Лаврентьев Максим
Два века русской медали

Lib.ru/Современная литература: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Помощь]
  • © Copyright Лаврентьев Максим
  • Размещен: 30/01/2020, изменен: 01/02/2020. 267k. Статистика.
  • Сборник рассказов: История
  • Контексты
  • Скачать FB2


  •   
       ДВА ВЕКА РУССКОЙ МЕДАЛИ
      
      
       Наградная медаль (фр. medaille, лат. metallum) известна с давних времён. Правда, под другим именем: "монета". Да, первоначально именно денежное вознаграждение рассматривалось в качестве основной формы поощрения за труды, в том числе ратные. Лишь постепенно сформировалась традиция не разменивать, а сохранять в целости пожалованную монету, обычно золотую, -- сначала как знак особенной милости даровавшего её сюзерена, а затем и как наглядное свидетельство доблести лица, её заслужившего.
       Чеканный портрет монарха на золотой цепи -- частый атрибут костюма западноевропейского вельможи XVI-XVII веков. Но не только. В 1588 году, в ознаменование победы над великой испанской Армадой английская королева Елизавета I для отличившихся офицеров своего флота повелела выбить собственное изображение на лицевой стороне медали, и триумфальную арку -- на оборотной. Свидетельство того, что эта награда носила не денежный, а символический характер, -- специальное кольцо для вдевания в цепь. О награждении матросов речи не шло -- медали для нижних чинов возникли только после революции 1643 года, при Оливере Кромвеле, да и то ненадолго.
       В Древней Руси роль знака отличия, видимо, исполняла гривна -- шейное украшение из золота, трансформировавшееся в весовую, а позднее и в денежную единицу. Впервые упоминают летописи (Никоновский список) о награждении гривной в 1000 году: "В лето 6508 (от "сотворения мира". -- М.Л.) прииде Володарь со половцы к Киеву, и изыде нощию во сретение им Александр Попович, и уби Володаря и брата его и иных множество половец изби, а иных в поле прогна. И се слыша Володимер и возрадовался зело, и возложи нань гривну злату".
       Традицию от крестителя Руси переняли его потомки, удельные князья, не отстали от них и великие князья московские. В "Разрядной книге" (так назывались сборники распоряжений русского правительства о ежегодных назначениях на военную, гражданскую и придворную службу в XVI-XVII веках) читаем об Иване Грозном: "И государь за эту службу пожаловал дворянам государевым по золотой Новгородке, а иным по Московке золотой, а иным по золочёной". Новгородками и московками именовались монеты по их происхождению, причём на аверсе (лицевая сторона) новгородки изображался всадник с копьём (у московки -- с саблей), отсюда и пошло название копейки.
       Не всегда вознаграждённый нуждался в средствах настолько, что разменивал жалованную ему царём золотую монету. Особенно это касалось приближённых к трону бояр и дворян -- обладателей редких, специально для них ввозившихся из-за рубежа корабельников (голландская копия английского розенобля: на одной стороне -- роза, на другой -- король, стоящий в лодке) или португалов -- с гербом Португалии на аверсе и крестом иезуитов (!) на реверсе (оборотная сторона). Но чаще всего бережно сохранялась владельцем позолоченная московка -- награда пушкаря, стрельца и казака. И выставлялась напоказ -- на кафтане или шапке. Именно о ней во времена правления сына Грозного, Фёдора Иоанновича (конец XVI века), английский дипломат Джильс Флетчер писал, что "это почитается самою большою почестию, какую только можно получить за какую бы то ни было услугу".
       Постепенно награждения приобрели поистине массовый характер, невзирая иной раз на непростую финансовую ситуацию в стране. Например, за первые шесть лет по окончании Смутного времени, с 1613-го по 1619 годы было выдано 34 тысячи "золотых" разного достоинства!
       В дальнейшем монет-медалей чеканилось столько, что хватало и на живых, и на мёртвых, как это случилось в эпоху Софьи Алексеевны, когда за участие в безуспешных Крымских походах награду помимо ста тысяч вернувшихся живыми стрельцов также получили и семьи погибших. Это уже были полноценные медали в современном представлении, украшенные изображениями правительницы и двух её младших братьев, Ивана и Петра.
       Приход к власти последнего повлёк два решительных изменения в сложившейся наградной системе: во-первых, медали получили тот канонический вид, в котором пребывают и по сию пору, а во-вторых, в России впервые появились и тут же выделились в особую наградную категорию ордена, точнее знаки принадлежности к элитарной корпорации, собственно именуемой орденом.
       Об орденских знаках существует обширная, часто переиздаваемая литература. В своё время скромный вклад внёс в неё и автор этих строк. Однако более привлекала его двухвековая история русской медали -- от времён Петра Великого до Николая Второго. Ведь если орден в эту блистательную эпоху стал символом принадлежности носителя к привилегированным слоям общества, что жёстко регулировалось статутом, то медаль, незаслуженно оставшаяся как бы в его тени, но сохранившая возможность быть элитарной, сделалась в то же время и подлинно народной наградой.
      
       - Нет, ребята, я не гордый.
       Не загадывая вдаль,
       Так скажу: зачем мне орден?
       Я согласен на медаль.
      
       Пусть же слова простого солдата из знаменитой поэмы Александра Твардовского "Василий Тёркин" послужат своеобразным оправданием этой книги и одновременно эпиграфом к ней.
      
      
       МЕДАЛИ ПЕТРОВСКОЙ ЭПОХИ
      
        -- От Шлиссельбурга до Полтавы
      
       Составленный в 1908 году В.П. Смирновым список русских медалей, изготовленных на Санкт-Петербургском монетном дворе, содержит более тысячи наименований. Но и он не полон. Не пытаясь объять необъятное, рассмотрим ниже только наиболее характерные для своего времени, наиболее массовые, а также и некоторые не совсем обычные награды. Начнём с медалей Петровской эпохи.
       Хотя царь Пётр Алексеевич официально принял титул императора только в конце своего правления, не сильно ошибёмся, если назовём Россию первых двух десятилетий осьмнадцатого века империей. В 1721 году уже существующий порядок вещей был лишь формально закреплён.
       За двадцать один год перед тем разгромленная под Нарвой русская армия, недостаточно подготовленная к ведению современной войны, переживала острую фазу "болезни роста". Правда, прикрывая общее отступление, в тот раз отличились лейб-гвардии Преображенский и Семёновский полки, за что им были пожалованы форменные красные чулки в знак того, что гвардейцы сражались "по колено в крови". Шведы, однако, не обратили на героизм русских должного внимания и, слишком переоценивая в исторической перспективе значение своего успеха, отчеканили потешную памятную медаль с изображением плачущего царя, бегущего прочь от Нарвы.
       А зря. Ведь буквально через пару лет под Нотебургом стало не до смеха: старинный русский Орешек, переименованный Петром после взятия в Шлиссельбург (это по-немецки, а по-русски было бы "Ключ-город"), открыл-таки России путь к вожделенным берегам Балтики.
       Осаду на этот раз подготовили насколько могли основательно, проложив или, точнее, прорубив дорогу через вековые непролазные леса из Олонецкого края до Ладоги и перетащив, в обход Нотебурга, из озера в Неву флотилию из пятидесяти малых судов. В Новгороде реформатор русской артиллерии Яков Брюс, более известный в народе как "чародей из Сухаревой башни", подготовил пушки и весь необходимый при осадных работах шанцевый инвентарь.
       Благодаря этим мерам, а также активным действиям при Гуммельсгофе и на реке Ижоре, была устранена опасность возможного подхода подкреплений в крепость. И наконец 11 (22) октября 1702 года сводный отряд русских гвардейцев бросился на штурм.
       В критический момент боя, читаем в "Истории лейб-гвардии Семёновского полка", когда шведские пушки с бастионов хлестнули картечью и несколько наших солдат побежало назад к лодкам (крепость находилась на Ореховом острове в истоке Невы), распоряжавшийся здесь подполковник князь Голицын, "чтобы отнять всякую мысль об отступлении, приказал все свободные лодки оттолкнуть от берега". Видя отчаянную решимость русских, комендант крепости Шлиппенбах сдался на условиях почётной капитуляции.
       Пётр высоко ценил эту победу -- пять раз в дальнейшем, не ежегодно, конечно, а только когда между великими преобразовательными трудами находилось время, шумно праздновал он её годовщину. А чтобы прочнее закрепить славное событие в воинской традиции, повелел изготовить изрядное число медалей "На взятие Шлиссельбурга": золотые -- для офицерства и привилегированного гвардейского унтер-офицерства, серебряные -- для рядовых. В походном "Журнале Петра Великого" медали ещё по старинке названы монетами, хотя они представляли собой иной тип награды, нежели раньше. На аверсе был отчеканен профиль царя, реверс же украсила сцена штурма, причём изображение настолько детально, что по нему одному уже можно составить представление о ходе боя: показаны крепость, лодки с гвардейцами, даже траектории полета ядер!
       Штурмуемый Орешек на реверсе окружён соответствующими случаю надписями: "БЫЛ У НЕПРИЯТЕЛЯ 90 ЛЕТЪ" и "ВЗЯТЪ 1702 ОКТ. 21". В последнюю строчку вкралась ошибка, возникшая по недосмотру изготовителей штемпеля: Нотебург сдался не 21, а 12 октября. Случайно возникшая дата гораздо оказалась ближе к новому стилю.
       Через полгода, в апреле 1703-го русская армия осадила вторую и последнюю вражескую крепость на Неве -- Ниеншанц. Спесивые шведы сперва отвергли ультиматум о сдаче, но через несколько дней непрерывной бомбардировки капитулировали. Это произошло 1 мая, а ещё через пять дней из Выборга на выручку с опозданием явилась эскадра шведского адмирала Нумерса. Её авангард -- двенадцатипушечный бот "Гедан" и восьмипушечная шнява (трёхмачтовый корабль относительно небольшого водоизмещения) "Астрель" -- задержанный сильным туманом, беспечно встал на якорь в устье Невы. Здесь-то вражеские корабли и были неожиданно взяты на абордаж посаженными в лодки лейб-гвардейцами.
       Спецоперацию разработали и лично командовали десантниками Пётр I с Александром Меншиковым, за что по справедливости удостоились незадолго перед тем учреждённого, высшего и вообще единственного в ту пору отечественного ордена Святого Андрея Первозванного. Прочие участники скоротечного боя были на радостях (ещё бы не порадоваться: первая русская виктория на Балтике!) награждены медалями, и притом золотыми. Показательна надпись на оборотной стороне: "НЕБЫВАЕМОЕ БЫВАЕТ". Изображение на реверсе опять максимально детализировано и исторично: показаны оба шведских корабля в окружении двадцати семи (не верите -- посчитайте сами) русских лодок. Всего лодок было задействовано ровно тридцать. Куда же, спросите вы, делись ещё три? Они попросту скрыты бортами "шведов".
       Следующей медалью отмечено другое важное событие Северной войны -- разгром 29 октября 1706 года 28-тысячного шведско-польского корпуса при Калише союзной русско-саксонско-польской армией.
       Дело происходило в Польше, раздираемой, как обычно, политическими интригами: часть поляков переметнулась на сторону шведов, другая формально оставалась в союзе с Россией, но польский король и одновременно саксонский курфюрст Август II за месяц до того втайне подписал со своими противниками Альтранштедтский мир, по которому обязывался разорвать все отношения с державой Петра и отречься от престола Речи Посполитой в пользу шведского ставленника Станислава Лещинского.
       Не доверяя полякам, командовавший русскими войсками Меншиков поставил их в тыл, саксонцев поместил на левом фланге, судьбу же сражения решили русские драгуны: 84 эскадрона атаковали врага на его сильной позиции, смяли польскую кавалерию Сапеги и Потоцкого, а против шведов, спешившись, повели огневой бой. В своих "Записках" русский дипломат Иван Желябужский отмечал, что наши "в непрестанном огне 3 часа были... вящую силу взяли и так жестоко на неприятеля боем наступили, что в конец оного разорили, разве малая часть от конницы шведской ушла, а пехота вся осталась". Эту оставшуюся вместе с генералом Мардефельтом пехоту и взял в плен Меншиков, получивший в бою ранение.
       Медаль "За битву при Калише", созданная французским мастером Соломоном Гуэном и саксонцем Готфридом Гауптом, отчеканенная в Москве на Кадашевском монетном дворе, показывает нам не одного, а сразу двух Петров. Помимо обычного профиля на аверсе похожий на царя всадник изображен и на реверсе. Там же располагается девиз: "ЗА ВЕРНОСТЬ И МУЖЕСТВО". Для офицеров было изготовлено 300 золотых оттисков, различавшихся по размеру и даже по форме (некоторые не круглые, а овальные), высшим же командирам преподнесли медали в золотых оправах, украшенные эмалью и алмазами. Не забыли и простых драгун Невского, Казанского и Нижегородского полков -- их оделили серебряными медалями. Носилась награда на голубой ленте Андреевского ордена.
       Тот же дизайн и та же лента были использованы при изготовлении более массовой медали "За битву при Лесной". Это сражение, названное Петром "матерью Полтавской победы", произошло 9 октября 1708 года вблизи белорусской деревни под Могилёвом. 16-тысячный шведский корпус генерала Левенгаупта медленно продвигался на соединение с армией Карла XII под Смоленск, прикрывая обоз из семи тысяч повозок. Между тем основные силы шведов вместе с королём из-за недостаточного снабжения уже двинулись на юг, на дружественную Украину, к Мазепе.
       Несогласованностью действий противника блестяще воспользовался Пётр, одарённый несомненным стратегическим талантом. Отрядив генерал-фельдмаршала Шереметева преследовать Карла, он лично поспешил на перехват Левенгаупта.
       Весь день до вечера шведы отбивали атаки русской кавалерии и лейб-гвардейцев. Под покровом ночи, бросив раненых и половину обоза, уцелевшие начали беспорядочный отход, но были прижаты к Днепру, частью пленены, частью перебиты (всего их, по русским данным, погибло до восьми тысяч). Обоз с продовольствием и боеприпасами для армии Карла целиком стал добычей петровского войска.
       Наградная медаль, как мы уже сказали, скопирована с "калишской", однако обладает показательным отличием -- надписью на аверсе "ПЕТРЪ. ПЕРВЫ. ИМП. ИСАМОД. ВСЕРОСС". То есть, возвратимся на секунду к началу главы, Пётр, ещё не будучи формально императором, уже назван им здесь. Второе отличие -- девиз на реверсе, где кругом фигуры кавалериста читаем надпись: "ДОСТОЙНОМУ -- ДОСТОЙНОЕ". Всего таких медалей в различных вариантах было изготовлено более четырех с половиной тысяч, часть из них -- золотые, для высших офицеров -- с алмазами. В одном лишь Преображенском полку награждено 39 унтер-офицеров, 88 сержантов, каптенармусов и капралов.
       Среди удостоенных оказалось много кавалеристов вместе с их боевым командиром, выдающимся генералом Родионом Бауром. В сражении он получил тяжёлую рану: вражеская пуля попала ему в рот и вышла сзади из шеи. У Баура отнялась правая рука, но вскоре он снова был в строю и громил шведов под Полтавой.
       Спустя несколько лет Пётр так писал о "Левенгауптской баталии": "Сия у нас победа может первая назваться, понеже над регулярным войском никогда такой не бывало, к тому же ещё гораздо меньшим числом будучи пред неприятелем, и поистине оная виною всех благополучных последований России, понеже тут первая проба солдатская была, и людей конечно ободрила, и мать Полтавской баталии как ободрением людей, так и временем, ибо по девятимесячном времени оное младенца щастие принесла". Через девять месяцев произошла Полтавская битва.
       Многие русские командиры получили ценные подарки за участие в этом "деле", в том числе украшенные драгоценными камнями портреты самодержца. О золотых медалях для офицеров "по достоинству их чинов" также сообщают некоторые источники, например, упоминавшийся выше "Журнал Петра Великого". Однако ни одной такой медали до сих пор не обнаружено, равно как не найдено и никаких распоряжений об их изготовлении. Сделали ли их вообще -- загадка. Зато сохранилось достаточное количество серебряных -- для урядников (унтер-офицеров) и рядовых.
       Ими награждались низшие чины Преображенского и Семёновского полков. Из двадцати пудов серебра в 1710 году было отчеканено 4618 экземпляров награды. На аверсе изображён Пётр в мантии и в лавровом венке, круговая надпись гласит: "ПЕТРЪ АЛЕЗIЕВИЧЬ ВСЕРОССIИСКIИ САМОДЕРЖЕЦЪ". Реверс украшен изображением битвы (на урядничьих медалях -- кавалерийская схватка, на солдатских -- пехотный бой) и снабжен пояснением: "ЗА ПОЛТАВСКУЮ БАТАЛIЮ".
       О том, как ценили эту награду простые воины, можно судить по надписям, самовольно добавленным ветеранами на гурт (ребро) медали. Вроде такой: "Сей мант (монета. -- М.Л.) Л.Г.П.П. (Лейб-гвардии Преображенского полка. -- М.Л.) 6 роты сержанта Самсона Зыбина".
      
