Лаврентьев Максим
Награды Белого движения

Lib.ru/Современная литература: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Помощь]
  • © Copyright Лаврентьев Максим
  • Обновлено: 11/01/2018. 115k. Статистика.
  • Эссе: История
  • Сочинения


  • СЕВЕРО-ЗАПАДНАЯ АРМИЯ

      
       Бытует мнение, что историку, или просто человеку, выносящему суждение по непростому историческому вопросу, следует воздерживаться от крайних оценок. Это считается вполне справедливым и в отношении войн. Прикасающийся к кровавому месиву прошлого должен в таком случае воображать себя эдаким Абадонной, бледным демоном-убийцей, о котором булгаковкий Воланд говорит, что "он на редкость беспристрастен и равно сочувствует обеим сражающимся сторонам".
       В реальности, однако, это мало кому удается. Да и как вообще возможно оставаться бесчувственным к тому, что тебя живо интересует? Пристрастность тут совершенно естественна и нормальна, как нормальна и естественна любовь к своей родине, а не склонность к рассматриванию с недоумением кастрата голых фактов ее истории.
       Автор счел необходимым высказаться об этом сейчас, потому что в дальнейшем намерен коснуться темы чрезвычайно щекотливой - Гражданской войны в России начала XX века. И хотя разговор пойдет о военных наградах, избежать оценочных суждений о политике и отдельных личностях автору никак не удастся.
       Начнем с Белого движения, конкретно - с наград Северо-Западной армии.
       После Октябрьской революции 1917 года, пришедшие к власти в Петрограде большевики развернули кипучую деятельность по уничтожению остатков былой имперской государственности. В частности, одним из первых декретов нового правительства (от 16 декабря 1917 года) был ликвидирован Капитул российских орденов, прекращены награждения крестами и медалями, свято чтившимися многими поколениями офицеров и солдат, а сами "ордена и прочие знаки отличия" упразднены.
       Реакцию русского офицерства нетрудно понять. Но в атмосфере послеоктябрьского террора организовать вооруженное выступление в столице оказалось невозможно. Поэтому будущие лидеры контрреволюции и рядовые белогвардейцы, сумевшие избежать ареста или выбраться из застенка среди общей неразберихи, устремлялись на окраины разваливающейся державы.
       Путь одного из них, генерала царской армии Николая Юденича, зимой 1919 года лежал в Гельсингфорс, на территорию Финляндии, после большевистского переворота в метрополии объявившей себя независимой республикой, а вскоре затем даже королевством. К тому времени здесь уже завершилась братоубийственная война, принесшая победу белофиннам.
       Пробравшийся в новоиспеченную монархию генерал встретил довольно холодный прием. Финны еще раньше допустили у себя организацию "Русского комитета", объявившего теперь Юденича национальным лидером с диктаторскими полномочиями, однако не желали, как и другие недавно появившиеся на Балтике государства, принимать слишком уж активное участие в возврате прежних порядков в России, не без основания полагая, что так они выкопают могилу неожиданно обретенному суверенитету.
       Тем не менее, Юденич, пользуясь среди своих безусловным авторитетом, заработанным победами над турками в 1915-1916 годах в качестве командующего Кавказской армии, попробовал переломить ситуацию. Он вел напряженные переговоры с финским регентом Карлом Маннергеймом, ездил в Стокгольм просить поддержки у бывших союзников по Антанте, маскировал имперские устремления нарочито антибольшевистской риторикой, писал в русскоязычной хельсинской газете "Северная жизнь": "У русской белой гвардии одна цель -- изгнать большевиков из России. Политической программы у гвардии нет. Она и не монархическая, и не республиканская. Как военная организация, она не интересуется вопросами политической партийности. Ее единственная программа -- долой большевиков".
       Но все усилия легально сформировать в Финляндии новую русскую армию пошли прахом: и финнам, и западным союзникам была куда выгоднее другая Россия, дикая и варварская, надолго выведенная из геополитической игры кровопролитной междоусобицей и террором против собственного народа. Тогда адмирал Александр Колчак, именовавшийся Верховным правителем России, в начале июня 1919-го телеграммой известил Юденича о назначении того "главнокомандующим всеми русскими сухопутными, морскими вооруженными силами против большевиков на Северо-Западном фронте".
       Приняв командование и проинпектировав фронтовые части, Юденич ненадолго вернулся в Гельсингфорс в последней попытке уговорить финнов подать ему руку помощи с Карельского перешейка, без чего наступление на Петроград казалось затеей практически безнадежной. Когда и это не удалось, главнокомандующий в конце июня прибыл в Ревель, где вплотную занялся подготовкой смелой операции, которая, проводись она в прежнее время и против каких-нибудь турок, вполне могла принести ему высшую, первую степень ордена Святого Георгия (три белых эмалевых креста у генерала уже имелись).
       Причина, помешавшая Юденичу стать пятым в ряду полных Георгиевских кавалеров за всю историю существования ордена, крылась не в нем самом, а в тех, кто исполнял, вернее, не исполнял его приказы. Что же представляла собой пресловутая Северо-Западная армия?
       Костяк ее состоял из Псковского корпуса (название неоднократно менялось) небольшой численности, сформированного в октябре 1918 года на подконтрольных немцам территориях прибалтийских и северо-западных русских областей, занятых германской армией в результате наступления и сепаратного Брестского мира. Соединение это было сколочено почти наполовину из офицеров-добровольцев, военнопленных, некоторого количества "красных" дезертиров и мобилизованных местных жителей. Возглавить корпус предстояло генералу-кавалеристу Федору Келлеру, убежденному монархисту, известному, по словам имевшего с ним дело знаменитого Алексея Брусилова, "своим необычайным ростом, чванством и глупостью", а также суровостью при усмирении бунтовавших поляков, за что те не раз покушались на его жизнь. В Первую Мировую он служил командиром 3-го конного корпуса.
       Но на пути с Юга России Келлер вынужденно задержался в Киеве, обложенном петлюровцами, которым попытался дать отпор, обещая, кроме того, "через два месяца поднять Императорский штандарт над священным Кремлём". Монархистские и государственнические взгляды Келлера быстро настроили против него националистическое киевское правительство гетмана Павла Скоропадского, бфвшего его адъютанта и бывшего командира лейб-гвардии Конного полка. Генерала отстранили от недавно предоставленного ему руководства обороной города и 14 декабря 1918 года Киев был взят петлюровским отребьем. Собрав три десятка офицеров и юнкеров, Келлер стремительной атакой выбил захватчиков, продвигавшихся по Крещатику, с Думской площади, переименованной националистами другой эпохи в Майдан Незалежности, но затем, видя бесполезность дальнейшей борьбы, отступил со своим отрядом в Михайловский монастырь, где предложил всем бывшим с ним снять погоны и скрыться, а сам с двумя преданными офицерами остался ждать неизбежной участи.
      
       Когда на Киев златоглавый вдруг снова хлынул буйный вал,
    Граф Келлер, витязь русской славы, спасенья в бегстве не искал. Он отклонил все предложенья, не снял ни шапки, ни погон:
    "Я сотни раз ходил в сраженья и видел смерть" -- ответил он.
      
       Ну, мог ли снять он крест победный, что должен быть всегда на нём,
    Расстаться с шапкой заповедной, ему подаренной Царем?..
       Убийцы бандой озверелой ворвались в мирный монастырь.
    Он вышел к ним навстречу смело, былинный русский богатырь.
      
       Затихли, присмирели гады. Их жег и мучил светлый взор,
    Им стыдно и уже не рады они исполнить приговор.
       В сопровождении злодеев покинул граф последний кров.
    С ним -- благородный Пантелеев и верный ротмистр Иванов.
      
       Кругом царила ночь немая. Покрытый белой пеленой,
    Коня над пропастью вздымая, стоял Хмельницкий, как живой.
       Наглядно родине любимой, в момент разгула темных сил,
    Он о Единой -- Неделимой в противовес им говорил.
      
       Пред этой шайкой арестантской, крест православный сотворя,
    Граф Келлер встал в свой рост гигантский, жизнь отдавая за Царя.
       Чтоб с ним не встретиться во взгляде, случайно, даже и в ночи,
    Трусливо всех прикончив сзади, от тел бежали палачи.
      
       Мерцало утро. След кровавый алел на снежном серебре...
    Так умер витязь русской славы с последней мыслью о Царе.
      
       Автор этого художественно непритязательного, но фактологически верного текста, Петр Шабельский-Борк в марте 1922 года устроил стрельбу в Берлинской филармонии, пытаясь прикончить выступавшего там с лекцией Павла Милюкова; девять человек были ранены, но лидер кадетов не пострадал. Зато был при этом убит, хотя и другим "стрелком", другой известный кадет, Владимир Набоков, отец знаменитого писателя, попытавшийся выхватить оружие из рук будущего автора "Витязя славы". Выйдя из немецкой тюрьмы по амнистии в 1927 году, Шабельский-Борк занялся стихотворческом, с образчиком которого мы только что ознакомились, затем увлекся нацизмом, получал пенсию от пришедших к власти в Германии фашистов и, подобно другим мелких гитлеровским прихвостням, благополучно эмигрировал после войны в Аргентину.
       Но вернемся к нашему повествованию. Задолго до того, как Юденич возглавил Северо-Западную армию, в начале ноября 1918 года прекратилась немецкая помощь русским добровольцам ввиду развернувшихся в самой Германии революционных событий и выхода ее из войны. Немцы стали спешно покидать занятые ими области, куда тотчас устремились большевистские отряды. Немногочисленные белые силы, брошенные на произвол судьбы, пробовали удержать за собой Псков, но были выбиты оттуда красными и в панике бежали в Эстонию, впоследствии приняв участие в ее обороне.
       13 мая 1919 года переформированный пятитысячный Северный корпус предпринял неожиданное наступление под Нарвой, прорвал оборону 7-й советской армии и быстро продвинулся дальше, в обход Ямбурга, который пал 17 мая. Еще через неделю белые вернули себе Псков, вышли на подступы к Луге, Ропше, Гатчине. Под впечатлением от первоначальных успехов корпуса, его тогдашний командир генерал Александр Родзянко учредил своим приказом от 10 июля крест "13-го мая 1919" - "золоченый белый эмалевый крест с одинаковыми сторонами (39 мм), вдоль обеих поперечных сторон которого надпись золотой славянской вязью: "13 МАЯ 1919"". Награду носили на круглой розетке национальных цветов с левой стороны груди.
       Вскоре, однако, силы белогвардейцев иссякли. Между тем Красная армия подтянула резервы и в ходе последовавшего контрнаступления отняла назад и Псков и Ямбург.
       Теперь западные союзники считали своевременным усилить армию Юденича. Еще в июле они поддержали русского главнокомандующего в намерении перевести на петроградское направление находившуюся в Курляндии прогермански настроенную "Западную Добровольческую армию" Павла Бермонт-Авалова, но этот храбрый авантюрист имел в Прибалтике совсем другие цели. Только часть его войск переправилась морем к Юденичу, остальные же, числом до пятидесяти тысяч, отсутствие которых вскоре сказалось на основном фронте, безуспешно штурмовали Ригу, так что английскому флоту пришлось вместо поддержки Юденича поучаствовать в ее обороне на стороне латышей.
       Прохвост Бермонт, растранжиривший неосмотрительно вверенные ему силы, тем не менее успел учредить награду - крест Западной Добровольческой армии. Вот его описание: "Мальтийский крест белого металла, покрытый черным матовым лаком или чёрной эмалью, размер 51 мм, носимый на левой стороне груди на винте. Этот крест назывался орденом и имел две степени. Военные награждались крестом с мечами, а штатские -- без мечей". Крест 1-й степени "носился на шее на черной ленте с каймой: с одной стороны русских национальных цветов (бело-сине-красной), а с другой -- германских (черно-бело-красной). При ношении на шее -- германские цвета наверху, то же при ношении второй степени на груди с бантом". Крест 2-й степени, меньшего размера, носили с бантом на груди.
       Немецкие добровольческие части, входившие в состав бермонтовской армии, имели собственный наградной знак, крест Балтийского Ландвера - "черный железный прямоугольный крест, на который наложен такой же золоченый крест меньшего размера, имеющий на четырех своих концах золоченые лилии".
       Пока бывшие враги, русские и немцы, дружно топтались перед неприступной Ригой, Северо-Западная армия, лишь часть сил которой имела нормальную экипировку и полное вооружение, численностью не достигавшая и двадцати тысяч, 10 октября перешла в решительное наступление. Поначалу оно развивалось исключительно успешно, до вымирающего от голода Петрограда оставалось, что называется, рукой подать. В войсках царил необычайный подъем.
       Но командиры более высокого ранга, начальники дивизий и "атаманы", вроде поляка-карателя, будущего генерала Войска Польского Станислава Булак-Балаховича, терроризировавшего со своим летучим отрядом русское население, за годы послереволюционного раздрая в стране перестали считаться с дисциплиной и субординацией, они желали приписать каждый себе честь освобождения Северной Пальмиры от большевиков и поэтому игнорировали на местах приказы главнокомандующего, не имея понятия об общей обстановке на фронте.
       Напротив, оправившись от первоначального шока, красные крутыми мерами восстановили порядок у себя в тылу. Мобилизованы были коммунисты и комсомольцы, тысячи женщин согнаны на строительство уличных баррикад. 17 октября к рабочим и красноармейцам обратился с воззванием Владимир Ленин. "Товарищи! Наступил решительный момент. Царские генералы еще раз получили припасы и военное снабжение от капиталистов Англии, Франции, Америки. Еще раз с бандами помещичьих сынков пытаются взять Красный Питер. Враг напал среди переговоров с Эстляндией о мире, напал на наших красноармейцев, поверивших в эти переговоры. Этот изменнический характер нападения отчасти объясняет быстрые успехи врага. Взяты Красное Село, Гатчина, Вырица. Перерезаны две железные дороги к Петербургу. Враг стремится перерезать третью, Николаевскую, и четвертую, Вологодскую, чтобы взять Питер голодом". Пять дней спустя в письме Троцкому большевистский вождь использовал более естественную ему риторику: "Покончить с Юденичем (именно покончить -- добить) нам дьявольски важно. Если наступление начато, нельзя ли мобилизовать еще тысяч 20 питерских рабочих, плюс тысяч 10 буржуев, поставить позади их пулеметы, расстрелять несколько сот и добиться настоящего массового напора на Юденича?"
       И добиться такого напора вскоре удалось. Сосредоточив против белых намного превосходящие силы, частично даже отвлеченные от борьбы на юге с Деникиным, Красная армия в упорных боях разгромила белогвардейцев, некоторое время еще сопротивлявшихся с мужеством отчаянья.
       Генерал Юденич писал в те дни эстонскому главнокомандующему: "Красные подавляющими силами упорно атакуют и местами теснят части вверенной мне армии, особенно со стороны Гдова. Войска до крайности утомлены беспрерывными боями. На крайне тесном пространстве между фронтом и эстонской границей -- в непосредственном тылу войск скопились все обозы, запасные, пленные, беженцы, что до крайности стесняет маневрирование войск, малейший неуспех может создать панику в тылу и привести к катастрофе и гибели всей армии. Необходимо не позднее завтрашнего дня перевести все тылы на левый берег Наровы. Предвижу возможность и даже неизбежность дальнейшего отхода армии, что может вызвать конфликт в случае перехода границы Эстонии. Во избежание неминуемой гибели армии я прошу вас не отказать немедленно принять под ваше командование вверенную мне армию и назначить ей участок общего с вверенными вам войсками фронта. Прошу вас доложить мою просьбу эстонскому правительству о принятии Северо-Западной армии под покровительство Эстонии".
       Повторилась прошлогодняя история: белые, деморализованные поражением, отступили повсюду и пытались укрыться за границей Эстонии. Но политическая ситуация изменилась: эстонское правительство желало теперь скорейшего мира с большевиками и на сей раз добровольцев ждали здесь не отдых и переформирование, а интернирование, голод и тиф, унесший жизни нескольких тысяч военнослужащих.
       Такая же обстановка царила в те дни во всей Прибалтике. Вот характерный отрывок из "Секретного доклада Северо-Западного фронта о положении русских в Эстонии": "Русских начали убивать прямо на улице, запирать в тюрьмы и концентрационные лагеря, вообще всячески притеснять всякими способами. С беженцами из Петроградской губернии, число коих было более 10 000, обращались хуже, чем со скотом. Их заставляли сутками лежать на трескучем морозе на шпалах железной дороги. Масса детей и женщин умерло".
       22 января 1920 года Северо-Западная армия официально перестала существовать.
       На память о ней остался знак ветеранского "Объединения Северо-Западников", в уменьшенном виде повторявший шеврон, который участники неудачного похода носили на рукаве, - "золочёный треугольный щиток -- шеврон национальных цветов, в красном поле которого находится белый крест. По бокам креста -- золотые буквы "С. З.", а вверху золотом же дата: "1919". Размер знака 2 на 2 см".
       Ветераны 5-й "ливенской" дивизии, названной так по имени своего первого командира, светлейшего князя полковника Анатолия Ливена, пожелали иметь собственный памятный знак - "Золоченый крест белой эмали, с двумя накрест лежащими золотыми мечами рукоятями вниз. В середине креста щиток, формы гербового, национальных цветов: бело-сине-красного, на нем золотая буква "Л" и памятная дата "1919". Щит увенчан золотою короной. Размер знака 2 на 2 см".
       "Батька" Булак-Балахович также впоследствии учредил для своего отряда особый "Крест храбрых", "белого металла, формы Георгиевского, покрытый белой эмалью, размера 35 на 35 мм. В центре креста штампованный круглый медальон, оксидированного серебра, на котором изображена над скрещенным мечом и факелом мертвая голова". Как видим, вкус у польского "батьки" отсутствовал так же, как страх и совесть.
      
