Lib.ru/Современная литература:
[Регистрация]
[Найти]
[Рейтинги]
[Обсуждения]
[Новинки]
[Помощь]
Максим ЛАВРЕНТЬЕВ
НЕМНОГО СЕНТИМЕНТАЛЬНЫЙ ПУТЕВОДИТЕЛЬ
(Полное собрание канонических текстов)
ОДИНОКАЯ ДЖОНКА
Паруса из небесного шелка
И корма из вечерней росы -
Ты плывешь, одинокая джонка,
По невидимой глазу Янцзы.
Мимо вечности, мимо мгновений,
Мимо таинств и мимо блаженств,
Мимо странных людей и явлений,
Мимо гневных и мирных божеств,
Мимо Той, в чьих глазницах пустыня,
А в руках разгулялась коса,
Мимо Той, что светла, как святыня,
Чья любовь не имеет конца,
Мимо прошлых заслуг и страданий,
Мимо омута плотских забот,
В стороне от вражды стародавней,
Персиянок бросая за борт,
Мимо ступы и камня Каабы,
Мимо всех пирамид и пещер;
Сумасшедший воздушный корабль,
Устремленный на лунный ущерб, -
Без сомнения и без возврата,
На исходе прощального дня,
Без Литейного и без Арбата,
Без стихов и, увы, без меня.
Но возьми мое сердце ребенка
И раздвоенный нищий язык,
По невидимой глазу Янцзы
Уходя, одинокая джонка...
I
* * *
Становлюсь все проще и проще
И пишу все тоще и тоще,
Вечно об одном, вечно то же.
Кружева словес не плету.
Никаких тебе наворотов,
Ни судеб, ни браней народов, -
Зацени мою пустоту.
Мой Пегас отправился в стойло.
Все спокойно, благопристойно,
Ни улыбки лишней, ни стона,
Много музыки и луны.
От меня прозрачности ждали,
Но теперь стихи мои стали
Мне и самому не видны.
Вижу я сквозь них только годы,
Годы впереди, словно горы,
Бесконечные коридоры,
Не ведущие никуда.
Никакой любви - даже странно.
Я бы задохнулся от страха,
Если бы не смерть, как звезда.
У меня сегодня забота -
Как бы не пропала свобода,
У меня последняя мода -
Избегать мучительных встреч.
Иногда брожу по старинке
Вдоль да поперек по столице,
Неизвестно кто, в джинсах-стрейч.
Иногда читаю газеты,
Словно вычищаю клозеты;
Прихожу к друзьям на концерты,
Уезжаю осенью в Крым.
Вдруг охватит грустная жалость:
Будто это всё совершалось
Не со мной, а с кем-то другим.
И тогда я жалуюсь маме,
Что неправо небо над нами,
Что оно нас просто динамит,
И к ночным подругам бегу -
И во сне я вижу: оравы
В ожидании переправы
На речном стоят берегу.
САД
Разве это то, что ты хотел найти?
(Извини, что я перехожу на "ты",
Но к себе на "вы" мне обращаться странно.)
Где твоя любовь и где твоя мечта?
Вновь ты посетил знакомые места:
Старый парк, скамейки, летняя эстрада.
Жалкою листвой не устлана земля,
Не глядит с холмов московская зима
И не месит грязь паршивая погодка, -
Птицы голосят, что на дворе июнь,
Что грядет июль, а ты уже не юн -
Тяжела душа и тяжела походка.
В этом смехе птиц и в хохоте лучей
Слышится тебе не голос палачей -
Вновь ты обольщен видениями Рима:
Вот идет с тобой под ручку Филострат,
Входите вы в сад немыслимых услад,
"Почитай стихи..." - и губы шепчут имя.
А потом вино и философский спор.
Вы всегда в пути: Египет и Боспор,
Иерусалим, Афины и Лондиний...
Мир, в который ты хотел попасть на миг,
Так похож на миф, и не похож на мир -
Этот голубой, бесцельный и единый.
Для чего тогда ты посещаешь сад -
Ищешь ли себе такого, как ты сам,
Или поглощен одними только снами?
Все же этот парк - волшебный парадиз.
Если отдохнул, пойди еще пройдись.
Если заметут, то я тебя не знаю.
* * *
Заполняю жизненный лимит.
Пустоту листа - чернильной вязью,
Выходные - вылазкой на Клязьму.
Что это - реальность или миф?
Словно покуривший дури панк,
Непонятной силой побуждаем,
Заполняю улицы блужданьем,
Вдохновеньем заполняю парк.
В сущности, я очень одинок.
Пустоту сердечных отношений
Заполняю Аннами на шее -
Напрокат, конечно, на денек.
Бесконечно малый и мгновенный,
Заполняю пустоту вселенной.
* * *
Петровско-Разумовская весна!
Особенная, с запахом столетним.
