Кувалдин Юрий Александрович
Избушка на елке

Lib.ru/Современная литература: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Помощь]
  • © Copyright Кувалдин Юрий Александрович (kuvaldin-yuriy@rambler.ru)
  • Обновлено: 23/03/2010. 422k. Статистика.
  • Роман: Проза
  • Оценка: 8.74*11  Ваша оценка:


       Юрий Кувалдин
      
       ИЗБУШКА НА ЕЛКЕ
      
       роман
        
       Посвящается Фазилю Искандеру
        
       Лакей при московской гостинице "Славянский Базар", Николай Чикильдеев, заболел.
       У него онемели ноги и изменилась походка, так что однажды, идя по коридору, он споткнулся и упал...
       А. П. Чехов
        
       I
       Фелицын провел свое детство в комнате, в которой квартировал Чикильдеев. А упал лакей в том месте, где узкая пыльная подвальная лестница выходила на первый этаж и где неоднократно падал взъерошенный Фелицын, когда бегал по этажам с ребятами, играя в казаков-разбойников. Там порожек такой был.
       Однажды Фелицын просидел почти целый час на пятнистой, скользкой бухте удава, не подозревая об этом. Когда он кому-нибудь рассказывал про сидение на удаве, то ему не верили. Верили больше в то, как этот удав заглотил черно-бурую лису, которая за час до этого полакомилась горластым рябым петухом...
       Нет, Фелицын не жил в зверинце. Все это происходило в подвале дома 17 по улице 25 Октября. Иначе говоря, в бывшем "Славянском базаре"...
       Инженер Фелицын, сухощавый человек с впалыми щеками, в очках, с короткими русыми, какими-то непокорными волосами, торчащими, как колючки на репье, во все стороны, хотя утром волосы зачесывались влажной расческой назад, сидел, облокотившись, за столом и с грустью припоминал "Славянский базар", потягивался и вновь принимался перелистывать годовой отчет. Хорошо было в отделе: никто не стоял над душой, не лез с умными советами, не трепал нервы. А почему? А потому, что Федор Григорьевич Микуло в больнице!
       За окнами виднелись желтые старомосковские особняки, снежные крыши, как будто их укрыли чистыми накрахмаленными простынями. От этого будничный, тоскливый денек казался светлым. Переулки тонули в сугробах. Был виден переплет церковных окон, где стекла запотели от дыханий. А снег все кружился, медля в воздухе, падал, как будто сыпалась из огромного сита мука на мельнице вечности. Прекрасны в такие снежные дни улочки, переулки, площадки, дворы, тупики старой Москвы. Прекрасен их тихий, пряничный вид, навевающий мысли о теплых уютных комнатках с абажурами и этажерками, с приятным гулким перезвоном настенных часов. Беспричинная радость влетает в сердце от этих упоительных картин, дополняемых черной фигурой памятника, виднеющегося за белоколонным домиком в дали бульвара. Белая шапка, белые плечи делают памятник легким, воздушным, и кажется, он вот-вот закачается, оживет и взлетит над прекрасным архитектурным ансамблем, за вычетом безликих башен кооперативов начальства, втиснутых без учета вкусов коренных москвичей, своевольно, как уродливые протезы, в самое сердце Москвы...
       Дело было послеобеденное, и Фелицын подумывал о том, чтобы уйти пораньше. Он собирался на футбол, могло не достаться билета.
       Но все рухнуло, когда в третьем часу Фелицын с раздражением узнал, что нужно "сгонять", как сказал по телефону Федор Григорьевич Микуло, начальник отдела, угодивший полтора месяца назад в больницу с инсультом, но и оттуда дававший указания,- "сгонять" (это за 120 км!) с кем-нибудь из котельщиков на ТЭЦ, чтобы внедрение шло этим годом. Для плана. В общем, дела бумажные: визы, печати...
       Фелицын представил себе на том конце провода низенького и толстого Федора Григорьевича Микуло. И в свои 70 лет Микуло выглядел на пятьдесят, говорил на повышенных тонах, уверенно, и буравил волевым взглядом маленьких пуговок глаз Фелицына. Этой властной уверенностью Микуло подавлял его, даже тогда, когда Фелицын замечал слабину в тезисах Микуло и, преодолевая подавленность, критиковал эти тезисы. На что Микуло, нервно отбросив детскими пальцами косую челку черных, без проседи, волос набок, разгоряченно требовал: "Ваши предложения?!"
       К своему удивлению, Федор Григорьевич Микуло слышал и предложения, причем довольно дельные. Микуло, сопя раздутыми ноздрями мясистого носа, смотрел на этого худощавого, колючего человека в уродливых очках, за которыми блестели карие - себе на уме - глаза, и сам терялся, понимая, что явно недооценивает Фелицына. Виду, конечно, не подавал. Он надувал и без того толстые румяные щеки и приговаривал: "Це було, це було..." А Фелицын, чтобы не видеть злой улыбки на круглом с маленьким лбом лице начальника, снимал очки, все расплывалось, и продолжал медленно, упрямо, смакуя слова, выкладывать предложения, будто делал это с хладнокровным злорадством, подтрунивая над остальными отдельцами, которые не могли и помыслить подобного выступления против самодержавного Микуло.
       Микуло выпячивал пуговицы въедливых глаз, вставал и, вскинув руку с сухими короткими пальцами, которые не вязались со всей его полной, приплюснутой фигурой, перебивал тонким, с надрывом, голосом Фелицына, чтобы самому не терять преимущества, и, выбрасывая в стороны раскоряченные столбы ног, прохаживался туда-сюда, пытаясь затем сцепить руки за спиной, но бочкообразная ожиревшая поясница не позволяла этого сделать.
       А Фелицын, кляня себя за несдержанность, садился, опускал глаза и потихоньку розовел. В эти минуты у него начинало трястись все тело, как при ознобе...
       Итак, Игорь Дмитриевич Фелицын, тридцатидевятилетний инженер отдела турбогенераторов, и инженер из котельного отдела, шестидесятилетний Владилен Серафимович Кашкин, красивший седые волосы хной, выехали на станцию, где по настоянию Микуло внедрялась одна из разработок КБ, в котором они трудились.
       Фелицын, разумеется, ехал против воли.
       Он хмуро стискивал зубы и посматривал на дряблое, в сетке морщин, но в то же время породистое, как раньше говорили, лицо Кашкина, которому, казалось, было все равно: приедут они или нет. Кашкин часто курил, гасил окурки о спичечный коробок и задумчиво смотрел в окно на голый, припорошенный снегом лес, на дорогу, иногда улыбался, говорил что-то не подходящее ни ко времени, ни к обстановке, например:
       - Материя саморазвилась в лице человека до осознания самое себя. Далее техносфера, оторвавшись от материи природной, начинает познавать и воссоздавать себя... Ну и что? Мы такие же жалкие, как миллион лет назад...
       - Э-э-э... Любопытно, - говорил Фелицын, растягивая свое обычное "э-э-э", и машинально бросал взгляд на часы.
       Однообразно урчал мотор с едва слышным металлическим перезвоном: видно, клапаны были плохо отрегулированы. Кашкин замолкал на некоторое время, почесывал желтым от табака указательным пальцем с толстым, неровно остриженным ногтем густые с проседью брови, нависавшие на глаза.
       Фелицын думал, что человек похож чем-то на работающий без звука телевизор. Подойдешь, покрутишь ручку звука - и пожалуйста: "Материя саморазвилась..." Можешь слушать, а можешь выключить. Но человек - не телевизор, человек включается без посторонней помощи, когда ему вздумается. В поездках всегда люди говорят о чем-то постороннем, хоть о женщинах, хоть о Боге, лишь бы время скоротать.
       Фелицын распахнул куртку на синтетическом меху, новую, недавно купленную женой, покосился на Кашкина, на его рыжие волосы, в которых просматривались белые корни. Глаза Кашкина поблескивали. Стало быть, в нем продолжают беззвучно звучать какие-то мысли.
       За окнами шел густой снег, выбеливая дорогу, деревья, дома. Шофер ехал медленно. Он был одет в черный тулуп, от которого крепко пахло овчиной. Однажды, когда шофер обернулся, чтобы что-то сказать, Фелицын заметил во рту его золотой зуб. Фелицын подумал о том, что внешние признаки богатства нравятся людям недалеким.
       На семидесятом километре что-то застучало сзади, автобус накренился и его повело влево.
       - Зарекался не садиться на чужой машина! - сквозь зубы процедил шофер, ударяя ладонями о руль.
       Он заглушил мотор. За окнами сильно мело. В щелях окон и дверей посвистывал ветер.
       - Не отчаивайтесь, - успокаивающе произнес Кашкин, надел серую барашковую с проплешинами папаху и взялся за никелированную ручку двери.
       Шофер стоял возле автобуса и почесывал затылок.
       - Вы куда? - спросил Фелицын нервно у Кашкина, полагая, что шофер умышленно тянет время.
       - Помогу колесо сменить, - простодушно сказал Кашкин и открыл дверь.
       Ветер швырнул в салон снег. Фелицын прошелестел курткой, лениво вышел следом за Кашкиным. Шофер уже подставлял ржавый костыль домкрата у пробитого колеса. Кашкин неумело вытаскивал из задней двери "РАФа" запаску. Фелицын отстранил его, не спеша поставил колесо вертикально и, придерживая ладонями с двух сторон, сбросил его на землю. Колесо прыгнуло, как мяч, Фелнцын подкатил его к шоферу.
       В низине за обочиной из-под снега торчали, покачиваясь с шелестом, сухие желтые стебли болотной травы. Прогромыхал по дороге дизельный тягач, на платформе которого покоился облепленный снегом бульдозер.
       - Вы бы перчатки надели, - сказал Фелицын, видя, как покраснели до синевы руки Кашкина, сложенные лодочкой.
       Тот прикурил, выпустил струйку дыма и сказал:
       - Никогда не носил перчаток. Рукам полезно померзнуть.
       Фелицын вскинул на него колючие брови и недоуменно пожал плечами. Шофер оперся на накидной ключ, но гайка, словно приваренная к шпильке, не шла.
       - А ну позвольте, я разомнусь! - сказал Кашкин, выщелкивая непогасшую сигарету в снег. На покатых, обвислых плечах длиннополого драпового пальто, какие носили в пятидесятые годы, налипли снежные погоны. Нагнуться Кашкину мешало брюшко. Но он попытался провернуть гайку. Папаха сбилась на быстро вспотевший лоб. Облачка частого дыхания вились над головой.
       - Владлен Степаныч, дайте я! - сказал Фелицын, чтобы ускорить дело, и схватился за ключ.
       Кашкин выпрямился, глубоко вздохнув, сказал:
       - Я - Владилен Серафимович... Владилен - от Владимир Ильич Ленин, ну а Серафим - от... - он потряс совсем уже синей кистью руки над головой, - от Серафима крылатого!
       Кашкин вынул из кармана грязный тряпичный комок носового платка и зычно высморкался, поковыряв затем в обеих ноздрях мизинцем.
       Когда поехали, Фелицын с неприязнью посмотрел на Кашкина и подумал, что они с ним еще ни разу не коснулись цели поездки, то есть не поговорили о своей работе. Фелицын извлек из папки бумаги, принялся их перелистывать. Он вспомнил и об упорном подпятнике, и о циркуляции водорода в генераторе, и о крыльчатке... Но тут же вдруг заметил, что сейчас ему неинтересно говорить о работе. Обернувшись к Кашкину, который склонился к приподнятой ноге, чтобы завязать шнурок на потрескавшемся стоптанном полуботинке, Фелицын спросил:
       - Турбинами внутреннего сгорания не занимаетесь?
       Кашкин начал затягивать шнурок, но, видимо, приложил большее, чем требовалось, усилие, и шнурок лопнул. Кашкин повертел обрывок в руке и с сожалением бросил его на ступеньку у выхода.
       - Нет, - сказал он. От нагибания прилила кровь к лицу. - Моя стихия - пар!
       Фелицын сунул бумаги в папку. Шофер через зеркальце заднего вида заметил, что Кашкин мучился со шнурком. Шофер, не отводя глаз от дороги, покопался за спинкой сиденья свободной рукой, вытянул связку концов и бросил ее Кашкину.
       - Благодарствую! - сказал тот. - Как вас, уважаемый, зовут?
       Шофер вполоборота повернулся и сказал:
       - Зинэтула.
       Кашкин сосредоточенно принялся налаживать из темных нитей концов шнурок. Тяжело дышал и одновременно говорил:
       - Над древним очагом вился пар, пока вол тянул соху. Дребезжала крышка Котла. Так эта крышка тысячелетия дребезжала, выпуская пар на свободу. - Кашкин принялся вздевать самодельный шнурок в отверстия снятого с ноги полуботинка. Фелицын заметил дырку на пятке носка. - Вился пар, пока хозяин не догадался, что котел можно поставить на колеса, запрячь в телегу. Пар выпер поршень, толкнул рычаг. Паровоз с шипением двинул грузы и людей. Но этот железный вол превратился в прожорливого монстра. Пар послал людей в шахты - рыть уголь, запер в стенах заводов, заляпал небо сажей. Заскрежетало железо, задвигалось, заглушило живую речь людей. Царь природы - человек - превратился в смазчика колес!
       Фелицын едва заметно улыбнулся, вообразил, как пар толкает лопатки турбины, положил ногу на ногу и взглянул в окно. Сумерки нависали над белым полем. Снежные вихри то вздымались, то падали. Вдали мелькнул огонек в каком-то домике. Фелицыну почему-то подумалось, что там уютно, на столе стоит фарфоровый чайник с красным петухом на боку и Фелицын пьет чай с кусковым сахаром вприкуску... Промчалась, обогнав автобус, черная "Волга", зыркнув на Фелицына малиновыми глазами габаритов.
       Шофер свернул с шоссе и по дороге, которой давно не касались снегоочистительные машины, поехал по грязно-желтому снежному месиву в сторону огней, мерцавших в мутной дали. Автобус закачался на ледяных колдобинах. Шофер Зинэтула обернулся и спросил:
       - Почему у нас столько людей сидят за столами, получают жалованье, а ничего не делают?
       Кашкин зашелся нутряным, тяжелым кашлем, глубоко вздохнул и сказал:
       - Да потому, что у нас много мыслителей... Каждый ничего не делающий - мыслитель! В том числе и я. Для жалованья и расходимся по конторам... Работа скучна. А кто виноват? Пар! Цивилизация втравила. Ну что ж. Втравила так втравила. Надуем и цивилизацию. За столами подумаем о своем в мировом масштабе!
       Быстро темнело. Кашкин затянулся сигаретой, а когда выдохнул, то Фелицыну показалось, что сизый дым легкими завитками потянулся из волосатых ноздрей, из ушей, на которых тоже виднелась седая поросль.
       Лицо Зинэтулы, когда он повернулся, расплылось в улыбке.
       - Правильно говоришь! - высоким своим голосом заключил он.- Злятся люди друг на друга. Один другому - "ты бездельник"! А тот думает, что другой бездельник... Они думают! Я вот еду с вами, прислушиваюсь и думаю. Спросил любого водителя, он думать любит. Смотришь на дорогу и думаешь...
       - О чем же вы, Занилаба...
       - Зи-нэ-ту-ла, - по слогам поправил шофер.
       - О чем же вы, Зинэ-тула, думали всю дорогу? - спросил Кашкин, привстал, расстегнул пальто и, приподняв полу пиджака, подтянул спадающие потертые брюки. Эта потертость отчетливо была видна в ярком свете мигающих фар встречной машины.
       Шофер некоторое время молчал, затем задумчиво заговорил:
       - В голове разные картины бывают. Вот вы сказали, что смазчик колес. Я подумал о себе маленьком, о вас маленьком, о всех людях, таких маленьких, что жалко всех стало. Мать увидел. Зеленую степь увидел. Я скачу на лошади без седла. Тихо в степи! Вот когда хорошо. Маленький был, без забот. Теперь я тоже маленький, если смазчик колес, но с заботами. Дочку замуж выдавать надо. Деньги надо. Свадьба играть надо. Жених хороший. Ваш, русский, а не пьет! Помолчали.
       - Чего это нам встречный мигал? - спросил Фелицын.
        
       II
       Красный фонарь освещал щит с надписью: "Объезд".
       - Это куда же объезд! - вскричал Фелицын, проклиная Микуло, поездку, пургу и все на свете.
       У железнодорожного переезда натужно рокотал бульдозер. В свете расплывчатых синих огней ходили с лопатами рабочие в оранжевых жилетках, надетых поверх телогреек. Настил переезда был разобран и кучей свален в стороне. Путеукладчик, гремя железом, опускал на насыпь новые звенья пути. Справа, на железнодорожном узле, перекликались тоскливо маневровые тепловозы.
       Фелицын вышел из автобуса.
       Ветер стихал. Косо падал жидкий снег. Вдалеке, за железной дорогой, обозначился клок чистого вечернего темно-лилового неба.
       Редко такие прекрасные перемены в небе увидишь над городом, где больше смотришь вниз, чтобы не покалечить себе ноги на льду (вдруг куда-то исчезли дворники!), да по сторонам, но не вверх.
       Что вверху увидишь?
       Там нет ни магазинов, ни стадионов, ни тепла, ни телевизоров! Там одни холодные звезды, там только бездна, кажущаяся нам огромным и величественным куполом, будто бы имеющим начало и конец.
       Внезапное, пронзительное чувство малости своей, беззащитности охватывает тебя, въедается в самое сердце, когда смотришь в эту бездну с какого-нибудь полустанка, подобного тому, где теперь копошились люди и пыхтела созданная ими техника, казавшаяся в сравнении с величием неба такой же маленькой, игрушечной.
       Различные уровни сравнения, макро- и микрокосмы издревле влекли к себе человека, он душой бесстрашно возносился к звездам и устремлялся в крохи, атомы вещества, преодолевая тяжесть телесной оболочки, сокрушая карликовых великанов, которые свою ничтожность возвеличивали в беспримерных монументах, желая посредством сопромата и математики, забыв, что масштаб не служит аргументом в пользу доброты и величия души, укрупнить свою трусливую и от этого злобную, подозрительную натуру, укрупнить до уровня трехметрового сапога, которым затаптывалась в грязь мечта о крыльях духа, и каких-то бетонных лавок вместо плеч, на которых обязательно должны присутствовать знаки различия, иначе кто скажет, что этот колосс самый главный в пределах видимости!
       Но небо, темно-лиловое небо не интересуется всей этой чепухой, небо возбуждает наши чувства, чтобы приблизить нас к пониманию красоты, величия и бессмертия доброты мира, переливающего плоть и дух из одних сосудов в другие.
       Великолепно было расчищающееся небо над переездом, и Фелицын почувствовал это, почувствовал мгновенно, не переводя чувства на язык разума, а лишь вздрогнул как-то, как вздрагивал в детстве от предчувствия радости.
       Но на переезде властвовало не небо, а люди. И они преградили путь "РАФу", который и так безнадежно опаздывал на ТЭЦ. Поэтому Фелицын бессильно вздохнул и влез в автобус.
       В объезд нужно было сделать еще километров 20.
       - Э-э-э... Пойдемте! - сказал Фелицын, подражая властности Микуло, и сумрачно взглянул на Кашкина.
       Кашкин послушно вышел из автобуса и тут же принялся закуривать. В свете спички один глаз его показался Фелицыну больше другого и черным, как бычий.
       - Ждите здесь! - бросил, сверкнув очками, Фелицын Зинэтуле и с Кашкиным пошел через насыпь мимо бульдозера, перешагивая через рельсы, серебристыми нитками утекавшие в ночь, по шпалам в сторону железнодорожного узла.
       На путях стояло несколько составов. Черные, закопченные цистерны с мазутом или нефтью напоминали подрезанные с концов гаванские сигары на колесах. В товарных открытых вагонах виднелись доски, бревна, ящики и, как всегда, как на любой станции, - уголь. Пахло пережженным торфом.
       Фелицын шел быстро. Кашкин с трудом поспевал за ним, спотыкался о шпалы, поправлял барашковую папаху, дымил сигаретой, кашлял, сморкался в снег. Обогнув последний состав, Фелицын различил за редким подлеском впереди огромные серые цилиндрические башни, расширяющиеся книзу, градирен станции, над которыми витал пар. Тонкие, по сравнению с этими башнями, полосатые, как задранные шлагбаумы, трубы котельной еще выше возносили в небо едкие дымы.
       Фелицын ускорял шаг, срезал углы, протаптывая тропинки в неглубоком снегу, сжимал под мышкой папку с бумагами и крыл про себя на чем свет стоит Федора Григорьевича Микуло. Фелицыну казалось, что Микуло даже из могилы будет давать указания.
       - Вот попался же начальничек! - воскликнул Фелицын, нащупал в кармане яблоко, сунутое случайно утром дома, и с хрустом откусил половину.
       - Найдите другую работу, - сказал Кашкин. - Найдите, если начальник не устраивает.
       Фелицын от этого точного и простого совета на мгновение остановился. Обернулся.
       - Ваша рекомендация, Владлен Серафимович, - с каким-то шипением сказал Фелицын, - напоминает мне, совет человеку, который жалуется, что жизнь заела,- застрелиться! Ну куда я в сорок лет пойду!
       По белому проулку мимо деревянных домишек с палисадниками они шли натоптанной дорожкой к подлеску. Сухие высокие зонтики пижмы со снежными нашлепками торчали по сторонам. Дорожка теперь петляла по низине и градирен ТЭЦ почти что не было видно.
       - Я говорю не о новой работе, - продолжил Фелицын, - я говорю о таких типах, как Микуло! Они готовы построить всех нас в шеренгу и заставить маршировать!
       Кашкин на ходу нагнулся, подхватил рукой горсть снега, поднес его к губам, понюхал и принялся есть.
       - Утрируете, - сказал мягко Кашкин и сплюнул. Снег показался ему горьким. - Дело не в Микуло, а в вас. У вас равные шансы. Будь вы человеком более сильным, чем он, вы бы подчинили его себе. Все человечество живет на этом подчинении. Все, кроме таких, как ваш покорный слуга!
       - Ничего себе! - воскликнул и покачал головой Фелицын.
       - Я добродушен, Игорь Дмитриевич, поэтому людей стараюсь воспринимать снисходительно. Я вот тоже иду с вами по этой снежной тропе, а не чувствую, что на меня кто-то давит, кто-то толкает меня. Мне все интересно. И этот подлесок, и даже дым станции на горизонте... Вы думаете только о настоящем, не принимая во внимание преломление прошлого на будущее...
       - Бросьте болтать! - грубо оборвал его Фелицын. - В конце концов это надоедает. Ну ладно в дороге, куда ни шло, можно потрепаться...
       Кашкин, не переча, замолчал. А ему хотелось продолжить мысль и вывести ее на то, что человек заблуждается, когда думает, что внешняя смена обстоятельств придаст этому человеку новую энергию. Энергия исходит из глубин самого человека и образуется в нем бессознательно...
       - Микуло только входит в отдел, как все смолкают и утыкаются носами в свои бумаги. А вы... - махнул рукой Фелицын и увидел толстое лицо с мясистым носом, с вдавленной переносицей, с раздутыми ноздрями, с круглыми маленькими блестящими глазами, ввалившимися в глазницы.
       Федор Григорьевич Микуло приучил отдельцев приходить на работу за пятнадцать минут, с тех пор как внизу, на вахте, директор установил турникеты. Точно такие же турникеты, как в метро.
       Утром у Фелицына создавалось впечатление, что внутри дореволюционного из красного кирпича здания КБ медом намазано. Два турникета, две узких щели. Не хочешь идти сам, внесут спешащие сзади. В две струи проталкиваются. А ровно в восемь тридцать зелено-петличный вахтер с какой-то садистской радостью жмет кнопку - и металлические, обтянутые резиной скобы бьют по ногам опаздывающих, отсекая их от проскочивших. Скобы отсекают премиальные.
       Вахтер, сняв черную шапку и смахнув ладонью пот с бритого под ноль черепа, так внутренне дивился этому обстоятельству, что иногда шалил с кем-нибудь показавшимся в щели дверей, делал путь открытым, тот бросался в турникет, а вахтер жал кнопку, стучали скобы, "зверь" был пойман.
       Однако спустя полчаса после начала рабочего дня турникеты отключались, вахтер шел пить чай и уже не следил за входящими и выходящими.
       Федор Григорьевич Микуло появлялся в отделе, пискляво здоровался, бросал взгляды на многочисленные столы и чертежные доски, пока шел проходом враскоряку, потому что толстые ляжки не позволяли сдвинуть ноги, садился за свой стол и несколько минут сидел молча, высоко подняв голову, и глядел в окно. Оттого что Микуло был низким, голова его казалась огромной.
       Стараясь заработать все возможные деньги, дома он сидел до полуночи. Переиначивал отдельские отчеты в книги, статьи, брошюры. Микуло греб под себя уверенно, без страхов и колебаний. Вышестоящие начальники были либо земляками, либо друзьями земляков и, если кто-нибудь осмеливался подавать голос против Микуло, начальники просто не реагировали или отделывались обещаниями разобраться. За долгие десятилетия земляки и друзья земляков так спаялись, так спелись, так запутали дело, так раздули штаты, что разобраться - кто же на кого работает: КБ. на турбины или турбины на КБ, - было невозможно.
       Иногда смотришь на какую-нибудь примитивно сделанную железку и не подозреваешь, что вокруг этой железки крутится целый сонм ученых, конструкторов, инженеров из НИИ, КБ, вузов, техникумов, главков, трестов, что к этой железке присосалось несколько тысяч "специалистов", постоянно требующих к себе внимания и повышения зарплаты.
       Но скажи об этом Федору Григорьевичу Микуло, он посчитает тебя врагом науки. Он всю жизнь положил на составление отчетов, на чертежи и схемы, на книги, статьи, брошюры, на алгоритмы расчетов, а в последнее время - на математическое моделирование на ЭВМ. Против машины не попрешь!
       Как не попрешь и против упрямства самого Микуло. Это был человек такого редкого, фантастического упрямства, что даже жена Татьяна Евграфовна иногда теряла самообладание и называла мужа "упрямым ослом". Микуло выдавал ежедневно на хозяйство жене три рубля. Можно было уговаривать, умолять, Микуло оставался непреклонным. Жалованье свое он переводил на сберкнижку, как и многочисленные вознаграждения за книги, статьи, брошюры и другую халтуру.
       Подчиненных Микуло подбирал под стать себе. То в большинстве своем были семейные женщины, успевавшие за рабочий день обойти все магазины и связать по носку, на что Микуло смотрел сквозь пальцы, лишь бы с утра были как штык. Фелицына Микуло держал как своего рода пожарную команду специалистов на случай квалифицированных проверок и инспекций со стороны.
       Но ни одного возражения или предложения Фелицына Микуло сразу не принимал, он стоял упрямо на своем. Потом, когда суть спора забывалась, Микуло выдавал предложения Фелицына за свои...
       После вечерней работы Микуло долго не мог заснуть. Для успокоения открывал историка Соловьева и прорабатывал вглубь время Ивана Калиты.
       Но сейчас, утром, ощущения недосыпа не было. Микуло подумал о себе, что он стареет. Вспомнил мать, которая дожила до девяноста лет с ним в Москве. В последнее время мать постоянно жаловалась: "Никак, Хведя, задремать не могу..."
       Утром Микуло сел в майке и в трусах на кухне, наложил черную повязку на руку выше локтя, покачал резиновую грушу - измерил давление, съел горсть таблеток и позавтракал двумя тарелками гречневой каши с маслом, прихватив вилкой пару больших кусков консервированной ветчины и небольшой маринованный пупырчатый огурец - произведение жены Татьяны Евграфовны.
       Просчитав про себя до пятидесяти, чтобы сердце после ходьбы успокоилось, Микуло резко обернулся и вскричал...
       Но что вскричал Микуло, Фелицын не расслышал, потому что Кашкин выругался, когда поскользнулся и упал. Фелицын подал ему руку и заметил в глазах Кашкина страдальческое выражение.
       Поднявшись, Кашкин тут же принялся закуривать.
       - Да что вы все курите! - возмутился Фелицын, понимая, что они опоздали.
       - А я не затягиваюсь, - сказал Кашкин добродушно.
       Пришли на ТЭЦ. Дежурный инженер, пожилой мужчина с мучнисто-серой кожей лица, посматривал изредка на приборы и передвигал шахматные фигуры - играл с дежурным монтером. За стеной глухо гудели турбины. Едва заметно вибрировал пол. Фелицын протирал запотевшие очки платком и щурился от яркого света. Кашкин уставился на обшарпанную шахматную доску и тут же начал давать советы, как ходить. Его красноватое, с синими прожилками морщинистое лицо казалось усталым. Отсутствие руководства Кашкина не волновало...
       Фелицын с Кашкиным вышли на улицу и немало были удивлены, увидев свой зеленый "РАФ". Оказалось, что темпы путеукладчика были таковы, что вскоре, как они ушли, Зинэтула первым проскочил восстановленный переезд.
       Эта поездка Фелицыну начинала сильно не нравиться. Время подпирало настолько, что в "Олимпийском" футболисты уже выбежали на разминку, летают белые мячи, а он тут исполняет чью-то чужую волю. Фелицын недовольно шмыгнул носом.
       Теперь они ехали к Дому туриста.
       - Посплю хоть спокойно. А вы двойную оплату сделаете, - сказал Зинэтула.- Тесно живу. С жена тесно спать! - И открыто улыбнулся.
       Фелицын подумал о странных суждениях шофера и вдруг вспомнил, что он сам живет в стесненных условиях.
       Проехали по тускло освещенной широкой улице мимо облупившейся церкви без купола, мимо желтых двухэтажных бараков, выехали на площадь, где по правую руку стояло древнее приземистое здание торговых рядов с нишами и арками, а по левую - новое трехэтажное, из стекла и бетона, здание райкома. За ним притулился купеческий лабаз почты и телефона. Фелицын сбегал позвонить. Сунул пятнашку в автомат. Услышал голос жены. Объяснил.
       - Что еще скажешь? - услышал он злой голос Ольги. - Можешь совсем не приходить... А придешь, так не забудь принести справку!
       Фелицын в сердцах выругался и повесил трубку.
       Какой-то высокий, неуклюжий человек в огромной лисьей шапке с торчащими вверх незавязанными наушниками кричал что-то басом в соседней кабине и стучал согнутыми пальцами по серой коробке таксофона, как по чьей-то голове, вдалбливая прописные истины.
       Фелицын хлопнул дверью и вышел к машине. Переехали заснеженный мостик с изогнутыми чугунными перилами. На откосе Фелицын заметил перевернутые вверх днищами лодки, припорошенные снегом. Слева потянулся длинный зеленый забор и, как только он убежал назад, выкатилась из темноты им навстречу высокая изба с резными наличниками на окнах.
       У входа в калитку покачивался фонарь. Бревна избы были выкрашены в темно-бордовый цвет. Кашкин ладонью погладил бревна и поцокал восхищенно языком. Поднялись по ступенькам на крыльцо, сбили снег с ног, вошли в двойные двери. Пахнуло уютом и теплом. Направо был большой холл с креслами. У широкого окна за барьером сидела дежурная - полная пожилая женщина с тоскливым лицом. И урчал домовито цветной телевизор.
       Заполнили карточки постояльцев. У Кашкина, правда, с собой не оказалось паспорта, но ему так поверили.
       На стене за спиной дежурной была нарисована замкнутая полоса дороги с разбросанными по ней плоскими условными церквями и названиями городов Золотого кольца.
       Фелицын собрал карточки, мельком заметил, что Кашкин живет в Староконюшенном переулке, и передал их женщине.
       Оглядели комнату с тремя кроватями, гравюру под стеклом на стене, на которой изображалась колокольня затопленной возле Калязина церкви.
       - Плоды трудов наших! - иронично воскликнул Кашкин, деловито заглядывая в тумбочку у своей кровати.
       Фелицын усмехнулся, разжигая в себе радостное чувство, с которым он через полчаса усядется перед телевизором смотреть футбол.
       Кашкин сложил руки на груди, сказал:
       - Моря, образованные плотинами станций, попортили нервы местным жителям! Залили веками складывавшиеся поселения, леса, погосты. Прощались, проклиная всех и вся! Но забывали при этом, что вся предшествующая история зиждилась на прощаниях. Только родился человек, а уже распростился с утробой матери! И пошли чередой прощания, и все прощаемся, прощаемся, плачем, прощаемся...
       Зинэтула присел на край кровати. Скрипнула сетка.
       - Хорошо бы ужин пожевать, - сказал он миротворно.
       Пошли. Фелицын под диктовку дежурной отворил ворота. Зинэтула загнал во двор автобус, пыхнув на стоявших выхлопным газом. На другой стороне улицы, наискосок от избы, располагалась столовая в таком же точно доме, удивился Фелицын, - пятиэтажном, панельном, облицованном мелкой красно-белой плиткой, - в каком жил и он сам. Трудно было поверить, что кто-то сейчас ходит по такой же, как и у него, то есть у жены (Фелицын был прописан у родителей), маленькой, тесной двухкомнатной квартирке с микроскопической кухней, с проходной комнатой, с тесным туалетом и с издевательской ванной, в которой двоим людям не разойтись. В столовой пахло хлоркой и кислой капустой. Капуста и оказалась в рыбных щах, которые Фелицын отказался есть.
       - Мне... э-э-э... антрекот, - сказал он раздатчице в грязном фартуке.
       Она уперла руки в боки и выхохотала:
       - Мы и слов-то таких не знаем!
       Пришлось брать две порции манной каши и стакан молока. Зинэтула с Кашкиным не отказались от рыбных щей. Фелицына поразило, когда они ели, что Кашкин брал кусок рыбы из тарелки пальцами, окуная их в жидкость. Потом эти пальцы облизывал.
       - Хорошие щи! - хвалил Кашкин, краснел, втягивал в себя влагу ноздрей, облизывал губы и чмокал.
       Зинэтула ел неторопливо, без всякого настроения, а так, как будто он каждый божий день ест такую пищу. Черные волосы Зинэтулы, прямые и жесткие, с четкими бороздками от расчески, были зачесаны назад.
       По заляпанному рыбьей шелухой полу гуляла облезлая, видно, лишайная кошка с одним глазом. Другой или вытек, или не открывался. В углу какие-то два мужика в ватниках сидели за столом в шапках, гремели стаканами и, толкая друг друга в грудь, хлестко бранились. Когда выходили, Зинэтула сказал им:
       - Нехороший человек! Под указ вас надо садить!
        
        
        III
        
       Только Фелицын сел в кресло у телевизора, как свет погас. Пока глаза привыкали к темноте, ничего нельзя было разобрать, кроме серого квадрата окна. Фелицын снял очки и, сводя пальцы к переносице, потер глаза.
       - У нас это бывает, - сказала дежурная и захлопала дверцами шкафчика.
       За спиной Фелицына зашелся кашлем Кашкин. Чиркнула спичка, осветив скошенные к носу глаза и румяные щеки дежурной. Зажглась керосиновая лампа.
       Пузатый стеклянный колпак, надетый на лампу, сделал свечение ярким.
       - Возьмите к себе в комнату, - сказала дежурная.
       Фелицын, выходя из себя, раздраженно взглянул на нее, сказал:
       - Ну и ну!
       Он сдерживал в себе кипение, чтобы не сказать какую-нибудь грубость. Весь день шел под знаком футбольного матча - и вдруг! Хотелось либо разбить телевизор, либо... Что либо? Проклинать Микуло!
       Фелицын взял лампу и, почему-то стыдясь своей злости, вместе с Кашкиным и Зинэтулой пошел в комнату. На полу от их фигур двигались длинные тени.
       Фелицын и Кашкин сидели на стульях у стола молча. Зинэтула проскрипел сеткой кровати, лег поверх одеяла. Каждый думал о своем.
       Пламя лампы горело ровно. Золотистый круг отпечатался на дощатом потолке. Этот свет, напоивший замкнутое пространство комнаты, оградившей приезжих от бездны потолком и стенами, напоминал Фелицыну театральный свет, когда только что поднялся занавес и на сцене появился старик с лампой.
       Почему старик? Да по вольному разумению Фелицына, потому что только старики знают прекрасные, хватающие за душу истории, в которых хоть и присутствует вымысел, но все - правда. Старец держит в костлявых руках лампу, сам превращается в свет, и вот - он уже на потолке, смотрит глазом лукавым и подмигивает.
       И уже золотой круг расширяется до необъятности - и видятся в нем все те же звездочки, какие, однажды узрев в небесах, помнишь вечно, носишь их в своей душе, в воображении своем, как ходит с тобой незримо мудрый старец и шепчет ночами чудные истории, которые воплощаются в сны, разворачивающиеся в таком бесконечном и непостижимом разнообразии, что даже во сне, отстранившись ото сна, дивишься ярким образам и цветным пейзажам, дивишься до того, что, плюнув на условности, взмахиваешь вдруг неизвестно откуда появившимися крыльями и, на собственный страх и риск, взлетаешь, и летишь.
       И слышишь, как тихо колышется воздух (как вода, когда топишь в ней лопасти весел и гребешь), как этот воздух омывает твое безмятежное тело, вздувает пузырем рубашку на спине, ты оглядываешься, чувствуя, как безумно стучит твое сердце, и видишь золотой круг солнца, постепенно сужающийся, пока ты не различаешь, что это всего-навсего отраженный свет керосиновой лампы на потолке, а глаз старца - темный сучок в доске. Пламя горело ровно.
       Кашкин снял пиджак, бросил его на свою кровать в углу, ослабил галстук, скрученный трубочкой и, сунув сигарету в рот, склонился к лампе прикуривать. Рубашка на нем была жеваная.
       - Не курите в комнате! - одернул его Фелицын. - Нам же спать здесь!
       Кашкин смущенно затушил горящий конец сигареты пальцами, подул на них и сунул окурок в нагрудный карман рубашки.
       Фелицын цыкнул зубом, встал, вышел в коридор. На барьере перед дежурной горела еще одна керосиновая лампа. Женщина что-то писала в толстой амбарной книге. В свете лампы она походила на переписчицу древних актов.
       - Есть надежда? - спросил Фелицын.
       - Звонила. На линии что-то произошло. Сгорело, видать, что-то. Может, до утра, - сказала та и вновь принялась писать.
       Фелицын вернулся в комнату. Остановился перед окном. Виднелся угол избы и автобус. От снега на улице было светлее, чем в помещении.
       - Вы ложись на кровать, - услышал он голос Зинэтулы. - Не надо психовать. Футбол можно смотреть, а можно не смотреть.
       - Как можно не смотреть, когда судьба клуба решается! - сказал с чувством Фелицын, не сдержавшись.
       Кашкин шевельнулся за столом и, не отводя блестящих глаз от лампы, тихо произнес:
       - Одни бегают, другие смотрят, третьи спят. А все находятся в равных условиях, - умрем и ничего не останется...
       Фелицын вновь цыкнул зубом, и мелкая дрожь забила его от волнения, пальцы похолодели, кожа сделалась гусиной.
       - К чему это вы говорите?! - раздраженно крикнул он. - Это всем известно... Дайте чего-нибудь новенького! - Фелицын последовал совету Зинэтулы и лег на кровать.
       - Новенького? - усмехнулся Кашкин. - Что ж может быть новее того, что мы сидим в какой-то дыре с керосиновой лампой! Все новое - в нас самих, в наших душах. Остальное - все старое, друг мой!
       В этом "друг мой" Фелицын услышал некую снисходительность.
       - Вы лучше скажите: почему света нет? - спросил Фелицын.
       - Сами знаете. Может быть, блокировка слабая, может быть, "ноль" на каком-нибудь столбе потерялся... Мало ли!
       - А я привык к темноте, - сказал Зинэтула мягким голосом и шевельнулся на кровати. - В темноте стоишь и думаешь. Давно я рота охраны служил. Стою на вышке - далеко степь смотришь. Зимой в тулупе стою, в валенках стою. Воротник поднимаю, стою. Карабин в угол ставлю, стою. Долго держать карабин тяжело. Два часа на вышке стою. Потом иду караулка. Два часа спать. Два часа бодро. И опять на вышку. На вышке стоишь, думаешь, а сам как будто дома...
       Фелицын слушал и смотрел на желтое пятно на потолке. Кашкин не отводил глаз от лампы.
       - Наказание получил за эту думу. Убежал преступник один в мое дежурство. Губвахта меня сажают. Преступника разыскивать. Объявляют в розыск. Прибегает раз женщина в зону. Плачет женщина, слезами прямо умывается. Говорила, у нее преступник на чердаке живет. Пошли наши. Взяли преступника. Я конвоиром попал преступника вести к следователю. Втолкну преступника в комнату, сам за дверью с карабином стою. Слушаю. Следователь кричит. Преступник молчит. Следователь кидай в него табурет. Преступник рассказывает. Говорит нахально преступник. Сам тощий, бородка рыжий, жидкий, глаза вваленные. Нечистый какой-то. Говорит. Следователь кричит, почему ребенка убил, за что ребенка преступник убил?! Тот нахально говорит, как он убивал годовалый ребенка той женщины. Когда женщина шла на работу, он из ребенка шприцем кровь откачивал. Потом пил. Здоровым хотел быть. Ребенок синел. Преступник каждый день откачивал кровь. Через месяц ребенок умирай. Я стою за дверью, и темно в глазах моих сделалось. Ах, думаю, собака твоя мать! Кровосос! Когда выходил преступник в коридор, я не мог смотреть на него. Веду его. На улицу вышли. Я пальцем курок щупай и дуло ему в спину, толкаю. Два шага толкаю, потом курок нажимай. И все! Потом сказал, попытка бегства. Меня не наказывай. Меня в другую часть отправляй. Самолеты охраняй.
       Зинэтула замолк и вздохнул.
       У Фелицына похолодел нос. Кашкин дрожащим голосом спросил:
       - Давно это было?
       - Давно. Пятидесятый год. А все из головы не выходит. Какая люди есть негодная! Давил бы собственными руками! - голос Зинэтулы дрогнул.
       Наступило молчание. Немного погодя Кашкин поднялся, упала большая тень на стену, где висел эстамп с затопленной колокольней. Кашкин сдавленно закашлялся, согнувшись, взялся за грудь, потом выпрямился и прошелся по комнате. Когда он закрывал лампу, то тень росла и ложилась к самому потолку.
       Тишина и шаги Кашкина понемногу успокаивали Фелицына. И полутемная комната, и мутно-серое окно, и двигающаяся по стене тень напоминали почему-то давно ушедшее и, казалось, никогда не бывшее детство со страшными рассказами о черной перчатке, об отрезанной говорящей голове и еще о чем-то таинственном.
       Когда Кашкин проходил мимо кровати, до Фелицына доносился запах прокуренного и несвежего белья. Спина удалялась к двери, а потом, в свете лампы, всплывало из потемок лицо с особенно отчетливо видными седыми мохнатыми бровями, резко поблескивающими глазами и тенями на скулах и подбородке.
       Кашкин вновь закашлялся, но уже не сдержанно, а громко, натужно.
       Откашлявшись, сказал:
       - Не могу без курева... Пойду покурю. - Он открыл дверь. Она тихо скрипнула. Он вышел.
       В углу коридора Кашкин увидел большой эмалированный титан. Из крана его капала в подставленную кастрюльку горячая вода: льбу-пльба-тли... Кашкин смотрел на капли, на титан, на барьер с керосиновой лампой, где сидела и дремала дежурная, на широкое окно, за которым были видны белые деревья, забор, такой же белый, и курил. Ему нестерпимо жалко сделалось и себя, и Зинэтулу, и Фелицына, и эту подремывающую женщину. Чтобы отделаться от этого жалостного чувства, он поднес горящую сигарету под кран, капля с шипением загасила ее. Кашкин подошел к дежурной, легким покашливанием разбудил и спросил, не найдется ли у нее заварки. Женщина встала, вышла из-за барьера, взяла лампу и, шаркая по полу войлочными тапками, исчезла за одной из дверей в конце коридора. Спустя малое время, она вынесла открытую, смятую пачку чая, протянула Кашкину.
       - Забыл постоялец какой-то, видать. - Она прошла за барьер, широко зевнула и, облокотившись на стол, подперла голову кулаками.
       Нашелся и чайник. Кашкин принялся заваривать чай, а сам все думал про себя о чем-то. Он любил рассуждать в одиночестве, в тишине, и теперь он рассуждал, пытаясь понять того кровососа, но какие бы веские оправдания он ни прикидывал, оправданий не находилось. Мысли путались, хотелось остановиться на какой-то понятной, глубокой мысли о жизни, о ее существе и неразгаданности.
       Чай заварился, но не было сахара. Кашкин опять вкрадчиво покашлял и обратился к дежурной. Та зевнула, прикрывая большой рот кулаком, и сказала, что дали бы рубль, она целую пачку сахара бы отдала. Кашкин покопался в карманах, вынул вместе с носовым платком (платки у него лежали месяцами по всем карманам) зеленую мятую трешку, положил на барьер и, приятно улыбнувшись, попросил к сахару добавить что-нибудь съестное и оправдался тем, что в столовой они не наелись. Женщина оживилась, цапнула трешку, встала и принялась действовать. Имея большой опыт работы в Доме туриста, она держала всякий харч про запас.
       ...Фелицын смотрел в потолок и думал, что Кашкин вытягивает, наверно, уже третью сигарету.
       - Вы спите?
       - Нет, - отозвался Зинэтула.
       - А вы знаете... э-э-э... я в детстве на удаве сидел, - задумчиво произнес Фелицын и увидел "Славянский базар", арку подворотни с двойными толстыми колоннами по бокам. Вернее полуколоннами, которые выступали как бы из стены дома.
       В руках рабочих были такие специальные зубила с заостренными волнистыми рабочими концами, которые позволяли делать обрабатываемую поверхность шероховатой. Рабочие лазали по лесам, закрывавшим эти полуколонны, и стучали по зубилам молотками. Игорь Фелицын возвращался из школы и задержался у колонн, засмотрелся на работу реставраторов. Из-под зубил летела каменная крошка, хрустела под ногами. Полуколонны становились белыми, как сахар, до которого в детстве был охоч Фелицын.
       - Мам, дай асальку! - просил он в два года. "Асальком" он называл сахар.
       И так ему приятно было вспоминать теперь это слово, что он поначалу не расслышал вопроса Зинэтулы.
       Тот повторил:
       - А удав не ядовитый?
       - Нет. Он заглатывает.
       - Змеев не люблю! - сказал твердо Зинэтула.
       - Это первое, я... э-э-э... Первое, что я помню из своего детства, - сказал, подумав, Фелицын и продолжил: - Мне, наверно, тогда два года было. Потом уж мама всем рассказывала. Вот в памяти моей отложилось. А случилось это так. Я ни на шаг не отходил от мамы. Как говорится, за юбку держался. Мама пошла на кухню. Знаете, такая большая общая кухня у нас была, с кафельным желтым полом, как в "Центральных" банях, куда я с папой каждое воскресенье ходил мыться. Мы вошли в кухню, и, как мама потом рассказывала, меня заворожил седобородый, в длинном красном халате, подпоясанном золотистым кушаком, в берете и с искривленной трубкой в зубах старик. Он стоял у своей конфорки (надо сказать, что на кухне было четыре плиты и у каждого была своя конфорка или две конфорки, в зависимости от семьи, и не дай бог, чтобы занять чужую конфорку - скандал был неминуем), он, этот странный, пестрый старик - представляете, как он мог приковать своим видом внимание ребенка, которому только необычное и подавай!- так вот, старик стоял у плиты и варил ядовито-вонючий столярный клей. Но мне, разумеется, тогда было невдомек, что он там варит, меня восхитили (насколько могут восхитить двухлетнего малыша) его одежды, трубка и то, что, как только он увидел меня, подмигнул мне своим большим, каким-то вспыхнувшим, изумрудно-желтым глазом... Э-э-э... Я, наверное, засмеялся и совершенно машинально, как я теперь понимаю, стал канючить, ни к кому не обращаясь, а так, чтобы только воздух сотрясать: "Хосю асальку, хосю асальку, асальку!" - и ножкой в пинетке топал.
       "А вот пойдем, я тебя угощу", - сказал старец и, выключив конфорку, взял тряпкой банку с клеем. "Да что вы, Аристарх Иваныч! - сказала мама. - Он просто так канючит, он сыт". - "Я ему кое-что покажу, - сказал Аристарх Иванович. - Маленький подарочек сделаю".
       И, ухватив меня за руку, склонившись, повел меня с кухни.
       Мы вошли в его комнату. Что уж я увидел тогда, не знаю. Но по рассказам мамы восстанавливаю. Какие-то деревянные застекленные ширмы в восточном духе, какие-то причудливые вазы на полу, покрытом ковром, какие-то золотые с вытянутыми горлами кувшины. Мне же запомнился огромный, как трон, стул с высокой спинкой, на которой сидел зеленый с красным хохолком попугай, как я узнал впоследствии, говорящий.
       Аристарх Иванович тут начал глотать красные, как для настольного тенниса размером, шарики. И глотал их бесконечно. А я пятился от изумления, пятился, пока наконец не уселся на что-то мягкое у плотного занавеса - синего с серебряными длинноконечными звездами.
       Я сидел с открытым ртом, виднелись мои два передних нижних молочных зуба (сужу по фотографии тех лет). Перестав глотать шарики, Аристарх Иванович вскочил, как юноша, на диван с овальной спинкой и снял со стены шпагу. И вы, наверное, догадываетесь, он эту шпагу на моих глазах, запрокинув голову, запихнул до рукоятки себе в рот!
       Да, очень важно сказать об освещении в его комнате. Я не видел источников света. Но свет струился, казалось мне, отовсюду. Не прямой свет, к которому мы привыкли, а какой-то ненавязчиво рассеянный, и всюду разный: там голубой, там зеленый... Э-э-э... Аристарх Иванович взял из застекленного, посудного шкафчика, резного, с мелкими точечками от жучков-древоточцев по витым окладам дверец, взял какую-то склянку и из горлышка ее, когда старик чем-то хрустнул в руке, вырвалось высокое пламя, голубое с красным хвостиком.
       Конечно, конечно, он стал глотать огонь. И свет в комнате, казалось, мерк, когда он сглатывал огонь и отстранял от себя склянку с помертвевшим горлом. Огонь был у старика в животе, думал я, не дыша. Аристарх Иванович надувал щеки, сжимал губы в бантик и выдувал длинное и тонкое пламя, которое тут же оживляло горло склянки и над ним вздымался огненный смерч с шипением.
       Затем старик помахал руками и протянул мне холодную коробочку с медными отливами по углам, с кнопкой на боку. Старик нажал кнопку, крышка с музыкой, шедшей изнутри, поднялась, и выскочил рогатый чертик, высунул красный язык, и коробочка захлопнулась.
       Тут я почувствовал, что то, на чем я сидел, зашевелилось, я вскочил и увидел зеленовато-желтую голову, увидел леденцовые глаза, увидел щель рта...
       Дверь скрипнула, на пороге показался Кашкин с чайником и глубокой тарелкой.
       - Теперь мы перекусим с большим удовольствием, - сказал он, ставя на стол чайник. В тарелке были бутерброды с ноздреватым сыром, две золотистые копченые ставриды, круглое печенье и несколько карамелек.
       Фелицын поднялся с кровати, подошел к столу, пожал плечами, как бы недоумевая и не понимая, откуда мог возникнуть этот ужин, так как все это время, пока говорил, мысленно представлял себе Кашкина с сигаретой в зубах. Посмотрев на тарелку, Фелицын почему-то вспомнил Микуло.
       Не любил Фелицын встречаться с Федором Григорьевичем Микуло в столовой КБ. Но если уж встречался, неся свой поднос с порцией второго и компотом, то увильнуть от властного взгляда начальника не мог. Федор Григорьевич командовал: "Тюпайся швидче!" (шевелись живей)- и принимался занудно о чем-нибудь говорить, так что у Фелицына пропадал аппетит. А Федор Григорьевич часто-часто работал ложкой или вилкой, как будто у него кто-нибудь собирался отбирать его борщ, две котлеты с картофельным пюре, три салата из квашеной капусты и пару стаканов компота. Челюсти его работали столь быстро, что казалось, это трапезничает какой-то автомат по переработке пищи. Ел Федор Григорьевич грязно, по круглому сальному подбородку текли струйки щей, падали на стол кусочки котлеты и картошки, к пухлым щекам прилипали крошки хлеба, которого он съедал кусков пять-шесть, рассуждая при этом о бережном отношении к хлебу, о том, что хлеб всему основа и что из хлеба делают сухари, печенье, вермишель, макароны, рожки, бисквиты и прочее. Говорил он это, вставляя украинские слова и целые выражения, с таким видом, как будто делал очередное открытие...
       Зинэтула сел к столу. От рассказа Фелицына в душе его зажегся какой-то незнакомый огонек. Теплый, ласкающий душу. Хотелось говорить, слушать, смотреть на неяркий свет керосиновой лампы, жаловаться на жизнь и одновременно хвалить ее.
       - Эх! - воскликнул Зинэтула со вздохом.
       Фелицын ждал, что тот продолжит после этого "эх" говорить, но Зинэтула придвинул к себе стакан с чаем, звякнул ложечкой, взял бутерброд. и принялся есть. Зажегся свет.
        
