тех, кого убил, положил их в льняную материю и отправился домой. На полпути, в середине горной гряды, он устроил себе привал, развел огонь и съел часть сердец. С тех пор, кстати, эта горная гряда называется Te-Ahi-Manawa-a-Te-Kohipipi (Огонь сердец Te-Кохипипи).
       Какая славная история! Какие красочные легенды! Один только вопрос: зачем мирному гражданину Джону Смиту проломили череп в 2004 году?"
       Кригер обращает внимание читателей на то, что история с убийством Джона Смита вымышленная, но вполне возможная. Это своего рода иллюстративный материал к тому, чем обычно заканчивается большинство агрессивных демонстраций. А на вопрос "почему" имеется весьма нелестный для человечества ответ. "Так получилось... Когда речь идет о свободе народа, нечего думать о маленьких неприятностях. Но для Джона Смита эта "неприятность" оказалась большой! Почему, вместо того чтобы сидеть в кругу семьи за ужином, он лежит в морге с проломленным черепом? Когда мы найдем ответ на этот вопрос, пожалуй, настанет золотой век человечества и закончится многовековая эра под названием "Так получилось!"".
       Теперь мы знаем "политико-географический" фон, на котором будет происходить "хождение по мукам" Вечнова. По мере развития событий в него будут вноситься небольшие дополнения, но в целом картина ясна. Общественность выражает недовольство по поводу разбушевавшихся маори. Гражданам хочется жизни спокойной и необременительной, при этом желательно, чтобы, открыв газету, можно было пощекотать себе нервы чем-нибудь не имеющим к тебе непосредственного отношения. Заказ сделан, и средствам массовой информации остается лишь выполнить его. По выражению Артура Сульцбергера: "Мы, журналисты, говорим публике, куда прыгнула кошка. Дальше публика уже сама занимается кошкой". Такой кошкой, очень удобной и всегда имеющейся в наличии, является "еврейский вопрос". Поводом для возмущения сначала становятся попавшиеся Ицик и Коби, а затем контрабанда людей еврейской мафией в лице Сени Вечнова. В авторских комментариях к скандалу, полыхающему на страницах газет, возникает образ, почти карикатурный, премьер-министра Новой Зеландии, "этакой Маргарет Тетчер". "Не то чтобы премьер-министр Новой Зеландии была антисемиткой. Просто любой трезвомыслящий политик пытается использовать те политические инструменты, которые легче всего смогут помочь ему прийти к власти и эту власть удержать. Антисемитизм оказался самым удобным из таких инструментов. Обширная мусульманская община была довольна, маори - забыты, а с евреями в Новой Зеландии, как, впрочем, и в большинстве других стран, мало кто считался, потому что они ведь "разумные люди" и по мере надобности, если их потом приласкать, то они всё забудут и простят. Кроме того, премьер-министру очень не хотелось встречаться с президентом Израиля. Она всеми силами пыталась держать себя и свою страну вне арабо-израильского конфликта, а встреча с президентом могла вызвать большое недовольство местных - и не только местных - исламистов". Страх перед терроризмом также заставляет ее санкционировать освобождение Каматаяна. Трусость и зло в мире идут рука об руку, всячески помогая друг другу. И никому нет дела, что жертвами становятся частные, маленькие жизни - Джона Смита или Семена Вечнова. Для государства нет никакой разницы, будут они сидеть сегодня вечером за столом в кругу своих близких или нет. Расчет жертв с точки зрения государства происходит по теории Раскольникова - для блага большинства можно и даже нужно пожертвовать единицами.
      
       Поэтика
      
       Многогранность повести обусловлена массой аллюзий - литературных, исторических, а также ассоциаций, отсылающих нас к различным религиозным учениям. Все эти аллюзии отражаются друг в друге, усиливаясь, порой переплетаются между собой. Они создают сложный художественный подтекст, своего рода почву, в которую уходят корни романной поэтики. В число художественных приемов входят также ирония, "остранение", символизм имен.
       Прежде всего обратим внимание на название. Почему "Южные Кресты" во множественном числе, ведь созвездие в южном полушарии, на которое мечтал взглянуть Сеня Вечнов, называется Южный Крест? Метафора становится яснее, когда герой попадает в тюрьму. "Кресты" - тюрьма в Петербурге, у ворот которой когда-то в очереди стояла Ахматова, чтобы передать сыну узелок с продуктами. Названная так из-за своей архитектуры, эта тюрьма стала воплощением слепой жестокости тоталитарного режима. Да и Сенина тюрьма внешне оказывается похожей на зловещие "Кресты". "Тюрьма, в которой отбывал свое наказание за несовершенные преступления Сеня, когда-то была древней крепостью, по форме похожей на крест. И Сеня чувствовал себя погребенным здесь, как в могиле. Этот крест с двумя поперечинами и стеной по периметру стал для Сени всем его миром, сузившимся до этого закрытого пространства неволи". К тому же одно из значений слова "крест" - это страдания, испытания или тяжелая судьба, роковое стечение обстоятельств. Напоминает о себе и символика "крестового похода" в самом начале Сениного путешествия: "Всей толпой они отправились в агентство, в котором должны были выкупить билеты. Но оказалось, что никаких билетов там не было и никто о группе ничего не знал... Ситуация напоминала почти забытый исторический факт - детский крестовый поход, когда в Европе формировались целые полки воодушевленных воинов-детей, которые так и не добрались до Святой земли, ибо большинство из них было продано в рабство по дороге, а назад вернулись только единицы". Тенденцию к многозначности, с которой читатель сталкивается, еще не открыв книгу, продолжает название первой главы "Не возводи жилища на мосту". Подсознательно отмеченное сходство с булгаковским наставлением "Никогда не разговаривайте с неизвестными" настраивает на философское ожидание неприятностей для героя в результате его ошибки. Смутное ощущение заповеди сложится под влиянием этой формулировки, что тут же подтвердит текст: "Жизнь - это мост; ступайте по нему, но не возводите там жилища. На нашей земле нет ничего безопасного и надежного, так что тщетны все подобные поиски. Следует принять течение жизни, как она есть, как принимаем мы закон тяготения. Пользуясь этими простыми наставлениями буддизма, возможно хоть как-то попробовать уравновесить чаши весов счастья и невзгод". Ошибкой героя в данном случае является именно стремление к тому, чтобы на хрупком мостике над пропастью возвести прочный и комфортный дом. По большому счету это та же ошибка, что и у героев Булгакова - стремление самому управлять собственной судьбой, не согласуясь с планами на тебя высших сил, не ища гармонии с Вселенной. И роковой просчет вовсе не в том, чтобы строить планы как таковые, а в том, что, делая это эгоистично и жадно, человек разрушает себя, свое защитное поле добра и становится удобной мишенью для всяческого рода неприятностей. У Сени Вечнова появляется шанс исправить свою судьбу, внести смысл и свет в свою жизнь, поменяв свой взгляд на мир, пройдя через мытарства. Попытка сбежать от своих страхов приводит к тому, что герой сталкивается с ними лицом к лицу. Действие рождает противодействие, включается механизм преодоления. По сути это повесть о человеке-победителе. Герой в начале и в конце книги - это... хочется написать: два разных человека, но это не так. Это один человек, в финале наконец-то единый и цельный, в то время как в начале повествования Сеня Вечнов - "существователь", такой же, как автоматизированные персонажи писателей экзистенциалистов.
       "Вечнов, как и большинство из нас, панически боялся преждевременной смерти, тюрьмы и сумы, а посему с горечью начинал понимать, что если буддисты не рекомендуют строить дом на мосту жизни, то Израиль - это даже не мост, а перевернутая лодка, вокруг которой гордо плавают кандидаты в утопленники и делают вид, что проживают в нормальной стране". В первой главе Израиль сравнивается с тонущей лодкой. Это эволюционировавшая метафора "корабль-государство", идущая еще от Горация. В следующей главе - "О тех, кто в море" - перед нами тонущий корабль во всей своей красе, в шторм, с террористами и наркотиками на борту, что также наводит на размышления о тех опасностях, которые существуют в современном мире для всех стран.
       Сны героев, символические и пророческие, являются беспроигрышным художественным решением, настраивающим читателя на нужную волну. Сон, который снится Вечнову в самолете по пути в Новую Зеландию, - это предвестие всех его грядущих бед. "Ему было холодно и страшно. "Что за ересь? Человек летать не может, а в загробную жизнь я вроде бы не верую... или верую?" - подумал Сеня и тут же ощутил себя с картами в руках за игральным столом. "Из колоды моей утащили туза, да такого туза, без которого смерть!" - вдруг захрипел голос Высоцкого, и Сеня стал лихорадочно искать тузы в колоде карт, но в ней были только пиковые дамы! "Не иначе я сошел с ума!" - решил Вечнов..." Думается, что пиковая дама - это старуха, продавшая ему роковой тур и снабдившая его спутников поддельными паспортами, что оказалось достаточным основанием, чтобы упечь Сеню в тюрьму. Вспоминается старуха графиня Пушкина и сумасшествие Германа. Ощущение мистики лишь усиливается под конец сна. Когда привычные и родные нам люди являются в непривычном и тревожном образе, это производит жутковатое впечатление: ""Дальняя дорога да казённый дом - вот тебе какая судьбинушка выпала, сынок!" - услышал Вечнов голос своей мамы, почему-то переодевшейся в цыганские лохмотья и говорящей скороговоркой сквозь слезы".