Но, глядя, как безумствует она,
Мы понимаем, что уже стареем,
Что мы уже довольно тяжелы,
А жизни лед под нами слишком тонок.
И, как пристало людям пожилым,
Капризный в нас является ребенок.
В его глазах мальчишеский азарт,
Когда он смотрит на игру природы;
Он хочет время повернуть назад,
Чтоб надышаться воздухом свободы.
Но отчего-то всё ему не так,
И машет он обломанною веткой
На этот блеск, на этот кавардак,
Сердясь душой изнеженной и ветхой.
* * *
Темной влагой набухает сквер.
По верхам раскидана рогожа.
Непогожая весна в Москве
Так на осень позднюю похожа!
Со своей любовницей-весной
Выхожу гулять под небом серым -
Неизвестный маленький связной
Между Богом и вот этим сквером.
На работу об руку идем
(Мы с весной в одной конторе служим)
Или, как сегодня, под дождем,
Чертыхаясь, прыгаем по лужам.
Нам бы только ног не замочить.
Нам бы только выбраться отсюда.
Я рифмую. Спутница молчит.
И скучает. И не верит в чудо.
* * *
Город заповедных усадеб.
Город голубей и ворон.
Он тебя за стол не усадит,
Город из "Покровских ворот".
На тебе мерцающий венчик,
Слабый отсвет будущих слав, -
Он к таким всегда недоверчив,
Но всегда по-своему слаб.
Не пускает в банки, в конторы,
Но музеи, парки - твои,
Частные каморки, в которых
Так легко исчезнуть двоим,
Да еще в районе Арбата
Несколько знакомых дворов,
Чтоб ходить туда и обратно
Лучшей из московских дорог.
* * *
Все повторяется: комната, книги,
Стол и диван, и портрет на стене.
Ум не тревожат ни шумы, ни крики.
Дни за стеклом исчезают, стемнев.
Ты зажигаешь настольную лампу,
Чтобы спуститься с ней в дантовский "Ад",
Или читаешь тибетского ламу, -
Делаешь то же, что вечность назад.
И, засыпая под музыку Боба,
Видишь все тот же кощунственный сон -
Личный аквариум Господа Бога,
Где притаился за камешком сом.
Снится сому Тимирязевский рынок,
Литинститут на бульваре Тверском...
На проплывающих маленьких рыбок
Смотрит он мутным похмельным глазком.
* * *
Тут слово, там строка,
Здесь целая строфа, -
Троллейбус и собор
Становятся стихами.
Заметно, что мосты
На берегах Москвы
Повисли без опор
Над смутными веками.
Вот платный туалет.
Вот бронзовый поэт.
Небесные моря
Над головой поэта.
Я в городе моем!
Я знаю, что о нем
Напишется моя
Последняя поэма.
Мне тополь и трамвай
Прикажут: "Эй, вставай!
Пора чесать домой -
В Останкино, в Кусково".
Тут словом, там строкой,
Здесь целою строфой
Любимый город мой
Меня окликнет снова.
* * *
Ее звали Ксения.
Она жила в Петербурге.
Читала Есенина.
Любила французские булки.
А он в Москве был поэтом,
Любил Гумилева и Блока
И, может быть, только поэтому
Еще верил в Бога.
Однажды он приехал в Питер
К своей миловидной кузине
И случайно увидел
Ксению в книжном магазине.
Она покупала Кольцова.
Он увлек ее течениями новыми.
Их кожа была пунцова,
Когда он раздевал ее в номере.
И здесь заканчивается вымысел
И начинается правда:
Она аккуратно вымылась,
Он проводил её плавно.
Пока она ехала в троллейбусе,
Высохла слезинка на реснице.
Больше они не встретились,
Хотя обещали созвониться.
Ее звали Ксения.
Она, возможно, верила в Бога.
Но она любила Есенина,
Не любила Гумилева и Блока.
* * *
Город, словно остров,
Выплывший из детства.
Над проспектом - острый
Шпиль Адмиралтейства.
Зимний, рядом Летний.
Улицы с дворцами
Сцеплены над Летой
Мощными мостами.
Город-император,
Город-лепрозорий,
Меченый пиаром
В славе и позоре,
Созданный как будто
Для речных экскурсий, -
Образ Петербурга
Вечен, как искусство.
* * *
Крейсер с именем богини
На рассвете мы отпустим
И Петрополь он покинет -
Проплывет летейским устьем
Через сумрак побелевший
Просыпающихся улиц,
Вдоль гранитных побережий
В золоте погон и пуговиц.
Тени с палубы посмотрят
Многомудрыми очами
И покажется им с моря
Будто город вдруг отчалил,
Будто не они уходят,
Траурным гремя салютом,
В забытье, в туман и холод,
Растворяясь в Абсолютном.
