Лаврентьев Максим
Книга вторая: "Видения земли" (Маленькие поэмы)

Lib.ru/Современная литература: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Помощь]
  • © Copyright Лаврентьев Максим
  • Обновлено: 17/05/2017. 44k. Статистика.
  • Сборник стихов: Поэзия
  • Стихи
  • Скачать FB2


  •    КАРТИНКИ С ЯРМАРКИ
        
       Не знаю, как там в Нижнем,
    а здесь, в Первопрестольной,
    торгует словом книжным
    купец благопристойный.
    На вкус товар не местный.
    Гляди! обложки -- супер:
    вот генерал немецкий,
    вот хвост в корейском супе.
        
       Родимая словесность,
    толмач заморской речи,
    преодолев советскость,
    скворчит в Замоскворечье.
    Щебечут дебютанты
    из поросли тернистой,
    путаны, депутаты,
    плуты и путинисты.
        
       Толкают фармацевты
    различные рецепты,
    политики -- идеи,
    сатиру -- иудеи,
    признания -- артисты,
    Писание -- баптисты,
    псих -- квадратуру круга,
    а пидоры -- друг друга.
        
       Всему особый опус --
    как сделать грудь упругой,
    куда податься в отпуск
    с очередной супругой,
    и отчего все плохо,
    и сколько будет стоить
    <осесть в квартале Сохо>
    Россию обустроить.
        
       Да, кстати, о России.
    На встречу к патриотам
    нас нынче пригласили,
    чтобы продать их оптом.
    Глашатаями люда
    мы их не выбирали.
    А рядом столь же люто
    пиндосят либералы.
        
       Присмотримся к писакам.
    Они давно решили,
    что можно здесь при всяком
    устроиться режиме.
    Все эти фарисеи,
    наушники и шлюхи
    спокойно пересели
    с "Титаника" на шлюпки.
        
       Тут каждый тихо занят,
    не ставит сверхзадачу --
    шакалит и цыганит
    и судится за дачу.
    Однако сколько прений,
    как жарко, душно, тесно
    вокруг наград и премий!
    Какое буйство текста!
        
       Прозаик лезет в телек,
    базарит, хочет денег,
    поэт, румяный нытик, --
    чтобы заметил критик
    и в частном огороде
    взрастил, облагородил.
    А я хожу весь в белом,
    и как бы между делом
    шиплю: "Смотрите, черти,
    вот-вот шагну в бессмертье!"
        
       Но чувствую -- мне крышка,
    ведь и моя здесь книжка...
        
       2012
        
        
       ПО БУЛЬВАРАМ
        
       Там, где на месте сталинской воронки
    поднялся вновь храм Господа Христа,
    покинул я ту сторону Волхонки
    и перешел на эту неспроста:
    признаюсь вам, в Российский фонд культуры
    я нес бумаги для какой-то дуры.
        
       И опоздал, конечно. Как назло
    все время попадаю в передряги!
    Обеденное время подошло.
    Ну что ж, охранник передаст бумаги.
    Пускай она заслуженно поест,
    а мне пора освободить подъезд.
        
       Вот спуск в метро. Но день такой веселый,
    что захотелось погулять, как встарь.
    Так, помнится, пренебрегая школой,
    бродил я здесь. И тоже был январь.
    Бассейн еще пыхтел клубами пара,
    и полз троллейбус так же вдоль бульвара.
        
       Раскаявшись за прошлые года,
    зима повсюду сделала успехи -
    лопатами крошили глыбы льда,
    сгребали снег бесстрастные узбеки.
    А дальше впереди бульвар был пуст
    и гулко отдавался снежный хруст.
        
       Направо поперек бульвара лодка
    огромная привычный портит вид,
    а в лодке, словно за нее неловко,
    с собой не схожий Шолохов сидит.
    И, опасаясь новых козней вражьих,
    налево убегает Сивцев Вражек.
        
       А вот и Гоголь - с ним произошла
    лет шестьдесят назад метаморфоза:
    измученного лицезреньем зла
    сменил здесь бодрячок официоза.
    Прилизан и дипломатично сер
    сей дар "Правительства СССР".
        
       С верблюдом про себя сравнив кого-то,
    кто сплюнул под ноги на тротуар,
    я обошел Арбатские Ворота
    и на Никитский выбрался бульвар.
    Он и у вас не вызвал бы восторга:
    театр прескверный да музей Востока.
        
       Иное дело милый мой Тверской!
    Да, потрудились тут, обезобразив
    бульвар старинный заодно с Москвой.
    Но все ж малоприметен Тимирязев.
    И лишь Есенин, точно Командор,
    кидает сверху вниз нездешний взор.
        