      
       IV
        
       Хемингуэй ходил на корриду. Фелицын - на футбол.
       На первых весенних играх скамейки трибун пахли краской. Фелицын болел за ЦСКА. Синие трусы и красные футболки вызывали в нем трепет.
       Тысячи людей, озабоченные одной мыслью - чтобы их команда выиграла, сидят на трибунах с видом знатоков. В футболе разбираются все. Фелицын же в последнее время стал замечать, что меньше и меньше разбирается в нем.
       Раньше у каждого храма был свой юродивый. У футбольных команд тоже есть или были таковые. Фелицын помнит Машку, растрепанную женщину с испитым лицом, в детском коротком пальто, с дерматиновой хозяйственной сумкой, висящей на согнутой руке. Машка во время игры никогда не сидела. Она ходила в проходах по ступеням с таким задорным видом, как будто этот миг был для нее самым счастливым в жизни.
       Машка была при ЦСКА. Спеша на футбол, перебирая в голове различные варианты исхода встречи, каждый болельщик ЦСКА нутром предчувствовал встречу с Машкой. Если ее не было на трибунах, то праздник игры оказывался не полным.
       - Чего это Машки не видать? - сокрушался какой-нибудь красноносый дядя Вася между прочим.
       Фелицын крутил головой, поправлял указательным пальцем очки и высматривал тощую фигуру. И вот где-то уже вскочили со своих мест, по трибуне прокатился рокот: "Машка, Машка..." Завертелись головы в кепках-букле, прозванных "аэродромами", оживились взгляды. Даже игроки, казалось, приостанавливали игру и взглядывали на трибуну. Защитник, понимая, в чем дело, с ухмылкой подтягивал трусы и думал, что теперь-то они не продуют.
       Каждый хотел поговорить с Машкой. Каждый ее называл так. Машка! Но когда выкрикивал что-нибудь в ее адрес, обращался вежливо: "Маша" или "Марусь".
       - Маша, ну как у нас сегодня дела?
       Машка на мгновение жеманно замирала, выхватывала огненным взором спросившего и пронзительно-высоким с хрипотцой голосом кричала, что сегодня "не светит", что такого-то игрока "отдали" в Ростов доучиваться, что такого-то полузащитника "сломали" в Киеве, что за таким-то гоняются "покупатели", что пока игрокам платят тайно деньги, а не официально, дела не будет, что они нигде не работают, только к кассе на завод, как "Торпедо", приезжают или, как ЦСКА, еще надбавку за погоны получают, что любительским спортом давно не пахнет, что врут, изоврались, переврались все кругом, что если они любители, то, стало быть, спортивная самодеятельность, как художественная, не имеют права выступать за деньги, а нам дурят головы и продают билеты, что футболисты-сопляки имеют таким воровским способом машины, квартиры, а играют из рук вон плохо, что ЦСКА - грабитель с большой дороги, забирает, если призывной возраст, любого к себе, а тот из-под палки играть не хочет, что тренерам нужно в тряпочное домино учиться играть...
       По трибунам волнами расходился одобрительный гул.
       "Оратор римский говорил средь бурь гражданских..."
       Фелицын не однажды уже слышал из уст Машки это "тряпочное домино", но никак не мог понять смысла этого выражения. Домино, да еще тряпочное! Но зачем все понимать?!
       Если какой-нибудь провинциал сержант милиции брал ее за локоть, на котором болталась пустая сумка, то немедленная реакция болельщиков со свистом и улюлюканием вгоняла сержанта в краску. Машка накидывала на голову косынку и печально отворачивалась. На других трибунах думали, что там что-то произошло - может быть, подрались.
       Машка - это чемпионство ЦСКА в 1970 году.
       Всю кухню клуба знала Машка изнутри. Она была ходячим справочным бюро. Она и предсказала за много лет, что ЦСКА неминуемо вылетит в первую лигу. Когда она это говорила, то Фелицын впервые услышал от нее:
       "Конюшня!"
       Прозвище это, скорее всего, было выдумано Машкой. Она не любила стадности. И казалось, противопоставляла себя трибунам. Машка - и тысячи болельщиков.
       Индивидуальность, доведенная до помешательства. Выделение из толпы ненормальностью.
       Фелицын сидел у телевизора, припоминал пророческие слова Машки о первой лиге, сокрушенно качал головой и вздыхал. "Конюшня" проигрывала "Даугаве" в матче второго круга переходного турнира за право выступать в высшей лиге.
       Футбол был памятью детства. Футбол был вехой в жизни. Первый футбольный матч, увиденный на стадионе в Лужниках, стал прощальным со "Славянским базаром".
       Двор, парадный подъезд с лепным потолком, широкие лестничные клетки, длинные коридоры, подвалы - все оставалось в прошлом. Тогда хотелось плакать и в то же время говорить. Говорить, преодолевая возбуждение, о только что виденном, о впервые в жизни виденном живом футболе, о гудящих трибунах, о развевающихся спортивных стягах, о запахе краски, о белой разметке поля, о прыжках и кульбитах Бориса Разинского, о штрафных ударах, о синих трусах и красных футболках...
       Фелицын, ошеломленный зрелищем, не помнил, как дошел от Дзержинки до двора. Он увидел себя уже во дворе. Ощутил то свое состояние. Было 30 апреля 1958 года. ЦСКА - "Динамо" (Москва) - 0 : 0. Боевая ничья, как любил говорить Вадим Синявский. Игорь Фелицын стоял с Сережей Зайцевым у подворотни маленького двора и говорил, и говорил. На асфальт упал квадрат света от окна. За занавесками виднелся матерчатый абажур с кистями. Фелицын восхищенно говорил об игре, а Сережа перебивал его: "Твои уехали. Грузовик нагрузили. На новую квартиру!" В глазах Сережи вспыхивала зависть к этой новой квартире.
       Само понятие - новая квартира - казалось непонятным. Вся жизнь здесь, во дворе "Славянского базара", - и вдруг! Куда? Зачем?
       Футбол. Грузовик уехал. Сестра Вера у Ольги ждет.
       Ольга - бойкая, с короткой стрижкой девушка - подруга старшей сестры Веры. Они одноклассницы. Заканчивают десятый класс. Ольга живет в доме 13, рядом с "проходнушкой" на Охотный ряд. Нужно выйти из двора, свернуть направо, пройти мимо зеленого архивного института... Но Игорю Фелицыну хочется поступить иначе.
       Он срывается с места и бежит не к арке выхода, а в глубь двора, мимо гаражей, к флигелю, сворачивает налево в задний двор и вдоль бордовой стены бежит в конец его. Там, в тупике, на кирпичной перегородке нарисована огромная звезда красной масляной краской. Каждый луч звезды разделен надвое. Одна половина темнее другой. Издалека пятиконечная звезда кажется выпуклой. Ее рисовал Фелицын.
       Не глядя под ноги, он вставляет ботинок в известный уступ бойницы, цепляется руками за кирпичи и взбирается на стену. Вниз смотреть страшно. Вниз - не на задний двор, а на проезд у "Метрополя". Фелицын идет по китайской стене.
       Его возвышает над городом китай-городская стена.
       - Мы не китайцы, но живем в Китай-городе! - говорил наставительно Аристарх Иванович, угощая Фелицына китайскими земляными орехами.
       Фелицын неделю ходит без пальто. Ходить без пальто и без шапки - праздник. С завистью смотрел Фелицын на тех ребят, которые с первой капелью щеголяли без пальто.
       На Охотном ряду гудела "Победы" - такси, маленькие, как божьи коровки. Фелицын шел по зубчатой стене, сердце замирало от высоты и от только что виденного футбола...
       На матч ЦСКА - "Черноморец" он ходил с сыном, и все бы шло ничего, если бы... Поспорил с одним типом насчет несбалансированности линий ЦСКА и помянул изящную, умную игру "Спартака". Спорил, а сам все приглядывался к рыхлому лицу того типа. Что-то всплывало в памяти.
       Потом подавленно притих, спросил неуверенно:
       - Вы, случаем, не Мареев?
       - Нет! - бросил тот. - Если болеешь за "Спартак", то нечего сюда ходить!
       Фелицын тогда повеселел, что тип - не Мареев его детства, начал что-то объяснять сыну о бесполезности разыгрывания угловых ударов, чем злоупотребляли армейцы, постоянно теряя мяч.
       Но Мареев не выходил из головы. Мареев.
       Когда он говорил, то причмокивал толстой нижней губой. Не было бы Мареева - не было бы прощального со "Славянским базаром" футбола...
       Мареев впился цепкими пальцами в шею Фелицына и сдавил ее. Фелицын даже не побледнел. Он устал бледнеть при виде Мареева. Тот чмокнул губой и не спеша, разжав пальцы, обхватил рукой шею Фелицына, зажал ее под мышкой и, склоняя к земле, стал душить. Очки упали. Душил Мареев спокойно, хладнокровно. И не для забавы, и не для насилия. А просто.
       Но в душе Игоря Фелицына клокотал протест. Внутренний протест без внешнего сопротивления. Он знал, что, как только Мареев уложит его на лопатки, душение кончится.
       - Отпусти, - слабо просил Фелицын.
       - На-кась!
       Потом Фелицын вставал, поднимал и надевал очки, отряхивал солдатского фасона серую (шерстяную, потому что были еще фиолетовые хлопчатобумажные, как будто учеников делили на бедных и богатых) школьную форму, надевал армейско-школьную фуражку и, опустив руки по швам, плакал. Он думал, что очки скрывают его слезы. Он всхлипывал, и голова его вздрагивала, как вздрагивает голова голубя при ходьбе.
       - Сво-о-олочь! - дрожащим фальцетом выдавливал Фелицын.
       Мареев сжимал кулак и с улыбкой медленно подносил его к скуле Фелицына, легко касался ее и выпрямлял руку, как рычаг, так что Фелицын выворачивал подбородок чуть ли не за плечо, но не сходил с места.
       Завернув челюсть жертвы за спину, Мареев вцеплялся пальцами, как клещами, в бицепс выше локтя Фелицына и сдавливал. Фелицын страдальчески косился на губастого Мареева и вновь выдавливал:
       - Сво-о-олочь...
       - На-кась! - ответствовал Мареев и легонько бил в живот согнутым коленом.
       Состояние полной пассивности, подчинения. Когда жертва была готова, Мареев вяло начинал, причмокивая толстой губой, говорить о задуманном на день и тонкой струйкой плевался сквозь зубы, стараясь угодить на ботинки Фелицына.
       - Иди-ка, Сыч, домой и через десять минут выноси восемь рубчиков, - говорил он, не глядя на Фелицына. Он прозвал Фелицына Сычом, потому что в своих очках с круглыми стеклами, взъерошенными серо-русыми волосами Фелицын и вправду походил на сыча.
       - Где-э я их во-о-озьму, - продолжал вздрагивать Фелицын.
       - На-кась! - Легкий удар в живот кулаком.
       Мама привезла неделю назад новый шкаф с зеркалом. Он стоял посреди комнаты, делая ее тесной. Таких шкафов в "Славянском базаре" не знали. Соседки ходили смотреть.
       - Хорош! - говорили они и всплескивали руками.
       - Нам тоже обещают у Савеловского, - задумчиво говорила сухонькая Дарья, дворничиха, жившая в конце подвального коридора, и вздыхала.
       Все обитатели "Славянского базара" ходили в каких-то не случавшихся с ними доселе мечтах о новых квартирах.
       - Что это с тобой? - спросила мама.- Весь в слезах...
       - Упал... с лестницы.
       Почему он не говорил о Марееве?
       С лестницы, правда, можно было упасть. Крутая лестница в подвал с истертыми ступенями. Разболтанная дверь внизу. Мрачный сводчатый коридор. Общий туалет при входе. О нем следует сказать особо, хотя как-то не принято у нас говорить на подобные темы. А ведь именно нам, русским, нужно об этом говорить, потому что мы эти помещения презираем. В подвале туалет отгорожен от коридора дощатой глухой перегородкой, и то, что происходило внутри, было слышно снаружи, поэтому жильцы у двери не ожидали, а, дернув ручку и убедившись, что занято, сворачивали на кухню или возвращались к себе в комнату, прыгая с ноги на ногу. Никому не было дела до того, что там вечная грязь, мрак, поросший мохом кирпичный бастион, на который неизвестно как взбирались пожилые люди, ржавые мокрые трубы, сломанный бачок, капли от испарений на облупившемся потолке и исцарапанных стенах. Складывалось впечатление, что, зайдя туда, как на казнь, однажды, человек больше не воспользуется его услугами. Такую же неприглядную картину можно наблюдать и в наши дни во многих общественных туалетах, где наряду с аммиачной вонью, забиваемой хлоркой, до слез проедающей глаза, еще можно "полюбоваться" деяниями стенописцев... Вот уж поистине где уместна фраза: "После меня - хоть потоп!" Фраза эта. подозреваю, сказана в одном из наших сортиров.
       Миновав это презренное место, Игорь перепрыгнул три ступеньки вниз - в собственно коридор. Справа - кухня. Напротив - комната тети Дуси Байковой. Потом комната Аристарха Ивановича и его жены Евгении Ивановны. За ней - комната Фелицына.
       - Мама, мне восемь рублей надо.
       - Дак все деньги на переезд уходят.
       - Мне надо!
       - Мало что!
       Игорь не стал есть. Погладил рыбу из голубого стекла на этажерке и вышел. Обреченно пошел по подвалу. Навстречу из амбразуры туалета показался Аристарх Иванович, за его спиной грозно прорычал спусковой бачок и засвистели трубы.
       - Вы мне восемь рублен не одолжите? - Это не Игорь спросил, а голос, который появился против воли.
       Аристарх Иванович нашел восемь рублей...
       Фелицын смотрел в телевизор и думал, как много значили тогда для него те восемь рублей (80 коп. на нынешние деньги).
       - Я вам отдам.
       Угнетенный этим ненужным прошением, этими действиями под чужую дудку, Игорь вышел во двор. Мареев сидел на каменном барьере у спуска в подвал и грыз семечки.
       - На, - сказал Игорь и протянул деньги. Мареев лениво вытащил из кармана взрослый бумажник и показал Фелицыну десятирублевую бумажку.
       - Это ты для себя доставал, - сказал Мареев и взял пятерку с трешкой из рук Фелицына. - Гоняй пока во дворе и жди меня!
       Игорь пожал плечами, сунул руки в карманы и проводил печальным взглядом Мареева до ворот. Пошел к заднему двору. Нана, сидела на крыльце флигеля, играла с котенком.
       - У меня лишай был, - сказал Игорь грустно и сел рядом.
       Нана - красивая голубоглазая девочка с золотистыми волосами, заплетенными в две косы, - училась, как и Игорь, в четвертом классе. Иногда на этом крыльце появлялся венский стул, потертый, с облупившимся лаком. Стул ставился для пожилой женщины в мужском синем пиджаке, надетом поверх коричневого в горошек платья, в белой косынке, с лицом, устремленным в одну точку. Веки ее глаз неплотно смыкались, и в эти щелочки выглядывали мутноватые белки.
       После встреч с женщиной Игорь мчался домой и долго смотрелся в большое зеркало, обрамленное резной рамой. Он видел сквозь линзы очков свои глаза, резко очерченные зрачки и дивился, что, оказывается, возможно жить без этих чудесно устроенных глаз.
       Игорь закрывал глаза, как будто играл в жмурки с Наной, и представлял, что бы он делал, как бы мог жить без смотрения. Все его детское существо сжималось от страха при этих представлениях, потому что без глаз жить невозможно, как же он без глаз разглядит мох, такой зеленый и такой бархатистый на китайской стене заднего двора, как же среди многих людей узнает своих родителей и дедушку.
       А слепая женщина изо дня в день, пугая и притягивая, доказывала: "Можно все-таки без глаз. Можно, сынок, и так можно жить. Человек и не такой еще бывает - и без ног, и без рук, и лишенный слуха и голоса, а не одних глаз. Живут и всего сразу лишенные люди". - "Да как же живут? - удивлялся Игорь. - Как же можно так жить сразу без всего?" - "Вот так и можно, - будто молчаливо отвечала слепая. - Жить, и все!"...
       - Вы шкаф купили? - спросила Нана, дернув носиком.
       - Купили. - Игорь не смотрел на Нану. В последнее время он замечал в себе изменение: раньше он спокойно играл с Наной в дочки-матери, теперь даже говорить с ней стало нелегко.
       - Давай котенка в подъезд отнесем! - сказала она. В подъезде было темно. Котенок мяукнул и забился под лестницу. Нана выпрямилась у стены. Игорь опустил глаза и, сделав вид, что у него развязался шнурок, нагнулся. Нана хихикнула. Игорь исподлобья взглянул на нее. Она очень изменилась в последнее время. Появились бугорки грудей. Глаза глядели взросло, в них был блеск.
       - Котенок мяучит, - сказал Игорь.
       - Подойди ко мне!
       Игорь подошел, словно его толкнул в спину Мареев.
       - На! - Она протянула ему скомканую записку и выбежала из подъезда.
       Игорь развернул записку и прочитал: "Я тебя люблю! Нана". Кровь прилила к лицу.
       Он оглянулся. Спрятал записку в карман. И продолжал стоять в подъезде. Ноги не слушались. Мяукнул котенок. Игорь взял его и вышел во двор. Нана выглядывала из-за угла заднего двора.
       В заднем дворе никого не было. В начале его под навесом стояли помойные баки. За ними был выступ гаражей. Нана стояла там. Она смотрела на Игоря, взгляд ее притягивал.
       Он шел.
       Губы ее вытянулись, отчего стали заметнее ямочки на щеках, и прижались к его губам.
       Но Мареев уже грозно смотрел в спину.
       - Жених и невеста! На-кась! - Он вскинул руку с двумя синими билетами на футбол.
       Мареев насильно заразил футболом. С того дня Фелицын стал собирать футбольные календари, программки, билеты, чертил таблицы, погружался в стихию футбола.
       Мареев внушил любовь к ЦДКА.
       И Фелицын заучивал наизусть историю клуба, послевоенные взлеты команды "лейтенантов" во главе с Григорием Федотовым!
       ...Тут Фелицын сорвался с кресла, чем напугал Зинэтулу, и подпрыгнул. Кашкин, сидевший возле Зинэтулы, втянул от неожиданности голову в плечи. Нападающий ЦСКА Штромбергер сравнял счет.
       - Есть шансы, есть шансы! - потирал руки Фелицын.
       А в пятьдесят восьмом году команда называлась ЦСК МО.
       - За эскимо болеет! - дразнили мальчишки Фелицына.
       С первыми звуками программы "Время" свет вновь погас.
        
        
       V
        
       Зинэтула подкрутил фитиль лампы, чтобы она не коптила. Пахло керосином. Этот запах нравился Зинэтуле. Бывало, в детстве, брал скрипучую тачку об одном деревянном колесе, ставил на нее два жестяных ржавых бака и шел за семь верст в керосинную лавку, помещавшуюся в одноэтажном кирпичном домике с зеленой крышей у древнего каменного моста, целого лишь наполовину - другая половина рухнула, когда по мосту прогромыхал гусеничный трактор. Только трактор миновал мост, как хрустнуло что-то и глухо обвалилось. Зинэтула тогда стоял в очереди за керосином. Обернулся, а полмоста уж нет. Обнажилась щербатая кладка, ровно срезанная, как ножом...
       Сама лавка была как будто облита керосином - кирпичи потемнели и лоснились, а вокруг лавки - ни травинки, пропитанная керосином земля. Внутри лавки были огромные железные бочки, из которых по шлангу лился в бидоны, бутыли, баки белый жирный керосин. В лавке все казалось приближенным к технике, все железное, прочное, чего не было в деревне... Всю жизнь, считай, шоферит Зинэтула, а вот не приелся ему запах нефтепродуктов: ни бензина, ни керосина...
       - Отчего у вас в Москве людей много-много? - спросил Зинэтула.
       - Оттого что снег идет! - усмехнулся Кашкин и спросил: - Зинэтула, вы разве не москвич? Работаете же в Москве...
       Зинэтула сидел у стола и смотрел на лампу. Его скуластое лицо с узкими глазами было спокойно.
       - Если каждый считает себя москвичом, а вчера прописку в милиции делай, то такой не москвич, - сказал он. - Москвич, когда бабка и дед родились в Москве!
       - Что ж вас занесло в Москву, каким ветром? - спросил Кашкин, наливая себе чаю.
       Фелицын лег на кровать, заложил руки за голову.
       - Мать моя умирай в деревне. Жена бросай все, пока я в армии служу, в Москву к тетке поезжай. Тетка дворником ее устраивай. Прописку оформляй...
       Зинэтула демобилизовался осенью 1951 года. От станции до своего села шел пешком. Осень пожимала руку зиме. Земля промерзла, грязь превратилась в кочки. Дорога спускалась в овраг. Раньше пугали, что в этом овраге грабили купцов. Темнело. И вдруг Зинэтула увидел, что за кустами кто-то шевелится.
       - Стой! - услышал он пронзительный оклик.
       Из кустов вышла женщина. Она дрожала от холода, куталась в большой дырявый платок. Больше на женщине ничего не было. Она поджимала, как цапля, босые ноги. Глаза под темными бровями молили о сочувствии. Зинэтула был в бушлате, скатка через плечо. В вещевом мешке лежала форма х/б, отрез габардина на костюм, две пары портянок, кусок серого мыла, одеколон "Шипр" и две селедки, завернутые в газету. И селедки, и "Шипр" были куплены на станции на последние гроши.
       Женщина приехала на полуторке с городским шофером покупать картошку. На обратном пути в этом овраге шофер остановил машину и стал насильничать. Раздел догола, думал, что на холод не побежит. Она вырвалась из кабины и так закричала, что шофер испугался, нажал на стартер и был таков. Она увидела, что на взгорке валялся ее платок, который тот зверь бросил в окно.
       Женщина, оказавшаяся при ближайшем рассмотрении молоденькой, когда рассказывала, то дрожала, и было слышно, как стучали ее зубы. Когда она отбросила платок и подняла руки, чтобы надеть гимнастерку, Зинэтула увидел крепкую грудь, отвернулся, поджав губы.
       Мать Зинэтулы умерла в прошлом году. Он приезжал на похороны. Сам пеленал покойную белой тканью. Жене наказывал ждать, работать, ничего не выдумывать.
       Теперь Зинэтула думал о женщине и не знал, куда ее определить на ночлег. Ожидать в такую пору попутной машины или лошади было глупо.
       Подул резкий, холодный ветер, как только они вышли из оврага. На ноги женщина намотала портянки. Шла бесшумно и продолжала всхлипывать. Изредка смотрела на Зинэтулу и тогда улыбалась.
       Ни дома, ни сарая не оказалось. Разобрали на дрова. Юсуп, сосед, к которому он постучался, сказал, что жена продала дом и уехала в Москву. Юсуп поглаживал короткие рыжие усики, удивленно смотрел за спину Зинэтулы на женщину в солдатской форме.
       Зинэтула попросился на ночлег вместе с ней. Юсуп не пустил, сказал, что совестно своей жены, да и места нет, дети и те на полу спят, тесно. Посоветовал идти на край села к Ирбулатову, старику.
       Ирбулатова Зинэтула не любил за скупость. Но делать было нечего. Все кругом семейные, кроме Ирбулатова. Ирбулатов ездил по русским селам на ржавом велосипеде фирмы "Дукс" и скупал по дешевке самовары, которые продавал в пять раз дороже в городе коллекционеру, опередившему своей расторопностью почитателей икон, лаптей и самоваров лет на десять. Зимой Ирбулатов никуда не выезжал, топил железную печь углем, который привозил под осень с разъезда на лошади.
       Ирбулатов просил пять рублей за ночлег, тряс беленькой бородкой и щурился. Лет ему было немного, но он выглядел стариком. Зинэтула одарил его селедками и "Шипром". Ирбулатов бросил тюфяк за печкой и задул огонь. Зинэтула постелил поверх тюфяка раскатанную шинель, лег, не снимая сапог, на спину. Лежал и слушал. Ирбулатов где-то в темноте ворочался. Женщина неслышно легла рядом. Они долго лежали молча, не могли заснуть. Пахло кислятиной и раздавленными клопами. Одного клопа Зинэтула поймал и раздавил прямо на лбу.
       Женщина повернулась к нему лицом и, всхлипнув, положила руку на грудь Зинэтулы.
       Утром, прежде чем уйти, он выменял у Ирбулатова за брючный ремень старые ботинки. Женщина обулась, и они пошли. На земле лежал иней.
       К вечеру добрались до ее села. Зинэтула помыл сапоги в луже, разбив солнце, отражавшееся на льду, каблуком. Старик сидел на высокой кровати, свесив жилистые ноги. Старуха охала на лавке. В свете коптилки было видно, как копошились на полу, засыпая, дети. Взрослые храпели за перегородкой. Было душно, едко пахло потом.
       Зинэтула щелкнул каблуками сапог и сказал, что он хочет жениться. Старуха заплакала. Проснулась мать. Толкнула мужа. Тот разлепил глаза и зевнул. Встал, почесал голый волосатый пупок и сказал, что давно пора старшей замуж...
       Два месяца Зинэтула зарабатывал деньги на станции. Разгружал уголь. В день отъезда, утром, он сидел на берегу Волги с новой женой и грустно смотрел на грязную, серую воду.
       Река ему казалась такой же непонятной, как жизнь. Куда и зачем бегут воды жизни? Не для того же он родился, чтобы страдать! Воде проще, думал Зинэтула, вода не страдает. Течет себе куда-то и Зинэтулу может унести, если броситься в эту воду.
       Вдруг он ощутил в себе это страстное желание - броситься, прямо все тело подмывало, будто кто-то засел в него и подталкивал: "Давай-давай!" Хорошо, что рядом сидела женщина. Он взглянул на нее, и причуда броситься пропала.
       Зинэтула встал, поднял камень и швырнул с силой в воду. Вода равнодушно поглотила камень, как будто и не было его. Зинэтула подошел к остову догнивающей лодки. Ударил каблуком в борт. Отвалился кусок доски. Зинэтула, оглянувшись на женщину, улыбнулся и бросил доску в воду.
       Доска на мгновение утонула, но тут же вынырнула, развернулась и поплыла.
       Зинэтула посмотрел вслед доске и подумал, что он так же где-нибудь бы всплыл на поверхность. Он отмахнулся от этой черной думы. Если уж равняться с рекой, то нужно проплыть свое расстояние, указанное судьбой. И неизвестно, всегда ли будет плохо. Течет река в хмурый день, вода в ней серая, у берегов пенистая. Но выглянет солнце, скользнет по голубой глади, и подумаешь тогда: до чего же хороша река, до чего же хороша жизнь! И страдал не напрасно, потому что - догадался Зинэтула - страдать значит жить!
       В Москве на Казанском вокзале сунулся в справочное бюро. Нашел и тетку, и жену на Палихе. Когда шел, думал, что выцарапает глаза бывшей за самоуправство. Но увидел рябое, жалкое лицо и смягчился. Сказал, что он женился на другой и привел ее показать. Бывшая облегченно вздохнула и кликнула из-за шкафа Рината, своего сожителя, который в Москве второй год работал маляром в военной академии.
       Никаких разводов не требовалось. Паспортов в сельской жизни ни у Зинэтулы, ни у бывшей не было, а стало быть, некуда было ставить лиловые штампы. Ринат, беззаботный человек с плоским лицом и красными глазами - видно, болел конъюнктивитом, - посоветовал подаваться в маляры, бывшая - в дворники.
       Зинэтула поблагодарил за совет, но поступил иначе. Поехал с новой женой в Домодедово, где жил Бузукин, армейский приятель, работавший шофером. Полный, с бабьим лицом, с лысой головой, с широкой мягкой и потной ладонью, Бузукин приютил в своей избе Зинэтулу с женой, а потом помогал перебираться в барак, где молодоженам выделили семиметровую комнату. Зинэтулу приняли автослесарем.
       Однажды он держал в руках свой зеленый паспорт и дивился этой книжице. Через некоторое время так же дивилась жена, ставшая истопницей в котельной. К Новому году Зинэтула сдал на водительские права 3-го класса и сел на грузовик.
       Время от времени заходил пьяный Георгий Семенович Бузукин, жаловался на жизнь, рассказывал анекдоты про баб, говорил, икая, что нашел у себя в машине под сиденьем дохлую крысу с водочной пробкой в зубах, и бил себя кулаком в грудь. Жена вздыхала и ждала, когда Бузукин кончит трепаться и уйдет с горизонта, потому что ей хотелось лечь с мужем спать. Она любила Зинэтулу. Бывшая жена так не любила его.
       Когда Бузукин в тот вечер ушел, забыв шапку, она сказала Зинэтуле, что у них будет ребенок. Он положил руку ей на грудь и слушал молча, как ровно бьется ее сердце.
       Утром она сливала ему воду из ведра на руки. Он умывался и смотрел в желтое зеркальце с отбитым углом на свое усталое лицо. Ему не верилось, что вскоре он будет отцом.
       В комнатке было чисто. Пахло геранью. Жена любила стирать и гладить. На столе стоял тяжелый чугунный утюг с дырочками, из которых шел дымок. Утюг работал на углях.
       Когда Зинэтула ушел, прихватив шапку Бузукина, на автобазу, жена уснула. На работу ей нужно было идти в ночь. Утюг раскалился. Загорелась скатерть, загорелись доски самодельного стола...
       От жены даже косточек не осталось. Зинэтула долго сидел на пне перед пепелищем и без слез вздрагивал. Если жизнь - страдание, то нужно было терпеть. Смутные чувства одолевали его, и он вспоминал плывущую по реке доску.
       Как-то ездил с грузом в Москву на "Красную розу". Пока разгружался, узнал от грузчиков, что в Хамовниках, в гараж, требуется шофер. Главный инженер, человек с лошадиной челюстью, в кожаном пальто до пят, по фамилии Карп, оценил взглядом Зинэтулу, как бы испытывая на прочность, и взял.
       Зинэтула заехал на Палиху к бывшей жене. За советом. Та в испуге прикрыла рот ладошкой и долго плакала. На третий день нашла ему невесту, семнадцатилетнюю татарочку из дворничих. Он усадил ее в кабину и повез в Домодедово, устроил истопницей на место сгоревшей и получил такую же тесную комнату в другом бараке.
       Когда Зинэтула целовал молодку, глаза его были печальны и он не верил в то, что она настоящая. Ей же казалось, что он не любит ее, и тосковала. Она еще была неопытна и не научилась понимать мужчин.
       Но время шло, она привыкала.
       Часто она вспоминала свой поселок Коктебель у моря, дом из грубых белых камней с красной черепичной крышей, пахучую полынь на холмах и вздыхала. Еще она вспоминала товарный вагон, в который однажды погрузили ее с матерью и бабкой и повезли через степи, горы и тайгу на Дальний Восток...
       На работу Зинэтула ездил на поезде. В тот день поздним вечером он возвращался в гараж из Зарайска, куда возил кирпич, "ЗИС-150" с прицепом громыхал уже по булыжной мостовой у въезда в гараж. Зинэтулу остановил Карп. Вспрыгнул на подножку (Карп уже собирался домой) и сказал, чтобы Зинэтула переночевал в гараже, потому что утром рано нужно было выезжать по особому наряду.
       Зинэтула не возражал. Отцепил прицеп у забора, поставил машину, слив воду (ночью еще было холодно), и пошел спать в каптерку механика.
       Утром поехал по безлюдной Пироговке в центр. С Охотного ряда свернул в горку под арку Третьяковских ворот Китай-города, выехал на Никольскую. Поставил машину поперек улицы, как указал военный, и подал задом к стене зеленого дома, похожего на бескупольную церковь. Другой грузовик встал перед ним. Перегородили улицу.
       Зинэтула взглянул через окно кабины назад, на церковное здание, освещенное желтым светом уличных ламп, на солнечные часы над козырьком подъезда...
       Зинэтула уснул в кабине. Ему снилась горящая жена, он вскрикивал во сне и хотел броситься в огонь...
        
        
       VI
        
       Резко постучали в окно. Фелицын от неожиданности замер. За окном маячила лисья шапка с торчащими наушниками. Человек вяло жестикулировал, показывая, чтобы кто-нибудь пошел к входной двери открыть.
       Дежурная спала за столом, подложив под голову маленькую подушку-думку. Фелицын вытащил швабру из ручки двери. Человек постучал ногами о порожек, неспешно вошел.
       - Спасибо, - сказал он.
       Дежурная приподняла голову и легла на другую щеку.
       - Вы тоже здесь остановились? - спросил Фелицын, узнавая в высокой, неповоротливой фигуре того человека, который звонил по телефону на почте.
       - Да. Завтра последнее выступление - и еду дальше. Аккомпаниатор, интересно, не приходил еще? - спросил он низким голосом, ни к кому не обращаясь, перегнулся через барьер и взял из ячейки ключ с железным брелком от своей комнаты.
       Пришелец заинтересовал Фелицына.
       - Вы артист?
       - Певец, - сказал тот, медленно направляясь к своей комнате. От него пахло снегом.
       Фелицын проводил певца удивленным взглядом и, закрыв дверь на швабру, вернулся к себе. Кашкин сидел у стола, покручивал колесико керосиновой лампы, делая ее свечение то совсем тусклым, то ярким, как свет электрической лампочки.
       - Артиста впустил, - сказал Фелицын и, подумав, налил себе остывшего чаю. - Разогреть бы, - кивнул он на чайник.
       - Надо титан пощупать, - сказал Кашкин и спросил: - Это тот, в мохнатой шапке, артист? - И сам себе ответил: - Похож на артиста своей птичьей шапкой.
       Фелицыну понравилось сравнение шапки с птицей. Он представил, как шапка, взмахнув широкими наушниками, взмывает вверх с головы артиста. Фелицын вышел в коридор, потрогал ладонью титан. Тот был еще горячий.
       В уличную дверь постучали. На сей раз дежурная быстро отреагировала, тряхнула головой, пробуждаясь, и встала. На щеке отпечаталась красная складка от подушки. Дежурной снилось, как она молодая пошла в лес за грибами и заблудилась, долго блуждала, пока не набрела на землянку, в которой лежал мертвый солдат с зеленым лицом, она вгляделась и, вскрикнув, узнала мужа, тот шевельнул желтыми губами, изо рта полезли земляные черви вместе с шепотом: "Это я. Пока полежу, потом встану, как Лазарь из гроба..." Муж погиб на войне. Но раз сказал, что восстанет, то, может быть, живой, живет где-нибудь с другой, в страхе подумала дежурная и, покачивая широкими бедрами, пошла к двери, вытащила швабру из дверной ручки и впустила маленького человека с плоским и смуглым восточным лицом.
       Фелицын догадался, что это аккомпаниатор. В руках того была сетка с апельсинами.
       - Благодарю покорно! - поклонился он и чинно прошел к своей комнате. На нем была, как и на певце, лисья шапка. Одет он был в короткую серую дубленку, джинсы, заправленные в сапоги на молнии.
       То, что в доме стоял полумрак и горела керосиновая лампа, ни певца, ни аккомпаниатора не удивило. Фелицын понял, что живут они здесь не первый день и ко всему привыкли.
       Насыпав на дно ополоснутого чайника заварки и залив ее кипятком из титана, Фелицын увидел певца, выходящего из комнаты. Там был свет. Стало быть, и у них горит лампа. Певец был с чайником. Фелицын уступил ему место у титана, взглянул на слабо отражавшую свет лампы большую глянцевую карту железных дорог страны, висевшую на стене сбоку от титана, взял чайник и собрался уходить. Певец спросил:
       - Надолго пожаловали?
       - Случай на одну ночь завел. Приехали на ТЭЦ с большим опозданием, никого из начальства не застали, - сказал Фелицын, останавливаясь.
       Длинные волосы артиста лежали на плечах, касаясь ворота толстого свитера.
       - Любопытный город, - сказал он. - Никто не поет!
       - Странно.
       - Очень странно. Причем когда-то эти места славились песнями.
       - Слушать приходят?
       - Полный зал. Даже рты раскрывают.
       - Любопытно.
       - Но в какой-то летаргической апатии слушают.
       - Летаргической?
       - Увы! - Развел руками певец.
       - Не до песен, значит.
       - Может быть, может быть... Но ведь это ненормально. Люди как будто сторонятся друг друга, не собираются, как прежде, не беседуют, не поют, не читают стихов...
       - Это есть, - сказал Фелицын. - Раньше у нас пели. Жили в самом центре. Жильцы во двор выходили, садились за длинный дощатый стол. Знаете, ножки такие крест-накрест. Сначала играли в дурака, потом женщины судачили о чем-нибудь, потом кто-то из них затягивал чуть слышно песню. Небольшой двор. Вечер. Поют.
       Певец наполнил чайник, накрыл его крышкой.
       - Догадываюсь, что пели не коренные москвичи...
       - Действительно, - согласился Фелицын и вспомнил, что ни папа, ни Аристарх Иванович, ни жена его, ни мама Наны, ни родители Сережи Зайцева на посиделки не выходили.
       Во двор выходили Лавровы, мама Фелицына, Мареевы... Выходили, одним словом, недавние москвичи, уроженцы рязанских, вологодских, владимирских, курских деревень, волею судеб сведенные в Москве, в "Славянском базаре".
       Монтер Андрианов, с рыжим кудрявым мочалом волос, повесил лампочку под железным абажуром у входа в подвал, где ставился стол для посиделок.
       Сын монтера, Юра, ровесник Игоря Фелицына, помогал отцу разматывать провод, от которого пахло канцелярским клеем, и горделиво смотрел на Игоря, который тоже хотел помогать.
       - Ты в стоёнку отойди, - говорил с отцовской интонацией картавый Юра. - Тут ток!
       Пели протяжно, разноголосо, без аккомпанемента, и казалось, если зажмурить глаза, что пели где-то за рекой на лугу, вороша деревянными граблями расстеленное ковром душистое сено.
       - У меня такое впечатление, - сказал певец, - что москвичи, да и все городские, смотрят на песню как на что-то далекое, им не принадлежащее... Песня понимается ими как звучащая с диска, из кассетника, с экрана телевизора... Только в деревнях еще поют, но и та песня умирает...
       Фелицын, что-то вспомнив, сказал:
       - Мы, наверное, с вами не совсем правы... И коренные москвичи поют, но иначе... Помню, к деду приходил давнишний приятель с гитарой. Перебирал струны, пел мягким голосом: "В младые годы много света, и вороная ночь светла..." Дедушка тихо и грустно подпевал. А когда-то в том доме звучал рояль. Откинут крышку, как черное крыло, бабушка сядет и заиграет. Сольное пение, конечно, было, но как пели!
       - О, это так! - согласился певец. - Но я не о камерном пении. Я о той песне, которая поется после тяжелой работы, народной песне...
       - А интеллигенция не народ? - спросил Фелицын.
       - Народ, конечно, но...
       - Спели бы нам что-нибудь! - вырвалось у Фелицына.
       - У нас завтра концерт, приходите.
       - Завтра уезжаем.
       Певец задумался. Он думал о том, что изо дня в день приходится готовиться к выступлениям, переезжать с места на место, хлопотать о престижных гастролях, сводить из-за малой зарплаты концы с концами... Жизнь казалась ему каким-то замкнутым кругом, и ему было приятно поговорить с посторонним в этом Доме туриста, чтобы отвлечься от круговерти. Он мог бы отказать, сославшись на усталость и на то, что репертуар набил оскомину, что, в конце концов, не может петь по желанию каждого встречного-поперечного. Но этот мрачноватый человек в очках с аляповатой оправой, как будто ее специально делали, чтобы исказить лицо, случайно оказавшийся рядом, показался ему симпатичным, понимающим искусство, поэтому певец, глядя на ежик волос Фелицына, сказал:
       - Ну, тогда что-нибудь придумаем, как перекусим.
       Фелицын вошел в комнату, поставил чайник на стол.
       - Сейчас будет концерт! - сообщил он.
       Кашкин хотел что-то спросить, но кашель опередил это желание. Зинэтула взял чайник и налил себе чаю.
       - Это тот в шапке концерт? - спросил он. Через некоторое время в дверь постучали. Вошел певец. За ним следом - маленький черноволосый аккомпаниатор с аккордеоном. Важностью своей он напоминал Фелицыну дрессированную болонку. В дверь заглянула дежурная. Смущенно посмотрела на певца, заморгала глазами и застыла на пороге. Кашкин покрутил колесико лампы, чтобы стало светлее. Аккомпаниатор был в синем пиджаке с блестящими пуговицами и большим золотым вензелем на нагрудном кармане.
       - Свет плохой для концерта, - сказал Зинэтула, придвигая гостям стулья.
       - Вчера то же самое было, - сказал высоким тенорком аккомпаниатор, сел на стул, поднял аккордеон на колени с таким видом, как будто тянул кого-то за волосы, и накинул широкие ремни на плечи. Маленькие, тонкие пальцы, совсем детские, как у Микуло, подумал Фелицын, пробежали по клавишам. Певец низким голосом запел:
        
       Много песен слыхал я в родной стороне,
       В них про радость, про горе мне пели;
       Но из песен одна в память врезалась мне -
       Это песня рабочей артели...
        
       Кашкин стоял у стены, заложив руки за спину. Как только певец вступил, Кашкин стесненно опустил глаза и смотрел неподвижно, как будто хотел этим остановившимся взглядом пробуравить пол.
       Фелицын поглядывал на аккордеониста, на его разбитную, даже развязную манеру игры, обнаруживая в этом какую-то плохо скрытую подделку под сельского удальца. Фелицын отводил взгляд в сторону и тогда уже не чувствовал этой подделки, потому что инструмент звучал сносно.
       Зинэтула непосредственно, с нескрываемым удивлением и умилением смотрел на певца, как будто Зинэтула только что очнулся от обморока (такое восхищение было в его глазах), смотрит и ничего не понимает.
       Фелицын вновь посмотрел на аккордеониста. Чем-то он напоминал эстрадного артиста Ван-Зэн-Вея, который часто захаживал к Аристарху Ивановичу. У Аристарха Ивановича была небольшая мастерская под лестницей, где он клеил реквизит. Игорь считался в этой мастерской за своего, входил без стука, уходил не прощаясь, потому что потом вновь приходил. В руках у Игоря были то молоток, то отвертка, то нож... Глядя на Аристарха Ивановича, он принимался что-нибудь мастерить. Так он сколотил себе ящик для игрушек в четыре года. Так он еще раньше просил у Аристарха Ивановича "каляшек и бушанку" (карандаш и бумагу), устраивался на полу, рисовал, а затем пытался склеить из разрисованной бумаги какую-нибудь объемную фигуру.
       Ван-Зэн-Вей выходил на сцену в широких шелковых брюках, в мягких кожаных туфлях с острыми, загнутыми кверху носами, обнаженный по пояс, разбегался и прыгал в кольцо, унизанное острыми ножами. Это кольцо делал Аристарх Иванович. Кольцо было такое тесное, а воткнутые в него остриями внутрь ножи такие острые, что сердце замирало, когда непонятно как Ван-Зэн-Вей пролетал рыбкой сквозь него.
       Только песня кончилась, как аккордеонист с какой-то кокетливой гримасой вновь заиграл, а певец грянул:
        
       Перевоз Дуня держала,
       Держала, держала,
       Перевозчика наняла,
       Наняла, наняла.
       В роще калина,
       Темно, не видно,
       Соловушки не поют...
        
       Певец пел правильно, но что-то холодное было в этом пении, что-то академическое, с позой. Сколько таких певцов разъезжает по стране, бранит судьбу и не понимающих в искусстве обывателей. Хотелось, чтобы певец где-нибудь сфальшивил или, наконец, забыв текст, промурлыкал. Нет. Он обладал четкой дикцией, каждый звук был понятен, каждая нота - верно схвачена, но не хватало чего-то, не хватало.
       Чего?
       Поди скажи! Можно в технику пения заложить ошибки, запланировать фрагментарную фальшивость, но все равно она будет заметна, будут видны швы, будет ощутим подход к исполнению, то есть обнаружится, как ее ни скрывай, кухня. То-то и плохо, что ныне кухня видна и даже кичатся ею.
       Фелицын думал об этом, и ему стало неудобно за артистов, за себя, что он вот сидит и слушает, но не может вслух сказать правду артистам. Он не знаток певческого искусства: скажет, а его засмеют, профессионально докажут несостоятельность критики.
       Между тем бас повел другую песню:
        
       Меж высоких хлебов затерялося
       Небогатое наше село.
       Горе горькое по свету шлялося
       И на нас невзначай набрело...
        
       В этом металлически бесстрастном пении слышался какой-то укор и Фелицыну, и Кашкину, и Зинэтуле, и дежурной, которая стояла на пороге, что, мол, смотрите, как надо петь! Вы тут забыли свои песни, так мы вам их напомним. И особенно была неприятна манера держаться маленького, с тяжелыми темными веками, закрывающими и без того узкие глаза, аккордеониста, думающего наверняка о себе как о звезде эстрады, виртуозе, которому позволено с высоты своего ничтожного роста надменно смотреть на презираемую им публику.
       На счастье, после этой песни Кашкин закашлялся так громко, что возникла пауза, а Фелицын некстати потянулся и бестактно зевнул.
       Концерт был закончен.
        
        
       VII
        
       Горел электрический свет под красным абажуром. Давно наступило утро. Но об этом можно было догадаться, лишь взглянув высоко вверх, на узкую полоску окна подвала. Игорь маялся. Он ждал дедушку. Несколько раз, подсвечивая себе самодельным фонариком, заглядывал под стол, где стоял фанерный ящик с надписью: "Ящи ди грушнае", что означало: "ящик для игрушек". Надпись была сделана три года назад, когда Игорю было четыре года.
       Походив по комнате, Игорь забрался на табурет у стены и включил радио. Черная круглая бумажная тарелка с металлическим диаметром и какими-то винтиками в центре едва заметно вздрогнула, и из нее опять заиграла музыка. Эта музыка звучала несколько дней, и казалось, никогда она не прекратится, будет звучать всегда.
       Игорь слез с табурета и вновь принялся расхаживать по комнате. Потрогал блестящие шишечки на кровати, несколько раз останавливался у папиного письменного стола, листал толстые книжки, от которых пахло шоколадными конфетами, постоял у этажерки с Вериными учебниками, взглянул на голубую стеклянную рыбу-вазу. Вера ушла в школу. А Игорю идти только через год. Семь лет ему исполнится в декабре, поэтому, сказали, что его в этом году не возьмут.
       В дверь постучали. Игорь думал, что дедушка пришел, и радостно побежал открывать. Но на пороге стоял Сережа Лавров, сын дворничихи Дарьи. Он был бледный, худой мальчик с вялыми движениями. Ему, по-видимому, тоже было скучно от музыки одному.
       Посмотрели у Сережи диафильмы. Аппарат грелся быстро, над ним в ярком облачке света плавали пылинки, как снег в воздухе. Комната Сережи была еще меньше Игоревой и походила на денник для коня, который Игорь видел в деревне, куда и в это лето собирался с мамой.
       Мама "ушла в больницу", как сказал папа, "за братиком". Уже известно, что она там с братиком Константином. Игорь вернулся к себе в комнату и стал представлять Константина. Игорь решил, что сначала он покажет ему игрушки, а потом поведет на задний двор, к нище под китайской стеной, где был клочок земли. Там Игорь сделал секрет, закрыл стеклом и присыпал песком.
       Из черной тарелки радио продолжала звучать грустная музыка...
       Как он тогда не догадался, что дедушка не мог прийти потому, что улицы везде были перегорожены машинами. Но это сейчас Фелицын так рассуждал. В то время было не до рассуждений.
       Дедушка жил за Охотным рядом в переулке, в двухэтажном желтом особняке с белыми колоннами. Игорь часто бывал у него. У дедушки была прямая спина, длинная шея с высоко посаженной головой. Утром он тщательно приводил себя в порядок, даже ногти пилочкой подпиливал, как будто собирался куда-нибудь в гости. Весь какой-то чистый, светящийся, он сидел на стуле с красной бархатной спинкой за большим квадратным столом и пил из золоченой чашечки кофе. Потом надевал зеленовато-коричневый френч с большими карманами, светло-серое габардиновое пальто, широкополую фетровую шляпу, брал трость с медным набалдашником и шел прогуливаться по тихому переулку. Иногда он кормил голубей.
       Игорь часто заставал его гуляющим. Дедушка радовался, что внук не забывает его, и начинал говорить, видя в Игоре взрослого, достойного собеседника:
       - Вчера ездил в Донской монастырь для прогулки. Некоторые памятники, которые я видел, когда мне было 10-13 лет, еще стоят. Мне нравится аллея, которая ведет к малому собору. Большой собор до сих пор не открыт, только в галерее да под собором открыты помещения с различными видами по архитектуре. Так как вход бесплатный, то я посетил этот музей. С интересом остановился только на макете Сухаревой башни и колокольни Троицкой лавры.
       Подходил к бывшему Донскому духовному училищу. Мысленно рисовал себя мальчиком, идущим около училища или выходящим из него. Двери, окна, решетки все те же. Липа тоже растет, но она так стара, что конец ей близок. Пройдя на троллейбус, оглянулся в ту сторону, где когда-то стоял домик-общежитие на 20 мальчиков, среди коих был и я.
       Бывало, идем попарно, впереди собачка Шарик, сзади дядька Филипп. Подходим к колокольне. А в ней было помещение смотрителя. Иногда он выглядывал из окна. Мы подтягивались, чтобы не получить замечания. Входим, раздеваемся. Звонок. Спешим в класс. Начинаются уроки. И у многих тревожная мысль: как бы не схватить по греческому двойку.
       Преподаватель по греческому был ужасно строгий, и даже больше - беспощадный. Наставит двоек штук десять - журнал под мышку и уходит как ни в чем не бывало. Его все боялись и не любили. А он требовал одного - знания и не церемонился в двойках и единицах.
       Дедушка останавливался, передыхал и спрашивал:
       - Как твои успехи в школе?
       - Да тип один замучил! - восклицал Игорь и рассказывал о Марееве.
       Дедушка оборачивался к своему дому, вскидывал трость, указывая ею на окна, и говорил:
       - Смотри, какой красивый дом. Его построил бабушкин дед. Твой отец, а мой сын Дмитрий, родился здесь. Не помню, чтобы у нас кто-то скандалил. Бабушка твоя, Калерия Николаевна, устраивала театральные вечера. Лучшие актеры здесь бывали... А вот как твой Мареев и здесь индивид есть. Напротив моей двери живет.
       Когда он напивается пьяным, то стучит кулаком в мою дверь и кричит, что добьет меня, потому что я говорю не как он. Грозится. Но в последнее время все меньше и меньше занимается этим. Потому что я его стал опережать. Как вижу, что он трезв, подхожу к нему. Он глаза опускает и стоит смирно. Я ему выговариваю, что культуру, конечно, можно уничтожить силой, можно порушить храмы, запретить книги, не учиться. Но жить одной волей человек не может. Ему скоро наскучивает животное обличье. Хамство ни к чему хорошему не приводит.
       Говорю ему, а он краснеть начинает. Поэтому и тебе советую опережать Мареева. Он изучил тебя, знает, что ты боишься его и никогда первый не придешь. А ты приди и заговаривай его. Только он поднимет руку, а ты ему расскажи что-нибудь интересное. Культура любое невежество и хамство победит, если культурой правильно пользоваться, то есть с опережением.
       Когда приходили в комнатку дедушки, Игорь принимался разглядывать фотографии в резных рамках на стене у стола. Он каждый раз их разглядывал. Вот в автомобиле "Руссобалт" сидит молодая бабушка со своим папой. Вот бабушкин дедушка во фраке и в цилиндре стоит за спинкой венского стула, на котором сидит прабабушка в длинном платье, закрывающем туфли...
       Дедушка рассказывал об отце Калерии Николаевны. Он состоял членом Русского химического общества, где в марте 1869 года первое сообщение о новой системе элементов за больного Д. И. Менделеева сделал Н. А. Меншуткин, с которым прадедушка вместе учился. Прадедушка был инженером на стекольной фабрике.
       Дедушка говорил:
       - Стекольное дело очень интересное - ... что кремний считается царем мертвой природы, так как без кремния почти нет горных пород, что кристалл горного хрусталя был найден на Урале весом в полтонны, что стекловарение с использованием кремнезема известно было за три века до рождества Христова, что в России первый стекольный завод начал производить стекло в 1635 году, что "Полтавская баталия", сделанная Ломоносовым из цветного стекла (мозаика), - русского производства, что цветное стекло в то время начали изготовлять по рецептам Ломоносова, что благодаря соединениям кремния человеку удается познавать микромир (микроскопы) и макромир (телескопы), а также изготовить фото- и киноаппараты, благодаря которым и можно видеть на фотографиях прадедушку и прабабушку.
       - А почему ж мой папа не стал стекольным инженером? - спросил задумчиво Игорь. Рассказ о чудесном кремнии, а попросту - речном желтом песке, в который так любил играть Игорь, заинтересовал его.
       Дедушка потрогал мочку уха, на которой вились белые волосики, сказал:
       - Ну, тут все лежит рядом. Ведь химия близка и к электричеству. - И принялся говорить о том, что протоны и электроны осуществляют движение, развитие и изменение, что электрон - источник тепла, света, электроэнергии, цветов радуги, что благодаря электрону идут химические реакции...
       У Игоря уже был самодельный карманный фонарик, который он смастерил вместе с папой. Была лишь батарейка и лампочка, остальное делали сами. Прежде всего изготовили линзу из автомобильной лампочки. Папа шилом разрушил и счистил черный заполнитель с цоколя. Концом шила выколол держатель, и получилась колба. Подвесили колбу на нитке к этажерке и налили в бывшую лампочку нитроклея, который папа сделал сам, растворив в ацетоне до полного насыщения фотопленку без эмульсии. Когда нитроклей затвердел, в колбе образовалась плоско-выпуклая линза. Чтобы линза хорошо отражала, Игорь обложил наружную поверхность колбы серебристой фольгой от шоколадки... Ну а футляр фонарика и выключатель было сделать проще простого...
       Игорь продолжал рассматривать фотографии на стене. Он любил сидеть у дедушки за большим столом и рассматривать фотографии. Люди на них были живые, и странно было знать, что их уже нет. Может быть, все-таки они где-нибудь живут?
       Дедушка налил чаю и придвинул чашку к Игорю.
       - Мне семьдесят лет. Другими словами, жизнь прошла, и остались какие-то объедки. Старики должны быть начеку. То есть шутки, говоря образно, в таком возрасте неуместны. Старик должен быть доволен той степенью жизненной энергии и здоровья, которую удалось сохранить, он должен примириться со своей старостью и заботиться о сохранении и экономной трате своих сил. Старик должен по возможности развлекать себя, окружая молодежью и участвуя в беседе, не требующей умственных напряжений. Как раз я так и поступаю. Молодым людям я говорю: не мечтайте и не ждите чего-то от жизни. Живите днем, своим делом и будьте довольны. Не исключена возможность, что вся жизнь - шутка... Как бывает шуткой первый поцелуй, то есть что-то случайное, непредвиденное и летучее. А ведь мы в жизни это летучее принимаем за нечто реальное и остаемся в дураках!
       - А приятно все же, когда тебя целует девчонка, которая тебе нравится! - сказал Игорь.
       Эта беседа происходила через неделю после переезда на новую квартиру. Игорь доучивался в старой школе и жил у дедушки.
       Говорили - новая квартира. Но под квартирой подразумевалась довольно просторная комната в общей квартире на три семьи. Конечно, комната светлая, на втором этаже. На стенах обои, а не мрачная масляная краска, как в подвале. Конечно, мама рада и папа доволен, но... Игорь весь был в старом дворе, в "Славянском базаре", в своей комнате с высоченным потолком, с оранжевым шелковым абажуром, с черной тарелкой радио...
       Сейчас Фелицын думал, что ребенок живет, не анализируя свою жизнь, не копаясь в мелочах и в своих ощущениях, он живет свободно, без предрассудков, воспринимая окружающее так, как будто это окружающее единственно возможно для него и неповторимо. Родись ребенок в тюремной камере, он, наверное, и камеру воспримет радостно, будет играть кандалами, а когда родителей выпустят на свободу, он будет долго тосковать по дому родному. И, даже научившись анализировать и сопоставлять, будет вопреки здравому смыслу думать, что в детстве все было гораздо лучше.
        