       Итак, страхи героя: смерть, нищета, тюрьма. Смерть случается с Сеней в метафорическом плане, в тот момент, когда его из аэропорта препровождают в заключение и три дня держат без всякой информации. "А может, я мертвый? Ах, вот оно что. Наверное, я умер, и это какая-то разновидность ада. Самолет все-таки упал, а мне все привиделось, и теперь я буду вечно мучиться так. А может быть, сюда, в камеру, ко мне больше никто никогда не придет? А я не смогу умереть, потому что уже умер? Есть мне не хочется совсем. Спать - тоже... Точно, я не живой, а то, что дышу, - мне это только кажется. А спина болит от ударов - тоже кажется? Тогда как же отличить то, что кажется, от того, что есть на самом деле?" Безжалостная логика единоборства с судьбой говорит нам, что нужно умереть для того, чтобы возродиться. "Сума" тоже подстерегает Сеню в самом скором времени: его бизнес в Израиле погиб без руководства - неизвестно куда пропадают деньги со счета, разбегаются сотрудники. А потом таинственным образом начинают умирать один за другим. Для полноты поражения перед судьбой вместе с бывшим партнером по бизнесу исчезает жена Сени с детьми, и герой клянет ее за измену до тех пор, пока не получает письмо... В одном жизнь смилостивилась над Вечновым... Для того, чтобы зерно проросло и принесло плоды, а не погибло, оно должно упасть на почву. Зачем бороться, зачем возвращаться, если дома тебя никто не ждет? По счастью, эта почва под ногами у Сени осталась, у него осталась семья, родные люди, хотя в новозеландской тюрьме часто казалось, что все кончено, и вести из дома приходили неутешительные.
       Чтобы полнее изолировать героя и показать всю тяжесть испытаний, выпавших на его долю, Кригер использует прием "остранения". С одной стороны, это выражается в том, что сама обстановка нестандартна: тюрьма - это особенное место, со своими законами, словно другой мир, но в данном случае - это другой мир в квадрате, потому что герой находится в тюрьме на другом конце света, в чужой стране, где все враждебно, где коренные жители - маори-людоеды. Остранение, ощущение себя словно на другой планете начинается для Сени еще в Таиланде: "Эта страна, наполненная миниатюрными и как будто кукольными местными жителями, окружала Сеню экзотической беззаботностью. Для Сени местные были какими-то селенитами, и он чувствовал свое несомненное превосходство и свободу, которые могут дать только заграничный паспорт и кошелек с валютой и кредитными карточками". Но эта беззаботность сменяется напряжением, когда кошелек с валютой худеет на глазах, а израильское гражданство становится поводом предвзятого к тебе отношения. Остранение заключается в том, что привычные вещи начинают восприниматься как непривычные, экстраординарные, теряется чувство реальности. "Все окружающее было чуждым до омерзения. Солнце во время прогулок в тюремном дворе, несмотря на конец зимы и начало весны, палило так сильно, что на коже немедленно появлялись волдыри от ожогов. А ночью ему так и не довелось побывать снаружи, так и не удалось увидеть созвездие Южного Креста. Поэтому ему и не верилось, что он в Южном полушарии. Ему казалось, что он находится в одной из разновидностей скучного ада". Во время суда герой особенно чувствует свою слабость и подвластность слепому жребию, так как знакомый английский в новозеландском исполнении кажется чужим языком. "Он с трудом понимал, о чем говорилось в зале суда, особенно этот отвратительный новозеландский акцент. А тут еще нужно было быстро улавливать редко употребляемые и тяжеловесные слова юридического лексикона. Ну а когда эти слова произносятся с покатым "r" или когда посторонний сталкивается с произношением слов типа "чек" как "чиик", вместо "day" - "die", - понять их вообще невозможно".
       С другой стороны, остранение связано с теми литературными аллюзиями, которыми Кригер окружает героя, да и сам Сеня Вечнов пытается защититься ими от невыносимой реальности. Какой бы страшной ни была книга, мы осознаем, что это происходит не на самом деле, и это приносит облегчение. Вот и Сеня отгораживается от своих страхов, сравнивая себя то с одним, то с другим персонажем. "Ему припомнился "Посторонний" Камю, и в душе внезапно разлился тревожный, шипящий по краям мрак... Много лет назад эта книга, которую он случайно прочел, произвела пренеприятнейшее впечатление. И вот теперь нехитрый сюжет снова пришел на ум. Главный герой Камю - человек, не желающий оправдываться. Он предпочитает то представление, которое люди составили о нем, и умирает, приговоренный к смертной казни, довольствуясь собственным сознанием своей правоты. ""Нет уж! - сказал себе Сеня. - Меня не устраивает роль постороннего..."" Но пока герой не готов сам бороться со своим роком, он постоянно вспоминает об этом персонаже. "Когда обвинитель произнес, что обвиняемый предстает перед судом сегодня, для Сени это прозвучало "обвиняемый предстает перед судом, чтобы умереть", и его пробил холодный пот от сюрреализма такой фразы и нестерпимого сходства с повестью Камю "Посторонний". Суд порождает еще одну литературную ассоциацию, на первый взгляд довольно неожиданную. ""Королева против Вечнова", - прозвучали официальные слова начала уголовного иска, и Сеня подумал, что стал героем "Алисы в стране чудес"". Эта ассоциация возникает в тексте неспроста - прием остранения обогащается иронией.
       ""Только про меня надо будет написать книжку "Сеня в стране чудес". Жаль, Кэрролл не дожил до такого славного часа! Надо же, какая я важная персона, что у Ее Величества лично со мной имеются разборки!" - подумал Сеня и усмехнулся. Казалось бы, ситуация плохо подходила для сарказма, по крайней мере с его стороны, но в арсенале Сени ничего, кроме сарказма, больше не оставалось, и он не смог устоять и вспомнил детскую книжку про Алису, впрочем, с такими недетскими поворотами сюжета... "Скорее бы кончили судить и подали угощение!" - припомнил Вечнов мысли Алисы. - Вот и меня скорее бы кончили судить..." Фраза "Королева против...", с которой начинается слушание, является формальным пережитком процессов былых времен, поясняет автор, подчеркивая косность судебной системы.
       "Раньше Сеня никогда не бывал в суде, хотя и читал о нем в книжках. Ему было очень приятно, что почти все здесь было ему знакомо.
       "Вон судья, - сказал про себя Сеня. - А это места для присяжных, - подумал он, - а эти двенадцать существ, видно, и есть присяжные, - ему пришлось употребить точно то же слово "существа", что и Алисе, потому что рожи у присяжных показались Сене похожими на зверюшек и птиц"". Правда, эти "существа" оказываются журналистами - "зверюшками", пожалуй, куда менее безобидными, чем присяжные, и, конечно, более злонамеренными. Кригер остро ставит вопрос о "правосудии прессы", когда человек оказывается приговоренным еще до суда - общественным мнением, которое, в свою очередь, сформировано одним из самых тонких инструментов - печатным словом. "Более того, журналисты обычно даже кичатся своей неразборчивостью и безнаказанностью. Подобно серийному убийце Дэйву Эспиду, они прячут острую бритву и держат всех жителей страны на тоненьких ниточках, словно марионеток. Стоит полоснуть статьей, и ниточка обрывается, - нет человека, его бизнеса, профессиональной репутации... Журналистам нравится оставлять за собой руины человеческих судеб. Они именуют это "свободой слова" и готовы все отдать за защиту этого неотъемлемого права любого демократического государства безнаказанно очернять любого из своих граждан".
       Символизм имен и литературные аллюзии переплетаются, создают обширную сферу художественно-философских текстов, знание которых дает читателю основу для интересных параллелей и анализа душевных состояний героев, казалось бы, таких разных произведений. "В ожидании повторного слушания Сеня старался быть активным и неунывающим. Он ловко уворачивался от обычных в тюрьмах разборок и побоев и усматривал, как это ни было мучительно, добрый знак в том, что его тюрьма называлась Райской горой. Название местности напоминало "Волшебную гору" Томаса Манна, и он даже ассоциировал себя с главным героем. Так же, как Вечнов, прилетевший лишь на несколько дней в Новую Зеландию и застрявший так надолго, Ганс Касторп не собирался надолго задерживаться в горном санатории Берггоф, куда он приехал навестить своего больного туберкулезом двоюродного брата, однако провел там целых семь лет". Литературный контекст расширяется тем, что, как уже говорилось, Сеня сравнивает себя еще и с Йозефом К., героем романа Кафки "Процесс". Именно эта аллюзия, как ни парадоксально, послужит в конце повести своеобразным "лучом света в темном царстве", поможет герою обрести подлинную свободу.
       Такова повесть "Южные Кресты" - доходящая до тонкости в описании каждого конкретного случая-примера и одновременно масштабная по уровню затронутых проблем. Интереснейшие зарисовки современной политической ситуации придают некоторым главам свойства публицистических жанров - очерков, эссе, репортажей. Кригер ведет диалог с читателем: публицистичность, ирония вызывают ответную читательскую реакцию, ни в коем случае не оставляют равнодушным.
      