* * *
В Петроград из Кронштадта,
В руках - оплывающий воск,
Мимо Главного штаба
Загробное шествие войск.
Офицеры одеты
В мундиры гвардейских полков.
Моряки и кадеты,
Всё Царское, весь Петергоф.
И как встарь элегантны
(О тленье помыслить нельзя!)
Господа эмигранты -
Как будто бы Зимний не взят.
Только чувство такое,
Что все происходит на дне,
В безмятежном покое
На сумеречной глубине,
И в кровавых рубинах
Не сможет крахмальная грудь
Никого из убитых -
Ни капельки неба вдохнуть!
Пусть не слышно рыданий,
Никто не поднимет бокал,
И плывут над рядами,
Как белые льды, облака...
* * *
Изучая таинственный мир,
Я узнал у полей и дубрав,
Что жестокая родина - миф,
Что земля бесконечно добра.
И еще я узнал у полей,
Проходя по родной стороне,
Что когда мы склоняемся к ней,
Мы становимся с ней наравне,
Что из тех, кто рассыпался в прах,
Опустился в столетий раствор,
Не один не лишается прав
На исконное с жизнью родство.
* * *
От малого к большому. Только так.
От инфузории к Иммануилу.
Сначала колесница, после танк.
Сперва на стрелку, а затем в могилу.
Там, где один, там трое через час.
Единое значительней, чем часть.
Но я люблю подробность мелочей,
Уютный мир обыденных вещей,
Врастанье в пустяки и прорастанье...
Я близорук, и шляпка от гвоздя
Мне больше говорит о мирозданье,
Чем где-то там сверкнувшая звезда.
* * *
Ты превращаешься, друг, в слона.
Ты начинаешь игру в слова.
Что же, поэзия тут слаба,
Но не без пользы
Тем, кто не хочет учиться петь,
Тем, кто давно уже сам эксперт,
Мастер стихов и прозы.
Скучный их рэп - откровенный кал.
Но одобрение - высший кайф.
Переступившие через край,
Опыт имеют.
Мигом они отличают тех,
Кто не касается важных тем,
Тех, кто пустое мелет.
Ловко вербуют они солдат.
Главное - вписываться в стандарт,
Быть компанейским и не страдать
От вдохновенья.
Перехвалить за ошибку, бред
Выдать за неповторимый брэнд -
Вот их обыкновенье.
Близостью к ним непомерно горд,
Ходишь под ними за годом год.
Но вместо крыл вырастает горб.
Время для старта
Не настает. Понимаешь вдруг,
Что понапрасну вмешался в круг,
Втерся в слоновье стадо.
Все, что писал под диктовку мод,
Выцвело, село, поела моль.
Ты ведь еще не такое мог
В самом начале!
Как бы ты на ухо не был туг,
Звонкие опыты тут как тут -
Спать не дают ночами.
* * *
Не пиши о всякой скверне,
Вообще на это плюнь -
Погляди, как в нашем сквере
Благоденствует июнь.
Что за чудная картина!
Жизнь прекрасна. Мир хорош.
Отчего же ты, скотина,
Этого не признаёшь?
Что ты ходишь вечно хмурый,
Говоришь на все "фигня"?
Со своею музой-дурой,
Со своей литературой
Ты уже достал меня.
К МОРЮ
Озабоченно и без кайфа
Я опять собираюсь к морю.
(Так вытаскивают из шкафа
Полушубок, что трачен молью.)
Не к тому - в километрах пляжей,
Где семейный турист из Курска
В ресторане жует и пляшет
Под ночной суррогат искусства,
Не к тому, о котором столько
Прочитал я, что не при дамах
Будет сказано от восторга,
Оживающему в преданьях,
А к разжиженному Зенону,
Что гигантом слепорожденным
Полагает предел земному -
Всем дорогам и всем раздорам...
Но едва я коснусь ногами
Побережий твоих, Сугдея,
Стану ящерицей на камне,
Воздержавшейся от сужденья.
НА ДНЕ
Зачем - головой об лед?
Я бился. Теперь я лег.
И мысль у меня простая:
Когда-нибудь лед все равно растает.
А прежде я был другим -
Доказывал и грубил,
Считал всех кругом козлами,
Не слушал советов и указаний.
Гулял по Москве сам-друг,
Влюблялся в каких-то дур,
Мечтал о воздушных замках,
Писал о кузнечиках и русалках.
Теперь я творю в ворде
Чего-то сродни воде.
Ты видишь вот эти камни?
А ну-ка, попробуй достать руками!
На вечные времена
Прозрачность и глубина.
Вы трогаете поверхность,
А я глубине сохраняю верность.
Мы, рыбы, уходим вниз,
Где пляжный не слышен визг.
Лишь там, в тишине и неге,
Удобно фиксировать сны о небе.