      

    СЕВЕРНАЯ АРМИЯ

      
       В историю русского Белого движения Северная армия вписала не самую славную страницу, что, однако, не помешало ей оставить след и в истории фалеристики.
       После октябрьского переворота в Петрограде советская власть установилась поначалу на большей части территории бывшей Российской империи. Не составили исключения и Мурманск с Архангельском, где к тому времени были сосредоточены значительные запасы военных материалов, которыми страны Антанты снабжали Временное правительство в последний год участия России в Первой мировой войне, надеясь на то, что общими усилиями как-то удастся удержать разваливавшийся фронт на Востоке против Германии и Австро-Венгрии.
       Когда же большевистское правительство в марте 1918 года заключило в Брест-Литовске сепаратный мир с немцами, не посчитавшись с интересами продолжавших войну союзников, к которым присоединились США, а германские войска высадились в Финляндии, перед Антантой встал вопрос, как сделать так, чтобы припасы, накопленные в русских северных портах, не стали легкой добычей врага.
       27 июня при одобрении местного совдепа в Мурманске с британских кораблей высадился ограниченный контингент иностранных солдат под командованием английского генерала Фредерика Пуля. Официально речь шла не об оккупации, а поддержке большевиков в отражении прогерманских белофиннов, активизировавшихся в Карелии и на Крайнем Севере, в районе Петсамо (Печенги). Британцы и прочие союзники быстро продвинулись на 600 км вглубь русской территории, взяв под контроль участок стратегически важной Мурманской железной дороги. Когда же 2 августа еще более многочисленные силы (канадцы, австралийцы, штатовцы, французы, итальянцы и сербы) сошли на берег в Архангельске, там произошел контрреволюционный переворот, подготовленный капитаном 2-го ранга Георгием Чаплиным, и вскоре власть формально оказалась в руках так называемого Временного правительства Северной области (первоначально - Верховное управление Северной области, ВУСО), возглавлявшегося видным масоном-социалистом Николаем Чайковским. На деле же это правительство полностью подчинялось британцам.
       Особенно активно интервенты, естественно, вмешивались в военные вопросы. Вместо отъявленного монархиста Чаплина, они указали, как на нового командующего, на полковника-генштабиста Дурова, затем на последнего начальника Генерального Штаба русской армии при Временном правительстве в Петрограде, арестованного большевиками, но вскоре выпущенного из тюрьмы под честное слово и благополучно скрывшегося Владимира Марушевского - до Февральской революции тот неплохо зарекомендовал себя при штабе русских экспедиционных сил, воевавших на территории Франции. Последний пытался добиться восстановления некоторой дисциплины в подчиненных ему, пестрых по составу и вооружению войсках, не признававших ни формы, ни погон, ни других армейских отличий, но дальше внешности дело не пошло. Тогда в начале января Марушевского сменил еще один ставленник союзников.
       Деятельный Чаплин, по всей видимости, еще в 1916-м, во время службы на британской подложке завербованный англичанами, которые и помогли ему перебраться в Архангельск с документами на имя британского офицера Томсона, еще мог бы, пожалуй, вдохновить сподвижников на решительную борьбу с большевиками. Но предпринятая им в начале сентября новая попытка переворота и установления военной диктатуры, на сей раз направленная против ненавистных социалистов из ВУСО, не получила одобрения у кураторов из Антанты и даже вызвала политическую стачку в Архангельске. Некогда награжденный весьма уважаемой медалью "За храбрость" на Георгиевской ленте, орденами Станислава 3-й, а Владимира и Георгия 4-х степеней, в дальнейшем он командовал лишь небольшими частями Северной армии. Зато с таким успехом, что весной 1919 года получил вторую британскую награду - орден "За выдающиеся заслуги" (Distinguished Service Order) к уже имевшемуся у него Кресту за отлично-усердную службу.
       Кстати, эмигрировав в Англию, Чаплин продолжил усердно служить островитянам - в чине майора участвовал в неудачной Норвежской операции 1940 года, а в 1944-м высадился в Нормандии с ротой Королевских пионеров (инженеров). На побережье чаплинские пионеры попали под плотный огонь немцев, так что на соединение с другими частями им пришлось прорываться с боем. За храбрость и успешное командование Чаплина произвели в кавалеры ордена Британской империи.
       Но вернемся в послереволюционные годы. На Русском Севере, в обстановке практически полного отсутствия дисциплины и близкого к нулю морального духа в белогвардейских войсках, требовался командующий с большим авторитетом. Меньше всего на эту роль подходил генерал-лейтенант Евгений (Евгений-Людвиг) Карлович Миллер.
       Почти вся его военная карьера проходила на штабных и административных должностях, частично за границей. Фронтового опыта ему явно не хватало, а недолгое командование 26-м армейским корпусом в Карпатах должно было оставить у Миллера самые неприятные воспоминания: в апреле 1917-го генерала избили и арестовали собственные солдаты за приказание снять красные революционные банты, а затем отправили под конвоем в Петроград. Однако Миллер обладал обширными знакомствами в кругах разведки, с которой, несомненно, был давно и прочно связан. В итоге наказания он избежал и сумел быстренько организовать себе загранкомандировку в солнечную Италию, куда прибыл в качестве представителя русской Ставки при Итальянской главной квартире.
       После осенних событий в России Миллер прервал сношения с новой, уже большевистской Ставкой, весной 1918-го перебрался в Париж и там занялся вопросами переброски русских экспедиционных сил для борьбы с красными узурпаторами. За этим занятием его застал настойчивый призыв западных покровителей лично посетить родину. Вскоре последовала и телеграмма от марионеточного правительства Северной области с приглашением занять пост генерал-губернатора.
       В начале января 1919 года прибыл на ледоколе в Архангельск, Миллер, имея карт-бланш от интервентов, быстро расширил свои полномочия до командующего Северной армией, Северным фронтом и, наконец, в сентябре по распоряжению Колчака стал Главным начальником Северного края с диктаторскими полномочиями.
       Нельзя не воздать должное его способностям организатора: летом 1919 года силы "белых" за Полярным кругом существенно возросли. Увеличенная путем мобилизации и включением в ее ряды "красных" дезертиров и пленных, численность Северной армии простиралась за пятьдесят тысяч человек, не считая десятитысячного ополчения. Катастрофически не хватало офицеров, поэтому в тылу были организованы офицерские школы, в которых преподавали иностранные инструкторы.
       Для поднятия боевого духа практиковалось награждение официально упраздненными орденами (в частности, Чаплин получил орден за храбрые вылазки Св. Владимира 3-й степени), а также специально учрежденной медалью. Об изяществе награды не позаботились. На аверсе этой топорно выполненной "манеты", носившейся на ленте из равных, голубой и белой, полос, "в центре изображена Победа в виде крылатой женщины, с поднятым мечом в правой руке и со щитом в левой. С левой её стороны -- русский солдат, заряжающий винтовку, а вокруг него солдаты союзных войск, стреляющие с колена: английский, американский, французский, итальянский и сербский". На реверсе - "сверху двуглавый орёл без короны, крылья его распущены, в лапах венок и меч, а на груди щит со св. Георгием Победоносцем. Внизу погрудные изображения солдат союзных войск, которые окружают русского солдата". Под орлом надпись в две строки: "МЕДАЛЬ В ПАМЯТЬ ОСВОБОЖДЕНИЯ -- СЕВЕРНОЙ ОБЛАСТИ ОТ БОЛЬШЕВИКОВ", справа по срезу пущено имя гравёра: "Ф. Ковалевская".
       Но никакие награды не могли увлечь в бой пестрое миллеровское воинство. Значительную часть его составляли, как уже было сказано, красноармецы-дезертиры, то есть элемент по определению ненадежный, новобранцы из местных также не горели желанием воевать и дезертировали в свою очередь. Неудачным в итоге оказался и опыт интернационального "Славяно-Британского легиона". Эта часть, в которую поначалу записалось много русских офицеров, постепенно лишилась всякого престижа, дошла до принудительной вербовки и кончила тем, что летом 1919 года взбунтовалась и попыталась перейти к "красным". Бунтовщиков окружили и принудили к сдаче, многих потом расстреляли британцы.
       Подобные инциденты привели к тому, что в Лондоне стали смотреть на Северную армию с подозрением. Белое дело вообще в это время стремительно теряло всякую популярность, как в самой России, так и за ее пределами. Зато в рабочей среде за рубежом крепли голоса тех, кто симпатизировал молодой Советской республике.
       Еще весной 1919-го английский премьер Дэвид Ллойд Джордж вещал в стенах парламента: "Мы не можем сказать русским, борющимся против большевиков: "Спасибо, вы нам больше не нужны. Пускай большевики режут вам горло". Мы были бы недостойной страной!.. А поэтому мы должны оказать всемерную помощь адмиралу Колчаку, генералу Деникину и генералу Харькову". Неизвестно, какому такому "генералу Харькову" собирался оказать всемерную помощь Ллойд Джордж, но уже осенью его правительство под впечатлением успехов Красной Армии, а также уступая давлению общественного мнения своей "недостойной страны", отказалось поддерживать антибольшевистские силы в России, свернуло поставки продовольствия и боеприпасов. Крупный воинский контингент был стремительно эвакуирован из Северной области, бросив белогвардейцев на произвол судьбы.
       Собственно говоря, интервенты и раньше проявляли пассивность, ограничиваясь в основном удержанием оккупированных территорий, созданием концентрационных лагерей, облетом побережья и съемками кинохроники с аэропланов. Противостоящие им силы "красных" представляли собой до поры до времени во всех отношениях негодный материал. Но опыт и мощь Красной Армии непрерывно возрастали, так что теперь, в отсутствие помощи от Ллойд Джорджа, уничтожение миллеровской армии, между тем предпринявшей последнюю попытку наступления, являлось лишь вопросом времени.
       Контрудар, предпринятый "красными" в декабре, загнал белогвардейцев в северные порты, оттуда лишь немногие, всего около 800 человек с генералом Миллером, успели эвакуироваться морем 19 февраля 1920 года. Остальные рассеялись или сдались.
       В эмиграции бывшие военнослужащие Северной армии создали ветеранское "Обществе северян", учредившее для своих членов особый памятный знак - "серебряный Андреевский крест, покрытый белой эмалью с узкой каймой голубого цвета по краям сторон". На левом верхнем конце креста надпись: "АРХАНГЕЛЬСК", на правом -- "МУРМАНСК", на левом нижнем: "1 АВГУСТА 1918", на правом: "19 ФЕВРАЛЯ 1920". "В центре креста серебряный двуглавый орёл, под тремя серебряными же коронами. Размер знака 29 мм на 14 мм. Носился на винте в петлице штатского костюма". Это всё, что нам известно о знаке, - ни образцы его, ни списки награжденных им до нас не дошли, если они и были, то пропали вместе со всем архивом "Общества северян".
       Так окончилось антисоветсткое сопротивление в Заполярье. Остается рассказать о дальнейшей судьбе и трагическом конце генерала Миллера. С трудом перебравшись из Норвегии во Францию, он, как всегда быстро, устроился в Париже главноуполномоченным по военным и морским делам генерала Петра Врангеля, в то время еще продолжавшего вооруженную борьбу на Юге России. Позднее занимался денежными делами великого князя Николая Николаевича, а с 1925 года стал старшим помощником председателя Русского обще-воинского союза (РОВС). После похищения агентами ОГПУ в 1930 году в Париже председателя этой организации, занимавшейся активной подпольной борьбой на территории СССР, генерала Александра Кутепова, Миллер сам встал во главе РОВС. Но 22 сентября 1937 был в свою очередь похищен и тайком вывезен в СССР при содействии двух подкупленных супругов-предателей - бывшего корниловца, кавалера ордена Святого Георгия 4-й степени за штыковую атаку и пленение целого австрийского батальона генерала Николая Скоблина и его жены, известнейшей певицы Надежды Плевицкой. В 1940-м разоблаченная и осужденная Плевицкая умерла во французской тюрьме. Ее мужу удалось ускользнуть и от правосудия, и от разъяренных мстителей. Но не от судьбы. Неизвестно в точности, где и при обстоятельствах вскоре погиб и он. В рассекреченном ФСБ деле Е.К. Миллера хранится следующая собственноручная записка Скоблина: "11 ноября 37. Дорогой товарищ Стах! Пользуясь случаем, посылаю Вам письмо и прошу принять, хотя и запоздалое, но самое сердечное поздравление с юбилейным праздником 20-летия нашего Советского Союза. Сердце мое сейчас наполнено особой гордостью, ибо в настоящий момент я весь, целиком, принадлежу Советскому Союзу, и нет у меня той раздвоенности, которая была до 22 сентября (День похищения генерала Миллера. - М. Л.). Сейчас я имею полную свободу говорить всем о моем Великом Вожде Товарище Сталине и о моей Родине -- Советском Союзе... Сейчас я тверд, силен и спокоен и верю, что Товарищ Сталин не бросит человека...".
       Опытный Миллер перед роковой встречей со Скоблиным оставил дома записку с сообщением, куда и к кому он направляется. Рассекреченный таким образом предатель оказался, конечно, совершенно не нужен "Товарищу Сталину". Пожалуй, он мог еще и навредить. Версии дальнейшего противоречивы и неясны. Согласно им, незадачливого корниловца сначала укрывали где-то в Франции или в Испании, то ли на конспиративных квартирах, то ли в советском посольстве в Париже. Более вероятно, что Скоблина вывезли вместе с его жертвой на пароходе в Россию и здесь потихоньку ликвидировали.
       Миллера же поместили во внутреннюю тюрьму на Лубянке, где он безрезультатно просил, адресуясь к наркому Николаю Ежову, то позволения посетить инкогнито ближайшую православную церковь, то передать ему в камеру Евангелия. 11 мая 1939 года бывшего командующего Северной армией расстреляли.
      