      
       2. От Вазской баталии до Ништадского мира
      
       После крайне неудачного Прутского похода 1711 года, едва не закончившегося пленением Петра и всего русского войска турками, основные военные действия были вновь перенесены на берега Балтийского моря. Небольшое сражение у финского города Ваза должно было восстановить престиж нашей армии, а победу в нём по соображениям морально-психологического порядка следовало отметить как-то специально, в результате чего появилась медаль "За Вазскую баталию".
       В феврале 1714-го отряд генерал-поручика Михаила Голицына, героя Нотебурга и Полтавы, кавалера ордена Святого Андрея, нанёс поражение шведам (корпус Густава Армфельта) и занял Вазу. Для участвовавших в бою штаб-офицеров (от майора до полковника) изготовлено было 33 золотых медали, из них 6 "полковничьих", 13 "подполковничьих" и 14 "майорских", различавшихся по размеру и весу. Чинам от капитана и ниже полагалось "не в зачёт" месячное жалованье.
       Интересен дизайн награды. На её реверсе вместо привычной уже к тому времени сцены боя отчеканена надпись в шесть строк: "ЗА -- ВАСКУЮ -- БАТАЛИЮ -- 1714 -- ФЕВРАЛЯ -- 19 ДНЯ". Во второй половине XVIII века именно таков будет обычный вид русского медального реверса: только текст и дата, без фигурной композиции. Для петровского времени -- уникальный случай.
       С занятием Вазы окончилась основная фаза сухопутной операции в Финляндии, а уже 7 августа того же года у финского полуострова Гангут отлично проявил себя молодой русский флот.
       Располагая множеством галер, русские маневрами на суше и море запутали шведов и вынудили их разделить силы. Так, отряд контр-адмирала Эреншёльда (шесть из девяти имевшихся у шведов галер, три шхербота и линейный корабль "Элефант") был отправлен в западный от полуострова залив, где вскоре оказался блокирован главными силами гребного флота русских, которые, воспользовавшись полным безветрием, спокойно проследовали на веслах вдоль берега мимо бесполезно стоявших на месте парусных шведских кораблей, вне досягаемости их орудий. "К нашему великому прискорбию и огорчению, пришлось видеть, как неприятель со своими галерами прошёл мимо нас в шхеры", -- писал Карлу XII о начале своего поражения шведский главнокомандующий у Гангута адмирал Ватранг.
       Блокированным предложили капитулировать сразу, на что Нильс Эреншёльд высокомерно заявил, что он "никогда в жизни не просил пощады". Самонадеянность его объяснялась подавляющим превосходством шведов в артиллерии: 102 орудия против 43. Невзирая на это, при личном участии самого Петра русские галеры стремительно атаковали вражеские корабли и один за другим взяли их на абордаж. Потеряв отряд Эреншёльда (сам адмирал попал в плен раненым), шведская эскадра в смятении отошла к Аландским островам.
       Первая крупная победа России на море прогремела на всю Европу и отмечалась особенно торжественно в Петербурге, где в её ознаменование устроили парад: войска маршировали под специально выстроенной триумфальной аркой с изображением орла (Россия), оседлавшего слона (геральдический символ Швеции; при этом обыгрывалось и название пленённого "Элефанта").
       Затем последовали награждения медалью "За победу при Гангуте", в несколько этапов. В письме генерал-пленипотенциар-кригс-комиссару Якову Долгорукову (так витиевато именовалась должность главы комиссариатского ведомства, занимавшегося вещевым, денежным и продовольственным обеспечением русской армии) царь набросал черновую роспись, чтобы по ней "сделать червонныя и чтоб на одной стороне та баталия была вытиснута, также и чепи золотыя, чтоб через плечо надеть было мочно". Всего предполагал царь изготовить "манет золотых с чепьми: 3 по 150 червонных, 5 по 100, 11 по 70, 21 по 45, 40 по 30", а "без чепей: 50 по 11 червонных, 70 по 7, 500 русского дела червонных двойных, 1000 русского дела червонных одинаких, 1000 рублевых манетов". Впоследствии этот план скорректировали: громадные медали в 150 червонцев отчеканены не были, следующие за ними по весу, в 100 и 70 червонцев, скоро вернули в плавильную печь, так что наиболее весомыми во всех смыслах оказались "манеты" в 45 "червонных" на здоровенной золотой "чепи".
       Их получили бригадиры десанта Пётр Лефорт и Александр Волков, а также один из флотоводцев -- командир галерного авангарда капитан-командор Матвей Змаевич. Другие достались армейским полковникам и майорам, гвардейским унтер-офицерам -- всего 144 золотых медали и к ним 55 золотых же цепей. Урядникам-армейцам, простым солдатам и матросам выдали серебряные оттиски -- с точно таким же царём на аверсе, сценой боя и надписью над датой на реверсе: "ПРИЛЕЖАНИЕ И ВЕРНОСТЬ ПРЕВОСХОДИТЪ СИЛНО".
       Тысячи серебряных медалей не хватило на все 3,5 тыс. рядовых участников сражения, поэтому некоторым ветеранам пришлось напоминать о себе письменно, адресуясь прямо к царю: "Державнейший Царь Государь Милостивейший, служу я, раб твой, тебе великому Государю в морском флоте в галерном батальоне в солдатах и в прошлом, Государь, 1714 году был я нижепоименованный при взяте неприятельского фрегата и шести галер на батали, а которые моя братья баталионные солдаты такожде и матрозы были на той баталии и те получили твои государевы монеты, а я раб твой не получил, понеже... по списку, Государь, написано по которому монеты даваны, Дементий Лукьянов, а имя моё Дементий Игнатьев... Всемилостливейший Государь, прошу Вашего Величества, да повелит державство ваше мне рабу твоему за вышеописанную баталию против моей братьи Свой Государев монет выдать и о том свой Государев милостливейший указ учинить...".
       Награждение затянулось аж до 1717 года, пока по требованию адмирала Фёдора Апраксина не отчеканили последнюю партию наград, ко всеобщему удовлетворению. Несколько лет спустя изготовили немного отличные от наградных памятные медали о Гангутской битве -- как и полтавские памятные медали, они сохранились до наших дней.
       После гангутской победы Россия значительно активизировалась на море. Понимая, что гребной флот хорош только в условиях балтийских шхер, Пё тр сосредоточил усилия на создании крупных парусников, предназначенных для дальних морских походов и артиллерийских дуэлей. Помимо линейных кораблей и фрегатов собственной постройки закупались корабли и за границей, у англичан и голландцев. В итоге русская мощь к 1719 году возросла настолько, что, когда объединенная коалиция Голландии, Дании, Англии и России собралась у острова Борнхольм для совместных действий против шведов, командование флотским соединением было вручено царю Петру. Это событие нашло отражение в выбитой по случаю памятной медали (Нептун в колеснице, с трезубцем в правой руке, на котором развевается российский флаг, и надпись: "ВЛАДЫЧЕСТВУЕТ ЧЕТЫРЬМЯ ПРИ БОРНГОЛМЕ").
       Увы, англичане не собирались всерьёз противодействовать Швеции, скорее, они хотели, так сказать, воочию проконтролировать Петра, сдерживая Россию на Балтике, иначе Северная война вполне могла бы закончиться года на три раньше срока. Но останавливать русских было поздно: 24 мая эскадра капитана 2-го ранга Наума Сенявина (шесть линкоров -- купленные у британцев 52-пушечные "Порстмут", "Девоншир", равные им по огневой мощи отечественные "Уриил", "Рафаил", "Варахаил" и "Ягудиил", построенные на Астраханской верфи, и шнява "Наталия") перехватила идущий из кенигсбергского порта Пиллау отряд шведских кораблей и возле острова Эзель после трёхчасового артиллерийского боя принудила к сдаче 52-пушечный линкор "Вахмейстер", 35-пушечный фрегат "Карлскронвапен" и 12-пушечную бригантину "Бернгардус". Русские капитаны и канониры показали себя в этом деле такими молодцами, что с нашей стороны было убито всего девять офицеров и матросов, да ещё девять ранено. Научились-таки воевать не числом, а умением!
       Участники боя получили 11 тыс. рублей, которые "по чину" были разделены между всеми. Офицеров и командира русского соединения отдельно пожаловали золотыми медалями "За взятие трёх шведских кораблей" с соответствующей "картинкой" на реверсе и знакомым по Гангуту девизом.
       Характерной для того периода представляется фигура капитана Сенявина. Наум Акимович был нрава независимого, тяжёл на руку и скор на расправу. Однажды, оскорблённый замечаниями некоего генерал-адъютанта на собственном корабле, он так его отделал, что тот жаловался кабинет-секретарю: "Можно сказать, что никакой шельмы, который достоен ругания, не можно так ругать, как он надо мною делал, я лежал более недели на постели, что поворотиться от побой не могу".
       Отправленный в январе 1719 года в Гамбург для принятия в команду фрегата и подаренной Петру прусским королём яхты, Сенявин, заметив, что один гамбургский военный корабль отказывается салютовать русским, ибо "не знает русского флага", без лишних слов произвел по нему залп из трех орудий. А несколькими годами ранее, описывая инцидент с голландским кораблем, напрасно пытавшимся досмотреть безоружный линкор, только что купленный у англичан и шедший под командой Сенявина, наш капитан резюмировал: "Разве и весь голландский флот на мя подвигнется и тот добровольно осматривать не может, разве силою; правда, мы здесь только сильны одним флагом и вымпелом, для чего не боимся и всего их флота".
       Вот такой был человек.
       Англия, как мы уже сказали, препятствовала утверждению России на Балтике, по своему обыкновению интриговала, а в августе 1719-го даже отправила к шведским берегам сильную флотилию Джона Норриса для нападения на русский флот. До прямого столкновения дело не дошло, Норрис удалился в Туманный Альбион, но весной следующего года вернулся с восемнадцатью линейными кораблями и несколькими фрегатами (чтобы уж, как говорится, наверняка), правда, на сей раз без чётких инструкций. В день шестилетия гангутской победы, 7 августа 1720 года, прямо под носом у британцев русская эскадра Голицына притворным отступлением заманила шведов к острову Гренгам в группе Аландских островов и там, пользуясь малой осадкой своих галер, ловким манёвром вынудила наскочить на мель. Последовали атака и абордаж, в результате чего четыре шведских фрегата и несколько более мелких судов были взяты в плен со всей командой. Уйти удалось лишь единственному линкору, сильно побитому, да кое-какой мелочи.
       Встал вопрос о том, как ещё наградить триумфатора, князя Михаила Голицына. Он получил в подарок от царя украшенную алмазами золотую шпагу и усыпанную драгоценностями трость. Его офицеров решили отметить золотыми медалями. "Генералу-майору Дупрею медаль в 40 цепь в 100 червоных. Бригадирам фон Менгдину медаль в 30 червоных цепь во 100 червоных Борятинскому медаль в 30 червоных цепь во 100 червоных. Полковникам 7 человекам, да вновь пожалованному полковнику Шилову итого 8 человекам медали по 20 червоных цепи по 60 червоных. Подполковникам 6 человекам медаль по 15 цепи по 50 червоных. Пример-майорам 9, майору инженеру 1, итого 10 человекам медали по 10 червоных. Секунд-майорам 9, капитанам 42, флигель-адьютанту при генерале 1, секретарю при генерале 1, итого 53 человекам медали по 7 червоных. Поручикам 58, галерного баталиона поручику 1, итого 59 человекам медали по 6 червоных. Подпоручикам 51, галерного баталиона подпоручикам 2, адьютантам 12, итого 65 человекам медали по 5 червоных. Прапорщикам 57, галерного баталиона прапорщику 1, итого 58 человекам медали по 3 червонца" и т.д., вплоть до боцманов ("медали серебряные в рублевик") и армейских унтер-офицеров ("медалей серебряных 200 величиною в рублевик"). Дизайн награды был типовой: профиль Петра на аверсе, сцена боя на реверсе. Там же, на оборотной стороне, круговая надпись: "ПРИЛЕЖАНИЕ И ХРАБРОСТЬ ПРЕВОСХОДИТ СИЛУ".
       Интересно свидетельство современника, Василия Нащокина, о том, как носили медаль "За победу при Гренгаме": "Штаб-офицерам на цепях золотых жалованы медали золотые и, которые через плечо носили, а обер-офицерам золотые ж медали, на голубой неширокой ленте (лента Андреевского ордена. -- М.Л.), которые прикалывая к кафтанной петле носили: унтер-офицерам и солдатам серебряные портреты на банте голубой ленты, приколотые к кафтанной же петле, нашивали, с надписью на тех медалях о той баталии".
       Итак, Балтика очищена от шведского флота. Победоносные русские галеры совершают диверсию на шведский берег. И враг наконец сдаётся: 30 августа 1721 года в Ништадте (ныне Уусикаупунки в Финляндии) подписан долгожданный мирный договор.
       Его заключение ознаменовалось шумными празднествами в новой российской столице. В числе прочего в Сенате устроили торжественный обед для офицеров лейб-гвардейских полков, по окончании которого всем им были вручены золотые медали "В память Ништадтского мира". На медали изображены Ноев ковчег с летящим голубем, Петербург, Стокгольм и надписи: "СОЮЗОМ МИРА СВЯЗУЕМЫ" и "ВЪНЕИСТАТЕ ПО ПОТОПЕ СЕВЕРНЫЯ ВОИНЫ 1721".
       Окно в Европу было прорублено, Швеция навсегда перестала существовать как великая держава, и народы, участвовавшие в Северной войне, могли теперь насладиться недолговечным покоем.
      
      
       3. "Орден Иуды"
      
       Ещё одну любопытная медаль петровской эпохи, хоть она чаще именуется орденом, мы не должны обойти стороной.
       Пётр, как известно, всячески возвышал и ценил украинского гетмана Ивана Мазепу, не желал верить многочисленным доносам на него, даже отдавал доносчиков на расправу их несостоявшейся жертве. В одном из личных посланий, как раз по поводу очередного доноса, русский царь писал гетману: "Мы тому ложному их доношению как и прежде, так и ныне веры никакой яти не хочем, ведая к нам, великому государю, твою всегдашнюю непоколебимую верность". На что тот отвечал с подкупающей сладостью: "Не могут меня никогда ни стрелы, ни огонь разлучить от любви пресветлейшего всемилостивейшего государя моего".
       Когда в 1708 году дошли первые слухи об измене, Пётр вначале отказался им верить: "Известно нам, великому государю, учинилось, что гетман Мазепа безвестно пропал, и сумневаемся мы того для, не по фикциям ли каким неприятельским". Но дело было отнюдь не в "фикциях". Расчётливый гетман сделал ставку на более сильного, как ему показалось, политического игрока -- шведского короля Карла.
       Вскоре последовал царский манифест: "Гетман Мазепа, забыв страх Божий и свое крестное к нам целование, изменил и переехал к неприятелю нашему королю шведскому... дабы с общего согласия с ним малороссийскую землю поработить по-прежнему под владение польское, и церкви Божий и святые монастыри отдать в унию". Что касается отдачи Малороссии под "владение польское", то Петр слукавил: Мазепа, как и большинство украинцев, ненавидел поляков и отнюдь не мечтал отдаться им во владение.
       Переметнувшись на сторону врага России, гетман прогадал: хвалёная шведская армия потерпела сокрушительное поражение под Полтавой, а население Малороссии не поддержало измену. Православная церковь между тем предала Мазепу анафеме. Требовалось и светское наказание. Но поскольку добраться до сбежавшего гетмана было невозможно, показательно казнили его куклу.
       Видимо, "ордену Иуды" отводилась в этой церемонии не последняя роль, однако изготовители немного замешкались, и награда не нашла своего "героя", даже в виде его изображения. А после Полтавской победы и сам изменник удалился от людского суда: осенью 1709 года Мазепа скончался в турецких Бендерах.
       Что же представлял собой так и не полученный им "орден Иуды"? Начнём с того, что это был всё-таки не орден, а самая настоящая медаль, хотя и поистине гигантских размеров. Вот её описание, данное при заказе светлейшим князем Меншиковым (орфография его же): "Зделать тот час манету серебряную весом в десять фунтов, а на ней вырезать Иуду на асине повесившагося и внизу тридесять сребреников лежащих, и при них мешек, и назади подпись: треклятый сын погибельный Иуда, еже за сребролюбие давится. Да к той манете зделать чепь в два фунта, и прислать тое монету в военной поход на нарочней почте немедленно".
       Тонкий момент связан с осиной: исторический Иуда едва ли нашёл бы осину где-то в Палестине, а вот на Украине преступников предпочитали вешать именно на этом дереве, так что награда новому "погибельному Иуде" являлась ещё и, так сказать, в блеске национального колорита.
       Вес "ордена" -- 10 фунтов. Посчитаем. Один фунт равнялся в то время четырёмстам с лишним граммам. Десять фунтов плюс двухфунтовая "чепь" -- это 5 кг. Откуда взялся именно такой вес? Некоторые исследователи пытаются возвести его к римскому фунту (он назывался либра и соответствовал 327,45 г), но в таком случае вес "ордена" был бы значительно больше, а тридцать античных тетрадрахм, которые, по всей вероятности, получил библейский Иуда, весят намного меньше -- примерно полкило. Однако, может быть, отпуская на изготовление "ордена" изрядное количество серебряных "ефимок, четвертаков и полуефимок", Пётр просто хотел повесить Мазепе на шею что-то очень тяжёлое, как камень утопленнику.
       Поносить "манету серебряную" гетману не пришлось, но ей вскоре нашли применение. В июле 1710 года Юст Юль, посланник Датского королевства в России, побывав на царской попойке, отметил в своих "Записках", что "князь Шаховской, тот, что носит орден Иуды, добровольно принимал пощечины за червонцы, кто больше даст". Не будем, впрочем, ужасаться раньше времени "восточному варварству", тем более когда свидетельствует о нём заносчивый иностранец. Да, непременный участник Всешутейшего и Всепьянейшего собора, прозванный там "архидьяконом Гедеоном", а в "миру" состоявший при царе в должности камергера, Юрий Фёдорович Шаховской был фигурой, мягко говоря, неоднозначной. Вот отзывался о нём князь Борис Куракин: "А особливо теперь упоминаем о князе Шаховском, который был ума немалого и читатель книг, токмо самый злой сосуд и пьяный, и всем злодейство делал с первого до последнего. И то делал, что проведывал за всеми министры их дел и потом за столом при Его Величестве явно из них каждого лаевал и попрекал всеми теми их делами, чрез который канал Его величество всё ведал...". То есть, попросту говоря, являлся Юрий Федорович царским наушником. А под личиною шута "работать" ему, видно, было сподручнее.
       Так что "орден" полагался Шаховскому, можно сказать, по праву. Повод для награждения нашёлся такой (в передаче всё того же Юста Юля): "Царь рассказывал мне, что шут этот -- один из умнейших русских людей, но... когда однажды царь заговорил с ним о том, как Иуда-предатель продал Спасителя за 30 сребреников, Шаховской возразил, что этого мало, что за Христа Иуда должен был взять больше. Тогда в насмешку Шаховскому и в наказание за то, что он... казалось, тоже был бы не прочь продать Спасителя... только за большую цену, царь тотчас же приказал изготовить вышеупомянутый орден Иуды с изображением сего последнего в то время, как он собирается вешаться". Простим иноземцу неточность: "орден Иуды" был к тому времени уже изготовлен.
       Награждая в шутку своего любимца (а Шаховской был, разумеется, любимцем императора, чему спустя некоторое время последовало другое, более чем серьёзное доказательство), Пётр преследовал и другую цель: символически наказать весь род Шаховских, ибо предки "архидьякона Гедеона", надо заметить, не отличались верностью царям. Так, князь Григорий Фёдорович Шаховской служил последовательно Лжедмитриям I и II, был замешан в восстании Ивана Болотникова, именовался в летописях своего времени "крови заводчиком". А двоюродный дед камергера-шута, Матвей Фёдорович, неосторожно кичась своей родовитостью перед Романовыми, разыграл со своими родичами пародию на избрание на царство Михаила Романова, причём исполнял в этом шутовском действе роль царя, что едва не стоило ему головы. Неслучайно князь Федор Ромодановский в письме Петру однажды иронически назвал Юрия Фёдоровича "благочестивым князем, благородного корени, благоверные кости".
       Впрочем, старые боярские счёты и грубоватые проказы на Всепьянейшем соборе не помешали Петру вознаградить своего приближённого по-царски: в 1711-м, то есть уже через два года после получения "ордена" (который, между прочим, князь всюду носил с шутовским достоинством), Шаховской был назначен... начальником всей военной полиции России! Вот так-то.
       Думается, в новой должности ему было не с руки являться перед подчинёнными с потешной наградой. Последние упоминания об "ордене Иуды" относятся ко времени правления Анны Иоанновны, когда эта громоздкая безделушка делалась непременным атрибутом каждого любимого правительницей шута.
       Дальше след "ордена" теряется.
      