       В младые годы много света,
       И вороная ночь светла...
        
       Да, он ходил по дощатому полу, крашенному коричневой краской, и не понимал, почему не приходит дедушка. Вместо дедушки прибежала сестра Вера, швырнула портфель на диван и восторженно заговорила, что улицу перегородили машины, грузовики "ЗИСы", что люди толпятся, что уроки в школе отменили, а она с Ольгой потолпилась и вернулась поесть и переодеться.
       Игорь накинул пальто, схватил шапку и побежал на улицу. Мальчишек во дворе не было видно. Ворота во двор - огромные, чугунные, решетчатые, крашенные черной блестящей краской - были закрыты на висячий замок, но щель между створками позволяла (так и Вера, наверно, пролезла или через парадное прошла?) выйти на улицу. Между людьми, толкаясь, а то и между ног шестилетний Фелицын добрался до машин. Люди кругом что-то говорили, гудели. Игорь хотел юркнуть под "ЗИС-150", стоявший вплотную задним бортом к стене архивного института, но щекастый милиционер погрозил черным пальцем в перчатке.
        
        
       VIII
        
       Фелицын смотрел на фасад дома. Высокая арка подворотни, над нею несколько небольших окошек. И на самой крыше - белая витая каменная ваза между двумя полуарками. Фелицын поймал себя на том, что любуется вазой. Он стоял на противоположной стороне у магазина химических реактивов и удивленно, новыми глазами разглядывал эту архитектурную деталь.
       От ворот направо и налево вытянулись два крыла дома. Их недавно подновили: бледно-зеленый цвет самих стен и белый - колонн, наличников, уступов арок, карнизов над окошками мезонинов...
       На другой день после футбола, где встретился похожий на Мареева тип, Фелицын заезжал в "Детский мир", чтобы купить к своему дню рождения подарки сыну и жене. В свой день рождения он любил дарить подарки, или "отдарки", как он их называл. Выйдя из магазина, Фелицын машинально собирался нырнуть в метро, но внезапно в нем вспыхнуло желание зайти во двор детства, он обернулся и увидел на противоположной стороне заснеженный памятник первопечатнику Ивану Федорову, разрисованный терем ворот Третьяковского проезда, угловую бордовую крепостную башню Китай-города.
       Шел мокрый снег. Прохожие месили серые сугробы. Раньше каждый участок вылизывался дворниками. Фелицын вспомнил маленькую, остроносую Дарью со скребком в руках и подумал, что за московскую прописку стоило чистить асфальт. По подземному переходу он перешел на другую сторону, взглянул на Ивана Федорова как на друга детства, потому что у памятника в сквере часто гулял с мамой. Перед Третьяковскими воротами остановился, хотел свернуть сразу на Никольскую, но передумал. Ему захотелось посмотреть зубчатую стену со стороны "Метрополя", снизу.
       Между "Метрополем" и красной башней были сваренные из железных прутьев черные ворота. К счастью, они оказались открытыми. Только что заехал трейлер, накатав колеи в снегу. По колее Фелицын прошел в узкий проезд. Высоко вверху за стеной виднелся его дом. Сейчас Фелицыну стало страшно, оттого что он представил себя маленьким на стене. Как он не боялся ходить по ней, даже бегать?
       Он смотрел на зубчатую стену Китай-города, Великого посада, и к нему мало-помалу приходили мысли о том, что теперь он отделен от места своего рождения этой стеной, что какие-то другие люди, ничего общего не имеющие ни с Китай-городом, ни со "Славянским базаром", люди, которым нет дела до чувственного сживания с камнем, хозяйничают там...
       Вдали стена сворачивала вправо. Виднелся тыл архивного института. Там Игорь шел по стене в дом 13, где ждала его сестра Вера, чтобы ехать на новую квартиру.
       Фелицын вздохнул и пошел мимо подземных туалетов к Третьяковскому проезду. Поднявшись по ступеням, он миновал пешеходную арочку. Проезд круто поднимался к Никольской. Запахло родным двором. В него можно было заглянуть, не выходя на Никольскую. Фелицын свернул направо, в прямоугольную подворотню. В рыхлом снегу была натоптана тропинка. Скребок дворника и здесь давно не звенел. Узкий дворик. Чужой дворик. Но и он ведет к дому  17. Слева полукруглый тыл ресторана. В тупике - железные ворота. Через них виден двор детства. Внутренность крепостной башни, стена, отсюда кажущаяся низкой. Фелицын вдруг захотел перелезть через ворота, он огляделся, поставил портфель в снег, увидел пустую деревянную бочку, подкатил ее к воротам и поставил на попа.
       Только он хотел полезть, появился человек в телогрейке с окурком в зубах.
       - На кой черт бочку взял! Иди отседова!
       - Извините. - Фелицын смущенно взял портфель и вышел со двора в Третьяковский проезд.
       Свернул на Никольскую. Фасады, вход в ресторан "Славянский базар". Мокрый желтый снег на краю узкого тротуара, у бортовых камней, между машинами, избравшими себе здесь место стоянки. Ни одной машины в детстве здесь подолгу не стояло. И паломничества людей не было. И ресторана не было. Была закрытая столовая для "высокого начальства", как говорили обитатели "Славянского базара". А у Сережи Зайцева форточка из закутка комнаты смотрела с птичьего полета в эту столовую. Сережа жил на третьем этаже.
       Пол в его комнате был паркетный. Старые широкие паркетины, натертые пахучей желтой мастикой. На этом полу Игорь играл с Сережей в пластилиновые автомобили. Чтобы колеса хорошо скользили по паркету, к ним прилеплялись обломанные спички. Но не ради автомобилей бегал к нему Игорь. А ради форточки. Форточки без окна. Одна небольшая форточка в стене.
       Придвигался табурет, точно такой же, как и у Игоря (этими табуретами снабжал жителей "Славянского базара" столяр и плотник Лавров, муж Дарьи, он сам их мастерил в подвале маленького двора), сначала на него залезал хозяин и принимал свою порцию бумажных голубей, которые до этого были заготовлены. Сережа открывал форточку и швырял всю порцию. Бумажные птицы разлетались по огромному залу, парили под потолком. Сережа сразу же закрывал форточку.
       - Подождем! - восклицал он восторженно. - А то я котенка туда бросил вчера...
       - Котенка жалко! - испуганно сказал Игорь.
       - Чего жалеть, - почему-то шепотом сказал Сережа. - У него хвост оторвался и вата из бока торчала.
       - А-а, - успокоился Игорь.
       Наступила его очередь пускать голубей. Он, затаив дыхание, открывал форточку, просовывал в нее голову и смотрел вниз. Слышался звон посуды, гул обедающих. Маленькие человечки сидели за белыми столами. Играли бликами в свете люстр хрустальные фужеры. Игорь пускал голубей по одному. Пустит и смотрит. Голубь делает в воздухе петлю, клюет носом, пока не опускается где-нибудь в проходе под столом.
       Игорю казалось странным, что обедающие так увлечены яствами и не замечают голубей. Во всяком случае никто из них не поднимал головы к потолку. Игорь выпускал всех птиц, последний раз заглядывал вниз, сердце от высоты замирало. Он трусливо закрывал форточку и говорил Сереже:
       - Никто и не смотрит! Сережа почесывал стриженый затылок.
       - Они индеек лопают, куда им до голубей! Кирпич надо бросить, тогда посмотрят! - подводил итог Сережа.
       К входу столовой, к самым дверям, задрапированным с внутренней стороны белыми оборонными шторками, подкатывали в те времена черные "ЗИМы" и "ЗИСы - сто десятые". А то и пешком подходили начальники пониже рангом со стороны Лубянки и Новой площади...
       Фелицын подумал о том, что почти все, что ныне открыто, во времена его детства было закрыто для простых посетителей. Даже Кремль.
       Сходить в Кремль для многих было таким же недосягаемым делом, как посмотреть телевизор. В пятьдесят третьем году в "Славянском базаре" ни у кого не было телевизоров. А в Кремле бывали лишь единицы. Повезло и Игорю, да и то по большой случайности. И все благодаря дедушке.
       Потом дедушка говорил папе: "Самым важным событием за истекшее время было посещение Оружейной палаты. Главное - надо было протащить с собой Игоря. Пришли мы с ним к Боровицким воротам. Было очень холодно. Он озяб, и я его тискал, чтобы как-нибудь согреть. Вскоре подошли бывшие мои сослуживцы. Впускали в калитку, пробитую около ворот, конечно, по списку. Когда входили, то предъявляли паспорта. Я сказал про Игоря, что это мой внук. Военные госбезопасности любезно пропустили его, и я им был весьма благодарен. Пришли в Оружейную, разделись, затем пошли смотреть. Трудно рассказать, что мы видели. Очень много всяких вещей. Их надо рассматривать с чувством, с толком... Видели троны, кареты, оружие, костюмы, драгоценные вещи... По совету старого сослуживца, я глядел в зеркало Петра Первого. В это зеркало взирал Петр, ну и мы тоже. Потеха. Под конец у меня даже разболелась голова. Вернулись домой очарованные всем виденным..."
       Папа мрачно смотрел на дедушку...
       Из-под арки "Славянского базара" выехал грузовик-фургон, привозивший продукты для ресторана. Поколебавшись, Фелицын решил зайти во двор. Перешел между машинами на ту сторону, зачерпнув в луже полный ботинок холодной воды. Снег облепил его шапку, пальто. Глаза его были грустны. Снег налипал на стены домов, на машины, на прохожих, бесконечной чередой идущих в сторону ГУМа.
       Слева от арки двора был широкий парадный подъезд, который в детстве Фелицын называл просто "парадное".
       - Пойдем через парадное!
       Двери застеклены, в глубине виднеется коридор. Нужно дойти по нему до конца, до лестницы, спуститься на первый этаж, а там - лестница в подвал.
       Фелицын остановился у парадного и недоуменно прочел черную вывеску: "Редакция газеты "Лесная промышленность". Было чему подивиться - в "Славянском базаре", на центральной улице Москвы, где ни единого деревца - "Лесная промышленность"! А почему не "Тихоокеанский вестник"? С какой стати эта "Лесная промышленность" забралась к самому Кремлю? Может быть, последние елки спиливать?! Кто, когда, у кого спрашивал, чтобы эту "Лесную промышленность" здесь, в "Славянском базаре", размещать? Нет, у москвичей не спрашивают. Делают втихаря. Представляете, "Лесная промышленность" на Никольской! Вдумайтесь только в это язвительное название - "Лесная промышленность"! Не "Московская жизнь", не "Архивная газета", не "Русская старина", а какая-то "Лесная промышленность"!
       Дерзко.
       Да ей место не ближе чем за 101 км от Москвы, и то от кольцевой автодороги, а не от "Славянского базара"! Место ей в лесу, где звенят пилы и стучат топоры...
       Вообще занятные названия можно встретить в центре - каких там только нет! И все рвутся ближе к древностям, к истории, чтобы... эту историю затоптать. Походите по нашему славному центру, почитайте таблички. Уверяю, получите истинное удовольствие! Так думал Фелицын, унимая в душе негодование на "Лесную промышленность".
       Он вошел под арку, и сразу стало тихо. Справа - дверь в парикмахерскую, в которой все свое детство стригся Игорь. В подворотне снега не было, крутой спуск во двор был сух.
       Еще от ворот Фелицын увидел воздушный двухэтажный переход из левого корпуса в правый, под ним - спуск в подвал. Дверь туда была открыта, из подвала вышли два человека с какими-то толстыми папками в руках. Фелицын, чтобы не привлекать к себе внимание, сделал вид, что идет в маленький двор, который располагался слева. Миновав арку, Фелицын увидел серые ворота во двор архивного института, посмотрел направо, на окна первого этажа. Одно окно привлекло его особое внимание. Здесь когда-то жила Нана.
       Сейчас в окне был свет и никаких занавесок. Свет резкий, дневной. В комнате стояли полированные канцелярские шкафы и ходил человек в сером костюме - наверно, "лесник". И так странно было видеть этого строгого человека, разгуливающего запросто по комнате, где жила Нана, что Фелицыну хотелось крикнуть, чтобы он убирался поближе к своей промышленности. Человек заметил Фелицына, остановился. Фелицын отвел взгляд, сгорбил спину и вышел в большой двор.
       Там никого не было. Фелицын подошел к подвальным окнам, едва выглядывающим из глубоких ям, на которых лежали решетки. Лишь на угловой яме решетки не было. Однажды ночью кто-то утащил великолепную чугунную с завитками решетку, еще в то время, когда эта яма была Игоревой. Комната Фелицына. А у Аристарха Ивановича решетка сохранилась, потому что он сразу же после войны зацементировал ее, предвидя хищение.
       Как они жили! Как они могли жить в этой чудовищной яме, в этом подземелье, куда и просто спуститься сейчас было боязно! Ниже покойников жили, на трехметровой глубине! Стены сырели, выступали капли, струйками стекали на пол, краска отваливалась пластами, клопы пешком ходили по полу из комнаты в комнату, клопы - мужественные насекомые - переносили дустовые атаки. Наверно, они этот дуст ели!
       Монтер Андрианов еженедельно ловил в подвале крыс на самодельную мышеловку.
       К тете Дусе Байковой ходил маленький мужичок, и однажды он бежал в одном нижнем белье с болтающимися тесемками на кальсонах по коридору в сторону лестницы, ведущей на первый этаж, по которой ходил в свою бытность лакей Чикильдеев, бежал в панике от участкового, который застукал его у тети Дуси второй раз и собирался "упрятать в тюрьму" за нарушение паспортного режима.
       Столяр Лавров ходил в баню раз в месяц, поэтому от него пахло козлом, да еще с примесью сивушных масел. Утром Лавров "лакировался" политурой, отстаивая ее в тазу с солью. Однажды Дарья, истошно взвопив на весь подвал, что ее мужик травиться надумал, позвала на помощь отца Игоря. Тот увидел таз и глубокомысленно сказал, что свойства некоторых химических веществ таковы, что они не могут причинить быстротечного вреда организму. В данном случае мы видим обыкновенную политуру, которую ваш супруг грамотно разделяет со спиртовой основой. Другое дело - ядовитые спирты. "Помню, на фронте видел, как танкисты прицепили к танку цистерну со спиртом, подвезли к лесочку, где наш аэродром был. Напились. Утром не увидели неба. Ослепли. Некоторые умерли..."
       Дарья взмахнула кулачком, вскричала:
       - Да что вы все грамоту свою суете! По-человечьему сказать не можешь?!
       ...Над входом в подвал нависал воздушный переход. Штукатурка во многих местах обвалилась - виднелись крест-накрест сплетенные рейки. По этому переходу еще Гуров к даме, у которой была собачка, ходил. Так вот, этот переход перегородили, получились комнатки, как купе в железнодорожных вагонах. В одной такой комнатке жил тихий пионер-шахматист Семушкин, поклонник Ботвинника. С Семушкиным Игорь учился в одном классе. У Семушкина была очень толстая мама, такая толстая, что однажды ее раздели догола и пустили на нее пиявок, чтобы она сделалась потоньше. Фелицын видел бесформенную белую гору с черными скользкими извивающимися тельцами и продолжал играть с Семушкиным в шахматы. Почему запомнились эти пиявки - неизвестно.
       Костик, брат Игоря, в два года развел костер на заднем дворе в нише китайской стены. У Костика выгорело сзади старенькое, залатанное, еще Игорево, пальто и уже дымились шаровары, когда его увидел Игорь, шедший из школы. Была оттепель, снег таял и оседал. Костик весело шел навстречу, ничего не замечая, с чумазым щекастым лицом и дымился. Как маленький паровоз - идет, шаркая подшитыми валенками, и дымится. Игорь стал хлопать его по заднице, чтобы затушить пальто, но вата разгоралась, искры летели во все стороны. Игорь поднял хохочущего, будто его щекотали, Костю и усадил в лужу. Легкое шипение - и делу конец!
       Вера славилась тем, что - ввиду отсутствия обнов - могла одно и то же платье перешивать на руках по десяти раз, и всегда оно выглядело как новое. Так, во всяком случае, казалось Игорю...
       Дверь в подвал была по-прежнему открыта. Фелицын нерешительно (а вдруг да кто прогонит!) заглянул туда. Какие-то доски, битое стекло, бумажные мешки из-под цемента валялись на ступенях вдоль стены. Крутая лестница вниз. Тишина. Фелицын спустился в подвал. Пахло сыростью, погребом. Взглянул направо, где когда-то находился сортир. Пусто. Светит слабая лампочка, стены выкрашены бурой краской. Фелицын остановился на площадке и со страхом повернул голову в сторону длинного коридора. Холодный цементный пол, отполированный подошвами за многие годы. Высокий, как и прежде, сводчатый потолок, как в подземельях замков, с нависающими выступами арок. Коричневые глухие двери справа и слева. Родное и чужое одновременно.
       Фелицын подумал о том, что ребенок, росший в центре Москвы, дышавший стоячим воздухом каменного двора, подобен растению, искривленному, бледному, с зелеными оттенками: такое можно увидеть, отвалив придорожный камень, под которым это - неприятного вида - растение нашло свою обитель. Виновато ли оно, что судьба назначила ему жизнь под придавившим его камнем, нет ли, но болезненное растение, испытав на себе все невзгоды произрастания, продолжает сражаться за жизнь, смиряется с нею, приспосабливается, быть может, и не ратуя за лучшие условия и даже, возможно, считая эту свою жизнь вполне сносной, если не единственно возможной...
       И он был тем ребенком...
       Можно было пройти по темному коридору, дернуть ручку двери своей комнаты, но Фелицына словно кто-то держал. Смущение овладело им, он бесшумно покинул подвал. По двору шли те двое, которые выходили из подвала, и громко о чем-то говорили. Фелицын позавидовал их смелости. У них нет чувства родства. Для них здесь все чужое.
       Фелицын направился в глубь двора с видом человека, которому нужно было попасть в учреждение, располагающееся в заднем флигеле, где когда-то сидела на стуле слепая женщина в мужском пиджаке. На флигеле висела черная стеклянная табличка, на которой поблескивали золотые угловатые буквы названия какого-то "объединенного комитета работников...".
       Зубцы крепостной башни были все те же, но боязно было идти по заснеженной круглой площадке. Однажды Игорь здесь провалился в подземелье. Видимо, в древние времена внизу что-то помещалось, потом засыпали землей и замостили.
       Кирпичный сарай у поворота в задний двор. Кладка неровная, какой она запомнилась с детства. Здесь из-за угла выглядывала Нана. Но заднего двора - узкого и длинного - уже не было. Вплотную к стене встали железные огромные сараи. В задний двор можно было заглянуть лишь сразу же за подвалом. Во времена детства здесь стоял двухэтажный дом, его недавно сломали. Но и в заднем дворе все было новым: две толстые серебристые трубы вытянулись вдоль китайской стены. Нет и торцевой стены, на которой Игорь рисовал пятиконечную звезду.
       Двор чужой, и связывает с ним только память. Фелицын огляделся. Везде не прибрано, бездомно валяются доски, изогнутые железные балки, ржавая проволока, бочки из-под строительных материалов. Никто не чистит двор, никто не ухаживает. Не слышно детских голосов. Зато выходит "Лесная промышленность"!
        
        
       IX
        
       - Пойти, что ль, мотор прогреть? - проговорил Зинэтула, почесывая в затылке.
       - На улице тепло, - сказал Кашкин.
       - Когда пурга стихай, то жди мороза! - наставительно сказал Зинэтула и сел на кровати. - Прогреть никогда не жаль.
       - Ну да, бензин дешевый! - усмехнулся Фелицын, наблюдая, как Зинэтула надевает свой овчинный полушубок.
       - Бензин дорогой, но мотор дороже... Еще войлок там есть, накрою движок войлоком.
       Кашкин вынул из маленького кармана брюк наручные часы без ремешка, взглянул на желтый циферблат.
       - Десяти еще нет, а кажется, что вечность прошла!- воскликнул он.
       - Пойти ли нам прогуляться перед сном? - спросил Фелицын неопределенно.
       - Пойти, - сказал Кашкин.
       Они оделись и вышли в холл. Дежурная по-прежнему дремала за столом. Лампа возле нее коптила. Видимо, керосин кончался. Из комнаты артистов слышался приглушенный разговор.
       Фелицын вытащил швабру из ручки двери. Вышли во двор. Кашкин молча прошелся вдоль забора, приподнял шапку, задумчиво погладил ладонью затылок. Фелицын взглянул на небо. Слабо светились звезды между дымчатыми облаками. Фелицын судорожно пожал плечами, почувствовав спиной холод после теплого помещения.
       Зинэтула деловито влез в машину. Стартер натужно завращал коленвал, но мотор первое время не схватывал. После нескольких щелчков включения стартера двигатель наконец-то заработал.
       Кашкин обошел дом с внутренней стороны. Каркнула ворона на высоком дереве. Окно гастролеров светилось: слабый луч от лампы тянулся вверх, к потолку. Кашкин увидел певца и двигающуюся тень от него. Аккордеонист, как шаман, сидел за столом и держал на ладони апельсиновый лотос. Наверно, аккордеонист только что надрезал оранжевую кожуру ножом и отделил лепестки. Так очищали апельсины в дешевых кафе, чтобы как-то украсить стол, а потом напиться за этим столом до поросячьего визга и хрюкать этими апельсинами. Но маленькому восточному шаману-аккордеонисту этот апельсиновый лотос казался произведением искусства, так он завороженно смотрел на лепестки. Ему, видимо, слышались мужские голоса, внезапно и грозно взмывавшие хоровым распевом, потому что вдруг шаман повел головой к потолку, а затем бросил взгляд на окно, увидел Кашкина, смутился, оборвал лепестки и впился крепкими зубами в мякоть апельсина, желтые капельки брызнули на стол, струйки сока потекли по подбородку. Кашкин подумал о подмене, обмане, о том, что настоящий лотос нельзя съесть, как нельзя подделаться под настоящую русскую песню. И ему стало жалко этого маленького шамана, блуждающего по чужой стране, забывшего обычаи и культуру своего корейского или казахского народа.
       Снег похрустывал под ногами. Стало быть, действительно подмораживало. В такой же зимний вечер, в декабре 1952 года, умерла мама Владилена Кашкина. Владику, как называла сына мама, шел уже двадцать восьмой год. Мама отошла в вечность. Со времени смерти ее отца, Владикина дедушки, в 1946 году она не раз говорила, что вот скоро придется умирать. Чувствовала что-то. В праздники за столом тоже нет-нет скажет о смерти. Отец Владика, невысокий человек с зарубцованной темной впадиной над левой бровью, строгий и в то же время сентиментальный, чокаясь с нею, говорил: "Что ты, Мария Петровна, Маруся, с какой стати, эт-то, умирать - еще рано!" - как будто он знал наперед, кому и когда нужно умирать.
       Так шел год за годом. И надо же было Марии Петровне вместо домработницы, не одевшись, спускаться по лестнице во двор, чтобы поточить ножи у точильщика. Тут смерть взмахнула косой. Три недели болезни - и все кончено! А ведь только 10 декабря она была у соседей по лестничной клетке в гостях, пела: "Милая, ты услышь меня, под окном стою я с гитарою..."
       Часов в десять вечера, на петербургский манер, пили кофе. Мария Петровна, глядя куда-то мимо всех необыкновенно большими зелеными глазами, кое-что рассказывала из своей жизни. "Когда я была молодая, я была озорная, - говорила она, - еще в гимназии вертела начальством. А как пела!" Действительно, это была женщина с характером. Ладить с ней подчас было трудно.
       Читать она любила или классиков, или авторов типа Дюма. Так, она с удовольствием читала Бенуа. Ей нравилось, когда герои романа из хорошей среды, а также описания балов и вечеров.
       Надо прямо сказать, со смерти своего отца здоровье ее сильно ухудшилось.
       В двадцатом году она возвратилась из Парижа, куда последовала девятнадцатилетней девушкой за любовником, близким Временному правительству человеком. Князя П., ее отца, бывшего действительного тайного советника, выслали из Петрограда в город Н. Мария Петровна поехала к нему, так как в Петрограде жить стало негде, и до двадцать четвертого года посвящала себя исключительно заботам о его здоровье и поискам средств к существованию. Недостаток этих средств и скука - вот два полюса, между которыми она качалась как маятник.
       В 1924 году в нее влюбился Серафим Кашкин и, несмотря на знатное происхождение Марии Петровны, вступил с нею в брак, который она называла браком по расчету. Когда Мария Петровна вошла в его аскетический кабинет, в котором, кроме стола, двух табуретов и железного шкафа, ничего не было, вошла, безнадежно глядя на хозяина кабинета, чтобы просить о смягчении участи отца, судьба Серафима Кашкина, облаченного в командирскую форму без знаков различия, была решена. Он впервые в жизни видел столь прекрасное лицо с утонченными чертами.
       Прежде Мария Петровна разъезжала в автомобиле, жила в собственном доме отца на Английской набережной в Петербурге или - летом - в Введенском. Только с наступлением холодов перебирались в Петербург. Вступив в брак с Серафимом Герасимовичем Кашкиным, уроженцем Екатеринославской губернии, Мария Петровна сменила ватник на шубку, валенки на полусапожки, пуховый простонародный платок на шляпку с вуалью, отороченную горностаем.
       Серафим Кашкин падал в буквальном смысле слова на колени перед красотой Марии Петровны, и в конце 1939 года сумел данной ему властью вызволить из города Н., самолично съездив туда и решив все формальности на месте, и прописать в своей московской квартире простого гражданина П., тестя-провинциала.
       Мария Петровна стала искать развлечений и охотно ездила с мужем по гостям. Бывало, просят ее что-нибудь спеть. Она не отказывалась. Поерзает на кресле, сосредоточится - и по комнате понесется чудесный голос. Пела она в таких случаях почти одно и то же: "Не забуду я ночи той темной".
       Многим гостям становилось смешно, что жена такого ответственного работника, как Серафим Герасимович Кашкин, поет про любовь, про слияние в поцелуе, про ощущение счастья. Конечно, ей хлопали. Она была очень довольна.
       Однако после вечеринок Серафим Герасимович, смущаясь, сбивчиво делал ей замечания, чтобы она меньше выказывала свою знатность, которая давно упала в цене, и не забывала, кто ее муж и в каком доме она живет.
       Но все уже знали из коллег Кашкина, что есть такой уголок, куда можно прийти посидеть (в "уголке" - квартире из трех больших комнат), выпить и закусить, поговорить о чем-нибудь смешном. Здесь не молчал тяжелый черный телефон.
       А Марии Петровне только скажи, что сегодня будут гости, как она мигом молодела и принималась за хлопоты. Любила устраивать блины. Сама пекла на плите в кухне. Сметаны было вдоволь. Прочим простым москвичам достать ее не удавалось, в масленицу сметану брали нарасхват. Хотя Серафим Герасимович все получал на службе и отправлял с шофером в Староконюшенный переулок к высокому серому дому, тем не менее, Мария Петровна сама ради прогулок кое-что прикупала. Так сумела взять красной икры в бывшем распределителе ГПУ на Кузнецком мосту. Там же купила несколько порций заливной осетрины.
       За столом всех угощает: "А вы поешьте, очень вкусно". Радушия и гостеприимства хоть отбавляй. Мария Петровна налегала на водочку и вскоре замолкала, пропуская то, что ей говорили, мимо ушей. Она прикрывала глаза, и черные ресницы казались очень пушистыми и длинными. Но зато если было что-нибудь смешное, то смеялась молодо. Любила хвастаться моложавостью, хорошими волосами - почти без седины.
       Мария Петровна никогда не могла запомнить, кто где работает и на какой должности. Всякий ей был важен не как служака, а как человек. Много своих интересов она подчинила своему любимцу Владику и поэтому к его знакомым относилась особенно внимательно.
       Она была очень подвижная. В Кунцеве была у них с мужем дача. Отдыхать на даче не любила. Все, бывало, разговаривает и особенно насторожена к обеду. Если обед без выпивки, то глаза ее тухли, говорила, что пора на прогулку. А однажды после такого "кислого" обеда, распрощавшись, взяла автомобиль Серафима Герасимовича и велела везти ее в ресторан, где выпивка должна была быть непременно.
       Серафим Герасимович не пил ни капли, дорожил доверием земляка, с которым и в городе Н. служил, с которым и в Москву был переведен, с которым год от года, особенно после войны, поднимался все выше, как нитка за иголкой.
       Но за столом он сам с удовольствием сидел и увлеченно слушал жену. Мария Петровна часто смешила общество своими рассказами примерно такого рода: "Вхожу в трамвай. Вдруг встает господин Н. и уступает место. Я в недоумении. А он как бы в ответ: "Вы же Мария Петровна, дочь Петра Арсеньевича!"
       Или возьмет и расскажет анекдот: "Мадам Коти сообщила своему любовнику, что ее муж уехал по делам и, следовательно, можно устроить "сеанс". Но - увы! - господин Коти неожиданно вернулся. Нужно было спрятать любовника. Тогда мадам Коти поместила его в шкаф. в котором находились образцы духов и пахучих масел. На другой день господин Коти уехал, а мадам поспешила открывать шкаф. Любовник вылез из шкафа близким к обмороку. Он был бледен и тяжело дышал.
       "Что с вами?"
       "Мне дурно".
       "Может, вам дать понюхать нашатырного спирта? Ну чего вам дать понюхать?"
       "Кусочек говна", - ответил любовник совершенно ослабевшим голосом".
       Иногда Мария Петровна догадывалась, что над ней иронизируют, дружески, конечно, тогда она пристально вглядывалась в собеседника и сидела, настороженно прислушиваясь к разговору. Кровной для нее обидой было, если где-нибудь случалась вечеринка, а ее не пригласили или пригласили без Владика. Она могла на подобное приглашение бросить телефонную трубку и не разговаривать месяцами.
       Несмотря на домашнюю прислугу, в квартире почти всегда был беспорядок. Серафим Герасимович, кроме сапог, не признавал другой обуви. Переодеваться сразу по приезде не любил, ходил по квартире, мрачно смотрел в пол, затем садился, открывал том Ленина и долго за полночь читал. Это означало, что-либо ему самому, либо земляку грозит какая-то неприятность.
       Летом - всюду мухи. Странно, Мария Петровна как бы ничего не замечала. Ей требовалась помощь более энергичная, чем домработница, но этой помощи не было. Владик по дому ничего не делал. И это было ошибкой с его стороны. Находясь иногда без домашней работницы, она все делала сама и очень уставала.
       Воспаление легких у нее бывало не раз, но она все-таки выздоравливала, а теперь болезнь пала уже на ослабевший организм. И он не совладал...
       Кашкин смотрел на Фелицына, который выносил из дома деревянную стремянку, а сам вспоминал, как он гулял с мамой на бульваре. Мостовые и тротуары тогда так заледенели, что троллейбусы и автобусы не могли двигаться, а пешеходы шли, держась друг за друга. Рассказывали, что многие падали, ломая руки и ноги. Во всяком случае, несомненно, что падение причиняло ушибы. Шестилетний Владик, выйдя на тротуар, упал, но не ушибся. Мама так и стояла у дверей, ждала, когда вызванный по телефону дворник посыплет тротуар песком.
       Какой-то прохожий с покупками под мышкой поскользнулся, баранки разлетелись по сторонам. Владик громко рассмеялся. Мария Петровна укоризненно взглянула на него, тот затих, а сама, балансируя руками, подошла к прохожему и принялась помогать ему.
       Мария Петровна прохаживалась по бульвару, сунув руки в меховую муфту. Иногда она забывала, что гуляет не одна. Однажды осенью она задремала на скамейке. Ее усыпило мерное падение листьев на дорожку. Мимо, по мостовой, проходил военный оркестр. Звучал марш. Марии Петровне снился бал.
       Владик пристроился возле оркестра и промаршировал до Тверского бульвара. Мария Петровна проснулась. Нет ее мальчика. Бросилась искать. А Владика уже ведет милиционер. Владик расплакался, что потерял маму.
       - Он весь в меня! - сказала она милиционеру. - Обожает музыку.
       Серафиму Герасимовичу предлагали похоронить Марию Петровну на Новодевичьем кладбище. Но там требовалась кремация. Покойная была против сожжения и как-то сказала Владику, что если ее сожгут, то она будет каждую ночь ему являться. Поэтому решили хоронить ее на Дорогомиловском кладбище.
       Земляк Серафима Герасимовича распорядился, чтобы на гроб возложили венок из живых цветов с надписью. Такой же венок возложил и Серафим Герасимович. В общем, покойницу похоронили достойным образом...
       Серафим Герасимович плакал навзрыд, и его еле оторвали от гроба...
       Кашкин услышал, как треснула нижняя перекладина стремянки. Нога Фелицына утонула в снегу.
       - Что вы желаете сделать? - спросил Кашкин. Фелицын высоко поднял ногу, чтобы попасть на вторую перекладину лестницы. Кашкин пособил. Фелицын полез к входным роликам.
       - Давеча вы помянули про "ноль", - сказал Фелицын. - Я подумал, что не мешало бы в самом деле этот "ноль" посмотреть. Как вы думаете, Владилен Серафимович?
       Кашкин улыбнулся мечтательно и сказал:
       - Думай не думай, а вы уже у проводов.
       Зинэтула продолжал прогревать мотор. От его шума вибрировали со звоном стекла в окнах дома.
       Фелицын сунул перчатки за пазуху и принялся разматывать изоляционную ленту в том месте, где уличные провода соединялись с выходящими из дома.
       Кашкин вновь вспомнил маму. Он часто бывал с нею на Яузском бульваре у одной знакомой, которая...
       - Вспомнил занятную штуку, - сказал он вслух и засмеялся.
       Фелицын, продолжая разматывать изоляцию, посмотрел вниз.
       - У одной старушки на Яузском было тридцать... представляете? - тридцать черепах! Маленьких и больших. Все они обитали в комнате, везде лазали, в том числе и по кровати. Каждая черепаха имела кличку и на нее откликалась. Если у черепахи был не в порядке желудок, то она становилась вялой и не ползала. Тогда ей из пипетки ставили клизму. По очищении желудка черепахи опять делались жизнерадостными. Бывал у них и насморк!
       Фелицын улыбнулся широко и бессмысленно, глядя сверху на барашковую папаху Кашкина. Так улыбаются дети, когда им неожиданно преподносят игрушку, о которой они грезили во сне и наяву.
       - Что черепахи! Я сидел на удаве!
       - Вот как! - удивился Кашкин.
       - Сидел. Недавно заходил в старый двор и поразился его заброшенности. Какой-то Арбат прихорошили, а самый центр, самое сердце, Китай-город, Великий посад в запущенном состоянии. Фасады подмалевали и...
       - Малевать фасады и заборы - это в нашем духе! - вставил Кашкин. - А светильники на Арбате отвратительные. Холодный, мертвый свет. Так и хочется, глядя на них, надеть черные очки, чтобы не ослепнуть.
       Фелицын осторожно, чтобы не дернуло током, зачистил оголенный конец провода лезвием ножа.
       - Ведь это не просто дом какой-то, а "Славянский базар"!
       - Вы в "Славянском базаре" жили?
       - Ну да.
        
        
       Х
        
       - Дедушка, расскажи мне, как ты ходил в школу, - просил Игорь, чтобы оттянуть время приготовления уроков.
       Дедушка, Павел Львович Фелицын, нарезал мелкими ломтиками сосиску острым длинным ножом с тяжелой серебряной ручкой.
       - Мурзик должен скоро прийти. Нужно покормить котофеича!
       Блюдце с сосиской выставлялось в форточку на специальную полочку между рамами. Мурзик оказывался тут как тут. Вспрыгивал со двора на железный отлив, с него на форточку и принимался жадно есть. Это был лобастый, крупный, черно-белый кот.
       Дедушка надевал поверх белой сорочки френч, подходил к огромному старинному шкафу, отворял дверцу - пахло нафталином, - брал с верхней полки одежную щетку и сосредоточенно водил ею по плечам, рукавам и полам френча, как будто собирался в театр. Затем дедушка внимательно рассматривал себя, скашивая глаза, в большое, от пола до потолка, зеркало с зеленоватыми разводами по углам.
       - В свое время я поступил в городское училище, - сказал он, трогая длинными белыми пальцами с синими вздутыми жилками мочку уха. - Было это так...
       Он застегивал френч на все пуговицы и садился на стул с красной бархатной спинкой к столу. В глазах дедушки - бледно-голубых - вспыхивали огоньки.
       - Училище помещалось на Садово-Кудринской, между женской гимназией и реальным училищем. Меня насилу приняли, так как не хватало трех месяцев до нормы. Купили мне вместо ранца синюю сумку на рынке. На сумке был нарисован лев. Мне это очень понравилось. Во-первых, лев - царь зверей и этим уже внушает к себе уважение, во-вторых, моего отца, а твоего прадедушку, звали Лев Дмитриевич, он был бородатый, и иногда у него был такой же добродушный вид, как у льва. В самом деле, посмотри на льва в зоологическом саду. Если он сыт и выспался, то сидит с добродушным видом, поглядывая на публику. Трудно поверить, что этот зверь может в один миг тебя растерзать.
       - У нас монтер Андрианов похож на льва, - сказал Игорь.
       - Это отец того мальчика, который тебе лицо исцарапал?
       - Он, - сказал Игорь и глубоко вздохнул, вспомнив, как Юра ни с того ни с сего выставлял когти, как львенок, и вцеплялся ими в лицо. Юра не мог терпеть, когда Игорь заходил в мастерскую-клетушку, отгороженную дощатой стеной, крашенной зеленой краской, в той части подвального коридора, где начиналась узкая лестница на первый этаж. Мастерская была как раз напротив этой лестницы. В мастерской все было необыкновенно, начиная с большой трофейной лампы-переноски, которую включал сам Юра, и кончая тяжелым мотором-динамо, который стоял на полу и на котором можно было сидеть.
       - Ну так вот, - продолжил дедушка. - В первый день ученья меня повела в школу мама. Проходя мимо каждой церкви, я крестился. Я не знал, что такое "учиться", но где-то в глубине души чувствовал, что это какая-то беда. Пришли мы раньше всех. В школе никого не было. Нас встретил дядька-гардеробщик. Мама сдала меня ему и пошла домой. Дядька повел меня в первый класс. Мы прошли две комнаты. Я удивился, что они большие. Стены были увешаны картинами из русской истории и Закона Божия. Но вот и первый класс. Я сел за парту по своему выбору. Дядька ушел. Я остался один. Все оглядывал стены. Много было картин с изображением Христа. Тут я понял, что началась какая-то новая жизнь. Вдруг поднялся в соседних комнатах шум. Это постепенно наполнялись ребятами классы. Но вот и наша комната полна ребят. Я сижу ни жив ни мертв. Что-то будет дальше? Прозвенел звонок. Вошла учительница. Волосы взбиты и завиты. Длинная цепочка с часами. Пахнет духами. Лицо напудрено. Кое-где прыщики. Что она говорила - ничего не помню. На большой перемене съел завтрак, который мне вдоволь был. Во втором классе, рядом с нами, была драка: третьеклассники дрались с второклассниками. В самый разгар появился, словно из-под земли, старший учитель, начальник школы, по виду похожий на поэта Некрасова, а по прозвищу Козел. "Это что такое? Иванов - на час, Петров - на час..." Это значило, что после уроков им придется сидеть в школе целый час и только тогда можно идти домой. Видел законоучителя - священника Парийского. Он проходил мимо меня. Я поклонился, а он улыбнулся, прищурился и сказал: "А, касатик! Ну вот, будешь учиться... Очень хорошо",- и прошел в учительскую. Не помню, как кончился первый день ученья. На душе было очень тоскливо. Я вдруг почувствовал, что учиться - это значит мучиться. А зачем надо мучиться - я не знал.
       В таком настроении я возвращался домой. На углу Поварской и Борисоглебского переулка меня уже поджидала мама. Увидев ее, я очень обрадовался и прослезился. Так началось мое ученье. Учился я старательно, но способности у меня были слабые, я не сразу все понимал. Очень мучился над решением задач-головоломок. В то время в подвале нашего дома занимал комнату инвалид турецкой войны Коренюк. Он имел Георгия 4-й степени. Очень часто рассказывал про Плевну. На стенах у него в комнате висели картины из турецкой войны. Я с удовольствием их разглядывал и гордился тем, что русские бьют турок, хотя бы их была целая туча. У него был сын Сергей. Учился он в Строгановском училище и недурно рисовал. Затем была старшая дочь - Дуня, и младшая, совсем маленькая - Шура. Так вот Сергей и Дуня помогали мне по арифметике. Отставал я еще по диктанту. Никак не мог понять хитроумных правил правописания. Очень хорошо учился по Закону Божию. Мне нравилось, что есть Бог, разные святые люди, что надо исполнять заповеди - и все в жизни будет хорошо. Но вот наступал диктант - и получалось ужасно скверно. У меня в тетрадке было больше, чем у всех, ошибок. В таких случаях учительница вызывала меня полным именем: "Павел Львович - на середину класса!" - и томительно долго разбирала мои ошибки. Весь класс грохотал от смеха, а я стоял, сжавшись, ничего не понимая, и думал, как бы скорей домой, - там тишина и спокойствие и можно жить без всяких знаков препинания и без буквы "ять".
       В драках я участия не принимал. С виду был худеньким мальчиком. Водили меня к доктору по детским болезням Абрамову. Он посмотрел и сказал: "Куриная грудь. Катайся на лодке и расправляй грудь". Чудак! Какая там лодка - я дальше своего двора и улицы и носу не показывал. Отец, по-видимому подметив, что мне ученье дается туго, повез меня в Сергиев Посад. Как известно, Сергий преподобный плохо учился - и молился, чтобы Бог ему помог. И вот однажды, когда он был на лужайке и присматривал за лошадьми, из лесу вышел схимник и причастил его. С тех пор Сергий стал хорошо учиться. Поэтому слабых учеников водили на поклонение его мощам. Как прошла эта поездка, я не помню. Купил мне там отец разных душеспасительных картинок. Я их с удовольствием разглядывал и долго хранил у себя. Особенно мне нравилось изображение Сергия, кормящего медведя. Я всей душой поверил, что святых или хороших людей даже звери не трогают и чувствуют к ним почтение. Впоследствии юношей я с удовольствием слушал в церкви слова из одного псалма: "На аспида и василиска наступиши и попреши льва и змия". Вот что значит веровать в Бога! - думал я. Правильно поэтому Бог говорит: "Верующий в меня не посрамится". Таким образом, в детстве у меня был уклон в этику и религию, а к положительным наукам вкуса не было. Поездка в лавру мне не помогла. Я все так же хромал по диктанту. Все же я добрался до третьего класса. Но проучился в нем до Рождества. И как-то в большую перемену меня повели обратно во второй класс и посадили на заднюю парту. И все это из-за проклятых грамматики и синтаксиса! С удовольствием занимался я чистописанием. Я как-то сразу понял, что надо писать разборчиво и красиво, любил рисование и пение. Из книг читал по преимуществу популярные рассказы из русской истории. Святослав, Олег, Игорь, Владимир Мономах, Александр Невский, Петр I, Суворов возбуждали во мне живейший интерес. Любил я рисовать лошадей. Играл и в оловянных солдатиков. Как-то даже купил себе фарфоровую куклу копеек за двадцать. Укладывал ее спать...
       Так как я был худой, а голова была у меня большая, то меня прозвали "Головастик".
       - И совсем не большая у тебя голова, а нормальная, даже красивая! - воскликнул Игорь.
       Дедушка улыбнулся и продолжил:
       - В драках, повторяю, участия не принимал, но все-таки мне как-то ни за что закатили синяк в лоб. Я не знал, что делать. Кто-то посоветовал приложить или медный пятачок или бляху от ремня. Я так и сделал. По-видимому, это помогло, так как дома относительно синяка разговора не было.
       Дедушка потрогал воротник белой сорочки. Этих сорочек у него было множество. Их стирала мама Игоря. Она набирала у дедушки полный узел и несла в "Славянский базар". Потом эти сорочки развевались на веревках в заднем дворе. Если была зима, то сорочки делались каменными и стучали Друг об друга рукавами, как будто начинали драку.
       Игорь прохаживался по комнате, смотрел на полку с книгами, взгляд его останавливался на собрании сочинений Толстого.
       - И всего Толстого ты прочитал? Дедушка задумчиво смотрел на старые корешки книг.
       - Я отлично помню, - говорил он, - как однажды в "Русском слове" появилась коротенькая заметка, озаглавленная примерно так: "Уход Льва Толстого". В ту пору я, напичканный богословием и философией, увлекался Толстым. Мне было ясно, что казенное православие не выдерживает критики, что неизбежна "революция" в религии, и Толстой, по-моему, расчищал для нее путь. При этом многое в учении Толстого - например, его теория непротивления злу - мне казалось странным. Сообщение об уходе Толстого меня глубоко взволновало. Я любил Толстого за его беспокойство душевное, за внутреннюю духовную работу над собой. Каждый человек любит свой дом. Толстой прожил в Ясной Поляне десятки лет, навсегда обессмертил ее, и вдруг - уход! В темную октябрьскую ночь он встал с кровати, постучал в дверь дочери Александры Львовны и сказал: "Я ухожу!" И это в восемьдесят три года! Прощай, насиженное место, где жили отцы и деды, где столько было пережито - впереди новое, неизвестное и страшное.
       В этот период времени я был в Сергиевом Посаде. Получив сообщение от одного студента о смерти Толстого, я побежал на вокзал. По дороге, на мосту, около блинных рядов, упал, фуражка слетела с головы. Примчался на вокзал. Купил газету - кажется, "Русские ведомости". В газете кратко сообщалось, что сегодня утром умер Толстой. Мне было невыразимо грустно...
       Каждый день я покупал газеты, выходил на линию железной дороги и там читал. Я не был толстовцем, но чувствовал, что из жизни ушел громадный человек, мудрец - по-видимому, последний мыслитель, который ко всем явлениям подходил с нравственной точки зрения, невзирая ни на что. В то время я интересовался вопросом, есть ли общеобязательные нормы жизни, есть ли этика, или можно жить как угодно.
       Толстой порой убеждал меня в том, что вся сущность жизни именно и состоит в нравственности и этим именно человек или оправдается или осудится. Без морального закона - все ничто, сколь ни было бы оно величественно, умно и красиво.
       Жизненный горизонт мой был небольшой. Пока я только лишь учился, сначала на Кудринской, потом в Донском училище, и вот теперь в духовной академии Троице-Сергиевой лавры. Потому взгляд Толстого, что человеку для жизни достаточно три аршина земли, мне пришелся по душе. У меня создалось возвышенное представление о человеке, каждый человек мне казался сложным и большим. По своему телу, по внешности человек ничто, ибо достаточно какого-нибудь щелчка - и он умрет, но вот внутренний человек, его мысли, чувства, героизм, духовная красота - в этом и есть суть человека, его могущество. Я знал, что Толстой не оригинален, все это сказано и до него, но он силой своего гения вновь в век электричества и пара поставил этот вопрос и по-своему доказал. Уход Толстого я мыслил себе как последнее доказательство, что не хлебом одним жив человек, а есть нечто высшее. Мысли же о том, что для жизни прежде всего нужен хлеб, иначе человек погибнет, мне в голову не приходило. К жизни я подходил метафизически, считая ее чем-то очень хорошим, людей не знал и, наконец, сам еще учился, ел готовый хлеб и о том, как зарабатывается копейка, не ведал. Мне казалось, что жить очень легко, ибо люди расположены друг к другу, и стоит только быть хорошим человеком, как все пойдет по маслу. Где-то в глубине сознания были и иные мысли, и сам я жил как и все - правда, никого не обижая и ни к чему не стремясь, - но что люди должны быть хорошие, и что жить нужно в мире, и что это в нашей власти, и что это - самое главное, - в это я уверовал раз и навсегда. В этой вере главную роль и сыграл Лев Толстой. Дерево этой веры росло в моей душе и без него, но он выполнил роль садовника, вовремя его обвязав и укрепив, подставив шест.
        