       Вон, за оградой, наша аlma mater.
    Мы разошлись, как в море корабли,
    но, вероятно, пересох фарватер -
    сидим и ноем, братцы, на мели.
    Уж лучше бы строчить нас научили
    для заработка - в день по доброй миле!
        
       Нет, нет, шучу. Спасибо и за то,
    что мне профессор объяснил толково
    (а был он, разумеется, знаток):
    поэзия - не вычурное слово,
    прозрачность в ней важна и глубина,
    хоть видно камни - не достать до дна.
        
       А вот и ты, чей образ богатырский
    оправдан в опекушинской броне.
    Пусть мне милей и ближе Боратынский,
    но ты его сильней, ясней вдвойне.
    И вижу я в конце дороги торной
    твой памятник - другой, нерукотворный.
        
       Гораздо больше облик изменен.
    Венок лавровый, на плечах гиматий.
    В руках - еще с эпических времен -
    кифара для возвышенных занятий.
    Три Музы возле ног твоих. И кто?
    Евтерпа, Талия и ЭратС.
        
       Возможно, это подползает старость -
    я на ходу стал забываться сном,
    и обратил внимание на странность,
    когда вдруг поскользнулся на Страстном:
    как тонет графоман в своем экстазе,
    тонул бульвар в сплошной весенней грязи.
        
       Неужто на Тверском была зима?!
    Здесь под деревьями чернеют лужи.
    Я помешался? Мир сошел с ума?
    Невозмутим Рахманинов снаружи.
    Вот он сидит ко мне уже спиной,
    прислушиваясь к музыке иной.
        
       Бульвар Петровский совершенно пуст.
    Отсюда в незапамятные годы
    к реке Неглинной начинался спуск.
    Теперь её обузданные воды
    заключены в трубу, под землю, вниз.
    Речные нимфы превратились в крыс.
        
       А в "Эрмитаже", где едал Чайковский,
    где Оливье свой изобрел салат,
    сегодня в полночь будет бал чертовский -
    в подвалах пляска Витта, маскарад.
    Для этого арендовали бесы
    театр "Школа современной пьесы".
        
       За Трубной начинается подъем -
    Рождественский бульвар качнулся пьяно.
    В эпоху культа личности на нем
    была квартирка Бедного Демьяна.
    А прежде, верно, ошивался тут
    еще какой-нибудь придворный шут.
        
       По Сретенскому прогуляться мало.
    Короткий он, да и потребность есть
    здесь, на остатке городского вала,
    под чахленькими липами присесть.
    Не так легко таскаться по бульварам,
    а в этот раз и рифмовать, задаром.
        
       Вздохнув, пойду - на лебедей взгляну
    в пруду продолговатом, что, по данным
    анализов, опять, как в старину,
    пришла пора именовать "поганым";
    не размышляя "быть или не быть",
    куплю себе чего-нибудь попить.
        
       Воспоминаний серое пальтишко
    я скину к черту и помчусь вперед,
    туда, где ждет уже другой мальчишка, -
    туда, на площадь Яузских Ворот.
    И с веком наравне отправлюсь дальше,
    в Заяузье, в Замоскворечье даже.
        
       Век двадцать первый! Не шали, малец!
    По-нашему, ты пятиклассник типа.
    Не столь суров, как страшный твой отец,
    но выковырял штамм свиного гриппа.
    И все же ты - чему я очень рад, -
    по крайней мере, не акселерат.
        
       2011
        
        
        
       КЛЕТКА
        
       Был двор неприметен снаружи -
       как будто бы это не двор,
       а просто садовые груши
       решетчатый запер забор.
       Однако внутри размещался,
       покуда совсем не исчез,
       остаток родного мещанства,
       паноптикум детским чудес.
       Держа инвалидные палки
       в своих узловатых руках,
       галдели глазастые парки
       с утра на дворовых скамьях.
       Коты, сохранявшие светский,
       хотя и потрепанный вид,
       глядели, как цербер соседский
       прудонит у входа в Аид.
       Порою с известной бравадой
       какой-нибудь пьяный сатир,
       гоняясь за местной дриадой,
       в кусты забегал, как в сортир,
       и вскоре под струнные враки
       летел его яростный хрип, -
       тогда в надвигавшемся мраке,
       под сенью каштанов и лип,
       среди пересудов и сплетен
       рождался трагический хор.
       А в общем-то был неприметен
       зеленый обшарпанный двор.
        