       Три ступени антисемитизма
      
       Антисемитизм - одна из тем, которые особенно привлекают читательское внимание. В повести эта тема является сквозной, периодически возникает в разных главах, начиная с самой первой, но кульминации достигает в комплексе глав (21, 22, 23), описывающих бытие Сени в стенах тюрьмы и дело, которое параллельно ведет его адвокат, в самом сердце повествования, в середине книги. В трех идущих подряд главах выражены разные степени антисемитизма: открытый конфликт с исламистским фанатиком, философский спор с серийным убийцей, доктором теологии, и тупое равнодушие обывателей, считающих себя честными и порядочными.
       Обывательский подход персонифицирован в образе адвоката Билла Мудэна. Для этого персонажа характерно лиицемерие, равнодушие к действительным страданиям, ориентация на вкус толпы. Он как-то попытался привлечь внимание к проблеме засилья мужчин в юриспруденции и заодно к своей собственной персоне, явившись на заседание суда в женском деловом костюме, на каблуках и с сумочкой. "Вопреки ожиданиям Билла адвокатской популярности эта выходка ему не прибавила. Новая Зеландия все-таки оказалась слишком пуританской страной, чтобы оценить такую экстравагантность. С тех пор как мистер Мудэн дебютировал в женском платье в зале суда, ему не было вверено ни одного дела, и он стоял на грани разорения". Будучи случайно нанят Сеней в качестве бесплатного адвоката, Билл сразу взвешивает свои выгоды: "Вечнов был первым, к кому пытались применить новую статью о контрабанде людьми. Это означало, что тот, кто будет вести это дело, попадет на первые полосы газет и Мудэн, получи он это дело, останется в истории новозеландской юриспруденции вовсе не как сумасшедший адвокатишка, явившийся в суд в женском платье, а как ведущий юрист своего времени". Мудэну совершенно невыгодно, чтобы Сеню признали невиновным, при этом он, как замечает Кригер, "был человеком честным, и его адвокатская этика не позволяла даже втайне желать осуждения своего подзащитного на срок больший, чем заслуживали его действия". Адвокатская этика! При первой же беседе с подзащитным Мудэн сообщает Сене весьма откровенно, что дела того плохи, и пока узник пребывает в шоке, "адвокат позвонил с мобильного жене и принялся о чем-то настойчиво кричать...
       - Дорогая, я не согласен, чтобы ты брила Томаса. Томас - персидский кот, а персидских котов заводят именно потому, что у них исключительно красивая шкурка. Какой смысл иметь бритого персидского кота? Я понимаю, что он линяет... Я понимаю, что нам пришлось уволить уборщицу..."
       Читателю сразу становится ясно, что дети-крестоносцы встретили очередного работорговца, который под предлогом помощи продаст и перепродаст их, то есть Сене Вечнову в очередной раз не повезло. Но особенно ярко мудэновская сущность обывательского сознания проявляет себя в главе 22 под названием "Оставим историю - историкам!". Эта историческая фраза того же Билла Мудэна попала на первые полосы газет при следующих обстоятельствах. После "беспрецедентно мягкого приговора" по делу Вечнова (три с половиной года за несовершенное преступление - это и в самом деле очень гуманно) его адвоката стали подозревать в особой любви к евреям, и Биллу срочно нужно было как-то отмыть новое чернильное пятно со своей многострадальной репутации. К счастью, его знакомый, Генрих Альтман, в поисках кандидатуры адвоката для своего отца, Фридриха Альтмана, обратился именно к Биллу. Старик Альтман решил перебраться в Новую Зеландию, поближе к сыну, и никого бы это не взволновало, если бы не кое-какие подробности. "Фридриху было уже за восемьдесят, но здоровья он был крепкого и пока не собирался отходить в мир иной. Конечно, он не успел сыграть значительной роли в фашистских преступлениях. Ведь когда закончилась Вторая мировая война, ему был всего двадцать один год. Но, несмотря на относительную молодость, в те годы он успел отличиться в операциях массового уничтожения, проводившихся в концентрационных лагерях, и даже был удостоен высокой награды, что и позволило новозеландским властям объявить его фашистским преступником. Эти факты никогда не выплыли бы на свет божий, если б сам Фридрих с гордостью не рассказал об этом журналистам, которых почему-то изначально заинтересовало его прошлое". В Новой Зеландии существует закон, запрещающий иммиграцию лицам с нацистским прошлым. Но кому придет в голову раскапывать доказательства этого прошлого? А что до публикации воспоминаний, то это, конечно, не более чем художественная выдумка. К тому же существует такой весомый фактор, как общественное мнение. А "общественное мнение было на стороне нациста и требовало разрешить ему остаться в стране. Новозеландцы были раздражены на евреев за их шпионские и контрабандистские вылазки".
       Так что адвокату Вечнова удалось в очередной раз блеснуть и доказать свое здравомыслие, объективность и беспристрастность. "Наконец пришел день основного заседания суда, и адвокат Билл Мудэн поразил всех своей блестящей речью, в которой сказал, что если только что вступившему в свою должность папе римскому не помешала его карьера в гитлер-югенте, то почему человек, желающий реализовать свое право на воссоединение семьи, должен быть святее самого Святого Отца католической церкви? Довод имел ошеломляющий эффект...
       - Оставим историю - историкам! - провозгласил мистер Мудэн, и суд разрешил Фридриху Альтману остаться в Новой Зеландии".
       Здесь Кригер вновь обращает читательское внимание на "правосудие прессы", которая формирует туманное, наполненное неточностями, домыслами, сплетнями и дешевыми сенсациями информационное пространство, где бродят довольные собой "существователи". "Будь доволен собой" - главная заповедь обывателя, совсем как у горных троллей в пьесе "Пер Гюнт". И прочь всё, что мешает чувствовать это довольство, прочь то, что колет глаза, тревожит совесть и мешает спать. В самом деле, "оставим историю - историкам". "Некоторые бульварные газеты даже позволили себе высказывания столь крайних мнений, что, в конце концов, у нацистов были все основания решать "еврейский вопрос", потому что он встает ребром в Новой Зеландии и в наше время, и можно себе представить, как евреи в свое время должны были достать немцев. Другие газеты вообще отрицали факт массовых казней евреев во время Второй мировой войны, относя все это к проискам сионистов, перекраивающим историю, как им удобно, для того чтобы оправдать собственные зверства против палестинского народа. Гитлер наверняка прослезился бы от восторга, если бы ему довелось почитать новозеландскую прессу наших дней!"
       Этот подход, размежевывающий каждое новое поколение с предыдущим, кстати, совершенно нехарактерен для евреев, чье традиционное воспитание предполагает проведение каждого человечка по всем этапам истории своего народа, что обеспечивает исключительную прочность связи поколений и совершенно особое национальное самосознание. Каждый еврей вправе сказать о себе: "Я вышел из Египта", "Я горел в крематории Освенцима" - это его мир, его жизнь, его история, которую он никогда историкам не отдаст, даже если будут сильно просить. С другой стороны, это качество очень ослабляет еврейский народ. Многовековая привычка к страданию делает их неспособными к возмущению и сопротивлению. Билл Мудэн после победного завершения дела Альтмана опасался, что на капоте его машины нарисуют свастику, как нарисовали желтую звезду после процесса Вечнова. "Ведь еврейская община Окленда, должно быть, до крайности возмущена поведением адвоката нацистского преступника". Но страхи оказались напрасными. "Ни мистера Мудэна, ни его автомобиль никто не побеспокоил..."
       "Все-таки какие евреи приятные и цивилизованные люди. Они единственные в этой стране действительно понимают смысл гражданских свобод! - с удовлетворением отмечал мистер Мудэн, оглядывая свежевыкрашенный капот своего автомобиля".
       В этом отношении также очень показательна беседа Вечнова с соседом по камере. "Начальник отделения с доброй усмешкой сообщил, что проводит эксперимент по уживаемости евреев с арабами, и поселил Сеню в камеру к пакистанскому мусульманину, осужденному за попытку теракта". С молодым человеком по имени Файзал Сеня старается контактировать как можно меньше, но в конце концов у них состоится разговор, отраженный в главе 23 "Жизнь - это испытание, которое каждый должен выдержать достойно!". Эта глава описывает вторую ступень антисемитизма, более узкую, менее массовую, поскольку путь обывателя широк и манит своей легкостью, а путь террориста тернист и доступен не всем. Файзал задирает Сеню тем, что тот якобы есть свинину, но обмен колкостями внезапно перерастает в религиозный диспут. "Сеня лег на железную, прикрученную к полу койку и отвернулся к стене. Он всем видом показывал, что разговор закончен, однако Файзал так не считал.
       - Коран - это слово Бога в неискаженном виде. То, что в вашей Торе содержится кое-что похожее на сказанное в Коране, только подтверждает, что обе книги подпитывались из одного источника, но только твои соплеменники всё перепутали и изуродовали.
       - Пусть будет так, - согласился Сеня, чтобы отвязаться.
       - Вот видишь! Вы, евреи, - трусы. Ты боишься отстаивать свою религию. Ты боишься меня, а твои собратья боятся даже принести тебе кошерной еды! Вы жалкие ублюдки, выродки. Вам не следует существовать вообще!
       Сеня повернулся лицом к Файзалу и посмотрел ему прямо в глаза.
       - Я тебя не боюсь! - твердо произнес он.
       - Ну, вот так-то лучше, - улыбнулся террорист, - а то я думал, что с таким слизняком, как ты, и поговорить-то будет невозможно".
       Файзал излагает заученные в лагере по подготовке террористов фразы, и все Сенины аргументы разбиваются о железную стену его фанатизма. Но его смертоносное упрямство порождено отчаянием и стечением жизненных обстоятельств, еще более роковых, чем у Сени. Во время диалога Файзал намекает на ужасную несправедливость, случившуюся с ним, и через несколько глав мы узнаем, что же послужило причиной того, что уроженец Новой Зеландии, образованный юноша, подался в террористы. Сочувствовать Файзалу можно, но не хочется, потому что злая судьба ожесточила его, и его стремление к уничтожению вполне искренне. "То, что Аллах вас создал, вовсе не значит, что вы имеете право на существование. Не все созданное Аллахом рождено для жизни, многое рождено для смерти. Мы не смешиваем отбросы с изысканными яствами. Аллах послал нас, чтобы навести порядок, очистить человечество от отбросов, - а для этого необходимо вас всех убить!" Религиозный спор заканчивается открытым конфликтом, противники начинают угрожать друг другу, и Сеня внезапно освобождается от страха перед смертью - пусть частично, пусть ненадолго, но это большой шаг к преодолению трепета перед жизнью во всех ее проявлениях и к возрождению. На следующий день противники возвращаются к состоянию нейтралитета.
       "- Я же пошутил, - приветливо сознался Сеня, радуясь еще одному подаренному дню жизни. - Нет у меня никакого яда!
       - Я тоже пошутил: нет у меня никакого ножа, - хитро прищурился Файзал".
       Третья ступень антисемитизма, самая узкая, - это ступенька идейная, теоретическая. Ее представителем является Дэйв Эспид, серийный убийца, который сидит в тюрьме на Райской горе так давно, что пользуется особыми привилегиями и за время пребывания здесь успел выучить несколько древних языков и "завершить заочное обучение в университете и недавно был удостоен докторской степени по теологии". Его разговоры по мобильному телефону касаются почти исключительно Бога. "Его друзья, христиане разных сект, часто звонили ему, приносили из ресторанов вкусную еду, поставляли новые книги и вообще все, что было необходимо для удобной и необременительной жизни". Глава о нем называется "Пожиратель стэйков". Дэйв сам знакомится с Сеней и под его руководством начинает учить иврит. В перерывах между уроками он угощает Вечнова стэйками и развивает перед ним ницшеподобную философию. Этот персонаж недаром носит фамилию Эспид, которая звучит похоже на "аспид". Это своего рода змей-искуситель Райской горы. Друзья-сектанты считают его антихристом и убеждены, что, помогая ему, они способствуют исполнению библейских пророчеств. Этот дьявольский безумец наиболее эпатажный персонаж - его философские рассуждения резко контрастируют с его тихой манерой поведения и будничной внешностью.
       "- Знаешь ли ты, кто самый знаменитый в мире теолог? - продолжал Дэйв.
       - Ты? - попытался отшутиться Сеня.
       - Дьявол, - серьезно сказал Сенин собеседник и хитро улыбнулся. - Кто как не дьявол лучше всего знает Бога? Более того, кому как не дьяволу надлежит знать все его недостатки? Ведь именно он подходит к Богу критически, а следовательно, пользуется истинно научным подходом. Вера вовсе не означает следование заветам... Мы все верим в то, что, если вскрыть себе вены, мы умрем. Но лишь немногие из нас пускаются на такое приключение... Кстати, если тебе в голову когда-нибудь придет такая блажь, скажи мне. Я могу дать тебе очень острую бритву..."
       Верить в Бога не значит следовать заповедям, по мнению Дэвида. Напротив, он убежден, что заповеди существуют для массы, для тех, кто слеп и не способен подняться до уровня критического обобщения религиозных учений. "Бог говорит: "Не убий!" - а весь Ветхий Завет полнится грандиозными убийствами! Бог говорит: "Будь добр", а сам зол и несправедлив, насколько это только можно! Я действительно верю в Бога и во всем пытаюсь ему подражать!" Проблему антисемитизма Эспид предлагает решить путем последовательного истребления антисемитов, но решать ее уже поздно, потому что евреи зарекомендовали себя как народ, исторически подлежащий уничтожению.
       "- Твоя философия - страшная, - смело возразил Сеня. - Она бесчеловечная.
       - А что такое "человечная"? То есть ты считаешь, дать человеку умереть от старости и болезней, утопая в собственных испражнениях, - это и есть высшее проявление человечности? Человеку надо дать возможность умереть, круша череп своего врага! Вот это человечно! Вот это по-настоящему отвечает вожделениям нормальных представителей сего рода! Кстати, я ни за что не соглашусь звать этот род homo sapiens - человек разумный. Можете звать его как угодно: человек безумный, человек кровожадный, человек смердящий, человек копошащийся, человек подлый, человек лгущий, человек чушь несущий, человек прелюбодействующий, наконец... но только не разумный!" Ничего страшного и противоестественного в своих высказываниях Дейв в самом деле не видит, ведь одно из его положений заключается в том, что смерть не есть зло. "Это нечто столь же естественное, как трапеза. Тем более мы, пожирающие плоть, каждым своим застольем знаменуем чью-то гибель".
       Как бы пожиратель стэйков ни пропагандировал атомные бомбы и "убить всех", его безумие не простирается так далеко, чтобы при этом погибнуть самому. Нет, он хочет жить и по-прежнему наслаждаться нежной плотью. Его рассуждения больше теоретические, но при этом он опасен как "промыватель мозгов", способный, если ему вздумается, выковать десятки Файзалов, которые пойдут взрываться на площадях Окленда и других городов.
       Читатель вправе сам определить, какой из типов антисемитизма наиболее опасен. Ненависть Файзала, разрушительная и, скажем так, узкоспециализированная, все-таки имеет ограниченный радиус действия. Идеологически обоснованное и хорошо продуманное привнесение зла в мир, которое осуществляет Эспид, гораздо опаснее своей мощной теоретической базой и харизматичностью ее носителя, но, с другой стороны, подействовать Эспид может только на ослабленные сектантством мозги. Обывательская ненависть страшна своей массовостью, постоянством и отсутствием четкого вектора. Толпе можно внушить ненависть не только к евреям, но практически к любому другому объекту - к "лицам кавказской национальности" или, например, к врачам.
      