        
       XI
        
       Быть участником поисков потерявшегося "ноля" Фелицыну уже однажды приходилось. То было на даче его начальника Федора Григорьевича Микуло, куда Фелицын каждое лето вынужден был приезжать для отчета и получения указаний. Микуло и в отпуске продолжал зарабатывать деньги, невзирая ни на что.
       Все на даче строилось или самим Микуло, или его сыном Левой. Причем последнее время работал руками только Лева, а Федор Григорьевич стоял подле и руководил. Щекастое лицо с мясистым, вдавленным в переносице носом, с раздутыми ноздрями, с маленькими круглыми блестящими глазами выражало неудовольствие.
       - Львеночек, ты не так делаешь! - раздраженно бросал Федор Григорьевич, видя, что сын на глазок размечает доски, заготавливаемые для стола.
       Столбы старого стола, что был вкопан за домом с северной стороны на узком пятачке среди кустов сирени, сгнили. Столешница тоже пришла в негодность. Решено было сделать новый стол.
       - Отстань, пап! - огрызался тридцатипятилетний Лева, продолжая делать по-своему.
       Федор Григорьевич зло стискивал зубы, которые недавно все оптом вставил. Рот его теперь явно не соответствовал возрасту: зубы белизной и ровностью выглядели на двадцать лет. Федор Григорьевич был одет в короткую комбинированную куртку, какие носили в послевоенные годы: коричневые наплечники с острым клином на спине между лопаток, серый низ и накладные карманы, короткая латунная молния. На ногах его были тяжелые черные ботинки. На голове - берет с пупырышком.
       Федор Григорьевич напирал необъятным животом на Леву и говорил сквозь стиснутые зубы:
       - Львеночек, так не делают! Оставь и следуй за мной в дом. Нельзя же на глазок делать!
       Федор Григорьевич, раскорячась, боком, иначе ноги не умещались на узкой дорожке, не спеша шествовал в дом, за ним, понурив голову, следовал по пояс раздетый, загорелый и потный Лева. Леве хотелось лечь в гамак, помечтать или вздремнуть.
       На террасе Федор Григорьевич расстилал на столе чертеж, выполненный самолично по всем правилам начертательной геометрии с соблюдением ГОСТа, и тыкал маленьким пальцем с нежным ногтем в линии.
       - Ну зачем мне сдался твой чертеж! - начинал тихо беситься Лева. - Что я, стола, что ли, никогда не видел!
       Федор Григорьевич властно указывал ему на стул. Лева потерянно садился и невидящим взглядом утыкался в простыню чертежа, где были даны виды сбоку, сверху и в разрезе.
       - Феденька! - окликала мужа из комнаты Татьяна Евграфовна. - Дай ты Львеночку отдохнуть, он же устал на работе.
       - Помолчи, Тата! - бросал гортанно в ответ Федор Григорьевич и продолжал вдалбливать Леве порядок изготовления стола.
       Лева понимал, что сопротивление бесполезно, хватал чертеж и выбегал на участок. По врытым плашмя в землю бортовым камням, образующим прямую ровную дорожку вдоль забора до туалета и мастерской, Лева, конвоируемый отцом, шел с видом пойманного в силки перепела. Бросал чертеж на траву у парника и визгливо спрашивал:
       - Этот размер каким делать?
       - Таким, каким дан на чертеже.
       Лева вбегал в мастерскую, зажимал доску в тиски, вынимал карандаш из-за уха, раскидывал складной железный метр, размечал точно по чертежу и принимался за рубанок, потом подбегал к циркулярной пиле.
       - Ну, а ты не хотел! - говорил, надувая щеки, Федор Григорьевич, поглаживая готовую доску.
       Лева косился на отца с таким видом, как будто говорил, что ему на все наплевать, лишь бы скорее кончился отпуск и он смог уехать в Москву.
       Лева был однажды женат, но развелся. Сейчас он женился второй раз, но по всему было видно, что он опять промахнулся. От первого брака у него был шестилетний сын Антон, который в это время бегал по улице, играя в войну с мальчишками. Антон не признавал и не слушался дедушку. Утром Федор Григорьевич пожелал сфотографироваться с внуком. Лева стоял с фотоаппаратом, а Антон говорил, что со "старым хрычом" сниматься не будет. Тогда Федор Григорьевич, искривив толстые губы, побелел, схватил своей маленькой рукой Антона за волосы и приподнял. Клок волос остался в руке Федора Григорьевича. Лева в отчаянии швырнул фотоаппарат в отца, но не попал. Антон визжал так пронзительно, что соседи подумали, что его посадили на раскаленную сковородку.
       К учению Лева был равнодушен, как равнодушен человек ко всему, что ему прививают силой. В детстве Федор Григорьевич привязывал его к стулу и раскрывал книгу, чтобы сын читал. Перед поступлением в институт Федор Григорьевич проработал с Левой всю программу. Сын поступил, но после первого же семестра был отчислен, женился и ушел жить к жене, дочери советника одного из наших посольств в Скандинавии. Первый месяц, который принято называть медовым. Лева действительно вкусил меда. Но не прошло и полугода, как он вернулся к отцу и заявил, что совершил ошибку. Федор Григорьевич требовал возобновления учебы в институте. Лева готов был делать все что угодно, только не учиться. Поэтому он вскоре женился второй раз, думая, что навсегда уходит от тирана-отца. Вторая жена оказалась практической женщиной. Ее каждодневный разговор начинался словами: "Дай мне денег". В конце концов Лева плюнул и, хотя у него деньги водились, вернулся. Федор Григорьевич, казалось, рукой махнул на сына и попытался переменить тактику общения с ним. Теперь он называл его "Львеночком" и спрашивал:
       - Как ты думаешь?..
       Когда к человеку так обращаются, то, стало быть, в нем предполагают, пусть в малой степени, наличие мозгов. Леве это понравилось, и он добродушно отвечал:
       - Не знаю. - И задумчиво смотрел по сторонам. За изготовлением садового стола Фелицын и застал Леву.
       Тот бросился радостно навстречу Фелицыну, расценивая его визит как спасение от подневольного труда.
       - Как дела, старик? - спрашивал Лева, отшвыривая в траву оструганную доску и вставляя сигарету в рот, на который нависали густые усы, стекающие по бокам до самого подбородка.
       Фелицын пожимал Левину руку, улыбался хорошему дню, теплу, лету.
       - В трудах и заботах! - усмехался он, кивая на свой портфель, в котором лежали папки с последними отдельскими делами.
       - Как вы с ним там работаете! - удивлялся Лева, сплевывая на дорожку. - Приехал покупаться, позагорать, а он с чертежами тут! Давай, мол, пиши. Да я в последние дни так напахался, что руки не поднимаются! Четыре машины сделал!
       Лева работал автослесарем на техцентре по обслуживанию "Жигулей". Фраза "четыре машины сделал" значила, что эти машины были слева.
       Из помидорного парника, обтянутого прозрачной, сверкающей на солнце пленкой, появилась Татьяна Евграфовна.
       - А, Игорь Дмитрич пожаловал. Здрасьте, здрасьте!
       Фелицын поклонился этой миловидной, нестареющей женщине и тут же был приглашен ею в парник на осмотр помидоров. Крепкие пахучие кусты ровными рядами росли на черной, без единого сорняка земле. Было душно и влажно. Строго на одном и том же расстоянии от штамба растений воткнуты колышки, к которым подвязаны кусты. Бледно-зеленые, с розовыми боками помидоры сорта "белый налив" свисали с кустов, опираясь на специально подставленные рогатинки. И здесь чувствовался расчет Федора Григорьевича.
       Микуло все, прежде чем делать, рассчитывал. Например, теплоемкость засыпной печи, которая отапливала большую и маленькую комнаты дачного дома, определялась на ЭВМ, для чего составлялась программа. Словом, как положено по науке.
       Воля Федора Григорьевича распространялась на окружающих подобно радиоволнам...
       Фелицыну вспомнилась китайская стена, по которой он шел в дом 13 к Ольге, где ждала его сестра Вера, вспомнился новый дом из серого силикатного кирпича в 13-м проезде Марьиной рощи, где предстояло теперь жить, вспомнились обитатели этого нового дома. Среди них - братья Головановы, пятнадцатилетние близнецы, угловатые, здоровые, с квадратными челюстями, в надвинутых на глаза ремесленных фуражках с черными козырьками. Эти братья завоевывали себе авторитет во дворе, а потом и в Марьиной роще пудовыми кулаками с зажатыми в них свинцовыми битами. Они молча подошли однажды к Игорю, попросили снять очки, один подсел сзади, другой ударил в бровь. Так же молча они ушли. У Игоря было легкое сотрясение мозга, плавали голубые круги перед глазами и до вечера тошнило.
       Эти братья - двуногие существа - прокладывали себе дорогу в жизни силой, они жили по законам стаи, где вожака можно определить по поднятому хвосту и не всегда идущим первым. Так же терялись в пестрой кодле братья Головановы, но в решающий момент они выходили вперед и работали кулаками с удовольствием, вдохновенно. Не пренебрегали они и велосипедными цепями. Мареев по сравнению с ними был добряк.
       Расчищенная мускулатурой дорога вела этих двуногих к глухим железным воротам, к сторожевой вышке и колючей проволоке.
       Но некоторые двуногие, используя тот же принцип жизнеутверждения, но без прямого рукоприкладства, обзаведясь свидетельствами и дипломами, минуя зоны, шли в начальники. К их числу Фелицын причислял своего начальника Федора Григорьевича Микуло.
       Уроженец города Немирова, славного тем, что там проездом останавливался Бальзак, Федор Григорьевич Микуло неколебимо уверовал в силу воли.
       - Воля решает все! - наставлял его отец, судебный пристав, и заставлял Федю снимать штаны и сек его ошкуренными ивовыми прутьями каждый понедельник, определяя количество ударов по записной тетради, в которую заносились все провинности и шалости сына за неделю. Отец Микуло ходил в черном, со стоячим воротничком, семинарском мундире с гербовыми пуговицами. Густые волосы обрамляли плоский голый череп, и казалось, что отец ходил в парике, потому что у него морщилась кожа лысины.
       Стараясь как можно меньше ударов получать по понедельникам, Федя Микуло собирал свою волю в кулак, чтобы не соблазниться на какую-нибудь мальчишескую проказу. Он тоже был одет в черное, к одежде относился бережно, потому что и порча одежды вносилась отцом в реестр наказаний. Когда нога Феди достигла тридцать девятого размера и перестала расти, отец, уже подслеповатый старик, извлек из сундука свои кожаные добротные ботинки и вручил сыну.
       В этих ботинках ходил Микуло более сорока лет и именно в них его застал на даче Фелицын.
       Федор Григорьевич Микуло уверовал в силу приказа и единоначалия, как в аксиому, не подлежащую проверке. И само время усиливало эту веру. Микуло в армии не служил, был лишь на военных сборах перед окончанием Харьковского политехнического института, но армейская жилка в нем была изначальна, природна, доведенная отцом, как доводится на заводе деталь шлифовщиком, до эталона.
       Всех людей Микуло делил до поры до времени на две большие категории: дисциплинированных и недисциплинированных. Первым нужно было давать лишь четкие указания, со вторыми же предстояла долгая возня. Эти вторые иногда не выполняли распоряжений, считая, что болтовня и начитанность что-то решают в жизни. Способности, талант Федор Григорьевич отвергал, относя их к понятиям метафизическим, хотя эту метафизику никогда не изучал и не знал, что это такое.
       Но к концу пятидесятых годов с Микуло что-то произошло. Он вдруг стал читать историка Соловьева, пытаясь найти там ответ на вопрос, почему, условно говоря, недисциплинированные постоянно находятся во вражде с дисциплинированными. Но ответа не находил, потому что в чистом виде ни тех, ни других не встречалось на страницах истории. Да и в отделе КБ к семидесятым годам стали появляться сотрудники, подобно Фелицыну, которые признавали и способности, и талант, и дисциплину. Только какую-то странную дисциплину, якобы идущую изнутри.
       Этой схоластики Микуло не понимал и не принимал. Что такое дисциплина? - размышлял Микуло, это пирамида; наверху начальник, у него подчиненные внизу по степени важности. Вот и все! О чем тут говорить! Поэтому и в Москву он стремился и попал в нее, потому что в Москве - вершина пирамиды. Какую-нибудь другую фигуру - например, круг или круглый стол совета отдела - Микуло представить не мог. Пока Микуло в этом разбирался, молодые "плели" за спиной "сети заговора", о чем регулярно информировал Сергей Михайлович Ипполитов, потертый человек с редкими желтыми волосами, с кроличьим лицом, с левой рукой-протезом в черной перчатке, ходивший на службу, как в тридцатые годы, в сатиновых широких нарукавниках, сборенных резинками. Прикажи Ипполитову два возводить в тринадцатую степень в первом квартале, Ипполитов ежедневно старательно, положа протез черной перчаткой на край бумаги, чтобы не ерзала по столу, в течение всех восьми рабочих часов будет возводить, записывая свои размышления: "Далее следует сказать, что алгоритмический анализ суммы квадратов... Вникая глубже, можно заключить... В результате альфа единицы получит выражение..." Уж чем-чем, а научной тавтологией Ипполитов владел в совершенстве! К концу квартала Ипполитов будет скалить кроличьи зубы, смотреть красными от усталости глазами на машинистку, которая не успеет перестучать его пухлый труд. Правда, дней шесть в месяц Ипполитов отходил от науки, он священнодействовал над разграфленной ведомостью уплаты партийных взносов.
       Он ставил перед собой чернильницу-непроливашку, вооружался ручкой-вставкой с металлическим трехкопеечным пером и каллиграфически вписывал фамилии, суммы заработной платы и размер взноса плательщика. Перед Микуло он вставал почтительно, слегка склоняя голову, с едва прикрытой желтыми волосами лысиной.
       ...Обычно после обеда Микуло не выпускал семью из-за стола и начинал что-нибудь бесконечно долго рассказывать или занудно читать вслух, отбрасывая косую челку со лба. Все разговоры Микуло сводились к давно известному, к набору банальностей, вычитанных из газет и справочников. Но это известное он подавал с таким видом, как будто без него об этом никто не знал и никогда не узнает. Когда он говорил, то круглое лицо его делалось жестким, глаза поедали собеседника, а слова вылетали с такой поспешностью, как будто Федор Григорьевич опасался, что не успеет договорить и его перебьют. Эта нервическая манера говорить раздражала собеседников, и они хотели поскорее отделаться от Федора Григорьевича, а он это воспринимал как незнание собеседником проблемы, как недалекость и просто неумение мыслить. Когда он начинал торопливо и властно говорить, все затихали, чувствуя неловкость, и опускали глаза. А Федор Григорьевич говорил, что нужно работать и что трудом жив человек, что Москва находится севернее Рима, поэтому в Москве холоднее, чем в Риме, что птицы потому летают, что есть воздух, а рыбы плавают потому, что у них жабры и пузырь.
       Затем Федор Григорьевич открывал заложенную страницу журнала "Наука и жизнь" и читал, торопливо и громко, сглатывая окончания слов, отмеченное заранее. Все должны были внимательно слушать. Федор Григорьевич солировал, приходил в азарт и очень бывал недоволен, если кто-либо его перебивал. На сей раз его перебил Фелицын, извлекая из портфеля отдельские труды.
       Вопреки указанию Микуло, Фелицын в одной из разработок пошел иным путем. Шелестя страницами, обнаружив отступление от задуманного, Микуло грозно спросил:
       - Это что еще за самодеятельность?! Фелицын едва заметно покраснел от тона начальника, но принялся подробно объяснять ход своих рассуждений. Только после въедливой проверки Микуло улыбнулся и задорно произнес, обращаясь к Татьяне Евграфовне, которая в этот момент входила на террасу с секатором и букетом белых, резко пахнущих флоксов:
       - А я что говорил! Талантливый, черт подери, Игорь человек! - И толстым фломастером перечеркнул фелицынский расчет.
       Фелицына от ярости бросило в дрожь, а Федор Григорьевич внятно, чеканя слова, говорил:
       - Твой расчет ясен, лаконичен. Но я уже сам сделал такой вариант.
       Микуло соврал и не дрогнул.
       - Это вам, Игорь Дмитрич! - сказала Татьяна Евграфовна, протягивая букет Фелицыну.
       Татьяна Евграфовна всю жизнь вела домашнее хозяйство и внимание ее сосредоточивалось на устройстве домашнего очага, на ублажении капризов Федора Григорьевича и Левы.
       Лева в это время мыл новые "Жигули" под навесом у ворот. Он смачивал тряпку в ведре и резко водил ею по капоту машины. То, что Федор Григорьевич денно и нощно зарабатывал своими постоянными приработками как консультант, как член комиссии, как автор книг, брошюр и другой халтуры. Лева с лихвой перекрывал без высшего образования на техцентре.
       - Сильный ест вкусного! - говорил Лева и надрывно смеялся.
       Лева рассуждал, что в наше время можно учиться лишь в одном институте - в Плехановском, а работать - только в сфере обслуживания.
       Но, что странно, в этих рассуждениях Фелицын не замечал цинизма, потому что Лева говорил это беззлобно, как взрослый ребенок.
       Казалось еще, что Фелицын из жалости к себе не смеется над окружающими.
       Лева был высок, приятен физически, нравился женщинам, смотрел на жизнь вполне реалистически, не уносясь в мечтах в розовые выси.
       Руки у него были по-настоящему золотые. Автомобили он любил, как ребенок любит свои игрушки. Заказчиков у него было столько, что он иногда не вылезал с работы, ночуя в машинах.
       - Что-то света нет! - сказала Татьяна Евграфовна, включив плитку, чтобы согреть чайник. Газом на даче она пользовалась экономно.
       Федор Григорьевич, проговорив: "Щоб твои вороги мовчали!", нашел в нужном месте черную отверточку-пробник с лампочкой в рукоятке. Щиток счетчика был открыт. Каждый контакт был "жив" - лампочка желто вспыхивала. Тем не менее света не было.
       - Що то вже, як у москаля в голови дуля! - вскричал Федор Григорьевич, не понимая в чем дело.
       - Энергетики! - шутливо сказал Лева, затягивая ремень на новых джинсах ("фирме", как говорил он). Волосы Левы были влажны и аккуратно зачесаны набок. - Пробник ничего не покажет! Нужна контролька, потому что "ноль" пропавший все равно будет на пробник давать свечение...
       Лева сбегал в мастерскую, где каждый инструмент, каждая заклепка знали свое место, расписанное в амбарной книге Федором Григорьевичем, нашел патрон с лампочкой и двумя концами провода, и доказал, что "ноль" не "фурычит"...
       Опередив Леву, Фелицын по лестнице забрался к вводной коробке, зачистил контакты, после чего раздался радостный крик из дома Татьяны Евграфовны:
       - Есть свет!
        
        
       XII
        
       Если прислушаться к внутренним размышлениям Фелицына, то покажется, что все его подавляют, помыкают им, требуют чего-то. Ему и жена Ольга кажется деспотичной, властной особой. И тогда, в 1958 году, шагая по китайской стене в дом 13, разве знал Фелицын, что Ольга, с лисьим лицом, зелеными глазами, коротко стриженная, маленькая, плотная, станет его женой? Та Ольга, которая в то время казалась двенадцатилетнему Фелицыну недосягаемо прекрасной взрослой девушкой.
       Фелицыну почему-то нравились женщины, которые были старше него. В них он подозревал если не ум, то во всяком случае некую жизненную мудрость.
       Теперь же он опустил руки, разочаровавшись и в этом. Он видел перед собой обыкновенную вздорную женщину, с обыкновенными потребностями, но не проклинал тот день, когда женился на ней, потому что в Ольге что-то все-таки было.
       Фелицын и Ольга часто ссорились, говорили друг другу колкости пообиднее, чтобы за живое задеть. Первое время Фелицына задевало, когда его кляли за маленькую зарплату, за жизненную пассивность, за угрюмость, за то, что он не желает входить в круг знакомств Микуло.
       Фелицын сначала пытался философствовать, смягчать обстановку примерно такими монологами:
       - Великая Россия! Жалок твой удел, если все старания свелись к тому, что мы на крохотных кухнях с пеной у рта проклинаем друг друга за маленькую зарплату, мелко мстим друг другу, ненавидим только за то, что мы есть, что мы еще живем! Мы перечеркнули все мечты предков о счастливых временах, далеких временах. Вот они, эти счастливые времена, мы живем в них! И что же мы видим? Мы видим тупоумных Микуло, для которых не было истории, мы видим страдания домохозяек по поводу вареной колбасы! Зачем жили великие поэты и философы, если все их труды идут прахом перед животной стихией двуногих, не желающих ни мыслить, ни совершенствоваться, ни становиться свободными, называющих интеллигенцию пеной...
       - Замолчи!
       - Вот ответ современной женщины...
       Один раз после выяснения отношений Фелицын даже ушел, не возвращался месяца два, думая, что с Наной ему будет лучше. С Наной он и до встречи с Ольгой встречался. Но тоска овладевала им у Наны.
       В ее комнате все было вылизано, все сверкало. И это почему-то раздражало Фелицына. В застекленном книжном шкафу скучали толстые, не нужные Нане альбомы по искусству в глянцевых переплетах и все 200 томов пестрой БВЛ. Не останавливаясь кружились пластинки на импортном проигрывателе. На полочках, тумбочках - вазочки, фигурки, шкатулки, безделушки и бесчисленные светильники в виде бра, настольных ламп, ночников... И все это - не по необходимости, а для какого-то показного уюта, будуарности. Уходя на работу, Нана поливала комнату духами.
       Нана успела побывать замужем и потеряла веру в мужчин. В ней была какая-то апатия к жизни, хотя она по-прежнему выглядела привлекательно и нравилась мужчинам. Вся она была изнеженная, подолгу просиживала у зеркала, любуясь своим красивым лицом.
       Любовь для нее была не страстью, а какой-то обязанностью. Она послушно подходила к Фелицыну, потягивалась, как кошка, и ждала его ласк.
       Утром она спрашивала, что он хочет поесть, педантично исполняла требуемое, садилась возле Фелицына и смотрела, как он завтракает.
       Она почти что ничего не говорила, а если говорила, то каким-то убитым голосом, от которого становилось не по себе. Восковая роза.
       Фелицын задавал себе вопрос: "А умна ли она?" - и тут же вспоминал энергичную, уверенную в себе Ольгу, которая знала, что нужно делать, куда идти, приказывала, распоряжалась.
       И Фелицын понял, что он такой человек, которому нужна сильная женщина.
       Понял и пожалел себя.
       Когда он уходил, Нана сидела у открытой двери балкона, нежная кожа лица блестела от крема, одета Нана была в голубой пеньюар, и большие глаза ее были такими же голубыми и наивными, как этот пеньюар.
       Она смотрела на Фелицына со щемящей тоской и не могла сосредоточиться ни на одной понятной мысли. Лишь слабо мелькала догадка, что красота, которой наделила ее природа, обманчива, что к этой красоте нужно еще что-то добавить, а что - она не знала.
       Ей было безразлично, что будет завтра.
       Когда Фелицын вернулся к Ольге, она спросила:
       - Справку принес?
       - Какую? - удивился он.
       - От врача! - взвизгнула Ольга и неделю не подпускала его к себе.
       Но с годами он привык к ее властности и все меньше и меньше реагировал на провокационные выпады...
       Будучи студентом 4 курса МЭИ, он как-то с сестрой Верой, у которой уже росла дочка, поехал к Ольге на день рождения. У Ольги была отдельная однокомнатная квартира в Черемушках и плотный, упитанный пятилетний Сережа, который не выговаривал сразу несколько букв, так что разобрать, что он говорил, было невозможно.
       Гости шумели, прыгали в поту под магнитофон, пока не испарились все до одного. Даже сестра Вера исчезла, не попрощавшись. Фелицын выпил больше, чем требовалось, и комната Ольги показалась ему раем. Он даже не помнил, с каким выражением лица Ольга ложилась рядом с ним.
       Он лишь запомнил, что у нее ужасно нежная кожа. Утром побаливала голова. На столе записка: "Отведи, пож., Сережу в сад. Поешь. Помой посуду. Приходи в 6, а то у меня нет ключа. Целую - Оля".
       - Так-так, - пробормотал Фелицын и остался жить. У родителей хоть и была теперь двухкомнатная квартира, но Константин, беспечальный юноша, вырос - и стало тесно. У Кости не было комплекса подавленности, как у Фелицына, и он спокойно расползся по всей комнате. Гитара, диски - в общем, полный набор молодого человека нашего времени. Фелицын старался приходить домой поздно, чтобы сразу лечь спать, а утром - в институт.
       Так он столкнулся с проблемой своего угла. И вот - Ольга. Бывший муж ее, рыжий, веснушчатый капитан войск связи, был, по-видимому, наделен интеллектом барабанщика, в чем и преуспел. Он солировал на ударных в Доме офицеров, куда после работы в своей конторе бегал по вечерам. У него была тяжелая челюсть и глуповатый взгляд, что, впрочем, передалось сыну Сереже. Ольга рассказывала, что бывший муж вставал ночью и гремел кастрюлей - ел прямо из нее холодный суп. Он ощущал постоянный голод.
       Если Фелицын лежал, Ольга кричала, чего он лежит, если он сидел за столом со своими обоснованиями ненужности собственного КБ, она кричала, что он бездарен, потому что другие уже кандидаты, доктора или директора, если ходил - говорила "сядь", если сидел - "встань", если самостоятельно шел в магазин - "не ходи", если не хотел идти - "сходи"! И так далее.
       Сама же Ольга часто любила садиться в кресло, поджав под себя ноги в прозрачных чулках, маленькие ножки, которые когда-то страстно целовал Фелицын, а теперь смотрел равнодушно, так вот, Ольга садилась в кресло, прикрывала голубые от теней веки и сидела так часа три-четыре, в одной позе.
       "Эклога вторая", - говорил тихо Фелицын, неизвестно почему называя эту эйфорию жены эклогой.
       Ольга сидела в кресле, и неопределенные картины витали перед ее взором. Она любила мечтать и думала, что все самое лучшее в жизни еще впереди.
       Входил зачумленный от голода Сережа, двадцатидвухлетний рослый, полный, стодесятикилограммовый ребенок, с отвисшей челюстью и постоянно открытым ртом, нечесаный, небритый, усталый и подпрыгивающий. У Сережи было плоскостопие, и он ходил на пальцах, отчего они так развились вширь, что сорок шестой размер едва подходил и обувь на нем сгорала за месяц. Сережа, ясно, во всем этом не был виноват. Наследственность. А в ней - некая природная заторможенность, нечувствительность.
       Он, сглатывая слюну, шел на кухню, и в эти минуты на него было боязно смотреть. Фелицын сидел в маленькой комнате и сжимал виски руками. На кухню после Сережи можно было не выходить. Он съедал все, что там было, бросал, не помыв, вилки-ложки, входил в большую комнату, надевал огромные, как чашки, наушники, включал "систему", единственный за все время "разлуки" подарок папаши-капитана, ложился на диван и лежал так до полуночи, а то и долее, одновременно лениво листая институтские учебники.
       Ни одного упрека в адрес сына Ольга не отпускала. Ей он казался, конечно, самым умным на свете. Менее умным был сын от Фелицына - Павел. Павел был ловким, но замкнутым, нервным, пугливым мальчиком. Аппетита у него никогда не было, и он часто говорил, отодвигая тарелку: "Я такое не ем". Он ютился где-нибудь в углу и играл. Играл он преимущественно в то, что в этот день видел. Были с папой на футболе, Павел играл в футбол пластмассовыми зверюшками. Держа зверюшку в руке, он гонял шарик, передавал другой зверюшке. Был в театре - играл в театр... Заходил разговор о папиной работе, расспрашивал об электричестве и играл в Парижскую выставку 1891 года, где впервые демонстрировалась электрическая лампочка. Электрический свет пришел в мир из России. "Русский свет" - так называли иностранные газеты первые "электрические свечи" Яблочкова, освещавшие лучшие гостиницы, улицы и парки крупнейших городов Европы, Павел прилеплял вертикально к полу пластилином карандаши, протягивал тонкую медную проволоку, присоединял к батарейке и подвешивал на "столбы" лампочки от карманного фонарика. Под "столбами" расставлял экспонаты: автомобили, сборные пластмассовые домики, Эйфелеву башню из "Конструктора"... Павел выключал свет в комнате, и... Парижская выставка начинала работать. Посетители - оловянные солдатики - осматривали эскпозицию...
       Он учился уже в четвертом классе, но мало читал. Любил смотреть телевизор и выпускать собственные газеты. У него были: "Звериная жизнь", "Лесные ведомости", "Бамбошкины новости" и др. Писал он газеты с орфографическими ошибками, иногда смешно перевирая слова. Но все у него в газетах было: передовицы, хроника, культура, спорт, "из жизни животных". Еще в первом классе он написал в "Звериной жизни" - "гуминет", что означало "бегемот"...
       Ольга воспринимала игру ребенка всерьез, била его по затылку за ошибки и кричала так громко, что у нее вздувались жилы на лбу и садился голос. Павел с испуганными, бегающими глазами сжимался и уходил в маленькую комнату к папе.
       Папа в отчаянье за неуравновешенность жены гладил сына по голове и говорил: "Не показывай ты ей свои газеты, не зли ее, если она не понимает". И через силу, для педагогики, добавлял: "Она неплохая женщина, но вздорная, и с этим нужно мириться".
       По утрам Сережа кашлял - громко, надрывно, до тошноты, хрипло, как старик, пока не выпивал чаю. У него был бронхит. Но он курил "Беломор".
       Съев еду и накурив, Сережа покидал кухню. Ольга заглядывала в маленькую комнату, выкрикивала:
       - Давай-ка, Сыч, обед готовить! - В минуты раздражения она называла мужа Сычом. - Я не знаю, что делать с мясом.
       - Съешь его сырым, - огрызался Фелицын беззлобно.
       - Не остри. Подмел бы пол!
       - Как иногда не хочется жить!
       - Правда?
       - А где-то жизнь прекрасна...
       - Помолчи!
       - Как жизнь была прекрасна двести лет назад...
       - Неужели? - Ольга стояла в дверях и притопывала ногой.
       - Да. Разве ты не знала? - удивленно смотрел на нее Фелицын.
       - Нет.
       - Мы живем, двигаясь в прошлое.
       - Ого! - На лице Ольги появлялась улыбка.
       - Куликовской битвы еще не было.
       - Как мясо приготовить? - уходила от темы Ольга.
       - В прошлом все мы встретимся. Есть тогда не будем.
       - Тебе лишь бы ничего не делать!
       - Хотелось бы делать то, что любишь.
       - А мне не хотелось бы?
       - Твои фиалки завяли, - сказал Фелицын, указывая на цветы на подоконнике.
       - Не лезь не в свое дело. Их редко нужно поливать.
       - Зачем люди едят?
       - Я понимаю, что тебе не хочется готовить...
       - В младые годы много света и вороная ночь светла...
       - Иди готовь!
       - Иногда мне кажется, что люди созданы только для обмена веществ. Богу потребовалось зачем-то переваривать эти вещества, и он придумал человеков. Поселил в одной квартире всех людей, и они скандалят в этой квартире - Земле. Поедят, попьют - и в могилу. Другим жилплощадь уступают. Почему, зачем? Через сто лет никого из нас не будет. Черви земляные съедят нас. Что от нас останется? Посочувствуют ли нам потомки? Мельтешим, спорим, отравляем друг другу жизнь, а она так мгновенна - семьдесят оборотов вокруг солнца, а то и того меньше,- и в яму! Мы все усовершенствуем, заводы строим, станции, а результат для всех один и тот же - смерть! И никто из живущих никогда серьезно о ней не говорит, как будто это его не касается! Стихия правит миром. Почему я родился? Ведь могло же меня не быть! Не было бы, а станции работали. Без меня вращались бы генераторы... Ты не задумывалась об этом?
       - О чем?
       - Ну о том, что без тебя бы все было теперь, как и с тобой. То есть мы абсолютно не меняем картину мира и не можем поменять...
       - Заткнись! Иди мясо готовь! Это в воскресенье. В будни указания поступали по телефону:
       - Свари кальмаров. В морозилке! - И бряк трубкой. Каждый день записки: "Купи, пож., хлеба, масла и сахару".
       Откуда в ней этот армейски-казарменный метод управления? Родилась Ольга в 1941 году. Но и на нее время успело наложить отпечаток. Как все хотят друг другом командовать, отдавать распоряжения, просто не позволять человеку побыть самим собою. Друг из друга чего-то лепят, стараются.
       - Что ты все тухнешь дома! - восклицает Ольга и выталкивает Фелицына на лыжах.
       Ему хочется поработать, посидеть одному, но он подчиняется, идет на лыжах. Где-то у одинокой заснеженной ели он останавливается, ему что-то приходит в голову, он говорит:
       - Проходи, я здесь постою. - Он снимает очки. Карие глаза с расширенными зрачками кажутся огромными.
       И стоит, и смотрит на размытый заснеженный ельник, на белое туманное поле за ним, на двоящиеся башенные краны новостройки, и ему кажется, что он еще не жил на свете, что за него кто-то другой жил, а он только что съехал с горы, соединенной с небом, и смотрит, любуется увиденным.
       Он догоняет Ольгу, раскрасневшуюся, в заиндевелой вязаной шапочке, в плотно облегающем фигуру лыжном костюме, и ему хочется почему-то поцеловать ее. Он тянется к ее губам своими губами, но она отворачивается, смеется:
       - Что это с тобой?
       - Лучше бы ты... э-э-э... промолчала! - говорит он и едет мимо...
       Сережа иногда говорит Ольге:
       - Сколько мне еще мучиться с вами! Покупай мне квартиру!
       Фелицыну делается больно от его наглости. У него никогда бы язык не повернулся сказать такое отцу.
       Ольга отвечает:
       - Сережа, ты думаешь, нам весело с тобой жить? Ты не приносишь ни копейки, я тебя обуваю, одеваю, кормлю, а тебе все мало! Да такого, как ты, обжору, ни одна жена не вытерпит! Если бы у нас были средства, мы бы себе с Игорем и Павликом купили квартиру, а не тебе!
       В этом она права.
       Сережа не обижается. Он тоже понимает, что слишком замахнулся, но этот Игорь - как он до сих пор называет Фелицына, хотя тот вдвое старше его - надоел до чертиков. И чего он приходит сюда? Жили бы одни. Да и этого Павла бы не было. Уже голос подает, называет Сергея "хриплом"! Мать можно бы было задвинуть в маленькую комнату и балдеть с ребятами под диски. Но тут Сережа вспоминает, что двухкомнатную квартиру получили лишь благодаря Павлу, благодаря тому, что он родился.
       Сережа воспринимал Ольгу как старуху, которой необязателен мужчина.
       Ольге было тяжело, как она говорила, кормить троих мужчин. Каждый день она носила полную сумку с продуктами, которых до вечера следующего дня не хватало.
       Павел любил оставаться дома один или с папой. Папа не приставал к нему, доверял самостоятельно делать уроки. Павел не чувствовал никакого давления со стороны папы. Папа приходил с работы, кормил сына, садился за письменный стол и принимался за работу...
       Днем Микуло барабанил короткими пальцами по толстой ляжке и приказывал, чтобы работа была исполнена к пятнице, и записывал, чтобы не забыть, указание в амбарную книгу, которую таскал всегда с собой в портфеле, дабы кто посторонний не заглянул в нее.
       Фелицыну он бросал самый сложный раздел и в то же время самый интересный, так что Фелицын брался, в общем, за работу охотно.
       В назначенное время Микуло получал требуемое, тонким голосом бормотал: "Щоб твои вороги мовчали", - и всовывал раздел в собственную книгу.
       Книга должна быть толстой, очень толстой. Ничего маленького Микуло не признавал. В свое время он клокотал от восторга, как вулкан, когда раскрывал перед собой карту страны и твердо перечеркивал карандашом реки в тех местах, где, по мысли Микуло, должны были встать огромные плотины станций. Не оставалось ни одной более или менее крупной реки без ГЭС.
       Все ему виделось гигантским. Микуло радовался, когда в старой Москве ломали какой-нибудь очередной дом или, пуще того, церковь...
       Микуло и в голову не приходило, что новые масштабы градостроительства с шарахнутым в небо железобетоном можно было применять где-нибудь на пустырях, как в свое время поступил Петр I, а не в Москве, глумясь над ее историей.
       Когда переименовывали какую-нибудь столичную улицу, Фелицын возмущался, а Микуло, посмеиваясь, восхищенно толковал о правильно снесенной старой библиотеке на Тургеневской площади, о Новокировском проспекте, недалеко от которого он сам жил.
       Угловатые мускулистые фигуры с отбойными молотками приводили Микуло в трепет, когда он их созерцал на тяжеловесном здании против тыла ЦСУ.
       Но с некоторых пор Микуло стал замечать, что какие-то силы стали мешать осуществлению грандиозных планов реконструкции столицы, что появились какие-то общества охраны памятников, что какие-то юнцы в выходные дни ездят по монастырям и церквям Москвы на реставрационные работы, что начатые проспекты не дошли до Кремля, что Василий Блаженный так и стоит, хотя его давно должны были взорвать... И во всем Микуло видел происки таких типов, как Фелицын, этой пены, этих болтунов. Они, они ноют о старой Москве, о традициях, о культуре!
       В 1944 году Микуло был впервые поражен - поражен уступке ленинградцам, когда по их требованию были воскрешены названия: Невский проспект, Марсово поле...
       - Так ради чего все затевалось! - восклицал Микуло. - Щоб за мое ж жито, та мене и побито!
       Фелицын удивлялся однолинейности мышления этого начальника, полагающего, что за жизнь одного поколения можно уничтожить тысячелетнюю культуру...
       Пока Фелицын работал, Павел играл. Потом они занимались. И уроки с папой делались быстро и весело, и читалось хорошо, потому что сначала папа читал, а потом, увлекшись, продолжал Павел.
       Ольга поступала иначе. Она сажала Павла и кричала:
       - Как ты сидишь!
       Уже после этих слов Павлу становилось неинтересно делать уроки, сами собой возникали ошибки. По английскому языку он получил две двойки подряд. Ольга посадила его рядом и заставила читать. Павлу читать не хотелось, потому что в это время шел мультфильм. Папа бы разрешил сначала посмотреть его, а потом сделать английский. Но мама сказала:
       - Я буду ломать этот характер!
       Фелицын слышал ее режущий крик и зажимал уши. Ему хотелось выбежать в большую комнату, взять Павла за руки и привести к себе, спасти его, но Фелицын сдерживал себя.
       - Ты не сломаешь меня! - вдруг услышал Фелицын протест Павла, за чем последовал звонкий подзатыльник и началась возня.
       Фелицын не выдержал и вышел из маленькой комнаты. Ольга в ярости, отчего лицо ее еще больше походило на лисье, выкручивала руки Павлу, который, выставив их вперед, оборонялся, чтобы мама не била его по голове. Глаза у Павла были злые, мужские. Фелицын, сдерживая себя по-прежнему, решительно подошел, встал между сцепившимися и как можно спокойнее сказал:
       - Связался черт с младенцем! - И кивнул Павлу на маленькую комнату. Тот понимающе взял со стола учебник английского языка и вышел.
       Ольга взмахнула ладошкой и влепила пощечину Фелицыну. С оглушающим визгом вскричала:
       - Ты против матери ребенка настраиваешь! Я тебе покажу, бездарь, тряпка! Я тебе покажу, убирайся к своим родичам, тухни с ними в обнимку!
       Фелицын и здесь сдержал себя, надел пальто и шапку и вышел на улицу. Он зашел в молочный магазин, купил молока и масла, прогулялся по улице, пока совсем не успокоился.
       Фелицын думал о перепадах настроения, о том, что любой человек живет этим настроением, что как не может быть всегда хорошо, точно так не может быть всегда плохо. А что касается счастья, то его просто не существует. Оно - лишь в нашем воображении, и по большей части где-то в прошлом или в будущем, но только не сейчас. Давно-давно, потом-потом!
       Вернувшись домой, он увидел мир и покой. Павел сидел возле Ольги на диване, и они смотрели какой-то журнал, кажется "Тайм", с иллюстрациями.
       Фелицын счастливо вздохнул и поблагодарил себя за то, что сумел сдержаться. А это значило - еще один седой волос в голове. Фелицын зашел в ванную, посмотрел на себя в зеркало: бледное лицо, усталые глаза под круглыми линзами очков и седые волосы.
       Сыч!
       Ольга накрыла на стол и подала самодельный пирог. Он был румян и сдобен, с вишневым вареньем. Фелицын пил чай, ел пирог и говорил с Ольгой и Павлом (Сережа куда-то, как всегда вечером, ушел) о том, что ему очень бы хотелось видеть свою семью в мире и согласии.
       - Ты прав, - сказала Ольга. - В тебе что-то есть.
       - В тебе тоже...
       - Пап, давай в шахматы...
       - Давай!
        