       Гулять меня вывезла мама
       на детской лошадке во двор,
       и тут восьмилетняя дама
       вступила со мной в разговор.
       В руках загорелых и крепких
       вертя моего скакуна,
       "Что, мальчик, ты знаешь о клетках?" -
       вдруг строго спросила она.
       О клетках?! Представил я сразу
       картин будоражащих ряд
       и выдал какую-то фразу
       про тигров, что в клетках сидят.
       Она улыбнулась лукаво
       и бросила мне с высоты:
       "Какой несмышленый ты, право!
       Какой еще маленький ты!
       Знай: в клетке вся жизнь появилась,
       из клеток весь мир состоит.
       Сама я слегка удивилась,
       когда старший брат Леонид
       показывал мне это в книге,
       где было рисунков полно.
       Тем летом гостила я в Риге
       и даже снималась в кино.
       Конечно, заметила мало -
       готовился сказочный бал..."
       Она еще долго болтала,
       но я ничего не слыхал.
       Смотрел я на небо сквозь ветки
       и новую жизни главу
       читал - о безвылазной клетке,
       в которой, родившись, живу.
        
       Осилена до середины
       мной летопись эта с тех пор.
       Сменились живые картины,
       иначе стал выглядеть двор.
       Исчезли сатиры и фавны,
       померк ослепительный сад,
       и только футбольные фаны
       здесь ночью истошно кричат.
       С чего так визжат малолетки?
       Когда я луною не пьян,
       то вижу их - запертых в клетке,
       тупых молодых обезьян.
       И в них, не имеющих воли,
       себя самого узнаю:
       в такие же дикие вопли
       влагал я всю тщетность свою.
       А ежели все-таки дожил
       почувствовать мир и покой,
       то паркам недремлющим должен
       и маленькой вестнице той.
        
       2011
        
        
       ОСТРОВОК
        
       Летом денька на четыре
       дернули мы из Москвы.
       Легкий маршрут начертили,
       чтоб не устали мослы.
       Лишь бы раскинуть палатку
       да поглазеть на закат -
       мир по иному порядку.
       Богом устроен за МКАД.
       Катим. Уже из вагона
       видел я сельский погост.
       Вот полетела ворона,
       вот мы проехали мост...
       (Далее в тексте поэмы
       длинный пейзажный кусок
       и отступленье от темы -
       где-то четыреста строк.
       Дабы не путать, однако,
       повествования нить,
       вздумал редактор, собака,
       сильно объем сократить.
       Все эти оды природе,
       разные мысли из книг,
       выйдут потом - в переводе
       на эскимосский язык.)
        
       Скнятино. Слезли, и вскоре
       каждый оправиться смог.
       Паспорт рыбацкой конторе
       Саша оставил в залог.
       Выбрали крепкую лодку.
       Вспенена силой весла,
       водохранилищу в глотку
       речка троих понесла.
            
       Выгребли на середину.
       Дальше не знаем как быть.
       Солнце нацелилось в спину.
       Саша, куда же нам плыть?
       Ветер свежеет и, вея,
       студит. Я быстро продрог.
       Вдруг показался левее
       тот небольшой островок.
       Взмахов еще пара сотен -
       и тормозят камыши.
       Кроме задумчивых сосен,
       вроде бы, нет ни души.
       Други, согреемся чаем
       здесь, на песчаной косе!
       Двое решили: причалим.
       Третий? А третий - как все.
            
       Граждане, мусорить - мерзко!
       Это ужасный порок.
       Ладно, очистили место
       и разожгли костерок.
       Мигом достали манатки.
       Вышли с Москвою на связь.
       Саша уже из палатки
       лезет, над чем-то смеясь.
       Дима в костюме Адама
       Волгу пошел покорять.
       Я, как разгневанный Рама,
       стал кровососов карать.
       Жалуясь всем, что простужен,
       в спальный забрался мешок.
       Позже сварганили ужин.
       Пальцы себе я обжег.
       Но подтвердят очевидцы
       этого первого дня:
       миска простой чечевицы
       враз исцелила меня!
       Ужину, берегу, соснам
       всяк здесь по-своему рад.
       Что ж, утомленные солнцем,
       весело встретим закат!
            
       Много я думал о воле,
       глядя тогда в небосвод.
       Как теплоходы по Волге,
       шли мои годы вперед.
       Было на палубах людно -
       шум, суета, беготня
       и ненавидевших люто
       и возлюбивших меня.
       Нынче зарекся я плавать.
       Жизнь коротка и проста.
       Разве что общая память
       дует на угли костра -
       и, перемазавшись сажей,
       нюхая сладостный дым,
       так же мы с Димой и Сашей
       перед закатом сидим,
       втиснуты в старые джинсы,
       набраны в каждой строке,
       как на ладони у жизни -
       на островке.
        