       Освобождение
      
       Итак, что человек может противопоставить миру, где царят тотальное насилие и несправедливость, полная несвобода - физическая, душевная, трусость, засилье "общего мнения" и "здравого смысла" толпы? Только свою внутреннюю свободу, целостность своей личности, свое маленькое прочное счастье, справедливость и мир в семейном кругу, огонь в домашнем очаге. Сене удается победить, пройдя через несколько кругов ада, прежде всего самого себя - того себя, который жил рутинной, монотонной жизнью. Существуют в человеческой судьбе такие встряски, после которых уже немыслимо вернуться к прежнему существованию. "До поры до времени нам удается гнать их прочь, но они неизменно возвращаются, и в конце концов, опасаясь остаться с этими неуютными, подчас святотатственными мыслями, мы пытаемся сменить обстановку, увлечь себя чем-нибудь и однажды утром, проснувшись неведомо где, понимаем, что на этот раз - пронесло, отпустило и можно возвращаться в привычный монотонный ритм, ибо жизнь по своей природе и состоит из монотонности и бренности, поскольку ни из чего другого она, увы, состоять не может". "Южные Кресты" - опровержение тезиса о бессмысленной скуке и бренности. Человек свободен по своей природе. За ним всегда остается выбор - быть или не быть, и если быть, то КАК. "Невыносимая легкость бытия", как писал Милан Кундера, состоит именно в том, что человек не осознает ценности своей жизни, не видит ее цели и не знает, чем ему наполнить ускользающее мгновение.
       С первых глав перед нами разворачивается узел проблем эпохи, глобальных проблем современности. На их фоне прослеживается судьба одного человека, песчинки в колесах истории. Но нет, человек не песчинка и даже не мыслящий тростник. "Пусть я заключен здесь, но это только мое тело, да, только тело здесь заключено. Сам я свободен, причем свободнее, чем тогда, когда был юридически на свободе! Освободив себя от обязанности задаваться вопросами "зачем?", "во имя чего?", "в чем смысл?" и поняв, что я свободен от этих вопросов по праву рождения, - я обрел настоящую свободу..." Понять, что повесть о торжестве человечности и о выходе героя из своего внутреннего рабства, довольно сложно, - Сеня Вечнов в тюрьме, ему угрожают, избивают и так далее. Но победа не в торжестве над врагом, не во внешних обстоятельствах, а в возвращении к самому себе. Перелом происходит при встрече Вечнова с матерью.
       "- Тебе здесь очень плохо! - снова заплакала мама, и Сеня, пытаясь ее успокоить, стал гладить ее по совершенно седым волосам, собранным пряжкой в жесткий пучок на затылке. Он вдруг обратил внимание на эту коричневую мамину пряжку. Он на тридцать лет совершенно забыл о ее существовании, но сейчас, внезапно увидев, словно провалился в колодец своего детства. Когда-то он играл этой пряжкой, воображая ее волшебной каретой и запрягая в нее свою миниатюрную лошадку. Ему даже показалось, что он снова держит в руке эту малюсенькую пластмассовую игрушку. У Сени закружилась голова. "Не может быть, чтобы этот предмет оказался здесь, почти на другой планете... И где сейчас эта моя лошадка? На какой помойке? А я? На какой помойке я сам?!"". Самоанализ - первый шаг к самоидентификации и обретению свободы. Чем жестче и невыносимее условия, в которых происходит поиск, тем сильнее желание вырваться из этих рамок, обрести что-то, что позволит возвыситься над собственными бедами. "Убить себя? Себя убить? Что может быть более противоестественным и уродливым? Вечновым овладела навязчивая мысль о самоубийстве, спускающаяся на топкое дно подсознания, мысль, которая заставляет с самого раннего детства скользить испуганными глазами по острой, слегка зазубренной кромке лезвия кухонного ножа - этого самого распространенного, после автомата Калашникова, орудия убийства на земле. Простая анатомия самоубийства велит отчаяться до конца во всех иных путях выживания и попытаться выжить через смерть!" Но смерть - это уже не ново для Сени. К тому же самоубийство в данной ситуации - это крайняя форма проявления эгоизма. А как же мама и больной отец в Израиле, как же жена и дети?
       Героя ожидает переоценка ценностей и обретение новых возможностей жизни и личностного развития. Причем автора интересует перерождение героя, укладывающееся в две завершающие главы, именно как результат подробно описанного подготовительного процесса - тех событий, встреч и волнений, которые томят нашего героя в ожидании пересмотра его дела, и того кризиса, который происходит с ним после. Последняя глава многозначительно названа "Перевоспитание Бога". В душе героя рождается протест, желание жить, порыв к свободе и счастью.
       "Семен Вечнов исступленно посмотрел вверх, но вместо Бога увидел заплеванный потолок камеры.
       - О, как ты себя запустил, Господи... - разочарованно пробормотал Вечнов и неожиданно получил удар в челюсть. Огромный жлоб утомился Сениными кривляньями и выбил ему два боковых зуба.
       Сеня с трудом поднялся на ноги и сплюнул кровь.
       - Спасибо, Господи, я все понял. Твой ответ мне совершенно ясен. Ты хочешь, чтобы я подох, как собака. Прости, но я не доставлю тебе такого удовольствия..."
       У Сени на его пути к звездам (per aspera ad astra) появляется метафизический друг, родившийся из воспоминаний о когда-то прочитанных дневников Кафки и сравнения себя с Йозефом К. Кригер называет этого метафизического друга галка-кафка, это имя рождается в потоке сознания Вечнова, когда он в трансе бродит по камере и обдумывает самоубийство. "А что месть? Я ее уже совершил. Несчастная галка Кафка (конечно же, галка, а кто еще? Ведь по-чешски "кафка" означает "галка"), "клетка пошла искать птицу". Эта клетка меня и нашла, а кафка-галка оказалась в заточении собственной грудной клетки, пораженной чахоткой..." Этот друг, а на самом деле Сенин внутренний голос, разубеждает его жить местью, идти по тому пути, по которому пошел Файзал, и отвращает его от самоуничтожения: "Эта кафка-галка сказала, что "неведома разница между совершенным и задуманным убийством". Если я задумал задушить старуху - значит, я уже ее задушил. Задумал убить судью - значит, уже убил. А что еще могли сотворить с реальностью его галочьи, измученные туберкулезом мозги? Спасибо, Кафка, ты облегчил мне задачу. Впрочем, если "неведома разница между совершенным и задуманным убийством", то нет разницы и между совершенным и задуманным самоубийством. Так что и в этом ты мне помог, несчастный Франц".
       Сам себе придумав этого внутреннего советчика, Сеня постепенно приближается к свободе. Это не шизофрения, как можно подумать, а естественный способ взглянуть на себя и оценить свою жизнь со стороны. Трудно понять, что ты представляешь на самом деле, без помощи, и не помощи кого-то "постороннего", а помощи чего-то лучшего и более свободного внутри тебя самого. "Как ни удивительно, но со временем Сеня страдал все меньше. Он более не замечал побоев, а может быть, они и прекратились. Он перестал ненавидеть окружающих, себя, новозеландские власти. Наконец после стольких беспокойных, мучительных лет жизни на Сеню снизошло то, что можно именовать - созвучно щебету галки-кафки - "нерушимым единым". Ведь "нерушимое едино; оно - это каждый отдельный человек, и в то же время оно всеобщее, отсюда беспримерно нерасторжимая связь людей". "В том-то и дело, - добавляла галка, - что дух лишь тогда делается свободным, когда он перестает быть опорой!""
       В эпилоге читатель узнает о дальнейших судьбах большинства персонажей, в частности Ицика и Коби, и Каматаяна, который женился и "перестал сам выходить в море, став, ко всеобщему удивлению, нежно любящим отцом. Однако по его приказу новозеландская ячейка террористической организации готовила колоссальный теракт по уничтожению нескольких детских садов в Окленде..."
       Мы узнаем, чем закончилась, а вернее, чем только начинается история Сенечки Вечнова. Он возвращается в Израиль, устраивается на работу медбратом, совсем как в старые времена, когда он был вчерашним гражданином Советского Союза и ни о каком бизнесе не могло быть и речи. Живет он с семьей в маленькой квартире, рождается третий ребенок. И вдруг...
       "Однажды, возвращаясь с ночного дежурства в больнице, Сеня обнаружил в почтовом ящике странный конверт... В конверте была распечатка состояния сберегательного счета, которые банки обычно рассылают в конце каждого года.
       В распечатке значилось полмиллиона швейцарских франков! Сеня протер глаза и посмотрел еще раз, но сумма осталась на месте".
       Мы не знаем, как новый Сеня, с его новым, философским отношением к жизни, распорядится вернувшимися деньгами, но мы точно знаем, что он уже не будет думать лишь о себе.
       "Сеня нежно обнял и поцеловал жену. В соседней комнате проснулся новорожденный ребенок... За окном едва слышно шелестела листва. Под потолком деловито пролетела муха...
       - Вот оно как все замечательно устроено, - задумчиво промолвил Сенечка. - В жизни все уравновешено: радость и печаль, удача и невезение, счастье и невзгоды, рождение и смерть...
       Света крепко прижалась к Сене.
       - Философ родненький ты мой! Я больше никогда тебя от себя не отпущу! - сказала она".
       В самых последних строчках повести вновь проглядывает авторская улыбка, и читатель отвечает тоже улыбкой. Закрывает книгу, и на душу его снисходит умиротворение. "Но больше всех от истории, изложенной в этой книге, выиграл персидский кот Томас, принадлежавший супруге новозеландского адвоката Сенечки. В связи с вернувшейся популярностью финансовое положение Билла поправилось, и он вновь смог нанять уборщицу, что позволило убедить жену адвоката больше не брить налысо бедное животное". Читатель понимает: для счастья не требуется что-то сверхъестественное. Для того чтобы жить радостно и гармонично, не нужно совершать нечеловеческие подвиги и бороться с судьбой. Немного терпения, немного понимания, немного тепла - и мир вокруг тебя расцветает, с готовностью откликаясь добром на добро.
      