И можно лежать на дне
Десятки и сотни дней -
Пусть все искушенья мира
Теченье свободно проносит мимо.
* * *
Когда отступает граница
Далёко за горизонт,
Сзывает сигнал горниста
В последний раз гарнизон.
И покидая крепость,
Мечтательно офицер
Оглядывает окрестность,
Знакомую лишь в прицел.
Не нужно беречь патроны,
Блокадный тянуть паек,
И можно траву потрогать,
И жаворонок поет.
II
* * *
Девять лет я вставал в семь пятнадцать утра,
Чтобы ехать на склад запчастей.
Девять лет я доказывал с пеной у рта,
Что работать руками честней.
В человекодавильне вагонов метро
Я пролистывал повести лиц.
Я под землю нырял, как проктолог в нутро,
Без желания повеселиться.
Кто вручную таскал геморройный металл,
Искупая потомственный рок?
В эту пору мне горестный рот обметал
Благодатный глухой матерок.
В помещении мёрз, на морозе потел,
Погружался духовно во мрак.
Из меня получился б сплошной импотент,
Если б воли разжался кулак.
Все там было - и братство, и юмор казарм,
И журили меня, как щенка.
Но никто никому никогда не сказал,
Что похож я на кладовщика.
В перекурах читались Вольтер и Руссо,
Были Пушкин и Гоголь со мной -
Мы несли бронированное колесо
Для какой-нибудь хари срамной.
Так я вышел поэтом усадебных рощ,
Петербурга, Москвы и луны,
Потому что тошнило от пакостных рож
И пейзаж был довольно уныл.
Впрочем, если когда-нибудь в этой стране...
Понимаешь, к чему я веду?
Есть на улице Волгина дом, в стороне,
На задворках, а не на виду.
Там тяжелое небо оперлось о твердь -
Ты, возможно, почувствуешь сам.
Там написана бабочка-книга на треть
И щебечет весенний ислам.
ФОНТАН
Подруга, помнишь страсть в фонтане,
Где спущена была вода?
Сегодня с нашими понтами
Мы не полезли бы туда.
Бродя по улицам, скучая,
Гундося скверным голоском,
Пришел к фонтану я случайно
В осеннем сквере городском.
Теперь, когда иссякли силы
И безрассудство позади,
Как неприкаянны и сиры
Любвеобильные сады!
Сирени, некогда отцветшей,
Торчат убогие кусты
И не мечтается о свежей
Листве, о зарослях густых.
Но странно: нет в душе печали,
В ней неземная благодать -
Как будто перед смертью дали
Морозным воздухом дышать.
Полуденное небо ясно.
Текут багряные сердца.
Все гармонично, все согласно
С высоким замыслом творца.
Я вспоминаю наш романчик,
Я узнаю знакомый вид.
Какой-то писающий мальчик
Теперь в фонтане том стоит,
А рядом девушки смеются...
Октябрь кончается светло.
Вот, не успели оглянуться,
А десять лет уже прошло.
* * *
Вслушиваюсь в шум дождя,
В страстный шепот, в смутный шелест...
Кто же в этом мире я,
Может быть, и впрямь - пришелец?
Заглянул на днях в бутик -
Моего фасона нету.
От жратвы меня мутит
И зарплата пахнет нефтью.
Мне уже за тридцать лет -
Где любовь и где фортуна?
У меня есть друг Олег,
Он попал сюда с Арктура.
Я по городу брожу,
На Полярную гляжу,
А со мной гуляет дама
С Эпсилона Эридана.
* * *
Когда ей становится слишком тесно,
Судьба покидает пространство текста
И, сделавшись плотной и различимой,
Гуляет с тобой под чужой личиной.
А ты изумлен и влюблен как будто,
Куда-то бежишь и звонишь кому-то,
Чего-то боишься, не спишь ночами,
И все, что бывает всегда вначале.
* * *
Как сформулировал где-то некий прозаик
(Ясно, прозаик не русский, а зарубежный),
Все в свое время приходит, все приползает,
Все совершается точно и неизбежно.
Надо, мол, только дождаться этого часа,
Пересидеть в ресторане или в пельменной,
В тайне от близких знакомых и от начальства
Верить, что сбудется вскоре, - и непременно.
Выдать такое не смог бы, скажем, Тургенев.
Каждому сразу понятно: хлопец не местный.
Кто-нибудь из европейских торкнутых гениев,
Классик французский, английский или немецкий.
* * *
К труду готовый и к обороне,
Подозревая повсюду мерзость,
Я рос на Пышкином Огороде
(Когда-то так называлась местность).
Играл с друзьями в "войну" и в "пробки",
А лучше в "прятки" и "палы-выры",
Ведь я же был незаметный, робкий
(Да и теперь я играю в игры).
Довольно средне учился в школе,
И повзрослеть ожидал приказа,
И постепенно, не вдруг, не вскоре,
Пришел я к мысли, что жизнь прекрасна.