       2012
        
        
       КОЛОКОЛ
        
       Чтоб с веком в усердии к Богу поспорить
       и ныне, и присно, во веки веков,
       на средства свои колокольню построить
       однажды помещик решил Ушаков.
       Решил - и сошлись из его деревенек
       холопы в уездный тогда городок,
       готовы за малую толику денег
       работать, пока не повалятся с ног.
       Явились крестьяне: Василий Степанов,
       Иван Иванов, Евдоким Иванов,
       и с ними десятки таких же иванов -
       отцов чьих-то, братьев, мужей и сынов.
       На площадь торговую Русь избяная
       смастачить притопала каменный взмах,
       чтоб с неба текла красота неземная,
       как Волга в исконных своих берегах.
       Заспорилось дело. Пошла тут работа
       все выше над берегом Волги-реки.
       Помещику, видно, втемяшилось что-то -
       должны договор заключить мужики:
       коль трещину даст колокольня большая,
       хотя бы и целая вечность пройдет,
       придется холопам самим, поспешая,
       ее перестроить за собственный счет.
       Нахмурился мастер бывалый Василий -
       ему не по нраву такой договор,
       махнули Иван с Евдокимом - и в силе
       осталось условие это с тех пор.
       И всё как по плану, за ярусом ярус,
       построили. Грянули в колокола.
       Но Волга таила стихийную ярость,
       в разливах весенних покамест ждала.
            
       О, русское зодчество! Что значит навык!
       Ничуть благолепный не портится вид.
       Сто лет пролетело и сорок вдобавок -
       стоит колокольня. Без трещин стоит.
       А жизнь изменилась: России не стало,
       ее затопил кумачовый разлив.
       Народ потонул, как безумное стадо,
       святые ковчеги спасенья разбив.
       Как будто на Волгу вернувшийся Разин,
       свободен в разгуле, но темен и дик,
       ровняя с землей обреченный Калязин,
       нездешнюю волю творил большевик.
       Тут явится вскоре научное чудо -
       локальный потоп возле Угличской ГЭС.
       И лишь колокольню на месте покуда
       оставить решил - в назидание - бес.
       Но точно свеча в похоронной печали
       она для Небесной России была.
       Когда же с нее торопливо снимали
       тяжелые медные колокола,
       из рук неумелых разбойной ватаги
       вдруг вырвался некий один - и упал,
       сломав по пути все настилы и лаги,
       в глубокий, залитый водою, подвал.
       Он год пролежал там в могильном покое,
       и тих был его летаргический сон.
       А ночью в июне, на двадцать второе,
       впервые раздался мучительный стон.
       Весь город проснулся еще до рассвета.
       Встревожилась каждая в доме семья.
       Казалось, пальба орудийная где-то,
       а это - родная гудела земля...
        
       Плывет по реке теплоход. Пассажиры -
       художники слСва - сидят за столом:
       поэт из Москвы, драматург из Каширы,
       какой-то прозаик с испитым лицом.
       Над курицей дохлой галдят блюдолизы,
       старушка продажная булку жует, -
       весьма популярны речные круизы
       у тех, кто всегда на халяву живет.
       Кому-то известна легенда - недаром
       он жирным своим указует перстом
       туда, где над Волгой - вторым Светлояром, -
       торчит из воды колокольня с крестом.
       Он где-то читал, что вокруг нее насыпь -
       "уловка жидов", что предвестник всех бед,
       язык колокольный, посажен был на цепь,
       и разный другой фантастический бред.
       Роняет поэт крокодиловы слезы.
       Напрасно ему говорят: "Не грусти" -
       он что-то уже срифмовал про березы
       и водочки просит еще принести.
       Минута - и вот ресторан оросили
       повсюду, куда долетела слюна,
       стихи о России. Опять о России!
       "Россия! Россия!"... Но где же она?
        
       В оковах стихии народного бунта,
       поднявшейся вверх и разлившейся вширь,
       под спудом эпохи и тоннами грунта
       лежит безымянный ее богатырь.
            
       2011
        
        
       ALIENS
            
       Вслушиваюсь в шум дождя,
       в страстный шепот, в смутный шелест...
       Кто же в этом мире я?
       Может быть, и впрямь - пришелец?
       Чую страх средь бела дня,
       и висок от мысли ноет:
       вдруг под кожей у меня
       затаился гуманоид?
       Он слетел сюда со звезд,
       крепко стукнулся о паперть,
       потерял зеленый хвост,
       заодно отшибло память.
       Не утрачена вполне
       лишь способность к мимикрии -
       то, что ценится вдвойне
       в постсоветской пост-России.
        