      
       МЕДАЛИ ЕЛИЗАВЕТИНСКОЙ ЭПОХИ
      
       Не берёмся утверждать, что именно медали являются показателем славы царствования, но посудите сами: за шестнадцать лет после кончины Петра I и до восшествия на престол его дочери Елизаветы в России не было изготовлено ни одной новой наградной "манеты".
       И ведь нельзя сказать, чтобы награждать было так-таки и не за что. Как раз наоборот. В правление Анны Иоанновны русская армия не однажды доказала, что ей нет равных, по крайней мере в Восточной Европе. Особенно убедительным был разгром турок под Ставучанами в ходе русско-турецкой войны 1735-1739 годов, завершившийся падением крепости Хотин, чьи циклопические стены известны большинству из нас по советским приключенческим фильмам о рыцарях и мушкетерах.
       Слухи о русской победе быстро разлетелись, и восторг внезапный пленил ум некоего русского студиозуса, находившегося в ту пору в немецком Фрейберге.
       Помимо выдающихся способностей к наукам обладал студиозус ещё и немалым поэтическим даром. По меткому замечанию Владислава Ходасевича, "первый звук Хотинской оды нам первым криком жизни стал". "Нам", то есть России, неотделимой от своей литературы, от русской поэзии, вставшей во многом благодаря этой ломоносовской оде на прямой и прочный силлабо-тонический путь.
      
       Шумит с ручьями бор и дол:
    Победа, росская победа!
    Но враг, что от меча ушел,
    Боится собственного следа.
    Тогда увидев бег своих,
    Луна стыдилась сраму их
    И в мрак лице, зардевшись, скрыла.
    Летает слава в тьме ночной,
    Звучит во всех землях трубой,
    Коль росская ужасна сила.
      
       Кроме "росской ужасной силы" заслуга во взятии Хотина по праву принадлежит генерал-фельдмаршалу и ольденбургскому уроженцу Бурхарду (на русский манер -- Христофору Антоновичу) Миниху. Приглашённый в петровскую Россию царским послом в Варшаве Григорием Долгоруковым, Миних представил собственный план укреплений Кронштадта, за что удостоился косвенной похвалы Петра: "Спасибо Долгорукову, он доставил мне искусного инженера и генерала". Христофор Антонович строил Ладожский канал и вообще проявил себя как талантливый инженер-гидротехник. Между прочим, именно его профессиональной прозорливости мы обязаны неиссякаемыми фонтанами Петергофа.
       Поднявшийся до высших должностей при преемниках Петра, Миних провёл широкие преобразования в русской армии. Он организовал два новых лейб-гвардейских полка, Измайловский и Конный, учредил новый род войск -- сапёров, создал гусарские полки, при его участии в 1731 году был открыт первый в России кадетский корпус. Борясь с засильем иностранцев в армии, немец Миних ограничил их приём на русскую службу и уравнял всех офицеров в правах: отныне русские и иноземцы получали по справедливости одинаковое жалованье. Крупный стратег, он громил крымских татар на их собственной территории, восстанавливал престиж России на юге, впервые после неудачного Прутского похода успешно воюя против турок и тем пролагая дорогу Румянцеву, Суворову, Дибичу, Паскевичу, Скобелеву. И всё же как раз им были переняты у соотечественников-немцев наказания фухтелями, а в кавалерии -- саблями плашмя. Ратуя за обучение солдат ремеслам, Миних в то же время низводил их до роли безвольных винтиков в армейском механизме и первым ввел букли и косы, столь ненавистные русскому воину.
       При таком взгляде на дисциплину ни о каком поощрении нижних чинов наградами, да просто об уважении к ним не могло быть и речи. Стоит ли удивляться, что первой взбунтовалась гвардия, которая, воспользовавшись неразберихой после смерти Анны Иоанновны, буквально на своих плечах вознесла на престол младшую дочь Петра, моментально сместившую Миниха и отправившую его на двадцать лет в сибирскую ссылку.
       О Елизавете Петровне у потомков сложилось противоречивое мнение. Говоря о ней, часто поминают страсть самодержицы к маскарадам, пресловутым "метаморфозам", где она любила появляться в мужском платье, выгодно подчеркивавшем её соблазнительно-пышные формы. А чрезмерная страсть императрицы к противоположному полу, проявлявшаяся в далеко не материнской опеке над юношами, одного из которых, певучего малороссийского казака Алексея Разумовского, она приблизила, ещё будучи полуопальной принцессой, а позднее, получив власть, осыпала деньгами и орденами, сделала графом и генерал-фельдмаршалом... А пятнадцать тысяч платьев и пустая казна, оставшиеся после её смерти...
       Реже вспоминают о набожности императрицы, неоднократно предпринимавшей паломничества в подмосковные монастыри -- Новый Иерусалим на Истре, Саввино-Сторожевский в Звенигороде и особенно часто в Троице-Сергиевский, именно в её правление получивший статус лавры и украсившийся новыми постройками, среди которых до сих пор обращает на себя внимание оригинального вида Смоленская церковь (архитектор -- князь Дмитрий Ухтомский; высоченная пятиярусная лаврская колокольня -- его же творение), где, по преданию, Елизавета тайно обвенчалась с Разумовским.
       Впрочем, и тут императрица не строила из себя монашку -- она вообще не любила скучать. Вот как описывает времяпрепровождение Елизаветы польский историк Казимир Валишевский, великий знаток многих интимных тайн той эпохи: "Она охотно уезжала с бала к заутрене, бросала охоту для богомолья; но во время этих богомолий говенье не мешало ей предаваться мирским и весьма суетным развлечениям. Она умела превращать эти благочестивые путешествия в увеселительные поездки". При этом, "совершая путешествие пешком, она употребляла недели, а иногда и месяцы на то, чтобы пройти шестьдесят верст, отделяющие знаменитую обитель от Москвы. Случалось, что, утомившись, она не могла дойти пешком за три, четыре версты до остановки, где приказывала строить дома и где отдыхала по несколько дней. Она доезжала тогда до дома в экипаже, но на следующий день карета отвозила её к тому месту, где она прервала свое пешее хождение. В 1748 году богомолье заняло почти все лето".
       Несправедливо отжатая от престола после смерти матери и вопреки её последней воле, нелюбимая и вечно подозреваемая царствующей двоюродной сестрой, хоть и не подвергнутая опале явно, засватанная, да так и не выданная замуж (жених, Карл Август Голштинский, прибыв в Россию, умер здесь после одной из гомерических попоек, утроенных в его честь Петром), Елизавета с детства приучилась рядить свой страстный от природы характер в одеяния скромности (при Анне Иоанновне она предпочитала умеренность во всём, даже в платье), а острый и широкий ум -- наследие отца -- скрывала под личиной легкомыслия. Она так хорошо вжилась в роль миловидной дурочки, "не знавшей, что Британия есть остров", что английский посол Эдвард Финч с вальяжной уверенностью докладывал своему начальству в Лондоне: "Елизавета слишком полна, чтобы быть заговорщицей".
       Сумела Елизавета Петровна запорошить глаза не только современникам, но и потомкам. Один из них, наш великий сатирик Михаил Евграфович Салтыков-Щедрин, запечатлел государыню весьма нелицеприятно в образе одной из шести самозваных градоначальниц Глупова (которая из них Елизавета, разобраться трудно, а вот Екатерина II -- точно Амалия Карловна Штокфиш). Если наше предположение всё-таки верно и Елизавета в романе -- это Клемантинка де Бурбон (юную цесаревну одно время упорно хотели выдать за Людовика XV или на худой конец за герцога Орлеанского, для чего специально обучали французскому языку и превратили в ярую галломанку), тогда к ней относятся следующие слова: "...новая претендентша имела высокий рост, любила пить водку и ездила верхом по-мужски. Без труда склонив на свою сторону четырех солдат местной инвалидной команды и будучи тайно поддерживаема польскою интригою, эта бездельная проходимица овладела умами почти мгновенно".
       А между тем "бездельная проходимица", не получившая систематического образования, открыла первые в России гимназии -- в Москве и в Казани, в её правление были основаны Петербургская академия художеств и Московский университет.
       Внешняя политика империи при Елизавете была также чрезвычайно успешна. Полной победой окончилась первая же война 1741-1743 годов -- с подстрекаемой французами Швецией, попытавшейся взять реванш за роковой проигрыш Петру. Подзабыв о полтавском разгроме, малахольные наследники Карла XII и его агрессивной политики, должно быть, мысленно уже маршировали по Ингерманландии, втаптывали в болото Петербург! Однако все эти лихорадочные мечты развеяла действительность: шведы в Финляндии получили от русских несколько чувствительных зуботычин и пинков, их армия попала в окружение и капитулировала. Паника у врага достигла таких размеров, что Балтийский флот едва заметил у Суттонга лишь удаляющиеся силуэты шведских кораблей: шведы улепётывали под всеми парусами!
       Вскоре был заключен Абоский мирный договор, по которому Швеция в обмен на захваченную у неё Финляндию признала все прочие территориальные приобретения России в Прибалтике.
       Отчеканенная в том же году медаль "В память Абоского мира" полагалась каждому русскому ветерану. Автором её был шотландский мастер Бенджамен Скотт, работавший в ту пору на Московском монетном дворе. На аверсе медали выбито нагрудное изображение императрицы с ниспадающими на грудь и плечи локонами, в короне и мантии, с орденской лентой через плечо. Надпись по окружности (к слову сказать, она у медали называется легендой) следующая: "Б. М. ЕЛИСАВЕТЪ I IМПЕРАТ I САМОД ВСЕРОСС".
       Имеется и другой штемпель (говоря о медалях эпохи Петра, мы из-за их обилия не задерживались на описаниях вариантов), где у императрицы на груди изображён ещё и орден Святого апостола Андрея Первозванного на ленте.
       На реверсе через протекающую между полей реку с надписью "РЕКА КИМЕСЪ" (по этой финской речке прошла новая граница) перекинут мост; вверху две исходящие из облаков руки держат венок из двух связанных лавровых ветвей; в поле, образованном венком; там же увенчанный императорской короной двуглавый орёл со скипетром и державой в когтях держит на ленте два щита с гербами Швеции и Дании; под венком на ленте надпись: "КРЕПЧАЙШИМЪ СОЮЗОМ" (результат сложной фамильно-политической интриги, объяснять которую здесь значило бы слишком далеко отклониться от темы).
       Надпись по окружности: "ВЪ ПАМЯТЬ ЗАКЛЮЧЕННАГО СЪ ШВЕЦIЕЮ ВЬЧНАГО МИРА ВЪ АБОВЕ 1743 ГОДУ АВГ 7 ДНЯ". А внизу, под рекой и обрезом: "СIЯ ЕСТ ГРАНИЦ МЕЖ ОБЕИХЪ ГОСУДАРСТВЪ".
       Медаль чеканилась без ушка для ношения, в размере рублёвой монеты. Ушко добавлено через двадцать лет, при Екатерине, тогда же повелено было носить медаль на шее, на голубой ленте Андреевского ордена.
       Добрая медальная традиция, едва продолженная, вновь остановилась надолго - если не считать несколько памятных мелочей, то на семнадцать лет. Однако всё изменила начавшаяся в 1756 году широкомасштабная Семилетняя война.
       Войну вели Пруссия и Англия против Австрии, Франции и России (так называемый союз трёх баб -- австрийской монархини Марии Терезии, Жанны-Антуанетты Пуассон, более известной как маркиза де Помпадур, влиятельной фаворитки безвольного короля Людовика, и его не состоявшейся русской невесты Елизаветы, давнишней галломанки). Боевые столкновения происходили не только в Европе, но и в Индии, и -- притом довольно энергичные -- в Северной Америке, где Франция лишилась, например, своих канадских владений, и в наши дни ещё не усмирённых.
       Поначалу всё складывалось для Пруссии более чем удачно: король Фридрих II, одарённый стратег и теоретик военного искусства, чей полководческий талант, однако, чрезмерно преувеличивался как современниками, так и потомками, немецкими историками вроде Ганса Дельбрюка, одержал несколько ярких побед. Но в 1757 году на европейском театре появилась русская армия, и с этого момента хвалёные пруссаки начали терпеть одну неудачу за другой.
       При Гросс-Егерсдорфе в Восточной Пруссии Фридрих впервые почувствовал на себе силу русского оружия. При Цорнорфе, в следующем году, немцы ещё пытались сражаться на равных, и только неудачное командование Виллима Фермора лишило Россию победы и привело к бессмысленному кровопусканию с обеих сторон. Зато 12 августа н.с. у силезского Кунерсдорфа, что в четырёх верстах от Франкфурта-на-Одере, армия Фридриха была разгромлена в пух и прах. Из 48 тыс. пруссаков в строю осталось около трех тысяч, остальные пали или разбежались. Сам король чуть не погиб в бою и, спасаясь от преследования, потерял свою шляпу, взятую как трофей и хранящуюся поныне в Петербурге, в Государственном мемориальном музее А.В. Суворова.
       Медаль "За победу при Кунерсдорфе" учреждена в августе 1760 года. Именной указ гласил: "Как прошлого лета, а именно в 1 день Августа (дата по старому стилю. -- М.Л.) одержана оружием Её Императорского Величества над Королем Прусским под Франкфуртом такая славная и знаменитая победа, каковым в новейшие времена почти примеров нет, то Её Императорское Величество, на память сего великого дня, в отличность имевшим в нём участие и в знак Монаршего Своего к ним благоволения, повелела сделать приличную сему происшествию медаль и раздать бывшим на той баталии солдатам. Теперь штемпель оный уже готов и в Правительствующий Сенат для того при сём посылается, чтоб по оному 31000 медалей немедленно натиснено и в Конференцию прислано было, к чему, в случае недостатка серебра, рублевики употреблены быть могут. При сём единое приметить надлежит, что у 30000 числа, имеют приделаны быть ушки для ношения на ленте, а 1000 медалей без ушков".
       Солдатам вручили серебряные медали, действительно перечеканенные из рублевиков, офицерам были "натиснены" золотые, одинакового для всех дизайна. На аверсе -- портрет и титул императрицы Елизаветы Петровны. На реверсе -- древнеримский легионер с русским знаменем в одной руке и копьём в другой. Он перешагивает через поверженный сосуд с вытекающей оттуда рекой Одер, что явствует из помещённой тут же надписи. На заднем плане вид Франкфурта, перед ним -- поле битвы, трупы, брошенное оружие и штандарты с монограммой Фридриха. Надпись вверху: "ПОБЕДИТЕЛЮ". Внизу, под обрезом: "НАД ПРУССАКАМИ". И дата по старому стилю.
       Пруссия оказалась на пороге катастрофы. Но тут вмешались обстоятельства высшего порядка. Случилось то, что в немецкой историографии принято именовать "чудом Бранденбургского дома", а именно: австрийцы и русские не сумели из-за взаимных противоречий воспользоваться кунерсдорфской победой. Пока они медлили и препирались, умерла императрица Елизавета. Её племянник, перекрещённый в Петра Федоровича голштинский герцог Карл Петер Ульрих, предал Россию и заключил сепаратный мир с боготворимым им Фридрихом в обмен на всякие безделушки, вроде прусского ордена Чёрного орла. Он же, кстати, вернул из Сибири Миниха. А главное -- Пётр III отказался от всех добытых ценой русской крови земель, в том числе от присягнувшего на верность России Кенигсберга, где в то время проживал Иммануил Кант, которого на этом основании некоторые именуют не только немецким, но и русским философом. Впрочем, это уже совсем другая история.
      