С тех пор блаженствую философски,
Не нарушаю законов кармы,
Хотя не кормят меня из соски
И в огород мой бросают камни...
* * *
Тебе до кольца,
А мне до конца.
Отсюда - различие наших тем,
Наших взглядов,
Наших нарядов
И даже наших тел.
Тебе до кольца,
А мне до конца.
Но, брат мой, не бойся моих причуд,
Протри-ка зенки:
В одной подземке
Мы едем, плечом к плечу.
Давай без драмы,
Ведь с нами дамы
Классической красоты.
Одним до конца,
Другим до кольца...
Нам скажут, когда сойти.
* * *
Император Диоклетиан
Был не то чтоб нравом очень прост,
Но, избравши дачный идеал,
Он покинул свой высокий пост,
А когда позвал его сенат
Вновь возглавить войско и народ,
И льстецы уж принялись стенать, -
Показал рукой на огород.
Так и я возделываю сад
Вдалеке от нравственных дилемм.
Заходи и на скамейку сядь,
Отдохни среди моих дерев.
Ты услышишь их святую ложь,
Разговор травы сквозь времена...
И тогда, возможно, ты поймешь
Диоклетиана и меня.
В ОЖИДАНИИ ПЕРЕПРАВЫ
Из Гао Ци
Я опоздал к перевозу. Лодочник ждать не стал,
Судно его вдали.
Может быть, в лодке ушедшей заняты все места
Жителями долин,
Может, один перевозчик сгорбился на корме,
Полузакрыв глаза.
Так это или иначе - не разглядеть во тьме,
С юга пришла гроза.
Хлещет безжалостно ливень! Вымок до нитки я,
Мне не спастись никак.
Думаю, стоя под ивой, что-то об Инь и Ян
В зарослях тростника.
Тот, кто в Пути был так долго, может и подождать:
Холодно ли, жара ль, -
Дух безмятежно спокоен. Сквозь пелену дождя
Вдруг пролетел журавль.
* * *
Мы вышли из тени на свет,
И стало понятно: нас нет,
Впустую и опыт и навык.
А мысли похожи на снег:
Растаял - и ну его на фиг.
И то, что мы вымели - сор,
И то, что мы видели - сон,
Хотя бы и самый сладчайший.
И кажется, дело труба.
Но чей этот белый тюрбан
И кто эти трое над чашей?
А этих знакомы пяты.
Они пребывали в Пути
Медлительнее черепахи.
Теперь они пляшут в огне,
Наружно впадая во гнев,
Увешанные черепами.
Ты думаешь, это гашиш?
Ты хочешь остаться, а - шиш!
Открыта для тех, кто не в теме,
Реальность, лишенная форм,
Где сутью становится фон,
А фоном - кромешная темень.
* * *
Кто скажет, что мы - посредники
Между двумя мирами,
Когда мы идем по Сретенке
Прямо или дворами.
В потертой джинсе из Турции,
В обуви made in China.
(Одетые по инструкции,
Это - секрет и тайна).
Когда мы спешим на сейшены,
Слэмы, фотобьеннале,
И нас не поймешь: рассержены
Или козла пинали?
Кто скажет, что мы - последние
Праведники столицы,
Хранители и наследники,
Гиды и летописцы.
* * *
Когда-то я хотел переделать мир,
Чтоб не было в помине подводных мин.
Когда-то я хотел переделать мир,
Но мир не переделаешь, это миф.
Когда-то я хотел переделать мир...
Теперь мне все равно, мне и этот мил.
Когда-то я мечтал завести свой сад,
Чтоб выйти прогуляться вперед-назад.
Когда-то я мечтал завести свой сад,
Но некогда от стула оторвать свой зад.
Когда-то я мечтал завести свой сад...
Теперь мой сад повсюду, и вход - я сам.
* * *
Не подумай, что я неудачник,
Очутившийся здесь по ошибке.
Не отшельник я даже, а дачник,
Что спокойно живет на отшибе.
И мои не скромнее заботы
Чьих-то вечных проблем и волнений,
Но вокруг меня воздух свободы,
На котором работать вольнее.
Зацветают в саду моем вишни,
На ветвях появляется завязь,
Не впускает в ограду Всевышний
Ни нужду, ни проклятую зависть.
Здесь друзьям не бывает деленья,
Здесь не помнят ни званья, ни чина,
Здесь, как дети, толпятся деревья
И лепечут почти различимо.
Но порой наклоняется время,
Словно добрая старая няня,
И в ее колыбельную веря,
Сад безмолвствует, листья роняя...
* * *
В том, что мы друг другу не хамили,
В том, что никого не убивали,
Виновата музыка Вивальди
И еще десятка три фамилий.