      

    ВОСТОЧНЫЙ ФРОНТ

       Организованное сопротивление большевикам в Поволжье, на Урале, в Сибири и на Дальнем Востоке начало разворачиваться к весне 1918 года. В разных местах оно носило различный характер и осуществлялось порою под взаимоисключающими (монархическими, социалистическими, либерально-демократическими, местечково-националистическими и др.) лозунгами, что в итоге привело к закономерному краху.
       Хотя начало возбуждало в реакционерах всех мастей определенный оптимизм. Например, в Уральске местные казаки разогнали Совет рабочих, киргизских и крестьянских депутатов. И тут же учредили свое собственное Войсковое Правительство. В июне, отразив наступление красных и отбросив их к Саратову, они удерживали протяженный фронт по линии Ершово-Новоузенск и далее на север к Бузулуку. В ознаменование этих успехов Войсковой Круг учредил специальную воинскую награду - крест (орден) и медаль Святого Архангела Михаила.
       Штампованный бронзовый крест диаметром 40 мм имел в медальоне изображение архангела, считавшегося небесным покровителем уральского казачества, на коне, пронзающего копьем дракона. Прямые лучи креста украшались надписями: на верхнем "ЗА В?РУ", на левом и правом - "ОТЕЧЕСТВО" и "ЯИКЪ" (прежнее название реки Урал, упраздненное Екатериной II, искоренявшей таким образом память о Пугачевском бунте, некогда разгоревшемся как раз среди яицких казаков), на нижнем - "И СВОБОДУ".
       Тот же девиз, пущенный по кругу, и конную фигуру в центре получила одноименная медаль. При этом надо сказать, что сведения о внешнем виде медали основаны исключительно на воспоминаниях - ни одного образца не сохранилось. Обе награды носились в колодке, размером идентичной Георгиевской, но малинового цвета. Цвет этот символизировал Уральское Казачье Войско, в форме которого присутствовали малиновые погоны, малиновые лампасы, малиновые верхи папах и околыши фуражек.
       Реверс в обоих случаях был гладким, на нем гравировался номер награды.
       Как и Георгиевского ордена, Михайловского креста и медали можно было удостоиться исключительно за военные заслуги.
       Награды эти, чеканившиеся в Омске, долго не могли найти своих героев. Так, есаул Петр Хорошхин, ставший первым кавалером ордена еще в мае-июне 1918-го, получил свой крест лишь осенью. Поучительна биография этого человека. В Первую Мировую он командовал сотней 2-го Уральского казачьего полка, за отличия в боях получил три ордена. В белогвардейской армии быстро дослужился до полкового командира, но тяжелое ранение прервало его военную карьеру. Произведенный в полковники, Хорошхин перебрался в Крым, откуда эвакуировался в 1920-м вместе с остатками разбитых врангелевцев. Однако вскоре он тайком вернулся на родину - сперва в Уральск, а затем в Саратов, где возглавил подпольную организацию из бывших офицеров. За сим последовало разоблачение, суд, расстрел.
       Любопытна история последних награждений. 28 февраля 1920 года, когда казачья Уральская армия практически перестала существовать, прижатая к Каспию и блокированная в форте Александровский, крестом были награждены участвовавшие в отступлении представители британской военной миссии майор Ленокс Бретт О'Брайен, капитаны Сеймур Броклебанк и Алан Дуглас Седдон. Сержанты Джеймс Биверс, Томас Делании и Джек Би получили по медали. О'Брайен кроме того был еще зачислен в казаки. Редкий, заметим, случай. Обычно иностранцы в охваченной смутой России действовали в собственных интересах, мародерствовали, занимались шпионством и предательством.
       Кресты английским офицерам были вручены в 1921 году в Стамбуле из числа заказанных во Владивостоке, но оставшихся невостребованными 700 штук. Однако английское правительство, не желавшее в то время портить отношения с молодой Советской республикой, запретило своим военнослужащим носить эти ничего уже по сути не значащие награды...
       Противостояние большевикам нередко выливалось в партизанщину. Так, в феврале 1918 года в Красноярске штаб-ротмистр Ямбургского уланского полка Эрвин Фрейберг сколотил вооруженную группу из кадет I-го Сибирского кадетского корпуса и гимназистов. Отряд, получивший название Ачинского и впоследствии в качестве эскадрона влившийся в состав Сибирской армии белых, действуя в районе Красноярск-Минусинск-Ачинск, доставлял массу хлопот красным, вынужденная их отряжать на борьбу с ним значительные силы. В сентябре того же года для чинов уже переформированного ачинского отряда был учрежден особый крест. Праобразом его стал знак той войсковой части Российской императорской армии, где прежде служил командир Фрейберг. Впоследствии, уже в эмиграции ветераны-ямбуржцы считали конно-партизанский отряд Фрейберга как бы продолжением своего полка, летопись которого таким образом завершалась историей Ачинского эскадрона.
       Изящный белой эмали крест ачинцев имел восьмиконечную "мальтийскую" форму, он был визуально "положен" на небольшой терновый венец. Через красный медальон, окруженный сплошной зеленой лавровой ветвью пущено вверх лезвие меча с золоченой рукоятью. Надписи на поперечных сторонах креста: "3.III" и "1918" - дата первого боя отряда с красными. Крепился крест на левой стороне груди, в розетке бело-сине-красных национальных цветов России.
       Враги большевиков пытались политически сорганизоваться, чтобы выступить на борьбу единым фронтом. Одной из таких попыток стало Временное Всероссийское правительство, неофициально именовавшееся Директорией, образованное 23 сентября 1918-го в Уфе в результате достигнутого шаткого компромисса между идеологически разнородными силами. Директория рассматривала себя в качестве правопреемницы свергнутого Временного правительства в Петрограде и констатировало, что "впредь до созыва Всероссийского Учредительного Собрания является единственным носителем верховной власти на всём пространстве государства Российского".
       Для придания соответствующего амбициям статуса была разработан орден "Освобождение Сибири". Провели даже конкурс на лучший проект дизайна. В объявленных Обществом художников и любителей изящных искусств Степного края условиях конкурса говорилось, между прочим, что "орден должен воплощать идею Возрождающейся России из смуты Гражданской войны. Символом возрождения могут быть мотивы, заимствованные из русских национальных сокровищ древней орнаментальной мистики и современных графически переданных аллегорий".
       Результатом "заимствования из сокровищ мистики" стал весьма необычной формы и расцветки крест, получивший четыре степени и два варианта исполнения - военный (с казацкими шашками, скрещенными позади креста) и гражданский (без шашек). Изготавливался он из золота (кроме 4-й степени) и малахита (тоже кроме 4-й, в которой малахит заменялся зеленой эмалью). В центре креста дата: "1918" - год начала "освобождения Сибири". Лента бело-зеленая.
       Орден был утвержден, изготовлены его пробные комплекты, однако ни разу не вручался. Господа поторопились за своим "возрождением". Дело в том, что в ночь с 17-го на 18-е ноября 1918 года эсеры-члены Директории, стремительно терявшей популярность в результате ряда понесенных поражений и потери Ижевска, были арестованы в Омске казаками и после тайного голосования Совета министров вся власть оказалась сосредоточенной в руках диктатора, адмирала Александра Колчака, известного полярного исследователя и крупного специалиста по морскому минированию, объявленного теперь Верховным правителем России. Последний немедленно восстановил на подконтрольной ему территории упраздненную большевиками наградную систему Российской империи. Правда, активировал ее лишь частично. Так, снова начались вручения орденов Святого Георгия и Святого Владимира, но только до 2-й степени. С высшей степенью в условиях Гражданской войны и национальной междоусобицы вполне разумно Колчак решил повременить. Не вручались эти степени, а также и более высокие по прежнему рангу награды еще и по той причине, что награждение ими раньше было исключительной прерогативой монарха. Зато орден Святой Анны всех степеней и Георгиевские солдатские кресты выдавались без ограничений.
       Кавалер "Станислава" 2-й (за Порт-Артур) и 1-й степеней (за успешное командование на Балтике в 1914-1916 гг.), Колчак однако решительно отказался от вручения в дальнейшем и этого польского ордена, и другого - "Белого Орла". Правильно сделал: "братья-славяне" всегда готовы всадить нож в русскую спину.
       Отечественным любителям провести католические рождественские каникулы в Праге за кружкой "пивасика" вообще-то следует почаще вспоминать о неблаговидной роли чехов в Гражданской войне. В 1917 году из чехов и словаков, плененных солдат враждебной Австро-Венгрии, на территории России был организован корпус, впоследствии (1919) развернутый в армию. Корпус не поддержал Октябрьскую революцию в Петрограде, но лишь на первых порах принимал активное участие в боевых действиях. А после заключения сепаратного Брестского мира, удрав от наступавших германцев и большевиков в Поволжье и Сибирь, чехи занялись в основном политическими играми и грабежом в белогвардейском тылу. В декабре 1919-го они, наконец, сорвали крупный куш.
       27 декабря эшелоны, забитые эвакуировавшимися на Дальний Восток солдатами-колчаковцами, гражданским населением и золотом (в наследство адмиралу досталась примерно половина золотого запаса Российской империи) были остановлены чехословаками, контролировавшими Транссиб, под Нижнеудинском. Паровозы отцеплены и угнаны. Между тем Колчак оказался брошен своими разбежавшимися трусами-подчиненными на произвол судьбы.
       Когда начальник французской военной миссии при колчаковском правительстве генерал Морис Жанен, натолкнувшись на решительный отказ Колчака, потерял надежду прибрать к рукам русское золото, он, в нарушение спущенных сверху инструкций, санкционировал выдачу адмирала эсеровскому правительству, так называемому Политцентру, только что захватившему власть в Иркутске. Трагическую развязку ускорила ставшая известной телеграмма Верховного правителя во Владивосток с приказанием тщательно досматривать имущество чехословаков. Эсеры и чехи в свою очередь выдали пленника большевикам вместе с частью золота, купив тем самым помилование для первых и билет домой для вторых. Сколько золота чехи при этом прикарманили, остается загадкой. Но что там сокровища, когда брошенные без паровозов в сибирских снегах эшелоны стали могилами на колесах для тысяч русских людей...
       В ночь с 6 на 7 февраля 1920 года адмирал Колчак был расстрелян по решению большевистского Иркутского военно-революционного комитета. А спустя четыре дня, принявший от погибшего Владимира Каппеля главное командование над остатками разбитого Восточного фронта генерал-майор Сергей Войцеховский "в воздаяние исключительных опасностей и трудов, понесенных войсками Восточного фронта в беспримерном походе с берегов Иртыша за Байкал" учредил новую награду - знак отличия военного ордена "За Великий Сибирский поход", скопированный с другого, более известного знака отличия 1-го Кубанского (Ледяного) похода, о котором мы еще поговорим. Вот его описание: "Терновый венок оксидированного серебра, 30 мм в диаметре, пересечённый слева снизу-вверх направо золотым мечом 50 мм длиной. Наверху венка ушко для ношения. Оборотная сторона гладкая с набитым порядковым номером". Знак имел две степени: 1-я на Георгиевской ленте -- для всех участников сражений, и 2-я степень -- для совершивших поход, но в боях не принимавших участия, на ленте ордена Святого Владимира.
       Напоследок еще два слова о белых партизанах. Если успех ачинцев был во многом обеспечен поддержкой местного населения, по отношению к которому беляки вели себя как защитники, а не обидчики, то особые отряды борона Романа фон Унгерна-Штернберга и атамана Григория Семенова являлись по сути разбойничьими шайками. В одном из отчетов белогвардейского генерала Павла Иванова-Ринова сказано: "Семёнов, поддерживаемый также японцами, хотя и заявляет о своей лояльности в отношении командного состава и правительства, позволяет своим бандам также бесчинствовать в Забайкалье, именно: реквизировать наши продовольственные грузы, продавать их спекулянтам, а деньги делить между чинами отрядов". Для этих-то чинов атаман в 1920 году соорудил знак "За храбрость" - белого металла, в форме Георгиевского креста, на Георгиевской ленте и со Святым Георгием в медальоне. На верхнем луче этого 35-миллиметрового в диаметре креста изображалось солнце в лучах, на левом - буква "О", на нижнем - "М" и на правом - тоже "О". Вместе это означало "Особый Маньчжурский отряд".
      