        
       XIII
        
       Быстро идут дни. Личная жизнь наполнена всякими заботами - служебными и домашними. Во все вторгается случай и перевертывает события вверх дном. Многое неприятное сегодня через несколько дней становится сносным, прочное - непрочным, легкое - трудным, возможное - невозможным и наоборот. Словом, жизнь ежедневно играет своими радостями и безобразиями, мы с головой погружаемся в то и другое, не зная, что из этого получится.
       По случаю возвращения отца Марии Петровны 30 ноября 1939 года из города Н. сформировали стол. Серафим Герасимович Кашкин был в этот раз против роскошеств. Домработница Люся, симпатичная девушка - правда, с несколько длинноватым носом и с большим родимым пятном над верхней губой, - купила в кооперативе маринованных грибов. Затем было несколько селедок, сделали также салат. Люся его прекрасно делает. Из капусты и колбасы соорудили селянку, кроме того, колбаса была еще нарезана ломтиками. Ужасно скромно! Эту скромность несколько скрасила жаренная в сметане рыба - лещ.
       Пятнадцатилетний Владик с интересом наблюдал, как семидесятитрехлетний Петр Арсеньевич, благообразный старик с белым хохолком на голове - новый дедушка, - объедал каждую косточку. Петр Арсеньевич с аппетитом съел две головы леща. Мария Петровна с грустной улыбкой нет-нет да и взглядывала на отца и думала, откуда у него такая страсть к голове - будь то рыба, будь то поросенок (поросенок помнился с детства)?
       По радио сообщили, что наши войска перешли финскую границу. Ставили прогнозы, во сколько дней раскатаем белофиннов.
       - По словам летчиков, отправлявшихся на фронт, вполне достаточно будет десяти дней! - заявил Владик, любивший выражаться определенно.
       Настроение у всех было приподнятое. Владик заметил, что дедушка Петр Арсеньевич несколько раз ел с ножа. Во время пения Марии Петровны он сидел в зеленом будуарном кресле с позолоченными ножками и не переставая тряс левой ногой. Держал он себя просто, как будто и не Петр Арсеньевич. Тонкие губы, но с горбинкой, белый высокий лоб. Петр Арсеньевич выпил, кажется, три стопки шампанского. Кроме этого он попробовал чашечку настоящего кофе.
       Петру Арсеньевичу показалось странным, что такой ответственный человек, как Серафим Герасимович, сохранил к нему свое внимание, несмотря на орден и на разные удобства жизни, а ведь некоторым известность и почет кружат голову, и они зазнаются.
       Петр Арсеньевич лично над всеми поставил крест, так как чувствовал, что и по возрасту, и по карману не может представлять какого-либо интереса для тех лиц, которые на его глазах быстро продвигаются вперед.
       Стряхнув с себя этот груз знакомств, Петр Арсеньевич почувствовал себя свободным, а раньше, в ссылке, старался произвести положительное впечатление, а главное - беспокоился, как кого-либо не задеть и не обидеть. Он как бы разгадал людей - они думают только о себе. Ну и Петр Арсеньевич стал думать о себе.
       Здоровье его неважно, но он держится молодцом. Некоторые родственные связи, конечно, до поры до времени надо поддерживать, ибо один в поле не воин.
       Вечером сыграл с Владиком и дочерью в преферанс и выиграл пять рублей.
       Двадцать лет Петр Арсеньевич провел в городе Н. и мог о себе сказать, что он жив, - и больше ничего!
       А ведь могло бы быть иначе.
       Ходил Петр Арсеньевич неуверенно, ноги плохо слушались, поэтому на прогулки и в книжные магазины его сопровождал Владик.
       Петр Арсеньевич любил подолгу полоскаться в ванной, радуясь горячей воде, которую вечность не видел. Он тщательно брился, по три раза намыливая щеки, и водил опасной бритвой сначала вниз, "по шерсти", а потом "против шерсти". Смыв под теплой струёй пену, он с улыбкой гладил тыльной стороной ладони лоснящиеся щеки, впалые и дряблые.
       Владик уже знал любимую скамью дедушки на бульваре. Над этой скамьей нависали ветви липы и всегда была тень. Дедушка медленно, придерживаемый Владиком, опускался на сиденье с видом, будто боялся провалиться. Лицо его было напряжено. Но, прочно сев и откинувшись к белой реечной спинке, дедушка улыбался, надевал пенсне и раскрывал на коленях книгу.
       По газонам ходить воспрещалось, но Владик пренебрегал этим. Он задумчиво, сунув руки в карманы, склонялся под каждым кустом, каждым деревом в поисках жуков. Он собирал коллекцию. Для этой цели у него с собой были пустые спичечные коробки. У черной невысокой чугунной ограды бульвара Владик нашел смоляную жужелицу, безбоязненно ухватил жука пальцами и сунул в коробок.
       Воробьи стайками перелетали с куста на куст.
       Владик оглянулся на скамейку, где сидел дедушка, и увидел возле него хромого, с палкой, вспотевшего человека в соломенной шляпе. Из бумажного кулька в авоське торчал огромный скользкий рыбий хвост. Владик подошел.
       Человек снял шляпу и склонил седую с залысинами голову.
       - Ваше высокопревосходительство, Петр Арсеньевич, неужто не помните меня?!
       Дедушка снял пенсне и держал его двумя пальцами перед собой, как прозрачную бабочку. В глазах Петра Арсеньевича застыло выражение чего-то далекого, призрачного. Наконец он оживился и воскликнул негромко:
       - Ах ты Боже мой, Никифор!
       Тот расплылся в улыбке и часто заморгал глазами.
       - Точно так-с, ваше высокопревосходительство...
       - Не конфузься, - сказал дедушка и махнул рукой. - Присядь подле меня, Никифор... Садись...
       Никифор мял в руке шляпу, косился на рыбий хвост, шаркал ногами в летних сандалиях и выглядел так, как будто первый раз, как младенец, поставлен на ноги, чтобы сделать первый шаг. Мало-помалу придя в себя, он опустился на скамью, вытянув хромую ногу.
       - Чем ты жив? - деликатно спросил князь. - Где служишь?
       Никифор не отводил взгляда от князя, до сих пор не веря, что тот сидит рядом с ним.
       - Жив помаленьку, ваше высокопревосходительство... Вот в ногу на гражданской ранило...
       - Да не называй меня так! Что ты, Никифор, Бог с тобой! Зови меня Петром Арсеньевичем, и довольно! - Он взглянул на Владика, который от этого диалога притих, как будто смотрел в театре, пьесу из дворянской жизни. - Кстати, прошу любить и жаловать, - кивнул князь на Владика, - мой внук Владилен Серафимович, школьник.
       Никифор привстал и поклонился Владику. Тот смущенно опустил глаза на этикетку спичечного коробка. За спиной проезжали, сигналя, машины. Прогромыхал трамвай-сцепка.
       - Где ж ты служишь? - повторил свой вопрос князь.
       - В банях, ваше высоко... Петр Арсеньевич... В Сандунах. Бельишком заведую... Ну, кому простыню, кому полотенчик...
       - А что ж гостиница?
       - Дак "Славянский базар" давно не гостиница, Петр Арсеньевич! Жилой дом. Там я живу с женой и дочерью... Помните тот корпус, что окнами на китайскую стену выходил, где вас однажды с батюшкой вашим поселили, а вы недовольны-с были?
       - Что-то, кажется, припоминаю...
       - Ну так вот, там я живу. На третьем этаже... Тесно, но что делать... В Москве с продуктами благополучно, - он кивнул на хвост рыбы-судака. - В деревне туговато...
       - Но, в конце концов, надо полагать, дело наладится.
       - Точно так-с, ваше высокопревосходительство...
       - Никифор! - одернул князь.
       - Виноват-с, Петр Арсеньич... Привычка... Кажный год по три, а то и чаще, разов принимал вас... Как же! - Никифор улыбнулся, что-то вспомнив, и на его тучном лице совсем исчезли в этой улыбке глаза. - Старшая дочь с мужем получила комнату на Калужской улице. Муж у нее военный, в академии служит. Комната им досталась с такими мучениями... Даже говорить об этом неприятно, эх!
       - Что же делать, Никифор, - сказал князь, вздохнув. - Терпением жив человек. Как-нибудь все уладится.
       Петр Арсеньевич опустил глаза в книгу и надел пенсне. Никифор осторожно, чтобы не помешать князю, поднялся и стоял со шляпой в руке, пока Петр Арсеньевич не поднял на него глаз.
       - Разрешите идти?
       - Да что ж ты меня спрашиваешь! Иди, разумеется, - сказал князь и потом добавил: - Кланяйся супруге и дочери... А супруга работает?
       - Точно так-с... Там же, в "Славянском базаре", в столовой посуду моет...
       - Ну ступай...
       - Доброго здоровья вам, Петр Арсеньевич! - искренне воскликнул тот и, прихватив свою рыбу, попятился, отошел метров десять, затем нерешительно надел шляпу, покачал головой и пошел, опираясь на палку, в глубь аллеи.
       Владик, все это время молчавший, спросил:
       - Что он все кланялся? Даже неудобно как-то...
       - Такой человек. Привык. - Петр Арсеньевич отвлекся от книги. - Коридорный из "Славянского базара". По делам мне неоднократно приходилось бывать в Москве. Любым другим гостиницам я предпочитал "Славянский базар". Спокойная была гостиница. По вечерам можно было работать. Никифор был внимателен ко мне. По первому требованию являлся, с легкостью и быстротой выполнял любое поручение. Я не любил спускаться в ресторан. Ужинал в номере. Никифор по моему желанию приносил требуемое и сервировал стол. Меньше целкового я ему никогда не давал...
       Петр Арсеньевич взглянул в даль бульвара, где скрывалась фигурка Никифора, и сказал:
       - В Москве я бывал еще в детстве, со своим отцом. Я помню, что на Спасских воротах в Кремле висела какая-то икона и проходящие должны были снимать шапку. Идем мы в Спасские ворота, а отец забыл шапку снять. Два каких-то молодца подлетают, смотрят на него и говорят: "Мы тебе, старому черту, шапку вместе с головой сорвем..."
       Петр Арсеньевич надел пенсне и вновь углубился в книгу.
       К чему он это рассказал, Владик не понял.
       - Он старенький тогда был? - спросил Владик.
       - Отец мой?.. В летах... Родился Арсений Александрович в 1831 году. Любил жить и философствовать в деревне, в Введенском. Помню дом наш на взгорке, липовую аллею, колодец с журавлем, старый вяз у флигеля... О даровании хлеба насущного на худых землях крестьяне в умилении сердца и преклонив колена просили, когда на полях показывалась первая зелень всходов. И я видел, как луговские крестьяне размашисто, во всю трудовую грудь, накладывали крестные знамения и отвешивали поясные поклоны.
       Звонко, с восторгом разливались мужичьи и бабьи голоса, поющие молебен. Но в то же время кто мог поручиться за то, что не вырвались бы толпой бойкие бабы, не сбили бы священника с ног и не начали бы катать его по зеленям, а сами кувыркаться рядом - пожалуй, даже и с приговором: "Нивка, нивка, отдай твой силку, пусть уродится долог колос, как у нашего батюшки попа волос!" Арсений Александрович шел по обочине. Вдали, на дороге, показался бегущий навстречу человек, размахивая руками, перепрыгивая лужи, оскальзываясь на глине, но не падая, быстро приближаясь к Арсению Александровичу. Человек этот был без шапки, и по свободной от волос голове, по торчащим в стороны усам Арсений Александрович признал управляющего имением Цвея, немца.
       Подбежав, тот остановился в дорожной жиже. Овчинный тулупчик его, забрызганный грязью, был нараспашку, черный шарф свисал до самых колен, на лбу выступили крупные капельки пота. Сдерживая дыхание, Цвей выпалил, что Арсения Александровича требуют, приехали издалека, по специальному делу. Выслушав сбивчивую корявую речь запыхавшегося немца, Арсений Александрович быстрым шагом направился к дому, не разбирая дороги, разбрызгивая сапогами лужи. Цвей едва поспевал за ним, двигаясь вприпрыжку.
       Как оказалось, в Введенское прибыл фельдъегерь и, ничего не объясняя, предложил следовать.
       Арсений Александрович, изумленный, но не потерявший равновесия духа, собрался, надел городское платье - черный сюртук, черную же под него рубашку-косоворотку, коричневые брюки, фетровую шляпу, хотя еще было прохладно, и мягкие кожаные сапоги.
       Успокоил жену Веру Петровну, попрощался с Бог весть откуда узнавшими об отъезде мужиками.
       Те, почувствовав что-то неладное, сняв шапки, низко кланялись Арсению Александровичу, приговаривая: "Мы уж того, лучше с тобой, барин, вернемся. На что нам вольница-то..."
       Арсений Александрович с сожалением думал о несознательности мужиков, которую нужно искоренять.
       И, садясь в фельдъегерскую карету, сказал им тихим, но ровным и уверенным голосом, чтобы они, в конце концов, перестали кланяться.
       Арсений Александрович сел в угол просторной четырехместной кареты, вытянул ноги к переднему месту. Карета тронулась. Вера Петровна, поджав губы и побледнев, помахивала ему белым платочком. Мужики топтались на месте, не решаясь разойтись.
       Фельдъегерь - глазастый человек с рыжей щеткой усов, беспрерывно цыкающий сквозь зуб, - велел гнать. Он всю дорогу спал, но даже во сне не забывал прицыкнуть зубом...
       Ехали долго. Вот уже приблизился северный город, а Арсений Александрович все сидел в своем углу и, посматривая в окно, прикидывал в уме, зачем он понадобился. Хотя была середина апреля, казалось, весны в этом северном краю не будет: стояли морозы, завывали волками ветра. Но Арсений Александрович не обращал внимания на холод, хотя думы сковывались в летаргическом просторе равнинной местности.
       Холодило не тело, а душу, тучами ползли невеселые мысли, скребло на сердце. Бывает так, что будто бы бело вокруг, но на деле - серо, даже пепельно - ни просвета, ни клочка голубенького: небо словно потолок, как будто разостлали имперскую шинель на все это неизмеримое пространство. И деревьев не видно - марево сгущающееся, погружающееся в ночь, и нет и не будет лета, а если и будет, то мелькнет зеленым видением, только откроешь глаза, ан нет - пожалуйте в сани да с горки прокатиться. На все стороны трещит, трезвонит ледяной улей и пахнет погребом. Свищет ветер, свищет и уняться не может...
       В северном городе река вскрылась гораздо позднее обычного. Весь март тянули холодные ветры с моря, загоняя даже привычных к непогоде горожан в теплые, натопленные помещения.
       В глубине дворца в одной из комнат сидел за бумагами государь император Александр Николаевич. Изредка он поднимал глаза на окно и задумывался. В припадке меланхолии он припоминал эпизоды своего детства. А оно, как известно, протекало при малоблагоприятной обстановке.
       Одним из первых сознательных впечатлений была тревога 14 декабря, когда Николай Павлович вынес его на руках к солдатам, окружившим дворец.
       Подрастая, он слышал вокруг себя толки об опасном, но быстро подавленном восстании.
       "В настоящем же главное заключается в том, - думал Александр II, - чтобы ближе сойтись с народом, лучше узнать его стремления и требования, заручиться его доверием, ближе подойти к нему и тогда повести дело реформ. Ведь общественный застой ведет к недовольству, а то и к волнениям". Вот и третьего дня он прочитал донесение, которое принес Ланской, о крестьянских волнениях в уезде, где находилось Введенское.
       Нужно заметить, что Александр Николаевич отличался тонкостью натуры и чувствительностью. Едва ли будет ошибкой предположить, что пожелания, которыми Василий Андреевич Жуковский напутствовал его при рождении, не прошли бесследно. О них постоянно должно было ему напоминать общение с его наставником.
       Во всяком случае, одну черту характера - чувствительность - Жуковский, несомненно, передал своему питомцу. Даже в счастливые минуты замечались в нем следы грусти.
       Министр внутренних дел Ланской, назначенный им вместо Бибикова, однажды не на шутку рассердил его заявлением, что государь доверил ему ненарушимо охранять права, венценосными предками дарованные дворянству.
       После этого действительно трудно говорилось Александру II перед дворянством о существующем порядке владения душами, который не может оставаться неизменным.
       Помещики забеспокоились: что бы эта речь значила?
       А Арсений Александрович воспринял высказывание монарха вполне спокойно, полагая, что, пока каждый помещик не даст вольной своим крестьянам, дело не пойдет. Арсений Александрович желал что-нибудь предпринять для своих крестьян. Он по просьбе уже вольноотпущенных продал им землю по сорок рублей за десятину. Мужики не знали, как и благодарить своего барина.
       По округе пошли толки. В некоторых местах крестьяне заволновались, собирались миром и шли к помещикам просить вольную с землей.
       Привезенный фельдъегерем Арсений Александрович прохаживался в нижней приемной дворца, путался в догадках и ожидал, когда его пригласят.
       Блестящий штучный пол поскрипывал под мягкими сапогами Арсения Александровича. Отворилась дверь, и появился скороход, предложивший Арсению Александровичу идти. Он увлек князя, и с ним то мчался вверх по мраморной лестнице, устланной ковровой дорожкой, так что Арсений Александрович едва успевал за красной ливрейной спиной и за лоснящимися синими чулками, то несся по длинным коридорам, резвым жестом указывая дальнейшую дорогу.
       Преодолев анфилады комнат, они оказались в верхней зале, обитой зеленым шелком, с тяжелыми, в тон обивке, портьерами на окнах и дверях.
       Дверей было несколько, в какую идти, Арсений Александрович не знал.
       Скороход куда-то исчез.
       Государю доложили, что князь Арсений Александрович доставлен. Император подошел к столу, взял бумагу и еще раз пробежал глазами строчки, в которых говорилось, что его, вероятно, вводят в заблуждение относительно любви народа к самодержавию, что, встречая государя, народ бежит за ним с криками "ура!", но это не выражение преданности ему, а скорее толпа любопытных. Чаще же люди, которых он принимает за выразителей народной любви, не что иное, как подстроенная толпа холуев, состоящая из переодетых агентов сыскной полиции...
       Император с улыбкой положил бумагу на стол. Все это ему хорошо было известно.
       Когда Арсения Александровича провели в кабинет, Александр Николаевич стоял у стола в задумчивости, продолжая мысленно перебирать аргументы в пользу сближения с народом.
       Арсений Александрович остановился в дверях.
       - Прошу! - Александр II указал на кресло возле стола.
       Арсений Александрович двинулся через длинный кабинет, не без некоторого волнения подошел к креслу, но остался стоять. Александр Николаевич поглаживал вьющиеся усы, поглядывая усталыми глазами на гостя. На зеленом мундире государя, возле желтой гербовой пуговицы, Арсений Александрович приметил белую ниточку, совсем паутинку, которая, быть может, парила до этого в кабинете и могла вполне произвольно опуститься на любой предмет или на черный сюртук вошедшего князя, на котором была бы более заметною, но не опустилась на него, а избрала себе место на зеленой груди императора.
       - Я много наслышан о вас, - сказал император. - Знаю, что вы пишете. Но правильно говорится, что люди обыкновенно лучше убеждаются теми доводами, которые они сами отыскали, чем теми, которые пришли на ум другим. О чем же, смею спросить, вы пишете?
       - Трудно сразу ответить, - многозначительно, потупив взор, ответил Арсений Александрович.
       - А вы попробуйте... Вы же философствуете. О чем же, позвольте узнать?- Император прошел кругом стола и опустился в кресло против стоящего Арсения Александровича.
       Арсений Александрович хотел чистосердечно сказать, что размышляет о непрекращаемости жизней, о молчаливом безграничном потоке человеческого бытия, в котором каждый отдельный человек всего лишь капля, о том, что, ступивший в жизнь, он призван всколыхнуть эту молчаливую реку, и не только он, но каждый вырванный из небытия так или иначе нарушает молчание этой реки, чтобы затем вновь погрузиться в ее мощные, нескончаемые, молчаливые воды.
       Но Арсений Александрович не сказал об этом. Не потому, что не мог говорить о молчаливом потоке императору, а потому, чувствуя это в глубине души, что отвлек бы занятого человека от более важного дела. Арсений Александрович знал, что его самого с такими рассуждениями принимают за чудака, оторвавшегося от проблем. Каждый, конечно, понимает, что есть вечность, есть молчаливый поток, но не желает думать о нем всерьез, потому что полагает реальною только свою жизнь со всеми ее важными делами.
       И этот усатый человек в зеленом мундире, благодаря условностям считающий себя главным среди множества людей, уж никак не назовет свои заботы второстепенными. И это замечательно, полагал Арсений Александрович, ибо мало кто сознательно бы стал думать о реке молчания. И вопрос императора: "...философствуете. О чем же, позвольте узнать?" - вполне согласовывался с бессознательной причастностью государя молчаливой реке.
       В этом вопросе, как показалось Арсению Александровичу, был подвох, даже некоторая ирония, мол, философствуете о чем-то направленном против) существующего положения вещей, а скрываете, вуалируете какой-то вымышленной рекой, уводите внимание от сути дела.
       Арсений Александрович кашлянул и, взглянув поверх головы императора, сказал, что обдумывает мысли на разные темы.
       Император не стал настаивать на развернутом ответе из чувства такта. В голове его все крутились соображения о сближении с народом, и, как бы размышляя вслух, император сказал:
       - У нас большое преимущество составляет знатность, которая пускает человека в ход с восемнадцати лет или раньше, делая его известным и уважаемым, тогда как другой едва заслужит это в пятьдесят лет. Эти тридцать с небольшим лет выиграны без всякого труда. - И, возвращаясь к беседе с князем, добавил: - Да, нам известно, что вы думаете о разном. И это очень похвально. Я не могу себе представить, как люди живут без мыслей. У меня дня не проходит, чтобы я не доводил себя всякими размышлениями до полной депрессии. Как еще мало думающих, культурных людей у нас!.. А письма вы пишете? - спросил император, поморщившись от изжоги, которая вдруг возникла в нем.
       - Случается, но больше устно беседую. - Арсений Александрович никак не мог угадать, куда клонит Александр II, зачем его, Арсения Александровича, привезли за тридевять земель в этот вьюжный город, вырвав из уединения весеннего Введенского.
       - А это письмо, случайно, не вы написали? - Император взял со стола сложенный лист бумаги. - Взгляните, Арсений Александрович!
       Князь принял из рук государя бумагу, развернул. Прошло некоторое время, пока он, морща лоб, читал.
       - Ваше величество, я этого не писал, - подавленно произнес Арсений Александрович, прочитав о "холуях". - Да и почерк не мой.
       - Как не вы писали? Не ваш?! - Александр Николаевич бросил быстрый, даже очень быстрый взгляд на князя, встал и прошел энергично, чтобы отделаться от изжоги, заложив одну руку за спину, скрипя глянцевыми сапогами, на место за огромным столом. - У нас есть рукопись вашего сочинения о крестьянском вопросе, и почерка схожи, - сказал он с некоторой растерянностью, порылся в верхнем ящике стола и достал тетрадь. - Прошу!
       Арсений Александрович, сильно удивившись, взял тетрадь, посмотрел на нее и, не раскрывая, вымолвил:
       - Я в тетрадях не пишу...
       - А вы откройте, поглядите, - посоветовал царь.
       - Что ж открывать, ваше вел...
       - Откройте, откройте! - не повышая голоса, причем улыбнувшись, приказал Александр II.
       Князь послушно открыл тетрадь - не его был почерк. Но по склоненным влево буквам, по черным ровным строчкам он догадался - чей. Стало быть, его - Арсения Александровича - вполне серьезно считают автором этих писаний, не предполагая, что письмо и тетрадь принадлежат другому лицу. Но коль так, порядочно ли говорить о том лице, то есть просто-напросто развеивать сложившееся заблуждение? Нет - о нем никак нельзя говорить, он и без того ужасно страдает на чужбине...
       Впрочем, чего опасаться Арсению Александровичу, если в этом письме - при трезвом рассуждении - ничего особенного не содержится, и император вполне, видимо, это понимает.
       - Ваше величество, я, извините милостиво, от волнения собственный почерк не узнал... Конечно, это мое письмо и мои сочинения в тетради. - Арсений Александрович вытер платком пот со лба.
       - Ну вот видите, как это прелестно! Чистосердечное признание... Я всегда считал, что разум приказывает нам гораздо более властно, чем господин, ибо кто не повинуется последнему, тот несчастен, а кто не повинуется первому, тот - глуп. И вы, князь, несомненно умный человек, вы умнее многих моих приближенных. Я понимаю, понимаю... Не будем вдаваться в подробности, но я хочу вам лишь добра. - Александр II прошелся в глубь кабинета и обратно. - Посудите, мы с вами отлично понимаем обстановку в стране - и письмо это ничего нам с вами нового не говорит. И потом, попади оно не в те руки, может статься, будет не так истолковано. Трудно с нашим народом! Но зерно, брошенное в хорошую землю, производит плод. Мысль, брошенная в здравый ум, тоже дает плод. Я намекаю на плод освобождения... А что скажут сами мужики?
       Арсений Александрович вздрогнул от этих слов.
       - Только приветствовать станут, - промолвил он. - Несомненно, равенство имуществ справедливо. Но, не имея возможности принудить человека повиноваться справедливости, люди сделали так, что стало справедливым повиноваться силе. Не будучи в состоянии сделать сильною справедливость, они сделали справедливою силу, чтобы соединить справедливость и силу, чтобы водворить мир, который есть высшее благо. И совершенно справедливо будет освобождение... А уж мужики точно приветствовать станут!
       - Приветствовать?.. Мне кажется, что только поначалу. А затем начнут отбивать себе землю, да побольше! Всякая реформа требует тщательной подготовки. Разумеется, я понимаю мысль, что государства погибали бы, если бы они не переменяли часто законов, уступая необходимости. Но слишком часто и быстро - это тоже нехорошо. Однако данный вопрос не только созрел для своего разрешения, но отчасти перезрел. Вот я и предлагаю вам - собственно, и вызвал вас для того, чтобы заняться вам вместе с Ланским, великой княгиней Еленой Павловной и великим князем Константином Николаевичем подготовкой такой реформы. Собственно, для разработки и составления ее мы привлекаем лучшие умы. Так что думаем собрать нечто вроде целого комитета. Ну и вы, несомненно, не пренебрежете возможностью испытать в этом деле свой разносторонний ум.
       Арсений Александрович опешил, он не думал, что дело примет такой оборот.
       - Что, не согласны? Подумайте. Взвесьте. Дело стоящее и не терпит отлагательств. Мы знаем, что вы умный человек, поймете нас правильно и согласитесь. Главное - не позволительна спешка. Как говорят умные люди - не все сразу!
       - Разрешите мне обдумать ваше предложение? - Арсений Александрович с симпатией посмотрел в глаза царю.
       - Позволяю.
       Когда Арсений Александрович собирался выходить из дворца, его вернули и пригласили в его величества канцелярию, где от имени государя преподнесли отменной работы малахитовое пресс-папье.
       Потом, ступая на холодное крыльцо, Арсений Александрович все думал о предложении. Он - и подготовка прожекта. Нет, это невозможно. Он вольный фантазер, никогда не писавший писем императору, никогда не сочинявший в тетрадь... Стало быть, кто-то возвел на него напраслину. Но кто?
       Он думал об этом, пока ходил по городу, но затем отмахнулся от этой мысли. Разве важно для него, кто возвел напраслину!
       Арсений Александрович видел идущих по плитам тротуаров горожан, укутанных в теплые одежды, различал знакомые экипажи, поблескивающие золотом. По Крюкову каналу он вышел на Английскую набережную. Вдали виднелся сквозь дымку Васильевский остров. Погода была промозглая. Арсений Александрович перешел через высокий подъемный мост Крюкова канала. Позади остался дом Иностранной коллегии. В свое время там часто бывал дедушка Петр Иванович, отец Александра Петровича, у Куракина. Дедушка рассказывал, как архитектор Башмаков строил тот дом для Куракина в 1750-х годах. Материал подвозили на барках по реке. Английская набережная тогда еще не была облицована гранитом. А вот и двухэтажный, с узким балконом над входом, дом Арсения Александровича...
       Через неделю он уезжал в Введенское. Сидя в покачивающейся на упругих рессорах коляске, Арсений Александрович под грохот колес видел себя в новом свете. Ему ясно представилось, как его опять увозят из Введенского, как его не хотят оставить самого по себе с размышлениями о непрекращающемся потоке жизни, как его усаживают в департамент, чтобы он, как и все, занимался составлением прожектов, полезным делом, чтобы не отличался от своих современников, а жил с ними сообща.
       Да он же живет с ними сообща! Только желает, чтобы эта жизнь была еще добрее и согласнее. А добрее она станет лишь тогда, когда каждый посмотрит на себя как на частичку великой реки молчания, несущей непрекращающиеся жизни из запамятного прошлого в неведомое будущее.
       Нащупав знакомые мысли, с которыми князь Арсений Александрович сжился прочно, как сживается дерево с землею, он успокоился. Отошли впечатления столичной жизни и дворцовой встречи, обходительности и приличия окружающего.
       Коляска катилась по окраине города, слышались выкрики извозчиков, виднелись тусклые вывески лавок и трактиров. И обратная дорога показалась Арсению Александровичу приятною, как всегда кажется приятною дорога домой...
       Кашкин придерживал лестницу, на которой стоял Фелицын.
       - Мой дед в "Славянском базаре" останавливался, - сказал Кашкин и поведал о встрече с Никифором на бульваре.
       Фелицын с нескрываемым любопытством и волнением посмотрел вниз. Его заинтересовало в рассказе не то, что дед Кашкина останавливался когда-то в его доме, хотя это тоже интересно, а то, что Никифор - или, как его звали, Хромой - жил на третьем этаже.
       Этого старого, краснолицего Хромого он неоднократно видел и избегал, потому что Хромой так кричал на ребят, носившихся со своими "казаками-разбойниками" по этажам и, в частности, мимо его комнаты, что делалось не по себе от его слов: "Голову отверну и спущу в сортире!"
       У Хромого часто гостили внучки - кажется, Лиза и Зоя. Они были какие-то забитые, во двор гулять не выходили, вечно сидели дома и пиликали на виолончели. Хромой водил их в музыкальную школу, хотел сделать из них артисток. Лиза с Зоей носили виолончель в футляре вдвоем. Со стороны казалось, что они несут труп...
       А Кашкину почему-то вспомнились дедушкины именины, гости, пение мамы. Дедушка был в приподнятом настроении. На столе между прочим были индейка, ветчина, хорошая колбаса, икра красная, семга...
       Когда гости разглядывали картины, тарелки и чашки из коллекции Марии Петровны (она не могла жить без дорогой посуды - покупала в комиссионном), то возник вопрос о том, как приятно, когда можно украсить себя чем-то красивым: одно дело, когда закуска на столе, и совсем другое, когда та же закуска лежит на старинных блюдах и вообще вся квартира обставлена с большим вкусом, так что приятно даже просто посидеть, не говоря уже о том, чтобы выпивать и закусывать, ведя интересную беседу.
       Недаром Мария Петровна вместо салфеточек каждому на тарелку положила листок папиросной бумаги, на которой было написано:
        
       "Да, я любила их, те сборища ночные,
       На маленьком столе стаканы ледяные,
       Над черным кофеем пахучий тонкий пар,
       Камина красного тяжелый зимний жар,
       Веселость едкую литературной шутки
       И друга первый взгляд, беспомощный и жуткий!"
        
       - Любви к красивой тарелке, эт-то, к приятной обстановке, к вкусному блюду... к ощущению жизни как чего-то чувственно-приятного - меня, эт-то, научила Мария Петровна! - вдруг длинно сказал Серафим Герасимович Кашкин, глядя на тестя. - И я жене за это очень благодарен!
       - Ничего подобного, я ни при чем! - захохотала Мария Петровна, отбрасывая со лба каштановую прядь.
       Гладко выбритое лицо Серафима Герасимовича украшали под самым носом рыжие подстриженные усики - такая вертикальная узкая щеточка-прямоугольник.
       Потом Владик сидел в комнате дедушки на диване и расспрашивал о его отце, Арсении Александровиче, о том, что это за "река молчания", о которой дедушка упоминал как-то на бульваре.
       Петр Арсеньевич задумывался и затем не спеша начинал говорить о мальчике в казакинчике, семилетнем воспитаннике соседа-помещика Крохина. У мальчика были чрезвычайно серьезные черные глаза, и, когда Арсений Александрович начинал возражать Крохину, что нельзя поркой возвысить душу, мальчик, поднеся чайную ложку к губам, застывал, весь обратившись в слух.
       А Арсений Александрович, покручивая чашку на блюдце, говорил Крохину о всемогущей реке молчания, о невоплотимости душевных переживаний, на что тот хмыкал с пугливой улыбкой, догадываясь о серьезности размышлений Арсения Александровича, но не понимал, как их можно применить на практике.
       Чтобы убедить Крохина, Арсений Александрович пытался говорить и о практическом, о том, что вот он - Арсений Александрович - может летать. Мальчик, положив ложку на блюдце, подперев ладошкой подбородок, смотрел на Арсения Александровича во все глаза.
       Крохин с сомнением покачивал головой, почесывал короткую бородку, щурил глаза. А Арсений Александрович, повернув крантик самовара, подливал чай Крохину, рассказывал, как он научился летать.
       Арсений Александрович говорил, что ночные купола, как хрустальные вазы, с проколами несгораемых светляков, наполнялись полетом. Сменяющиеся в равные интервалы времени, они напоминали длинные свитки с убегающими все дальше и дальше строками.
       Черные пропасти неба отворялись, выползали прозрачные, как лепестки нарциссов перед свечой, тела стыковались невесомые, подобные стрекозиным, но огромных размеров крылья. Казалось, возьми камешек, швырни в них - пройдут, словно воду, без кругов.
       Но крылья крепнут в полете!
       Затем в состыкованном виде это стрекозино-прозрачное насекомое, с крохотным по сравнению с этим насекомым Арсением Александровичем катилось до самого горизонта, где начинался купол взлетающих и непадающих светляков, где уже полет начинался сам собою.
       Арсению Александровичу нравилось летать.
       Позвякивали лопасти, будто чайные ложки о хрусталь, бежали светляки, все ярче разгоравшиеся по мере летания ввысь, замыкали собою причудливые виньетки, а иногда сочетались в нечто похожее, но малопонятное с первого взгляда.
       Это нечто похожее так волновало Арсения Александровича, что насекомое потрясывало, по крыльям пробегала дрожь, но, опираясь на расчеты светляков, насекомое выправляло лет.
       Это нечто похожее живо напоминало Арсению Александровичу те состояния души, те предчувствия, которые он так и не сумел вызвать из небытия и воплотить на чистых страницах памяти.
       Арсению Александровичу хотелось летать.
       В полете ему казалось, что только в ночных куполах он и есть тот Арсений Александрович, он, поспешный отражатель мимолетных образов и случайных ситуаций, настроений и превращений.
       И, летая вот уже в который раз, Арсений Александрович ощутил такую страсть к невысказанному, такую неизбывную тоску по провалам собственной памяти, что вдруг осознавал очень простую истину: все не сотворенное художниками всего мира и есть то делание полета вещи, которая умирает тогда, когда обретает законченную форму.
       Сам факт творчества, поразился Арсений Александрович, - есть полет, совершение полета, до выговаривания, до показывания!
       Воплощение уже не есть творчество, как полет не есть и не может быть воплощением, а лишь состоянием вечно пульсирующего сердца, вечной подготовкой к воплощению.
       Черные купола, пронизанные светляками, сообщают ту беспредельность полета, какая вызывается черными воронками невоплощенного. И купола эти все более расширяются, растут с удалением от воплощенного, и все ярче разгораются светляки иных воплощений, манят, притягивают к себе взлетевшего.
       Но подлет к ним - долгие вертикальные пути через черные зияющие купола.
       Удивившись столь обычным соображениям в одном из очередных полетов, Арсений Александрович решил стать их постоянным творцом.
       Крохин только почесывал бороду и приговаривал: "Да!.." Уж что угодно мог предположить в Арсении Александровиче, но не эти полеты.
       Стало быть, думалось ему, Арсений Александрович осведомлен в развитии техники. Куда там сеялки-косилки, которые страстно выписывал из Англии сам Крохин, - он про летающих "стрекоз" говорит!
       Так у него и телеги без лошадей поедут.
       Безлошадные экипажи!
       - Видимо, и экипажи по принципу полетов можно сделать самодвижущимися? - спросил воодушевленный рассказом Крохин.
       - Использование материальных сил беспредельно и бесконечно, - сказал князь, глядя на вышедшего из оцепенения мальчика в казакине.
       Быть может, этот ответ впоследствии, много-много лет спустя, позволил Крохину рассказывать об изобретательской прозорливости Арсения Александровича, о том, будто он стал соизобретателем двигателя внутреннего сгорания. Что же касается национально-освободительного движения, то тут особых догадок строить не приходится, поскольку именно случай с поездкой князя Арсения Александровича в Санкт-Петербург положил начало его деятельному участию в составлении проекта реформы 1861 года...
       - Ваш рассказ имеет глубоко научную основу? - серьезно спросил мальчик, обтирая о казакин пальцы, выпачканные повидлом от рулета. - Мой гувернер, занимающийся со мною арифметикой, говорил, что математика способна обосновать любую мысль...
       - Маленький друг мой! - обратился к нему Арсений Александрович с улыбкой. - Тебе бы не о математике думать, а на дворе в лапту играть да по лесу бегать...
       - Я же не маленький, чтобы в лапту! - обиделся покрасневший мальчик.- Папа готовит меня в инженеры...
       - Папа твой должен позаботиться не об инженерии, а о твоем детстве... Впрочем, я мало что знаю о новом подходе к воспитанию. Математика так математика! - сказал Арсений Александрович, ставя чашку на поднос.
       - А все-таки можно обосновать математикой идею? - допытывался мальчик.
       - Все можно, юный друг, потому что каким бы ничтожным ни выглядел человек в своей мечте, в одиночестве своем, но он-то и есть тот единственный маг и искусник, которому дано всколыхнуть воды реки молчания.
       - Я не совсем понял - каким образом всколыхнуть воду? Рыбной ловлей?- спросил мальчик.
       - Можно и ловлей, - огорченно вымолвил князь, сожалея, что его никто, даже дети, не понимает. - Сбегал бы ты, юноша, на реку да наловил щук - вот бы я подивился тебе тогда! - добавил князь, оживляясь.
       Мальчик поклонился Арсению Александровичу, сказал: "Спасибо", - и попросил дозволения у Крохина выйти. Когда мальчик ушел, Арсений Александрович сказал:
       - Нехорошо, что мальчик кланяется. Что это все друг другу кланяются, будто нельзя по-мужски пожать руку! Сами придумывают себе барина и давай перед ним расстилаться...
       Крохин промолчал, даже в глубине души обиделся на Арсения Александровича за это замечание, ибо его он принял на свой счет, так как не последовал примеру Арсения Александровича и не распустил своих крестьян.
       Крохин был уверен, что без него они пропадут. Ну куда их отпускать, словно сироты станут, впадут в разврат и пьянство, перестанут работать, устроят поножовщину... А при Крохине они одеты, обуты, интерес в работе находят, сеялки-косилки изучают.
       Так что роспуск крестьян казался Крохину определенно губительным делом.
       Вошла Вера Петровна, светлым взором окинула Крохина, отчего тот смутился и легкий румянец залил его широкое лицо, заговорила о трудностях в хозяйстве, о том, что теперь самим обо всем нужно хлопотать, распустили крестьян, а кто делать будет, некому, кроме как самим.
       Арсений Александрович молча слушал, позвякивая серебряной ложечкой о розовощекого купидона фарфоровой чашки. Крохин исподлобья поглядывал на молодое, красивое лицо Веры Петровны, сочувствовал ей, но вмешиваться не решался.
       Напившись до отяжеления чаю и наговорившись с Арсением Александровичем, Крохин уезжал в свое имение, откуда уже летом наведывался редко, ибо сам бегал по полям, следил за скотиной, устраивал ветеринарную лечебницу, - в общем, практически закреплял свои пусть и не такие сложные идеи на принадлежавших ему землях и людях...
       Менее эффектна была встреча Нового года. Владик удачно вскочил в автобус у Охотного ряда, доехал до Дворца Советов и оттуда почти бежал до дому, чтобы не опоздать к 12 часам. Он провожал старый год с классом в квартире товарища на Тверской.
       Поднялся в лифте, вбежал в прихожую. Радио дает Красную площадь, рожки автомобилей... Владик сбрасывает пальто, садится за стол, сам весь мокрый от беготни, часы бьют полночь.
       - С Новым, 1941 годом, дорогие товарищи! - поздравляет низкий мужской голос из радио.
        
        
       XIV
        
       Зинэтула прогрел мотор. Подойдя к лестнице, на которой стоял Фелицын, спросил:
       - Есть контакта?
       - Концы как следует зачистил, соединил, а тока нет, - растерянно сказал Фелицын, обернулся, блеснув очками, к Зинэтуле и пожал плечами. - Дело не в "нуле", выходит. - Он замотал изоляцию и спустился с лестницы.
       Где-то залаяла собака. От окна дежурной падал на снег жидкий желтый свет, мутно отпечатывая переплет рамы, похожий на решетку. Кашкин, заложив руки за спину, прохаживался по дворику, курил, изредка кашлял. Синеватые тени сгустились под его глазами. Кашкин думал о дедушке, о жизненных совпадениях, о том, что судьбы людей часто переплетаются, но люди не придают этому никакого значения. Кажется, в большинстве своем люди даже не задают себе вопроса: что такое жизнь?
       Фелицын взял лестницу. Зинэтула помог внести ее в дом. Пришли в комнату. Разделись. Чай пить не хотелось. В животах и так булькало.
       Фелицын лежал на кровати и вспоминал "Славянский базар", дедушку...
       - Иногда я думаю о своем теле как о генераторе духа, - вдруг сказал слабым голосом Кашкин. - Ошибка всех прежних мыслителей в отделении тела от духа. Я генерирую - ив ком-то горят мои лампочки. Только бы пара хватило! - усмехнулся он.
       Помолчали.
       - Иногда думаешь о чем-то странном, - продолжил Кашкин и замолчал.
       Он лежал и отчетливо слышал чей-то далекий, приятный голос: "Поступки и дела наши, споры и размолвки, недавно так волновавшие душу, растворяются в прошлом, приобретая иное значение, иной звук, иные оттенки.
       Давно отболевшее вновь тревожит, вновь приоткрывает завесу, приковывает к себе внимание, освобождаясь от излишних деталей, заслонявших глаза, проступает в резко очерченных формах через увеличительное стекло времени, доходя до нас материальными отблесками прошлого в виде прялок и каменных топоров, камзолов и карет, наскальных рисунков и позеленевших монет, бесчисленных рукописных творений, запечатлевших порывы душ посланцев из нескончаемого потока реки молчания.
       Я погружаюсь в эту реку с восторгом и трепетом, потому что я, живущий, обладаю бесценным даром оживить этот молчаливый поток, всколыхнуть его воды, прожить с ним отпущенное время в согласии, чтобы и меня понес он далее, к тем людям, которые будут после меня, которые, как и я, будут наделены этим священным даром оживления реки молчания.
       Имена наши смоются со свитков времени мощным потоком этой бесконечной реки и лишь слабым свечением, подобно маякам, будут помогать прокладывать курс из прошлого в будущее.
       А за этими маяками вы увидите миллиарды иных светящихся точек, сливающихся в одно раскаленное русло души человечества, вы услышите хоралы невоплощенных монологов и почувствуете, что вы не одиноки в своих страданиях, что вам только казалось, пока вы не ведали о реке молчания, что жизнь ваша ограничена рамками места и времени, что смерть ваша перечеркнет стремление в будущее.
       Не может быть ограниченного в своем одиночестве человека, ибо путь его жизни прокладывается такими древними путями через неолиты и ледниковые периоды, через троянские и пунические, столетние и гражданские войны, что поражаешься выносливости человека и его безотчетной, всепобеждающей вере в бессмертие..."
       - Сколько толстых людей теперь! - воскликнул из своего угла Зинэтула. - И едят, и едят, как не лопнут?
       Видно, в голове Зинэтулы бежала цепочка своих мыслей.
       - Пост не напрасно существовал, - сказал после паузы Фелицын.
       Он лежал на кровати и видел круглые тени в какой-то очень длинной и узкой незнакомой комнате. На душе у Фелицына было легко. Хотелось лежать неподвижно и думать.
       Он уже не досадовал на Микуло за эту поездку и не ругал армейских футболистов, которым явно не хватило азарта и мастерства. Мысли Фелицына настраивались на серьезный, возвышенный лад, но усталость разливалась по всему телу, внося некоторую неразбериху в эти мысли.
       И он как бы отодвигал их, смирялся с усталостью, как смирялся со многим в жизни. На это смирение он часто про себя сетовал, но потом становилось хорошо, потому что не совершено никакой глупости, никто не обижен и жизнь течет плавно.
       Скоро Новый год, нужно покупать елку. Предчувствуя ясный веселый праздник, Фелицын поежился от накатившей на него сладостной волны.
       Он вдруг вспомнил, что еще молод, что все еще впереди. Фелицын не ощущал своих 39 лет. Листки календаря мелькали будто не для него.
       Детство было рядом, стоило лишь протянуть руку.
       Он почему-то увидел толстых, очень толстых людей, обедающих на траве в тени березы. Рядом стоял Зинэтула, которому жадно хотелось есть, но ему толстяки грозили кулаками.
       Фелицин вновь вспомнил дедушку и услышал его голос:
       - Начинался понедельник первой недели поста. Будучи мальчиком, я из окна видел, как ворона, сидя на дереве, ела блин, подобранный с помойки. Мне почему-то было жалко ворону.
       Жизнь так ушла вперед или, во всяком случае, так изменилась, что даже понятие "пост" кажется непонятным. Теперь человек признает только диету, и то по предписанию врача. А ведь, бывало, с вечерни так называемого прощеного воскресенья, в четыре часа, замирала вся жизнь, закрывались театры на целую неделю, в ресторанах не играла музыка.
       На Москве-реке был грибной базар. Мама всегда ходила и покупала соленых и сухих грибов, постного сахара и пряников.
       Была тягостная и скучная неделя. Унылый звон колоколов наводил тоску. Однако постный обед был вкусный. Маменька как-то умела делать, так сказать, из ничего нечто вкусное и сытное.
       Что особенно было неприятно, так это обязательная исповедь и причастие. Извольте вдруг каяться во грехах, считать себя окаянной душой, и все это по предписанию духовных властей, "первосвященников и книжников", которые теперь пожинают плоды, когда не только посты, но и самые церкви-то исчезают.
       Трагично и комично то, что русский народ считался религиозным и церковным, а оказалось, что он вроде никогда и не веровал, а если и веровал, то без всякого разумения. Если бы теперь кому-либо на ум пришло проповедовать христианство, то он очутился бы в положении апостола Павла в Афинах, где, как известно из "Деяний", Павел с треском провалился и никогда туда не показывал носа.
       Я всегда думал, что христианство, как мистическое учение и особый род жизни, по душе только немногим, малому стаду, и удивлялся, каким образом оно вдруг сделалось государственным, массовым явлением. Вообще христианство на Руси - это любопытная тема, и она в будущем найдет своего исследователя, который, начиная с крещения Руси, заново напишет всю историю морального движения...
       Завтра, выходной день. Столовая закрыта. Отпускные на работе еще не получил. Неприятно. Придется питаться чем Бог послал.
       На улице встретил Шах-Бахтинского. Толстая физиономия. В штабе РККА много с ним пришлось поработать. Между прочим, он был делегатом XIII съезда партии, кое-что интересное рассказывал. Он ко мне благоволил. Меня он не заметил, и я, торопясь в столовую, прошел мимо.
       В одном магазине видел открытку - Троицкий мост с видом на Петропавловку. Вспомнил свою жизнь в Петрограде. Много было хорошего, молодого и веселого.
       Однажды я ехал по этому мосту под утро на извозчике домой. Смотрел на Неву, на встречных... и чувствовал какое-то блаженство. Отчего и почему было такое настроение, я уже не помню, но вот это самое настроение почему-то запало в память.
       Вероятно, это было чувство одурения или влюбленности в жизнь, идущее от молодости и беспечной жизни.
       Все еще было впереди...
       Но вот годы прошли, и теперь с интересом оглядываешься назад, а от "вперед" уже ничего не ждешь. Лишь бы не было хуже. Однако и теперь, когда самочувствие хорошее и ничто не тяготит, как-то с любовию делаешь свои мелкие дела, идешь по улице, смотришь на встречных, и на душе почему-то хорошо. Что это такое?
       - Это - вино жизни...
       Фелицын видел дедушку подтянутым, в своем френче и в белой сорочке, которую выстирала и выгладила мама. Дедушка, поглядывая с нежностью на внука, продолжал говорить:
       - Шестого числа Калерия Николаевна затевает вечеринку. В прошлом году такая вечеринка была пятого числа. Справляли энную годовщину свадьбы.
       Днем была неважная погода, я чинил стол. Вдруг стук в дверь. Оказывается, Мохин прислал вина, что-то бутылок восемь. Я начал возиться с продуктами. Митя помогает. Потом приехала Лерочка - и началась уже настоящая горячка.
       В одиннадцатом часу пришел Мохин с цветами. Щеки румяные, хитрый взгляд из-под пенсне. Остановившись в дверях, он спросил: "Где здесь свадьба?!" Получилось очень смешно. У Мохина на лацкане пиджака орден Ленина.
       Вскоре пришли Мигальский, Шура с Евгенией Николаевной, Порохов с гармонией... Что у нас стояло на столе - не помню, но было всего вполне достаточно.
       Мохин слегка выпил и тотчас начал оживлять собрание. Показал, как надо хором исполнять под гармонию "По диким степям Забайкалья". Все пели, и довольно хорошо:
        
       На нем рубашонка худая
       Со множеством разных заплат,
       Шапчонка на нем арестанта
       И серый тюремный халат.
        
       Бежал из тюрьмы темной ночью,
       В тюрьме он за правду страдал,
       Идти дальше нет уже мочи,
       Пред ним расстилался Байкал.
        
       Бродяга к Байкалу подходит,
       Рыбацкую лодку берет...
        
       Потом Мохин спел "Погиб я, мальчишка, погиб навсегда" С большим подъемом. Слова в песне очень страшные, например, "отца зарезал, мать убил".
       После этого Мохин рассказал, как проходили некие поминки на Ваганьковском кладбище. Какой-то тип поминал со своими родственниками и знакомыми свою жену. Все пили, ели кутью, муж разговаривал с могилой, объяснялся в любви покойнице, потом хвалился, что поставил ей памятник, наконец стал читать надпись, но - о ужас! - было написано: "Здесь лежит тело статского советника". "Едрена мать! - воскликнул муж. - Мы не туда попали!" И при этом он толкнул могилу ногой. А когда шли к могиле, то сей муж долго объяснял, как пройти к могиле и что он помнит все дорожки и деревья.
       Зинэтула зычно засмеялся. Фелицын взглянул на него. По всей видимости, Зинэтула что-то вспомнил смешное из своей жизни. А Фелицын продолжал слушать дедушку, который рассказывал:
       - Лерочка забегала в театр к Мохину. Шло "На дне". Она попала на тот момент, когда Мохин около покойницы читает из псалтыри. На Лерочку это ужасно действует, и у нее навертываются слезы. Она ему сказала: "Зачем вы это читаете и мучаете зрителя, я расстраиваюсь?" Мохин на это ответил: "Это я по себе читаю, так постепенно все и прочту к своей смерти, а то ведь по мне читать не будут".
       Лерочка спросила про Шаталова, почему он иногда так странно напивается. Неужели у него запой? Мохин ответил, что у Шаталова не запой, а моментами находит какая-то страшная тоска, прямо хоть вешайся, когда человек утрачивает сознание смысла жизни. Вот тогда он и спешит скорей выпить. Он мучается.
       Я так и думал, что великий Шаталов неспроста напивается, что есть что-то в этом трагическое и с психической точки - ненормальное.
       Кашкин шевельнулся на кровати, как-то странно вздохнул и затих.
       Фелицын приоткрыл глаза, посмотрел в сторону Кашкина и вновь сомкнул веки. Он увидел дедушку, Павла Львовича, Фелицына, высокого, худого старика, с белым ободком волос вокруг лысины. Павел Львович взял в руки лампу и обошел вокруг стола, затем заговорил:
       - Когда наблюдаешь людей на улице, в подъезде, в трамвае - какое бескультурье! Стоял в очереди за сахаром с двух часов тридцати минут до четырех часов двадцати минут. Заболела голова от шума и нескончаемого гама баб.
       Бабы - это особое явление наших дней, которое мы раньше не знали и не видали. Они почему-то всегда галдят в очереди, как галки. Очереди для них - это клуб, где они встречаются друг с другом, обсуждают всяческие "проблемы". В большинстве случаев почему-то ругаются, одна не уступает места другой, и прочее. У подъезда - кордон баб. Идешь и чувствуешь, что ты ничтожен по сравнению с этой силой. Косит на тебя глазом какая-нибудь бабенка, проедает, а чтобы ты не подозревал, что тебя сейчас по косточкам разберут, говорит: "Щи уварились. Я капусту-то сначала мочу. Да. Сметану брала. Гречки отварила. Поела, и плохо мне стало, ноги не держат..." Ноги и впрямь таких баб не держат. Габаритов они таких, что с трудом протискиваются в дверь.
       Так растет трава и живут козы.
       Павел Львович Фелицын опустился перед вертящимся столом.
       - Мальчик сидит у трамвая и горько плачет. Его спрашивают, почему он плачет. Он говорит: "Я соскочил с буфера, а ранец зацепился и уехал с трамваем. А-а-а..."
       Умер Павел Васильевич Лебедев. Это был большого, если так можно сказать, военного ума человек.
       Частенько на докладах в штабе РККА имелась его резолюция, подписанная "Леб".
       Однажды произошел курьезный случай. Я был начальником мобилизационного отделения штаба РККА. По нашему управлению разрабатывался вопрос о точном подразделении командного и административного состава. Вопрос трудный, так как надо было охватить все роды войск.
       П. В. Лебедев дал указание, как именно решать этот вопрос. Но его точка зрения не совсем была понятна. К назначенному сроку был заготовлен проект приказа РВСР. Приглашены были для обсуждения проекта представители всех заинтересованных учреждений, как-то: ГАУ, ГВИУ, ЦУПВОСО и пр.
       Однако в день заседания и начальник управления, и начальник отдела почему-то "смылись" и в комиссию назначили меня, хотя проект приказа я не писал, а он проходил по четвертому отделению.
       Привыкши ни от чего - для пользы службы - не отказываться, я вошел таким образом в комиссию и - да! - был выбран председателем. Я не растерялся и довольно умело вел собрание.
       Любопытно, что члены комиссии не согласились с точкой зрения Павла Васильевича, и комиссия состряпала иной приказ РВСР. На следующий день я написал к этому проекту доклад, приложив протокол заседания комиссии. Начальник управления и начальник отдела все это подписали.
       Через день доклад вернулся. На нем была "ругательная" резолюция с подписью "Леб". Он выражал недоумение, почему проект приказа РВСР составлен вопреки его директиве, о чем, мол, думали в комиссии. И под конец написал: "Впредь таких комиссий не созывать, да еще под председательством бывшего вольноопределяющегося".
       Это был камень в мой огород. Оказывается, он наводил справку, кто такой-сякой председатель. Ему доложили, что по строевой линии я всего-навсего бывший вольноопределяющийся. Так как с моей стороны вины никакой не было, то надо мной только смеялись и поздравляли с такой "похвальной" резолюцией.
       Вскоре я, однако, все же удостоился чести: за демобилизацию ком- и адмсостава и за мероприятия по чистке ком- и адмсостава от негодного в техническом и политическом отношении мне в приказе по штабу РККА (по командному управлению) была объявлена благодарность...
       Фелицыну показалось, что Зинэтула сел за стол рядом с дедушкой и стал внимательно разглядывать его. А Павел Львович Фелицын между тем продолжал:
       - В 1917 году я с приятелями 1 мая, спасаясь от дурной погоды и снега, зашел в "Московскую" гостиницу. Снег выпал на два сантиметра. И это 1 мая по-старому, а по-новому - 13-го. Любопытно, что мы заказали себе какое-то рыбное блюдо, но когда приступили к еде, то рыба оказалась с душком. Позвали метрдотеля. Тот пожал плечами и сказал, что совет поваров постановил утром, что рыба хорошая и ее можно есть...
       Вчера встретил товарища по духовной академии. Разговорились. Стояли у Театра имени Мейерхольда. Товарищ рассказал мне следующее:
       Соколов-тринадцатый по окончании Ленинградского университета был оставлен при университете, сделался затем доцентом. Сперва он был на хорошем счету, но после к нему якобы стали придираться - а не придраться к нему было трудно, ибо Соколов - попович, кончил духовную академию и, несомненно, мыслил идеалистически и по-поповски, - предложили ему выступить на антирелигиозные темы, и... в итоге что-то случилось, так что ему пришлось уйти на работу в архив или музей - точно неизвестно.
       Вот так карьера! А ведь Соколов еще на семинарской скамье мечтал о том, что он будет профессором.
       Надо полагать, что, рассказывая все это, товарищ в душе был рад, что профессура Соколову не удалась, так как товарищ тоже мечтал в свое время о профессуре, а пришлось работать, так сказать, по интендантству.
       Такова судьба метафизиков в наши дни...
       У Парийского был племянник. Он тоже окончил духовную академию. Довольно хорошо служил на советской работе и считался спецом по хозяйственным вопросам. Но в анкете скрыл свое образование, а может быть, и еще что-нибудь. Во время чистки был уволен по второй категории. На него, как на метафизика - а все метафизики любят теплые местечки, - это произвело такое впечатление, что он частично помешался. Его вылечили, но в психике все же остались, так сказать, темные настроения. Однажды он заперся в ванной комнате и там вскрыл себе вены. Его, однако, вовремя спасли. Он продолжал работать. Но в сознании гнездилась мысль уйти из жизни. И однажды он бросился с пятого этажа. Все было кончено.
       Я был изумлен таким сообщением. Надо было видеть этого румяного, уравновешенного человека, работящего и непьющего!
       Я считаю, что в смерти, несомненно, сыграло свою роль дурацкое, расслабляющее и уродующее психику духовное образование - это учение о тленности всего земного, всеобщей греховности и прочем. Такое образование, очевидно, подрывало у человека жизнеустойчивость. Возможна также и наследственность. По крайней мере, у Парийских психика - странная. Екатерина Парийская до сих пор сидит на Канатчиковой даче и, кажется, безнадежна, а ведь племянник Парийского, о котором шла речь, - ее двоюродный брат...
       За учебным столом в духовной академии я сидел с Соколовым, по прозванию Тринадцатый. Это был типичный семинарист. Неумный, но товарищ приличный. С виду был очень крепкий.
       Они умерли в младые годы. Значит - жизнь есть нечто эфемерное, неизвестное, никем не гарантированное бытие, которое в любой момент может стать небытием.
       Когда после Донского училища я учился в семинарии, там был у меня приятель по классу - Семен Воронцов. Сын просвирни. Очень способный паренек.
       В 1905 году он был настроен революционно и от нашего класса вместе с Михайловым был депутатом. При благоприятных обстоятельствах из него вышел бы хороший революционер, ибо головы своей он не жалел.
       Конечно, и его, и Михайлова по успокоении и ликвидации забастовки уволили.
       По сравнению с ними мы были "овцы". Но и в нашей душе тоже что-то кипело, и мы с жаром пели "Отречемся от старого мира" и революционно настроенных товарищей не выдавали.
       Говоря так, я имею в виду некоторую группу товарищей, за которых в смысле чести и порядочности я поручился бы, но, конечно, в классе, несомненно, были шпионы и всякие святоши.
       Дальнейшая судьба этих двух товарищей мне неизвестна.
       С Михайловым я сидел в семинарии на одной парте. Это был способный ученик, и он довольно складно писал сочинения по логике и психологии, а также философии.
       Однако у него была одна стилистическая странность:
       высказав какое-нибудь предположение, он говорил, что это не решает вопроса. И дальше писал: "Вникая глубже...", - и последующими рассуждениями попадал в самую точку.
       Так как у меня был небольшой запас слов и я частенько затруднялся, как выразить бродившие у меня в голове мысли, то его фраза "Вникая глубже" мне казалась замечательным оборотом, полным выразительности и смысла.
       Михайлов всаживал эту фразу во все свои письменные работы-сочинения. Я тоже часто ее употреблял, копируя его. И лишь впоследствии, когда значительно подразвился, понял, что эта фраза - ученическая, и перестал ее употреблять. Зато теперь я совсем не употребляю ходовых фраз, и они мне противны, как какие-то глупые штампы: "пока", "на все сто процентов", "понимаете", "что вы говорите" и прочие...
       С работы я поехал на втором номере трамвая. Проехал по Божедомке, где родился и жил первые годы. Посмотрел на двухэтажный дом, с окном к воротам, где жили я, отец и мать.
       Кое-что вспомнил из детства, но мало. От кухни направо была темная комната, там я спал. В кухне висела люлька. Затем была большая комната. Помню, что я стоял на подоконнике около горшка с цветком, меня держали, чтобы я не упал, а я смотрел в окно. В другое окно, занавешенное узористым тюлем, раз увидел ворону, сидящую на дереве. И это почему-то запало в памяти.
       Отец был певчим в Чудовском хоре, часто запивал и не ходил на "работу". Мать вечно копошилась на кухне и если уходила из квартиры, то меня запирала. Окно из кухни выходило в сени. У этого окна я поджидал возвращения мамы.
       В сенях на окне стоял барометр с фигурками. Если погода обещала быть дурной, то что-то происходило с фигурками. Точно не помню.
       Из сеней вела деревянная лестница вниз. Квартира наша была на втором этаже. Внизу дверь запиралась на большой крюк. Однажды я поссорился со своим товарищем и столкнул его в канаву с водой. Дело это было за нашим двором, на огороде, где много было огурцов. Огородники мыли огурцы в особых деревянных чанах, а воду сливали в канавы, а может быть, из этих чанов поливали гряды, не помню. Важно то, что своего товарища я столкнул в одну из этих канав и убежал домой. Я затворил дверь, запер ее на крюк и сел тут же, на ступенях лестницы. Мама вышла из кухни в сени и спросила меня, чего я сижу. Я сказал: "Дверь не отпирай. Сейчас к тебе придут жаловаться". Дальнейшее не помню.
       Был у меня еще приятель Жоржик. Когда он выходил гулять, то, подойдя к забору, кричал: "Пашка, где ты? или на том дворе?" Я должен был откликнуться и часто, бывало, играл на другом дворе.
       На мостовую, за ворота, выходил редко. Боялся, что задавят. А против наших ворот лихач действительно сшиб одну девочку, дочь хозяина нашего дома. Конечно, этот случай на нас, детей, навел панику.
       Я вообще был скромный мальчик и проказничать боялся. Я не помню ни одного случая, чтобы меня физически наказывали. Бывало, мама что-нибудь за столом шила, а я сидел и играл. Играл я всегда в то, что видел в тот день. Был на огороде - играл в огородника: зверюшки сажали огурцы; видел извозчика - запрягал лошадку в колясочку...
       Приходил иногда и всегда под мухой брат отца Иван Дмитриевич, дьякон. Он брал ножницы и говорил: "Ну, вот сейчас отрежу тебе уши!? Я испытывал страх и готов был плакать, а он смеялся и великодушно клал ножницы на стол.
       Помню, как однажды к нам пришли "молодые": дядя Ваня и тетя Лиза. Оба они, счастливые, сидели рядом. Почему это я запомнил, не знаю.
       Рядом с кухней была еще комната, в ней жил жилец - какой-то старик с горбатым носом. Я его побаивался. У него на окне снаружи висел градусник, а чтобы он не качался, был груз - мешочек, наверно, с дробью. Старик вглядывался в градусник, а мне казалось, что он что-то ворожит, и значения градусника я не понимал.
       Один из моих товарищей по двору был баловник, ЕГО родители наказывали: будто бы сажали в чулан, где мальчика могли съесть крысы. Я ужасно боялся и того чулана, и вообще разговоров о крысах.
       В баню ходил с мамой на Самотеку, где Екатерининский парк. Смутно помню пар, висячие фонари и белые пятна - голые женщины, неприятный запах бельевого мыла. Я крепко жмурил глаза, когда мне мыли голову, и вообще от бани не испытывал никакого удовольствия.
       Однажды, выйдя за ворота, видел, как отец с певчими ехал на линейке на Лазаревское кладбище. Кого-то хоронили, и они пели.
       Помню, что как-то раз на улице было много народа.
       Женщины нашего двора толпились у ворот, а по улице все шли и шли люди.
       То была знаменитая Ходынка, и люди шли за угощением.
       К вечеру было тревожно.
       Говорили, что задавили много народу.
       Видел, как на полках пожарные везли трупы, они были распухшие и страшные.
       Однако к нам пришел кто-то из знакомых и принес кружку с конфетами и пряниками. Затем я пошел, не помню с кем - с мамой или с папой, - к Самарскому переулку, где церковь Иоанна Воина. Было много народу. Ожидался приезд государя в старую Мариинскую больницу, где было много раненых и помятых с Ходынского поля. Помню, как проехала карета и народ закричал "ура!".
       Каждый праздник я ходил в церковь Иоанна Воина. Мне дома давали копейку. Я покупал листочек у старосты и становился у амвона и простаивал всю службу. Листочки были назидательного содержания. В них описывались праздники, приводилось житие какого-нибудь святого, например, Евстафия Планиды, великомученицы Варвары...
       Я все эти листочки берег и рассматривал картинки, но прочитать, что в них было написано, не мог, так как был слишком маленьким, 3-5 лет, и читать не умел. Впоследствии, когда поступил в городское училище, я перечитывал эти листочки и испытывал умиление, особенно если рассказывалось о мучениках за веру.
       Как-то раз меня послали на Сухаревский рынок купить газету.
       Отец читал "Московский листок". Газета стоила 3 копейки, а мне дали 4 копейки. Так вот, сдачу я потерял. Мне казалось, что дома здорово попадет. Я шел по Божедомке и плакал. Но все обошлось благополучно. Звонили колокола.
       Калерия Николаевна говорит, что приятно послушать звон колоколов. Это верно. Многим людям звон что-то говорит. Он может быть печальным, когда звук идет медленно и самый колокол теноровый или альтовый.
       Если колокол большой, получается гул, мы испытываем что-то могущественное. Возможен веселый и радостный звон - это "красный" звон или трезвон. Есть еще перезвон - каждый колокол, начиная с маленького, уныло звучит, так как ударяют медленно, по очереди в каждый колокол, а потом сразу во все - полный аккорд. Если в колокол звонить быстро, то получается так называемый набат. Такой звон символизирует опасность - например, пожар и прочее.
       Таким образом, колоколом пользовались для выражения каких-нибудь мыслей. Отсюда - звон не просто металла звук, а некий символ.
       В настоящее время период символов для колоколов кончился и они в большинстве своем замолкли. Громадное значение колокола имели в религиозном культе, и колокольный звон, несомненно, украшал богослужение. С падением религии колокольный звон стал раздражать барабанные перепонки граждан и звон был воспрещен. Печально наблюдать навсегда замолкшие колокола на Иване Великом.
       Барабанные перепонки получили лишь временную передышку. На смену гуденью колоколов явилось радио, звучание которого иногда может испортить настроение у самого хладнокровного человека...
       Фелицын почувствовал, что дедушка, продолжая говорить, подошел к нему и начал толкать в бок. Фелицын поежился и, широко зевнув, открыл глаза. Его тряс Зинэтула и хотел что-то сказать. Но рот его свело судорогой.
       Фелицын сел на кровати и протер глаза. Он задремал прямо в одежде, поверх одеяла. В голове продолжали гудеть колокола. Наконец он, еще раз зевнув, сказал:
       - Как я здорово заснул!
       Зинэтула молча повел глазами в сторону кровати Кашкина. Холодок предчувствия пробежал по спине Фелицына. Он встал и, не двигаясь с места, взглянул туда, куда указывали застывшие в страхе глаза Зинэтулы.
        