В частности, я обвиняю Баха,
И замешан, несомненно, Моцарт,
Расстелившие повсюду бархат
Чистых гармонических эмоций.
Мы дремали, глядя в телевизор,
Ожидая пива и сенсаций.
Для чего опять к себе нас вызвал
Лебедь умирающий Сен-Санса?
Надо быть Чайковским и Равелем,
Чтобы безопасно приобщаться,
А иначе мы умрем от счастья,
Если этой музыке поверим.
* * *
Все, что трепетно любишь ты,
Проникает из пустоты
В иллюзорную форму тела.
Любишь музыку? Посмотри:
Эта флейта пуста внутри.
Так откуда берется тема?
Все, чего ты боишься, брат,
Можно смело в расчет не брать.
Если хочешь, давай обсудим.
Но один безусловный пункт:
Должен сердцем ты выбрать Путь,
Многим кажущийся абсурдным.
Я и сам убеждал себя,
Что дорога, стезя, судьба -
Только бредни молокососа.
Повзрослел я. Благодарю
Этот полдень, закат, зарю
Перед каждым восходом солнца.
И люблю я морской прилив,
И листок, что к стеклу прилип,
До обиды, до слез мне нужен.
Мир - лишь призрачный караван,
Или праздничный карнавал, -
Пуст внутри, но так мил снаружи!
ПАРК ВО ВРЕМЕНИ
1
Как хорошо бывает с Невского,
С метафизических высот,
Упасть на улицу Вишневского,
Больной массируя висок.
За завтраком послушать радио,
Тетради старые достать
И все прошедшее и раннее
Скептически перелистать.
Одно мертво, другое издано,
И снова - с чистого листа.
Что делать? Убираться из дому,
Покуда ты не арестант.
Куда? Неплохо в парк направиться.
День ослепительно хорош!
Итак, скорее в парк - на празднество
Распахнутых июльских рощ.
2
Я с детства помню осень в городе:
Парк превращался в райский сад
И в нем волшебно пахли желуди
Сквозь бесконечный листопад.
Казалось, полчища несметные
Обрушивались в перегной
И лишь немногие бессмертные
Вдруг обретали мир иной.
Кружась, валились листья желтые
В беспамятство, где жизни нет,
А эти маленькие желуди
Бессмертными казались мне.
А по дорожкам по асфальтовым
Под вечер дождик колесил,
Прохожим сам себя просватывал
Под осторожный клавесин.
3
Всегда дородные и статные
Кумиры позлащенных рощ,
Зимой теряют в парке статуи
Свою божественную мощь.
Как будто голых обывателей,
Их выставляют на расстрел.
Амура сразу убивать или
Сначала должен быть растлен?
Обратной стороной величия
Античный повернулся храм
И требование приличия
Набрасывает снег на срам.
Среди бессилия пейзажного,
Тебя, Геракл, тебя, атлет,
В гроб заколачивают заживо,
Покрашенный как туалет.
А рядом, сохраняя выдержку,
В каракулевых шапках крон
Застыли сосны здесь навытяжку
И клены - с четырех сторон.
4
Зимой присутствовал при казни я,
Но был весной вознагражден:
Нет в мире ничего прекраснее
Листвы, осыпанной дождем,
Аллеями, еще безлюдными,
Спешить забраться дальше, вглубь,
И там бродить двоим возлюбленным,
Касаясь мимолетно губ,
И чтобы парк светлей, чем детская,
От птичьих голосов пылал,
И чтобы музыка чудесная
Из памяти моей плыла.
* * *
Годы грызут свое.
Но не поддамся панике:
Много еще слоев
У плодородной памяти.
Сердце ведет отсчет.
Но и у жизни-вредины
Есть кое-что еще,
Что не подвластно времени.
III
* * *
Сколько я служу на таможне
(Тридцать долгих лет и три года),
Многие проехали мимо,
Родину покинув. Домой же
Не вернулись. Разве погода
Лучше по ту сторону мира?
Преодолевая пределы,
Каждый оставлял мне в подарок
Что-нибудь, что было охота.
Кто-то - мышь (я хвост к ней приделал),
А другой - волшебный огарок
От создателя "Дон Кихота".
Чей-то шут отдал мне свой череп.
Лао-Цзы - свои наставленья.
Будда - ничего (эка жалость!)
Всех их перебросил я через
Перевал. Теперь на столетья
Будет перерыв, показалось.
Что ж! Займусь пока приведеньем
Собранного в строгий порядок.
Здесь поставлю редкие книги,
Чуть подальше - Дом с привидением,
Ну а мед с небесных полянок
Оттащу, пожалуй что, к Нинке.
* * *
Музей. Аполлон Бельведерский
Стоит в наготе олимпийской.
Смеются нахальный и дерзкий
Над богом с отколотой писькой.