      
       МЕДАЛИ ЕКАТЕРИНИНСКОЙ ЭПОХИ
      
       1. "Золотой век" русской медали
      
       Блистательная во многих отношениях эпоха Екатерины может быть по праву названа ещё и "золотым веком" русской медали -- столь многочисленны и разнообразны дошедшие до нас произведения медальерного искусства того времени. Начнём с коронационных и исторических медалей.
       Через два месяца после июньского переворота (по новому стилю это 9 июля, но давайте, как в случае с переворотом октябрьским, придерживаться исторического именования), положившего конец 186-дневному правлению Петра III, его решительная супруга, к тому времени уже овдовевшая, прибыла в Москву на коронационные торжества.
       Особая комиссия, руководимая президентом Военной коллегии князем Никитой Трубецким, между тем потрудилась в Первопрестольной на славу: в кратчайший срок на пути следования процессии по городу было возведено целых четыре триумфальные арки, подлатана мостовая, приведены в порядок фасады домов, подготовлено масштабное, как сказали бы сейчас, пиротехническое шоу.
       Празднество, завершившееся 22 сентября по старому стилю в Кремле возложением на голову Екатерины императорской короны, украшенной 58 крупными и 4878 мелкими бриллиантами, описано в литературе достаточно подробно, нас же интересует сообщение о том, что на лукулловом пиру в Грановитой палате гостям раздавали коронационные медали. Хотя изготовили их в спешке, но исполнение было, на первый взгляд, вполне удовлетворительное. На аверсе -- портрет Екатерины в короне и мантии с государственным гербом.
       Легенда по кругу: "Б.М. ЕКАТЕРИНА II IМПЕРАТ И САМОДЕРЖ. ВСЕРОС" ("Божьей милостью Екатерина II императрица и самодержица Всероссийская").
       Автор аверса -- мастер Тимофей Иванов, как следует из подписи внизу: "ТIF".
       Многофигурный же реверс вполне заслужил вот эту пышную дескрипцию:
       "Православие и Российское Отечество, спасённые геройским духом Её Величества от угрожавших им бедствий, радостно возносят украшенный дубовыми листьями щит с именем Её Величества, на который провидение Божие императорскую корону налагает, перед ним стоит курящийся жертвенник с изображением знаков духовного, военного и гражданского чина, на который Российское Отечество сыплет фимиам во изъявление всенародных молитв и усердных желаний о долгоденствии и благополучном государствовании вседражайшия их монархини и избавительницы".
       Надпись вверху: "ЗА СПАСЕНИЕ ВЕРЫ И ОТЕЧЕСТВА", под обрезом внизу -- дата по старому стилю. Реверс работы "С.Ю." -- мастера Самойлы Юдина.
       Особенно примечательна, конечно, верхняя надпись, в которой упоминается спасение веры. Со спасением Отечества всё вроде бы понятно: Екатерина свергла собственного мужа, прусскую марионетку, которой король Фридрих управлял из Берлина через своего посланника в России фон Гольца. Правда, эта самая марионетка незадолго до смерти от пресловутых "геморроидальных коликов" успела подмахнуть два любопытнейших указа -- наш историк Николай Карамзин именовал их не иначе как "славными и бессмертными". То были манифесты о вольности дворянства и об уничтожении Тайной розыскных дел канцелярии.
       Впрочем, вот какую версию появления первого из манифестов со слов бывшего секретаря императора Дмитрия Волкова зафиксировал историк князь Михаил Щербатов в своей записке "О повреждении нравов в России":
       "Пётр Третий, дабы скрыть от графини Елизаветы Романовны (Воронцовой, фаворитки Петра. -- М.Л.), что он будет веселиться с новопривозною (Еленой Степановной Чоглоковой, впоследствии княгиней Куракиной), сказал при ней Волкову, что имеет с ним сию ночь препроводить в исполнении известнаго им важного дела в рассуждении благоустройства Государства. Ночь пришла, Государь пошёл веселиться с княгиней Куракиной, сказав Волкову, чтобы он к завтрему какое знатное узаконение написал, и был заперт в пустую комнату с датской собакой. Волков, не зная ни причины, ни намерения Государского, не знал, о чём писать, а писать надобно. Но как он был человек догадливый, то вспомнил нередкие вытвержения Государю от Графа Воронцова о вольности дворянства, седши написал манифест о сем. По утру его из заключения выпустили, и манифест был Государем апробован и обнародован".
       В манифесте Екатерины по случаю её восшествия на престол о мужниных заслугах перед дворянством не говорилось, разумеется, ни слова, зато свергнутому императору вменялось в вину, что-де "церковь наша греческая крайне уже подвержена оставалась последней своей опасности переменою древнего в России православия и принятием иноверного закона". Чем же лютеранин Карл Петер Ульрих, перекрещённый, как и его жена, в православие, довольно открыто, правда, пренебрегавший церковной обрядностью, но при этом сразу по воцарении прекративший начатое ещё век назад, при царе Алексее Михайловиче, преследование староверов, мог всерьёз угрожать "греческой церкви", кроме секуляризации монастырских земель? К тому же секуляризацию спокойно продолжила и благополучно завершила его веселая вдова.
       Не этим ли повисшим вопросом объясняется появление через пять лет новой медали, в создании которой монархиня приняла уже непосредственное участие, -- "В память вступления императрицы Екатерины на престол". Медальер Иоанн Георг Вехтер изобразил на аверсе Екатерину в образе Минервы, в шлеме и кирасе. Сова на шлеме, символизирующая мудрость, долженствовала продемонстрировать наступление эпохи просвещенного абсолютизма.
       По кругу пущена знакомая надпись: "Б.М. ЕКАТЕРИНА II IМПЕРАТ. И САМОДЕРЖ. ВСЕРОС". А вот на оборотной стороне, где запечатлён момент преподнесения короны Екатерине II Россией в образе поддерживаемой святым Георгием (его легко узнать по неизменному копью) коленопреклоненной женщины, слов о спасении веры уже нет. Реплика как бы исходит от парящей в облаках фигуры Провидения. Указывая рукой на сидящую Екатерину, Провидение обращается к России: "СЕ СПАСЕНИЕ ТВОЁ".
       Медаль выпустили большим тиражом. Некоторые экземпляры, вставленные в изящные табакерки, преподнесены были в дар главным участникам переворота 1762 года, другие долго ещё использовались в качестве подарка иноземцам. Ценность медали, не являющейся, казалось бы, столь уж большим раритетом, такова, что сумма, выплачиваемая за неё коллекционерами на британских аукционах, колеблется сейчас от 40 до 50 тыс. фунтов стерлингов.
       Со времени создания памятной коронационной медали, то есть с 1767 года, можно говорить о серьёзном увлечении императрицы малой пластикой. Безусловно, первое, что приходит на ум, -- уникальная коллекция глиптики, приобретённая Екатериной у наследников герцога Орлеанского и являющаяся драгоценнейшим перлом нашего и без того богатого шедеврами Эрмитажа.
       Несколько менее известно другое крупное предприятие императрицы, в котором оказались задействованы только местные силы. Ее указом в 1772 году были образованы Медальные Комитеты первоначально для создания "медалической со времен Государя Императора Петра Великого истории". Идею позаимствовали у Academie des inscriptions, учреждённой при Людовике XIV для изобретения медалей на события его правления, но далеко превзошли французов как по размаху исторической ретроспекции, так и по качеству исполнения -- русские медали с того времени стали цениться как произведения искусства далеко за пределами России.
       Комитеты -- настоящее государственное учреждение, задачей которого являлась подготовка к изданию альбома с рисунками старых и вновь спроектированных медалей с историческими комментариями к ним, а также чеканка новинок на Монетном дворе. В руководящий состав вошли упоминавшийся выше князь Михаил Щербатов, человек разносторонних дарований, Андрей Нартов, историк и переводчик, Михаил Херасков, крупнейший русский поэт своего времени (по крайней мере если судить о литературном масштабе по гигантскому объёму его поэмы "Россиада"), Якоб Штелин, гравер и медальер, а также специалист по модным в ту пору фейерверкам, и некоторые другие замечательные лица.
       Альбом, содержащий 128 рисунков медалей (из них 82 оригинальных проекта), подготовили через два года, однако он остался неизданным (медали изготовлены также не были), так как все творческие силы оказались в конце концов переброшены на другие исторические серии, в том числе созданные по проектам самой императрицы.
       Одна из них, к работе над которой привлекли всех лучших русских резчиков того времени, и среди них -- упомянутых выше Юдина с Ивановым, представляла собой миниатюрную портретную галерею русских князей, начиная с полумифического Гостомысла, и царей. Основой для неё послужили "Краткий Российский летописец" Михаила Ломоносова и серия портретов в яшме, вырезанных нюрнбергским мастером Иоганном Кристофом Доршем. Дизайн у каждой медали типовой: на аверсе -- портрет князя или царя, его имя и титул. Легенда на реверсе -- указание из "Летописца" о том, каким образом унаследован великокняжеский или царский престол, тут же перечислены и основные события правления. Вот обычный пример -- медаль "Владимир Мономах".
       На аверсе: "ВЕЛ. КН. ВЛАДИМИР ВСЕВОЛОДОВИЧЬ МОНОМАХ"; на реверсе: "ПО ОБЩЕМУ ВСЕХ ПРОШЕНИЮ СЕЛ НА ВЕЛ. КНЯЖЕНИЕ КИЕВСКОЕ 1114 Г. ВЕНЧАН ЦАРЕМ И САМ.(одержцем) ВСЕРОССИЙСКИМ ВЛАДЕЛ 11 ЛЕТ. ЖИЛ 72 ГОДА".
       Эти медальные пособия по русской истории, наглядно демонстрирующие ставшую официальной ломоносовскую идею о преимуществах для России самодержавного правления, в котором наш великий учёный видел залог блаженства и благосостояния родины, продолжали выходить во всё время царствования Екатерины до смерти её в 1796 году. Но и позднее, после кончины каждого из монархов вплоть до Николая I, серия дополнялась их именными медалями. Завершена она изготовлением уже в наши дни трех недостававших медалей -- "Александр II", "Александр III" и "Николай II".
       Петербургский монетный двор успел отчеканить ещё и 94 медали, посвящённые отдельным событиям времён Рюрика, Олега, Святослава и Ярополка (а вообще сочинённые Екатериной "Записки касательно российской истории" содержат проекты двухсот с лишним медалей). Тут не обошлось без исторических курьезов, связанных с вольной трактовкой Екатериной русской истории.
       Так, на реверсе медали "На победу Святослава и Ольги в краю древлянском" изображен не пылающий Искоростень, подожжённый хитроумной и мстительной Ольгой с помощью ни в чем не повинных воробьев, как о том сообщает нам "Повесть временных лет", а, напротив, дана картина совершенно мирная: княгиня с сыном спокойно обозревают раскинутые за рекой поля и жилища древлян.
       Подводя предварительный итог, можно сказать, что русское медальерное искусство екатерининской эпохи вышло на мировой уровень. Неслучайно именно тогда появляются первые коллекционеры русских медалей, среди которых -- выдающийся скульптор Этьен Фальконе.
       Дважды, в 1767 и 1790 годах, из Петербурга в Вену в качестве дара австрийскому императорскому дому отправлялись богатейшие и разнообразнейшие коллекции серебряных и бронзовых медалей, хранящиеся теперь во флорентийском музее Барджелло. А в библиотеке Эдинбуpгского университета и поныне находятся 178 русских медалей, подаренные сподвижницей Екатерины II княгиней Дашковой.
      
      
       2. За победу над Оттоманской Портой
      
       Турецкое государство в середине интересующего нас века хоть уже и не угрожало больше Западной Европе распространением воинствующего исламизма, однако ещё представляло опасность для окружающих.
       Именно поэтому эту полудикую, варварскую в понимании утонченных европейцев страну, интриганы с берегов Сены, Темзы, Дуная и Шпрее пытались, и не без успеха, натравить на северного соседа. Тогда, как и сейчас, турки вели себя коварно и непредсказуемо: они ведь в какой-то мере наследовали имперский дух Византии, желали непременно играть роль великой евразийской державы. Но одного желания, естественно, мало.
       Страна, продолжавшая существовать в координатах Средневековья, отстала в своём развитии катастрофически. Гигантская сухопутная армия, огромный флот Турции при всём их количественном превосходстве качественно уступали любому вероятному европейскому противнику, включая Россию.
       Да, в Петербурге ещё помнили неудачный Прутский поход Петра. Но теперь, пусть и отрезанная от Чёрного моря, созданная Петром держава в случае войны с Турцией не ограничилась бы, как прежде, сухопутными действиями где-нибудь в отдалённой от Стамбула Молдавии. Пользуясь временной, обусловленной моментом благосклонностью Англии, русские линейные корабли могли быть оперативно переброшены с Балтики на Средиземноморье, где в тылу у турок, да вдобавок ещё и в угрожающей близости к султанскому гарему веками тлел не погашенный никакими зверствами огонь греческого сопротивления.
       Однако султан и его визири не хотели замечать очевидные вещи. Зато они устремляли затуманенные кальяном взоры на своего недавнего врага -- Польшу. Раздираемая интригами, Речь Посполитая, по крайней мере в лице представителей так называемой Барской конфедерации (по городу Бар в Подолии), в своей ненависти к России, а равно из оппозиции к ставленнику Екатерины королю Станиславу Понятовскому готова была отдаться в политическом смысле кому угодно, хотя бы и стамбульскому султану в протекторат.
       Поводом для войны стал, как сказали бы сейчас, пограничный инцидент. Отряд прорусски настроенных правобережных украинцев, преследуя польских конфедератов, приблизился к Балте, подольскому городку на турецкой уже территории, и после отказа турок выдать "ляхов" выбил и тех и других вон из города. Опрометчивые действия гайдамаков, отвечавших на жестокость враги едва ли не большей жестокостью, вызвали раздражение в Петербурге: вооружённое выступление было вскоре подавлено. Но султану Мустафе III всё это оказалось как раз на руку: 25 сентября (6 октября) 1768 года он объявил России войну.
       Боевые действия поначалу носили чересчур осторожный характер. Небольшие русские отряды в марте следующего года заняли Азов и Таганрог. Главная же армия под командованием князя Александра Голицына дважды переправлялась через пограничный Днестр, робко подступала к Хотину и оба раза возвращалась на левый берег реки: сказывалось как численное превосходство противника, так и неуверенность русского командующего. В августе осмелевшие турки решились сами форсировать Днестр.
       Они были отбиты с такими потерями, что оставили Хотин и в полном беспорядке бежали в Яссы. Голицына произвели в генерал-фельдмаршалы, но заменили на более решительного Петра Румянцева, героя кунерсдорфской битвы.
       Нельзя было сделать выбора лучше: Румянцев повёл дело так, что вскоре турецкая армия, многочисленная и неповоротливая, начала терпеть одно поражение за другим. Кампания 1770 года ознаменовалась для России блистательными победами: 17 (28) июня при Рябой Могиле, 7 (18) июля при Ларге и, наконец, 21 июля (1 августа) при Кагуле. Последнее сражение, в котором Румянцев, предводительствуя относительно небольшими силами (около 30 тыс. человек), с минимальными собственными потерями разметал на клочки 150-тысячное турецкое войско визиря Иваззаде Халил-паши, поставило его в ряд величайших полководцев не только отечественной, но и мировой истории.
       В этом бою был один особенно драматичный момент: 10 тысяч янычар яростно атаковали и привели в расстройство каре генерал-поручика Племянникова. Увидев, что солдаты Астраханского и Московского полков покидают в панике строй, бросая знамёна, Румянцев поскакал к ним, криком "Ребята, стой!" остановил бегущих и снова повёл вперёд. С фланга 1-я гренадерская дивизия ударила на неприятеля в штыки. Русская артиллерия хорошенько всыпала им картечью. Янычар частью перекололи, а остальных кавалеристы погнали обратно в ретраншемент. Утром следующего дня разбитая и деморализованная турецкая армия растаяла подобно туману, рассеялась в бегстве, бросив обоз и все орудия.
       Жалуя Румянцева высшей степенью ордена Святого Георгия и званием генерал-фельдмаршала, Екатерина отмечала в своем рескрипте: "Одно ваше слово "стой!" проложило путь новой славе, ибо по сие время едва ли слыхано было, чтоб в каком-либо народе, теми же людьми и на том же месте вновь формировался разорванный однажды каре, в виду неприятеля, и чтоб ещё в тот же час, идучи вперёд, имел он участие в победе".
       Румянцевские офицеры получили различные степени ордена Святого Георгия. Не остались без внимания и нижние чины: "В память одержанной первою нашею армиею 21 минувшего июля при Кагуле совершенной над неприятелем победы, повелели мы сделать особливые медали, и оными всемилостивейше жалуем всех бывших на сей баталии унтер-офицеров и рядовых, дабы они сей знак храбрости их и оказанной чрез то нам и отечеству услуги носили на голубой ленте в петлице". Отметим особо, что в отличие от прежних времён медаль стала теперь в основном солдатской (и матросской) наградой.
       Дизайн её (автор штемпеля -- Тимофей Иванов) в данном случае предельно прост. На аверсе -- портрет государыни с круговой подписью. На оборотной стороне крупными буквами: "КАГУЛЪ", а ниже -- дата в три строки (разумеется, по старому стилю).
       Всего было изготовлено и отослано в армию 18 тыс. экземпляров медали. Их не могло хватить на всех, так как по ведомости, представленной в Военную коллегию, в битве с нашей стороны участвовало 29 157 нижних чинов. Сведений о том, что недостачу восполнили позднее, не имеется.
       Вкралась ли тут какая-то ошибка или, что вероятнее, взяли верх соображения престижа, но на монументе авторства Антонио Ринальди, вскоре воздвигнутом и по сию пору стоящем в Царском Селе, каждый может прочитать, что обратило-де турецкого визиря в бегство до реки Дуная "русское воинство числом семнадцать тысяч". Обычное, к сожалению, дело: возвеличиваем подвиг за счёт самих героев.
       Но вернёмся на театр военных действий, теперь уже средиземноморский. Сюда, обогнув Европу, направился из Балтики русский флот (20 линейных кораблей, 6 фрегатов, 1 бомбардирский корабль, 26 вспомогательных судов, около 8 тыс. человек десанта) под номинальным командованием графа Алексея Орлова, брата фаворита императрицы, -- началась так называемая Первая Архипелагская экспедиция.
       С марта 1770 года 1-я эскадра (адмирал Григорий Спиридов) уже крейсировала в Эгейском море. Постепенно подходили новые силы. Произошло несколько энергичных столкновений, в результате одного из них бригадир Иван Ганнибал (старший сын "арапа Петра Великого") взял ударом десанта Наварин. А в июне дело дошло до серьёзной драки.
       День Чесменской баталии -- 7 июля по новому стилю -- отмечается ныне как День воинской славы России. Турецкий флот (16 линейных кораблей, 6 фрегатов, 6 шебек, 13 галер и 32 малых судна), укрывшийся после, в общем-то, нерешённого Хиосского боя в Чесменской бухте под защитой береговых батарей, был уничтожен внезапной атакой русских (9 линейных кораблей, 3 фрегата, бомбардирский корабль, 17-19 вспомогательных судов и транспортов) прямо на рейде.
       Накануне до позднего вечера русские корабли обстреливали турок брандскугелями -- цилиндрической формы снарядами, начинёнными зажигательным веществом, причём так удачно, что один из вражеских линкоров взорвался, а затем -- было около двух часов ночи -- в бухту вошли брандеры и направились, несмотря на ураганный обстрел, к турецким кораблям, поджигая их. Вскоре неудержимое пламя охватило неприятельский флот. Из огня каким-то чудом вывели и взяли в плен пять галер и один линейный корабль - "Родос". Разгром был полный.
       Орлов, проявивший себя несколько позднее, когда он обольстил и коварно увёз из лазурного Ливорно в мрачный каземат Петропавловки пресловутую княжну Тараканову, именно за Чесму, однако, получил "Георгия" I степени, сто тыс. рублей "на поправление экипажа", золотую цепь от Адмиралтейства и приставку к фамилии: Чесменский. Кроме того, ему вручили именную золотую медаль с его собственным изображением на аверсе и пафосной надписью: "Победитель и истребитель турецкого флота".
       Одна из серебряных копий этой награды вместе с "Георгием" II степени и званием адмирала досталась капитану Сэмюэлю Грейгу, истинному герою баталии. Самуил Карлович (так он стал зваться на русский манер) геройски командовал в бою отрядом брандеров, поджигая их собственными руками. Ну, повторимся опять, обычное дело.
       А что простые матросы и солдаты десанта?
       "Желая изъявить Монаршее Наше удовольствие находящемуся теперь в Архипелаге Нашему флоту, за оказанную им тамо 24 и 25 прошедшего Июля важную Нам и Отечеству услугу победою и истреблением неприятельского флота, Всемилостивейше повелеваем Мы Нашей Адмиралтейской Коллегии учинить находящимся на оном чинам предписанные Морским Уставом за флаги, за пушки, взятые корабли и прочее награждения, кто какое потому имел случай заслужить; сверх же того жалуем Мы ещё всем находившимся на оном во время сего счастливого происшествия, как морским, так и сухопутным нижним чинам серебряные, на сей случай сделанные медали и соизволяем, чтобы они в память того носили их на голубой ленте в петлице".
       Дизайн награды (автор -- все тот же Тимофей Иванов) таков: на аверсе -- профиль императрицы и соответствующая подпись, на реверсе -- изображения четырёх русских (передний план) и пяти горящих турецких кораблей, крепостные стены (подпись под ними: "Чесме"), а под обрезом: "ЧЕСМЕ. 1770 ГОДА IЮЛЯ 24 Д.". Весьма остроумна надпись вверху: "БЫЛЪ". То есть, мол, был турецкий флот, да сплыл, вернее, отправился на дно.
       Чесменское и кагульское поражения ещё не означали конца войны. Боевые действия продолжались до 1774 года. Русская армия под командованием генерал-аншефа князя Василия Долгорукова штурмовала Перекопский (Турецкий) вал и за шестнадцать дней захватила Крым. Русский флот продолжал совершать набеги на турецкое побережье. Румянцев переправился через Дунай. Последнее привело, наконец, к усмирению Порты.
       По условиям Кючук-Кайнарджийского договора Крымское ханство получало независимость от Турции, а Россия -- важнейший форпост на Черном море, Керчь, право иметь здесь военный флот и осуществлять свободный проход судов через Босфор и Дарданеллы. Было официально признано и другое важное право России -- покровительствовать православным дунайским княжествам.
       По такому случаю изготовили ромбовидной формы (мастер -- Самойла Юдин) памятные медали для солдат с императрицей на аверсе. На реверсе же, в верхней части, -- лавровый венок и надпись в нем: "ПОБЕДИТЕЛЮ", а в нижней половине четыре строки: "ЗАКЛЮЧЕНЪ МИРЪ -- СЪ ПОРТОЮ -- 10 ИЮЛЯ -- 1774. г.".
       Медаль выдавалась на оранжево-чёрной ленте Георгиевского ордена, хотя есть сведения, что носили её и на голубой Андреевской ленте.
       Генерал-фельдмаршал Румянцев награждён был добавкой к фамилии: Задунайский, и персональной золотой медалью с надписью: "Победителю и примирителю". Его офицеры получили чины, ордена. А кое-кто удостоился и золотого оружия, как, например, Суворов.
      