       Но бесхвостым как ходить?
       Помню, плакал я ночами.
       Равновесие хранить
       Будда мне помог вначале.
       Кое-как доковылять
       до работы мог я вскоре,
       институтская же б..дь
       мне успела преподать
       все, чему не учат в школе.
       С непривычки-то, как бык,
       так на телок и бросался.
       Постепенно пообвык,
       присмирел, пообтесался.
       Накупил себе кассет,
       пил и не однажды дунул.
       В общем, сделался как все, -
       так, по крайней мере, думал.
            
       В никуда ушли года.
       Стерлись явные приметы,
       что нагрянул я сюда
       прямиком с другой планеты.
       Выражением лица
       не похож на инородца,
       но вписаться до конца
       ни фига не удается.
       Заглянул на днях в бутик -
       моего фасона нету;
       от жратвы меня мутит,
       и зарплата пахнет нефтью.
       (Знаю, реет над страной
       не чекист и не предатель,
       а сверкающий стальной
       жуткой челюстью вставной
       марсианский птеродактиль.)
        
       В лошадином табуне
       трудно быть единорогом.
       Я живу в чужой стране,
       окружен чужим народом.
       И страдаю я сам-друг,
       хоть порою вижу ясно:
       много нас таких вокруг,
       гуманоидов несчастных.
       Нам по тридцать-сорок лет.
       Где здоровье? Где фортуна?
       У меня есть друг Олег,
       он сбежал сюда с Арктура.
       На Арсении вина -
       с Лирой он порвал все узы.
       Сашу верная жена
       ждет в туманности Медузы.
        
       Жизнь по кайфу тут была -
        водка с пивом и потеха.
       А теперь пошли дела,
       засосала ипотека.
       Кто-то стал уж лысоват,
       полюбил Россию нежно.
       Не идет голосовать,
       но сочувствует, конечно.
       Кто в секс-шопе на углу
       демонстрирует новинки,
       кто халву и пахлаву
       предлагает всем на рынке.
       Я - по городу брожу,
       на Полярную гляжу,
       а со мной гуляет дама
       с Эпсилона Эридана.
         
       2011
        
        
       СТЕНА
            
       По эту сторону бетонной
       стены, приковывавшей взгляд,
       лежал мой путь, бедовый, торный,
       к резине на "холодный" склад.
       Возьмешь, бывало, накладную
       и, поспешая через двор,
       все поминаешь мать родную
       начальника (большой был вор).
       Иной раз, чувствуя в желудке
       обеденный тяжелый плов,
       лохматой покривишься шутке,
       подслушанной у маляров.
       Так что ж! Работать нужно где-то.
       Чем плох техцентр, автосалон?
       К священной жертве Аполлон
       пока не требует поэта.
            
       Ты можешь наблюдать вокруг
       живую жизнь, как чистый медик:
       вот вышел слесарь, вот из брюк
       он достает свой инструментик;
       полился тихий матерок,
       в границах, по законам жанра;
       вот секретарша длинный "Vogue"
       сосет, причмокивая жадно.
       Вальяжно шествует клиент
       с лицом раскормленным, как жопа, -
       какой-нибудь гаишный мент,
       притопавший из Конотопа.
       Он строит в Подмосковье дом,
       он задарма в свисток не свищет.
       Его братва повсюду ищет,
       что кинул он в краю родном.
            
       Простые люди на работе
       херачат в меру сил своих.
       Не зазнавайся: плоть от плоти,
       ты сам ничуть не лучше их.
       И языком и тем прибором
       поддерживаешь с миром связь.
       И Бога славите вы хором,
       и под ногтями - та же грязь.
       Так благодарен будь везенью
       не понаслышке жизнь узнать,
       ведь птичка божия на землю
       слетает, если хочет жрать.
       С невидимым ярмом на вые,
       в халате, сношенном до дыр,
       счастлив, кто посетил сей мир,
       в его минуты роковые.
            
       То было время войн и смут,
       разборок быстрых и недетских.
       Годами пиршествовал шут
       в апартаментах президентских.
       И под бухтенье новостей
       о новых Ротшильдах и Круппах,
       смерть, обнажившись до костей,
       фигачила стриптиз на трупах.
       И в зале, где убрали свет,
       освободившись от рассудка,
       слились с похабником поэт
       и с журналистом проститутка.
       От бешенства хотелось выть.
       А кто не волк и не собака,
       тому шептал Гаспар из мрака:
       "Поэтом можешь ты не быть".
            