О чем-то бормочет подружке
Студент, насосавшийся пива,
А рядом, ведомый под ручки,
Поэт ухмыляется криво...
Служа сумасшедшему веку
Среди мирового паскудства,
Давно здесь утратили веру
В священную силу искусства.
* * *
"Мир ловил меня, но не поймал"
Григорий Сковорода
Скоро кончится время слов.
Приближается время действий.
Наше творчество, ремесло -
В "палы-выры" игра, как в детстве.
Вижу бритый затылок дня -
И обратно бегу сквозь годы,
Резво ножками семеня,
К Древу жизни, к Творцу природы:
"Палы-выры, за тех, кто спринт
Не осилив, пришел к забвенью!
Палы-выры, за тех, кто спит
И в могиле, как пес за дверью!
Палы-выры! Спустись на стук,
Без разбора всех палы-выры -
Пусть порхают или растут,
Разноцветные, полевые".
* * *
Там двор асфальтом был залит
С каких-то давних пор.
Напоминал тот двор залив,
Рыболовецкий порт.
Стояли "мерсы", как суда
Пришедшие с морей,
А я сновал туда-сюда
С тележкою своей.
Да, я был грузчиком в порту,
Я разгружал, грузил,
Всегда бегом, всегда в поту,
Всегда в пыли, в грязи.
Там воздух жарок был и прян
От выхлопов машин,
И я по-своему был пьян
И всемогущ, как джинн.
Нам привозили масло вдруг,
Как будто в бочках сельдь.
Запчасть заглатывала крюк
И попадалась в сеть.
К причалу нес заморский флот,
Груз жесткого зерна,
А за оградой ждал дефолт.
И осень. И зима.
* * *
Я сидел и ждал тебя, и за час
Позабыл, что значит слово "запчасть".
Через два часа недоумевал:
"Неужели я здесь раньше бывал?"
Через три не помнил даже стихи,
Повторял лишь "бу-бу-бу" да "хи-хи".
А когда прошло четыре часа,
Молча я сидел и репу чесал.
Я ни встать уже не мог и ни лечь.
Но чудесные случаются вещи -
Ты пришла и возвратила мне речь
Поцелуем, и болтал я весь вечер.
* * *
Тот, кто уродился косолапым
Или даже умственно отсталым,
Все равно мечтал быть космонавтом,
С фирменным гагаринским оскалом.
Помню одного такого хлопца -
Были мы соседями по даче.
Он канючил: "На Венеру хоцца".
Я его послал куда подальше.
На Венеру - разве это дерзко?
Долететь хотя бы до Арктура...
С моего "космического" детства
До сих пор я жду вестей оттуда.
Если бы не шмотки да манатки,
Стало бы тоскливо от обиды -
Все мы космонавты, космонавтки,
Так и не достигшие орбиты.
* * *
Я попал сюда, как будто в плен,
Да еще в эпоху перемен,
Смутно помня тот прекрасный сад,
Где гулял всего-то жизнь назад.
Здесь пришлось мне вытерпеть нужду.
Стал я серым, как и все, но жду,
Что еще мне выпадет в лото -
Бодхисаттва или конь в пальто.
Я прижился в подполе мирском.
Мир накормлен досыта мяском.
Вот придут иные времена,
А пока ему не до меня.
Он меня ловил, но не поймал,
Лишь слегка, играючи, помял.
Нацарапал несколько морщин,
Заморочил, но не замочил.
Заключил я с миром краткий мир -
Даже, может быть, всего на миг.
Я философ. Для меня, мой друг,
Дух важнее. Добрый сырный дух.
* * *
Когда таинственной судьбы
Распутываются все нити,
И солнце с торжеством судьи
Стоит в зените,
А небо кажется другим -
Гораздо выше и прозрачней,
И от костра струится дым,
Чердак окуривая дачный,
И в душу мне из-под воды
Глядит двойник в стакане с чаем, -
Пора итоги подводить,
Конец соединять с началом.
Но что же тут соединишь?
Теперь с меня все взятки гладки,
Ведь божества ушли из ниш
Торчать вдоль пыльной Ленинградки.
Еще я вижу сны порой
И слышу в речке смех жемчужный,
Но мой не действует пароль
Для входа в мир мне странно чуждый.
Я различаю в смехе смерть,
А в трели соловья - звук дрели.
Я не такой, чтобы посметь
Стучаться в запертые двери.
Зачем же, получив отказ,
Топтаться, как дурак, у входа?
Когда живешь в который раз,
Теряется трагизм ухода.
* * *
Наблюдать как носится чижик
Или слушать дятла-радиста -
Ради вот таких мелочишек
Ты, видать, на свет и родился.
И не надо корчить эстета,
Говорить, что мир только ширма,
Что твой дух выходит из тела,
Ибо так велел ему Шива.
Лучше сдайся солнцу и лету
И разглядывай одуванчик.