      
       3. Награды для чудо-богатырей
      
       Очередное столкновение Российской империи с Оттоманской Портой -- война 1787-1791 годов -- по своему непосредственному итогу не было сокрушительно для последней, не привело, как мечталось некоторым горячим головам в Петербурге и Вене, к удалению Турции из Европы и созданию между ней, с одной стороны, и Россией и Австрией -- с другой, буферного государства -- слепленной из праха времён Дакии. Территориальные приобретения оказались не столь уж велики - скорее, были окончательно закреплены предшествующие.
       Кючук-Кайнарджийский договор раздражал Стамбул, подобно картечи, попавшей при бегстве в мягкое место и застрявшей там. В Петербурге же он только возбудил аппетит. Крым, этот долговременный форпост Турции в Северном Причерноморье, поначалу формально сделался независимым. Фактически же им управлял русский ставленник. Попытка Стамбула вмешаться в местные татарские дрязги привела к тому, что крымский хан, хоть и без большого энтузиазма, предался России и душой, и всей территорией: в 1783 году полуостров вошёл в состав империи, став частью Тавриды. Началось строительство Севастополя, спешное укрепление побережья.
       Нужно было торопиться, потому что взбешённые турки почти в открытую готовились к реваншу, модернизировали армию и флот с помощью зарубежных, в основном французских, специалистов. К тому же на сей раз на Западе у них появилось больше, чем раньше, покровителей, в том числе в Англии, не желавшей и боявшейся усиления русских позиций на Чёрном и Средиземном морях. Правда, союзником России стала Австрия, но этот колосс на глиняных ногах вскоре продемонстрировал свою недееспособность.
       В августе 1787 года Турция выдвинула ряд провокационных и заведомо невыполнимых требований к России относительно Крыма и Кавказа, после чего поспешила объявить войну, причем не простую, а "священную". Первоочередной целью джихадисты наметили себе Херсон, где находились русские верфи. Но сначала необходимо было обезопасить себя с фланга, со стороны Кинбурнской косы с располагавшейся на ней крепостью.
       Более чем пятитысячный десант янычар под прикрытием орудий трёх линкоров, четырёх фрегатов, четырёх плавучих батарей и четырнадцати канонерок высадился под Кинбурном и окопался по всем правилам перенятого у французов инженерного искусства. Командующий русскими войсками на этом участке побережья генерал-аншеф Александр Суворов внешне ничуть не взволновался сообщением о действиях противника, даже демонстративно не покинул церковную службу (был Покров день). Русские, хоть и уступали врагу в численности, позволили туркам беспрепятственно сосредоточиться на берегу, подпустили к своим укреплениям метров на двести, затем произвели залп и стремительно атаковали.
       Янычары поначалу смешались и отступили, однако вскоре, справившись с паникой, зацепились за последние оставшиеся в их руках ложементы и даже вернулись в некоторые из тех, откуда недавно были выбиты. Им помогал огонь османской эскадры (около шестисот орудий).
       Суворов, распоряжавшийся в первых рядах, был ранен картечью в левый бок и чуть не погиб по нелепой случайности: когда под ним пала лошадь, он крикнул оказавшимся поблизости туркам, приняв их за казацких денщиков, чтобы ему подали другого коня. Ошибиться было нетрудно, так как казаки в то время в основном ещё не имели строго установленной формы и носили порою самые фантастические "восточные" одеяния. Обмундирование их полков в Тавриде началось лишь несколько месяцев спустя.
       Обознавшегося командующего спас гренадер Степан Новиков, оказавшийся поблизости. Позднее Суворов так описывал действия солдата, "на которого уже сабля взнесена была": "Пропорол турчина штыком, его товарища -- застрелил, бросился один на тридцать человек". Следуя геройскому примеру, гренадеры и казаки снова погнали турок. Было шесть часов пополудни. А ближе к полуночи берег полностью очистили от неприятеля. Лишь немногим из янычар удалось вернуться на свои корабли.
       До сих пор в литературе можно встретить утверждение, будто Новиков был мушкетёром-ярославцем. Путаницу внёс некогда сам Суворов. Запамятовал, бывает. Правда, в 1912 году справедливость восторжествовала: Степан Новиков стал последним из воинов, внесённых навечно в списки своей части (всего за историю Российской империи таких героев было восемнадцать), в данном случае -- 15-го Шлиссельбургского генерал-фельдмаршала Аникиты Репнина пехотного полка.
       Судьбу гренадера после Кинбурна проследить нам не удалось. Можем, однако, предположить, что Новиков отдал жизнь на ратном поприще, так как при перекличке шлиссельбуржцы начала прошлого века должны были отвечать хором, заслышав его имя: "Погиб смертью героя". Как бы то ни было, достоверно известно, что награду "чудо-богатырь" (он, кстати, отличался столь высоким ростом, что был поставлен правофланговым в своей дивизии) получить успел ещё при жизни из рук самого Григория Потемкина, светлейшего князя и главнокомандующего Екатеринославской армией.
       Это была серебряная медаль "За победу при Кинбурне". Дизайн её (медальер -- Тимофей Иванов) вполне ординарен, с профилем императрицы на лицевой и трёхстрочной надписью на оборотной стороне: "КИНБУРНЪ -- 1 ОКТЯБРЯ -- 1787". Предназначалась она для ношения на Георгиевской ленте.
       Исключительность ей придает малое число экземпляров, всего два десятка -- уникальный случай для русских наградных солдатских медалей, обыкновенно выдававшихся всем нижним чинам поголовно. До нашего времени сохранилась лишь одна такая медаль.
       Что интересно, определить достойных награды в своей среде должны были сами воины. Пересылая медали Суворову, светлейший князь Потёмкин, его непосредственный начальник, сообщил, что Новикову он вручил одну медаль лично, остальными же девятнадцатью велел распорядиться следующим образом: "Разделите по шести в пехоту, кавалерию и казакам, а одну дайте тому артиллеристу... который подорвал шебеку... не худо б было призвать вам к себе по нескольку или спросить целые полки, кого солдаты удостоят между себя к получению медали".
       Артиллеристом, подорвавшим турецкую шебеку, был канонир-шлиссельбуржец Михаил Борисов. Пользуясь случаем, назовём остальных: Шлиссельбурского пехотного полка гренадёры Сидор Логинов и Иван Белой; Орловского -- рядовой Парфен Лукутин; Козловского -- рядовой Глеб Звягинцов; Муромского лёгкого батальона рядовые Карп Лошкин и Трофим Новиков (однофамилец С. Новикова). В полках легкоконных: вахмистр Мариупольского -- Гаврила Лазарецкий, капрал Иван Горенов, рядовой Иван Свечкарь; Павлоградского -- капралы Андрей Манков, Петр Холодов и рядовой Прокопий Безжовчой. Полков донских казаки Иван Павлов, Данила Кондрашов, Василий Борисов, Влас Сметанников, Иван Чачасов и Еремий Семилетов.
       Окажись медалей чуть больше, в этом списке вполне могло быть ещё одно имя: Дмитрий Кутейников. Дело в том, что под занавес боя Суворов получил второе ранение -- пуля навылет пробила ему левую руку, и на помощь своему генералу тотчас подоспел другой русский солдат, вернее, казак -- старшина Кутейников 2-й, обмывший и перевязавший рану. Недавно в одном современном историческом романе нам довелось прочитать, что Кутейников якобы в том же бою и погиб.
       Печально, конечно. Однако любой, кто бывал в Военной галерее Эрмитажа, мог беспрепятственно полюбоваться на висящий там среди прочих превосходный портрет работы Джорджа Доу: размахивает на портрете шашкой колоритный генерал-майор с пышными усами -- Дмитрий Ефимович Кутейников 2-й собственной персоной! Живой, и ещё какой здоровый.
       Да, казак благополучно вышел из той битвы, как затем и из многих других. Громил он поляков, французов. И снова турок. В Отечественную войну сражался под Смоленском, на Бородинском поле, гнал Наполеона вон из России. Получил орден Святого Георгия двух самых боевых, IV и III степеней, орден Святой Анны I степени. Дослужился в 1830-х до генерала от кавалерии. Вот как далеко шагнули иные поспешно "похороненные" художественной литературой суворовские чудо-богатыри! Кстати, нашла бравого кавалериста награда и за Кинбурн, "за Суворова", -- именная золотая медаль.
       На другой стороне Днепровско-Бугского лимана, напротив Кинбурнской косы, находится Очаков, в то время -- передовой турецкий форпост. Он стал целью русского наступления в кампанию следующего, 1788 года. Заодно требовалось очистить очаковские воды от сильной турецкой эскадры. С этой задачей блестяще справились галеры гребной флотилии под командованием принца Шарля Анри (или, на немецкий манер, Карла Генриха) Нассау-Зигена.
       Принц был фигурой примечательной. Родился в Германии, воспитывался во Франции, служил в Испании, где выслужил у короля титул гранда и генеральский чин, участвовал в кругосветном плавании Луи Бугенвиля, женился на польской княжне и жил с нею в Варшаве (одна из тамошних улиц до сих пор носит его имя), составил для поляков, якобы в торговых целях, подробную карту устья Днестра.
       Затем, в 1886-м, оказался в России, благодаря покровительству Потемкина был произведен в контр-адмиралы и за два года на русской службе успел выучить лишь два слова: "вперёд" и "греби", причём произносил их с таким вестфальским акцентом, что матросы прозвали его за глаза "Пирог с грибами". Но морское своё дело контр-адмирал знал превосходно, да ещё и обладал незаурядной решительностью.
       В трёх июньских столкновениях в лимане его гребная флотилия уничтожила несколько вражеских линкоров и фрегатов. В итоге "за оказанное им отличное мужество 1788 года июня 7 дня отражением на Очаковском Лимане турецкой морской силы, под командою Капитан-паши и одержанием под него знаменитой победы" получил Нассау-Зиген следующий чин и орден Святого Георгия II степени (впоследствии стал он и андреевским кавалером). А его подчинённым достались медали, аверсом идентичные кинбурским и также носившиеся на Георгиевской ленте, с надписью на реверсе: "ЗА -- ХРАБРОСТЬ -- НА ВОДАХЪ -- ОЧАКОВСКИХЪ -- ИЮНЯ 1788".
       Теперь русские со всех сторон обложили Очаков. Пора было идти на штурм, однако главнокомандующий Потёмкин проявил нерешительность. Началась, по язвительному замечанию Румянцева, героя предыдущей русско-турецкой войны, новая осада Трои. В июле дошло до серьёзного столкновения Потёмкина с Суворовым, на свой страх и риск спровоцировавшим турецкую вылазку, чтобы на плечах отступающих ворваться в город. Попытка эта не была поддержана и потому не имела успеха, только вызвала раздражённую реплику предвзято настроенной Потёмкиным императрицы: "Слышали, старик, бросясь без спросу, потерял до 400 человек и сам ранен: он, конечно, был пьян".
       Но эти потери, преувеличенные к тому же мстительным князем, должны были показаться сущей мелочью в сравнении с теми, которые армия действительно понесла осенью, к тому же не столько от неприятельских вылазок, сколько от плохо организованного снабжения и непогоды, когда солдатам приходилось изо дня в день месяц за месяцем торчать в заливаемых дождями земляных укреплениях.
       А потом ударили морозы. Турки страдали не меньше, их запасы почти истощились; силы гарнизона таяли, а на помощь извне после потери флота в лимане рассчитывать уже не приходилось. Наконец, 6 (17) декабря в метель и лютую стужу начался штурм. Очаков пал. Схватка на бастионах завершилась страшным кровопролитием в городе.
       Потёмкин получил I степень "Святого Георгия" и персональную медаль, Суворов -- бриллиантовое перо на шляпу (для сравнения: за Кинбурн он кроме осыпанной алмазами буквы "К" на ту же шляпу удостоился высшей российской награды -- ордена Святого Андрея Первозванного).
       Прочим генералам и офицерам пожаловали кому ордена, как Михаилу Кутузову -- "Владимира" II степени и "Анну" I степени (Михаил Илларионович при августовской вылазке турок был на артиллерийской батарее повторно ранен пулей в прежде уже изувеченный правый глаз), другим -- крестообразные "знаки золотые для ношения в петлице на ленте с чёрными и желтыми полосами" (о наградах такого типа мы подробнее расскажем в одной из следующих глав).
       На долю нижних чинов, как обычно, пришлись медали: на овальном аверсе вензель Екатерины II под императорской короной, ниже -- лавровая и пальмовая ветви, перевязанные лентой. На оборотной стороне надпись в девять строк: "ЗА -- ХРАБРОСТЬ -- ОКАЗАННУЮ -- ПРИ -- ВЗЯТЬЕ -- ОЧАКОВА -- ДЕКАБРЯ -- 6 ДНЯ -- 1788". Носить эту серебряную медаль, как и золотой офицерский знак, полагалось на ленте Георгиевского ордена.
       В январе 1789-го корпус генерал-поручика Юрия Бибикова предпринял наступление на Анапу. Плохо организованное, оно окончилось полной неудачей и сопровождалось для русских большими потерями. Однако в целях морально-психологических солдаты (те, кто остался жив после безуспешного штурма турецких укреплений и нападений враждебных горцев), которые, как было сказано в рескрипте, "...невзирая на неизреченные трудности и самый голод, с усердием и терпением беспримерным исполнили долг свой...", получили довольно редкую в своём роде наградную медаль -- за поражение, случившееся, впрочем, не по их вине, -- серебряные овалы с вензелем императрицы и надписью на реверсе в три строки: "ЗА -- ВЕРНО -- СТЬ".
       И ладно бы. Но вскоре за тем произошёл обратный случай, не делающий чести русскому правительству. Суворов избавился, наконец, от мелочной опеки Потёмкина, чем тут же не преминул воспользоваться. Одно за другим нанёс он два поражения туркам -- под Фокшанами 21 июля (1 сентября) и особенно крупное (не без помощи австрийцев, надо признать) -- на Рымнике 11 (22) сентября.
       В последнем сражении османы потеряли только убитыми не менее 15 тыс. человек. Суворов стал графом Рымникским, обладателем бриллиантовых знаков к уже имевшемуся Андреевскому ордену, осыпанной драгоценностями шпаги с надписью "Победителю визиря" (Юсуф-паши), бриллиантовой эполеты, драгоценного перстня и ордена Святого Георгия I степени. Готовясь отправить всё это, Екатерина писала Потёмкину: "...целая телега с бриллиантами уже накладена".
       При такой щедрости вопиющей нелепостью, особенно после утешительной награды разгромленным под Анапой войскам Бибикова, представляется тот факт, что ни за Фокшаны, ни тем более за Рымник нижние чины не получили медалей. Не помогли и неоднократные ходатайства командующего. Тогда Суворов поступил весьма оригинально: вождь обратился к своим чудо-богатырям с благодарственной речью, после чего они, как было условлено заранее, увенчали друг друга лавровыми венками, подобно античным героям.
       Слава богу, в следующем году никто в Петербурге уже не осмелился проигнорировать подвиги русских солдат при взятии Измаила. О штурме этой "крепости без слабых мест" и предшествовавшей ему тщательной подготовке историческая литература сообщает подробно, поэтому ограничимся здесь описанием наградной медали.
       Она была отчеканена в форме овала; на аверсе вензель под короной, но почему-то без веточек (не намек ли тут, что лавры Фокшан и Рымника крепко хлестнули по чьему-то самолюбию?); на реверсе -- восьмистрочная надпись: "ЗА -- ОТМЕННУЮ -- ХРАБРОСТЬ -- ПРИ -- ВЗЯТЬЕ -- ИЗМАИЛА -- ДЕКАБРЯ 11 -- 1790".
       Суворов получил именную медаль, звание подполковника лейб-гвардии Преображенского полка (вместо вполне заслуженного генерал-фельдмаршала; он стал одиннадцатым на тот момент подполковником преображенцев, полковницей же у них числилась сама императрица) и... перевод в Финляндию, что выглядело как опала. Его офицерам раздали ордена, золотое оружие и золотые кресты. А слава победителя турок вместе с усыпанным алмазами фельдмаршальским мундиром и колонной в Царском Селе досталась Потёмкину. Впрочем, со временем справедливость восторжествовала.
       Русско-турецкая война после ещё нескольких поражений османов на суше и море, особенно чувствительных при Мачине, от сменившего Потёмкина князя Николая Репнина, и от Фёдора Ушакова у болгарского мыса Калиакрия (а между тем на Кавказе граф Иван Гудович овладел-таки злополучной Анапой), завершилась подписанием в декабре 1791 года Ясского мирного договора, закрепившего Крым за Россией и отодвинувшего границу с Турцией до Днестра. Очаков, несмотря на все старания английского премьера Уильяма Питта, был навсегда потерян для Стамбула.
       Османская империя оказалась настолько разорена войной, что Екатерина милостиво простила ей непосильную контрибуцию в 12 млн пиастр (7 млн рублей).
       Русское правительство, будто опомнившись, сделало и ещё один широкий жест. Всем рядовым участникам войны, солдатам и матросам, победителям при Рымнике и Тендре, при Мачине и Калиакрии, хоть и с большим опозданием, выдали наградные медали ставшего уже привычным дизайна -- с вензелем императрицы на аверсе. Отличалась лишь пятистрочная надпись на реверсе: "ПОБЕ -- ДИТЕЛЯМЪ -- ПРИ МИРЕ -- ДЕКАБРЯ 29 -- 1791".
       В Манифесте от 2 сентября 1793 года говорилось следующее: "Похваляя храбрые деяния сухопутных и морских Российских войск, много и различно прославившихся, и верностию к Ея Императорскому Величеству и отечеству преодолевших все трудности, в память той службы их, раздать на все помянутыя войска, которыя в походе противу неприятеля находилися, на каждого человека из нижних чинов по серебряной медали для ношения в петлице на голубой ленте".
      