       И вот стена. Что там за нею?
       Ангары или гаражи?
       Уж точно не тоннель в Гвинею,
       не путь над пропастью во ржи.
       Должно быть, мусорные кучи,
       а может, кладбище... Не ной!
       Но и не верь, что было б круче
       увидеть правду за стеной.
       Нет, нужно твердо встать на месте,
       и запчастей унылый склад
       хотя бы из одной лишь чести
       преобразить в свой тайный сад.
       Живи еще хоть четверть века -
       все будет так. Исхода нет.
       ...Стена тянулась девять лет -
       и сохранила человека.
            
       ....................
            
       Недавно безо всякой злобы
       наведался я в те края.
       Понятно, скажете? Еще бы!
       Ведь юность здесь прошла моя.
       На территорию техцентра
       проник, знакомыми ведом,
       и то, что было прежде ценно,
       припоминал с большим трудом.
       И, вспомнив, как тогда боялся
       узнать, увидеть мир иной,
       по ржавой лестнице поднялся
       над серой и глухой стеной...
       Там лес, точней, его остаток,
       обрезанный со всех сторон,
       стоял. Как был прекрасен он!
       Теперь, как он, я буду краток.
            
       Благодарю тебя, стена!
       Ведь было хорошо, что плохо.
       Благодарю тебя, страна!
       Благодарю - судьба, эпоха!
       Гореть в аду, корпеть в поту, -
       все это надобно поэту,
       чтоб никогда не быть по ту,
       а, как ни глянь, всегда по эту,
       по эту сторону любви,
       её гласящего закона
       о том, что все миры - твои
       и все, что здесь - тебе знакомо.
       Чтоб в нужный час ребенок смог,
       развившись, выступить из тени,
       и перед ним упали стены,
       здесь отстоявшие свой срок.
        
       2011
        
        
         
       КАНАЛ
            
       В эротическом сне малолетки,
       где июльский царит Апулей,
       он глядит сквозь тяжелые ветки
       на цветы беззащитных полей,
       а по северному Подмосковью
       кубометрами траурных вод,
       словно смешанных с черною кровью,
       мимо дачных поселков течет.
       И, кляня свои долгие годы,
       проливая горючий мазут,
       тарахтят по нему теплоходы,
       плоскодонные баржи ползут.
       Иногда через узкий фарватер,
       угрожающе громко рыча,
       быстроходный проносится катер,
       направляем рукой лихача.
       Иногда, долгоноса как чайка,
       заглушив суетливый мотор,
       яхта вдруг, парусами качая,
       на широкий выходит простор.
       В летний полдень здесь уйма народу.
       Шебутная орет мелюзга,
       баламутит опасную воду,
       облепляет кругом берега.
       Солнце шпарит по лысинам потным.
       Не умеренный пояс, а Крым!
       Вот нырнул кто-то с пузом и понтом.
       А над пляжами стелется дым.
       Изнывая на все децибелы,
       кукарекает наша попса.
       Вот мелькнуло моржовое тело
       поспешившего выплыть пловца.
       Он прошел, от воды отряхая
       волосенки и хрипло дыша.
       До чего непотребная харя!
       Но еще непотребней душа.
       И, быть может от дыма на зное,
       померещилось в жуткой тоске:
       все, когда-то живое, земное,
       здесь в горячем печется песке.
       Обезумевших, с пригоршней меди
       их сюда перевозит Харон,
       где застыли, как символы смерти,
       рыбаки, опершись о бетон.
            
       Сунув Блока в холщовую сумку,
       я оделся - индиец точь-в-точь,
       отогнал приставучую суку
       и потопал вдоль берега прочь.
       Обогнул обмелевшую заводь,
       превращенную ныне в сортир, -
       здесь учился когда-то я плавать,
       здесь подводный исследовал мир.
       Оглянулся с невольной опаской,
       из блокнотика выдрал листы
       и к болотцу, поросшему ряской,
       заглянул на минуту в кусты.
       Пригодилась та самая йога,
       что тогда применял я на дне.
       Ну и ну! Отдышался немного
       лишь весьма далеко в стороне -
       там, где воздух полезен от хворей,
       где всегда прибавляется сил:
       весь устеленный выпавшей хвоей,
       лес меня по знакомству впустил
       на опушку. Здесь мусора мало,
       сиротливо чернеет мангал,
       а направо внизу - даль канала
       (или так: даль куда-то канала),
       словно юность, что я проморгал.
       И оттуда, из прожитой жизни,
       что-то очень большое плывет.
       Ну конечно же! "Феликс Дзержинский" -
       безобидный речной тихоход.
            