      

    ВООРУЖЕННЫЕ СИЛЫ ЮГА РОССИИ

    1.

       В разговоре о братоубийственной Гражданской войне язык не поворачивается произносить слова "подвиг" и "героизм". И все же...
       В середине лета революционного 1917-го, после катастрофического провала русского наступления, последним оптимистам, если таковые на тот момент еще оставались в Петрограде, стало ясно, что войны до победного конца не будет. Собственно говоря, боеспособная армия существовала только в воображении Временного правительства, которое, однако, успело заранее раструбить по всему свету о грядущих победах революционного оружия. Уходившим на дно истории политическим корифеям Февраля немудрено было хвататься за любую соломинку...
       Первые сообщения о прорыве ударными частями отдельных участков австро-германского фронта обнадеживали. Но за "ударниками" не продвигалась вперед основная масса войск. Русские армии, игнорируя приказы, от кого бы и в какой форме те не исходили, не трогались с места. В ряде случая дошло до самоубийственного безумия: свои обстреливали своих, препятствуя атаковать врага.
       Все-таки на некоторых участках ошеломленный противник, тоже испытывавший проблемы с дисциплиной, был опрокинут и отброшен. Эти первоначальные успехи не следовало переоценивать. Перегруппировавшись, немцы перешли в контрнаступление - можно сказать, всемирно-историческое по масштабам и последствиям. Там, где перед австро-германцами оказывались полки и дивизии, остававшиеся таковыми лишь по названию, русский фронт таял, как утренний туман. Характерный эпизод: атаки трех немецких рот было достаточно, чтобы две дивизии 9-й армии, пустились в паническое бегство.
       Эхом катастрофы на фронте стали беспорядки в Петрограде, в конце концов приведшие к так называемому Корниловскому мятежу -- неподготовленному выступлению новоназначенного Верховного главнокомандующего Лавра Корнилова в защиту последних остатков государственного порядка.
       Этот фактически спровоцированный Александром Керенским "мятеж" был легко "подавлен", Корнилов и еще несколько военачальников арестованы. Керенский формально укрепил свою личную власть, объявив главнокомандующим самого себя, фактически же он своими руками устранил единственную преграду, мешавшую оппозиционному Петросовету вышвырнуть его из Зимнего дворца.
       Реальность угрозы была вполне очевидна его начальнику штаба, генералу Михаилу Алексееву. Одной рукой осадив Корнилова, что, естественно, породило между двумя генералами взаимное недоверие, сказавшееся впоследствии на общем их деле, Алексеев тут же начал тайком подготавливать почву для создания силы, способной оказать активное сопротивление рвущимся к власти большевикам. Членам "Алексеевской организации" после известных октябрьских событий было приказано на свой страх и риск пробираться в казачьи области Юга России, где Алексеев рассчитывал получить поддержку. В ноябре в Новочеркасск прибыл инкогнито и сам генерал, но встретил здесь более чем холодный прием.
       Казаки в основной своей массе воевать против Советской власти не собирались. Они вообще не хотели браться за оружие. Их можно понять: донское и кубанское казачество понесло слишком тяжелые потери в войне, теперь оно страстно желало мира. Лозунг "Земля - крестьянам, мир - народам" импонировал многим. Кроме того, многие донцы все еще находились вдали от дома, где-то в эшелонах, черепашьим темпом двигавшихся по разбойничье-самостийной Украине. Поэтому войсковой атаман Алексей Каледин, несмотря на то, что лично сам он вполне сочувствовал зарождавшемуся белому делу, рекомендовал Алексееву и его сторонникам вести себя на Дону как можно тише и вообще поскорее покинуть слабо контролировавшуюся им область.
       Еще один "сюрприз" преподнесла крупная буржуазия, ранее обещавшая своим защитникам широкое финансирование. Все это были только слова - на деле толстосумы не торопились раскошеливаться. В итоге, тем из немногочисленных добровольцев, кому с немалым трудом удалось достичь Юга (некоторые были перехвачены в пути и расстались жизнью), миновав полыхающие районы центральной России, пришлось туго затянуть пояса.
       Правда, в декабре среди них появился освобожденный из заключения в Быхове Корнилов, с именем которого еще связывались некоторые надежды. В Рождество он принял командование слабой (примерно 4 тыс. штыков и сабель; численность все время менялась - то из-за больших потерь, то благодаря притоку новых сил), из рук вон плохо снабженной Добровольческой армией, перебазировавшейся в Ростов, откуда в конце февраля ее выбили подошедшие части "красных".
       Интересно, что в обороняемом добровольцами городе в тот момент находилось "на отдыхе" более 16 тыс. офицеров, и вся эта масса вела себя здесь, как на курорте, не желая вставать под корниловские знамена и совершенно не чувствуя приближавшейся беды. Несколькими расстрелами красные, войдя в Ростов 23 февраля, вернули оставшихся в живых к суровой действительности. Еще через день войска командующего Северным участком советского Юго-Восточного фронта бывшего царского прапорщика Юрия Саблина (вот дневниковый отзыв о нем Ивана Бунина: "Юрка Саблин, -- командующий войсками! Двадцатилетний мальчишка, специалист по кэкуоку, конфектно-хорошенький...") при содействии отряда казаков заняли Новочеркасск. Каледин, сумевший кое-как набрать со всего Дона полторы сотни сабель, видя вокруг полнейшую деморализацию, покончил с собой (фамилия атамана, кстати, произносится с ударением на последний слог, и поэт Велимир Хлебников ошибался вслед за другими, когда в 1922 году писал в своей сверхповести "Зангези": "Богатый рыдал, смеялся кто беден, когда пулю в себя бросил Каледин и Учредительного Собрания треснул шаг"). Эти-то и немногие другие казаки, ведомые походным атаманом Петром Поповым, не желая окончательно покидать Дон, бежали в Сальские степи, в расположенные там зимовки, где можно было какое-то время отсидеться, не опасаясь внезапного появления красных, державшихся ближе к железным дорогам.
       Участники полуторамесячного Степного похода приказом атамана от 26 апреля 1918 года награждались "крестом железным, полукруглой профили, массивным, без надписей". Казачий "Степной крест" носился на ленте ордена Святого Георгия.
       А для предоставленных самим себе добровольцев в условиях плохой погоды и мартовского холода начался восьмидесятидневный т.н. 1-й Кубанский, он же Ледяной поход.
       В ходе него добровольцы, в основном бывшие боевые офицеры царской армии, ряды которых были "разбавлены" юнкерами и гимназистами, всякий раз демонстрировали превосходство над наседавшим врагом, малым числом побеждая количественно превосходящие, но все еще плохо организованные советские отряды. Однако добиться поставленной цели - утвердиться в изобильном краю - в тот раз им не удалось: красные успели раньше захватить Екатеринодар и отразили штурм, окончившийся гибелью Корнилова. Генерал был убит случайной гранатой - чуть ли не единственной, прилетевшей со стороны города. Командующего поспешно похоронили в немецкой колонии Гначбау, не успев подумать о последствиях: когда Добрармия ушла, "красные", отыскивавшие зарытые колонистами "сокровища", обнаружили и раскопали могилу Корнилова, отвезли тело генерала в Екатеринодар, а там...
       "С трупа была сорвана последняя рубашка, которая раздиралась на части и обрывки разбрасывались кругом... Несколько человек оказались уже на дереве и стали поднимать труп... Но тут же веревка оборвалась, и тело упало на мостовую. Толпа все прибывала, волновалась и шумела... После речи с балкона стали кричать, что труп надо разорвать на клочки... Наконец отдан был приказ увезти труп за город и сжечь его... Труп был уже неузнаваем: он представлял из себя бесформенную массу, обезображенную ударами шашек, бросанием на землю... Наконец, тело было привезено на городские бойни, где его сняли с повозки и, обложив соломой, стали жечь в присутствии высших представителей большевистской власти...".
       Сделанные в тот день, сохранились снимки мертвого Корнилова, даровитого военачальника, георгиевского кавалера... Удивляться зверству красных, впрочем, особенно не приходится: террор с самого начала Гражданской войны использовали все воюющие стороны. Так, добровольцы-первопоходники описываемой поры, допросив с пристрастием, обыкновенно тут же расстреливали сдавшихся им в плен; между господами офицерами не наблюдалось недостатка и в таких охотниках, которые вызывались собственноручно "пустить в расход". Для полноты картины заметим, что советская историография эпизод с глумлением над телом Корнилова оправдать не старалась, а командарм-изувер Иван Сорокин, принявший личное участие в посмертной расправе над белым генералом, осенью того же года был смещен со своего поста, объявлен вне закона, пойман и пристрелен бывшими "своими".
       Но вернемся к Добровольческой армии. Командование над ее частями, откатывавшимися от Екатеринодара, принял генерал Антон Деникин. В стремительно менявшейся обстановке на Юге кубанская неудача и в конце концов даже гибель порой столь безрассудно решительного Корнилова, не щадившего ни себя, ни своих солдат и на полях Первой Мировой, спасли Добрармию от полного уничтожения, - это, кстати, признавали впоследствии сами белые. Более рассудительный и осторожный Деникин вернул добровольцев обратно на Дон, где тем временем ситуация кардинальным образом изменилась: казачество, разъяренное репрессивной большевистской политикой, наконец поднялось против Советской власти.
       Именно Деникин в августе 1918 года своим приказом установил для участников Ледяного похода особый знак, чрезвычайно ими ценившийся, - "терновый венок оксидированного серебра, 30 мм в диаметре, пересеченный слева снизу-вверх направо серебряным же мечом, рукоятью вниз, 50 мм длиною". Сражавшимся в строю лента в колодке знака полагалась георгиевская, с круглой розеткой бело-сине-красных национальных цветов. Нестроевым и гражданским чинам -- владимирская (красная с двумя черными полосами) и тоже с трехцветной розеткой.
       Всего было изготовлено 5 тыс. таких знаков (знаком N1 посмертно наградили Корнилова), из них несколько сотен осталось невостребованными. Любопытна их судьба. Вывезенные из России, знаки были утоплены в 1944 году в Дунае эвакуировавшимся из Белграда в виду приближения советских войск Союзом участников 1-го Кубанского похода - лишь бы не достались большевикам...
      
       2.
      