      
      

    Елена Прокина

    "Южные Кресты"

    Индукция

    (от общего к частному)

      
       Начнем с начала. Произведение "Южные Кресты" заявлено как детектив. Скажу сразу - с чисто формальной точки зрения это, возможно, и оправданно. С содержательной, сюжетной - нет. И в этом первая маленькая хитрость автора.
       Да, кстати, давайте сразу договоримся. Все, что будет написано ниже, - это мнение читателя, а не литературоведа-недоучки. Так будет гораздо честнее, согласитесь.
       Так вот, как читатель увлеченный и со стажем, смею заметить что детективов прочла немало. Даже, скорее, много. Большую часть из этого "много" составляют произведения классиков жанра - так что, как должен выглядеть детектив, настоящий и хороший, я знаю. Для этого недостаточно пропавших денег и неясной развязки именно детективной линии. Но согласитесь, мой потенциальный оппонент: положи перед современным человеком две книги с названием "Южные Кресты: Детектив" и "Южные Кресты: Социальная повесть с историко-этническим уклоном" - которую он выберет? Нет, не надо кричать, что я равняю всех под серую массу. Видите ли, о себе я довольно высокого мнения, а из всех книг Бориса Кригера первой прочла именно эту и не буду скрывать - потому, что детектив. Себя я вышеозначенной массой, разумеется, не считаю, так что возражения отметаются.
       К сожалению, большому и глубокому, социальный интерес у человека сейчас один - что происходит с ним, любимым. В лучшем случае - что происходит с ним и с его близкими. А вот задуматься о таких вопросах, как национализм во всех его проявлениях - это уже под силу немногим. Основной массе, в общем-то, абсолютно все равно, держат ли в далекой новозеландской тюрьме еврея, потому что нужен козел отпущения, а еврей - идеальная кандидатура на эту роль, или уж в совсем нереальной Руанде племя хуту вырезает племя тутси, методично и беспощадно, по одной простой причине - потому что тутси это не хуту.
       Замаскировав под детектив нечто совершенно другое и более глубокое, автор завлек своего читателя в ловушку. Ловушка очень простая, но очень эффективная - начав читать, человек примерно до середины книги ждет бурного развития детективной линии - а потом, не дождавшись, читает уже потому, что начал думать. Думать и задавать вопросы - и он ищет ответы на эти свои неожиданные вопросы, ищет эхо своим полусформированным мыслям.
       Итак, с жанровой подоплекой, кажется, разобрались. Еще один момент, мимо которого нельзя пройти (помните, мы же последовательно идем от общего к частному?). Само название. В общем-то, с точки зрения изобразительно-выразительных средств, столь нежно любимых всеми хорошими учителями литературы, в названии ничего особенного нет. На первый взгляд. Есть такой чудный прием, само название которого ласкает слух, - оксюморон называется, по-простому - соединение несоединимого. Классический пример, который есть во всех учебниках, - "Живой труп". Сравним с нашим произведением - нет, кажется не он. А теперь подумаем хорошенько, посмотрим с другого угла - соединение не противоположных по определению слов, а глубинно различных значений, заложенных в названии. Это немного напоминает и омонимы, но омонимы все же простоваты для попытки объяснить вторую хитрость автора. А вот некий глубокий оксюморон в этом словосочетании есть. Что такое Южный Крест для главного героя? Мечта - детская, упоительная, светлая и казавшаяся недостижимой, - и вот она становится реальностью, до нее рукой подать... Но на пути вымечтанного созвездия становится реальный, тяжелый крест тюрьмы. Тюрьмы в форме креста. Тюрьмы, в которую героя привел крест путешественников, ибо "самолеты и границы - в этом, пожалуй, и кроется основной крест, который приходится нести путешественнику на своем горбу" ("Южные Кресты", гл. 6).
       Крест в этой книге - едва ли не главный герой, но главный герой у нас уже есть, официально заявленный, и зовут его Сенечка Вечнов. (То есть сначала нам его представляют как Сеню, даже нет - как Семена. Серьезно и строго. Это потом уже герой становится Сенечкой, добавляя к своему имени уменьшительно-ласкательный суффикс - потому что и сам он становиться как -бы меньше и незначительнее.) Поэтому-то Крест все время маячит рядом, стоит мрачной тенью за спиной Сенечки, норовит взобраться на эту самую спину. В этой книге Крест очень страшный - наверное, потому что вобрал в себя и отразил всю нечеловеческую справедливость среднего человека (тавтология умышленная).
       Вы замечаете, мой притихший оппонент, что мы читаем книгу, словно апельсин едим? Сначала снимаем кожурку жанра, потом очищаем от белых пленочек многозначного названия, вот сейчас добрались до сочной сердцевинки, до самой сути, до смысла, до невероятно реальной нереальности. До того, о чем книга.
       Вам сейчас будет очень забавно, г-н оппонент, но книга обо всем. Да, вы можете возразить мне, что обо всем только Библия, но в этот спор вам меня не втянуть, увольте. Смотрите, здесь налицо и излюбленная тема русскоязычной литературы - тема маленького человека, тема человека против системы и человека вне ее, тема внутреннего конфликта, диссонанса с внешним миром, опять же, болезненная национальная тема. И всё это, всё это одному несчастному Сенечке, который, в общем-то, и не несчастный вовсе, и от ангелоподобных созданий далековат, да и чистотой духа и мысли не блещет. Эх, Сеня, Сеня... И жене-то он изменяет, и выгоду свою не упустит, да и вообще... еврей, что уж совсем с его стороны непорядочно.
       "Норма определяется соотношением большинства к меньшинству. Меньшинство всегда признается ненормальным, как бы ни было уродливо большинство". Здесь, собственно, и рассуждать смысла нет, все сказано. Вот он, Сеня Вечнов, еврей в новозеландской тюрьме. Вот оно, меньшинство, заклейменное небезгрешным большинством. Сюда бы еще гнилых помидоров для антуража и язвенной черни для массовки.
       Ах, вы говорите, что как-нибудь же должна была жизнь Сеню наказать за всё - за измены да за бизнес, который, как известно, честным не бывает. Да, и сейчас вы еще непременно добавите, что бесплатный сыр бывает только в мышеловке, что герой, поддавшись на искушение бесплатным билетом, сам навлек на себя все неприятности. Что нечего было ему вообще в эту Новую Зеландию переться, чего ему в Израиле не сиделось? И под конец, потопывая ботинками с белыми шнурками да потряхивая печально известной всему миру символикой, можете выкрикнуть своё излюбленное "Россия для русских!". Ну, или "Новая Зеландия для новозеландцев!" - это уж как вам больше нравится. Хотя всегда, слышите, всегда встает вопрос, который красной нитью идет через всю книгу, - кто здесь хозяин? Кто? Тот, кто первый приплыл и съел? Тот, кто приплыл вторым и перебил первых? Непонятно, знаете ли. Непонятно и спорно.
       Что, простите? Я вас оскорбила? У вас нет символики и белых шнурков? А, вы кабинетный ученый... Простите великодушно, господин ученый...
       Но давайте вернемся к нашему невечному Вечнову, которого автор сознательно оставил в тюрьме. Оставил, чтобы Сенечка нашел себя, "своего нового друга-бога галку-кафку". Оставил, чтобы герой начал понимать мир, вне зависимости от того, понимает ли мир его. Оставил, чтобы он пришел к внутреннему согласию с самим собой и к внешнему согласию - с соседом-исламистом. Еврей и пакистанец на одном маленьком ограниченном пространстве. Какой изящный пируэт пера. Только об этом неожиданном тандеме можно было бы писать целые тома, с привлечением психологии, истории и политики. Однако воздержимся и просто порадуемся очередному авторскому оксюморону.
       А серийный убийца, живущий в тюрьме как в санатории? Какая великолепная пародия на общество, над которой можно было бы от души посмеяться, если бы не была она так страшно и мучительно похожа на реальность! Антихрист, выпестованный сектой (если честно, рука не поворачивается написать "христианской сектой" - уж совсем жутко делается). Он так смело и просто рассуждает об идеальном, с его точки зрения, устройстве мира, о таких простых - и таких ирреальных - методах достижения этого идеала. И именно он, он первый, а не тюрьма и несправедливость, толкает Сенечку на бунт, на слово вопреки, - впрочем, справедливости ради надо отметить, что и бунт, и слово были какими-то кроткими и неумелыми, но все же были! И до какой же степени отчаяния надо довести человека, чтобы, осознав всю преступность логики своего собеседника, увидев его истинное лицо, страшное лицо серийного убийцы, Сенечка все же грустно вздыхал, лишившись его общества: "Уж лучше с чертом время коротать, чем одному!"
       Чем привлекает главный герой, спросите вы? Ведь он же слабый, какой-то весь неправильный, да и вообще неудачник. Ответ такой простой, даже не представляете. Именно этим и привлекает. Слабостью своей и неидальностью. Нет в нем геройских тонов, свойственных комиксам. Нет в нем приторной правильности, сладкой велеречивости. Не кричит он, что несет свет людям и свободу планете. Он проще, понятнее и доступнее. В то же время он не плоская фигура, не статичный манекен. Он живет и дышит в этом мире, который нарисовал для него автор. В несправедливом и грубом мире. Он при всей слабости своей бунтует, отчаянно бунтует - только миру не дано увидеть этот бунт. Он происходит глубоко, в диалоге с Кафкой. Герой путается, он не знает, с кем ему говорить, то ли с "Богом по вызову" - с тем, к которому он обращался, лишь когда было страшно и плохо, и который дождался, пока ему исполнится тридцать три года, и учинил такую нелепую расправу? Или - с несчастным параноиком Кафкой, сидящим глубоко и клюющим его изнутри черной галкой?
       ""Господи, чему ты пытаешься меня научить? Тому же, что и наркоиудей? Что у меня нет стержня? Что я, как твой агент Иисус, должен отстрадать во имя грешников? Ты специально ждал, пока мне исполнится тридцать три года, чтобы учинить со мной такую нелепую расправу? Я всю жизнь боялся тюрьмы и сумы. Теперь ты одарил меня и тем и другим одновременно. Мой бизнес разорен, я на краю земли, скрупулезно планирую, как себя убить. Теперь ты доволен? Может быть, нужно добавить чего-нибудь еще в твой искусный винегрет из разочарований и нелепиц? Правда, Господи, помилосердствуй - сообщи, какие именно у тебя на меня планы? Чтобы я возглавил народ маори и восстановил людоедство? Поверь, я на это вполне способен! В этом заключаются твои планы на меня?"
       Семен Вечнов исступленно посмотрел вверх, но вместо Бога увидел заплеванный потолок камеры.
       - О, как ты себя запустил, Господи... - разочарованно пробормотал Вечнов и неожиданно получил удар в челюсть. Огромный жлоб утомился Сениными кривляниьями и выбил ему два боковых зуба.
       Сеня с трудом поднялся на ноги и сплюнул кровь.
       - Спасибо, Господи, я все понял. Твой ответ мне совершенно ясен. Ты хочешь, чтобы я подох, как собака. Прости, но я не доставлю тебе такого удовольствия..." ("Южные Кресты", гл. 32).
       Так Сенечка говорит со своим личным, обидевшим его Богом. Обидевшим - но научившим. И постепенно сливаются для него в единое целое и галка-кафка, и Бог, и еще что-то свое, обретенное и выстраданное.
       Кажется, закончился наш с вами апельсин. Хотя смотря как повернуть: мы все больше оксюмороны искали, а развернем наш апельсин в профиль - сплошной символизм получится. Но давайте не будем распыляться, давайте успокоимся на одном, лежащем на поверхности, но изящном символе. В книге тридцать три главы. Есть еще пролог и эпилог, но это канва, это другое. А глав ровно тридцать три. Давайте подумаем над этим - только не будем спорить на этот раз, - ведь чему-то же нас научила эта недетективная история. Давайте поищем молча, сосредоточенно. Давайте перечитаем еще раз, если не получится найти с первого раза.
       Давайте подумаем - благо есть над чем...
      