       Он давно уже скрылся из виду,
       чужаков унеся на борту,
       а я все еще мацал обиду,
       как другие лелеют мечту.
       Кто был тот беззаботный каналья,
       долговязый какой-то нахал,
       что, взирая на берег канала,
       с верхней палубы мне помахал?
       Белозубый и бронзовокожий,
       разве был он со мною знаком,
       столь внезапно и странно похожий
       тонкой костью, широким лицом?
       Как я мог, на хэбэ его зарясь,
       позабыть, что давно уж не тот?
       Отчего эта жгучая зависть
       к тем, кто дальше и мимо идет?
        
       Так, над жизнью своей размышляя,
       там, где вниз устремляется склон,
       где видна у последнего края
       близость судеб иных и времен,
       я сидел. А высокие сосны,
       неизвестно, в котором часу,
       заливало июльское солнце,
       постепенно теряясь в лесу.
       Пробудился под соснами ветер,
       полетел, разгоняя тоску.
       Лес махал, как ощипанный веер,
       уезжавшим с канала в Москву.
       Черт-те где телебашня вонзала
       в небо серый, с иголкою, шприц,
       и везли до Речного вокзала
       катера - краснозадых девиц.
            
       2011
        
        
       ВИДЕНИЯ ЗЕМЛИ
            
       Решили с другом съездить в Подмосковье -
       пособирать осенние опята,
       по лесу побродить да жизнь обкашлять.
       Среди недели (я тогда работал
       редактором журнала "Литучеба"
       и потому был нищенски свободен,
       а Саша - вольный человек по сути)
       в полупустую сели электричку
       и скоро с Белорусского вокзала
       в Звенигород отправились.
                                                      Когда-то
       меня туда возили в детский лагерь
       подряд четыре лета. Помню ясно
       аллеи, корпуса, бассейн, теплицы,
       поляну с деревом посередине,
       с которого приятель мой сорвался
       и ободрал себе бока о ветви.
       За вычетом линеек пионерских,
       полуденного сна и столованья,
       играли целый день мы - в прятки, в салки.
       Пинали мяч. Для более серьезных
       работали кружки по интересам,
       где вышивали, прыгали на матах;
       кто в шашки, в шахматы соревновался,
       кто мастерил модели самолетов
       и запускал их в небо. Как-то даже
       построили вигвам - и вот индейцы
       в нем поселились: воины ходили,
       забор перелезая, на охоту,
       а скво для них готовили похлебку
       из щавеля. Нас повязали гринго
       и под конвоем повели все племя
       за изгородь - была в лесной низине
       березовая роща. Эту рощу
       я вспоминаю часто. Чудо-роща!
       Там папоротник рос и мох стелился
       вокруг берез, что широко стояли,
       принарядившись, будто в праздник...
                                                                   Позже
       вид места изменился в одночасье -
       придя сюда из лагеря, внезапно
       мы только пни да щепки увидали.
       Мне почему-то сделалось так стыдно,
       как если б наголо меня обрили.
       А вскоре из березок настругали
       богатырей нам, дедов бородатых, -
       на капище похож стал детский лагерь.
       Имелся там еще и настоящий
       языческий курган. Через пятнадцать,
       а то и больше, лет я специально
       из Жаворонков на велосипеде
       туда приехал; отыскал наш лагерь;
       спустился вниз, где вместо прежней рощи
       лужайка до сих пор существовала.
       Зашел на территорию, конечно,
       добившись разрешенья у охраны.
       Сентябрь настал уже, и дети в город
       вернулись. Как лунатик, одиноко
       бродил я по аллеям. Показалось
       мне все каким-то маленьким, и даже
       курган (я на него присел) как будто
       стал ниже.
                            Ну да бог с ним! Я отвлекся.
       (Считайте, что за это время с Сашей
       мы добрались без всяких приключений
       до нашей цели - смешанного леса
       в окрестностях, теперь и вам знакомых.)
       Лес был пронизан светом. Голубое
       в него заглядывало небо. Только
       грибов не видно что-то под опавшей
       листвой - сезон окончен, вероятно.
       И вот когда, порыскав по опушке
       ближайшей, горе-грибники насущным
       вопросом задались: не время ль
       привал устроить (в рюкзачке у Саши,
       бывалого походника, с собою
       чай в термосе, орехи, сухофрукты), -
       вдруг, словно кто-то угадал их мысли,
       открылся вид - совсем такой как надо:
       пологий берег озерца лесного
       или речушки. Радостно глядели
       мы оба на него. Ах, мать честная!
       Какая ж красота в природе русской!..
        