       Более, нежели на других белогвардейских фронтах Гражданской войны, в войсках, сражавшихся на Юге России, проявилась яркие личности командиров.
       Корнилов, Деникин, Врангель, Кутепов, Марков, Дроздовский, -- вот имена, которыми при иных обстоятельствах могла бы по справедливости гордиться вся Россия. Увы! талант этих выдающихся военачальников и русских патриотов, людей чести и высокого личного мужества оказался востребован там, где оригинальная стратегическая мысль, молодечество на поле боя, честь офицера и любовь к Родине были, пусть и невольно, трагически вынужденно, обагрены реками русской крови...
       И все же приходится сожалеть, что российская армия, в которой постепенно возрождается объемная трехвековая историческая традиция (один из недавних примеров -- восстановление в 2013 году Преображенского полка), пока лишена того лучшего, что стоило бы, пожалуй, перенять из относительно не столь уж и давнего, чтобы его пришлось восстанавливать по крупицам фактов, наследия "цветных" частей 1-го армейского корпуса добровольцев -- "корниловцев", "марковцев", "алексеевцев" и "дроздовцев".
       Забвение их и, может быть, еще хуже того -- искажение правды о них началось еще при жизни большинства из тех, кого пощадила человекодавильня Гражданской и с "белой" и с "красной" стороны. Наглядный пример -- т.н. психическая атака "каппелевцев" из кинофильма "Чапаев" 1934 года. Киноинтерпретация фурмановской биографии легендарного комдива режиссерами "братьями" Георгием и Сергеем Васильевыми (на самом дели они были однофамильцами) грешит неточностями, для оправдания которых недостаточно ссылок на художественное преувеличение. Не умаляя достоинства актерских работ Бориса Бабочкина и Леонида Кмита, мы все же вынуждены охарактеризовать васильевское произведение в целом, как пропагандистскую поделку, причем в некоторых местах удивительно топорную. Последнее касается в особенности пресловутой сцены "психической атаки". В ней перемешано всё. Начать с того, что части 1-го Волжского армейского корпуса под командованием замечательно одаренного белого генерала Владимира Каппеля (вот еще одно имя, которое не следует забывать) никогда не сходились в бою с 25-й "чапаевской" дивизией красных. Затем, в отличие от реальных "каппелевцев", эти, придуманные, "хорошо идут", по выражению одного из героев фильма, под знаменем "корниловцев" (о "пиратской" символике добровольцев-ударников на нем еще расскажем) и в форме "марковцев" 1-го Офицерского полка (впоследствии дивизии) Добровольческой армии, первым получившим в ней именное шефство после гибели в бою у села Шаблиевки в июне 1918 года, во время Второго Кубанского похода, генерала Маркова.
       Сергей Леонидович Марков родился в 1887 году в семье офицера. С отличием окончил Первый Московский кадетский корпус, а затем Константиновское артиллерийское училище и Николаевскую академию Генерального штаба в Петербурге. Последний вуз, казалось, окончательно определит его судьбу. Но интерес к кабинетной работе сочетался у Маркова со стремлением к военной практике и тем отличал его от типичного штабиста.
       Выпущенный в июне 1904 года из академии с чином штабс-капитана, он тотчас отправился добровольцем в Маньчжурию, где с самого начала Русской-японской войны дела для николаевской империи приняли дурной оборот. Уже в августе Марков получил боевое крещение, и дальнейшем, числясь офицером при штабе Восточного отряда Маньчжурской армии, пользовался всяким случаем оказаться на линии огня. Всего за полгода за боевые заслуги он был награжден пятью орденами: св. Анны 4-го, с надписью "За храбрость", и 3-го класса с мечами и бантом, св. Станислава 3-го и 2-го классов с мечами, св. Владимира 4-го класса с мечами и бантом.
       В межвоенный период преподавал тактику и военную историю юнкерам Павловского и Михайловского училищ, а также и в Николаевской alma mater. Писал учебники по военной географии, "Записки по истории Русской армии".
       С октября 1914-го Марков - начальник штаба 19-й пехотной дивизии. За бои у дуклинских проходов в Карпатах награжден "Святой Анной" 2-го класса; позднее, уже в качестве начштаба знаменитой 4-й стрелковой "Железной" бригады удостоился "Святого Владимира" 3-го класса. Именно здесь началась его дружба с командиром бригады, развернутой вскоре в "Железную" дивизию, Антоном Ивановичем Деникиным, что имело в будущем важные последствия для Белого движения.
       В 1915-м полковник Марков, рвавшийся лично распоряжаться действиями солдат и офицеров на поле боя, назначен временно исполняющим обязанности командира 13-го стрелкового генерал-фельдмаршала Великого князя Николая Николаевича полка, и лишь большим с трудом, уже осенью, после многочисленных прошений Деникина, утвержден в этой должности. В том же году Марков стал кавалером ордена Святого Георгия 4-го класса, был награжден не менее почетным у фронтовиков Георгиевским оружием и произведен в генерал-майоры.
       1916 год он провел в Закавказье, начальствуя штабом 2-й Кавказской казачьей дивизии, но снова, что называется, не вылезал с передовой. Оттуда его отозвали в Петербурге для чтения лекций по общей тактике слушателям ускоренных курсов Николаевской академии. В столице боевой генерал не задержался - подал прошение о переводе обратно в действующую армию. Со слушателями курсов он попрощался следующими словами: "Всё это, господа, вздор, сухая теория! На фронте, в окопах -- вот где настоящая школа. Я ухожу на фронт, куда приглашаю и вас!".
       Февральская революция застала Сергея Леонидовича в несвойственной его натуре должности генерала для поручений при командующем 10-й армией. В марте он отправлен в Брянск, чтобы осадить взбунтовавшихся гарнизонных солдат, а те едва не учиняют над ним расправу. С той поры Марков в чехарде штабных назначений последовательный "ястреб" - сторонник жесткого наведения порядка в стране и "войны до победного конца". Неудивительно, что он поспешил поддержать неудачный "Корниловский мятеж", за что и был отправлен в заключение - сперва в Бердичевскую тюрьму, а затем в Быхов, где содержались под стражей Корнилов, Деникин и другие его фронтовые товарищи.
       Одним из последних действий уже смещенного захватившими власть в Петрограде большевиками последнего исполняющего обязанности действительного главнокомандующего Русской армией генерала Николая Духонина (его формальный преемник на этом посту большевистский нарком-прапорщик и большой любитель альпинизма Николай Крыленко, одна из крупных шестеренок в механизме репрессий 1930-х годов, этим же самым механизмом и раздавленная - не в счет), итак, одним из последних духонинских действий стало освобождение "быховских сидельцев" из-под ареста. За это прикатившие с новым "главковерхом" пьяные балтийские матросы расправились с заслуженным генералом со зверской жестокостью - пустили пулю ему в затылок, избили труп прикладами и растерзали штыками ("отправить в штаб к Духонину" тотчас стало у красных иносказанием для расстрела).
       Кстати, о прапорщиках. В форме прапорщика из Быхова пробирался на Дон по призыву "Алексеевской организации" освобожденный Духониным генерал Иван Романовский. "Денщиком" при нем был Сергей Марков. В январе 1918-го он стал начштаба 1-й дивизии Добровольческой армии, сформированной при его деятельном участии, а в феврале, после неудачной обороны Ростова, - командиром Сводно-офицерского полка, получившего впоследствии его имя.
       Во время Первого Кубанского (Ледяного) похода "марковцы" имели много случаев отличиться, но, пожалуй, самый большой их успех связан с отступлением из-под Екатеринодара. Добрармия, только что лишившаяся своего командующего, Корнилова, отягченная обозом с большим количеством раненых, едва не оказалась раздавленной превосходящими ее численно отрядами красных, наступавших на нее с разных сторон. Принявший между тем под командование 1-ю отдельную пехотную бригаду (весь наличный состав армии не превышал на тот момент полутора тысяч человек) Марков в ночь на 3-е апреля подошел к расположенной возле железнодорожного переезда станице Медвёдовской. Все руководство добровольцев расположилось у путевой сторожки, организуя переправку обоза и артиллерии. В этот момент от станции к переезду двинулся большевистский бронепоезд. Дальнейшее произошло на глазах у всей немногочисленной Добрармии. Вот, как вспоминает об этом эпизоде Деникин в своих парижских "Очерках русской смуты":
       "Медленно, с закрытыми огнями, бронепоезд надвигается на нас... По-езд уже в нескольких шагах от переезда. У будки все: гене-рал Алексеев, командующий армией со штабом и генерал Марков... Марков с нагайкой в руке бросился к паровозу.
       -- Поезд, стой. Раздавишь, с..., с..... Разве не видишь, что свои?..
       Поезд остановился.
       Пока ошалевший машинист пришел в себя, Марков выхватил у кого-то из стрелков ручную гранату и бросил ее в машину. Мгновенно из всех вагонов открыли по нам сильнейший огонь из ружей и пулеметов. Только с откры-тых орудийных площадок не успели дать ни одного выст-рела.
       Между тем Миончинский (командир батареи) придви-нул к углу будки орудие и под градом пуль почти в упор навел его на поезд.
       -- Отходи в сторону от поезда, ложись! -- раздался громкий голос Маркова.
       Грянул выстрел, граната ударила в паровоз, и он с трес-ком повалился передней частью на полотно. Другая, тре-тья -- по блиндированным вагонам... И тогда со всех сто-рон бросились к поезду "марковцы". С ними и их генерал. Стреляли в стены вагонов, взбирались на крышу, рубили топорами отверстия и сквозь них бросали бомбы... Скоро все кончилось. Слышался еще только треск горящих пат-ронов... Взято было 400 артиллерийских и около 10 тыс. (ошибка; на самом деле - до 100 тыс. - М.Л.) ружейных патронов. По добровольческим масштабам на несколько боев мы обеспечены".
       Отогнав огнем второй бронепоезд противника, добровольцы атаковали станицу.
       Вероятно, кем-то из них и была сочинена дилетантски-неуклюжая, но искренностью выдающая очевидца песня "Смело вперед, за Отчизну святую", ставшая маршем Марковского полка.
      
       Смело - вперёд, за Отчизну Святую,
    Дружно, как братья, пойдём!
    Страху не знаем мы и удалую
    Песню в бою запоём!
      
       Песню о том, как бойцы-генералы -
    Марков, Дроздовский-герой
    -
    С
    песнями нам умирать завещали.
       Мы поклялись головой!
      
       Как под Медведовкой лихо там дралися,
    Марков там был генерал.
    С ним в бронированный поезд ворвалися
    И
    - большевик побежал!
      
       Под Ново-Дмитревской, снегом занесены,
    Мокрые, скованы льдом,
    Шли мы безропотно, дралися весело,
    Грелись холодным штыком!
      
       Пусть знает враг, что бойцы-генералы
    В наших сердцах все живут
    И что опять, как и прежде бывало,
    К победам нас поведут.
      
       И снова, опять за Отчизну Святую
    Дружно, как братья, пойдём!
    Страху не знаем мы и удалую
    Песню в бою запоём!
      
       Приказом Деникина имя погибшего в июне восемнадцатого под Шаблиевкой Маркова посмертно, как уже говорилось выше, было присвоено 1-му Офицерскому полку, развернутому позднее в дивизию.
       Год спустя белогвардейская пресса писала о "марковцах" устаревшим языком петербургских декадентов: "У всякого полка есть своя физиономия. Неистощим задор и молодечество дроздовцев. Непоколебимо спокойное мужество, неотвратимый порыв корниловцев. Но есть ещё один полк. Странен и неповторим его облик. Строгая, простая без единого украшения чёрная форма, белеют лишь просветы да верхи фуражек. Заглушенный мягкий голос... Сдержанность -- вот отличительная черта этих людей, которых провинциальные барышни давно очертили "томные марковцы"".
       Этот текст опубликовала в N8 отпечатанная в Курске газета "Россия" - в тот самый день 10-го октября, когда наступление Деникина на Москву окончательно захлебнулось. А уже через два месяца Марковская дивизия во время отхода Добрармии на Ростов была разгромлена превосходящими, как всегда, силами красных в бою у села Алексеево-Леоново - практически в тех же местах, где век спустя случился "Дебальцевский котел".
       "Марковцев" под ружьем осталось так мало, что они не сумели, как "дроздовцы", вывезти тело своего шефа, похороненного на кладбище при Вознесенском соборе Новочеркасска.
       Имевшаяся у "марковцев" собственная артиллерийская часть (сначала это была Артиллерийская рота, 1-я Михайловско-Константиновская Сводная батарея, а затем она выросла в бригаду), сформированная из прибывших на Дон юнкеров Михайловского и Константиновского артиллерийских училищ, в августе 1920 года, то есть еще находясь в России, в Крыму, успела получить собственный нагрудный знак - "золочёный мальтийский крест, чёрной эмали, окаймлённый по краям сторон узкой красной полосой" и обвитый терновым венком оксидированного серебра, с золотой литерой "М" по центру.
       Ну а знак полка, "серебряный мальтийский крест, покрытый черной эмалью, с белой узкой каймой по краям сторон", был учрежден уже в эмиграции. В центре креста на нем - черный прямоугольник с двумя пересекающимися диагональными линиями, окруженный серебряным терновым венком. На концах креста обозначена официальная дата возникновения части: 12 февраля 1918-го.
       С недавнего времени имя боевого русского генерала снова звучит на родине. И уже не в уничижительном контексте: 13 декабря 2003 года в Сальске, с 1918-го по 1920-й носившем имя "Марков", Сергею Леонидовичу - первому из деятелей Белого движения - установлен бронзовый памятник.
      

    3.

      
       "Вы слыхали, как поют дрозды, Нет, не те дрозды, не полевые...", - писал советский поэт, простовато рифмуя "полевые" и "России" и не задумываясь о том, что орнитологи поднимут его на смех.
       Действительно, никаких полевых дроздов наука не знает. Но тут, как говорится, попал стихотворец пальцем в небо: точно, были в русских полях "дрозды". И, представьте, пели.
       Не верите? Взгляните на эти куплеты. Срифмованы они (там, где вообще срифмованы) еще простоватее рубцовских, совсем уж по-дилетантски, и лишены всякого даже намека на художественную ценность. Вместо "полевые" тут из набившего оскомину набора подходящих прилагательных выбрано слово "седые":
      
       Из Румынии походом
    Ше
    л Дроздовский славный полк,
    Во спасение народа,
    Исполняя тяжкий долг.

    Много он ночей бессонных
    И лишений
    выносил,
    Но героев закале
    нных
    Путь далёкий не страши
    л!

    Генерал Дроздовский смело
    Шел с полком своим вперед.
    Как герой, он верил тве
    рдо,
       Что он Родину спасет!

    Видел он, что Русь Святая
    Погибает под ярмом
    И, как свечк
    а восковая,
    Угасает с каждым дне
    м.