    Ольга Иванова

      

    Личность и государство

    в повести Б. Кригера "Южные Кресты"

      
       В основу повести "Южные Кресты" легла история Сени Вечнова - главного героя произведения. Гражданин Израиля, иммигрировавший из России в мутные 1990-е, прибывает в Новую Зеландию с целью отдохнуть, познакомиться со страной в целом и, возможно, переехать в эту страну вместе с семьей. В результате политических интриг и других обстоятельств Семен попадает в новозеландскую тюрьму на два с лишним года, так и не получив права въезда в страну. Так совсем коротко можно описать сюжет повести. Но главное в этом произведении - не сюжетная линия, а мысли и переживания главного героя, изменение его миропонимания и мироощущения. Из Новой Зеландии Семен Вечнов возвращается другим человеком - спокойным, уравновешенным, обретшим личного бога. Он прошел через ад, причиной которого стало расхождение его, Вечнова, интересов и интересов государственного аппарата Новой Зеландии вместе со всеми его отростками: тут и люди с их корыстью; и потомки маори, затеявшие бунт против колонизаторов; и оранжевый костюм в новозеландской тюрьме и многое другое.
       В самом начале повести автор уведомляет нас: "Вам не захочется быть на месте ни одного из моих героев. Они следуют, словно курьерские поезда, по предначертанным им расписаниям, в заранее предписанных направлениях. И только Сенечка Вечнов отдувается за всех. За дикарей-людоедов, за политические интриги на другом конце света, за пиратские страсти, за нацистские стансы... а главное, за свою наивную мечту о мирной жизни в уютной стране в кругу собственной семьи". Так в чем же особенность Сени Вечнова? Почему именно он отдувается за всех? Мало ли людей было убито, мало ли судеб покалечено на протяжении всемирной истории власть имущими и просто чиновниками? Но в том-то и дело, что положение Сени и других жертв государственной машины принципиально различается. Автор показывает, что, хотя направления курьерских поездов и разные, они все равно являются лишь поездами, движущимися по расписанию в предписанных направлениях, и не более того; и лишь Семену Вечнову удалось найти альтернативу: подлинную свободу. Именно ту свободу, за которую сидели в тюрьмах русские анархисты конца XIX века, надежда на которую умирает в начале XX века вместе с князем Кропоткиным в подмосковном Дмитрове. Это свобода от государства. История Вечнова доказывает, что свобода от государства может существовать в пределах самого государства, что она, эта свобода, все-таки существует, что для ее достижения вовсе не нужно идти на баррикады, уходить в пещеры или жить в буддийском монастыре. Попытаемся разобраться, почему же судьба и свобода Сенечки Вечнова уникальны, чем он выделяется из общей массы курьерских поездов.
      
       Этический аспект государственного аппарата
      
       Насколько хорошо жилось главному герою "Южных Крестов" до заточения? Не то чтобы плохо, но и не очень хорошо, почти как всем. В начале повести рассказывается о судьбах русской иммиграции 1990-х на Земле обетованной. Одна из самых распространенных профессий, независимо от образования иммигрировавшего работника, - медбрат. Человеческий капитал из бывшего СССР неплохо эксплуатировался Израильским государством. Уже в самом начале повести обнажается этическая проблема, неразрывно связанная с государственным аппаратом: конфликт моральных принципов и критерия экономической эффективности. Несмотря на то что современное государство имеет развитую систему права, а право, по традиции, ориентируется на моральные нормы, разрыв между понятиями права и этическими принципами огромен. Провозглашая равенство граждан, "новые" граждане на практике часто ущемлены в правах практически в любом государстве, и Израиль - не исключение. Еще русские анархисты М. Бакунин и П. Кропоткин писали о том, что праву приходится лавировать между моралью и интересами власть имущих и справедливость торжествует лишь тогда, когда ее осуществление либо способствует, либо не противоречит государственным интересам.
       Вероятно, Борис Кригер неплохо знаком с работами Петра Кропоткина "Речи Бунтовщика", "Анархия: ее философия, ее идеал" и другими. Многое из этической аргументации Кропоткина против государства изображено в повести литературными методами: иллюстрации из жизни людей, политические интриги, процесс судопроизводства. Кригер идет дальше и, кроме критики и выявления изъянов таких социальных институтов, как тюрьма, пограничный контроль, правоохранительные органы, приводит и вовсе абсурдные указания чиновников и высшего руководства, казалось бы, не имеющие смысла, но встречающиеся сплошь и рядом. Израильские разведчики, которым был дан приказ совершить нападение на главаря исламистской организации, например, очень боятся, что тот, не дай бог, умрет своей смертью, поскольку уже довольно стар и болен. Английская королева, дабы показать свою приверженность принципам демократии, извиняется перед народом маори Новой Зеландии, сто пятьдесят лет назад завоеванном колонизаторами, что вызвало волнения потомков маори, чей родной язык уже давно стал английским.
       Семена Вечнова после задержания в новозеландском аэропорту и заточения в тюрьму не отпускает мысль, что произошла какая-то нелепая ошибка, ведь он ни в чем не виноват. Позже он сравнивал себя с Йозефом К., героем романа Кафки, который тоже не понимал, за что его судят. Лишь спустя время Семен понял, что так случилось из-за того, что киевская старуха оказалась мошенницей, что именно в это время английская королева решила попросить прощения у народа маори, и что он, Сеня, всего лишь козел отпущения, и правящей партии Новой Зеландии нужно было куда-то направить общественный гнев и отвлечь внимание от реальных проблем. Долгое время позиция главного героя оставалась неизменной: я невиновен, следовательно, меня должны отпустить. Но простите, с чего бы это? Еще Кропоткин писал о естественных и политических правах, даруемых государством своим гражданам, как о фикции. Всеобщая подача голосов, по Кропоткину, - всего лишь средство для мирного разрешения споров между правящими классами (эта критика остается актуальной и по сей день).
       Что же касается свободы печати, то это лишь разряжает обстановку: пусть лучше рабочие издают и читают газеты, чем собирают боевые отряды. Если же в какой-то момент та или иная газета становится опасной для властей, то ее всегда можно закрыть под благовидным предлогом. Свобода сходок дана лишь потому, что тайные общества гораздо опаснее легальных, которые можно держать под контролем. Тайна почтовой переписки также может быть нарушена при необходимости. Одним словом, согласно Кропоткину, политические права существуют при условии, чтобы народ не пользовался ими против привилегированных классов. В "Южных Крестах" немного иная ситуация: там государство пренебрегает естественными правами невинного человека во имя достижения своих целей; что ж, за сто лет почти ничего не изменилось.
       Еще более яркий пример государственной несправедливости - смерть некоего Джона Смита во время восстания маори: "Так получилось... Когда речь идет о свободе народа, нечего думать о маленьких неприятностях. Но для Джона Смита эта "неприятность" оказалась большой! Почему, вместо того чтобы сидеть в кругу семьи за ужином, он лежит в морге с проломленным черепом? Когда мы найдем ответ на этот вопрос, пожалуй, настанет золотой век человечества и закончится многовековая эра под названием "Так получилось!"" Несложно догадаться: автор намекает на то, что эта эра никогда не закончится, нам и нашим потомкам придется мириться с сознанием, что любой из нас всегда может стать жертвой пресловутого "Так получилось!". Век назад российская интеллигенция и подпольные политические партии (социал-демократы, эсеры, народники, анархисты и др.) призывали свергнуть капиталистов и монархистов и построить справедливое общество. В настоящее время разворачиваются споры вокруг гражданского общества и международных прав, но есть ли прогресс в борьбе за справедливость? Об этих вечных темах борьбы за свободу и размышляет Борис Кригер: "Так часто случается, что народ, поднятый на восстание, находит себя в еще более плачевном состоянии после того, как это восстание подавлено. Нередко поджигатели-вдохновители этих якобы "народных" войн прекрасно отдают себе отчет в иллюзорности шансов на успех, но им на это плевать. Как же упустить звездный шанс парения на коне над собственным народом? Вперед! За свободу! Замесим наше возрождение на крови! Вперед! Победа или смерть! Ну а как иначе?" История не раз подтверждала безысходность и трагичность таких кровавых боев за независимость, но почему-то всегда находятся как лидеры, так и верные бойцы за справедливость. Даже если восстание одерживает верх, через некоторое время на место одних тиранов и чиновников приходят другие, и всё идет своим чередом. Борцы против власти по своей природе такие же, как и власть имущие, к какой бы партии ни принадлежали те или иные. Несмотря на это, критика Б. Кригером государственного строя весьма напоминает критику русских анархистов XIX века Бакунина и Кропоткина и имеет преимущественно этический характер. Писатель, в отличие от анархистов, не призывает свергнуть государство или же построить коммунизм, а, наоборот, иронизирует над самой попыткой устроить такой переворот. Вот что думает автор относительно сегодняшней демократии и лояльности: "Пришли наконец другие времена. Папа римский стал готовиться принести извинения жертвам инквизиции, американцы - истребленным индейцам, палачи сталинских времен - своим жертвам... Все скопом. Такая эпидемия острого разбухания совести!"
       Несправедливость сама по себе довольно многогранна и может проявлять себя также и в оправдании убийц, безнаказанности террористов. Этот факт не прошел мимо иронии автора: "Как объяснить сей парадоксальный факт, что справедливости всегда требуют только в отношении убийц и террористов? Наверное, их подспудно побаиваются и пытаются к ним подлизаться..." В повести, опять же в связи с интересами государства, правящая партия Новой Зеландии решает освободить наркоторговца и убийцу Каматояна, дать исламскому террористу статус беженца.
       Что же остается Сене Вечнову или любой другой жертве режима и интриг и где гарантия, что завтра на месте Сени не окажется любой из нас? И так будет длиться вечно. Безысходность? Герой романа Камю "Посторонний" получает смертный приговор и умирает, никому ничего не доказывая, но Сеню такой результат не очень вдохновляет, он решает бороться за свои права до последнего и подает апелляцию в суд.
      