       Однако
       вместо того, чтоб к берегу тотчас же
       спуститься, мы еще раз попытались
       искать грибы. Решили, что вернемся
       сюда или в другом каком-то месте
       на ту речушку выйдем непременно.
       Награда за упрямство - две-три старых
       червивых сыроежки, да масленок
       попался подозрительного цвета.
       Но главное - мы скоро заблудились,
       свернули вправо - выбрались на свалку.
       левее рыпнулись - там чьи-то дачи.
       А между тем испортилась погода,
       накрапывать стал дождь, потом сильнее
       полил - так, будто кто-то рассердился
       и нас прогнать желал отсюда. Все же
       мы, наконец, огромный крюк проделав,
       нашли то место... Жалкое болото,
       засыпанное мусором, стоячей
       водой своей напомнило о смерти.
       С отчаянья мы здесь перекусили.
       Ни говорить, ни думать не хотелось.
       Уставшие, промокшие изрядно,
       пошли на станцию.
        
       2012
            
        
       ВАЛ
         
          В. Б.
         
       Пил чай, в окно глядел, где тьма - хоть глаз коли.
       Вдруг лес окончился, как нудная поэма,
       и сотни огоньков забрезжили вдали.
       Вас рядом не было, я восхищался немо.
       Попутчик мой, сосед, что всю дорогу спал,
       теперь спешил убрать со столика вещички.
       А между тем уже, теснясь, в проходе встал
       весь пятничный народ московской электрички.
       Приехали. Опять я пялился в окно,
       и видел лишь свои в стекле глаза навыкат.
       Осклабился (ведь вы, должно быть, там, - смешно!),
       кивнул, надел берет и двинулся на выход.
       Порхнули вы ко мне, как бабочка на свет.
       Мы вечное "люблю" друг другу вновь сказали.
       Я грустно пошутил: "Каких-то девять лет,
       и вот я наконец в Рязани, на вокзале".
       Потом, актёрствуя, воскликнул: "Города
       и женщин лучше брать в ночи. Веди, о дева,
       на кремль!" Обнявшись, мы направились туда
       пешком, сперва вперёд, потом свернули влево.
       Однако до кремля порядочно идти.
       Вот тут я пожалел, что не татарский конник:
       не выбился из сил, но чувствовал в пути
       себя по паспорту - на твёрдый сороковник.
       Подумал: "Отвлекись!" - и перспективы связь
       нечаянно нашел с парижскою Сорбонной,
       покуда, головой вертя, не торопясь,
       мы пёрлись, точно два туриста, по Соборной.
       Но чтоб в отель попасть (о, если бы я знал!),
       подмёрзшие уже, уставшие, как кони,
       ещё мы миновать должны кремлёвский вал,
       что вправо тянется от старой колокольни.
        
       Галдит здесь молодёжь. Задать ли им вопрос,
       не знают ли они какого века насыпь?
       Едва ли. В темноте истошно лает пес
       (его с хозяином я посадил бы на цепь).
       Ах, если б ваш поэт был молод и здоров!
       Он мог бы без труда, без всякого усилья
       легко взнестись на вал, легко спуститься в ров,
       как будто за спиной не годы - только крылья.
       А нынче он втащил наверх с раскрытым ртом
       булыжников мешок. Пока в мешке их сорок.
       А скоро высотой с многоэтажный дом
       ему любой, увы, покажется пригорок.
       Он, стоя на валу, метнул бы тучу стрел
       и в прошлое своё, и в будущее мира,
       но вместо этого лишь скорбно посмотрел
       кругом, затем в себя, где неприютно, сиро,
       и обратился к вам: "Как жаль, что всё прошло!
       Тараном времени разбиты эти стены.
       Каким был раньше Кремль, представить тяжело.
       А видите во мне след страшной перемены?"
       Последние слова не произнёс он вслух,
       но сердце женщины их все прекрасно знало.
       Поцеловала так, что захватило дух,
       и дальше мы пошли - вперёд по гребню вала.
        
       Куда девалась вдруг ноябрьская тоска?
       Где мысли чёрные, что так меня бесили,
       и те булыжники, которые таскал
       я на своём горбу в придуманном бессилье?
       Взгляни со стороны - мужик в расцвете лет.
       Да, склонный к мрачности, к заупокойной мессе,
       но крепкий огурец, пускай и не атлет.
       Не только голова, всё прочее на месте.
       И женщина его под стать ему вполне:
       душой ребёнок, но так развита наружно...
       Тут я почувствовал, что поскорее мне
       и много разного от этой жизни нужно.
       А стены на валу - к чему теперь сдались
       давно снесённые трухлявых груды брёвен,
       когда, подобно нам, поднялся город ввысь,
       такой же труженик, и стал с минувшим вровень.
        
       2015
        
      

  • © Copyright Лаврентьев Максим
  • Обновлено: 17/05/2017. 44k. Статистика.
  • Сборник стихов: Поэзия

  • Связаться с программистом сайта.