    Верил он, настанет время,
    И опомнится народ --
    Сбросит варвар
    ское бремя
    И за нами в бой пойдет.

    Шли Дроздовцы тве
    рдым шагом,
    Враг под натиском бежал.
    Под тре
    хцветным Русским Флагом
    Слав
    у полк себе стяжал!

    Пусть верне
    мся мы седые
    От кровавого труда,
    Над тобой
    взойдет, Россия
    Солнце новое тогда!

    Припев такой:
      
    Этих дней не смолкнет слава,
    Не померкнет никогда!
    Офицерские заставы
    Занимали города!
    Офицерские заставы
    Занимали города!
      
       Ничего не вспоминается? Ну конечно, "партизанские отряды занимали города"!
       В некоторых публикациях можно встретить утверждение, что песню "По долинам и по взгорьям" красные позаимствовали у белых. Однако с плагиатом здесь не все так просто. Первоначально, еще в годы Первой Мировой войны, на текст "Марша Сибирских стрелков", принадлежащего перу не абы кого, а самого Дяди Гиляя - Владимира Алексеевича Гиляровского, будущего автора книги "Москва и москвичи" (1926), неизвестно кем была сочинена мелодия. В годы войны Гражданской на эту мелодию распевали собственные тексты и белые, и красные, и даже махновцы. Трудно сказать, кто первый начал. Возможно, тон и впрямь задала Добровольческая армия. Как утверждалось в статьях, опубликованных в середине семидесятых годов прошлого века эмигрантской газетой "Новое русское слово", марш на слова полковника Петра Баторина был заказан композитору Дмитрию Покрассу, ставшему в начале сороковых лауреатом Сталинской премии, а в тот момент (июнь 1919-го) находившемуся в занятом белогвардейцами Харькове.
       Трудно сказать, в чем заключалась работа Покрасса, если мелодия к тому времени уже существовала. Вероятно, он оркестровал ее. Как бы то ни было, никто в вину композитору впоследствии ничего не ставил. Да и нелепо, в общем-то, было: множество деятелей культуры не по разу перебывало тогда то на "красной", то на "белой" территории. Хотя сотрудничали с "беляками" далеко не все. Так, например, великий русский поэт Велимир Хлебников отправился прямиком в психиатрическую лечебницу Сабурова Дача, чтобы избежать призыва в Добрармию, ставшую к тому времени добровольческой лишь по названию.
       Но вернемся к "дроздам", как неофициально именовались военнослужащие одной из четырех "цветных" (малиновые фуражки с белым околышем и малиновые же с белой опушкой погоны с желтой литерой "Д") частей ВСЮР. "Дроздовцы". Их боевой путь начался в 1918 году в Румынии.
       После Февральской революции Русская армия не везде одинаково и не сразу поддалась заразе, доведшей ее к следующей зиме до полного разложения. Местами, а именно там, где случайно оказывались добросовестные офицеры, способные в решительную минуту проявить необходимую твердость к распоясавшейся солдатне, какое-то время еще удавалось поддерживать в войсках относительный порядок.
       На фоне общем фоне катастрофического падения дисциплины Румынский фронт, как один из наиболее удаленных от Петрограда, главного очага смуты и мятежа, выглядел поначалу не так уж и плохо. Заслуга в том отчасти принадлежала Михаилу Гордеевичу Дроздовскому.
       Будущий герой Белого движения родился в 1881 году в Киеве. Дворянская фамилия Дроздовских дала России много служилых людей, бившихся и со шведами, и с турками, и с французами, и с кавказскими горцами. Образованием юного Михаила занимался вначале его отец генерал-майор, ветеран Севастопольской обороны. Затем он был определен в Киевский Владимирский кадетский корпус и Павловское военное училище в Петербурге. Последнее славилось суровой дисциплиной. Но не следует думать, будто юнкера вымуштровали там до состояния автомата - за упорную склонность противоречить всему, что, в свою очередь, противоречило здравому смыслу или задевало честь, Мишу неоднократно наказывали карцером. Отчислить "бузотера" не позволяла только его отличная успеваемость.
       В 1901 году в чине подпоручика Дроздовский выпущен в гвардию, в Волынский Его Величества полк. Дальше - Николаевская академия Генштаба, кузница русских полководцев. Тут он снова проявил характер - с первого курса, не воспользовавшись полагающейся слушателю академии "бронью", отправился на Русско-японскую войну, в рядах 1-го Сибирского корпуса сражался в Маньчжурии, был ранен, награжден орденами Св. Анны 4-го класса с надписью "За храбрость" и "Станиславом" 3-го с мечами и бантом, а после войны удостоился 3-й степени "Святой Анны".
       В межвоенный период молодой офицер старался расширять свой профессиональный кругозор занятиями теорией и практикой военного искусства. Накануне Первой Мировой он пишет брошюру о неизбежном, по его мнению, вооруженном столкновении с Германией, и одновременно, словно торопясь всё успеть, посещает в Севастополе офицерскую авиашколу, выходит в море на броненосце, совершает погружение в подводной лодке, опробует водолазный костюм.
       А с самого начала предвиденной им войны из фронтового штаба рвется на передовую. Орденом Святого Владимира 4-го класса с мечами и бантом и Георгиевским оружием отмечены подвиги Михаила Гордеевича на поле брани. В сентябре 1916-го, лично поведя полки в атаку, он был тяжело ранен. Не вполне оправившись (правая рука его так навсегда и осталась полупарализованной), добился возвращения на фронт в январе следующего года. И снова попал в дивизионный штаб. Только в апреле 1917-го полковник Дроздовский принял командование боевой частью - 60-м Замосцким пехотным полком.
       Ни это назначение, ни представление к высокочтимому ордену Святого Георгия не могло, однако, смягчить тяжелого впечатления, произведенного на верноподданного монархиста отречением императора и вызванным этим событием деморализующим эффектом в войсках. Вскоре он записывает в дневнике: "Теперь положительно ни за один день нельзя положиться, и с создавшейся у нас демагогией каждый день можно ждать какой-нибудь грандиозной боевой катастрофы... В общем перспективы очень грустные, резко упала дисциплина под влиянием безнаказанности, и впереди многое рисуется в мрачных тонах".
       А вот ноябрьская запись того же года: "Еще 20-го получил Георгиевский крест по давнишнему представлению -- единственный орден, к которому я никогда не был равнодушен... а между тем у меня теперь никакой радости в сердце, нисколько не стало легче на душе от этого маленького белого крестика...".
       Через несколько дней автор этих записей назначается командиром 14-й пехотной дивизии. Но Русская армия уже фактически не существовала: руководству вот-вот готового самоликвидироваться Румынского фронта просто потребовался благовидный предлог для вызова Дроздовского в Яссы, где располагался фронтовой штаб, на совещание относительно дальнейших действий.
       Участники совещания далеко разошлись во мнениях. Положительное следствие встречи было одно: из меньшинства офицеров, объединившегося вокруг четко обозначившего здесь свою монархическую позицию Дроздовского, возникло активное ядро. Вскоре началась открытая запись в 1-ю бригаду корпуса русских добровольцев, которая к началу 1918-го года насчитывала уже несколько сотен штыков, имела собственную артиллерию и бронеавтомобили.
       Каждый вновь поступающий давал обязательную подписку следующего содержания:
       "Я, поступая добровольно в Национальный Корпус Русских Добровольцев, имеющий целью воссоздание порядка и организацию кадров по воссозданию российской армии, причем за все время пребывания в Корпусе обязуюсь:
       1) Интересы Родины ставить превыше всех других, как-то -- семейных, родственных, имущественных и пр. Поэтому защищать с оружием в руках, не жалея своей жизни, родину, жителей её без различия классов и партий -- и их имущество от всякого на них посягательства.
       2) Не допускать разгрома и расхищения каких бы то ни было складов.
       3) Всюду стоять на страже порядка, действуя против нарушителей всеми способами до применения оружия включительно.
       4) Быть внепартийным, не вносить и не допускать в свои ряды никакой партийной розни, политических страстей, агитации и т. д.
       5) Признавать единую волю поставленных надо мною начальников и всецело повиноваться их приказаниям и распоряжениям, не подвергая их обсуждению.
       6) Всюду строго соблюдать правила дисциплины, подавая собою пример окружающим.
       7) Безропотно и честно исполнять все обязанности службы, как бы ни тяжелы временами ни были.
       8) Не роптать, если бы случайно оказался недостаток обуви, одежды, пищи или она оказалась бы не вполне доброкачественной.
       9) Также не роптать, если бы оказались неудобства расквартирования, как-то: теснота, холод, грязь и пр.
       10) Не употреблять спиртных напитков и в карты не играть.
       11) Без разрешения своих начальников от своих частей не отлучаться.
       12) В случае неповиновения, дезертирства, восстания, агитации против дисциплины подлежу наказанию по всей строгости законов военного времени".
       Хотя в подписке ясно говорилось о внепартийном характере добровольчества, соратники Дроздовского втайне создали свою параллельную структуру, куда принимались исключительно лица монархических убеждений, или по крайней мере выдававшие себя за таковых.
       Целью 1-й бригады (около тысячи бойцов в конце февраля 1918-го), как и 2-й, формировавшейся одновременно с нею в Кишиневе (приблизительно равной численности), и 3-й, только намеченной к созданию в Болграде, было соединение с Добровольческой армией генералов Корнилова и Алексеева. Однако вынужденный уход добровольцев с Дона оборвал их связь со штабом Румынского фронта, после чего окончательно сбитое с толку руководство последнего, посчитав дальнейшие усилия бессмысленными, распустило обе уже навербованные бригады.
       Кишиневское соединение генерал-лейтенанта Юлиана Белозора действительно тотчас перестало существовать. Дроздовский был сделан из другого теста. Он не подчинился приказу штаба и в марте двинул 1-ю бригаду на свой страх и риск к Дону, преодолев сопротивление румынского правительства, заключившего между тем сепаратный мир с Центральными державами, и киевских сепаратистов, заявивших притязания на причерноморские русские губернии, через которые пролегал кратчайший путь в казачьи области.
       26 февраля румыны попытались с оружием в руках воспрепятствовать готовящемуся передвижению русских добровольцев по железной дороге, оправдываясь нейтралитетом соседней самостийной Украины. На это Дроздовский отвечал ультиматумом: "При первых враждебных действиях город Яссы и королевский дворец могут быть жестоко обстреляны артиллерийский огнем". Угроза подействовала - бывшие союзники еще и сами подогнали русским шесть пустых эшелонов.
       4 дроздовский отряд сосредоточился в Дубоссарах, откуда выступил на третий день, 15 переправился через Южный Буг у Александровки, 28 марта перешел Днепр у Бериславля и 3 занял Мелитополь, где удалось обзавестись обувью и пошить новое обмундирование. Там же нашлись блиндированная железнодорожная платформа и мотоциклы для двух, составленных тут же, мотоциклетных команд. В других местах добровольцы позаимствовали у красных оружие, боеприпасы, лошадей В качестве трофеев им достались автомобили и даже пара аэропланов.
       Наконец 21 апреля, ошеломив врага, дроздовцы ворвались в Ростов, бывший на тот момент столицей Донской Советской Республики и занятый сильным гарнизоном (12 тыс. красноармейцев, не считая мобилизованных рабочих), укрепившемся тут в ожидании наступающей в глубь России кайзероской армии.
       Стремительной ночной атакой удалось захватить вокзал и прилегающие к нему улицы. Советское руководство в панике спешило покинуть город, но уже утром следующего дня со стороны Новочеркасска прибыло подкрепление. Пользуясь подавляющим превосходством, 28 тысяч бойцов 39-й дивизии и Латышской стрелковой бригады, при огневой поддержке двух гаубичных батарей и шести батарей полевой артиллерии, прикрытые огнем двух бронепоездов, а со стороны реки поддержанные обстрелом с парохода "Колхида", красные перешли в наступление. На глазах подошедших к Ростову немцев, предлагавших Дроздовскому свою помощь, которую тот решительно отверг, отряд добровольцев спешно отступил в сторону Таганрога.
       Ситуация казалась безвыходной, когда в ночь с 23 на 24 апреля в селении Крым Дроздовский получил сообщение от восставших донских казаков с просьбой о помощи. Заодно подтвердилась гибель генерала Корнилова под Екатеринодаром, а главное, стало известно, что Добровольческая армия, возглавляемая теперь генералом Деникиным, возвращается в область Войска Донского.
       Ростовская авантюра дроздовцев доставила белым и неожиданный профит: казаки, воспользовавшись отвлечением основных сил красных от Новочеркасска, налетели на свою войсковую столицу и отбили ее. Правда, сразу же им пришлось выдержать сильнейший натиск опомнившегося противника.
       В решительный момент боя, когда донцы уже были готовы броситься наутек, они получили весть: отряд Дроздовского близко. И вот загремели орудия добровольцев; броневик "Верный", сопровождавший "дроздов" во время всего их похода из Ясс, въехал прямо в толпу стоявших в резерве красноармейцев и с близкой дистанции открыл ураганную стрельбу из четырех "максимов". Ободренные казаки контратаковали, опрокинули врага и преследовали его на расстоянии пятнадцати верст, нанеся при этом большой урон. Вечером 25 апреля дроздовцы вступили в спасенный ими Новочеркасск. Двухмесячный 1200-верстный поход Яссы-Дон завершился.
       Вот что в связи с этим говорилось в приказе по отряду:
       "Пусть же послужит нам примером, что только смелость и твердая воля творят большие дела, и что только непреклонное решение дает успех и победу... Еще много и много испытаний, лишений и борьбы предстоит нам впереди, но в сознании уже исполненного большого дела с великой радостью в сердце приветствую я вас, доблестные добровольцы, с окончанием вашего исторического похода".
       Дроздовский отказался от сотрудничества с командующим Донской армией атаманом Петра Красновым, считая неприемлемым его союз с немцами, и выехал в станицу Мечётинскую на встречу с деникинским штабом, в результате чего 12 мая 1918 года его отряд, значительно пополнившийся в Новочеркасске, был включен в состав Добровольческой армии под именем 3-й пехотной бригады, развернутой затем в полноценную дивизию.
       Согласно приказу главнокомандующего Добрармии все юнкера и кадеты старших возрастов, пришедшие на Дон вместе с Дроздовским, наряду с участниками "Ледяного похода" производились в офицеры. Другим приказом, от 25 ноября 1918 года, более для нас интересным, была учреждена для них особая серебряная, овальной формы медаль. Носить ее полагалось на ленте цветов российского триколора левее всех степеней Георгиевского креста и Георгиевской медали и правее всех прочих знаков отличий. Это были "две ветки -- справа дубовая как символ непоколебимого решения и слева лавровая, символизирующая решение, увенчавшееся успехом". Аверсе медали снабжен выпуклым рисунком, на коем представлена "Россия в виде женщины в древнерусском одеянии, стоящей с мечом в протянутой правой руке над обрывом, и на дне его и по скату группа русских войск с оружием в руках, взбирающаяся к ногам женщины и олицетворяющая стремление к воссоединению Единой, Неделимой, Великой России. Фон рисунка -- восходящее солнце...".
       На реверсе, в верхней его части, полукругом по краю: "ПОХОД ДРОЗДОВЦЕВ", поперек медали: "ЯССЫ -- ДОН" и "1200 верст", две даты "26.II-25.IV.1918". А ниже, что особенно любопытно, оставлено место для гравировки фамилии награжденного с инициалами его имени и отчества.
       К концу Гражданской войны тех, кто мог бы носить эту награду, оставалось совсем немного. Чтобы лучше представить себе масштабы боевых потерь "дроздов", всегда отличавшихся крайним самопожертвованием, достаточно бегло заглянуть хотя бы в историю одного из полков 3-й дивизии - того самого "славного полка" из процитированной песни.
       2-й офицерский (он же 2-й офицерский стрелковый генерала Дроздовского, с 22 августа 1919-го 1-й офицерский стрелковый генерала Дроздовского, а с апреля 1920-го 1-й стрелковый генерала Дроздовского полк), сформированный в начале мая 1918 в Новочеркасске из стрелкового полка дроздовской бригады, в начале 2-го Кубанского похода под Белой Глиной только за одну июньскую ночь потерял около четырехсот человек, в том числе до восьмидесяти офицеров убитыми. При взятии Ростова 9 февраля полк лишился около двухсот двадцати бойцов, а 31 июля в бою под Гейдельбергом -- более трехсот.
       К слову сказать, позднее, в эмиграции, выжившие ветераны полка получили особый знак - золоченый крест, длиной 3 см. и шириной 2 см., верхний и правый конец которого покрыты малиновой эмалью, а левый и нижний -- белой. В середине креста начальная буква имени шефа -- "Д". Сверху надпись "ЯССЫ", внизу дата: "1917" - год начала формирования отряда.
       Их командир не увидел этого знака - в первый день 1919 года (по старому стилю; в знак уважения к памяти выдающего монархиста мы во всей главе придерживались "добольшевисткого" юлианского календаря) он скончался в ростовской клинике, куда был перевезен из Екатеринодара в безнадежном состоянии, от гангрены, развившейся вследствие заражения крови.
       Сослуживец вспоминал:
       "Разные слухи ходили о смерти генерала Дроздовского (М.Г. был произведен в генерал-майоры на смертном одре. - М.Л.). Его рана была легкая, неопасная. Вначале не было никаких признаков заражения. Обнаружилось оно после того, как в Екатеринодаре Дроздовского стал лечить один врач, потом скрывшийся. Но верно и то, что тогда в Екатеринодаре, говорят, почти не было антисептических средств, даже йода".
       Тело военачальника погребли в екатеринодарском кафедральном соборе, но весной 1920-го, во время поражения и бегства Добровольческой армии отряд дроздовцев ворвался в уже оставленный белыми город и вывез останки генерала заодно с похороненным вместе с ним полковником-дроздовцем Туцевичем, чтобы снова предать их земле в Крыму, на Малаховом кургане, под чужими фамилиями на крестах.
       Исторический курган, овеянный славными и трагическими воспоминаниями, как известно, сильно пострадал во время бомбежек и артобстрелов в Великую Отечественную, так что место последнего упокоения праха Михаила Гордеевича Дроздовского отыскать уже невозможно.
      