       Государственная система права и ее влияние на общество и личность
      
       Спустя некоторое время герой теряет былую наивность и пытается строить свою защиту в суде, базируясь на интересах государства, а также людей, задействованных в государственной машине. Портреты этих людей весьма любопытны, особенно адвоката Сени Бен Мудэна, обладающего типичной адвокатской совестью и чувством справедливости: "Мудэн, как и многие его собратья по профессии, буквально с молоком матери всосал патологическую честность, которой, впрочем, адвокаты пользуются исключительно в своих интересах. Это ювелирное умение манипулировать своей честностью является великим достижением англоязычной культуры, в котором трудно найти ей равных. Совесть у этих людей напоминает куклу-неваляшку. Она всегда стоит на ногах, гордо подняв голову. Каждое из их действий они сами могут оправдать с такой последовательной вразумительностью, что даже Всевышнему пришлось бы попотеть, чтобы разоблачить в этих людишках отъявленных подонков и подлецов. Они таковыми себя не считают, а потому, впрочем, и не являются, ибо мораль есть субстанция эфемерна, и нет ничего глупее, чем поступать против собственной совести. Они никогда и не поступают против собственной совести". Этот отрывок не нуждается в комментариях и прекрасно иллюстрирует влияние профессии (в данном случае неразрывно связанной с судопроизводством) на личность. С другой стороны, заметно, люди с какой предрасположенностью находят себя на службе у Фемиды.
       Служители тюрем имеют иную специфику: они твердо верят в то, что исполняют социально-полезную функцию - перевоспитывают заключенных. А что же представляют собой современные тюрьмы в Новой Зеландии? Более ста лет назад князь Петр Кропоткин писал, что тюрьмы не только не исполняют своей социальной функции, но и, наоборот, ожесточают человека и если вдруг упразднить все тюрьмы, то количество преступлений не увеличится. Мнение современного писателя Бориса Кригера созвучно рассуждениям анархиста: "В наше время во всем мире назревает признание того факта, что современная система уголовного правосудия и наказания не только не выполняет задач, декларируемых ее функционерами, но и порождает проблемы, справиться с которыми обществу сложнее, чем с самой преступностью". В повести суждения автора отражаются на судьбе главного героя. В споре с сокамерником, палестинским террористом Файзалом, Сеня Вечнов пытается убедить оппонента в ложности его точки зрения, в том, что доказывать что бы то ни было, взрывая себя в толпе невинных людей, глупо и жестоко. После отклонения апелляции, на которую он возлагал столько надежд, Вечнов и сам не прочь взорвать себя на городской площади: "Как я теперь понимаю террористов! Я готов сейчас же напичкать себя взрывчаткой и взорваться, как живая бомба, где-нибудь в центре Веллингтона или Окленда! А лучше бы в зале суда!" Далее в уста своего героя автор вкладывает собственное мнение относительно социальной полезности тюрем: "Хороша же эта долбаная исправительно-принудительная система, которая из вполне безобидных людей штампует убийц!". В повести акцентируется внимание на еще одном, часто упускаемом из виду факте: невзирая на то что физические наказания давно отменены в современных тюрьмах, в действительности они лишь возложены на самих заключенных, постоянные побои и гомосексуальные домогательства - неотъемлемая черта тюрем даже в благополучных странах.
       Таможенный контроль также не вызывает доверия у автора повести, приводится ряд историй, когда преступники и контрабандисты легко его преодолевают по налаженной схеме, при этом невиновному гражданину Израиля не удается получить право въезда в Новую Зеландию, зато местная тюрьма с удовольствием открывает свои двери случайному путнику.
       Если говорить в целом, то мнение, выраженное Борисом Кригером в "Южных Крестах" об одних из самых основных государственных институтов, формирующих систему права и судопроизводства, мало чем отличается от идей русских анархистов конца XIX века.
      
       Личность: в поисках свободы
      
       Изображая всю несправедливость и абсурдность государственного аппарата, Бакунин, Кропоткин, а до них - Прудон призывали к войне против существующего строя. Но, как показала история, государство продолжает жить и процветать как социальный институт, а идеи анархистов преданы забвению, несмотря на чрезвычайно точную критику государства с позиций этики и морали. Автор "Южных Крестов" не призывает брать в руки топор и бить угнетателей, он идет дальше, практически реабилитируя давно забытый анархический идеал.
       С середины XX века в философской мысли набирает вес такое течение, как экзистенциализм, публикуются работы Сартра, Камю, Ясперса и Хайдеггера. Экзистенциалисты ищут пути существования человека в чуждом ему и для него мире, пути преодоления "заброшенности" в мир, отчужденности от него. Наиболее интересны философские построения немецкого философа Хайдеггера в книге "Время и Бытие". Он считает, что человеку следует "озаботиться" своим Dasein, то есть сознанием в мире, душой во взаимодействии с миром, и тогда бытие, мир обращаются к человеку и начинают как бы общаться с ним, мир становится не столь чуждым и непонятным, он приходит во взаимодействие с конкретным человеческим существом. К чему же приходит в финале Сенечка Вечнов? (Не случайно к финалу романа он становится именно Сенечкой.) Он находит свою свободу, независимую ни от каких стен, границ. Так, проходя таможенный и паспортный контроль в Китае, Сенечка рассуждает: "Снова тюрьма - ну что ж, какая разница? Ведь все мы лишь меняем камеры в течение нашей жизни. Свобода - она не снаружи, единственная свобода - она внутри, и ни в какую тюрьму ее не запрешь". Ранее Сенечка не верил в Бога или верил, когда больше не к кому было обратиться. В тюрьме он обретает личного бога, галку-кафку, которая возвращается с ним домой. В период заключения герой переосмысливает само существование, ни тюрьма, ни обстоятельства больше не властны над ним, он отверг идею зла, считая зло всего лишь "излучением человеческого сознания в определенных переходных положениях". А чем же еще может являться зло, если мир к нам безразличен, а Бога мы создаем по образу и подобию своему? Еще один наглядный пример этого утверждения в повести - это "дух тюрьмы" Дэйв, у него тоже есть личный бог, бог властный и карающий, но Дэйв не молится своему богу, он так же, как Сеня Вечнов, верит в бога-друга, а не бога-воспитателя: "Я верю в Бога, - продолжал Дэйв, - чего ж в Него не верить? Только вовсе не считаю, что если Он создал нас по образу и подобию своему, то я неизвестно почему должен ограничивать свои действия. Бог говорит: "Не убий!" - а весь Ветхий Завет полнится грандиозными убийствами! Бог говорит: "Будь добр" - а сам зол и несправедлив, насколько это только можно! Я действительно верю в Бога и во всем пытаюсь ему подражать! Ведь созданное по образу и подобию должно и действовать по образу и подобию". В то же время, согласно философским построениям Хайдеггера, бытие, мир поворачиваются лицом как к Сене, так и к Дэйву, и каждый из них получает свое: Сенечка наслаждается тихими семейными радостями в кругу своих домочадцев и даже находятся пропавшие деньги, а Дэйв ест стэйки из ресторана прямо в тюрьме.
       Таким образом, в повести сливаются два разных философских направления: анархизм и экзистенциализм. Воля к свободе и жажда обретения смысла приходят в гармонию в новой системе. Таков вариант свободы, а также миропонимания, предложенный Борисом Кригером. Именно в этом отличие Сени Вечнова от "курьерских поездов" - обстоятельства теряют власть над его сознанием, он обретает подлинную свободу, и в награду мир преподносит Сенечке исполнение его мечты - нормальную и спокойную жизнь в кругу семьи.
      
      

    Анна Алиева

      

    У каждого своя правда,

    или Душевные терзания неокафкианца Сенечки Вечнова

      
      

    Мой способ шутить - это говорить правду.

    На свете нет ничего смешнее.

    Джордж Бернард Шоу

      
       "Странный роман с нетипичным названием" - именно так охарактеризовал свое произведение автор, приветствуя читателя на первых страницах пролога. Заглавие вызывает сомнительные ассоциации с циклом тюремной жизни неких криминальных авторитетов. Что ж, разберемся. Приглашение пуститься в "долгий путь по волнам страниц" принято.
      
       "А вы, Иосиф Соломонович, случайно не еврей?"
      
       Борис Кригер сразу же заявляет, что его героя ждет счастливое будущее, несмотря на все тяготы, ниспосланные бедняге самим же писателем, или, с позволения сказать, Богом. И не важно каким - границы между основными мировыми религиями и конфессиями стерты утверждением, что Бог один для всех: евреев, террористов, новозеландских маори и заключенных тюрем, осужденных без вины или за свои преступные дела ("Бог-то один! Разве не это кричат с минаретов?.."). Семен Вечнов этот факт понимает и признает. Ему как главному герою нельзя не посочувствовать: путь от успешного бизнесмена до отчаявшегося заключенного предстоит нелегкий.
       Сеня, еврей по национальности, здраво оценивает свое положение. Жить в Иерусалиме с семьей может только "человек не совсем нормальный", считает он. Финансовая независимость позволяет найти лучшую долю для себя и семьи. Правда, к сожалению, Сеню в Новой Зеландии не пустят дальше аэропорта, тюрьмы и зала суда. Спасибо за историческую справку да за вид из окна тюрьмы, в которой Семену предстоит провести почти два года. Это зловещее заведение в форме креста имеет очень симпатичное издевательское название - Тюрьма Райской горы. Райские кущи снаружи и чистилище внутри...
      
       Семен Вечнов - человек, как выяснится впоследствии, с тонкой душевной организацией: он мечтает о зеленых лугах несправедливой к нему Новой Зеландии, испытывает ностальгию и стоически выдерживает все невзгоды, выпавшие на его светлую голову.
       Кстати, о справедливости. У каждого, как известно, своя правда, и действуем мы чаще всего в своих интересах, за исключением законченных альтруистов. Сене с последними не повезло: всюду на пути от Израиля до Новой Зеландии ему попадались подонки да мошенники, включая адвоката, который вместо того, чтобы защищать подсудимого, спасает свою репутацию, замаранную прежними безумными выходками. Сюжетная линия этого занимательного детектива следует по пути легкой волны, внезапно преобразившейся в смертельный вал. Летит ко всем чертям жизнь преуспевающего дельца, отправившегося за лучшей жизнью в далекую и неизвестную страну. Попавшись на удочку мошенников, он заключил себя в оковы несправедливости.
      
       Марионетки в копилку судьбы
      
       Кригер, вводя второстепенных героев, набрасывает параллельные сюжетные линии, как нитки на спицы затейливого повествования. Вначале происходит знакомство с Вечновым, затем отдельными главами следуют две криминальные истории: пирата-террориста Онеля Сарау по кличке Каматаян и двух израильских шпионов Ицика и Коби. Фантастическим образом все они вместе с главным героем оказываются в тюрьме по причинам вполне очевидным, вот только отбывать срок наказания приходится лишь одному - невиновному. Агенты же спецслужб и всемирно известный террорист легко получают свободу. Эти персонажи введены писателем не случайно, их миссия состоит в том, чтобы еще больше сгустить краски над бедным арестантом, незаслуженно попавшим в безвыходное положение.
       Почему Сеню постигла такая участь? Попробуем ответить. Герой частенько вспоминает о своем детстве, полном уже упомянутой несправедливости. Он был слаб и угнетаем - отцом, сверстниками, случаем. И во взрослой жизни бывший плакса нередко возвращался к детским привычкам ("горько заплакал, словно беспомощный ребенок, запертый в чулане неизвестно за что", "ему хотелось в голос рыдать, крича: "Мама! Мама! Забери меня отсюда!""). На различные путешествия "заправский мореплаватель" решался благодаря детской мечте. Если судить строго, Вечнов, несмотря на наличие здравого смысла и нормальной логики, инфантилен. А слабый ребенок, пусть и в личине взрослого мужчины, остается мишенью для всякого рода несправедливости. На такого человека хочется повесить ярлык "неудачника", но в конце романа судьба преподносит ему приятный сюрприз - освобождение и немалое денежное вознаграждение. Страдалец получает награду за долготерпение и муки - на то была воля автора...
      