        
       XV
        
       5 мая 1941 года красноармеец Дмитрий Фелицын прибыл в часть из отпуска. Он ездил домой по случаю рождения дочери и переезда с женой в комнату, выхлопотанную в подвале дома  17 по улице 25 Октября отцом Павлом Львовичем.
       Старшине Чеверноженко - щуплому, с впалыми висками и тяжелыми надбровными дугами человеку - Фелицын привез из Москвы десять пачек "Казбека". Старшина Чеверноженко, довольный подарком, сказал:
       - А я, Хвелицын, в Москве не быв ни разу, - и почесал затылок. Чеверноженко не произносил, как многие украинцы, звука "ф". Вместо него получалось "хв", живо напоминавшее Дмитрию Фелицыну пасхальные открытки, которые с дореволюционных времен хранились у отца.
       После отбоя, когда казарма успокоилась, Фелицын, в белых кальсонах и нательной рубахе, в сапогах на босу ногу, вышел в бытовую комнату вместе с Кошенковым, ленинградцем, успевшим до армии поработать в молодежной газете замом ответственного секретаря.
       У Кошенкова лицо было вытянутым, с длинным, искривленным вправо носом. Пальцы были тоже длинные и белые. На безымянном пальце правой руки поблескивало тонкое обручальное кольцо, которое Кошенков любил покручивать рядом находящимся согнутым мизинцем. Кошенков был сутул, узкоплеч.
       В руках у Фелицына была тетрадь в зеленом коленкоровом переплете. Прошелестев страницами, Фелицын нашел нужную запись. Кошенков, покручивая кольцо, слушал. То был записанный Фелицыным со слов отца рассказ о завещании Ленина, адресованном в декабре 1922 года XIII съезду партии.
       Дмитрий еще до армии почти что в каждой беседе - дома или в школе, - когда чувствовал заблуждение собеседника в каком-либо вопросе, восклицал:
       - А у Ленина не так!
       И выдавал наизусть какую-нибудь классическую цитату.
       Павел Львович с нескрываемым удивлением и гордостью смотрел на сына. Память у Дмитрия была великолепная. Сам Павел Львович первые книги Ленина приобрел тогда, когда экскурсовод в музее Толстого рассказал, что дом посещал В. И. Ленин и приказал создать музей и тщательно хранить все так, как было при Толстом, в частности, следить за деревьями и чтобы кусты были такие же, как при Толстом.
       Это тронуло Павла Львовича.
       Дмитрий Фелицын читал собственную запись страстно, поблескивая глазами, иногда переходил на полный голос, но спохватывался, возвращаясь к энергичному шепоту. Закончив чтение, Фелицын протяжно вздохнул, как будто пробежал кроссовую дистанцию в полной выкладке.
       С Кошенковым он дружил два года, с первых дней службы. Они вместе организовывали диспуты в библиотеке, раскручивали художественную самодеятельность, рисовали стенгазеты и "боевые листки". Кошенков казался умудренным жизненным опытом человеком. Он и ходил как умудренный: не спеша выбрасывая ноги, как гусак. Лицо его при этом было усталым и хранило выражение, говорящее: "Я все знаю".
       С таким выражением лениво Кошенков протянул белые длинные пальцы к тетради и сказал:
       - Ты позволишь мне это переписать? Вопрос был излишен. Фелицын доверял Кошенкову. Дня через три, к обеду, на стоянку самолетов прибежал потный и красный дневальный. Фелицын стоял на металлической стремянке у двигателя и щупом выверял зазор между контактами реле системы запуска. Фелицын был механиком по электрооборудованию самолетов.
       - Фелицын, в штаб! - крикнул дневальный.
       День был ветреный, серый, собирался дождь, где-то уже гремело. Фелицын шел вместе с дневальным по узкому шоссе, наблюдал, как сгибаются к земле от ветра кусты, и думал о том, зачем он понадобился в штабе. Прошлой осенью он ездил в Москву с инженером полка Ямпольским на армейскую выставку технического творчества, как один из авторов электроприбора для выполнения регламентных работ. Кабинет Ямпольского находился в штабе. Стало быть, предположил Фелицын, его вызывает инженер.
       Дневальный направился в казарму, Фелицын свернул к штабу, двухэтажному длинному желтому дому с зеленой крышей. Вошел в застекленные двери. На возвышении у бархатного знамени полка стоял, переступая с ноги на ногу, часовой. Слева от него поднималась наверх лестница. Фелицын расправил складки на подоле гимнастерки, согнав их назад, козырнул под знамя и взбежал на второй этаж. Моложавый дежурный, с двумя малиновыми кубиками в голубых петлицах, направил Фелицына не к Ямпольскому, а к капитану Козлову.
       Капитан этот был странный. Честь он никогда первым не отдавал, даже если перед ним был командир полка Гуржеев. Гуржеев, с казачьим черным, с пробивающейся сединой чубом, бывалый летчик, смущался Козлова и первым вскидывал руку под козырек.
       В небольшом кабинете Козлова гулял ветер - было открыто окно. Сам Козлов сидел к нему спиной и от этого лицо его казалось особенно мрачным, с большими синими мешками под глазами. Не глядя на вошедшего красноармейца, Козлов продолжал что-то писать, изредка пожимая плечами, отчего скрипели кожаные ремни портупеи. Руки его заметно дрожали. Длинные редкие волосы, росшие сбоку, были тщательно перекинуты расческой через голое пространство черепа на другую сторону. На петлицах, обшитых золотым галуном, - один малиновый прямоугольник, на рукаве виднелся шеврон, средний угольник которого был из красного сукна.
       Наконец, закончив писание, Козлов дрожащей рукой сунул бумагу в стол, резко встал и спросил:
       - Ты письма любишь писать?
       Фелицын, не догадываясь, о чем идет речь, улыбнулся и сказал шутливо:
       - Эпистолярный стиль хоть и не в моде, но, случается, пишу.
       Козлов побледнел и грубо крикнул:
       - Ты мне про столяров мозги не крути! Отвечай коротко и ясно! Сиди!
       У Козлова с утра сильно болела голова. Вчера приехал из деревни брат, привез сала, под которое на двоих выпили три бутылки водки. Козлов смутно помнил, как он ударил жену, когда она пыталась спрятать третью бутылку. Но разве он, мужик, хозяин, позволит такое бабье самоуправство? Ни в коем разе! За жену вступилась девятилетняя дочь, укусила за палец. Козлов неуклюже качнулся от боли и столкнул с комода зеркало, которое разбилось. Козлов был суеверным человеком, поэтому ожидал теперь всякого несчастья.
       Жену он бивал часто, но больше для острастки, чтоб помнила, кто в доме хозяин! Напившись пьяным, он требовал, чтобы жена снимала с него сапоги.
       Мало сказать, что Козлов был грубым человеком, - он был человеком природным, не сформированным для жизни в обществе. Козлов и на других смотрел как на себе подобных, считая, что кулаками можно добиться чего угодно. Природное свойство самолюбия и человеческого "я" Козлова состояло в том, чтобы любить только себя и иметь в виду только себя.
       Но при этом Козлов причислял себя к большинству. Идти за большинством (чисто природное свойство, присущее стае или толпе) лучше всего, поскольку оно заметно и имеет силу, чтобы заставить повиноваться себе. Между тем это мнение людей малообразованных. Ибо образованных всегда меньшинство.
       Фелицын сел на жесткий стул. Козлов вышел из комнаты. Фелицын посмотрел в окно. Начал накрапывать дождь. Фелицыну почему-то стало скучно. Он грустно опустил глаза на крашенный желтой масляной краской пол. За дверью послышались голоса, дверь отворилась, и в комнату вошел майор.
       Волосы, брови, ресницы - весь волосяной покров, открытый для взора, был бел, бесцветен. Такими же бесцветными были глаза. Они принимали цвет объекта, на который смотрели. Крепко запахло цветочным одеколоном.
       Капитан Козлов, кивнув вошедшему подобострастно, исчез за дверью. Фелицын догадался по этому лакейскому кивку, что перед ним важная персона. Но "важная персона" повела себя странно.
       - Ах, как мы устаем в жизни! Сидите-сидите! - видя, что Фелицын привстает, сказал нежным голосом майор и прошелся по комнатке. Сапоги его зеркально блестели. И весь он был с иголочки. - Вы москвич?
       - Так точно! - по уставу ответил Фелицын.
       - Не надо, не надо! - охладил его пыл майор. - Мы с вами люди интеллигентные, поговорим по душам. - Он выдвинул ящик стола и достал зеленую общую тетрадь.
       Фелицын от удивления вздрогнул. Это была его тетрадь.
       - Как она к вам попала?! - воскликнул он. Майор усмехнулся, бесцветно взглянув на Фелицына.
       - Нашли в тумбочке Кошенкова. Лейтенант из штаба осматривал состояние личных вещей красноармейцев и наткнулся на эту тетрадь. Как человек осмотрительный, он передал ее капитану Козлову, а тот, в свою очередь, доложил мне. И я вот вынужден приехать к вам в гарнизон.
       Фелицыну все это казалось каким-то недоразумением. Он искренне верил в честность, в размеренность жизни, не нарушаемую никаким произволом. А то, что произвол где-то все-таки совершался, Фелицын относил на счет непорядочных, враждебных революции людей.
       Вся жизнь ему представлялась надежным, отлаженным механизмом, работающим по правилам, отступления от которых исключены.
       Подтверждение этим правилам он находил в работах Ленина. Вера в жизнь как во что-то безошибочное, ясное и твердое была в нем так же естествениа, как то, что он дышал.
       Но белесоватый майор прервал его размышления вопросом:
       - Вы нам скажите по-дружески, кто вам рассказал о завещании? И мы разойдемся приятелями.
       Фелицыну неприятен был этот "дружеский" тон. И чтобы поскорее покончить с нудным майором, Фелицын на ходу придумал версию и сказал:
       - Тапагари.
       - Что еще за Тапагари?
       Этот Тапагари демобилизовался в прошлом году. Парень он был начитанный, и можно было вполне сослаться на него. Дал и дал! На этом и отстанут.
       Но после этого вопроса майор стал допытываться, кто еще, кроме Кошенкова и Тапагари, знакомился с завещанием. Фелицыну подумалось, что чем больше он назовет людей, тем меньше будет всяческих подозрений. Он назвал пятерых сослуживцев, которые, в самом деле, были бы ознакомлены с записью в тетради, если бы дежурный из штаба не перехватил ее из тумбочки Кошенкова.
       С тем и отпустил Фелицына майор, пожав руку как другу. Майор отличался хорошими манерами. Он любил вкусно поесть, вообще любил быть сытым, говорил с ленцой, как бы наслаждаясь тем, что он умеет складно говорить. Но в большую часть того, что говорил, он уже давно не верил, потому что считал, что жизнь состоит из двух четких линий: личной и служебной.
       В личной жизни он учит взрослого сына не говорить лишнего, держать язык за зубами, или, если уж очень хочется говорить, то говорить то, что общепринято, что пишется в газетах и говорится по радио.
       Судя по всему, майор, благодаря подделке под время, одобрял только посредственность. Мнение большинства установило это правило: большинство преследует всякого, кто каким бы то ни было образом ускользает от посредственности.
       Майор был страстным поклонником женского пола. Пользуясь тем, что ему часто приходилось бывать в разъездах, он заводил себе любовниц, о чем жена не подозревала. И на сей раз майор предвосхищал встречу с одной кралей в городке командного состава.
       В портфеле майора лежали тонкие чулки, купленные для нее. Майор знал, что женщины падки не только до мужской ласки, но и до подарков. Он представил себе, как сам на полную женскую ножку будет надевать чулок, и от восторга причмокнул губами.
       Между тем Фелицын, подозревая недоброе, добежал до автобата и попросил знакомого красноармейца-шофера, который должен был ехать в Смоленск в госпиталь, заскочить к Сидорову и передать записку. В записке Фелицын написал: "Если к тебе обратятся насчет одного письма, говори, что ничего не знаешь". Остальные "читатели" были в гарнизоне. Их тут же оповестил Фелицын. Последний, с кем он говорил, был Кошенков.
       Кошенков, покручивая обручальное кольцо, удивленно пожимал плечами, бледнел и божился, что случайно оставил тетрадь в тумбочке.
       Ранним утром на другой день. когда старшина прокричал: "Подъем!" - Фелицын вскочил вместе со всеми, но Чеверноженко окоротил его:
       - Хвелицын, ты можешь спать... Ложись. Тебя у штаб кликнут.
       С этого дня Дмитрий Фелицын оказался на о с о б о м положении. Его вызывали только в штаб, и больше никуда. Дневальный приносил ему завтрак, обед и ужин в железных судках прямо в кровать.
       - Ешь, Хвелицын, поправляйся, не бери у голову, - говорил старшина Чеверноженко.
       Чеверноженко был мягкосердечным человеком. Эту мягкосердечность он пытался скрывать за внешней строгостью, но у него это редко получалось. Чеверноженко был хозяйственным, расторопным, но любил иногда заложить за воротник с соседом - старшиной первой эскадрильи. Это закладывание подчас длилось дня три-четыре, а то и неделю, и Чеверноженко стыдился этих циклов, пил украдкой, считая, по-видимому, что он один такой выпивоха, не подозревая, что в России каждый второй, так же как он, стыдится своих запоев.
       Жил Чеверноженко на территории гарнизона в собственном домике. Держал кое-какую скотину и копался с женой, поварихой столовой для летного состава, на огороде.
       Однажды Чеверноженко, вздохнув и цыкнув зубом, спросил у Фелицына, чего к нему привязались. Узнав, в чем дело, он посочувствовал Фелицыну и, в глубокой задумчивости почесав шею возле кадыка, сдвинув фуражку на затылок и глядя остановившимся взглядом в потолок, предложил выпить четвертинку на двоих в каптерке.
       Чеверноженко со старослужащими был в контакте. Строгость же напускную демонстрировал лишь перед молодыми. Он видел, что на Фелицына все стали косо смотреть, поэтому пытался, как мог, поддержать парня. Иногда он украдкой совал в тумбочку Фелицына печенье или конфеты, прихваченные из дому.
       Вопреки всякой армейской логике, Фелицын валялся на кровати поверх одеяла, не снимая сапог. Читал книги, дремал и, не переставая, думал о странностях капитана Козлова и майора-альбиноса.
       Майор лично беседовал со всеми названными Фелицыным красноармейцами. Те, как их настроил Фелицын, говорили, что никогда ничего не читали.
       - Зачем же вы неправду говорите! - журил дружески майор при очередной встрече в штабе. - Вы же самый умный в гарнизоне человек, умнее командиров! - делал прозрачный комплимент майор.
       Прибыл из госпиталя Сидоров, которому вырвали гланды, сказал, что к нему являлся злой лейтенант и выпытывал о каком-то завещании. Сидоров прикинулся дурачком, сказал этому лейтенанту, что вообще с детства книг не читает, потому что упал с крыши, ударившись больно головой об асфальт. В самом деле, у Сидорова было смешное круглое, с носом-картошкой лицо и он походил на коверного.
       Фелицыну даже интересно стало играть в кошки-мышки с майором. В свободное время Фелицын, сунув пилотку за ремень, в галифе и в тапочках, с расстегнутым воротом гимнастерки, в общем, со всеми возможными нарушениями устава, слонялся по гарнизону и ничего не делал. Он заметил разительную перемену в людях, окружавших его. С Фелицыным перестали здороваться. Даже Сидоров и Кошенков быстро пробегали мимо, бросая какие-то невразумительные оправдания. Даже инженер Ямпольский, прежде благосклонный к Фелицыну, отворачивался при встрече.
       Дни стояли хорошие. Светило солнце. Зацвела сирень. С чисто юношеской наивностью Фелицын думал, что скоро его оставят в покое и он, демобилизовавшись. поедет домой. Но совсем не юношеское чувство уберегло его от откровений с лисом-майором, что о завещании Фелицыну рассказал отец.
       В такие прекрасные дни Фелицын отмечался в разлинованной амбарной книге на тумбочке дневального, указывая место, куда он направляется, и брел бесцельно по вылизанным дорожкам гарнизона, мимо побеленных стволов тополей к полю, за которым протекала узкая речка.
       На песчаном берегу Фелицын лежал часами в смутной истоме по неизвестному, наблюдая, как черные коровы пили воду и помахивали хвостами. Фелицын думал о будущем, как бы убегая от настоящего времени. Он как бы предупреждал будущее, как будто оно шло к нему слишком медленно и он хотел ускорить его движение. Или же вдруг обращался мыслями к прошедшему, чтобы его остановить, как будто оно слишком поспешно ушло. От переживаний Фелицын был столь неблагоразумен, что блуждал во временах, которые не в его распоряжении, и нисколько не думал о том одном, которое принадлежало ему, как будто настоящего вовсе нет. А между тем настоящее - единственная вещь, которая существует. Остальное подразумевается: и прошлое, и прекрасное будущее.
       У реки Фелицына нашли однажды, когда в часть доставили Тапагари.
       Низенький, огненно-рыжий Тапагари был бледен бледностью покойника. Казалось, он потерял способность изъясняться словами. Он с мольбой смотрел на Фелицына и призывал безгласно: "Пощади!"
       В Тбилиси к нему пришли трое в черных костюмах и предложили следовать. Они ничего не объясняли, потому что отвыкли от разговоров с обычными людьми и не привыкли ни к каким объяснениям.
       Этих троих Тапагари так напугался, что всю дорогу до Москвы в самолете молчал. ЕГО, собственно, ни о чем и не спрашивали. Москва приказала, провинция исполнила. И весь сказ!
       Дмитрий Фелицын смотрел на рыжего Тапагари как на привидение и отказывался верить в происходящее.
       Но нужно было начинать верить!
       - Я солгал вам, - сказал с дрожью в голосе Фелицын. - Тапагари ничего мне не давал.
       Красные надбровные дуги с бесцветными бровями побежали вверх.
       - Ну, тогда мы с вами будем разговаривать по-другому! - вскричал майор детским голосом и выбежал из кабинета.
       В форточку залетела бабочка, довольно большая, с серебристо-белыми крыльями, сделала вираж вокруг черной настольной лампы и устремилась к окну, которое на сей раз было закрыто, поэтому бабочка чуткими усиками скользила по стеклу и усиленно работала крыльями, надеясь протаранить невидимую стену. Фе-лицын помог ей выбраться через форточку.
       Он ожидал возвращения майора час, но альбинос не вернулся. Пришел Козлов, сверлящим взглядом красных глаз пробуравил Фелицына и пригрозил:
       - Смотри, щенок, как бы в колодце не утоп! Фелицын в совершенном бесстрашии взвился со стула, вскричал:
       - Как вы смеете, хам, со мной так говорить?! С Козловым так никогда не объяснялись, поэтому он от неожиданности опешил, челюсть отвалилась и он без всяких эмоций сел. Сердце трусливо билось после вчерашнего, хотелось опохмелиться. Фелицын надел пилотку и сказал:
       - Понадоблюсь, вызовете! - И вышел.
       Фелицын понял, что Козлов в этом деле пешка и что он своею властью пальцем Фелицына не тронет, потому что Фелицмным заинтересовались люди повыше, чему свидетельством привоз Тапагари из Тбилиси.
       Фелицын подумал об утраченной справедливости. Он, кажется, еще верил, что с помощью справедливости можно что-то изменить. Но где эта справедливость? Размышляя подобным образом, Фелицын пришел к печальному умозаключению, что справедливость узурпирована силой. А сила обходится без справедливости. В известное время узурпация произошла и стала окрашивать себя в привлекательные тона, чтобы люди смотрели на нее как на законную, и прятала начала беззаконного воцарения, чтобы никто не докопался до причин и не положил этой "привлекательной" узурпации конец.
       Дня два Фелицына не вызывали, а он проводил это время с пользой в читальном зале библиотеки. Читал Ленина, и кое-что прояснялось в его сознании насчет узурпации.
       На третий день майор заговорил об искусстве, о живописи, но Фелицын разговора не поддержал. Он прямо спросил, даже грубовато, с вызовом:
       - Чего вы от меня хотите?!
       - Мы хотим одного - знать, кто вам рассказывал об этом письме? Нас интересует... источник,- сознался майор.
       - Смотрю я на вас,- Фелнцын был возбужден и говорил с чувством, - и мне жаль вас! Как вам не совестно скрывать это завещание?!
       - Совестно?
       - Да! - глаза Фелицына блестели.
       - С совестью, как вы ее понимаете, молодой человек, мы в семнадцатом году покончили!
       - Вас, уверен, тогда не было, вы потом притесались! Пена! Почитайте "Философские тетради", там о пене кое-что сказано.
       Дмитрию Фелицыну уже было на все наплевать. Он шел напролом, потеряв всякую ориентацию во времени. Он знал, что был прав, поэтому добавил:
       - Ленин бы такого не допустил!
       Фелицын понял, что и майор - игрушка в чьих-то руках, поэтому ничего плохого ему не сделает. И по виду майора было ясно - он выдохся. Но тем не менее задал свой идиотский вопрос в тысячный раз:
       - Где вы узнали о письме?
       - Да надоело мне с вами говорить! - вспылил Фелицын.
       Майор не обиделся. Майор лишь вздохнул. Он-то не раз уже видел таких бойких юношей. Что с ними случалось потом?!
       Вызвал командир части Гуржеев, усадил в кресло, что-то ласково говорил, но Фелицын не слушал. Гуржеев смотрел на него почему-то заискивающе, как на капитана Козлова. Этот взгляд не понравился Фелицыну. Он сказал:
       - Вы-то чего боитесь! Неужели в страхе приятно жить!
       Гуржеев покачал казачьим чубом и отпустил. Фелицын проходил мимо волейбольной площадки. Игра затихала, и все отворачивались. Вечером увидел в дали аллеи инженера Ямпольского. Тот, заметив Фелицына, повернул назад и, обернувшись, ускорил шаг. Фелицын попытался догнать его, чтобы поговорить, посоветоваться, но Ямпольский почти что побежал, словно хотел опередить свою длинную тень. И Фелицын побежал, но споткнулся о выбоину в дорожке и упал. Ямпольский исчез.
       И опять был день, и опять стучали мячи на волейбольной площадке. Чтобы не смущать играющих, Фелицын, одинокий и потерянный, шел в библиотеку. Библиотекарша, худенькая женщина с острым носиком, жена летчика, жалостно смотрела на Фелицына, давала книги, а потом всхлипывала за книжными стеллажами. "Смотрят как на прокаженного", - думал Фелицын.
       Из библиотеки его и вызвали в штаб, когда прибыл из Москвы со свитой комиссар, невысокий человек с эарубцованной темной впадиной над левой бровью и прямоугольной щеткой усов. Он был одет в серый китель, застегнутый под горло, с отложным воротничком, без знаков различия.
       Хмуро взглянув на Фелицына, сказал с расстановкой:
       - Ты никуда после армии не устроишься, мы лишим тебя всего! Ты даже не понимаешь, с кем имеешь дело!
       - Я очень хорошо понимаю, - преодолевая дрожь, сказал Фелицын. - Я имею дело с людьми, которые попрали завет Ленина!
       Ни один мускул не дрогнул на лице комиссара, но внутри его началась трудная работа. Он, воспитанный на ленинских трудах, прекрасно знавший завещание с XIII съезда партии, где оно читалось по делегациям, суть и смысл его, должен был вот уже несколько лет скрывать свои убеждения.
       Двойственность, возникшая в нем, мешала ему нормально жить и работать. Серафим Герасимович Кашкин всецело разделял ленинскую мысль о том, что пролетарская революция, ее движение, ее размах, ее достижения облекаются в плоть и кровь лишь через диктатуру пролетариата, которая есть всесокрушающее орудие пролетарской революции, ее орган, ее важнейший опорный пункт, вызванный к жизни для того, чтобы подавить любое сопротивление классового врага. К обезвреживанию этих врагов и Кашкин приложил руку, особенно в 1937 году, когда в числе спецов занимался работой над следственными материалами, которыми было установлено участие группы военачальников (Тухачевского, Якира, Уборевича, Корка, Эйдемана, Фельдмана, Примакова, Путны и Гамарника, успевшего застрелиться) в антигосударственных связях с руководящими военными кругами одного из иностранных государств, ведущего недружественную политику в отношении СССР. Находясь на службе военной разведки этого государства, обвиняемые систематически доставляли военным кругам этого государства шпионские сведения о состоянии Красной Армии, вели вредительскую работу по ослаблению Красной Армии, пытались подготовить на случай военного нападения поражение Красной Армии и имели своей целью содействовать восстановлению в СССР власти помещиков и капиталистов... Вслед за тем враги поползли, как рыжие тараканы, из всех углов: одни готовили диверсии на железных дорогах, другие планировали отрыв целых республик от страны, третьи по ночам в подвалах начиняли банки из-под тушенки взрывчаткой, чтобы взрывать заводы, четвертые создавали волчье логово вокруг идеологии троцкизма, пятые готовили передачу власти правым уклонистам, шестые объединялись в химических лабораториях, чтобы создать средство для отравления всех элеваторов страны... Впрочем, им не было числа. Но уже говорилось с великой трибуны о полной ликвидации остатков антиленинских группировок, о том, что разбита и рассеяна антиленинская группа троцкистов, что такая же участь постигла группировку правых уклонистов и национал-уклонистские группировки. Однако значит ли это, спрашивалось, что у нас все обстоит благополучно, никаких уклонов не будет и, стало быть, можно почивать на лаврах? Нет, отвечалось, не значит!
       Остатки идеологии разбитых антиленинских групп, говорилось, вполне способны к оживлению и далеко еще не потеряли своей живучести, поэтому классовая борьба по мере продвижения социализма к сияющим высотам усиливается, обостряется, ожесточается.
       Сколь ни фантастичны были вражеские происки, все они тем не менее вскрывались, отслеживались и пресекались. После соответствующих процедур враги сознавались во всех своих кощунственных замыслах и деяниях, и Кашкину ничего не оставалось, как отправлять их, согласуясь с тяжестью вины каждого, в три стороны, как в русской сказке, по трем дороженькам: либо к стене, либо в застенок, либо под необъятно-широкие небеса Воркуты и Магадана.
       Разумеется, в Серафиме Герасимовиче Кашкине возникали некоторые сомнения по поводу того или иного приговора тройки особого совещания, но эти "некоторые" сомнения снимались искренними признаниями обвиняемых. И в них Кашкин видел заклятых врагов ленинизма. Но всякий раз, когда приходилось иметь дело с такими, как Фелицын, Серафим Герасимович Кашкин терялся, однако никакими внешними проявлениями не выдавал себя, вернее - своей растерянности. И чтобы еще более ее скрыть, он становился грубее, властнее.
       - От кого ты узнал о письме, об этой фальшивке?! На карту ставится твоя дальнейшая судьба! - сказал он так грубо и откровенно, что Дмитрий Фелицын съежился и понял, что произвол в лице этого контуженого докатился и до него.
       Несколько вариантов источников письма пробежало в голове Фелицына, но он избрал, как ему показалось, самый надежный.
       Кашкин внешне равнодушно, а внутренне напряженно, следил за юношей. Кашкину хотелось, чтобы юноша просто сказал: "Нашел там-то и переписал в тетрадь". И он бы соответственно развил этот ответ и смягчил, амортизировал акценты в следственных материалах. В Москве, когда Кашкину доложили о "находке" в авиационной части, о находке, за которую карали, потому что уже там, наверху, считали, что никакого завещания вообще не было, что вообще ничего до них не было (разве что лучина в избе!), что жизнь только при них началась, он мог бы наискосок наложить резолюцию, и все.
       А он вдруг изъявил желание лично слетать на место, чему, впрочем, не удивились, потому что Кашкин любил вникать не в бумаги, а в людей. Тем более в случаях, когда в деле фигурировали неопубликованные, засекреченные ленинские работы.
       К счастью, дело пока складывалось так, что удар по Фелицыну можно было ослабить при соответствующей технике делопроизводства, в чем комиссар Кашкин был умел. И в этом ему, не ведая того, помогал Дмитрий Фелицын.
       - Вы знаете, я не хотел говорить, чтобы не подводить человека, - начал Фелицын, поняв, что с этим контуженым шутки могут выйти боком.
       - Слушаю!
       - Да уж что там! Я купил Салтыкова-Щедрина на Кузнецком мосту у одного человека с рук. Разговорились о сатире. Вот он мне и рассказал.
       Кашкин удовлетворенно вздохнул и спросил:
       - Как, эт-то, выглядел тот продавец? Фелицын тут же представил себе вымышленного продавца и нарисовал его словесный портрет: среднего роста, голубоглазый, с рыжеватой бородкой, с черным новым портфелем.
       - Особых примет не заметил? - спросил Кашкин строго и про себя подумал: "Он даже лучший вариант предлагает. Молодец. Версия очень дельная. Там на толкучке что угодно могут всучить: Есенина, Мандельштама, Белого, Волошина - в списках!"
       Фелицын задумался о приметах, после короткой паузы сказал:
       - Знаете, он звук "с" с излишним свистом произносит...
       - Вот это хорошо! - поблагодарил, смягчаясь, Кашкин и, делая голос грубым и громким, продолжал: - Что же ты наших работников в заблуждение вводил? А еще, эт-то, комсомолец! Нужно было сразу же, как мне сейчас, правду сказать!
       Кашкин приоткрыл дверь в коридор, увидел там навытяжку вставшего капитана Козлова и людей из свиты, ничего не сказав им, громко продолжил:
       - Ты понимаешь, Фелицын, что тебе не место в комсомоле! - Кашкин особенно напирал на слово "не место", чтобы стоящие в коридоре мотали на ус...
       Фелицын же внутренних размышлений этого человека не знал. Угрозы насчет комсомола очень напугали Фелицына, и он потерянно смотрел на него.
       - Пока, эт-то, иди! - сказал Кашкин, думая о чем-то более важном.
       Что значило это "пока", Фелицын не понял. На общем собрании комсомольцев авиаполка речь держал комсорг Кошенков. Он клеймил Фелицына, сидевшего на сцене отдельно, на видном месте. Кошенков, нервно покручивая кольцо на пальце, бледнея и заикаясь, говорил, что таким не место в комсомоле.
       Когда Фелицын отдавал красную книжечку а учетном столе вольнонаемной грудастой Насте, та шепотом сказала:
       - Не переживай. Я учетную карточку тоже уничтожу. Как будто ты не был комсомольцем. На гражданке вступишь!
       Дмитрию Фелицыну было стыдно и за себя, и за эту Настю, и за всех тех, кто голосовал единогласно за его "пособничество врагам социализма". Он смотрел на людей и видел, какие они беспомощные и жалкие, какие они невежественные. Но особенно он сетовал на то, что остался в одиночестве, что справедливость осмеяна и растоптана, что никто не пришел ему на выручку, что не к кому было апеллировать.
       И это чувство беззащитности было самым мерзким.
       Выйдя из комнаты учетного стола, Фелицын увидел в коридоре капитана Козлова. Тот, проскрипев ремнями портупеи, толкнул сапогом дверь в свой кабинет и сказал:
       - Давай сюда!
       Фелицын вздрогнул, побледнел и вошел.
       - Садись! - сказал Козлов и сам сел к столу. Некоторое время прошло в молчании. Наконец послышался шум машины, зазвенели стекла в окне. Козлов провел ладонью по перекинутым с боку на бок зализанным редким волосам, едва заметно прикрывавшим лысину, приосанился и встал.
       Послышались шаги, вошли чужие, не гарнизонные, лейтенант, черноволосый, с восточным лицом, и красноармеец, белокурый, с мясистым носом и пухлыми щеками. Когда спускались по лестнице, Фелицын нос к носу столкнулся с инженером полка Ямпольским. Тот от неожиданности на мгновение замер, затем как-то сдавленно, почти беззвучно, так что Дмитрий едва расслышал, прошептал:
       - Заложил Кошенков...
       Фелицын еще ничего не мог понять, но чуткое сердце его так сильно сжалось, что кровь болезненно устремилась к голове и запульсировала в висках, дыхание перехватило, как будто в шею вцепились грубые руки, и, блеснув прозрачно на ресницах, упали на щеки слезы ярости и обиды.
       - Шагай-шагай, - безразлично сказал скуластый, с раскосыми черными глазами лейтенант и легонько тронул коленом Фелицына, как трогают шенкелями замешкавшуюся лошадь.
        
        
       XVI
        
       Шел двенадцатый час. В доме не спали. Дежурная звонила по телефону в "Скорую". Зинэтула стоял в холле у окна и молчал. Игорь Дмитриевич Фелицын подавленно смотрел на его коренастую фигуру. Наконец послышался шум машины, ворота осветились фарами. Фелицын вышел во двор. Открыл ворота. Бежевая "Волга"-пикап с красными крестами по бокам въехала во двор, затормозив возле "РАФа" Зинэтулы. Запахло больницей.
       Врач, оплывшая жиром женщина лет сорока, в мятом халате и в меховой шапочке, неохотно, как бы раздумывая: идти или не идти, взяла чемоданчик и, переваливаясь с боку на бок, с большим трудом поднялась по ступеням крыльца. Она одна вошла в комнату. Фелицын постоял на пороге и прикрыл дверь.
       Дежурная мяла пухлое лицо руками. Глаза ее были влажны.
       Фелицын подумал о кратковременности жизни, поглощаемой прошлой и будущей вечностью, о ничтожности пространства, которое сам Фелицын наполняет. Кто поместил его сюда? По чьему распоряжению ему назначено именно это место, именно это время? Неужели каждый человек для себя есть все и с его смертью все исчезнет? Что же делать, за что зацепиться? По-видимому, нужно познать самого себя. Если это не поможет разгадать загадку, то, по крайней мере, поможет хорошо направить свою жизнь.
       Появился певец в шелковой пижаме. Он шел в туалет, да так и остановился.
       - Как это непонятно, - сказал он низким шепотом, выслушав Фелицына.
       Врач быстро вышла из комнаты. Она села к журнальному столику, куда поднесли лампу, и принялась писать. Ручка была перьевая и ужасно скрипела.
       Что нужно было говорить в таком случае, никто не знал. Каждый чувствовал себя не у места. Дежурная дрожащей рукой подала врачу учетный листок, где были данные Кашкина. Врач переписала их.
       Фелицын смотрел то на нее, то на полосатую пижаму певца, то на глянцевую карту железных дорог, и думал о вечности. Он то снимал, то надевал очки. Дописав, женщина-врач оставила бумажку на столе, поднялась и направилась к выходу.
       - Разве вы его не заберете? - удивленно кивнул в сторону комнаты Фелицын.
       - А зачем? Нам он теперь не нужен. - И взялась за ручку двери.
       Наступила пауза. Слышно было, как капала вода из крана в титане.
       - Э-э-э... Как же нам с ним?
       - Звоните в милицию, - сказала вяло врачиха и вышла.
       Заурчала машина. Выехала из ворот, очертив фарами большой полукруг. Фелицын хотел пойти закрыть ворота, но передумал. Дежурная толстым пальцем крутила диск телефона. Вызывала милицию.
       Певец поежился в своей легкой пижаме, опустил голову и стал ходить из холла в коридор и обратно. Он забыл, что ему нужно в туалет.
       Зинэтула сложил руки на груди, но тут же опустил их и отошел от окна. Фелицын поглаживал ладонью щеку, чувствуя подросшую щетину, затем снял очки и потер красную переносицу. Говорить стеснялись. Молчание было гнетущим. Все вдруг стали ощущать свои руки, смотрели на них, не зная куда их девать, как молодые актеры на премьере.
       Через некоторое время во двор резво вкатил зеленый милицейский "УАЗ". Из боковой двери выскочил сержант в шапке и без шинели. За ним вышел лейтенант в фуражке и тоже без шинели. В руках лейтенанта была кожаная планшетка. Вошли в дом быстро. Затопали каблуками. Заглянули в комнату и остались в коридоре.
       Лейтенант, высокий, узкоплечий, с впалой грудью, сел за тот же журнальный столик, где до этого сидела врач.
       Глаза у лейтенанта были маленькие, юркие, как у хорька. Написав нужную в таких случаях бумагу, он, прошелестев ею, тоже было собирался удалиться, но Фелицын, недоумевая, спросил:
       - Что же, он так и будет здесь лежать? Лейтенант быстро пробежал взглядом по Фелицыну и проговорил:
       - Мы не берем.
       Фелицын растерянно пожал плечами, у него забилось сердце.
       - Как же так?
       - Вы должны брать! - твердо сказал Зинэтула. Лейтенант поспешно улыбнулся и стрельнул глазами по сержанту. То был молоденький, недавно демобилизованный из армии парень с кудрявым светлым вихром волос, выбивавшимся на лоб из-под шапки, надетой небрежно на затылок. У него было сосредоточенное, угрюмое выражение лица.
       - Не-э, - сказал он протяжно, как будто что-то вспоминал.- Кабы вот, к примеру, на дороге какой валяется или какой пьяный где лежит - так мы берем. А энтот нам не нужон. Он не местный. Не нужон нам,
       Лейтенант, удовлетворенный разъяснением сержанта, сказал:
       - Вон во дворе автобус стоит. Попросите шофера да свезите. Только в наш морг лучше не ездите. Там старуха дежурит. Что, она таскать, что ли, будет! А потом опять из Москвы приезжать забирать.
       Фелицын раздраженно махнул рукой. Певец, насупившись, подошел к лейтенанту.
       - Вы, уважаемый, должны все делать согласно законам, - сказал он тихим, глухим басом, на одной ноте, словно гудел, и отошел к окну.
       - Нам не предписано. Мы свидетельствуем, и все. Дальше нас не касается. Нам живых хватает. Вон сегодня уже разов десять вызывали. То муж с топором за женой бегал, то в баре пацаны стекло витрины высадили, то водкой принялись торговать на автобусной станции...
       Зинэтула покачал головой, сказал:
       - Автобус во дворе мой. Я повезу... Идите... Ловите преступник. Мы сами.
       Глаза у Зинэтулы были грустные, искренние и немного испуганные, словно он случайно сознался в том, что он шофер автобуса.
       Лейтенант, довольный тем, что так просто все разрешилось, похлопал по плечу Зинэтулу.
       - Ну вот и хорошо. Вот человек понимает, - сказал лейтенант, сильно моргая глазами. - Сейчас же не лето. Вынесите его на снег. Не прокиснет. Вам же ночь спать.
       Этот простой совет как лезвием полоснул Фелицына. Ему стало холодно от волнения. Он хотел обозвать лейтенанта бесчувственным человеком, но сдержался. Вместе с милиционерами Фелицын вышел на крыльцо. Лейтенант достал папиросу, закурил. Он, как бы оправдываясь перед Фелицыным, постоял некоторое время на крыльце, взглянул на небо. Была ночь. Мерцали синие крестики звезд справа и слева от снежной дымки Млечного Пути.
       - Ну ладно, мы поехали,- сказал лейтенант, сбежал с крыльца и сел в "УАЗ".
       Когда шум машины пропал вдали, наступила тягучая тишина, такая, что было слышно, как тикают наручные часы. Фелицын прошел к воротам, закрыл их. Снег поскрипывал под ногами.
       В холле Фелицын долго дышал на стекла очков и протирал их, пока к нему не подошел певец. Фелицын надел очки и вопросительно взглянул на него. Тот предложил свою помощь.
       Вошли в комнату, где продолжала слабо гореть керосиновая лампа. Старались не смотреть в угол на лежащего Кашкина. Так, не глядя на него, задерживая дыхание, подошли к кровати. Зинэтула первым коснулся одеяла, потянул его на себя, и краем его накрыл тело. Певец и Фелицын принялись помогать. Когда то, что было Кашкиным, завернули в одеяло, было уже не так страшно. Зинэтула ухватил сверток в голове, певец - в середине, Фелицын взял за ноги и почувствовал, когда сверток подняли, что он очень тяжелый. Из-под одеяла показалась нога.
       Понесли к дверям, высоко подняв свои головы, топая и шаркая по полу, сопя и покряхтывая. Когда, волоча одеялом по полу, пронесли сверток мимо дежурной, то Фелицын заметил, что она быстро перекрестилась. С трудом протиснулись в двери, вышли на крыльцо спустились, оскальзываясь, по ступеням. Подошли к двери автобуса.
       Зинэтула высвободил одну руку, чтобы открыть дверь, певец как-то замешкался, сверток поехал из рук, упал, глухо ударился о землю, как полено.
       - Вы положите пока, ничего, - сказал спокойно Зинэтула.
       Он открыл дверь. Сверток подняли и втиснули в проход между сидениями.
       Вот и все. Какая истина сокрыта в человеческой жизни? И как постичь эту истину? Фелицын думал об этом и сознавал себя жалким, затерянным в пространстве, когда видимый мир не что иное, как одна черта на бескрайнем поле природы. Находясь между двумя пропастями бесконечности и ничтожества, не будучи в состоянии обнять ни бесконечно великого, ни бесконечно малого, человек стоит далеко от действительности. Знает ли он немного больше или немного меньше, он все равно далек от конца и начала вещей.
       Когда вернулись в холл, дежурная, вздохнув, спросила шепотом:
       - А где одеяло?
       - Как где? Там! - ответил Фелицын, с недоумением смотря на нее.
       У дежурной было такое выражение на лице, что она хоть и сочувствует, но за сохранность имущества постоит. Она сказала:
       - Так оно сорок рублей стоит! Мне нужно вернуть его.
       Взяли с вешалки длиннополое пальто Кашкина. Звякнули в кармане ключи. Зинэтула сам полез в автобус и вскоре вернулся с одеялом в руках.
       Фелицын открыл окно в комнате. Дежурная собирала белье с кровати Кашкина, сняла наволочку, свернула в узел и ушла. И это было мучительно наблюдать. Лампу задуло сквозняком.
       Фелицын подумал о том, что не нужно иметь слишком возвышенной души, чтобы понять, что в этом мире нет ничего постоянного, что все стремления к фундаментальному постоянству только суета, что наши бедствия бесконечны, что, наконец, смерть, ежеминутно нам угрожающая, должна неотвратимо привести нас к страшной необходимости или навеки исчезнуть, или вечно быть несчастными. И вот, чтобы казаться самим себе счастливыми, мы вовсе не думаем о смерти, мы ее вычеркиваем из сознания, как будто мы бессмертны. Но как бы мы ни храбрились, конец придет и для самой прекрасной жизни и для самой ничтожной. За что же ухватиться? За надежду на другую жизнь? Наверное, большинство людей именно потому и счастливо, что приближается к этой надежде, неся в душе своей божественный свет вечности.
       Чтобы отвлечься от этих невеселых мыслей и от подавленного состояния, Фелицын вышел в коридор. Певец стоял у телевизора, облокотившись на него одной рукой, и задумчиво смотрел на лампу.
       - Пенсию буду оформлять, - сказал он, ни к кому не обращаясь, пригладил волосы и пошел в туалет.
       Фелицыну в комнату идти не хотелось. Он собрал бумажки, написанные врачом и милицией, сложил их и сунул в карман. Фелицын думал о том, что случилось, и никак не мог придать этому реального значения. Все совершилось как бы не по правде. Он смотрел на желтое от света лампы лицо дежурной, на свои руки, и ему было странно и страшно, что в жизни для каждого такой удел определен.
       Зинэтула закрыл окно в комнате. Быстро разделся и лег в холодную постель. Когда Фелицын вошел, он стал ворочаться с боку на бок, не находя себе места. Наконец через некоторое время, как-то удобно подложив ладонь под голову, мгновенно заснул.
       Фелицын повернулся спиной к кровати Кашкина, принялся раздеваться. На душе у него было тяжело, хотелось лечь и забыться. Хорошо, что кровать Кашкина отделялась столом. Фелицын придвинул стул и сложил на него свою одежду. Когда он лег под одеяло, то подумал об автобусе и о лежащем в нем на резиновом рубчатом полу теле и о том, что завтра придется ехать с этим телом в Москву.
       Как это все будет?
       Ему вдруг почему-то показалось, что его тоже могут завернуть, как полено, в одеяло и таким же образом, уронив, затолкнуть в автобус. Фелицын не знал за собой никакой вины по отношению к Кашкину, но чувствовал себя. сплошь виноватым.
       И вдруг радость окутала душу Фелицына. Он вспомнил сына, жену, Сергея, квартиру, кота Ваську, прыгающего по утрам на голые ноги, когда идешь умываться, вспомнил свой письменный стол в маленькой комнате, аквариум с рыбками, вспомнил родное и близкое, постепенно переходя из состояния приговоренного к смерти в состояние бессмертно живущего, потому что только бессмертные могут иметь в квартирах котов и рыб.
        