      
       4. "За храбрость на водах финских"
      
       Война войне рознь. Чаще всего, как это было с двумя мировыми войнами прошлого столетия, неизбежным кровопролитие делают непримиримые противоречия политического, социального или экономического характера. Но иной раз народы вынуждает ополчаться друг против друга деспотическая воля одного-единственного державного психопата, вдруг возмечтавшего поиграть в "войнушку" живыми, а не оловянными солдатиками. Именно так, без серьёзного основания, началась Русско-шведская война 1788-1790 годов.
       "Нет ничего опаснее, как воображение прохвоста, не сдерживаемого уздою и не угрожаемого непрерывным представлением о возможности наказания на теле. Однажды возбуждённое, оно сбрасывает с себя всякое иго действительности и начинает рисовать своему обладателю предприятия самые грандиозные".
       Эти слова великого нашего сатирика Михаила Салтыкова-Щедрина, может, не вполне применимы к шведскому королю Густаву III, однако нельзя сказать, что и не применимы вовсе.
       Странный был тип, как с явными всем, так и со старательно скрываемыми от посторонних глаз отклонениями. Заядлый театрал, автор нескольких пьес, этот король любил повторять знаменитую шекспировскую фразу о том, что мир, дескать, -- театр, а люди в нём -- актеры.
       Женился он для продолжения рода, но к прекрасному полу был равнодушен, предпочитая окружать себя миловидными фаворитами, и в тёплой мужской компании совершал свои паломничества в культурные столицы Европы. Безобидное на первый взгляд существо. Ну масонствовал потихоньку, с кем не бывало. Русской императрице Екатерине II он приходился кузеном, был на том основании ею обласкан и слегка за шалости браним.
       Но это всё, так сказать, звёздная пыль. Втайне же Густав лелеял далёкие от реальности идеи. О том, к примеру, чтобы, пользуясь родством с русским цесаревичем Павлом, выпросить у него когда-нибудь в будущем чуть ли не всю Прибалтику.
       На чудачества "своего" короля в Петербурге смотрели настолько сквозь пальцы, что не обратили особенного внимания на то, как лихо из почти формального властителя, каким являлся поначалу, он превратился во властителя фактического, при этом твёрдо наступив на горло прорусской партии.
       Коварным уверениям Густава в совершенном почтении и преданности русский двор верил до того слепо, что в 1787 году, когда наконец началась долго назревавшая война с Турцией, все силы империи преспокойно направлены были на юг. В Финляндии же в крепостях остались лишь слабые гарнизоны. Правда, имелся ещё Балтийский флот, весьма значительный по численности. Но в отличие от шведских многие русские корабли были старой постройки. Они уже не годились даже для выхода в море. К тому же флот готовился повторить Архипелагскую экспедицию -- вокруг Европы в Средиземноморье, для удара в тыл туркам; русский авангард уже находился в Дании, контролируя на всякий случай Зундский пролив.
       Ещё пара месяцев -- и Петербург можно было бы взять голыми руками. Но венценосному любителю подмостков не терпелось разыграть не прописанную в великой пьесе под названием "История" мизансцену собственного сочинения -- въехать на Сенатскую площадь на белом коне, сбросить с Гром-камня Медного всадника и пышно отпраздновать добытую коварством победу в Петергофе. Всё это он уже опрометчиво пообещал своим придворным дамам и, разумеется, кавалерам. Невзирая на анахронизм, Густав повелел даже выковать себе давно вышедшие из употребления рыцарские латы.
       Решив, что момент для удара в спину настал, в конце июня 1788 года король обратился к царственной кузине со вздорными требованиями, включавшими, между прочим, очищение русскими Финляндии, разоружение Балтфлота и возвращение туркам Крыма (важность этого полуострова для России уже тогда понимал в Европе любой болван).
       Тут же с величайшей поспешностью начались военные действия: 36-тысячная шведская армия под командованием самого короля-мечтателя перешла границу и осадила Нейшлот. Крупные силы двинулись на Петербург морем.
       Легко представить панику, охватившую двор Екатерины. Война со Швецией явилась как гром среди ясного неба. Срочно произвели набор рекрут. Но каких?! Казачий полк, например, сформировали из ямщиков. Кое-как собрали и вооружили 14 тыс. войска и отправили на север под начальством малоспособного и по этой причине донельзя осторожного генерала -- Мусина-Пушкина.
       Но вот непосредственно на финском театре устроенное королем действо особого впечатления на россиян не произвело. Характерен в этом смысле пример осаждённого Нейшлота. Подойдя к этой крепости, Густав потребовал, чтобы его немедленно туда впустили. Как говорится в старинной пословице, пришла беда -- отворяй воротА. Комендант Нейшлота, ветеран прошлой Русско-турецкой войны секунд-майор Кузмин, отвечал чужаку-чудаку так: "Служа отечеству, имел я несчастие лишиться правой руки; ворота крепостные слишком тяжелы, чтоб мог я их отворить одной рукой; ваше величество моложе меня, имеете две руки и потому попытайтесь сами их отворить". Последовавший за этим истинно благородным ответом напрасный штурм ничего не дал Густаву, кроме повода к ещё большей досаде.
       Русские корабли в то время были разбросаны по Балтике, но и тут нам сопутствовала удача: начальствовал над Балтийским флотом герой Чесмы Самуил Грейг, адмирал решительный и смелый. Встреча в Финском заливе с направлявшимися к Петербургу шведами произошла 6 (17) июля вблизи острова Гогланд. При сопоставимой численности линкоров русские команды были ещё не вполне подготовлены, так что пришлось доучиваться прямо в бою. Тактически нерешённое, Гогландское сражение, безусловно, стало крупной стратегической победой русских: эффект внезапности не сработал, и шведы ретировались к Свеаборгу зализывать полученные раны, рассчитывая на то, что их противник займётся тем же самым у себя в Кронштадте.
       Не тут-то было. Отослав назад лишь несколько наиболее пострадавших в бою у Гогланда кораблей, Грейг быстро исправил повреждения на остальных и неожиданно для шведов появился у Свеаборга, где и запер незадачливого врага. Блокада Свеаборга, вполне возможно, могла решить исход войны, так как русские, полностью контролируя морские коммуникации, отрезали удобный подвоз для королевской армии -- пришлось шведам для снабжения своих войск пользоваться длинным кружным сухопутным путём.
       В армии, как и на родине, росло недовольство непопулярной войной. К тому же с другой стороны Швеции теперь угрожала Дания.
       Однако, объявив войну, датчане под давлением Англии и Пруссии воздерживались от активных действий. А русский флот между тем постигла тяжкая утрата: простудившись, умер Грейг, бывший душой наступательной стратегии. Сменивший его адмирал Чичагов предпочитал решительности осторожность. Но ещё до его вступления в должность русские корабли прекратили блокаду Свеаборга и ушли зимовать на свои базы в Кронштадт и Ревель.
       Весной следующего, 1789 года, ничем особенным не проявившая себя русская копенгагенская эскадра отправилась на соединение с высланными ей навстречу главными силами флота. Шведы, желая перехватить и по частям разгромить Балтийский флот, вышли в море и 15 (26) июля безуспешно сразились с Чичаговым у острова Эланд. С нашей стороны потерь было немного, но погиб один из лучших моряков, капитан Григорий Муловский, готовившийся предпринять первое русское кругосветное плавание, совершённое впоследствии Иваном Крузенштерном.
       Боевые действия продолжались и в Финляндии, особенно серьёзные -- у побережья, где сошлись друг с другом гребные флотилии. 13 (24) августа русские галеры, только что построенные в большом количестве, с неопытными экипажами, проникли с двух сторон на Роченсальмский рейд, где укрылись, перегородив затопленными судами единственный доступный проход, шведы под командованием адмирала и теоретика военного искусства Карла Эренсверда.
       Пока отряд генерал-майора Ивана Балле с юга отвлекал на себя основные силы врага, с севера особые команды матросов и офицеров несколько часов кряду вручную прорубали проход для галер Юлия Литты, будущего обер-камергера и члена Государственного совета, а в то время -- только что вступившего на русскую службу 26-летнего мальтийского рыцаря, привлечённого в Россию, наряду с честолюбием, романтическими чувствами к вдове русского посланника в Неаполе графине Екатерине Скавронской.
       Победа и в том, и в другом случае (мы имеем в виду женитьбу на Скавронской) для Литты оказалась полной. Собственные потери русских составили два корабля против тридцати девяти у шведов, в том числе был взят и флагман адмирал-теоретика.
       Главноначалие в этом деле осуществлял уже известный нам победитель турок под Очаковом, "паладин Европы" принц Карл Нассау-Зиген. Он поссорился со своим покровителем Потёмкиным и совсем уж было решил отправиться в очередное авантюрное путешествие -- в Хиву и в Индию, однако, ко всеобщему удовлетворению, дал себя уговорить задержаться с отъездом, благодаря чему, как подробно расписывалось в указе императрицы, "...адмиральское и ещё четыре судна, большие суда, одна галера и куттер, множество штаб- и обер-офицеров и более тысячи человек нижних чинов досталися победителям. Остаток флота шведского по претерпении великого вреда и поражения по сожжении всех транспортных его судов обратился в бег и, преследуем будучи, загнан к устью реки Кюмень".
       Бравый адмирал получил за победу орден Святого Андрея Первозванного и золотую, усыпанную алмазами, шпагу, его офицеры -- ордена и чины (в частности, счастливец Литта удостоился "Святого Георгия" III степени, а Балле -- "Святой Анны" I степени). Матросы флотских экипажей и солдаты-десантники получили серебряные медали на Георгиевской ленте однотипного дизайна с медалью "За храбрость на водах очаковских" (мастер тот же, Тимофей Иванов), только, разумеется, с иной надписью на реверсе: "ЗА -- ХРАБРОСТЬ -- НА ВОДАХЪ -- ФИНСКИХЪ -- АВГУСТА 13 -- 1789 ГОДА".
       Следом за роченсальмской последовала новая победа -- небольшая, однако тоже отмеченная наградной медалью. Нассау-Зиген с солдатами Семёновского полка под покровом ночи овладел шведской батареей на побережье, мешавшей высадке десанта. Для награждения семёновцев была отчеканена в небольшом количестве экземпляров и потому чрезвычайно редкая сегодня серебряная медаль "За взятие при реке Кюмень шведской батареи" с трёхстрочной надписью на реверсе: "ЗА -- ХРАБРО -- СТЬ". Носили её гвардейцы, как и предыдущую, на Георгиевской ленте.
       Кампания 1790 года началась за здравие, а окончилась за упокой. Сначала -- 2 (13) мая -- шведы внезапно атаковали стоявшую в Ревеле эскадру Чичагова. Да так неудачно, что, потеряв два корабля и не нанеся противнику никакого ущерба, вынуждены были с позором ретироваться.
       После этого поражения шведская флотилия под командованием брата короля, герцога Карла Зюдерманладского, десять дней приходила в себя, а затем направилась к Петербургу в слабой надежде нанести русским ещё один неожиданный удар.
       Против Красной Горки шведов встретила кронштадтская эскадра вице-адмирала Александра фон Круза, уступавшая врагу числом линейных кораблей (17 против 22) и гораздо более -- артиллерийской мощью. 23-24 мая (3-4 июня) произошло двухдневное Красногорское сражение, канонада которого была слышна в Петербурге и окрестностях, пугая наиболее впечатлительные натуры вроде графа Безбородко, изволившего даже заплакать от страха.
       Впрочем, оснований для серьёзного беспокойства не имелось: шведы постреляли-постреляли, а затем, предупреждённые о подходе ревельской эскадры Чичагова, удалились к Выборгу на соединение с остальными силами Густава, прижатыми у побережья.
       И снова попали в ловушку. Причём гораздо более опасную, чем у Свеаборга, потому что теперь время года благоприятствовало полной и окончательной блокаде. Однако отчаянная попытка прорыва, вызванная последней крайностью, окончилась для шведов успехом: в ночь 22 июня (3 июля), шведский объединённый флот -- порядка двухсот парусников и галер с 14 тыс. пехотинцев на борту -- двинулся вдоль берега на русскую линию и, потеряв шесть линкоров, четыре фрегата, много мелочи и около половины личного состава, удрал, воспользовавшись нерешительностью Чичагова.
       Судьба, предоставившая русским практически стопроцентный шанс выиграть войну, теперь обиженно отвернулась от них. 28 июня (9 июля), в очередную годовщину прихода к власти императрицы Екатерины, судьба преподнесла ей горькую пилюлю: при попытке повторить прошлогодний успех в Роченсальме, но в совершенно неподходящую погоду и без предварительной подготовки галерную флотилию Нассау-Зигена постигла катастрофа.
       Галеры, гребные фрегаты и шебеки, отражённые мощным огнём неприятеля, при отступлении сталкивались друг с другом и опрокидывались. Из 64 потерянных гребных кораблей 22 были взяты врагом в качестве трофеев. Убито, ранено и пленено более семи тыс. солдат и матросов. Потрясённый, едва спасшийся Нессау-Зиген отослал императрице свои награды -- ордена и золотую шпагу.
       Хотя, как бы справедливо ни гордились шведы этой своей победой, не следовало игнорировать тот факт, что судьба лишь в последний момент чудесно спасла Швецию, находившуюся на волосок от полного разгрома. Международная обстановка незамедлительно требовала замирения, потому что в Причерноморье дело шло к скорому поражению Турции, после чего победоносная русская суворовская армия непременно должна была всей своей тяжестью навалиться на обескровленную войной вотчину Густава.
       Лучшего для шведов психологического момента для переговоров о мире нельзя было и представить. Практически тотчас -- 3-го (14) августа -- стороны конфликта подписали бессрочный Верельский договор, сохранивший довоенный статус-кво.
       Нассау-Зигену, кстати, оставили все его прежние награды. "Одна неудача, -- милостиво писала ему Екатерина, -- не может истребить из моей памяти, что вы семь раз были победителем моих врагов на юге и на севере". Однако подмоченной во всех смыслах репутации адмирала это уже восстановить не могло. Два года спустя он уволился со службы, ещё немного попутешествовал, вернулся в Россию и здесь, окончательно поселившись в своём украинском имении, занялся сельским хозяйством.
       В связи с окончанием войны были розданы ордена и чины многим офицерам, а солдаты и матросы получили необычного вида восьмиугольную серебряную медаль (медальер -- Карл Леберехт), на аверсе которой, в овальной рамке, -- профиль Екатерины II в лавровом венке, под рамкой -- лавровая и дубовая ветви, перевязанные лентой. На реверсе же, в лавровом венке, помещена надпись в три строки: "ЗА СЛУЖ -- БУ И ХРА -- БРОСТЬ", и под обрезом: "МИРЪ СЪ ШВЕЦ. -- ЗАКЛ. 3 АВГ. -- 1790 г.".
       В указе императрицы от 8 сентября говорилось: "...Похваляя весьма храбрые деяния и неутомимые труды сухопутных Гвардий, полевых и морских войск Российских, столь много и различно паки прославившихся и вероятностию к Ея Императорскому Величеству и к отечеству преодолевших все трудности, Ея Императорское Величество в память той их службы повелевает на все войска, кои противу неприятеля в деле были, раздать на каждого человека по медали на красной ленте с чёрными полосами".
       "Красная лента с чёрными полосами" -- это не что иное как лента ордена Святого Владимира, впервые выдававшаяся для ношения медали на ней.
    Кроме наградной отчеканили также и памятную медаль (медальер -- Тимофей Иванов) с дуговой надписью на оборотной стороне: "Соседственный и вечный", а внизу, под обрезом: "Миръ съ Швецией заключенъ 3 августа 1790 года".
       Итак, кровопускание окончилось ничем. Это был, пожалуй, самый потрясающий результат для авантюры шведского короля. Теперь он мог снова предаться мирным театральным и прочим утехам. Полтора года спустя, во время одной из них -- бала-маскарада в Шведской королевской опере -- Густав был смертельно ранен выстрелом в спину.
       Как говорится, что посеешь, то и пожнешь.
      