    4.

      
       Рассказом еще о двух "цветных" белогвардейских частях, "корниловцах" и "алексеевцах", завершим пространную главу, посвященную Вооруженным Силам Юга России.
       На втором году Великой войны, превратившейся в позиционную, дала себя знать усталость в рядах воюющих армий всех держав, вовлеченных в европейскую бойню. Не только французы, давно уже представлявшие собою лишь тень наполеоновских "железных людей", но даже кичившиеся своей дисциплиной немцы всерьез задумались о действенных способах подъема солдат из окопов в атаку.
       Кайзеровцы стали формировать у себя sturmbataillon, русские - гренадерские взводы, военнослужащие которых упражнялись в прицельном метании гранат. В приказе командующего 5-й русской армией генерала Павла Плеве от 4 октября 1915 года говорилось об учреждении при каждой роте особой команды бомбометателей, потому что "безоружных... по недостатку винтовок имеется достаточное число в каждой дивизии". В команды следовало "избирать людей смелых и энергичных, вооружить каждого десятью гранатами, удобно повешенными на поясе, и топорами произвольного образца, а также снабдить каждого лопатой, по возможности большой, и ручными ножницами для резки проволоки".
       Постепенно гренадеры получали специальное вооружение и экипировку, а заодно и форменные знаки отличия. В ноябре 1916-го начальник Генерального штаба Русской армии генерал Михаил Алексеев направил венценосному Главковерху докладную записку следующего содержания:
       "С соизволения Вашего Императорского Величества при пехотных и стрелковых полках на время настоящей войны сформированы особые взводы гренадер.
    В целях установления некоторого отличия в форме одежды нижних чинов гренадерских взводов полагалось бы установить для них на левом рукаве мундира и шинели особый знак, в виде нашитого из алого сукна изображения горящей гранаты, диаметром в один вершок".
       С этой "горящей гранатой" мы еще встретимся.
       Февральская революция 1917 года повлияла на воинскую дисциплину разрушительным образом. Эффект разорвавшейся бомбы произвел Приказ N1 от 1 марта, изданный захватившим власть в столице Петроградским советом рабочих и солдатских депутатов. Этим рядившимся под демократизм, но в сложившейся ситуации попросту преступным, предательским по сути приказом, адресованным солдатам Петроградского гарнизона, "гвардии, армии, артиллерии и флота для немедленного и точно исполнения", в каждой воинский части, в каждом подразделении учреждались так называемые комитеты, то есть фактически ликвидировалось единоначалие.
       Один из идейных вдохновителей коллективного текста социал-демократ Иосиф Гольденберг впоследствии откровенничал: "В день, когда мы "сделали революцию", мы поняли, что если не развалить старую армию, она раздавит революцию. Мы должны были выбирать между армией и революцией. Мы не колебались: мы приняли решение в пользу последней и употребили -- я смело утверждаю это -- надлежащее средство".
       "Надлежащее средство", переданное царскосельской радиостанцией, вызвало бурю осатанелого восторга среди нижних чинов. Немедленно и повсеместно началось братание с врагом, когда безоружные солдаты массами переходили через линию фронта. Разведка противника, особенно немецкая, поощряла и контролировала такие сходки, за которыми обыкновенно следовали у русских дезертирство и вооруженные бунты, сопровождавшиеся расправой над неугодными офицерами.
       С огромным трудом командованию русской армии удалось в течение весны кое-как обуздать распоясавшую солдатню. Да и то не везде и, к сожалению, ненадолго. Целые дивизии, взбудораженные членами своих комитетов и распропагандированные приезжими агитаторами, наотрез отказывались воевать и, покинув передовые позиции, самовольно отходили в тыл. В этих условиях командующий Юго-Западным фронтом генерал Алексей Брусилов санкционировал формирование на добровольной основе в подчиненных ему армиях "частей смерти".
       Идею их создания Временному правительству подал князь Сергей  Кудашев. В докладной записке на имя военного министра Александра Гучкова князь указывал, что практика таких частей "широко применяется во Франции в так называемых штурмовых колоннах, которые особо подбираются, чтобы идти на верную смерть... Этот принцип, видоизмененный к русским условиям, может возродить русскую армию. Поэтому... представляется необходимым во всех армиях фронта создать особые "ударные" единицы, большею частью обреченные на истребление, которые должны быть составлены исключительно из добровольцев".
       К началу лета 1917 года патриотическое движение, возникшее как бы в противовес анархии первых послереволюционных месяцев, приняло достаточно массовый характер. Теперь дивизии и целые корпуса обращались в Ставку с просьбой о зачислении их в "части смерти, с почетным правом умереть за Родину".
       Но наибольшую известность приобрел 1-й Ударный отряд капитана (впоследствии полковника) Митрофана Неженцева, организованный при все еще сохранявшей относительно высокую боеспособность 8-й армии Юго-Западного фронта.
       Командовал армией в ту пору Лавр Корнилов, чрезвычайно популярный в войсках. После неудачи летнего русского наступления именно он был назначен вместо Брусилова главнокомандующим. Его Ударный отряд, героически действовавший на фронте и понесший тяжелые потери, после пополнения в августе был развернут в четырехбатальонный Корниловский ударный полк - формально последний вновь сформированный полк русской армии.
       Полк перебазировался в Ставку, находившуюся в Могилеве, но активного участия в "корниловском мятеже" не принимал, что еще раз доказывает абсолютную неподготовленность, спонтанность, отчасти даже мифичность всего этого вооруженного выступления, непосредственную выгоду из которого извлек спровоцировавший и раздувший его Александр Керенский, сыгравший в конечном счете на руку большевикам.
       Опасаясь расформирования части, Неженцев обратился к возглавлявшему французскую военную миссию в России генералу Анри Нисселю с просьбой о переброске его подчиненных куда-нибудь на Западный фронт Великой войны. Кончилось, однако, тем, что полк был включен в состав сформированного в основном из военнопленных славян 1-й Чехо-Словацкой стрелковой дивизии как 1-й Российский ударный, а затем Славянский ударный полк. Что интересно, все прежние знаки отличия, включая эмблемы и звание "корниловцы" были при этом за полком сохранены.
       Октябрьские события в Петрограде привели к окончательному краху русской армии. Отчаянный приказ возглавлявшего на тот момент Ставку генерала Николая Духонина предписывал Славянскому ударному полку отправиться на Кавказский фронт. Таким образом Духонин пытался подать помощь только еще концентрировашейся на Дону "алексеевской организации".
       Однако организованно и в полном составе прибыть в казачью область полку не удалось - сказалось противодействие железнодорожных служащих и местных гарнизонов по всему пути следования. Всего около шестисот человек вместе с Неженцевым достигли Новочеркасска. Туда же прибыл вскоре и шеф полка Корнилов, вставший во главе ничтожной по численности, но обладавший высоким моральным духом Добровольческой армии.
       Корниловский ударный полк вошел в состав 1-й Добровольческой дивизии, вместе с которой ему ранней весной 1918 года пришлось с боями прорываться на Кубань. При неудачном штурме Екатеринодара корниловцы с разницей в сутки лишились и шефа и своего первого командира. Генерал Деникин, видевший гибель полковника, так описал ее в своих мемуарах:
       "...Неженцев отдал приказ атаковать. Со своего кургана, на котором Бог хранил его целые сутки, он видел, как цепь поднималась и опять залегала; связанный незримыми нитями с теми, что лежали внизу, он чувствовал, что наступил предел человеческому дерзанию, и что пришла пора пустить в дело "последний резерв". Сошёл с холма, перебежал в овраг и поднял цепи. -- Корниловцы, вперед! Голос застрял в горле. Ударила в голову пуля. Он упал. Потом поднялся, сделал несколько шагов и повалился опять, убитый наповал второй пулей".
       Несмотря на поэтический флер, смерть была для корниловцев обыденностью, можно сказать, текучкой. По свидетельству одного из них, Александра Трушновича, командира пулеметной роты, только с июня по октябрь 1918 года "через Корниловский полк прошло более пятнадцати тысяч человек. В большинстве интеллигентная молодежь". Всего же с июня 1917-го по ноябрь 1920 года полк, развернутый было в 1919-м в дивизию трех- и даже какое-то время четырехполкового состава, а затем снова сведенный из-за катастрофических потерь к первоначальной организации, участвовал в 570 боях и потерял в них убитыми 13 674 человека, ранеными 34 328 человека, - то есть всего около пятидесяти тысяч. В том числе погибли четыре командира полка, шестьдесят четыре командира батальона, четыреста семьдесят два ротных командира. Несколько раз, как например, под Каховкой в 1920-м, корниловские части уничтожались практически целиком.
       Неудивительно, что и форма корниловцев напоминала о смерти - черно-красные (второй цвет символизировал, между прочим, как и у большевиков, свободу) фуражки с серебряным черепом и костями, черные мундиры с белыми кантами, черно-красные погоны с серебряной "адамовой головой" и белыми выпушками, нашивка с черепом и костями на левом плече, серебряные кольца с черепом, черно-красное знамя с белым черепом и костями...
       Те же атрибуты присутствовали и на серебряном жетоне и на знаке полка, ценившихся их обладателями не меньше, чем Георгиевский орден. Жетон в форме гербового щита копировал нарукавную нашивку, в верхней части его так же имелась дуговая надпись "КОРНИЛОВЦЫ", а в нижней, под двумя поднятыми вверх и скрещенными мечами, изображалась пылающая граната (память о гренадерском прошлом) и дата "1917--18". Знак полка представляет собой покрытый черной эмалью серебряный равносторонний крест, окаймленным по краям белым. Крест положен на терновый венец, под которым располагается острием вверх и наискось, слева-направо, серебряный с золотой рукоятью меч. В центре - голубой щит, как на жетоне, только без даты, и мечи опущены вниз.
       Не хуже, чем корниловцы, были знакомы со смертью алексеевцы. История этой боевой части более коротка, чем у ее "цветных" соратниц. Но не менее трагична. Костяк алексеевцев - образованный в феврале 1918-го Партизанский полк Добровольческой армии. "Состав полка, - вспоминал один из его ветеранов, - был: молодые офицеры, юнкера, студенты, кадеты, гимназисты, казаки - в главном зеленая молодежь. Впоследствии цветами формы полка стали синий и белый - цвета юности, в память именно этой молодежи, пошедшей с Алексеевым и Корниловым в Первый Кубанский поход". Под Екатаринодаром партизаны, насчитывавшие примерно восемьсот штыков, потеряли до пятисот человек из своего состава.
       После смерти осенью 1918 года организатора добровольческого движения на Юге России генерала Алексеева, имевшего репутацию блестящего стратега, что, однако, не помешало ему еще в начале Первой Мировой, в бытность осенью 1914-го начтаба Юго-Западного фронта едва не привести фронт к катастрофе, полк получил новое название - Партизанский генерала Алексеева пехотный, а зимой Первый конный (Конно-партизанский) и батарея легкого артиллерийского дивизиона также стали именоваться Алексеевскими.
       В октябре 1919 года они были развернуты в дивизию.
       Алексеевцы носили белые фуражки с синим околышем и синие погоны с белой выпушкой. Пехота получила специальный знак только через двадцать лет решением РОВС. Это был крест белого металла, с удлиненными вертикальными сторонами, разделенный надвое по горизонтали: верхняя часть креста покрывалась белой эмалью, нижняя - голубой. В центре креста располагалась золоченая литера "А", выполненная славянской вязью, внизу пол ней дата: "1917".
       Свои знаки имели также алексеевцы-кавалеристы и артиллеристы. У первых он напоминает знак корниловцев: черный эмалированный равносторонний крест, с белой каймой, диагонально положенный меч, рукоятью вниз, терновый венец, но только "наброшенный" на верхнюю сторону креста, да вместо "адамовой головы" на голубом щите корниловцев - "фирменное" "А". И опять-таки дата "1917" под ней.
       У артиллеристов вместо креста на терновый венец положены два скрещенных орудийных ствола, накрытые сверху полковой литерой.
       Тотчас после своего создания, Алексеевская дивизия оказалась втянутой в общее отступление добровольческих войск. Она несла при этом настолько большие потери, что по прибытии в Крым в марте 1920 года превратилась в бригаду, а затем и вовсе была расформирована из-за малочисленности. Последний бой Алексеевского пехотного полка в октябре 1920 года под Богдановкой закончился тем, что 2-й батальон, состоявший из бывших красноармейцев, сдался в плен буденовской коннице.
       Командир алексеевцев полковник Петр Бузун сообщил во врангелевский штаб, что полка его больше не существует.
      