       Сеня в стране чудес
      
       В манере писателя давать краткие и местами исчерпывающие исторические и географические справки. Перед перемещением героя в экзотическую страну Таиланд Кригер-гид рассказывает о курорте Поттайа, о становлении Новой Зеландии и особенно подробно о народе маори; дается также экскурс в медицину - рассказ об открытии героина. Своего героя он сравнивает с Альфредом Дрейфусом. Вообще Семен Вечнов сочетает в себе множество литературных персонажей и даже писателей, деятелей культуры, с которыми его периодически соотносит Борис Кригер. "Наш Сенечка - не вольтеровский Кандид", - заявлено в прологе. Что ж, и слава богу. И тут же кивок в сторону Бродского: "Из забывших Сеню можно было составить целую вселенную". Нередко Сенечка отождествляет себя с Алисой в стране чудес, ее, помнится, тоже судили ни за что ни про что. Автор часто ассоциирует ту или иную ситуацию в романе с известными произведениями бессмертных авторов и даже кинофильмов. На память Сене приходят сцены с участием Чацкого, Деточкина, Монте-Кристо и Раскольникова. Перед ними Борис Кригер снимает шляпу.
       Смело используя бессмертные образы художественной литературы, писатель, должно быть, хотел приблизить своего персонажа к высоте, занимаемой этими известными героями, с трепетом и уважением используя их имена: "Вон, - размышляет Сеня, - Раскольников, студент с философскими измышлениями, и то за милую душу без особой на то причины старушенцию кончил и сестрицу ее заодно, до кучи. А у меня-то причина есть!" "А судьи кто?" - припомнился герою в день суда возглас Чацкого. Этот прием позволяет автору добиться улыбки от читателя, вдруг встретившего любимого персонажа на страницах иного произведения.
      
       Кафка на все времена
      
       Основным спутником и помощником Бориса Кригера в сочинительстве стал чешский писатель Франц Кафка с его депрессивным "Процессом". Йозефу К. в книге уделено внимания даже больше, чем жене Вечнова Свете. Иллюзорный мир Кафки жесток и беспринципен, - в мире Кригера герою не о чем беспокоиться за свою судьбу. Чуть попугав сознание Сенечки ужасающими мыслями кончить жизнь подобно Йозефу К., обыкновенному банковскому служащему и также ни в чем не повинному, добрый создатель дает толчок к новому пониманию героем себя и окружающей действительности, легко разрешает дело, как будто невероятная и неприятная история с заключением - лишь сон. Йозеф до казни копошился без толку, стараясь быстрее и красивее устроить дело, словно привычную банковскую работу. Сенечке же важно защитить себя от несправедливости, выяснить причину ареста и доказать невиновность. Он то жалеет себя и завидует ("...у Йозефа К. все гораздо светлее и безоблачнее, чем у меня, хотя более депрессивную книгу найти трудно"), то страшится, что его постигнет та же участь. Наш герой даже сравнивает детали двух "процессов", своего реального и вымышленного, следуя в зал суда вместе с товарищем по несчастью Йозефом. Но наибольший интерес для Сенечки представляет автор, Франц Кафка, да в такой степени, что он с радостью провозглашает себя "неокафкианцем", а вскоре образ близкого сердцу писателя превращается в божество - "галку-кафку", ни больше ни меньше. Этот "персонаж", плод воображения уставшего и отчаявшегося заключенного, становится другом и советчиком.
       Что это за явление, несложно догадаться. Писатель постарался объединить в "галке-кафке" человеческое "Я", голос разума, душу и сознание. Этот внутренний голос всегда с нами и ведет нас по жизни как заступник, как ангел-хранитель. Он имеет множество имен, и каждый человек может придумать наиболее подходящее. Главное - знать, что невидимый "друг" всегда с тобой, даже тогда, когда кажется, что ты покинут Богом. Услышать его достаточно просто - но только тем, кто умеет слушать. Семен Вечнов до поры до времени не умел, а обретя, наконец, помощника, испытал счастье. Некоторым не хватает веры. Представляясь чем-то бесполезным и надуманным, вера остается за порогом людских жилищ, но, стоит случиться беде, они резко вспоминают о своей последней "надежде" и взывают к высшим силам. В серьезном разговоре с самим собой, свободном от предрассудков и мирской суеты, постигается истина - самый явственный и очевидный ответ на заданный вопрос. "Галка-кафка" неотступно следует за своим подопечным, не требуя взамен ничего, кроме малой доли внимания. Тогда, она гарантирует, все будет хорошо.
       Размышления о Боге (иудеев, мусульман и христиан) носят в романе, естественно, религиозный характер. Но Кригер считает, что религия как социокультурный феномен не должна в первую очередь ассоциироваться с Богом и наоборот. Религия выполняет определенные общественно-полезные функции, поддерживающие нуждающихся в ней людей, но верующему человеку совершенно необязательно принадлежать к какой-то религии.
      
       Вечность в кармане
      
       Кригер виртуозно пользуется бескрайними возможностями русского языка. Смелые и остроумные сравнения напоминают, что описываемый герой и сам хлесток на язык, под стать своему создателю ("зачирикали сиплые воробьи перестройки", "наше бытие испепеляется легко и незаметно, как китайская палочка... курящаяся сама собой до полного своего затухания" и др.). Где нужно, Кригер изъясняется просто и понятно, как будто беседует с другом на кухне, рассказывая длинный анекдот - сатирическое эссе на тему "невыносимой легкости бытия". Местами, всерьез взволновавшись за судьбу героя или обиженных маори, пускается в долгий путь сложных описаний, постепенно углубляясь то в религию, то в философию, не стесняясь черпать идеи у признанных классиков: "Недаром Камю говорил, что мир Кафки - это невыразимая вселенная, где человек позволяет себе болезненную роскошь ловить рыбу в ванне, зная, что ничего там не поймает". Нужно сказать, что ему легко и с юмором удается сочетать простоту изложения бытовых моментов с более серьезными личными высказываниями на остросоциальные темы.
       Говорящая фамилия Вечнов совершенно точно образована от слова "вечный", с которым у самого героя отношения неважные: "Это, по его мнению, было слишком долго и нудно". "Вечные" вопросы, задаваемые себе в определенный период жизни любым здравомыслящим человеком, Сеню только раздражают. "А от природы мы полностью освобождены от этих вопросов. Нам не положено, да и не требуется знать: зачем? во имя чего? в чем смысл?" - думает настрадавшийся и "насидевшийся" герой, дойдя до крайней точки самокопания. Поняв эту истину, он освободился сразу от всего, хотя и остался физически за решеткой. Результат мучений и несправедливого отношения к человеческому существу, как ни странно, оказался позитивен. Пройдя через испытания, обычный человек, мало чем примечательный Семен Вечнов, превратился в нового, в какой-то степени совершенного человека, для которого нет границ и преград.
       Испытав "перерождение", Сенечка в скором времени лишился насущных проблем, терзающих тело, а не душу, получил свободу за хорошее поведение и был выслан домой. Вспомним, какие неудачи одна за другой постигали несостоятельного Сеню, пока он беспокоился больше о благе физическом, нежели духовном. Писатель провел читателя за ручку по пути обычного человека, вдруг осознавшего чуть больше, чем многие из людей. Этот путь назовем самосовершенствованием. На долю человека выпадает множество испытаний. Как говорят, Бог посылает каждому ровно столько мук, сколько тот способен выдержать. Сенечка Вечнов отсидел неполных два года в тюрьме Новой Зеландии (название которой - "Райская гора" - говорит само за себя; где, как не на пути к лучшему месту, обрести утешение?) за преступление, которого не совершал. Этого было достаточно для того, чтобы получить высокую награду.
       Еще одним итогом неравного противостояния человека глупому и жестокому случаю стало обретение Семеном Вечновым "личного Бога". Не случайно герой предстает перед нами во всей красе в 33 года, в возрасте Христа. К Иисусу Вечнов относится сочувственно, он "глубоко и нежно любил Иисуса, несчастного наивного шалопая, давшего себя распять за грехи окружающих жлобов". Сравнение простого смертного с посланником Божьим смелое, тем не менее обозначим очевидные различия. Семен мучеником стал не по своей воле, бился как муха об стекло до последней главы, не признавая "благостного" воздействия заключения в неволе. Жизнь его была далека от праведности, хотя человек он "хороший" в общепринятом смысле слова. Комично выглядит воплощение Божьей воли в облике неразборчивой новозеландской полиции и хохлушки-мошенницы, но именно благодаря им наш путешественник встает на путь истины. Смирение пришло к нему в момент полного отчаяния. Именно тогда, когда он уже не видел в несправедливом лишении свободы ничего плохого лично для себя, он добился единения с Богом.
       Иисуса с Сеней Вечновым сравнивать бесполезно, да и не нужно. Кригер в романе обозначил триединство Отца, Сына и Святого духа - жестокого "еврейского Бога", Христа и "личного" бога Сени, его "бога-друга". Последнего герой обрел, находясь в "тюремном самосовершенствовании", тем самым Кригер ставит "галку-кафку", этот результат симбиоза бредовой фантазии и просветления на ступень выше Отца и Сына, гигантов от христианства. Для Сенечки важнее друг, а не жестокий наставник, учитель жизни, но разве не Бог отправил нерадивого ученика в заключение подумать о бытии? Так что вопрос доминирования одного божества над другим остается открытым.
      
       Монгол китайцу хохол
      
       Кригер собрал в "Южных Крестах" столько болезненных социальных проблем, сколько смог: терроризм, притеснение евреев и межнациональная рознь вообще, политические разногласия разных стран, плачевное положение заключенных в тюрьмах по всему миру, манипуляции средств массовой информации общественным мнением, "религиозные" войны, самоубийства, место отдельного человека в социуме и многие другие. Останавливаться на каждой из них не будем. Следует только отметить, что писатель виртуозно сочетает между собой перечисленные кошмары современного общества, не забывая об иронии: ""Я прикалываюсь, следовательно, я существую", - вот что следовало бы сказать Декарту"; "израильские шпионы, вернувшись домой, получили израильские паспорта на новые имена (они так часто меняли имена, что уже начинали забывать настоящие)"; "Сенина тюрьма так и называлась - Тюрьма Райской горы".
       Много чего Борис Кригер в своем детективном романе ругает, да так, что порой обидно становится. Вот, например, за журналистов. Новозеландская пресса в романе вовсю поддерживает правящую партию, одновременно выстраивая свою собственную линию поведения, не зависящую ни от каких факторов. Категория честности не существует в принципе, а лживые материалы местных газет у осведомленного человека вызывают лишь шок и недоумение. Таковы, по мнению автора, все люди этой профессии, обладающие информацией и умеющие ею пользоваться. Но ведь есть еще на свете хорошие люди, зачем о них забывать? Да, современный мир жесток и полон несправедливости, но без этих людей его бы и вовсе не было, верно?