      
       5. "За взятие Праги"
      
       Император Павел представляется нам фигурой трагикомической. Акцент в последнем слове кое-кто упорно делает на первую его часть. (Представьте себе, в 1916 году в недрах Русской православной церкви даже готовились документы для канонизации этого государя!) Начало такому восприятию личности "русского Гамлета" положил он сам, распространяя историю своей встречи с призраком Петра I, якобы обратившимся к правнуку (родственнику формальному, потому что тот, скорее всего, уже не был Романовым по крови) со словами: "Бедный, бедный Павел!".
       А вот как охарактеризовал Павла некий аноним-современник (эпиграмму эту молва приписывала великому Суворову):
      
       Не венценосец ты в Петровом славном граде,
       Но варвар и капрал на вахтпараде.
      
       Мало чего хорошего можно сказать о нём; собственная мать не хотела допускать его к управлению страной, прозорливо держала от себя на расстоянии. И не допустила бы, не уничтожь чувствительный кабинет-секретарь Александр Безбородко завещание, согласно которому вся власть от Екатерины переходила после её смерти к старшему из внуков, минуя их опасного для окружающих отца. За дружескую услугу Безбородко был произведён Павлом в канцлеры.
       Начатая тотчас по восшествии "Гамлета" на престол военная реформа свелась в основном к отупляющей муштре. Требованием рабского подчинения нижестоящих командиров вышестоящим она лишала первых всякой инициативы -- бич нашей армии и в позднейшее время, в Великую Отечественную, когда лишь преподанные вермахтом кровавые уроки научили воевать не по шаблону.
       Правда, помимо кос и буклей при Павле впервые введена была очень нужная и удобная шинель, заменившая традиционную епанчу и позволявшая облачённым в неё солдатам спокойно навьючивать на себя амуницию.
       Но вот что касается наград -- орденов и медалей, -- тут новый монарх сделал всё, чтобы обделить служивых этими наглядными доказательствами славы и личного мужества. Ревниво обошёлся Павел с наследством нелюбимой матери -- орденами Святого Георгия и Святого Владимира: их перестали вручать. Взамен двух наиболее "боевых" орденов он широко начал практиковать поощрение "фамильным" Анненским. Попытался Павел утвердить в России и Мальтийский крест, но безуспешно.
       Если ордена, хоть и менее значимые, всё же давались офицерству, то для простых солдат, гоняемых по Гатчинскому плацу до обморока, не было учреждено ни одной наградной медали. Суворовских чудо-богатырей за Сен-Готард и Чёртов мост, матросов с кораблей Фёдора Ушакова, участвовавших в Средиземноморском походе, не сочли достойными. Нижним чинам в то время полагались только знаки отличия Анненского ордена да потом ещё донат Мальтийского креста.
       Однако первый вплоть до 1864 года вручался не за личный подвиг или участие в конкретном сражении, в войне, а за двадцать лет беспорочной службы. Второй же, учреждённый в 1800 году, не прижился в России и вскоре после убийства Павла тихо прекратил своё существование. Хорошо и то, что знак и донат хотя бы освобождали ветеранов от телесного наказания, так любимого Павлом и другими подобными ему "капралами".
       В то же время этот император в необъяснимом порыве мог одарить кого-нибудь именной медалью. Дизайн тут был стандартным, с профилем Павла на аверсе (автор этих медалей -- мастер Карл Леберехт). Варьировалась лишь многословная легенда на реверсе.
       Так, на одной из медалей читаем: "Грузинскому дворянину армянской нации Микертему Мелику Калантирову за успехи в разведении тутовых дерев и деле шёлку". Похожая "манета" досталась и другому "шелкопряду", "армянину Данилову" -- "за рачение и усердие в разведении".
       Летом 1799 года из Петербурга отправилась в Охотский порт команда из 88 моряков и строителей с задачей организовать на Тихом океане постоянно действующий военный флот. Командовал экспедицией капитан-лейтенант Иван Бухарин. Отряд Бухарина, как ни спешил, добрался до Охотска лишь год спустя. В конце февраля 1800-го он едва не застрял в Якутске: лошади пали.
       Но благодаря помощи якутов все вооружение и судовое снаряжение без потерь доставили на океанское побережье. Так появилась целая серия персональных медалей, к примеру, "Якуцкому князцу Кангалаского улуса голове Белину за оказанную помощь капитану Бухарину". Она и ещё несколько однотипных с нею были розданы якутским "князцам" для ношения на чёрной ленте Мальтийского ордена.
       До наших дней дошла в виде исторического курьёза и небольшая павловская медаль "За победу" неизвестного назначения. Надпись на реверсе разбита на три строки: "ЗА -- ПОБЕ -- ДУ".
       Судя по дате на лицевой стороне ("1800 год"), медаль предположительно могла предназначаться не для солдат даже, а для суворовских и ушаковских офицеров. Как бы то ни было, сведения о награждении ею кого-либо отсутствуют. Упоминаний о ней нет и в выпусках "Собрания русских медалей" 1840 года, посвящённых медалям Павла I.
       Теперь же мы, предоставив царя его страшной участи, перенесёмся в 1794 год. Из России двинемся в Польшу в рядах испытанных суворовских войск. Однако сначала, как полагается, проведём рекогносцировку.
       С середины XVIII века ослабленная внутренними раздорами Польша де-факто утратила самостоятельность и оказалась под прессом своих более сильных соседей. С запада и севера на неё наседала Пруссия, с юга поддавливала Австрия, а с востока -- гигантская Россия, которую Польша однажды попыталась проглотить, но подавилась (удав, проглотивший слона, может быть лишь в сказке Антуана де Сент-Экзюпери о Маленьком принце). Теперь совершался обратный процесс.
       Впрочем, последовательные разделы Польши были выгодны, скорее, Пруссии, Россия же принимала в них участие до некоторой степени вынужденно. В то время в Петербурге многие дальновидные люди понимали опасность непосредственного соседства с экспансивными немцами. Позднее его всё-таки допустили, что привело к катастрофическим поражениям Первой мировой войны, вызвавшим Февральскую революцию.
       Лишь одну вещь тогдашняя российская самодержица полякам никак попустить не могла -- либеральную майскую Конституцию 1791 года. Конституция эта, принятая Речью Посполитой не без влияния революционной Франции, подействовала на Екатерину, как на быка -- красная тряпка. Едва закончив победоносную войну с турками и отмахнувшись от разных прочих шведов, она, настоятельно побуждаемая к тому польскими магнатами, объединившимися в так называемую Тарговицкую конфедерацию, двинула на Польшу полки.
       Последовавшая вслед за тем Русско-польская война 1792 года протекала в незначительных столкновениях, мелких стычках с десятками, редко парой сотен убитых. Эти стычки польская историография гордо именует "битвами". Под Овсой, Миром, Борушковцами, Брестом и Войшками русские легко одержали верх. А "битву" под Зеленцами (в русской историографии "при Городище") на территории современной Украины (Хмельницкая область) поляки записали себе в актив.
       7(18) июня корпус Юзефа Понятовского сошёлся там в бою с русским отрядом генерал-майора графа Ираклия Моркова. Поляки дрались отчаянно, даже оттеснили на время противника. Да тут же поспешно и ретировались.
       Человек необычайной доблести, будущий предводитель Московского ополчения в Отечественную войну 1812 года и участник Бородинской битвы, Ираклий Иванович Морков был награждён за этот бой орденом Святого Георгия II степени. Две предыдущие степени того же ордена он получил за штурм Очакова и Измаила. "Самый храбрый и непобедимый офицер" -- так ещё прежде аттестовал своего подчиненного Суворов.
       Вот что говорилось в рескрипте о новом награждении:
       "Во уважение усердной службы, храбрых и мужественных подвигов, отличивших его при поражении войск противной в Польше фракции 7 июня 1792 года при деревне Городище, где он командовал авангардом и благоразумными распоряжениями, искусством, храбростию и безпредельным усердием одержал полную победу".
       Всё это, однако, не помешало полякам в свою очередь громогласно объявить себя победителями под Зеленцами. Ещё бы! Ведь почти сто лет до того им не удавалось ни разу не то что одолеть русских, но даже всерьёз противостоять им на поле брани. По такому случаю дядя генерала Юзефа Понятовского, король Станислав, поспешно учредил специальную медаль Vertuti Militari, тут же превращенную в одноименный орден.
       В отличие от своих "собратьев", орденов Белого орла и Святого Станислава, Vertuti Militari после присоединения Польши к России в 1815 году был на особом положении. Император Александр I его не любил, русских своих подданных им не жаловал.
       А при Николае I возникла курьезная ситуация: Vertuti Militari массово наградили участников подавления Польского восстания 1831 года, однако одновременно и восставшие раздавали друг другу тот же самый орден (дизайн лишь незначительно отличался)! Поэтому, покончив с мятежом, упразднили и награду.
       Vertuti Militari восстанавливали в Польше несколько раз, последний -- в 1944 году. Кавалерами его тогда стали не только воины Войска польского, но также и советские солдаты, офицеры, генералы, маршалы: Георгий Жуков, Иван Конев, Александр Василевский, Константин Рокоссовский.
       После Великой Отечественной поляки вручали его и некоторым советским политическим деятелям. Такой орден имелся, например, в обширной коллекции Леонида Ильича Брежнева. Впрочем, в 1990 году Брежнева новые польские власти посмертно лишили ордена -- бороться с тенями прошлого и одолевать Россию на страницах псевдоисторических сочинений поляки всегда горазды.
       Что касается медали, то едва её отчеканили и начали вручать (успели раздать 20 из 65 золотых и 20 из 290 серебряных), как война вполне предсказуемо окончилась. Непостоянный король Станислав переметнулся на сторону магнатов, отменил Конституцию и строго-настрого запретил и медаль, и орден, им самим только что учреждённые. Россия по мирному договору 1793 года присоединила Правобережную Украину и часть белорусских земель с Минском.
       Однако уже весной следующего года в Польше началось восстание под руководством Тадеуша Костюшко. Из Кракова оно во мгновение ока перенеслось в Варшаву, где русский гарнизон под командованием екатерининского дипломата, свежеиспечённого графа генерала Осипа Игельстрёма был захвачен врасплох. Вместо того чтобы всё время оставаться настороже в незамиренной стране, Игельстрём занимался амурными делами с легкомысленной красавицей графиней Гоноратой Залуской.
       Он даже велел застелить улицу, где стоял дом графини, соломой, чтобы Гонораточку не будили громыхающие по мостовой экипажи. Столь рыцарственное поведение спасло Игельстрему жизнь: Залуская нашла способ вывезти графа из охваченной беспорядками столицы. Брошенным же им на произвол судьбы солдатам и мирным россиянам, случайно оказавшимся в тот момент в Варшаве, повезло меньше.
       Вот что впоследствии писал об этом известный беллетрист, журналист и критик, адресат наиболее злых пушкинских эпиграмм Фаддей Булгарин:
       "Русские, пробиваясь штыками чрез толпы мятежников, должны были выступить из Варшавы. По отступающим русским стреляли из окон и с крыш домов, бросали на них бревна и всё, что может причинить вред, и из 8000 русских погибло 2200 человек".
       Это если считать лишь военных. Хотя без пощады убивали поляки любого русского: чиновников, дипломатов, купцов, их жен и детей.
       17 апреля 1794 года вошло в историю русско-польских отношений как Варшавская заутреня, потому что резня наших соотечественников произошла в Великий четверг на Пасхальной неделе. Православные были застигнуты врасплох во время утреннего богослужения, что в значительной степени помогло погромщикам в их кровавой работе.
       Тотчас Россия предприняла ответные меры, главной из которой оказался вызов из Херсона Александра Суворова, прозябавшего там в опале. Главнокомандующий русскими войсками на западных границах империи престарелый фельдмаршал Пётр Румянцев рассудил правильно: действовать следует быстро, чтобы не дать восстанию разгореться. Лучшей кандидатуры, чем покоритель Измаила, тут нельзя было и представить.
       С разных направлений в Польшу двинулись русские отряды. С запада к Варшаве подошла прусская армия, однако действовали немцы нерешительно и вскоре осаду сняли.
       Суворову же, не уведомив о том Петербург, поручил Румянцев основную задачу: покончить с врагом молниеносным ударом. Тот с обычной своей стремительностью бросился вперёд, разоружая сдающихся и расшвыривая более стойких. 4 сентября он взял Кобрин, 8-го под Брест-Литовском разгромил войска генерала Кароля Сераковского и уже 23-го подошёл к варшавскому предместью Праге на правом берегу Вислы.
       В тот же день, накануне штурма сильной позиции поляков, издан был один из знаменитых суворовских приказов по армии:
       "Идти в тишине, ни слова не говорить; подойдя же к укреплению, быстро кидаться вперёд, бросать в ров фашинник, спускаться, приставлять к валу лестницы, а стрелкам бить неприятеля по головам. Лезть шибко, пара за парой, товарищу оборонять товарища; коли коротка лестница, -- штык в вал, и лезь по нем другой, третий. Без нужды не стрелять, а бить и гнать штыком; работать быстро, храбро, по-русски. Держаться своих в середину, от начальников не отставать, фронт везде. В дома не забегать, просящих пощады -- щадить, безоружных не убивать, с бабами не воевать, малолетков не трогать. Кого убьют -- царство небесное; живым -- слава, слава, слава".
       Поначалу войска так и действовали. Однако, переколов и прогнав за Вислу превосходящих их по численности вооруженных поляков, наши в остервенении принялись за безоружных. Особенно лютовали казаки. Но и простые солдаты из полков, пострадавших в Варшавскую заутреню, не послушавшись наставлений командующего, дали полную волю ярости. Суворов, опасаясь за участь Варшавы, приказал разрушить с нашей стороны мост через реку, который ранее пытались безуспешно подорвать сами поляки.
       Нынешние польские историки, разумеется, нападают на Суворова, что отличает их от перепуганных варшавян конца XVIII века: те сразу же сдались и позднее благословляли своего спасителя, получившего за обуздание мятежа высшее в России воинское звание генералиссимуса.
       Императрица пожаловала ему заодно "алмазный бант к шляпе", а благодарные варшавские горожане преподнесли в подарок золотую, разукрашенную лаврами из бриллиантов табакерку с надписью: "Варшава -- своему избавителю, дня 4 ноября 1794".
       С восстанием было покончено: Костюшко при Мацеевицах разбили и взяли в плен генералы Иван Ферзен и Фёдор Денисов, польский король под конвоем драгун отправился в Гродно под надзор русского наместника, а вскоре отрёкся от престола.
       Офицеры победоносной армии, из тех, которым не досталось орденов, получили золотые кресты для ношения на Георгиевской ленте. Солдатам же вручили серебряные медали необычной формы -- квадратные, с закруглёнными углами. На аверсе -- вензель Екатерины II под императорской короной, на реверсе -- мелкая надпись в восемь строк: "ЗА -- ТРУДЫ -- И -- ХРАБРОСТЬ -- ПРИ ВЗЯТЬЕ -- ПРАГИ -- ОКТЯБРЯ 24 -- 1794 г.".
       Этой массовой медалью награждали, кстати, не только за штурм Праги, но и за другие бои 1794 года. Носить её полагалось на красной ленте ордена Святого благоверного князя Александра Невского.
      