      

    ПОСЛЕДНИЕ НАГРАДЫ БЕЛОГО ДВИЖЕНИЯ

      
       После тяжелого поражения белых в их наступлении на Москву осенью 1919 года, окончившегося эвакуацией остатков разгромленной Добровольческой армии в Крым, дальнейшая борьба с красными на Юге России практически потеряла смысл.
       Те из деникинцев, кто не бросил оружие и не самоликвидировал свои части, как поступили кубанские казаки, оказались рассеянными на пространстве южнорусских губерний. Так, войска, отрезанные от главных сил в правобережной Украине и подчиненные вскоре генералу Николаю Бредову, медленно отходили из Киева в общем направлении на Одессу. Но приморский город в первых числах февраля был уже занят большевиками. Тогда белогвардейское командование решило перейти румынскую границу, чтобы затем из Тульчи переправиться на все еще оборонявшийся Крымский полуостров. Румыния отказала им в этом. И вот, в ночь на тридцатое января 1920 года потрепанные и предельно уставшие части, отягченные обозом с раненными и тысячами беженцев, двинулись вверх по течению Днестра в четырнадцатидневный поход, результатом которого стало соединение с польскими войсками. Однако в планы польских националистов не входило боевое содружество с русскими: отряд Бредова был разоружен и распределен по бывшим немецким лагерям для военнопленных на территории свежеобразованной Польши. Там большое число интернированных солдат и офицеров умерло от тифа. Лишь около семи тысяч дождались переброски в Крым в августе и приняли участие в последних сражениях на родной земле.
       В 1922 году "в воздаяние верности долгу и понесенных тяжелых трудов и лишений чинами отряда генерала Бредова, с боями пробившимися в студеную зимнюю пору из Тирасполя в Польшу" для немногих оставшихся к тому времени в живых участников Бредовского похода был учрежден специальный серебряный крест, покрытый с обеих сторон белой эмалью, на трехполосной колодке национальных цветов. Посередине креста на лицевой его стороне изображены вертикально опущенный меч и соответствующая дата, а на оборотной - надпись славянской вязью "Верные долгу".
       Неловко позаимствованная у Некрасова формулировка "в студеную зимнюю пору" принадлежит барону Врангелю, принявшему командование над остатками ВСЮР в марте 1920 года, после того как Антон Деникин под давлением окружения сложил с себя все властные полномочия и навсегда покинул Россию.
       Петр Николаевич Врангель был человеком сурового склада. Первый по времени награждения кавалер ордена Святого Георгия 4-й, самой почетной у фронтовиков степени в Первой мировой войне - за героическую и едва не стоившую ему жизни атаку в конном строю неприятельской батареи, он получил свой первый генеральский чин одним из последних царских указов. У Деникина Врангель командовал Кавказской армией и в этом качестве проявил себя человеком до крайности несговорчивым, обладавшим собственным мнением. Если бы к его мнению прислушались вовремя, белые, вероятно, все-таки достигли бы Москвы. А там уж, как говорится, чем черт ни шутит.
       Положение, в котором оказался новый главнокомандующий, выглядело незавидно. Прежде всего, требовалось как-то организовать снабжение, правда, сильно сократившейся в количественном отношении, но пока все еще относительно боеспособной армии. А ведь за ее спиной, кроме собственного населения Крыма, в Симферополе и на узкой прибрежной полосе полуострова сгрудилось до полумиллиона беженцев, оставшихся зимой без всяких средств к существованию.
       Эту задачу воинственный барон, в чьих жилах текла кровь соратников Карла XII, легших костьми на Полтавском поле, ко всеобщему удивлению благополучно решил, вызвав из Франции крупного русского экономиста Александра Кривошеина, бывшего главноуправляющего землеустройством и земледелием, одного из самых активных участников проведения в жизнь предвоенной Столыпинской аграрной реформы.
       Мысль о том, чтобы превратить Крым в оазис достатка и комфорта, в Мекку русской дворянской цивилизации и культуры, была совершенно правильной и, пожалуй, даже осуществимой. Но Врангель, в чьих руках сосредоточилась фактически диктаторская власть, к сожалению, не совсем годился на роль спасителя того, что еще оставалось от прежнего отечества. Храбрый на поле боя, он, как военный, привык отдавать четкие приказы, требовать беспрекословного подчинения. Как политику, ему не хватало гибкости. Он отверг предложение английских дипломатов выступить посредниками в переговорах с большевиками, что могло бы привести к международной легитимизации крымского правительства. Вместо этого барон, вначале трезво оценивавший положение, не успев по-настоящему укрепиться на полуострове и близоруко видя предпосылки и перспективы белого реванша, вдруг решил половить рыбку в мутной воде.
       ВСЮР были переименованы в Русскую армию. 20-го мая за подписью Врангеля вышел приказ N3226, начинавшийся заздравными словами о том, что армия "идет освобождать от красной нечисти Родную землю". Завершался же документ по меньшей мере двусмысленным утверждением, которое в руках красных пропагандистов превратилось прямо-таки в козырного туза. Речь идет о печально знаменитом врангелевском призыве: "Земле - волею народа поставленный Хозяин!". Это не могло не вызвать ассоциаций с избранием Земским собором 21 февраля 1613 года в цари Михаила Романова - праотца Николая Второго, в опросном листе всенародной переписи 1897-го именовавшего себя, как известно, "Хозяином Земли Русской".
       Второй ошибкой барона стала избранная им порочная наступательная стратегия. Вместо того, чтобы всеми силами укреплять полуостров в оборонительном отношении, сделать его неприступной крепостью, особенно с северного, наиболее уязвимого направления, белые решили атаковать.
       6 июня для укрепления в войсках наступательного духа был учрежден Крест Екатеринославского похода - в "воздаяние доблести" участников полуторагодовой давности прорыва в Крым сводного отряда 34-й пехотной дивизии, полка новороссийских драгун, и нескольких артиллерийских и инженерных частей под общим командованием генерала Игнатия Васильченко (порядка тысячи штыков). Крест копировал форму Георгиевского, но покрывался не белой, а черной эмалью, с широкой каймой по краям. Он был положен на общий для многих белогвардейских наград терновый венец. В середине креста располагался голубой щиток с гербом Екатеринослава (ныне г. Днепр, областной центр Днепропетровской области Украины), представлявшим собой окруженный звездами золотой вензель императрицы Екатерины II, в эпоху правления которой Екатеринослав получил статус города.
       А несколько ранее, в апреле, в надежде на чудо, только и способное спасти Русскую армию, Врангель учредил последний и, пожалуй, единственный значимый белогвардейский орден - орден Святителя Николая Чудотворца. Внешне он тоже напоминал Георгиевский, к которому фактически приравнивался. Носить на мундире его полагалось все-таки ниже Георгиевского, а вот получить орден наравне с офицерами могли и простые солдаты. Правда, только те, кто был ранее удостоен хотя бы двух степеней солдатского "Егория".
       В условиях осажденного Крыма, где нужда во всем ощущалась до крайности, конечно, не мог быть и речи об изготовлении награды из драгоценных металлов и покрытии ее эмалью. Поэтому белогвардейский Николаевский орден делался из ничем не замаскированного железа, что вполне соответствовало сложившейся обстановке.
       Девиз "ВЕРОЙ СПАСЕТСЯ РОССИЯ" был начертан вокруг изображения святителя в медальоне.
       Орден 1-й степени никому так и не вручили, даже не изготовили образец. Зато 2-ю степень получили несколько сотен солдат, офицеров и генералов. В том числе Врангель. Первым же кавалером, согласно приказа Главнокомандующего от 26 мая 1920 года, стал штабс-капитан 3-го отряда 1-го танкового дивизиона, прорвавший на головном танке проволочные заграждения красных и тем открывший путь атакующей пехоте. Фамилия у танкиста не самая простая для произношения: Любич-Ярмолович-Лозина-Лозинский.
       Месяц спустя после этого награждения, приказом от 26 июня был учрежден трехцветный вымпел Ордена Святого Николая Чудотворца - военно-морская награда. В тот же день вымпел пожаловали канонеркам "Страж", "Грозный", "Алтай" и "Урал", ледоколам "Всадник" и "Гайдамак", катерам "Мария", "Азовец", "Николай Пашич", "Димитрий", "Пантикопея" и "Меотида".
       Помощь моряков врангелевцам вскоре очень понадобилась. После разгрома белых под Каховкой, Красная Армия в начале ноября штурмовала слабо укрепленный Турецкий вал на Перекопском перешейке и, одновременно форсировав "гнилое море" Сиваш, ворвалась в Крым.
       Около ста пятидесяти тысяч человек, среди которых не только военные, но и значительное число гражданских лиц, на французских и русских кораблях эвакуировались в оккупированный Антантой Константинополь. Судьба оставшихся составляет одну из наиболее ужасающих страниц истории гражданской смуты в России: большинство из них, не только офицеры, было уничтожено путем массовых расстрелов по приказанию председателя Крымского ревкома венгерского карателя Белы Куна и его подручных - завсегдатая "чрезвычаек" Григория Пятакова и революционной фурии Розалии Залкинд, более известной под партийной кличкой "Землячка".
       Остатки врангелевской армии долго влачили жалкое существование на Балканах. Какое-то время они еще сохраняли внутреннюю организацию и условную боеспособность. Для поддержания в беглецах корпоративного духа Врангель учредил в 1921-22 годах несколько наград. Таких, например, как Крест для воинов, эвакуированных на остров Лемнос, Крест для воинов, эвакуированных в Галлиполи и др.
       Интереснее прочих Крест для чинов яхты "Лукулл". На этой яхте барон бежал из Крыма и проживал на стамбульском рейде. 35 октября 1921 года яхту протаранил и потопил итальянский пароход "Адрия", шедший из советского Батума. Главнокомандующего в тот момент на борту яхты не было, но погибло трое членов экипажа. Сразу же возникло предположение о террористическом акте, что и подтвердилось спустя много десятилетий.
       В 1924 году Русская Армия была преобразована в Русской обще-воинский союз - организацию, существующую и в настоящее время. РОВС учредил помимо полковых знаков для военнослужащих "цветных" дивизий еще несколько незначительных и малоизвестных наград. В своей практике его члены перешли от открытого вооруженного противостояния Советам к мелкой подпольно-террористической деятельности. Беспримерная по количеству пролитой крови братоубийственная война, несколько лет бушевавшая на гигантских пространствах России, завершилась.
      

  • © Copyright Лаврентьев Максим
  • Обновлено: 11/01/2018. 115k. Статистика.
  • Эссе: История

  • Связаться с программистом сайта.