        
       XVII
        
       Черная тарелка радио продолжала играть грустные мелодии. Игорь забылся и не слушал. Он сидел под столом у "Ящи ди грушнае" и пассатижами разбирал железный грузовик. На носу Игоря были детские, с круглыми линзами очки. Игорь хотел узнать, что у машины внутри, под капотом.
       Пришел папа. Шумно разделся и, напевая какую-то веселую мелодию, выключил плаксивое радио. Извлек сына из-под стола и в два счета помог разобрать машину. Игорь развел руки в стороны, сказал:
       - Ничего там нет.
       - Ну, это ты после того, как убедился, сказал, что ничего нет, а так бы не узнал. Убеждайся во всем сам! - громко сказал Дмитрий Павлович Фелицын, широко улыбнулся и обнял сына.
       Отец снял пиджак, рубашку и, оставшись в майке, бросил через плечо полотенце, взял с полочки бритвенные принадлежности и разложил их на кованом сундуке, который стоял за ширмой. Из-под майки на правой лопатке выглядывала бледно-розовая с зарубцевавшимися рваными краями рана с кулак величиной. Потом папа, продолжая напевать: "Трам-там-та, трам-там-та-та", пошел на кухню ставить чайник.
       На кухне у плиты стояла Дарья в белой косынке, заплаканная до красноты, и помешивала ложкой в кастрюле. Пар поднимался к потолку, Дарья отворачивалась и протяжно, по-собачьи, поскуливала, кусая губы.
       Дмитрий Павлович удивленно взглянул на нее, пряча улыбку, зажег конфорку и поставил чайник носиком от себя к стене. Дарья качнулась всем телом, вскинула голову и завопила:
       - Как жить-то дальше бу-удем?!
       Дмитрий Павлович не отреагировал. Ему стало стыдно, что взрослая женщина городит этакий вздор. Во всей тощей, костлявой фигуре Дарьи было что-то обреченное. Дмитрий Павлович подумал о том, что масса людей живет только потому, что ими кто-то руководит, что они сами хотят иметь над собой руководителя, твердую власть.
       Когда же властный хозяин опочивает навеки, они и сами готовы броситься за ним в могилу. Понятие внутренней чести, ощущение в самом себе воли к жизни не под чью-то указку, а согласно морали для них так же далеко, как далек вечно манящий горизонт. Эти люди, эти идолопоклонники, если ими не руководить, не приказывать и не указывать, превратятся в стадо животных.
       Дмитрий Павлович еще раз взглянул на Дарью и вдруг против воли захохотал. Дарья, заподозрив самое худшее, метнула на него злой, дикий взгляд, стукнула ребром ложки о край кастрюли, вскрикнула:
       - Такие, как вы!.. Такие, как вы!..
       - Вы вот ложкой стучите... А ведь вначале это нехитрое приспособление делали из глины. Да. Но древние ассирийцы пользовались уже бронзовыми и медными ложками... Первые серебряные ложки на Руси были изготовлены в Х веке для княжеской дружины... А такие, как ваша, из алюминия, появились во Франции в середине прошлого столетия...
       Горемыка Дарья шмыгнула носом, и на ее лице выразилось раздражение.
       - Все-то вы знаете! - бросила она и растерянно осеклась.
       - К сожалению, не все, - сказал Дмитрий Павлович и шутливо добавил: - Знают все только дураки, а умные - разбираются.
       У Дарьи вновь сморщилось лицо, и она, горячась, повторила:
       - Такие, как вы!..
       Но что сделали "такие", Дмитрий Павлович не услышал, потому что горе перехватило горло Дарьи, лицо ее все перекосилось, и слезы побежали ручейками по щекам, крупная капля упала на желтый кафельный пол кухни.
       Дмитрий Павлович, чтобы как-то сгладить неловкость, подумав, сказал:
       - За женой сейчас еду. Сын же родился пятого марта!
       Дарья прокрутила в своем курином мозгу это известие, наконец, поняв, в чем дело, сказала:
       - Все равно, ноне грешно смеяться...
       Конечно, этим она как бы простила Дмитрия Павловича, думая о нем как о глупеньком, не нужном для жизни интеллигенте, которых постепенно выведут, как клопов или тараканов.
       Папа уехал за мамой. Игорь дожидался дедушку. Папа сказал, что дедушка привезет детскую коляску.
       Дмитрий Павлович вышел из подвала во двор "Славянского базара" и глубоко вздохнул. Ему казалось, что воздуха прибавилось. Это прибавление воздуха преследовало Дмитрия Павловича постоянно, после того как он слез со второго яруса нар, вышел из барака и покинул зону, чтобы погрузиться в товарняк и ехать на передовую в составе штрафного батальона.
       Зеленовато-желтый воздух барака, как вода в аквариуме, вспоминался Дмитрию Павловичу. Справа - зарешеченное окно, из которого идет жидкий свет сквозь обледенелые стекла. Темные фигуры заключенных виднеются на первом и втором ярусе широких сплошных (от стены до стены) нар. Кто шьет, кто курит, сидя по-турецки, кто бессмысленно смотрит в одну точку...
       Дмитрий Павлович нащупал в кармане пальто шоколадку, которую купил на службе в буфете для сына, вернулся, сбежал по лестнице в подвал и встретился с бородатым Аристархом Ивановичем.
       - Поздравляю! - прохрипел Аристарх Иванович и расплылся в улыбке, отчего косматая, седая борода показалась Дмитрию Павловичу еще длиннее.
       - Взаимно! - выпалил Дмитрий Павлович.
       - Я еще никого не родил! - усмехнулся Аристарх Иванович.
       - В другом смысле...
       Аристарх Иванович мгновение соображал, затем покачал головой и мрачно сказал:
       - Есть над чем подумать. - И взглянул на Дмитрия Павловича своими проницательными глазами.
       Вручив сыну шоколадку, Дмитрий Павлович спросил, где Вера, и, узнав, что она гуляет, сказал, чтобы, как придет, разогрела кастрюлю с супом и покормила Игоря.
       Год назад Дмитрий Павлович закончил энергетический институт и работал теперь инженером в сети Мосэнерго... А до этого, в 1943-м, был тяжело ранен, то есть, как говорили, кровью искупил вину, после госпиталя, как механик по электрооборудованию самолетов, попал в авиационный полк, был награжден двумя орденами и тремя медалями...
       Наконец пришел дедушка. Коляску он оставил у спуска в подвал, боясь, что один не скатит. С Игорем они с этим справились. Коляска была не новая, кто-то уже в ней катался. Клеенчатый розовый верх в некоторых местах потрескался.
       Дедушка, как и папа, улыбался, потирал руки. Он принес пирожки, еще горячие, купленные на Воздвиженке. Игорь сидел на диване с валиками и высокой спинкой, вверху которой над маленькой полочкой, где стояли фарфоровые солдатики петровских времен, было продолговатое зеркало. Дедушка сел рядом и, глядя ласково на внука, спросил:
       - Кем ты хочешь быть, когда вырастешь? Игорь сделал кислую гримасу и сказал:
       - Ну, дедушка, и ты этот вопрос задаешь! Все взрослые спрашивают, спрашивают... Я устал отвечать. Я буду инженером, как папа!
       - Это хорошо, - сказал дедушка. - Электричеству придается громадное значение. В жизни нужно приносить больше практической пользы. Один генератор, вырабатывающий ток, дает людям больше, чем тысячи генеральных речей с трибун...
       Дедушка задумался и перестал жевать пирожок.
       - Мне было тринадцать лет,- сказал он,- я учился в Донском училище, и один педагог, прощаясь с нами на лето, подарил каждому ученику книжку. Мне досталась книга Кареева о миросозерцании. Затем педагог просил нас написать ему ответ на вопрос "Кто кем хотел бы быть и почему?". Я тотчас написал на записке:
       "Барклай-де-Толли. Он спас русскую армию от разгрома, но его не поняли и сместили". Из этого ответа можно заключить, что Барклай в то время на меня произвел сильнейшее впечатление.
       Когда дедушка начинал что-нибудь рассказывать, комната словно расширялась. Это был тот период жизни Игоря, когда ему часто казалось, что он находится не в этой тесной подвальной комнате с узенькой полоской света в верхней части окна, а переносится куда-то далеко-далеко, куда увлекают его игры и дедушкины рассказы.
       - Еще в детстве я восхищался Суворовым, его постоянными победами, скромным образом жизни и чудачеством, за которым он скрывал себя, свои взгляды. Столь же волновал меня образ Ермака, трагически погибшего. Однако на вопрос: кем я хочу быть, я ответил: Барклай-де-Толли. Значит, моя душа, душа отрока, пленилась честностью и героизмом этого полководца, значит, я ему сочувствовал, когда его за спиной называли немцем, изменником... значит, я понимал, почему Барклай в Бородинском сражении искал смерти, но - увы! - он не был даже ранен.
       Этот случай с запиской, озадачивший педагога, так как за весь четырехлетний курс мне никто не говорил о Барклае, а я просто прочел одну популярную книжку по истории, где о Барклае совсем не говорилось в таких сочувственных тонах - напротив, на все лады превозносился Кутузов, - показывает, что душевный мир ребенка - сложная вещь. Уже в самых ранних годах у нас пробуждается сознание, способное различать кривду и правду жизни, среди обыденного, кричащего и подлого выделять нечто одинокое, но прекрасное.
       Только после того, как рассказ был окончен и мысль завершена, Игорь задавал вопросы, что ему было не понятно. Такой у них был уговор с дедушкой. Сначала нужно до конца выслушать, а потом уж спрашивать.
       Когда дедушка объяснял Игорю про Ермака, вбежала в комнату Вера в распахнутом пальто, с порозовевшими щеками, возбужденная от гуляния. Она бросилась к дедушке, обняла его и поцеловала в щеку. Длинные волосы ее, заплетенные в косу, растрепались. Банта не было. Он оказался у Веры в кармане.
       Вера принялась хлопотать, понесла кастрюлю с супом на кухню разогревать.
       Потом, когда сидели за столом и ели, она стучала ладонью по столу, как любила делать мама в редкие минуты раздражения, и говорила:
       - Посадили за стол - ешь! Сидишь как сыч!
       А Игорю есть не хотелось. Он был сыт шоколадкой и пирожками. Но, побаиваясь сестру, он неохотно втискивал в рот ложку. Еще он обиделся на то, что и Вера сравнивает его с сычом.
       - Дедушка, почему меня все Сычом дразнят? Я же не виноват, что ношу очки. И я вовсе не сыч. Просто мне интересно быть одному...
       - Конечно, ты не виноват, - сказал дедушка, глядя на расстроенного внука. - Много есть жестоких людей. Они глупы и поэтому смеются над другими. Уважающий себя человек никогда над физическими недостатками другого смеяться не будет.
       - Девчонки говорят, - сказала Вера, - на Трубной была такая жуткая толкучка, что темно было от народа. Кого-то задавили или затоптали, точно не поняла...
       - Когда едят, то молчат. Иначе можно подавиться и сделается плохо, - сказал наставительно дедушка.
       Дверь отворилась, и все увидели маму. Она тихо улыбалась, лицо ее было бледно. Дети радостно сорвались со своих мест. Дедушка чинно встал и поклонился. Следом за мамой в комнату вошел папа со свертком в руках. В атласное стеганое ватное одеяльце, отороченное кружевами, было завернуто то, о чем так много думал Игорь. Папа положил сверток на кровать, приподнял клинышек узорной простынки, и Игорь увидел маленькое, сморщенное коричнево-красное личико брата и испугался.
       - Как же я с ним на задний двор пойду? - огорченно спросил Игорь.
       Весь вечер был в хлопотах. Изредка мама садилась на диван, брала братика на руки, расстегивала на груди платье и, отвернувшись к шкафу, кормила.
       Антонина Васильевна была крупная, высокая женщина. Красивое лицо ее было чуть полновато, намечался второй подбородок.
       Пышные темные волосы были собраны в большой пучок. Когда она говорила, то казалось, что голос исходит из неведомых глубин ее статного тела. Голос звучал мягко, бархатисто, как будто Антонина Васильевна не говорила, а гладила словами собеседника.
       Антонина Васильевна кормила грудью братика, сидя спиной к столу, изредка оборачивалась, поглядывая на дедушку, находя, что он держится молодцом и одет прилично. Правда, воротничок белой сорочки чуть-чуть посерел. Это пока она находилась в родильном доме. Все встанет на свои места. Она все перестирает, выгладит.
       Дмитрий Павлович с дедушкой оживленно беседовали за столом. Игорь слышал, что они говорили о чем-то, упоминая слово "личность...
       Игорь уже лежал в своей кровати за шкафом и представлял себе личность. Но четко она не обрисовывалась. То выходил Аристарх Иванович с бородой, а то и вовсе незнакомый старик, какого он видел прошлым летом в деревне. Тот старик был с огромным крючковатым носом, с одним желтым зубом, который вылезал изо рта. Старик напивался пьяным, ходил, качаясь, по деревне и грозил мальчишкам костлявым синим кулаком.
       - Теперь жизнь должна сдвинуться, - сказал папа.
       Игорю почему-то представился железнодорожный вагон, который нужно было сдвинуть с места.
       - Все в нас самих, - сказал дедушка. - Мы желаем истины, а находим одну неизвестность. Мы ищем счастья, а ноем от несчастья и находим смерть. Мы неспособны не желать истины и счастья, но неспособны и достичь уверенности и счастья. Это желание оставлено нам столько же для нашего наказания, сколько для того, чтобы заставить нас почувствовать, сколь низко мы пали. Если человек не создан для Бога, почему же он счастлив только в Боге? Если человек создан для Бога, почему же он так противится Богу? Человек не знает, в каком ряду себя поставить. Он, очевидно, сбился с пути и упал со своего истинного места, не будучи в состоянии снова найти его. Он с беспокойством и без успеха ищет его всюду среди непроницаемого мрака. А ведь все, как я сказал, в нас самих.
       - Так-то это так, но в социальном плане, - возразил папа.
       - А что социальный! У тебя, Дмитрий, прекрасная семья. Все строится в тебе самом и в семье. И летоисчисление идет по семейному календарю. Вот, помню, году в 1909-м, когда отец дирижировал хором сестер милосердия, мне нравилась одна сестра, Оглоблина, пела она альтом. - Сказав это, дедушка взглянул на Антонину Васильевну, она улыбнулась ему. - Это была удивительно белая блондинка. Прямо какая-то снегурочка. Я, бывало, на нее заглядывался. Но и только. Познакомиться не удалось, да это было и невозможно. Я был простой, наивный мальчик. Поэтому роман представлял в мысли, но не в действии. Ей. однако, я тоже нравился, так как она стреляла глазками.
       Так вот, в праздники Вознесения и в Троицу хор пел последний раз. Дальше у сестер наступали каникулы, и они разъезжались по домам. Поэтому эти праздники были для меня грустные, ибо я знал, что скоро конец нашим переглядываниям.
       Однако когда я сделался студентом, я совсем позабыл про снегурочку. Но вот эта однажды пережитая грусть в памяти осталась. К ней присоединилось уже настоящее грустное событие. Троицын день бывает всегда в воскресенье, а за день до этого праздника, то есть в пятницу, в восемь часов утра, умер в больнице мой отец. С тех пор эти дни получили для меня минорный характер.
       Помню этот праздник еще по духовной школе - Донскому училищу. Обычно в это время происходили экзамены. Каждый час был дорог для подготовки, и стояние в церкви было, таким образом, потерей времени.
       Бывало, стоишь-стоишь, уж кажется, времени прошлого много, а служба и не думает кончаться. Все читают и поют. Из трех молитв, которые читались на вечерне, мне нравилась за усопших, хотя в ту пору у меня покойников никого не было. Но мне приятна была самая мысль о молитвах за усопших, настроение общения с ними.
       Я понимал тогда смерть как переход к иной, блаженной жизни и веровал в возможность связи с иным миром. Нравились мне также мысли о могуществе Творца вселенной и выражения благодарности к Нему за дарование нам всем жизни и здоровья.
       Реального мира моя душа еще не знала, и я витал в призрачных формах бытия.
       Слева от нас - учеников - стоял инспектор в белом чесучовом костюме и длинными костлявыми пальцами как-то особенно крестился, подпевая хору учеников под управлением учителя пения Шевелева и в то же время подглядывая за рядами стоящих учеников, дабы к кому-нибудь придраться. Фамилия его была Добролюбов. Но любви он ни к кому не питал, а, увидев что-нибудь смешное в ученике, саркастически смеялся, трясясь всем телом. Иногда фотографировал некоторых учеников, показывал снимки, но самих карточек никому не давал.
       После утомительной службы шли мы в общежитие, пили чай и готовились к экзаменам. А весна была обычно в полном разгаре. Но все это отравлялось мыслью о двойках и единицах, переэкзаменовках...
       Во время экзаменов навещал меня отец. Помню, как однажды он приехал, сели мы под липу, недалеко от собора, я рассказал о своих успехах, а он вручил мне кое-какие продукты - между прочим, колбасы. "Это, - говорит, - прислала тебе мама. Она тебя очень любит. Старайся, учись!" В таких случаях я впадал в умилительное состояние, но виду не подавал. И вот отца давным-давно нет, середина века закончилась.
       Дмитрий Павлович вздохнул, воспоминания отца настраивали его на грустный лад. Он сказал:
       - Да... средневековье кончилось.
       Помолчали.
       Игорю за шкафом показалось, что средневековье - это что-то черное и дикое, когда по темному подвалу ходит небритый дядька в кепке, в ватнике и просит у детей деньги, а если те ему не дают, то дядька их убивает. Этот дядька однажды постучал в комнату, когда Игорь был один, и, кривя грязное, красное лицо, сказал, что его прислал отец за деньгами, потому что отец приехал на такси и ему нечем расплатиться. Игорь спросил, почему сам папа не пришел, страшный мужик, уже входя в комнату в своих тяжелых мокрых вонючих сапогах, сказал, что отец там с вещами. Игорь полез в шкаф, достал черную сумочку мамы, в которой хранились деньги, и отдал мужику огромную серую сотню.
       Конечно, выяснилось, что папа никого не присылал и не приезжал на такси.
       - Это приходило средневековье, - сказал Игорь и уснул.
        
        
       XVIII
        
       Грузовик "ЗИС-150", шипя воздухом компрессора при торможении: пш-пш-пшик, юзом скользил под гору по раскисшей от дождей глине проселка. Дальше было не проехать. Остановили попутную лошадь.
       Дмитрий Павлович перетащил вещи в телегу, усадил в нее Игоря и помог сесть Антонине Васильевне. Когда телега поехала, Игорь жалобно смотрел сквозь закапанные изморосью линзы очков на удаляющуюся машину и оставшегося в ней вместе с шофером папу. Папа взял машину на работе и должен был возвращаться в Москву.
       Эту сцену расставания Фелицын вспоминал почему-то всегда с неизменной грустью. Казалось, что он прощается с отцом навсегда.
       В деревне была изба. В ней жила рыжая бабушка, мать мамы. В избе было темно и скучно. Фелицын не понимал, почему столько людей ютятся в маленькой, грязной комнате, где большую часть занимает непомерно огромная печь с облупившейся штукатуркой. Игорь сидел в углу на лавке под иконой и понуро смотрел в одну точку.
       - Чой-то, ишь, насупимши?! - спрашивала бабушка. По утрам Василий, бывший матрос, с синими татуировками по всему телу (на спине, помнилось Фелицыну, была грудастая русалка с губками бантиком), ходил по комнатке, переступая через еще спящих детей и взрослых, и ругался. Его жена, сестра мамы, не хотела, чтобы Василий напивался с утра. А он искал брагу. Воздух в комнатке был густ и смраден. Спящие сопели, ворочались, отгоняя стаи мух, которые, попетляв, садились на дощатый закопченный потолок.
       Рыжая бабушка в допотопной длинной юбке, в серой косынке и дырявой с заплатами кофте, беззубо шамкая ртом, гремела черными чугунками. Готовила она так невкусно, что Игорь не мог есть ее похлебки. Он ел только то, что делала мама. А бабушка, будто назло, в чугунки сыпала без раэбору все подряд: пшенку, рыбу, картошку и не варила, а "томила".
       Жена Василия недовольно бурчала себе под нос, а две другие сестры мамы, взрослые, но еще незамужние кобылки, проснувшись, начинали драться, вцепляясь друг дружке в волосы, из-за крепдешиновых платков, привезенных мамой в подарок. Они ругались отрывисто, по-бабьи, визгливо, не могли решить, кому какой цвет больше идет.
       Двое сыновей Василия со скрипом чесали затылки. У одного сына вместо обычного пупка был толстый, как сарделька, отросток. Говорили, что в больнице ему плохо завязали пуповину. Этот с пуповиной отличался неимоверным обжорством, за что его хладнокровно лупили деревянной ложкой по лбу. Когда он ел, на него страшно было смотреть, потому что глаза горели алчно, как у хищника, и стреляли только в одну точку - в закопченный чугун.
       Стол был дощатый, скобленый, серый. Некоторым обитателям избы сразу места за столом не хватало. Они ели стоя. Чугун ставился в центре, и все ели сразу из него обглоданными деревянными ложками. Другой сын, малоежка, громко считал, кто сколько ложек съел:
       - Витька - пять, Тонька - три,- за что тоже незамедлительно получал в лоб. После удара он сидел некоторое время молча и потом, когда все уже забывали о нем, ревел натужно, басом.
       Спустя некоторое время вновь слышался его голос:
       - Витька - девять, Манька - шесть... Древний старик, обросший серыми с желтизной волосами, как леший, не слезал с печи который год. Он там, говорили, устроился помирать. Но смерть его не брала. Бабушка туда подавала ему еду в деревянной кружке. Было слышно, как дед чавкал. Иногда он выглядывал из черного провала, и Игорю казалось, что это смотрит Бог. Такое же, как на иконе, что висела в углу, желтое костяное лицо и остановившийся взгляд.
       В соседней избе жил Былов, шофер. Там тоже была полна комната и было так же смрадно. Шофер время от времени куда-то ездил, но по большей части валялся пьяный на сеновале. У избы стоял его новенький трехосный "ГАЗ" с деревянным кузовом. Колеса успели обрасти салатным бархатистым мохом.
       Жена напористо гнала Василия на работу. Тот не шел. Он был колхозным монтером. К центральной усадьбе тянули электричество от райгородка, и Василий лазал по столбам в железных когтях, с широким брезентовым поясом и цепью, обхватывающей столб. Видно, никто не подгонял "работяг" - и они работали когда хотели.
       Игорю тоскливо и скучно было вечерами при слабом свете керосиновой лампы. Да и ту бабушка сразу гасила, приговаривая: "Индо хиросину не наготовишься... Избу спалите, неслухи! Прости мене, царица небесная..." А Игорь, злясь на мрак, говорил себе, что вот когда вырастет большим, свет проведет во все деревни, в каждую избу, чтобы можно было сидеть вечерами в светлоте, читать книги или играть. Игорь привез с собой в деревню книгу "Детство Темы", но дальше главы, где из-за кладбищенской стены показывается черная, страшная голова дворника, не пошел.
       Подняв шум в избе, обругав всех грубыми словами, Василий босиком вышел на мост, хлопнув дверью. Он пошел к Былову похмеляться. У Былова дочь родилась больной. Об этом Игорю шептала бабушка. Изо рта бабушки торчало два обсосанных зуба. Фелицын не мог понять, почему бабушка не обращалась к стоматологу, чтобы вставить зубы. А ведь бабушке в 1953 году было всего лишь пятьдесят два года! Выглядела же она, по меньшей мере, на восемьдесят. Ходила, согнувшись, держась за грудь, кряхтела, ойкала, но часто зло била детей по затылку. Потом садилась на лавку, подбирала уголки косынки в щепоть и, поднеся ко рту, беспричинно плакала.
       К обеду Василий с Быловым, мелким рябым мужичком с приплюснутым носом, были пьяны и пытались завести машину. Причем Былов был в майке - черная от загара шея и такие же черные кисти рук контрастировали с белым телом - ив длинных трусах, отчего волосатые ноги его казались спичечными. Василий с Быловым пили брагу в хлеву и были очень довольны, что никто не видел, как они пили. Это был высший класс - напиться, чтобы тебя во время процесса никто не обнаружил, а потом вдруг взяться ниоткуда и с притопами-прихлопами, хорохорясь, удивить народ. Былов орал:
        
       По Дону гуляет,
       По Дону гуляет,
       По Дону гуляет
       Казак молодой...
        
       Только Былов полез в кабину, как выскочила его бойкая разгоряченная бабенка, толстая доярка, и шибанула деревянными граблями муженька по хребту. Ни одной мысли не шевельнулось в голове Былова, потому что мыслей там отродясь не было. Сознание Былова было подобно зеркалу, на что направишь его, то и отражает, не закрепляясь в памяти.
       Обругав его гнусавым голосом по-матерному, жена заставила вытаскивать из дому дочку, у которой была огромная голова с вялым красным лицом - болезнь Дауна. Когда Игорь проходил мимо, она мычала - и ему было жутко.
       Щипанцев, высокий, тощий и лысый бригадир, на котором одежда всегда свободно болталась, как на вешалке, живший на краю деревни, купил мотоцикл с коляской и носился по деревне, поднимая пыль, от нечего делать. Приняв дозу с Василием и Быловым, он усадил их на мотоцикл и понесся прямо, разгоняя кур и гусей, никуда не сворачивая. А нужно было свернуть, потому что в конце деревни был глубокий, заросший крапивой и полынью овраг, в котором протекал мутный ручей и стояло несколько покосившихся, догнивающих банек. Туда и угодили с полного хода седоки, как на мотокроссе.
       Они, как птицы, распластав руки, летели, а над ними, стрекоча мотором, кувыркался тяжелый "ИЖ". Мотоцикл убил Щипанцева. Двое других отделались синяками и ссадинами.
       Хоронили Щипанцева долго и нудно. Носили гроб по селу, пили водку несколько дней и говорили, что Щипанцев был хорошим человеком. Василий с Быловым сварили в развалюхе-мастерской обелиск из листов железа, содранных с комбайна, выкрасили краской серебрянкой и покатили на тачке к кладбищу. Там они поминали покойника целый день, безразлично глядя на поля и далекий голубой лес, на речку и кучевые облака, и пели:
        
       Когда я на почте служил ямщиком,
       Был молод, имел я силенку
       И крепко же, братцы, в селенье одном
       Любил я в ту пору девчонку...
        
       После этих поминок с Быловым случился удар и его на лошади отвезли в больницу в город.
       Старик с крючковатым носом ходил по пыльной дороге и, встретив Игоря, грозя, говорил, чтобы он убирался в свой "вонючий город". Игорь не понимал, почему так говорит старик, от которого шел неприятный запах вместе с винным перегаром.
       Антонина Васильевна уводила Игоря с глаз долой на реку, садилась на бережку и вязала. На реке было хорошо. Потому что была голая природа, без глумителей-людей и их мрачных построек. На реке Игорь видел выдру.
       Еще Игорь любил убегать на край деревни в сарай к Ивану Матвеевичу, двоюродному брату бабушки. В просторном полутемном сарае в глубине своей усадьбы Иван Матвеевич пропадал целыми днями, ни с кем не общался и водку не пил. Поэтому все в деревне называли его придурковатым.
       Он вырезал узорные, каких не сыщешь, наличники, делал разные мелкие вещи: ложки, чашки, солонки, матрешек. В сарае пахло столярным клеем, машинным маслом, дегтем, обработанным деревом. В короткие перекуры Иван Матвеевич садился на чурбачок у входа и долгим взглядом смотрел на заросший, тенистый сад. Игорь присаживался рядом на ступеньку и думал, почему Ивана Матвеевича называют придурковатым, ведь он совсем не такой и даже - умный.
       Иван Матвеевич почесывал густые, нависавшие на глаза черные брови. И брови, и щеки, и подбородок, и нос были тяжелы, грубы, взятые в отдельности, но, в общем, соединяясь, они придавали лицу мягкое, даже добродушное выражение. Иван Матвеевич затаптывал сапогом окурок, оживлялся, говорил:
       - Смотри сюда...
       Игорь смотрел на сапог, но спохватывался, понимая, что это плотничья присказка и что смотреть никуда не надо.
       - Смотри сюда, - повторял Иван Матвеевич и загибал короткие пальцы. - Ручки выточил, доски уж острогал. Так. Ну, колесико тоже из дерева будет... Ты делай, я тебе помогу...
       Через несколько дней приехал папа с братом Константином, которого взял из больницы, где тот лежал с дизентерией.
       Дмитрий Павлович сразу же начинал трудиться. Его поражало то. что, кроме картошки, в деревне ничего не сажали. Говорили: "У нас ничо не растет". Дмитрий Павлович построил парник и посадил огурцы. Когда они проклюнулись, бабушка сказала с какой-то ненавистью, что все равно погибнут.
       - Больно грамотны тама у городе... Мы тута кажно лето знам какое,- бубнила себе под нос бабушка и неизменно добавляла: - Все равно погибнут!
       А Костик, которому уже было пять лет (то было в 1958 году), сказал:
       - Я их засисю!
       Но не защитил, потому что однажды ночью кто-то изрубил парник и побил стекла. Дмитрий Павлович вздохнул и принялся мостить дорожку у избы. В дождливую погоду по деревне нельзя было пройти. Дмитрий Павлович купил у председателя за две бутылки водки кирпичей и выложил ими площадку и дорожку.
       Потом, когда у Дмитрия Павловича кончился отпуск и он уехал, Василий с остервенением выковыривал кирпичи, грузил их в машину Былова и, отвезя куда-то, продал, а деньги пропил с покупателем.
       Наконец прибежали за Василием и сказали, что нужно идти на работу. Это когда еще Дмитрий Павлович гостил. Василий лениво поднял с каменного моста железные когти, пояс с цепью и сумку с инструментами. Дмитрий Павлович деликатно сказал:
       - А я хотел с тобой на рыбалку сходить. Ты мне обещал бочажок один показать.
       Глаза Василия вспыхнули. Он с радостью бросил амуницию под лавку. Позови Василия на Марс, он так же бросит свой инвентарь и полетит, лишь бы не работать.
       Бабушка обнимала Игоря, крестила и говорила, что ей его жалко. Почему?
       Потом электрические провода, в том же 1958 году, к концу лета, дотянули до деревни. Василий лазал по столбам, но разводку к домам не делал. Сидел на завалинке и ждал, когда придут приглашать.
       Цену он назначал - бутылка.
       Делал проводку, устанавливал пробки, черные счетчики. Помолившись, старухи щелкали выключателями и не верили в электрическое солнце. В избах сразу обнажалась грязь и нищета.
       Фелицын не мог понять, почему мужики, а их было не так уж и мало в деревне, не отремонтируют дома, не сделают террасы, не асфальтируют тротуары и дорогу, не пробурят в складчину скважину для воды, чтобы сделать водопровод... Почему?
       - И-ых! - вздыхала бабушка, что означало философское осмысление действительности и глубину души.
       Не восторгаться этой душой нужно, а негодовать! Негодовать на грубость и необразованность, на лень и пьянство, на воинственное себялюбие и нищенство. Фелицыну казалось, что все эти люди для того только родились, чтобы ухудшить свою жизнь.
       Он редко их видел работающими. Сидящими - сколько угодно, все на тех же бревнах, которые десятилетиями лежали в ожидании какой-нибудь постройки. В огородах ничего, кроме разве грядки лука да моркови, не росло. Плодовые деревья выродились, и за ними никто не ухаживал и не знал, как ухаживать.
       Славные комбайнеры, о которых радио прожужжало все уши, работали из 365 дней в году - 14, а то и того меньше. Игорь любил забираться в кузов к Былову, когда тот вышел из больницы, и ездить в поле. Мама подвязывала очки за дужки резинкой, чтобы не спадали. Пшеница сыпалась в кузов вместе с головками васильков. Игорь лежал на теплой пшенице и смотрел в небо.
       Под дырявым навесом так называемого элеватора женщины сгребали деревянными лопатами зерно. Его было так мало, что за неделю управлялись.
       Что еще видел Фелицын? Видел огромного жеребца-производителя с круглыми, как подфарники на "ГАЗе" Былова. глазами и длинными ресницами, взятого в другом колхозе напрокат, и нескольких ребрастых лоша док. Видел дощатый, с соломенной крышей коровник, в котором коров хотелось жалеть и спасать от вони и сквозящего ветра. А люди, как слепые, копошились кто где, неизвестно что и зачем делающие.
       Бабушка. Она привыкла сыпать в чугун - с войны еще - все, что под рукой. Из тех же продуктов мама делала "объедательные блюда". Например, пшенку, запеченную в сметане. Если бабушке давали новую тряпку для вытирания стола, то она прятала ее на черный день и плакала. Спала бабушка за занавеской на узкой солдатской койке с дощатым настилом. Когда папа привез ей матрац, бабушка опять заплакала и сказала, что на мягком она спать не будет, потому что сразу смерть вспомнит.
       Ну что ты будешь делать!
       Можно, конечно, с другой стороны посмотреть. Бабушка. Душевная, много испытавшая женщина-труженица. От себя кусок отрывает, отдает детям. Выходила-вырастила. Внутреннюю жизнь ее никто не видит. А ей весь мир кажется приглашением к мучительству. И она старается, чтобы так и было, потому что таким, как она, веками внушали, что лучшая жизнь впереди, за гробом, а здесь все временные жители. Это объяснение вульгаризированного православия, полагал Фелицын, вполне соответствовало образу жизни этих людей.
       Однажды жена Василия приезжала в Москву, в "Славянский базар". Игорь смутно это помнил, потому что мал был. Но отпечаталась в памяти сцена: участковый и дворничиха Дарья кричат, чтобы она уезжала, потому что без прописки нельзя в Москве. Сестра мамы была беспаспортная, как при крепостном праве.
       Об этом праве иногда с печи сообщал голосом покойника прадед, отец бабушки. Он говорил: "В мово бати тоды лошыдь була.- И приставлял бабушкино: "И-ых!"
       Коверкали язык в деревне все кому не лень. Игорь сначала думал, что они притворяются, нарочно говорят неправильно, но потом понял, что по-другому эти люди говорить не умеют и, главное, не хотят уметь. Они окали с какой-то похвальбой, а матрос Василий до того доокался, что говорил "стокан" вместо "стакан". Игорю казалось, что они не говорили, а мяли слова во рту для того, чтобы выплюнуть эти слова изуродованными, взятыми не из прекрасного русского языка, а из какого-то тарабарского.
       1958 год был последним годом в деревне. На другой год Дмитрий Павлович получил от Мосэнерго садовый участок. Фелицын увидел новую природу и новых людей. На восьми сотках росли: огурцы, помидоры, лук, морковь, свекла, редиска, укроп, петрушка, чеснок, клубника, смородина - черная и красная, яблони, малина, ежевика; и цветы: флоксы, пионы, тюльпаны, георгины, гладиолусы, календула, розы...
       За два месяца пробурили скважину, проложили водопровод. Замостили щебнем дорогу, дорожки на участке выложили плитками или засыпали гравием. Улицы ровные с воротами при въезде и калиткой...
       Антонина Васильевна говорила:
       - Ты, Игорек, судишь строго. У людей не было никаких прав. Денег им не платили, взять было неоткуда. Мой отец погиб на фронте. В войну я не знаю, что бы мы делали, если б не деревня. С Верой здесь и выжили.
       Наверное, мама права.
       То была еще не жизнь, а выживание!
       Теперь той избы нет. Прадедушка и бабушка в могиле, во сырой земле.
       Василий уехал с женой в Сибирь.
       Там работает машинистом на железной дороге.
       Сыновья его тоже работают.
       Тот, что был с незавязанной пуповиной (потом ему сделали операцию), работает токарем в железнодорожном депо, другой - сцепщиком вагонов. Сестры повыходили замуж и живут в райгородке. Работают на химкомбинате, получают за вредность молоко.
       У сестер свои дети-старшеклассники...
       А все-таки изба запала в память, и иногда Фелицыну хочется вернуться в нее ребенком, когда все воспринимается как есть, без всяких оценок, и посидеть на лавке под иконой.
        
        
       XIX
        
       После того как не стало удава, Аристарх Иванович придумал номер с собаками. Целая свора этих собак появилась у них с Евгенией Ивановной. Маленькие, коротконогие, лохматые, они клубком выкатывали в подвальный коридор из комнаты и, обгоняя друг друга, мчались к лестнице. Черные, рыжие, белые, серые - всех мастей, они на мгновение наполняли подвал таким визгливым лаем, что казалось, в подвале живут одни собаки...
       Продолжал работать с Евгенией Ивановной зеленый большой говорящий попугай. Утром и вечером Евгения Ивановна выносила попугая в коридор "проветрить крылья". Евгения Ивановна была облачена в длинный шелковый халат, расшитый золотыми цветами и павлинами. От нее всегда пахло дорогими духами. Благодаря косметике, лицо ее казалось молодым, хотя это была женщина в годах. Выдавали руки - сухие, с вздутыми синими венами. Наманикюренные ногти были длинны и напоминали алые копья. Говорила Евгения Ивановна басом.
       Попугай сидел на руке, чистил горбатым черным клювом зеленые перья и при этом издавал звук: "рэр-рэр-рэр". Евгения Ивановна поднимала руку вверх, попугай замирал, выпрямлялся и, когда рука опускалась, распахивал широкие крылья, с испода белесоватые, и хлопал ими.
       Завидев идущую Дарью с помойным ведром, Евгения Ивановна делала шаг к двери, а попугай кричал: "Дарррья пррроходи!" Дарья терялась, подозревая в Евгении Ивановне черную силу, и про себя думала, чтоб скорее она околела вместе со своими гадами. Особенно Дарья пугалась собак. Когда они выскакивали. заставая Дарью в коридоре, она стояла столбом с зашедшимся сердцем, а собаки тучей омывали ее со всех сторон. Некоторые ухитрялись проскакивать между ног. После этого Дарья с полчаса не могла восстановить ритм дыхания и была бледна, как лебедушка.
       Изредка гуляние с собаками доверяли Игорю. Тогда он сам, высунув язык, походил на собаку, носился из заднего в маленький двор, стараясь опережать четвероногих. Но те задавали такого стрекача, что своими прижатыми к голове ушами, вытянутыми телами походили на летящие артиллерийские снаряды. Обогнав Игоря, собаки сбавляли ход, оглядывались шельмовато, и Игорю казалось, что они улыбаются. Подпустив его к себе, они вновь срывались с места, причем от резвого старта у иных пробуксовывали ноги по асфальту, слышался скрежет когтей: шак-шэрк-ша.
       Но вдруг Игорь вспоминал магическое слово. "Сидеть!" - и все лохматики мгновенно замирали и комично плюхали свои зады на асфальт.
       - Стойку! - приказывал Игорь, придавливая указательным пальцем очки к переносице.
       Собаки вставали на задние лапы и часто-часто перебирали согнутыми передними. Морды их в это время говорили: "Ничего, сможем и это".
       Однажды во двор приехала "Победа", и Аристарх Иванович сказал Игорю, чтобы он собирался. Его приглашали. Уселись в машину. Собаки заполнили весь салон, они были на руках, между сидящими, на полу, на спинках сидений. Свесив языки и прерывисто дыша, они предвкушали быструю езду, которую очень любили, потому что замирали от восторга и прятали языки. Смотрели собаки в окна как люди, иногда даже оборачивались, следя за привлекшим их внимание объектом.
       То было зимой. Снегу было много, но он все падал и падал. Время от времени Игорю казалось, что они не на машине едут, а летят в облаках, так было бело за окнами. Механические дворники на лобовом "стекле "Победы" с трудом раздвигали налипший снег, делая на стекле два прозрачных веера.
       Потом ехали по длинной белой аллее, справа и слева проплывали высокие заснеженные ели с опущенными от тяжелого снега лапами. Ели походили на серебристые шпили, которые надевают на макушки новогодних елок.
       Потом был огромный зрительный зал с плюшевыми сиденьями и очень высоким потолком. Бархатный бордовый занавес, подсвеченный снизу рампой, чуть заметно колыхался. В зале было темно и пахло мандаринами. Звякнул колокольчик, и занавес бесшумно разъехался. Вверху сцены на черном фоне задника переливался в свете алых, голубых, зеленых прожекторных лучей серебряный дождь.
       Вдруг из черной глубины сцены показался в чалме, сияющей камнями, Аристарх Иванович. На нем была шелковая синяя кофта и алые широкие шаровары. Он остановился в полутьме. Свет погас и вдруг узкий яркий луч выхватил голову Аристарха Ивановича. Заиграла флейта, и голова стала... летать. По залу прошел шепоток: "Это его на руках кто-то носит!"
       Но тут включились еще два прожектора, и - к ужасу зрителей - голова оказалась без туловища. Голова находилась в глубине сцены справа, а безголовое туловище сидело на полу по-турецки, поджав ноги, слева. И тут голова двинулась к нему, медленно приблизилась под заклинания флейты и прикрепилась к туловищу. Осветительная пушка держала под прицелом голову, юпитеры погасли.
       Такого умения Игорь не мог предположить в Аристархе Ивановиче. Ну ладно, научил он в свое время Игоря указательный палец отрывать. Так это очень просто. Держишь ровно руку ладонью к груди. Пальцы вытянуты. Подносишь другую руку, незаметно сгибаешь под прикрытием указательный палец, приставляешь к нему согнутый большой палец другой руки, образовавшийся шрам прячешь и отрываешь, вернее - отводишь руку с якобы оторванным пальцем в сторону. Просто. Но когда Игорь показал этот фокус на уроке в школе, урок был сорван и в дневнике появилась запись: "Прошу родителей зайти в школу". Все перемены ребята ходили за Игорем, а он, показывая метров с двух и не позволяя приближаться, говорил, что "таинства фокусов охраняются государством".
       Мало уметь делать фокусы, нужно хранить их в секрете. Никто не должен знать твоей кухни, наставлял Аристарх Иванович, иначе интерес к твоему искусству быстро пропадет. Пусть ломают голову. В этом ломании головы - половина загадочности искусства.
       Между тем Аристарх Иванович принялся глотать огонь и шпаги. Потом наливал воду в тарелку и переворачивал. Воды в ней не было. Потом заставлял вращаться стол и приподниматься над сценой. Потом принялся вытягивать изо рта лезвия и так долго их вытягивал, что маленькая девочка, сидевшая возле Игоря, закрыла личико ладошками и прошептала: "Все кишки изрезал, бедненький". Потом Аристарх Иванович залез в поблескивающий черным лаком с красными виньетками сундук, его подняли на веревке над сценой, какой-то зеленый дядя вышел из кулисы с огромным серебристым пистолетом, стрельнул в сундук, он с треском развалился, но Аристарха Ивановича в нем не было.
       Он стоял, поглаживая бороду, у рампы и кланялся. Аплодисменты гремели, и он кланялся, забыв, что нужно уходить. Бородатое лицо с большим носом, подсвеченное снизу, было зеленым, как у попугая.
       Наконец на сцену выскочила мохнатая собачонка в юбке и фартуке, с метелкой в передних лапах, и грозно зарычала на Аристарха Ивановича. Он в страхе заслонился руками и попятился за кулисы.
       Рыжая, лохматая собачка-дворник попрыгала на задних лапах, бросила метлу и с визгом умчалась. Тут на сцене появилась Евгения Ивановна в синем бархатном платье со звездами на колоколе подола. На плече сидел попугай. Он крикнул: "Дарррья пррроходи!" Собачка-дворник смирно прошла по сцене, едва слышно поскуливая.
       На сцену высыпала вся свора. А собака-дворник появилась в фуражке. Вынесли маленькие парты и столик. Собака в фуражке села к столу, остальные - за парты. Урок начался. Евгения Ивановна позвонила в колокольчик, и учитель, ощетинясь, так грозно зашелся лаем, что ученики, поджав хвосты, спрятались под парты.
       Учитель в фуражке продолжал гавкать, пока вдруг не проскулил протяжно и не свалился под стол кверху лапками. Тут же ученики-собачки вскочили на задние лапы, образовали хоровод и принялись водить его по сцене.
       На некоторых собачках были разноцветные юбки, на других штанишки. Наконец за учительским столом появилась новая учительница - белая болонка с огромным синим бантом. Ученики вскочили за свои парты. Затем поочередно подходили на задних лапах к столу, кивали головами, брали со стола тетрадки, в которых крупно было выведено "5", и возвращались на место...
       В фойе стояла елка до потолка, возле нее были построены домики, в которых выдавали подарки. Все дети уже получили подарки в ярких железных чемоданчиках, а у Игоря не было подарочного билета. Он вообще был безбилетник и дожидался Аристарха Ивановича, который сказал, чтобы Игорь был у елки в фойе.
       Наконец появился Аристарх Иванович - обычный человек, только с бородой. Он покопался во внутреннем кармане пиджака и достал три билета.
       - Это тебе и сестренке с братишкой, - сказал Аристарх Иванович, наклоняясь к Игорю.
       На них смотрели мальчишки в лыжных костюмах с заплатами на коленях и шептались:
       - Смотри-смотри, вон артист, голову отрывал! Из подарочных чемоданчиков пахло мандаринами.
       Для Фелицына Новый год ассоциировался с запахом хвои и мандаринов.
       А на другой день заглянула к Фелицыным соседка тетя Дуся Байкова, полная низенькая женщина с раскосыми глазами, пригласила Веру с Игорем в кукольный театр, но сказала, чтобы пришли со своими стульями.
       Тетя Дуся Байкова работала контролером в театре. Кукольный театр помещался тут же, в "Славянском базаре", и в него можно было попасть со двора. Театр был маленький, свой, домашний. Игорь там часто бывал. И всегда без билета. Потому что билет купить было невозможно - их распределяли по школам.
       Пришли со своими стульями. Тетя Дуся посадила Игоря с Верой у самой сцены сбоку. Какая шла пьеса, Фелицын не помнил, но только в каком-то страшном месте, когда разбойники нападали на принца, Игорь вскочил со своего стула и полез на сцену заступаться. Он едва не схватил куклу-разбойника за голову, но Вера успела предотвратить покушение, вцепилась в брата и стащила его в зал.
       Никто и не заметил! Каждый маленький зритель готов был лезть на сцену, чтобы восстановить справедливость.
       Почему в ребенке так сильна потребность в справедливости?
       Свет в зале гас, освещалась маленькая сцена, задник становился голубым, и почему-то верилось, что это небо. Появлялись куклы, обычные куклы, сделанные людьми, но они начинали жить, и ни на минуту не пропадала вера, что они живые. Только потом, после спектакля, как бы догадывался, что есть кукловоды, что они говорят за кукол, двигают их, раскрывают им рты.
       Но почему некоторые люди довольно часто кажутся куклами, которыми руководят кукловоды?
       Кукловоды. После спектакля, прибежав со стульями в подвал, Игорь с Верой принялись изготавливать кукол. Пошли в ход школьные нарукавники. Через часа полтора был готов кот, а чуть позже - собака.
       - Папа, мама, смотрите! - кричал Игорь и нырял вместе с сестрой под стол.
       Над столом появлялись кошка с собакой и начинали с громким лаем, мяуканьем, визгом драться, как настоящие животные.
       - Потише! - говорила мама. - Костю напугаете...
       У стены, где висела черная тарелка радио, стояла елка. Серебряный шпиль упирался в сводчатый потолок. На елке висели мандарины, конфеты, печенье. Новогодние подарки есть было жалко.
       - Пускай они повисят для красоты! - восклицал Игорь.
       - Пускай! - соглашалась Вера.
       Но почему-то стали появляться на ветках пустые нитки. На этих нитках не хватало чего-то. Ясно чего. Иногда Игорь тайком снимал конфетку, иногда Вера - мандаринчик. Но делали вид, что никто ничего не замечает.
       - Пусть висят!
        
        
       XX
        
       Александровский сад. Место гуляния с коляской, в которой лежал брат Константин с пустышкой. Когда он просыпался и ему надоедало сосать пустышку, он ее с силой выплевывал. Порой пустышка вылетала за борт, в песок. Щеки у Костика были пухлые, с ямочками, смуглые. Да и весь он был каким-то смугляшом, как будто загорал на солнышке. На самом же деле - мама говорила - солнце ему вредно. Поднимали тент коляски, чтобы "упырек" был всегда в тени...
       - Дедушка, а когда я родился, что было? - спрашивал Игорь.
       Павел Львович бросал задумчивый взгляд на секретер, где стоял кувшин из цветного стекла - произведение отца бабушки. Калерии Николаевны,- и говорил:
       - Постараюсь кое-что вспомнить из конца 1946 года... Подойдем к тому периоду с экономической точки зрения. Теперь это самая модная точка. Помимо заработка, который не давал материального благополучия, пришлось кое-что загнать на рынке: продано было - отрез на пальто, брюки, полученные по ордеру, медный чайник. Вырученные деньги быстро были истрачены. Покупали масло, сосиски в гастрономе  1, на Петровке и в "Москве", так что в некоторые дни ели прилично.
       6 декабря удалось, хотя и скромно, отпраздновать именины. Тогда мне исполнилось 57 лет, когда ты появился на свет! Говорю в рифму! Работал я в то время в публичной библиотеке. Странно, что после работы все время хотелось есть. И притом чего-нибудь повкуснее...
       Как нам всем надоели эти элементарные обеды? И как хочется вкусного! Совестно говорить, и притом в солидном возрасте, но это факт.
       Не надо быть философом, чтобы из этого заключить, что жизнь тяжела и так ущербна, что приходится удивляться, откуда берется энергия на преодоление всяких трудностей и как возможна надежда на лучшее будущее.
       Когда я оглядываюсь вокруг себя - на людей, вижу, что многие погрязли в материальном. Деньги и деньги! - вот движущая пружина. Несомненно, что для большинства людей жизнь - материальный процесс, а так называемое идеальное свойственно лишь немногим.
       Как-то с Верой был в Третьяковской галерее. Обошли все комнаты. Верочка рассматривала картины с живейшим интересом. Я ей кое-что рассказал про боярыню Морозову. Когда мы возвращались домой, она заявила, что ей жалко Морозову. Некоторые картины ей трудно было объяснить. Увидав статую Христа работы Антокольского, она спросила: "Кто это? Почему руки связаны?" Я объяснил.
       Кому-то дома, говорят, она сказала: "И тогда священников сажали". Рассматривая картины "Княжна Тараканова" и "Иван-царевич на Сером Волке", она обратила внимание на то, что одеяние их, в частности, бархат и парча, как настоящие. Я присмотрелся и убедился, что ее замечание правильное.
       Сегодня днем мы с ней были на елке в Доме пионеров на улице Стопани.
       Сперва на эстраде, а потом на сцене выступали артисты - клоуны, фокусники, жонглеры, гимнасты. Номера были удачные, так что я смотрел с любопытством. Очень прилично играл духовой оркестр. В заключение все дети получили подарок - мешочек с лакомствами. По сравнению с прошлым 1945 годом подарок богаче.
       Что можно сказать о погоде конца 1946 года? Судя по тому, что я часто хожу в шляпе, а не в шапке, можно признать, что зима пока что мягкая. Никольских морозов не было.
       На днях достал полкубометра дров. До сего времени не удосужился сходить в милицию и продолжить срок действия паспорта. Наверно, нарвусь на штраф.
       Так как нас от соседей отделяет фанерная перегородка, то я, а также и они (если мы дома) не включаем радио. А между тем бывают интересные выступления. Главный противник радио - Калерия Николаевна.
       Новый год предстоит встречать в "Славянском базаре" у Дмитрия. Там хоть стены метровые в подвале, можно говорить. Игоря, когда спит, пушкой не разбудишь. Никого посторонних не будет.
       За несколько дней до нового 1947 года на площадях устроили елки, а по сторонам - понастроили домики в русском стиле. Торгуют в этих домиках всякой всячиной, в том числе водкой и винами. В результате многие закладывают за воротник. Я видел, как один гражданин купил 200 грамм водки, то есть стакан, а к нему бутерброд - ломтик белого хлеба с красной икрой. Одним махом он выпил стакан и стал закусывать. Воображаю, как его потом развезет. Надо основательно поесть, чтобы выпить целый стакан. Вероятно, я бы обалдел.
       Елки, собственно говоря, устроены для детей. Но детей, кроме уличных мальчишек, там нет, потому что их могут смять в гуляющей толпе. Зато молодежи много, которая и развлекается как может.
       Как-то осенью встретил знакомую, старую сестру милосердия. Ей, по-видимому, лет 75. Она мне сказала, что была на Ваганьковском кладбище и посетила могилу моего отца. Я был удивлен, что могила сохранилась. Я лично давно не был, а на могиле матери не был со дня похорон, то есть с апреля 1942 года. Мне тяжело от сознания, что благодаря хроническому безденежью не могу привести могилы в надлежащий вид.
       Как я смотрю на наступающий новый год? Довольно мрачно. Жизнь невероятно трудна, и уцелеют лишь те, кто способен к жизненной борьбе. В нынешнем году мы многое продали, и это нам помогло. А в 1947 году продавать уже нечего. Следовательно, надо усиленно работать, а годы уже не те и силы стали слабые. Можно представить, таким образом, такое стечение крайне неблагоприятных обстоятельств, когда все полетит прахом. Что особенно меня огорчает, так это отсутствие одежды. Я донашиваю последнюю одежонку. Мне нужен костюм и какое-нибудь сносное пальто. Если это купить в комиссионном магазине, то потребуется несколько тысяч. Другими словами, купить их невозможно, но тогда в чем же я буду ходить? Так и остается вопрос открытым?
       На зарплату существовать невозможно. Нужен приработок не менее тысячи рублей. Чтобы заработать эти деньги по совместительству, надо высунуть язык, то есть попросту заболеть. Возникает вопрос: что же делать? Ответа пока нет.
       Гляжу на себя в зеркало: сильно постаревший субъ ект, лицо худое, малосимпатичное. Кто мной интересуется и кому я нужен? Никому. Существую как одинокая планета.
       Раза два имел удовольствие поесть сырковой массы. Очень вкусно! Если я об этом говорю, то есть о таких пустяках, стало быть, питание недостаточное и в организме - истощение. Давно не был под душем - совестно показывать свое исхудавшее тело. Опять возникает вопрос: как улучшить питание? Только путем усиленной работы, то есть путем приработка, но от работы еще больше хочется есть. Требуется удешевление продуктов питания, но этого в ближайшее время ждать нельзя, так же как и вообще удешевления всех предметов первой необходимости.
       Часто чувствую такую усталость, что ничего не хочется делать. У нас в комнате очень пыльно. И вот глядишь на эту пыль - и не убираешь. Не пойму, что это такое: лень или я опустился. Наконец не выдерживаешь - и начинаешь в комнате наводить порядок. Думаю на днях помыть пол и снять паутину в углах, где она есть. Белья у меня мало, и я его страшно занашиваю. В театр не хожу - как-то нет желания, а когда и хочется сходить, то стесняешься: нет брюк в тон пиджаку. Надо серьезно заняться зубами - вытащить корни и сделать протезы. Нет ничего хуже, когда человек без зубов. Я со дня на день откладываю это мероприятие. Когда с кем-нибудь разговариваю, мне кажется, что все смотрят в рот, а там нет зубов. Надо бы заняться ртом, а денег нет.
       Новый год встречали: Дмитрий, Антонина Васильевна, Калерия Николаевна, Вера и я. Игорь спал за шкафом и не мешал. Когда я смотрел на маленькое коричневое личико Игоря, то хотелось думать, что он будет счастливым. Все самое худшее - позади.
       Еда была скромная, но сытная. Водки было пол-литра. Во всех комнатах подвала "Славянского базара" была встреча, все были навеселе, но держались в рамках. Когда в коридоре курили, я рассказал присутствующим анекдот про пьяного генерала. Громче других смеялся Аристарх Иванович...
       Прежде чем попасть к Дмитрию, бродил по площади Пушкина, а до этого заходил в библиотеку. Однако никого не видал, так как все разошлись в 7 часов по домам, спеша к встрече Нового года...
       Александровский сад. Коляска стояла в тени сирени.
       Выплюнув соску, Костик пыжился так проворно, что коляска вздрагивала. Костик лежал спеленатым и поэтому хотел высвободить руки, бил локтями в стороны. Если долго к нему не подходили, Костику удавалось вытащить руки, которые он тут же запихивал в рот и сжимал их беззубыми розовыми деснами, продолжая вопить низким голосом.
       Бутылочка с надетой на горло соской с маленькой дырочкой была под боком. В ней был любимый напиток Костика - сладкий чай. От магазинного молока, которое хозяйки называли порошковым, он всегда плевался.
       Игорь под присмотром мамы катил по Никольской коляску. Перед Историческим музеем сворачивали направо. Там был спуск к Манежной площади, и там когда-то - рассказывал дедушка - стояла Иверская часовня. В бывшем конном манеже, одноэтажном длинном здании, был гараж, откуда выезжали черные машины - "ЗИС-110" и "ЗИМы".
       В Александровском саду было привычно, как во дворе "Славянского базара". Летают голуби-сизари и воробьи. Всюду скамейки, дорожки, посыпанные желтым песком или мелким дробленым кирпичом, и - множество детских песочниц. Такие крашенные зеленой, красной, синей масляной краской деревянные низенькие квадраты. Игорь любил песочницу, что находилась возле белоколонного арочного грота у Кремлевской стены. Стена была не реставрированная, многих кирпичей не хватало, как в китайской стене заднего двора "Славянского базара". Когда Игорь был совсем маленьким, он приходил к гроту с дедушкой слушать духовой оркестр, который играл в выходные дни и по праздникам.
       У Кремлевской стеньг бегали дети. А Игорь возил на игрушечном грузовике песок к самой стене и строил там замок. Песок был чистый, речной и чуть-чуть влажный после дождя. От него приятно пахло водорослями.
       На скамейках сидели пожилые люди, некоторые даже в домашних тапочках,- жители близлежащих дворов. Редкий заезжий бывал в Александровском саду. Потому что достопримечательностей там не было. Много позже открыли могилу Неизвестного солдата, посадили голубые ели, такие же, как вдоль стены за Мавзолеем.
       Вообще приезжих в Москве почти что не было, тем более иностранцев. Впервые они появились в Москве в 1957 году, когда был фестиваль молодежи. А так - в Москве было тихо, нелюдно. Приятно сигналили автомобили (сигнал разрешался, потому что машин в городе было немного). Попадались еще черные "эмочки",
       Мама оставила Игоря сторожить коляску, а сама пошла в ГУМ, отмечаться в длиннющей очереди за телевизором "КВН" ("купил, включил, не работает" - расшифровывали дети) первой модели. У мамы на ладони химическим карандашом было написано "26", и записалась она в эту очередь неделю назад, когда на ладони стояла цифра "541".
       Игорь строил замок у Кремлевской стены, вылепливал из влажного песка башни.
       - Чего ты, Сыч, в песочек играешь! - крикнул Мареев и дал Игорю под зад ногой - "пендаля", как выражался Мареев.
       Марееву уже было двенадцать лет, а Игорю семь. В школу он должен был пойти осенью.
       Игорь головой въехал в башню и разрушил замок. Едва не наступил на упавшие очки.
       - Ладно хныкать! - сказал Мареев, видя, что Игорь скорчил физиономию.- Айда Москву-реку смотреть!
       Москву-реку смотреть интересно, но брат Костик в коляске. Ничего, он надул щеки во сне. Уснул только что, высосав до донышка чай. Теперь опять пеленки мокрыми будут. Ладно, он спит, можно и сбегать. Мареев не отстанет.
       До этого Мареев послонялся по двору, нашел на помойке у черного входа столовой почти что целую фарфоровую кружку с небольшой трещинкой и отнес "домой. Этой посуды с малыми дефектами он натаскал полный дом. Они жили бедно и бестолково. Отец запивал на месяц, его выгоняли с работы. Мать, глядя на него, тоже прикладывалась к бутылке. Красные, опухшие, они выносили вещи продавать на рынок. Мареев нес посуду в дом и мало интересовался обликом своих предков. Весь интерес Мареева был во дворе, в своих жертвах. Сережа Лавров, сын Дарьи, от него прятался. потом однажды пожаловался отцу, который ударил Мареева кулаком в зубы, отчего потекла кровь и зуб один стал качаться. Мареев теперь Лаврова не замечал. Игорь же не мог пожаловаться папе, да и папа не стал бы бить Мареева в зубы.
       Пришлось идти на Москву-реку. Прошли мимо Мавзолея. По Красной площади мчались машины, сигналили. Транзит был и через эту площадь, пока лет через десять не запретили по ней беспричинно ездить. Хорошо бы запретить этим "крабам", как называл автомобили Мареев, вообще въезжать в центр в пределах бульварного кольца. Что им делать в центре? Оставил машину у бульваров и иди пешком. Магазины? Завоз товаров? Да не нужны в центре, в старом городе, в Великом Посаде, в российском мемориале, магазины! Не нужны!
       Если бы в центре не было магазинов, можно было бы спокойно побродить среди каменного музея, не опасаясь, что тебя сшибут и затопчут стада мешочников, рвущихся в ГУМ, как к манне небесной, полагая, что только в ГУМе продаются самые лучшие товары. Здание ГУМа прекрасное место - лучше не придумать! - для картинной галереи, для музея...
       Мареев набирал по пути камешки в карманы. У парапета набережной он высыпал их на гранитную поверхность и принимался швырять их в воду. Игорь смотрел на реку, и ему хотелось поплыть в лодке, плыть долго, как древние русичи плавали из варяг в греки...
       Мареев врезал по шее, чтобы не мечтал, а собирал новые камни. Игорь перешел дорогу и стал бродить по вытоптанной траве вдоль стены. Здесь Кремлевская стена была еще старее, чем в Александровском саду. Кирпичи сами вываливались и крошились. В одном углу, где выступала башня, Игорь набрал целую горсть дробленого кирпича.
       Перебросав камни, Мареев тоже пошел к стене. Светило солнце. Мареев снял рубашку и лег на траву. Принялся загорать. Игорь последовал его примеру. Хорошо было лежать на траве под теплыми лучами.
       Позже у этой стены они играли в футбол. Во дворе стало играть тесно. Да и что за футбол на асфальте? Между прочим, во дворе "Славянского базара" не было ни травинки, ни кустика, ни деревца. Вся улица 25 Октября закатана асфальтом, кроме одного места у проезда Куйбышева. Там во время войны упала бомба. Мама рассказывала. Эта бомба разрушила старый дом. Бомба так напугала маму, что она с Верой на другой же день уехала в деревню. Теперь на том месте, где упала бомба, единственный зеленый кусочек на всю улицу. Нет. Есть ещё. В самом начале улицы, где стоял Казанский собор, который сломали, прямо против ГУМа, - тоже газон. Там высаживали анютины глазки - голубые с черными сердечками. Анютины глазки - первые цветы, которые Игорь увидел...
       После уроков брали мяч со шнуровкой, которых, наверно, сейчас никто и не помнит (с мячами было туго), и шли через Красную площадь на Кремлевскую набережную к стене. Играли трое на трое, площадка не позволяла большего. Ворота - пара кирпичей из стены.
       Сейчас трудно себе представить, что у Кремлевской стены можно было играть в футбол. Теперь - строгость, чопорность, милиционеры. Стена отреставрирована кирпичик к кирпичику. И смотришь на нее с трепетом...
       Полежав на траве, Игорь вспомнил про Костика. Мареев великодушно отпустил, сказал, что ему нужно зайти в писчебумажный магазин, который находился наискосок от ворот "Славянского базара", на противоположной стороне (теперь там Худсалон). Марееву зачем-то понадобилась черная тушь.
       На другой день это выяснилось. Он встретил Игоря во дворе и сунул ему под нос руку, на которой красовалась татуировка: "Век воли не видать".
       - Хочешь, тебе наколю?
       Игорь испуганно отшатнулся, промямлил:
       - Неа, не хочу, папа ругаться будет!
       Папа никогда не ругался. Но нужно же было что-то сказать!
       Мареев сложил пальцы в кольцо, указательный и большой, как делают американцы, когда говорят "о'кей", и дал щелбана Игорю. Тот стерпел, не заплакал. Спросил:
       - Что значит - "Век воли не видать"?
       Мареев и сам не знал, что это такое. Подобную надпись он видел у одного взрослого парня, который торговал значками "800 лет Москве". Такой значок был и у Игоря. Дедушка подарил. Значок напоминал щит, и, кажется, на нем был изображен князь Юрий Долгорукий.
       - Так надо! - твердо сказал Мареев, любуясь надписью. - Мне б теперь художника найти!
       - Зачем?
       - Хочу орла на груди наколоть. Во будет! - Он поднял большой палец.
       ...Игорь побежал в Александровский сад. Широкие сатиновые шаровары развевались на ходу. Коляски не было. Часто-часто забилось сердце. Украли! Украли Костика. Игорь сбегал в дальний конец сада, под арку Троицкого моста. Нигде розовой коляски не было. Украли!
       Мама говорила, что нельзя оставлять братика, потому что есть плохие люди, которые крадут детей. Брызнули слезы. В душе - отчаяние. Но не стоять же на месте. Действовать! Ах этот проклятый Марееа! Ему-то что! У него нет брата. Ходи куда вздумается.
       Игорь помчался домой. По щекам текли слезы. Свернул под арку "Славянского базара", сбежал по наклонному спуску во двор - и сразу же отлегло от сердца: коляска стояла у оконных подвальных ям.
       Но мамы не было рядом.
       У коляски прохаживался Хромой с третьего этажа. Он тер платком потную шею. Тот Хромой, у которого внучки таскали вдвоем черный труп футляра виолончели.
       Оказалось, что Хромой гулял в Александровском саду и увидал знакомую коляску (ее все знали во дворе), подошел - Костик вопит, Хромой стал покачивать, ища глазами Антонину Васильевну или Игоря, но тщетно - в течение двадцати минут никто не появился, и он покатил коляску к дому.
       - Спасибо! - воскликнул радостно Игорь, забывая о слезах и страшном слове: "Украли!"
       Хромой старик хмуро взглянул на Игоря и прохрипел:
       - Голову за это нужно отрывать и спускать в сортире!
       Слова эти еще раз порадовали Игоря, он развернул коляску и покатил ее назад, в Александровский сад, чтобы мама не догадалась.
       Прикатив Костика к знакомой песочнице, Игорь принялся реставрировать песочную башню. Он успел построить еще две такие же, когда появилась мама.
       Мама улыбалась, у нее в руках был выписанный чек на телевизор.
       Вечером папа колдовал с комнатной антенной - длинной проволокой. Один конец он привязал за ручку окна, для чего нужно было взбираться на высокий подоконник на табурете, а другой - за трубу за ширмой, где стоял кованый сундук.
       Телевизор временно поставили на папин письменный стол. Теперь смешно вспоминать то чудо радиотехники. Экран - с папину ладонь - и линза на металлических изогнутых стержнях.
       Линза напоминала аквариум, и в ней - говорил папа - дистиллированная вода.
       Событие это запомнилось на всю жизнь. Перед телевизором, как в кинозале, Вера выстроила стулья и табуреты. Сидели - мама, папа, Вера, Евгения Ивановна, Аристарх Иванович, Андриановы, Сережа Зайцев и даже Дарья со своим сыном Сережей и мужем - подвыпившим плотником Лавровым. И конечно, Игорь.
       Свет погасили. Экран засветился голубым окошком.
       На экране появилась молоденькая девушка - Валентина Леонтьева.
       - Это диктор! - с пониманием сказал Аристарх Иванович.
       Странно было видеть диктора. Диктор до этого всегда был невидимкой, он сидел в черной тарелке радио, и его можно было представлять каким угодно.
       Теперь к Игорю ходили "на телевизор".
       "Ходить на телевизор" - как это непонятно теперь звучит!
        