Мир, который крутит рулетку,
Все равно тебя одурачит.
* * *
Хотелось нам, судьбу опередив,
За столиком в полуденной Гаване
Расслабленно тянуть аперитив,
А может быть, податься на Гавайи.
Но мы чужими будем в Боготе,
Не ждут нас в Катманду из Касабланки.
Все оттого, что мы c тобой не те,
Обиженные, злые, как собаки.
Поедем-ка на Северный Кавказ,
И где-нибудь в окрестностях Майкопа
По миру иллюзорному хоть раз
Ударим из реального окопа.
Иначе остается Эрмитаж,
Кунсткамера, стеклянный шар над Невским,
И эта жизнь, всегда одна и та ж,
Где кроме Бога больше выпить не с кем.
* * *
В парках гуляли, ходили по булочным,
Были с эпохой единым и целым.
Все нам казалось привычным и будничным,
А оказалось особенно ценным.
Бедные рыцари вечного поиска,
Что мы искали тогда, подскажите?
Есть ощущенье ушедшего поезда
В каждом отставшем его пассажире.
Я покупаю билет в обе стороны.
Толпы народа, баулы, канистры...
Может быть, все провода обесточены,
Может быть, все поезда арестованы
Где-то на польско-китайской границе?
Нужное для тренировки характера,
Для собирания справок по теме,
Время страшнее любого карателя
В случае даже частичной потери.
* * *
Не вслушиваясь особо,
Пропел я глухое соло
И в тень отступил; в начале,
Как водится, было слово,
Позднее пришло молчанье.
Для тех, кто истратил порох,
Молчанье - широкий полог.
А наше - сильней теракта -
Молчанье - предлог и повод
Для смены ролей, театра.
Ты только гляди, начальник,
Вперед не гони ночами,
Давай отдохнуть мотору,
Иначе его молчанье
Окажется немотою.
Ведь если судить по сплетням,
Никто не придет последним,
И мне побожился Автор,
Что вовремя мы поспеем
К началу другого акта.
* * *
После каждой духовной пьянки, -
Дело, может быть, в освещенье, -
Боги с вами играют в прятки,
Забиваются во все щели.
Разберешься тут в их законах!
Начинается снова ломка.
Только кто это высоко так
Мчится по ветру, словно лодка?
Это кто там бредет по саду? -
Не похож на обычных нищих
Обнаженный бродяга садху,
Что давно ничего не ищет.
Для него каждый миг сакрален,
Каждый вздох преисполнен праны.
Он привык наблюдать с окраин
Ваши поиски новой правды.
Всюду видит он танец Шивы
(Дело, может быть, в освещенье),
И сигналящие машины
Вызывают в нем восхищенье.
* * *
Поторопились - вот и опоздали.
Торчим здесь у покинутых редутов.
Уйдем, покуда в нас не опознали
Последних романтических придурков.
И наплевать, что по большому счету
Надежнее быть Флакком, чем Назоном, -
Все сорвалось, все полетело к черту.
Уже сырым пахнуло черноземом.
Давай-ка, брат, помолимся поп-арту.
Никто ведь не мешает нам продаться.
Всегда возможно, побродив по парку,
Повеситься - и как бы оправдаться.
А мы когда-то думали о бегстве,
Воображали пристани, перроны...
Но никуда не денешься от бедствий
И от своей, в конце концов, природы.
* * *
К давности стали зорки.
Снов составляем опись.
О пионерской зорьке
Грезим, шагая в офис.
Менеджеры из фирмы
По распродаже раши,
Старые смотрим фильмы,
Те, что смотрели раньше.
А между тем дебилы
Пламя добыли треньем,
Родину-мать добили
Аж в девяносто третьем.
Вот ведь какая жертва!
Как мы осиротели!
Время тикать из Ржева
К Альфе Кассиопеи.
Здесь нам укрыться негде:
В книжке и на билборде
Пляшут в горящей нефти
Рейтинговые боги.
* * *
Велела мать: "По клавишам долби!"
Но ведь у кармы есть свои долги -
И не давались мне этюды Черни,
И расползались пальцы, точно черви...
То было время огневых тирад.
Казалось, жизнь сама уже теракт -
Что ж стыд терять, будить печаль познанья,
Плясать на трупах, становясь под знамя?
Пришлось идти кладовщиком на склад -
И там беречь свой зад стеречь свой сад.
Труднее было разжевать гордыню
И семя дружбы взращивать, как дыню.
Но знает в небесах Кутузов Лев,
Что не жалею тех кургузых лет.
Халат испачкан маслом или кровью -
Нет у меня претензии к покрою.
Сегодня ящик с жалобами пуст.
Мне жизнь по мерке не нашлась, и пусть -
Стихов такое множество навылось,
Пока я понял, что она - на вырост.
Связаться с программистом сайта.