        
       XXI
         
       О вы, которых ожидает
       Отечество от недр своих
       И видеть таковых желает,
       Каких зовет от стран чужих,
       О, ваши дни благословенны!
       Дерзайте ныне ободренны
       Раченьем вашим показать,
       Что может собственных Платонов
       И быстрых разумом Невтонов
       Российская земля рождать...
        
       - Хорошо, хорошо... Только побольше выражения! - сказал дедушка, когда Игорь спрыгнул с табурета, на котором стоял как на сцене и декламировал стихи.
       ...Пойдем же, пойдем же по улице детства! Дома с лепниной, узорные карнизы, замысловатые окошки. Каждый дом наособицу. Геометрические измерения здесь ничего не расскажут. С современными параллелепипедами блочных коробков они в высоте не посостязаются. Но они выше, они просторнее - эти старомосковские дома! Обман зрения, гений архитекторов, импровизация из камня!
       Ходи, восхищайся! Гляди на солнечные часы! Здесь стоял первый в России печатный двор и была напечатана первая русская книга! Завидуй готике здания центральной аптеки, глядя на нее от Лубянки: каскад уступов, окошек, бойниц, как будто замок приплыл на Москву от берегов Темзы. Каждый дом с характером, со своей повадкой.
       Пойдем же, пойдем же по улице детства! Свернем в подворотню к китайской стене: здесь все неправильно, все вкривь и вкось, двор нарушает понятие о законах симметрии, здесь правит дисгармония, здесь каждая часть в отдельности хороша до самостоятельности, хороша до сумбура, который каким-то непостижимым образом рифмуется парно и перекрестно, и скачут строки в метрике камня, и изгиб улицы кажется прямизной, и дом к дому подогнан накрепко, навечно!
       Пойдем же, пойдем же по улице детства! Здесь лязгали медные тарелки, басили и сверкали золотом скрученные, как улитки, трубы. А люди все шли и шли. Демонстрация продолжалась до самого вечера. И Игорь уже раза три сделал круг вместе с демонстрантами: по Никольской, по Красной площади, по Ильинке... "Уди-уди", сплющенные, обернутые серебристой фольгой мячики на резинках, пестрые бумажные цветы, которые дарили детям демонстранты...
       И вот - в школу. Игорь идет впереди. Он в серой школьно-армейской форме: брюки навыпуск, гимнастерка, желтые, почти что офицерские пуговицы, широкий ремень с желтой пряжкой, на которой выдавлена не то бабочка, не то птица с буквой "Ш". Такая же эмблема-кокарда на совсем офицерской фуражке с фибровым, поблескивающим козырьком и клеенчатым узким ремешком, чтобы во время ветра можно было, ослабив этот ремешок, пустить его под подбородком, как завязки на зимней шапке. Игорь идет и удивляется, что на него посматривают прохожие, на его форму, на его выправку, на новые очки в легкой серебристой оправе, которые купила мама рядом, в центральной аптеке.
       Прошли проходной двор  11, а вот и дом  9. Игорь взглянул вперед на фисташковый, шероховатый, как рыбья чешуя, узкий, высокий конус Никольской башни Кремля и свернул во двор. Кожаные каблуки новых ботинок весело постукивали, и эхо гулко разбегалось в темном тоннеле подворотни.
       Большой двор. Справа в солнечных лучах церковь, бордово-белая, узорчатая, разновысокая, с широким гульбищем, огражденным каменной балюстрадой. В центре двора - крытый железом куб вентиляционной шахты метрополитена с жалюзными отдушинами. На крыше этого куба любили сидеть голуби. По диагонали от входа во двор, слева и прямо, желтое древнее, без архитектурных излишеств здание школы, в которой Игорь будет учиться. Школа  177...
       У дедушки была старая азбука, по которой он давным-давно, аж в XIX веке, учился. В азбуке были буквы, ярко разрисованные. Какой-то причудливый человекообразный зверь напоминал Игорю птицу.
       - Это симург, - говорил дедушка. - Симург соединяет в себе птицу, зверя и человека, то есть три царства: неба, земли и царства подземного. Эта буква называется аз. От нее произошло само название - азбука. Раньше приравнивали аз к букве альфа древнегреческого алфавита, эта буква считалась началом всех начал. "Я есть альфа и омега". Омега - последняя буква греческого алфавита. Аз - свет, основа мира.
       Игорь смотрел на золоченую красно-зеленую буквицу, на крылья, ноги и хвост, на повернутую назад голову с золотым языком и думал - какое смешное существо основало мир.
       - Не суйтесь, буки, поперек аза! - пояснял дедушка, когда Игорь рассматривал буквицу с лиловым человечком - буки.
       Аз, Буки, Веди, Глаголь, Добро, Есть, Живете, Земля, И, Како, Люди, Мыслете...
       Игорь остановился на буквице покой. Два человечка стоят напротив, смотрят друг на друга и держат над головой витую перекладину. У ног человечков - какие-то козлята...
       Дедушка водит пальцем по буквице, объясняет:
       - Это была моя любимая буква. Само слово "покой" полностью соответствует изображению. В центре, над головами, - трилистник познания. У подножия - два укрощенных зверя. Они едят из рук хозяев. Видишь у них во рту булки? Полнота знания, насыщение знанием дают душевный покой...
       На другой картинке Игорь увидел человека, трубящего в золотой рог. В руке у него был жезл с трилистником.
       - Рцем вен от всея души и от всего помышления нашего рцем... Это буква рцы, что значит "говори". Глагол повелительного наклонения...
       - РЦЫ дальше, дедушка, рцы! - воодушевлялся Игорь.
       ...Двор наполнен детскими голосами. Первое сентября. Желтый кленовый лист шелестит по сухому асфальту, в солнечном свете он кажется остроузорным кусочком сусального золота, сорвавшимся с купола церкви, Игорь волнуется, по спине пробегает холодок. Он оглядывается на дедушку и папу, ища их поддержки. И они кивают ему с улыбкой, хотя сами волнуются и лица их бледны.
       Молодая женщина, с длинными, веером лежащими на спине темными волосами, с большими, очень большими светлыми и добрыми глазами, подходит к старшекласснику, который держит табличку "1 А". Неужели эта красивая брюнетка - его учительница? - думает Игорь.
       Она сжимает руки, подносит их к груди и тут же, сжатыми, опускает. Она что-то говорит и в такт помахивает сжатыми руками.
       Первоклассники по ступеням поднимаются на крыльцо, входят в школу. Вот и она, табличка над застекленными широкими дверями, на которой написано, что в помещении школы находилась Славяно-греко-латинская академия и что здесь учился Михаил Васильевич Ломоносов. Примерно такая надпись была на табличке. У Игоря прервалось дыхание от испуга, потому что он понял, что забыл стихи, которые учил с дедушкой, стихи великого Ломоносова, под одной крышей с которым, лишь в разные времена, с интервалом в двести с небольшим лет, предстояло учиться Игорю Фелицыну.
       Ломоносов представлялся ему почему-то огромным, сгибающим голову даже под высокими потолками школы, озорным и своевольным, ломающим остальным - маленьким ученикам - носы.
       Грозная фамилия - Ломоносов!
       Направо, на первом этаже, первая белая дверь с двумя створками - класс Игоря. Окна - во двор. Черные парты с откидывающимися крышками. На краю парты два круглых отверстия для чернильниц. У Игоря чернильница лежала в портфеле. Чернильница-непроливашка. Каждый ученик носил с собою такие чернильницы.
       Учительница, глядя на учеников блестящими, любящими глазами, спросила:
       - Кто знает что-нибудь о Ломоносове?
       Игорь, любуясь ее движениями и голосом, вдруг стал чувствовать удовольствие от того, что он вместе с другими ребятами пришел в школу, что он смирно сидит за партой, положив руки ровно, параллельно груди перед собой, и слушает эту добрую, прекрасную учительницу. Как ему повезло!
       Еще вечером он представлял себе злую, кричащую "классную даму", как называл учительниц дедушка, и от ее устрашающего взгляда Игорь тушуется, не знает ничего, что он знал, в голове пусто звенит и хочется бежать домой без оглядки.
       Игорь вдруг отчетливо вспомнил стихи, встал и звонким голосом, рассказывая только для учительницы, прочитал их.
       Учительница как-то упоительно слушала и прижимала сжатые руки к груди. Игорь уже сел, а она молчаливо смотрела в окно, продолжая прижимать руки к груди. Учительница нравилась Игорю все больше и больше, и дети, по-видимому, ей тоже были симпатичны, потому что она как-то ласково вводила их в условности школьной жизни, не подавляя...
       Но каково было огорчение Игоря, когда спустя год он, возвращаясь из булочной, под вечер, когда небо над улицей стало темно-синим, случайно увидел Татьяну Евгеньевну - так звали учительницу - на ступенях парадного подъезда "Славянского базара" с молоденьким лейтенантом. И лейтенант быстро, отрывисто поцеловал ее в губы.
       Этот поцелуй что-то разрушил в душе Игоря. Была надорвана невидимая ниточка, связывающая его с учительницей. Стало грустно, и не хотелось делать уроки...
       Наверх в школе вела старинная лестница с ажурными чугунными перилами. Подумать только - по этой лестнице поднимался Ломоносов! Да еще какой-то известный - Тредиаковский. Нужно у дедушки спросить - кто таков?
       Пойдем же, пойдем же по улице детства!
       - А вот это - Никольский крестец, - говорил дедушка, стоя с Игорем на пересечении трех улиц в Кремле: Никольской, Троицкой и Чудовской.
       Открылись ворота Кремля, каждый мог прийти, смотреть, восхищаться. Солнце поднималось из-за Москвы-реки. Игорю десять лет! Как много!
       Пойдем же, пойдем же по улице детства! Вспомним Николу Старого, греческий монастырь, давший название Никольской улице, в 1935 году переименованной в 25 Октября, дойдем до Лубянки, зажмурим глаза и увидим, оглянувшись, высокую красную Владимирскую башню Китай-города, Владимирские ворота, где в 1612 году Минин и Пожарский ворвались в Китай-город, увидим высокий храм, где ныне памятник Ивану Федорову, увидим фонтан посреди Лубянской площади, на который глядит огромный дом страхового общества "Россия", увидим на месте "Детского мира" двухэтажный дом с магазином "Мясо", куда Игорь ходил с мамой, увидим невредимую китайскую стену, опоясывающую Великий Посад... Откроем глаза и обнаружим, что дом страхового общества "Россия" стоит, но смотрит на памятник Дзержинскому, который устанавливали в тот год, когда Игорь прощался со "Славянским базаром"...
       В этом месте повествования должен звучать марш "Прощание славянки". Напойте про себя! "Па-ра, па-пара..."
       Многого не увидим сейчас на древней Никольской, не увидим Владимирской башни и ворот (теперь там метро "Дзержинская"), не увидим часть красной стены Китай-города, не увидим Николы Старого, не увидим Казанского собора (где анютины глазки сажают и газировочные автоматы стоят против ГУМа), не увидим Воскресенских ворот с Иверской часовней, не увидим...
       Но все равно - пойдем же, пойдем же по улице детства! И постараемся сохранить то, что осталось...
       На третьем этаже школы помещался просторный физкультурный зал со шведской стенкой и гимнастическими снарядами. В новогодний праздник здесь вешался занавес. Сестра Вера была полумесяцем в сказке Пушкина о мертвой царевне. В марлевом самодельном платье с блестками она проплывала с одного края сцены к другому. Игорю нравилась игра сестры.
       Правда жизни была соблюдена - Вера очень походила на полумесяц.
       После этого выходил на сцену Игорь и, поблескивая очками, читал стихи Ломоносова, особенно выделяя звонким голосом строки: "Что может собственных Платонов... Российская земля рождать..."
       Но стихотворный, да и попросту учебный подъем пропал, когда вместо Татьяны Евгеньевны, которая вышла замуж за того лейтенанта и вскоре уехала с ним к месту службы, в класс вошла востроносая сухощавая женщина с желтой кожей лица, с каким-то тощим пучком волос на голове, скрепленным проволочными заколками, которые вечно торчали во все стороны и вываливались на стол, когда она ставила двойки в журнал. Женщина пренебрегала косметикой, считая, вероятно, что она и так достаточно хороша собой. Кто-то когда-то внушил ей, что воспитывать детей нужно по-армейски жестко, требовать, заставлять, принуждать.
       То была несчастная женщина, которую от невыносимой скуки бросил муж и у которой на руках осталось двое детей, к которым она применяла даже телесные наказания. Она гордилась тем, что знала прописные истины, банальности и, произнося, допустим, что "семью семь будет сорок девять", стояла над сжавшимся учеником, который написал "сорок семь", с таким видом, как будто она постигла последнюю истину бытия.
       Имени ее Фелицын не запомнил. Часто в тетрадях по математике он умышленно делал ошибки, особенно когда приходилось семь умножать на семь, тогда он радостно, вымарав пальцы в фиолетовых чернилах, выводил: "сорок семь", чтобы дать понять учительнице, что она тупа, как эта цифра. С тех пор уроки делать не хотелось, потому что думалось, что это для нее - этой Мымры - он ходит в школу и учится. Такая учеба была не нужна!
       Пошли двойки, на которые Игорь смотрел равнодушно. Мымра била указкой по столу и кричала:
       - Я таких тупиц, Фелицын, впервые встречаю? Разбаловала вас бывшая, любимчиков развела!
       Игорь стоял нахохлившись, молча.
       Мымра не понимала, как могла Татьяна Евгеньевна вывести Фелицыну за первый класс круглые пятерки. Ей казалось, что в голове этого мальчишки гуляет ветер. Узкое, вытянутое лицо, колючие волосы, мрачный взгляд увеличенных линзами глаз были ей неприятны.
       Ветер там действительно гулял. Ветер Жюля Верна...
       Но совестно было выдавать Мымре свои добрые чувства и мысли о прочитанном, о странных беседах во сне с Ломоносовым, который почему-то напоминал Мареева, о российских Платонах, о плавании под парусами из варяг в греки, о Барклае-де-Толли, о Ермаке, о философских и психологических сочинениях маленького дедушки...
       Игорем, как и многими учениками, овладела скука. Ничего загадочного теперь в школе не было, и не верилось, что в ней помещалась Славяно-греко-латинская академия, и что в ней учился Михаиле Ломоносов. Воображение потускнело, и казалось, что в мире нет ничего загадочного и прекрасного.
       И эта сухая учительница, и ученики, и черные парты, и церковь, видная из окна, если обернуться, - все теперь представлялось Игорю будничным, неинтересным. Он ужасался и спрашивал себя, как это и зачем попал в эту скучную школу, к этой злой, некрасивой учительнице. От мысли, что ему предстоит несколько лет встречаться с ней, ему становилось холодно и каждую минуту хотелось, чтобы прозвенел звонок.
       А время тянулось так долго, что Игорь забывал, был ли он когда-нибудь дома или всю жизнь провел в этом чужом классе. И только когда он вспоминал дедушку и его рассказы, ему становилось легче...
       Староста Люба Кучкина, с толстыми маленькими губками, пухлая, цыганистая, с черными скользкими, как будто смазанными растительным маслом, волосами и коричневой кожей лица девочка, не пользовавшаяся популярностью у Татьяны Евгеньевны, вдруг вошла в фавор у Мымры, следила за действиями ребят и доносила. Ей так нравилось следить, приказывать и доносить, что вскоре, по рекомендации Мымры, Любу избрали старостой.
       Люба ходила по домам с инспекцией. Однажды она пришла в "Славянский базар". Игорь читал "Из пушки на Луну", чему Люба поразилась, потому что читала только то, что задано по учебнику. Ей в голову не приходило, что свободное время можно тратить на такую ерунду, как книги. Узнав, что Игорь не собирается делать уроки на завтра. Люба сказала: "Я все скажу такой-то (следовало имя-отчество Мымры)"...
       Впрочем, зачем все это вспоминать! Теперь эта Люба, бойкая, нахрапистая бабенка, работает продавщицей в гастрономе на Маросейке, где ее однажды увидел, застыв от неожиданности, Игорь и спросил, не она ли Кучкина Люба.
       Та захохотала, вспомнив свою "функциологию" в классе, и отмахнулась, мол, дети были. Но тогда она была грозна не по-детски. Тупое, глуповатое лицо и эти губки, кругленькие, как пятак. Зачем все это было, зачем была Мымра, эта бездарная Любка... И почему их бросила Татьяна Евгеньевна?
       Нет ответа.
       Где все те дубовые методики, планы, программы, которых как огня боялась Татьяна Евгеньевна и которые боготворила Мымра?!
       Где вся эта схоластика и инфантилизм ликбеза (а именно на уровне ликбеза работала Мымра)? Одну роль все то сыграло - раньше стала седеть голова и нервы дают себя знать.
       Пойдем же, пойдем же по улице детства!
       Что, если бы в класс к Мымре попался Ломоносов, написал бы он тогда, под водительством Мымры, хоть одну парафрастическую оду?
       Школа - одно, образование - другое. Вот, пожалуй, что мог сказать Фелицын по здравому размышлению.
       Пойдем же, пойдем же по улице детства! Разрешать учительствовать можно только влюбленным!
       ...Внезапно свет включился, и Фелицын понял, что он не спит, что лежит с открытыми глазами и смотрит в потолок. Как только лампы в люстре зажглись, он быстро закрыл глаза от рези, затем встал и, глядя испуганно в угол, на кровать без простыни, с полосатым матрацем и подушкой без наволочки, с торчащими из нее белыми перьями, погасил свет...
       Электричество.
       Чтобы отогнать мрачные мысли, Фелицын стал думать о нем. Гениальное изобретение, которое окружает нас ежедневно повсюду, гениальное до того, что мы этого не замечаем, как не замечаем воздуха, которым дышим, как не ощущаем сердца, которое ежесекундно стучит в нашей груди. Но если прислушаться, думал Фелицын, то в каждой электрической лампочке можно услышать рокот турбогенератора.
        
        
       XXII
        
       Утром от бессонницы болела голова и, как ни странно, раздражал солнечный свет в окне. Фелицын надел очки. Зинэтулы в комнате не было. Слышался за стеной гул работающего двигателя. Фелицын встряхнул головой, оделся.
       Когда он садился в автобус, то ни разу не обернулся назад. Фелицын сел на переднее сиденье у покрытого стеганой коричневой клеенкой капота.
       - На станцию! - сказал он мрачно и плотнее надел шапку.
       Снег искрился на солнце, слепил глаза. Проехали длинные торговые ряды, здание райкома, потянулся ряд серых, заваленных снегом одноэтажных домов. Над некоторыми крышами из труб вился дым. Показались громадные срезанные конусы градирен станции...
       - Я не намерен оформлять внедрение без самого внедрения, - сказал главный инженер, лысеющий человек лет пятидесяти, важный и строгий. - Плановый останов турбины - в январе, тогда уж поставим вашу... крыльчатку...
       Фелицыну спорить не хотелось, да он и не собирался этого делать. Сам бы Микуло главного переспорил и убедил. Главный был прав. Однако Фелицын сказал:
       - Микуло просил оформить этим годом, для плана.
       Главный метнул холодный взгляд на Фелицына:
       - Да знаю я его! - Он поглядел в окно, затем на стены и потолок, подумал и сказал: - Неразбериха на руку таким, как Микуло... С двадцатых годов они стали создавать различные главки, тресты, управления, НИИ, КБ, чтобы обеспечить теплыми местами себя и себе подобных...
       По всему было видно, что своим словам главный инженер придавал большое значение и, чтобы повысить им цену, старался произносить их медленно, даже, можно сказать, с торжественностью.
       - Микулы всю жизнь занимались тем, что тоннами макулатуры оправдывали свое тунеядство...
       - На техсовете возмущались недавно, - перебил его Фелицын, - что один завод делает одни турбины, другой - другие, третий - третьи! Запчасти одних не подходят другим...
       - Иначе и быть не может! - воскликнул главный инженер. - Микуло ничего сам не разрабатывает, он лишь модернизирует... у заводов-изготовителей свои мощные КБ, даже НИИ! Но... Ты гайку с правой резьбой делаешь, а я - назло - буду с левой делать, объясняя это тем, что при резком вращении гайка может скрутиться. А я бы шплинт поставил, и точка!..
       Фелицын задумчиво смотрел на главного инженера, понимал, что из их разговора, каким бы он ни был умным, ничего существенного не вытекает, но, тем не менее, с интересом слушая, вспоминал Микуло. Тот всякой неразберихе радовался, нагоняя еще большего туману, потому что в этом тумане он был неуязвим, он разрабатывал, внедрял то, что можно было бы решить простой унификацией производства турбин. Но так бы сотни Микул оказались не у дел! И Микуло квалифицированно ставил палки в колеса, ратовал за инициативу и самостоятельность. Сук, на котором он сидел, рубить не собирался. И Фелицыну не позволял даже заикаться об этом. Заняв круговую оборону с подобными себе, Микуло не подпускал к этому суку вооруженных пилами фелицыных. И эту тактику Микуло именовал не иначе как научно-техническим прогрессом.
       - С котлами - еще куда ни шло... А где котельщик? - спросил главный инженер.
       - Умер. В машине лежит, - спокойно сказал Фелицын и поразился своему спокойствию, которое вдруг овладело им. Ему стало безразлично, оформит он невнедренное внедрение или нет, вообще - будет ли выполнен бумажный план или нет.
       Главный инженер ошеломленно встал, подошел к окну и стал покачиваться с пятки на носок.
       - Сгорание угольной пыли в объеме, - задумчиво проговорил он и спросил: - Чем помочь?
       ...Ехали быстро, изо всей дороги запомнился только приплюснутый, большой купол, выглянувший из-за белых стен монастыря на снежном холме и блеснувший на солнце золотом.
       В Москве было много снега на улицах, но его не убирали.
       Хотели уже сворачивать на Госпитальный вал, в морг, но вспомнили, что у Кашкина не было с собой паспорта. Нужен он или нет, Фелицын не знал, но все же решили заехать в Староконюшенный переулок. У Фелицына в руках был листок из Дома туриста с адресом.
       - Что я скажу? Пойдемте вместе, - обратился Фелицын к Зинэтуле. Фелицын ощутил дрожь в руках и коленях. Ноги похолодели и, казалось, налились свинцом. Во рту сделалось сухо.
       У подъезда голуби-сизари долбили корку хлеба. Пока поднимались в лифте, Зинэтула, глядя на бледное лицо Фелицына, проговорил:
       - Я скажу. Вы не переживай. Что же делать.
       И эти его простые, понятные слова успокоили Фелицына. Он подумал о том, что Зинэтула, этот незнакомый человек, за сутки поездки сделался ему близким и что Зинэтула, несомненно, хороший человек.
       Хлопнула с лязгом, закрывшись, железная сетчатая дверь лифта. Они остановились перед массивной дверью, крашенной под дуб, на широкой площадке, мощенной черно-желтыми кафельными стершимися плитками. Зинэтула, почесав подбородок, надавил на кнопку звонка.
       Постояли.
       Было слышно, как за дверью кто-то размеренно шаркает. Шаги то приближались, то удалялись, стихая. Зинэтула еще раз надавил на кнопку. В квартире продребезжал звонок, напомнивший Фелицыну прерывистыми всхлипами звонок в кукольном театре, когда он с сестрой Верой входил в полутемный зал со своим стулом.
       Шаги за дверью продолжали слышаться, но никто не открывал. Зинэтула недоуменно взглянул на Фелицына, вновь прикладывая палец к черной кнопке. Потом, для верности, несколько раз громко стукнул в створку двери кулаком, так что дверь вздрогнула.
       Возникла легкая пауза.
       Шаги приблизились к двери, щелкнул английский замок, на пороге показался высокий, плотный парень в белой шелковой майке, синих тренировочных рейтузах со штрипками и отвисшими коленями. Парень был лыс, и лицо его показалось Фелицыну болезненно-глупым: толстые, скошенные вправо губы, опухшие щеки, ничего не выражающие глаза.
       Парень держал в руке консервную банку, на которой Фелицын успел прочитать: "сельдь иваси в масле". Парень, как только открыл дверь, не обратив никакого внимания на звонивших, пошел с банкой через широкую паркетную прихожую в открытые белые двери комнаты, где виднелся большой овальный стол.
       Фелицын с Зинэтулой недоуменно переглянулись и вошли в квартиру. Парень поставил банку на расстеленную розовую салфетку, отошел и, взглянув со стороны на банку, поправил ее, перенеся на два сантиметра влево, как будто это было очень важно. Его протянутые к столу руки с растопыренными пальцами, откинутая назад лысая голова с рыжеватыми волосами по бокам, необычайно широкие плечи придавали ему вид какого-то биологического робота, ранее неизвестного науке.
       Затем он качнулся, чмокнув губами, и вышел в прихожую к холодильнику, который стоял слева от входной двери в углу у высокого окна. Из холодильника он извлек другую банку - сайру - и, держа ее перед собой на вытянутой руке, как драгоценность, пошел в комнату, к столу. С ней он постоял некоторое время у розовой салфетки, как бы размышляя, куда эту банку поставить, хотя на огромном столе, кроме банки с иваси на розовой салфетке, ничего не было. Наконец он опустил сайру возле иваси и, вымерив тремя сложенными пальцами расстояние от одной банки до другой, удовлетворенно качнул головой и вновь пошел к холодильнику.
       Фелицыным и Зинэтулой овладел какой-то странный род стеснения.
       Парень достал из холодильника третью открытую банку. То была морская капуста. Подумав, парень понес ее к столу и решительно не знал, куда ее поставить, поскольку несколько раз опускал ее то рядом с иваси, то рядом с сайрой, то между ними. В конце концов, он поднял банку с сайрой и на ее место поставил морскую капусту, а сайру поменял местами с иваси. Иваси же встала между ними. Парень достаточно оживленно потер руки и быстренько направился к холодильнику.
       - Здесь проживает Кашкин? - спросил Зинэтула вкрадчиво.
       Парень извлек еще одну открытую банку, на сей раз со шпротами, и, не ответив, направился в комнату. Определив местоположение шпротам, парень прошел в глубь довольно просторной светлой комнаты, где Фелицын увидел другие двери. Парень открыл их и отрывисто, гортанно крикнул:
       - Ма-мамка, дя-дядьки!
       Из дальней комнаты послышался какой-то скрип.
       Наконец появилась седая, сгорбленная женщина в мятом платье в горошек, с упавшими на войлочные большие тапочки коричневыми подкрученными чулками.
       Ноги у женщины были желтые, сухие, с толстыми, узловатыми, синими венами. Женщина быстро просеменила по комнате и, вытирая заспанные глаза тощими пальцами, вышла в прихожую.
       Седые, редкие волосы были расчесаны на прямой рядок, и, глядя на них, казалось, что это белый голубь сложил крылья. У женщины был длинный нос, на кончике которого виднелись седые волосики, и большое родимое пятно над верхней губой.
       - Э-э-э... Мы к Кашкину, - сказал Фелицын, поправляя очки за дужку.
       - Его дома нету, - сказала надтреснутым, старческим голосом женщина и, увидев, что парень подошел в который раз к холодильнику, спросила у него: - Володенька, ты покушать собрался?
       Володенька извлек очередную консервную банку с приоткрытой крышкой и понес ее в комнату, ничего не ответив.
       - Я тебе, сынок, сейчас картошки отварю. Я быстро. Она начищена уже. Я быстро. Быстро... Сейчас, - засуетилась женщина и, забыв о вошедших, побежала, семеня, на кухню.
       Фелицын невольно пошел следом.
       - Вы нам скажите, можем ли мы взять паспорт Владилена Серафимовича? - спросил Фелицын.
       Женщина подожгла конфорку на новой газовой плите с застекленной духовкой и поставила кастрюлю с чищеной картошкой на огонь.
       Словно что-то сообразив, женщина спросила:
       - На что вам его паспорт?
       И Фелицын машинально, безболезненно вымолвил:
       - Он умер.
       Женщина всплеснула руками и закашлялась.
       - У меня и ключа-то от его комнаты нет, - сказала она после паузы. Отреагировала она на сообщение довольно спокойно, и Фелицын понял, что это соседка.
       Она подвела Фелицына к двери в глубине короткого широкого коридора, который начинался справа от кухни. Дверь была грязная, внизу заляпана рыжей мастикой. На двери висела записка на гвозде: "Меня нет дома".
       Вспомнили о звякнувших вечером ключах в кармане пальто Кашкина. Зинэтула сходил за ними. Открыли внутренний замок большим ключом, затем английский - маленьким. Распахнули дверь в темную комнату, и в нос шибануло гнилым, прокуренным, кислым смрадом. Фелицын поморщился. Вошли. Комната была заставлена старой, обшарпанной мебелью. Везде лежали бумаги, папки, книги, какие-то коробки в беспорядке. Все это было покрыто пылью в палец толщиной. Окна поросли желто-зеленым мохом, как будто их не мыли лет тридцать. У железной, с облупившейся краской, прямо-таки солдатской койки без простыней и пододеяльников стояло ведро, из которого пахло мочой. Фелицын вновь поморщился, и тошнота подступила к горлу.
       Зинэтула, встав на стул, открыл форточку. Свежий воздух ворвался в комнату, зашелестели пожелтевшие бумаги и газеты, ворохами лежавшие на грязном подоконнике, зашелестели недовольно, как будто возмущались этому воздуху.
       В одном шкафу была выломана дверца, и Фелицын увидел застекленные плоские ящички с коллекцией жуков и бабочек, наколотых на булавки, с надписями по-латыни под каждым насекомым. Бросилась в глаза бабочка с перепончатыми крыльями, покрытыми чешуйками металлического блеска, и длинными пушистыми усиками. На спине был горбик, напоминавший сидящего, как на лошади, человека.
       Притерпевшись к зловонию комнаты, Фелицын спросил:
       - Нам нужен кто-нибудь из родственников.
       Женщина сказала:
       - А кто из родственников? У Владика никого и нет.
       Она подняла ведро и засеменила с ним из комнаты в туалет.
       - Как ему не стыдно так жить! - вдруг воскликнул Зинэтула, заглядывая за занавеску за шкафом, и пораженно застыл.
       Фелицын посмотрел туда и тоже поразился. Гора пустых бутылок возвышалась до уровня человеческого роста. Какой-то немыслимый склад стеклотары. Здесь были бутылки всех видов - зеленые, коричневые, белые - из-под коньяков, "Столичной", "Московской", зубровки, ликеров, наливок, настоек, бутылки с импортными этикетками, с винтами, плоские и пузатые, великаны и карлики-стограммовки, белотелые четвертинки... Самые верхние бутылки были еще чистыми, остальные же поросли пылью и паутиной. Над горой витал спиртозусный дух.
       - Вот сердце и не выдержало, - печально сказал Зинэтула.
       Вернулась женщина.
       - Где же у него может быть паспорт? - спросил Фелицын.
       - В ящиках стола посмотрите.
       Фелицын принялся копаться в ящиках среди бумаг, карандашей, сломанных ручек и бесчисленных винных пробок.
       - Так никого нету из родственника? - спросил Зинэтула.
       - Он и женат не был! - воскликнула женщина. - Вроде разве я только и прихожусь. Мать его, Марья Петровна, как померла, то отец, Серафим Герасимыч, остался один. Ну, я прислугой была. До войны он меня прислугой взял... Жила я у сестры на Стромынке... Прописана там была... По смерти Марьи Петровны, в общем, мы сошлись с Серафимом Герасимычем... Расписались, это, значит... Да, - вздохнула женщина и продолжила: - Но уж очень стал пить Серафим Герасимыч - и до того, родимец, допился, что в 1956 году застрелился...
       Фелицын застыл у стола.
       - Я и ушла-то на минуту, - разговорилась женщина, - в магазин, а он возьми и стрельни себе в грудь, в самое сердце. Вот тут, в прихожей, - она кивнула на дверь, - где теперь холодильник стоит, лежал в луже крови. А я уж беременная была Володей. Ну что ж. Схоронили Серафима Герасимыча. Я родила Володьку. А Владик со мной ни словом, ни полсловом... Как сурок в своей норе. Сходит на работу, придет, закроется на ключ и записку вывесит: "Меня нет дома..." И к телефону просил не подзывать... По паспорту я Кашкина, и Володя - Кашкин, но, посудите, какие мы родственники! Чужие мы люди... Он, Владик, меня не признавал и не жалел, когда я по больницам лежала... У меня камни в почках были... Резали меня... Володя разве придет? Он только со мной до врача и обратно. Инвалид он у меня. Родился таким. Но смирный. - Кашкина рассказывала и сидела на краешке кожаного дивана, прорванного и продавленного в середине, с оголившимися пружинами.
       Зинэтула вздохнул и спросил:
       - Неужели он столько один выпил? - и кивнул за занавеску.
       Женщина оживилась, сказала:
       - Закроется и пьет. Но ни разу пьяным его не видала. Утром выйдет в ванную, умоется - и назад, в комнату. Даже брился только в комнате. Питался всухомятку. Я уж предлагала сварить ему первого хотя бы. Он ни в какую. На работе, говорит, обедал. Сам придет, пальто от бутылки оттопырено, а в авоське - четвертушка черного хлеба, колбаски грамм двести и сырок плавленый. Любил он эти сырки. И чего в них хорошего! Ничего...
       - Вот он! - сказал Фелицын, наконец-то найдя паспорт в нижнем ящике стола. Паспорт приклеился к красному институтскому диплому и лежал на золотой медали за окончание средней школы.
       Женщина скрипнула диваном, встала и, выходя из комнаты, беззлобно сказала:
       - Проклятая жизнь! Все кончается не радостью, не счастьем, а смертью!
       Она остановилась на пороге.
       - Какой же способный был Владик, сколько в нем было молодости, мечтаний! Его любили все. Но прозевал свое время, не женился. И вот... Ни детей, ни родственников, никого. Одним словом - бобыль!
       У Фелицына в душе не было уже ни беспокойства, ни страха. Появилось лишь чувство брезгливости и необходимости отправить в последний путь этого несчастного, как думал Фелицын, человека. Фелицын вышел в прихожую, остановился у окна. Он смотрел на маслянистое пятно на полу возле холодильника, которое, скорее всего, было от Володиных консервов, но ему почему-то виделась кровь. Он хладнокровно поднял трубку телефона, стоявшего на холодильнике, позвонил в котельный отдел и сообщил, что их сотрудник Кашкин скоропостижно скончался.
       А Кашкина продолжала что-то говорить, как будто ни с кем в последнее время не говорила...
       В КБ с Кашкиным Фелицын изредка встречался, обменивался дежурными приветствиями, не более...
       Когда отъезжали от серого дома, Фелицын был уже совершенно спокоен и несколько раз безбоязненно оглядывался на труп, укрытый длиннополым, потертым темно-синим драповым пальто.
       У метро Зинэтула притормозил. Фелицын выскочил из автобуса и увидел под аркой профорга Маврина, уверенного в себе человека, шустрого и маленького, с бородкой, с заметным брюшком. С профоргом были двое сослуживцев Кашкина из котельного отдела, которых Фелицын знал шапочно. Передав им бумаги, написанные вчера вечером в Доме туриста врачом и милицией, вместе с паспортом, Фелицын сопроводил их до автобуса и сказал, прощаясь, Зинэтуле:
       - Вы уж отвезите, а я в метро доеду. Спасибо вам за все!
       - Не за что, - сказал грустно Зинэтула и тронул машину.
       Покачиваясь в вагоне метро, Фелицын вдруг вспомнил философствующего Кашкина, его слова о том, что его плоть генерирует дух и в ком-то горят его лампочки. Фелицын усмехнулся.
       Выйдя из метро, он свернул в переулок и направился к зданию КБ.
        
        
       XXIII
        
       - Пап, елка горит! - воскликнул Павлик, шедший сзади.
       Фелицын обернулся, осмотрел елку, которую нес, но ничего не заметил. Через некоторое время Павел повторил:
       - Елка горит!
       У Фелицына устала рука тащить елку. Он положил ее на снег. Елка была большая, пушистая, тяжелая. Они подоспели как раз к разгрузке и купили самую лучшую елку. Связали шпагатом, отчего она стала походить на кипарис, и понесли.
       - Елка горит! - неутомимо повторял Павел, ежась от холода. Лицо его было бледно и серьезно. Он не пожелал надевать шубу - был в нейлоновой красно-синей куртке на синтетическом меху.
       - Да где она горит?! - возмутился Фелицын, обводя елку взглядом от комля до макушки.
       - Вон! - сказал Павел и вскинул руку в красной рукавичке, жадно, не мигая, всматриваясь вперед.
       Фелицын взглянул вдаль и увидел в конце улицы горящую елку. Она стояла на снежной площадке и переливалась в сумерках огнями разноцветных лампочек... Ему почему-то вспомнились рассуждения дедушки:
       - К вечеру магазины заполнились покупателями. Сразу чувствуется, что многие решили встретить Новый год. Поразительно, какой необычный день! Каждый человек, чокаясь в двенадцать часов, заглядывает в будущее, стараясь себя ободрить хорошими пожеланиями перед неизвестным.
       Действительно, ничего неизвестно. Пожалуй, шутливое отношение к жизни - самое верное. Раз человек - не хозяин жизни и все его искусство состоит лишь в том, что он ловко до поры до времени отражает всякие беды, то он вправе, в конце концов, иронически взглянуть на жизнь, усмехнуться и тем доказать свое превосходство перед равнодушной природой и непонятной вечностью.
       В данном случае я имею в виду не верхоглядство и легкомыслие, а, так сказать, философскую иронию, при которой человек и в радостях, и в горестях оказывается себе на уме: мол, не верно, что жизнь хороша, не верно, что и плоха. Она - нечто, о чем не стоит рассуждать. Постараемся в ней получше устроиться, а если не удастся, то - наплевать. Однако это - только мысль, а всю жизнь я поступал иначе.
       Любопытно, что за всю свою жизнь, встречая людей ежедневно и ежечасно, я, однако, не встретил ни разу субъекта, который бы был озабочен вопросом: да что же, наконец, представляет собой жизнь, какой смысл всех явлений? Получается представление, что все про себя втихомолку решили, что лучше таких вопросов не задавать. Сколько, мол, ни думай, - ничего не придумаешь, а с ума спятить можно. Так уж лучше не думать, а заниматься текущими делами...
       После встречи Нового 1964 года, 5 января, дедушка умер.
       ...Когда принесли елку домой и развязали, кот Васька, дымчатый, пушистый, коротколапый, сиганул со шкафа, как рысь, в пахучую, колючую хвою. Тут же, как на пружинах, он подскочил над елкой, выгнул спину, вздыбил шерсть, сверкнул огромными глазами и юркнул под диван.
       Ольга пришла с работы как всегда с полной сумкой продуктов. Щеки у Ольги были нежно румяны, и она, против правил, улыбалась. В ее ушах поблескивали изумрудом бусинки сережек.
       - Ну, как твой Микуло? - спросила она, и в ее проницательных глазах вспыхнули искорки.
       - Разве он мой? - достаточно холодно сказал Фелицын.
       Дело в том, что за неделю до Нового года Федора Григорьевича Микуло парализовало. Плачущим голосом позвонила его жена, Татьяна Евграфовна. Фелицын нехотя согласился заехать в больницу.
       Федор Григорьевич лежал неподвижно, утонув в подушках. На желтом, небритом лице его появились коричневые пятна. Переносица совсем ввалилась, поэтому картофелина носа с раздутыми ноздрями казалась еще больше. А в маленьких пуговках глаз, что странно, не померкла начальственная властность. Говорил Федор Григорьевич плохо, трудно ворочая языком. Ему, по всей видимости, хотелось сказать многое, и по глазам это было заметно, но тело не подчинялось воле. И от этого Федор Григорьевич иногда смеживал веки и в уголках глаз появлялись капельки слез.
       - Как хочется... узна-ать, что... будет... да-альше! - вдруг медленно, комкая слова, вымолвил он. - Как хо-очется.
       Судя по всему, дела его были плохи. Фелицын подумал о том, что кончилось их время. Но как долго оно длилось!
       Татьяна Евграфовна встретила Фелицына в коридоре. Лицо ее, всегда свежее, жизнерадостное, подурнело, осунулось. Появились ранее не заметные морщины возле губ и глаз. Она взяла Фелицына за руку у запястья и сжала.
       - Как за стеной жила за Федором Григорьевичем, - сказала она и всхлипнула. - Теперь вот не знаю. что делать, как быть... Нужно пенсию хлопотать. Я же никогда нигде не работала. Была в собесе и ужаснулась, как все в жизни сложно. А я ничего не знала.
       В конце коридора показался Лева. Джинсы заправлены в сапоги, белая короткая куртка, шарфик выбивается из-под свитера. Лицо у Левы было бледным и каким-то заостренным, своими усами он походил на моржа. Глаза не могли остановиться на одной точке и блуждали по сторонам.
       - Теперь вот Левину квартиру нужно продавать, съезжаться.
       Лева обнял мать, сказал:
       - Да ладно тебе... Как он? - кивнул Лева на дверь палаты.
       Татьяна Евграфовна не ответила, она как-то сжалась и в одну минуту превратилась из пышущей здоровьем женщины в старуху.
       Лева подвез Фелицына на "Жигулях". В Леве появилась уверенность, которой раньше не замечалось. Теперь над ним никто не стоял, и он знал, что делать. Он уже подал заявление на развод. Сын Антон был прописан с ним, в новом двухкомнатном кооперативе. Теперь он продавал этот кооператив и переселялся в квартиру к матери. Машину он тоже собирался продать, чтобы купить новую - "восьмерку".
       Когда больница осталась далеко позади. Лева усмехнулся в усы и засвистал себе под нос какой-то веселый мотивчик.
       - Ну, как там в отделе? - спросил он между прочим.
       - Плохо, - односложно ответил Фелицын.
       - Все встанет на свои места, - сказал Лева и, подумав, улыбнулся и добавил: - Сильный съест вкусного!
       В отделе на Фелицына посмотрели настороженно, а Ипполитов, расстелив на столе ведомость уплаты партийных взносов, поправил спадающие нарукавники, привстал и склонил голову.
       - Сергей Михайлович, партийные взносы принимайте, пожалуйста, в нерабочее время.
       Сказав это, Фелицын резко отвернулся, потому что почувствовал, что розовеет от смущения, и быстро прошел к окну, где стоял стол Микуло.
       У Ипполитова застыло лицо и зашлось сердце. Он поспешно прижал черной перчаткой протеза угол ведомости, здоровой рукой сложил ее и сунул в ящик стола. Ипполитов опустился на стул, разложил перед собой текущую работу, но цифры расплывались перед глазами и в голову ничего не шло. Что делать, Ипполитов не знал, а ждать указаний было бесполезно, этот сыч их, ясно, давать не будет. И Ипполитову вспомнилось понятное, близкое старое время, когда он получал четкие указания, когда не нужно было ни о чем думать, когда жизнь струилась размеренно и о тебе заботились, как заботятся о солдате в армии...
       Елку устанавливали в большой комнате между письменным столом Сережи и диваном. Письменный стол был заставлен радиоаппаратурой, и Сергей готовился к экзаменам за детским столиком, сидя в низком кресле. Утомившись от подготовки, Сережа откладывал учебники, включал магнитофон, надевал наушники и раскрывал "Философию общего дела" Федорова.
       На книжном стеллаже, который собственноручно сооружал в свое время Фелицын, у Сережи были свои полки. В беспорядке лежали книги Фрейда, Аполлинера, Булгакова, Кафки, Флоренского... Читал Сережа много, но читал как-то механически, глотая книгу за книгой, как глотал пищу. Одна полка была уставлена плоскими картонными коробками с грампластинками. Сам Сережа по вечерам ходил петь в хор, хотя не обладал музыкальным слухом. Он говорил, что в хоре басов не хватает. Пели старых русских композиторов - Бортнянского, Березовского...
       - Будем вешать только шары! - сказала Ольга, распаковывая коробки с елочными украшениями, извлеченные с пыльных антресолей.
       - А избушку? - спросил Павлик.
       - Избушку обязательно! - сказал Фелицын. - Ее маленький дедушка вешал на елку еще в конце прошлого века!
       Избушка была из картона и ваты, избушка на курьих ножках.
       Блестящие большие голубые, бордовые, зеленые шары, посыпанные матовой стеклянной крошкой по "экватору", с наклеенными перламутровыми цветами-аппликациями, Ольга, не доверяя никому, вешала сама. При этом лицо ее было таким серьезно-радостным, что казалось, отними у нее эти шары, - она расплачется, как девчонка.
       Павел подвешивал на нижнюю ветку избушку, нечаянно качнул елку, один шар сорвался и разбился. Ольга вскрикнула, открыв рот в испуге, и дала Павлику затрещину. Павлик скривил губы и заплакал.
       - Не лезь, куда тебя не просят! - Ольга принялась подбирать осколки. Ей мешал кот Васька, бил лапой по ее руке, думая, что с ним играют.
       Фелицыну стало стыдно, он горько усмехнулся, покачал головой и ушел в маленькую комнату. Он сел к столу, облокотился и обнял голову руками. Одним движением Ольга может испортить весь вечер. Фелицын прижал дужки очков к вискам и от негодования нахохлился.
       - Опять как сыч сидит! - бросила Ольга, приоткрыв дверь. - Иди лампочки вешай, начальник!
       Фелицын почувствовал в этот момент к ней ненависть.
       - Э-э-э... Оставь меня! - сказал он медленно и, поднявшись, принялся рассматривать рыбок в аквариуме.
       Чернохвостый меченосец атаковал красную рыбку, не давал ей прохода, гонял из угла в угол. "И здесь - начальники!" - подумал Фелицын и после некоторого колебания, пересилив себя, направился в большую комнату вешать лампочки.
       Потом они с Павлом оделись и пошли прогуляться. Павел смотрел на небо, искал падающую звезду. Под ногами хрустел снег.
       - Ты вот десять оборотов вокруг солнца совершил, - сказал Фелицын.
       - А ты?
       - Я - тридцать девять...
       - Здорово, что зима у нас есть!
       - Почему?
       - Надоест одно лето, лето, лето!
       - Природа наша меняет виды, чтобы нам не наскучить. Где-нибудь в Буркина-Фасо - лето, лето, как ты говоришь, всегда зелено, микробы, болезни... А у нас ударит морозец, очистит воздух...
       После полуночи, когда Павел уснул, Фелицын гладил Ольгу по волосам и плечам. Прямо даже странно, как быстро они забывали вражду.
      
       В книге "Избушка на елке", Москва, Издательство "Советский писатель", 1993.
       Юрий Кувалдин. Собрание Сочинений в 10 томах. Издательство "Книжный сад", Москва, тираж 2000 экз. Том 3, стр. 3
      

  • © Copyright Кувалдин Юрий Александрович (kuvaldin-yuriy@rambler.ru)
  • Обновлено: 23/03/2010. 422k. Статистика.
  • Роман: Проза
  • Оценка: 8.74*11  Ваша оценка:

    Связаться с программистом сайта.