      
       МЕДАЛИ ЭПОХИ АЛЕКСАНДРА I
      
       1. Дней Александровых прекрасное начало
      
       "Плешивый щеголь, враг труда", по выражению язвительного Пушкина, в наше время Александр I именовался бы хипстером. Полюбуйтесь на его парадный портрет кисти Степана Щукина: элегантные баки, небольшой аккуратный "ирокез", прикрывающий рано наметившуюся лысину... Ничего не выдавало в нём поначалу ни победителя Наполеона, ни пресловутого тобольского старца Фёдора Кузьмича.
       При дворе своего отца, Павла I, будущий император держался вызывающе, отдавая одновременно дань двум наиболее модным течениям среди "золотой молодежи" того времени -- политическому либерализму и эстетическому сентиментализму. Так, например, он любил говаривать в узком кругу, что, придя к власти (цесаревич благоразумно не уточнял, каким именно способом он это сделает), дарует народу Конституцию и отречётся от престола, дабы остаток жизни провести в каком-нибудь прелестном домике на живописном берегу Рейна.
       Как ни странно, оба обещания он сдержал, хотя и с оговорками. Конституция действительно была им дарована, но не России, а Польше. Что же касается второго, то есть "ухода в мир", то мы вслед за князем Владимиром Барятинским и Даниилом Андреевым склонны по меньшей мере всерьёз относиться к известной (однако, будем справедливы, всё ещё не доказанной) гипотезе, согласно которой Александр Благословенный не умер в 1825 году в Таганроге, а отправился, "духовной жаждою томим", в долголетнее странствие. Правда, не на запад, как планировал в юности, а на восток, в Сибирь.
       Но это случится позднее, а пока, смахнув меланхолическую слезу по поводу сообщённого ему графом Паленом среди ночи 12 (24) марта 1801 года известия о только что совершенном царе- и отцеубийстве, оробев и немного поломавшись, молодой Александр вышел к ожидавшим его войскам, объявил, что "батюшка скончался апоплексическим ударом", и многозначительно добавил, что всё при нём будет, как при бабушке. В тот же день эти слова были повторены (возможно, что заранее обдуманы и заготовлены) и обрели официальный статус в Манифесте о вступлении на престол:
       "Мы, воспріемля наследственно Императорскій Всероссійскій Престолъ, воспріемлемъ купно и обязанность, управлять Богомъ Намъ врученный народъ по законамъ и по сердцу въ Бозе почивающей Августейшей Бабки Нашей, Государыни Императрицы Екатерины Великія, коея память Намъ и всему Отечеству вечно пребудетъ любезна, да по Ея премудрымъ намереніямъ шествуя, достигнемъ вознести Россію на верхъ славы и доставить ненарушимое блаженство всемъ вернымъ подданнымъ Нашимъ..."
       Разумеется, "наследственно" и "купно" воспринималась и обязанность награждения медалями -- отрасль, достигшая расцвета именно при "августейшей бабке" и не оттого ли пребывавшая во времена правления "батюшки" в немилости.
       Летом того же года специально для коронационных московских торжеств, намечавшихся в сентябре, изготовили первую в длинном ряду наград александровской эпохи медаль "За служение во время коронации" (мастер -- Карл Леберехт). Не будем отвлекаться на её описание. Причина для её вручения ясна из названия.
       Далее последовало несколько более интересных, хотя и маловыразительных медалей, которые, однако же, недостаточно было бы просто перечислить -- их история не ограничилась ни коронацией, ни даже царствованием Александра.
       Такова, к примеру, медаль "За полезное". Серебряная или золотая, с менявшимся со временем профилем императора на аверсе и неизменной надписью на реверсе, она выдавалась купцам и мещанам за различные услуги правительству, а равно и за крупные пожертвования на благотворительность. Носить её полагалось на лентах Аннинского, Владимирского или Александровского ордена, в зависимости от величины заслуг.
       Эта медаль явилась вариантом другой, более разнообразной по составу награждённых медали "За усердную службу". Ее обладателями стали и хан Киргиз-Кайсацкой орды "за усердие его к престолу, за переселение на здешнюю сторону Урала с тридцатью тысячами кибиток", и простой столярный мастер Царскосельского дворцового правления "за отличную службу и особое искусство в работе", и немецкий колонист Келер "за работу учителем в течение 24-х лет".
       Не менее любопытна медаль "За усердие", учреждённая одновременно с медалью "За полезное". Вот пример награждения ею. В 1809 году медаль эту пожаловали якутскому купцу Горохову "за найденную на берегу Ледовитого океана голову неизвестного зверя". Полезная вещь!
       Ещё в 1799 году, изъявив желание "пожертвовать приятной жизнью пользам любезного отечества", отправился в Закавказье русский химик и минеролог Аполлос Мусин-Пушкин (он был не просто Аполлос, а Аполлос Аполлосович -- отца его, президента руководившей русской горнорудной промышленностью Берг-коллегии, звали Аполлосом Епафродитовичем). Кроме научной Мусин-Пушкин выполнял и дипломатическую миссию в Тифлисе, результатом которой стало присоединение Грузии к России в 1801 году.
       Для участников экспедиции было велено в 1802 году изготовить в нескольких экземплярах специальную медаль на красной ленте Александровского ордена с надписью на оборотной стороне: "Воздаяние за усердие, оказанное во время экспедиции тайного советника Мусина-Пушкина для приискания руды в хребтах кавказских и араратских гор".
       История перехода Грузии (точнее, Картли-Кахетинского царства) под покровительство Российской империи, а затем и вхождения в её состав долгая и драматичная. Петр I, мягко скажем, подвёл в своё время грузинского царя Вахтанга VI, внезапно прервав свой широко разрекламированный среди закавказских христиан Персидский поход. В результате Вахтанг потерял трон и был вынужден бежать в Россию, где вскоре и умер.
       Вслед за царём на север с берегов Арагвы и Куры потянулись многие. Так, например, оказались в России побочный сын одного из картлийских царей, дедушка знаменитого нашего Багратиона Александр и его сын Иван.
       В русско-турецкую войну 1768-1774 годов в Закавказье не без успеха действовал русский корпус графа Готтлоба Тотлебена, личности весьма примечательной. "Лихой саксонец на русской службе" отличился храбростью при Кунерсдорфе, взял в 1760 году Берлин (вернее, перехватил славу занятия прусской столицы из-под носа у менее оборотливых Захара Чернышёва и Морица Ласси), в следующем году был обвинён в прусской измене и приговорён к смертной казни, затем помилован Екатериной, служил на Кавказе рядовым и был восстановлен в звании.
       Имя этого типичного для XVIII столетия авантюриста уже при его жизни обросло многочисленными легендами. Одну из них в своей "Истории Пугачевского бунта" позднее зафиксировал Пушкин. Согласно ей, Тотлебен ещё в Германии случайно обратил внимание на внешнее сходство одного казака с наследником российского престола, будущим кратковременным царём Петром III, смутив доверчивую казачью душу.
       Грузинский царь Ираклий II, несмотря на личную вражду с Тотлебеном, едва не закончившуюся для него весьма плачевно, упрямо искал способа укрыться под защитой могущественной христианской державы. Он был согласен на вассальную зависимость, как прежде от Ирана. Но его, по выражению дипломата (и заговорщика, действовавшего в пользу Павла) графа Никиты Панина, "странные и не ко времени учинённые" предложения поначалу встретили в Петербурге холодный приём.
       Однако через десятилетие именно они легли в основу Георгиевского трактата, которому мы обязаны началом строительства Военно-Грузинской дороги и основанием Владикавказа. Пользуясь случаем, расшифруем название крепости полностью: Владей Кавказом. Придумал его, разумеется, поэт -- генерал и граф Павел Потёмкин.
       Граф и впрямь являлся недурным рифмачом и участником суворовского штурма Измаила, которому впоследствии посвятил поэтическое сочинение -- драму "Зельмира и Смелон" в трёх действиях. Хотя гораздо более известна в то время была супруга генерала Прасковья Закревская, фрейлина императрицы, одна из наиболее порочных петербургских красавиц, любовница другого Потёмкина, Таврического, генерал-фельдмаршала и фаворита Екатерины.
       Заключение трактата отмечено было памятной медалью с профилем императрицы на аверсе и надписью на реверсе: "ВЕРЕ И ВЕРНОСТИ". В сущности же, трактат явился лишь первым шагом на непростом пути к присоединению Грузии. Заявленная верность оказалась непрочной и сохранялась недолго: России Грузия всё ещё приходилась "не ко времени", да и сам царь Ираклий вскоре засомневался и уже через три года, в 1787-м, пошёл на сепаратный сговор с Турцией, чем фактически денонсировал соглашение с русскими.
       Турки потерпели сокрушительное поражение в войне 1787-1792 годов и официально отказались от каких-либо видов на Грузию. Однако тут же на неё ополчился Иран: в сентябре 1795-го персидские полчища Ага-Мухаммед-хана разгромили оставшихся без защиты грузин в Крцанисской битве, овладели Тбилиси и учинили там чудовищную резню.
       В ответ на это русский корпус под командованием Валериана Зубова вторгся в Дагестан, штурмом овладел Дербентом и вполне мог тогда же "омыть сапоги в Индийском океане", как вдруг кончина Екатерины II сразу спутала русским все карты.
       Главнокомандующий Зубов как брат последнего фаворита императрицы, Платона, был ненавистен Павлу I, и ради мести тот предпочёл немедленно прекратить столь удачно начатую кампанию. Войска отозвали, а бедного Зубова даже не удостоили личного приказания вернуться -- пусть остаётся с персами один на один.
       Несколько слов стоит сказать об этом баловне судьбы. Увлечение пожилой Екатерины его старшим братом позволило Валериану в 25-летнем возрасте сделаться генерал-аншефом. Для сравнения: Суворов получил то же звание в 1886 году -- в 56 лет!
       Заваленный деньгами, деревнями и орденами, награждённый чинами не по летам, юнец не стеснялся выпрашивать себе всё новые почести. Так, будучи пожалован королём Фридрихом в кавалеры прусского ордена Чёрного орла, Валериан тотчас прозрачно намекнул брату, что по уставу носить этот орден может лишь лицо, находящееся в звании не ниже генерал-поручика (сам же он в ту пору был только что произведён в генерал-майоры).
       При всем том наш чинолюбец отличался личной храбростью, доходящей порой до безрассудства. Молодецкая удаль принесла ему вполне заслуженного "Георгия" IV степени за штурм Измаила, в Польше она же привела к скандалам вокруг амуров красавца с замужними дамами, на одной из которых, графине Потоцкой, он в конце концов принужден был жениться, а затем там же -- к ранению в ногу ядром с последующей ампутацией (Зубов потом носил немецкий протез, стоивший целое состояние).
       Опала Валериана вызвала к жизни одно из лучших поздних державинских произведений -- оду "На возвращение графа Зубова из Персии" (1797). Сановный поэт уже успел воспеть юношу, когда тот находился на вершине удачи (оды "К красавцу" и "На покорение Дербента"). С переменой судьбы шансы стать адресатом новых стихотворных посланий у Валериана были, прямо скажем, невелики.
       Такую довольно провокационную мысль высказал однажды при дворе Державину князь Сергей Голицын, язвительно присовокупив, что уж теперь-то льстить нет никакой выгоды. Гавриил Романович холодно возразил: из чувства собственного достоинства он никогда не переменяет мыслей и никому не льстит, а пишет по внушению своего сердца.
       "Нынче ему не напишешь", -- продолжал задираться Голицын. "Вы увидите", -- ответил Державин и, приехав домой, тотчас взялся за новую оду.
      
       Цель нашей жизни -- цель к покою;
    Проходим для того сей путь,
    Чтобы от мразу иль от зною
    Под кровом нощи отдохнуть.
    Здесь нам встречаются стремнины,
    Там терны, там ручьи в тени,
    Там мягкие луга, равнины,
    Там пасмурны, там ясны дни;
    Сей с холма в пропасть упадает,
    А тот взойти спешит на холм.
      
       И т.д.
       Стихи эти напечатали, разумеется, уже при новом императоре, смерти "батюшки" которого Валериан способствовал, но пережил убиенного ненадолго.
       А перед самой гибелью Павла свою давнюю цель -- покой -- наконец обрела Грузия. В манифесте, обнародованном в Петербурге в январе 1801 года, говорилось:
       "Сим объявляем императорским нашим словом, что по присоединении Царства Грузинского на вечные времена под державу нашу не только предоставлены и в целости будут \...\ все права, преимущества и собственность законно каждому принадлежащая, но что от сего времени каждое состояние народное вышеозначенных областей имеет пользоваться теми правами, вольностями, выгодами и преимуществами, каковыми древние подданные Российские по милости наших предков и Нашей наслаждаются под покровом Нашим".
      
       И Божья благодать сошла
    На Грузию! Она цвела
    С тех пор в тени своих садов,
    Не опасаяся врагов
    За гранью дружеских штыков.
      
       Так позднее живописал другой великий русский поэт.
       В России, однако, всё ещё не было однозначного мнения о целесообразности присоединения грузинских "садов". Молодой либерал на русском престоле в разговоре с генерал-прокурором Александром Беклешовым говорил о "крайнем отвращении" и о том, что он-де "почитает несправедливым присвоение чужой земли". Тем не менее местную царскую власть в Грузии ликвидировали и заменили прямым управлением из Петербурга. А вскоре пришлось пустить в дело и "дружеские штыки".
       Участились набеги горцев (осетины, к примеру, полностью уничтожили казачий полк, а аварцы -- пехотный батальон). В 1802 году в Тифлис направили генерала князя Павла Цицианова, потомка грузинских князей, переселившихся в Россию ещё при Петре.
       "Между первейшими обязанностями Вашими, -- письменно напутствовал его вошедший уже во вкус правления император, -- поставите Вы принять все убеждения, настояния и, наконец, самое понуждение к вызову всех неспокойных царевичей, а особливо царицы Дарьи (вдова царя Ираклия II. -- М.Л.) в Россию. Меру сию считаю я главною к успокоению народа, при виде их замыслов и движений, не перестающего колебаться в установляемом для счастья их порядке".
       "Успокоение" требовало прежде всего подчинения опасного соседа -- Гянджинского ханства. 3(15) января 1804 года столица ханства была осаждена и взята приступом. Хан Джавад, в прошлом однажды уже сдававшийся русским и присягавший на верность империи, а потом стремительно переметнувшийся к персам, на сей раз решительно отверг одно за другим несколько предложений о сдаче и, поклявшись умереть на стенах города, исполнил своё обещание; с ним погибло до полутора тысяч защитников.
       Судьба остальных гянджинцев, в том числе и мирных жителей, оказалась различной. В то время как ни одна из порядка девяти тысяч женщин, взятых ханом в город из деревень в залог верной службы их мужей, и ни один младенец не погибли (Цицианов в рапорте специально отметил во вверенных ему войсках "человеколюбие и повиновение приказанию, доселе при штурмах неслыханное"), около пятисот мужчин были умерщвлены в Джума-мечети, после того как среди грузин, находившихся в войсках Цицианова, пронесся слух, что в мечети укрылись горцы, их смертельные многовековые враги.
       Серебряные медали для низших чинов -- участников осады Гянджи -- украшены вензелем Александра I на аверсе и семистрочной надписью на реверсе:
       "ЗА -- ТРУДЫ -- И ХРАБРОСТЬ -- ПРИ ВЗЯТИИ -- ГАНЖИ -- ГЕНВАРЯ 3.-- 1804 г.".
       Медаль предназначалась для ношения на Александровской ленте.
       Известно, что Павел Цицианов противился массовому награждению и требовал, чтобы вместо почти четырёх тысяч было роздано лишь чуть больше полутора тысяч экземпляров медали -- непосредственным участникам штурма. При этом изготовленные уже "манеты" предполагалось пустить в переплавку и отчеканить новые, убрав из легенды на реверсе слово "труды" и добавив слово "штурм" ("За храбрость при взятии Гянджи штурмом"). Остаток серебра следовало продать и выстроить на вырученные деньги церковь в Тифлисе.
       Из Петербурга было получено согласие, но дело затянулось по обыкновению; в 1806 году Цицианова предательски убили в Баку (объявив о мирной сдаче города, бакинский хан подстроил ловушку: подъехавшего к воротам города генерала застрелили и обезглавили, а голову Цицианова хан отправил в дар персидскому шаху. Оставшемуся без командующего небольшому русскому отряду пришлось отступить), а других борцов за "чистоту" медали не нашлось.
       По взятии Гянджи Россия втянулась в длительную вялотекущую войну с Персией (начало её отмечено любопытной золотой медалью 1804 года "За храбрость, оказанную в сражении с персиянами", которой были награждены двое казаков -- Сурков и Егоров, есаулы Терского и Гребенского войск, в составе небольшого отряда захватившие у персов знамена и пушки), а заодно и в "Большую игру" с Англией, помыкавшей шахом в Тегеране. В то время как на западе, на севере и юге уже набирали силу и поднимали голову другие враги русской державы.
      
      
       2. Медали дальних странствий
      
       Редко кому на долю выпадает жизнь столь же размеренная, сколь и насыщенная, в которой всё совершается в положенное время: в юности -- море, дальнее плавание и пленительная в эту пору романтика войны, в молодости -- основательное и длительное путешествие в экзотические края на противоположной стороне земного шара, по его успешном окончании -- слава, награды, в зрелости -- руководящая должность, уважение коллег и любовь учеников, в старости -- почёт, а ещё позднее -- бессмертие в памяти потомков.
       Именно такую жизнь прожил выходец из семьи обрусевших остзейских немцев русский моряк Иван Фёдорович Крузенштерн. Восемнадцатилетним мичманом, досрочно выпущенным из Морского кадетского корпуса, на 74-пушечном линкоре "Мстислав" он принимал участие в основных баталиях крупных парусников с самого начала Русско-шведской войны 1788-1790 годов. Отличился при Гогланде, Ревеле, Красной Горке, Выборге, и в 1790-м стал лейтенантом.
       За год до того сражался он и в бою у острова Эланд, в котором погиб командир "Мстислава" капитан Григорий Муловский. Это имя тогда было на устах у всех русских моряков-балтийцев. Ещё бы! Несколько лет под его руководством готовилось первое русское кругосветное плавание. Уже оснастили практически всем необходимым флотилию (600-тонный "Холмогор", 530-тонные "Соловки", 450-тонные "Сокол" и "Турухан", а также транспортное судно "Смелый"), собрали экипажи, из Англии пригласили кое-кого из участников несчастливого последнего плавания Джеймса Кука, в том числе его штурмана и тёзку Тревенена, носившегося с планами морского сообщения между Камчаткой, Японией и Китаем. Уже в Копенгагене дожидались британские лоцманы, когда вспыхнувшая в 1787 году Русско-турецкая война заставила, как говорилось в приказе императрицы Екатерины II, "приготовляемую в дальнее путешествие под командою флота капитана Муловского экспедицию, по настоящим обстоятельствам отложить, и как офицеров, матросов и прочих людей, для сей эскадры назначенных, так и суда и разные припасы для неё заготовленные, обратить в число той части флота нашего, которая по указу нашему от 20 числа нынешнего месяца Адмиралтейств-коллегии данному, в Средиземное море отправлена долженствует".
       Средиземноморская экспедиция русского флота в тот раз не состоялась: экстравагантный шведский король Густав, решивший половить политическую рыбку в мутной балтийской воде, объявил нахальный ультиматум России и тут же открыл военные действия.
       Если первая война лишь отложила, то вторая окончательно расстроила широко задуманные планы русской кругосветки. Кроме Муловского смерть похитила с поля брани многих из тех, кто должен был отправиться покорять далёкие моря. Под Выборгом пал и был с почестями похоронен в Кронштадте выслуживший золотую шпагу, орден Святого Георгия IV степени и чин капитана 1-го ранга "за усердные труды в хранении со вверенной эскадрой поста при Гангуте" Джеймс Тревенен.
       Осталась невостребованной в питерском Монетном департаменте заранее массово изготовленная в золоте, серебре и даже чугуне (на Олонецком горном заводе, где из этого металла отливали преимущественно пушки) медаль "Слава России" с профилем Екатерины на лицевой стороне и парусником -- на оборотной. Медаль предназначалась вождям тихоокеанских туземцев на торжественных церемониях принятия их племён и островов в российское подданство.
       Прошло почти десять лет -- и один из подчинённых Муловского подал в правительство новый план кругосветного путешествия русских кораблей. Человеком этим оказался возвратившийся после "повышения квалификации" в Англии и у восточных берегов обеих Америк Иван Крузенштерн.
       Правда, тогда, в 1799 году, при императоре Павле, его проект не получил одобрения. Однако уже через три года с тем же предложением выступила торговая Российско-американская компания, и о подателе проекта вспомнили: Ивана Фёдоровича назначили руководителем экспедиции на двух приобретённых у англичан шлюпах -- 450-тонной "Надежде" (бывший "Леандр") и 370-тонной "Неве" (бывшая "Темза").
       Оба корабля отплыли из Кронштадта 26 июля (7 августа) 1803 года. Плавание поначалу шло спокойно: после остановки в английском Фалмуте шлюпы вышли на просторы Атлантики и первыми под русским флагом пересекли экватор, что было отмечено торжественной церемонией на борту.
       Дальше начались сложности. И дело оказалось не только в том, что в забитых под завязку трюмах мычала, хрюкала и, мягко говоря, не озонировала воздух всякая живность. (Кстати, одна свинья, вырвавшись из загона, выскочила на палубу и с испугу кинулась за борт. Когда её с трудом выловили, то обратили внимание, что хавронья заодно и помылась, тогда уж догадались хорошенько окатить водой весь прочий зверинец.) Больше неприятностей доставляли друг другу люди.
       Так, Крузенштерну с самого начала пришлось делить шестиметровую каюту с Николаем Резановым, отправившемся в Японию в качестве царского посланника. Где-то возле бразильских берегов Резанов неожиданно объявил себя начальником экспедиции и стал, что называется, качать права. Возмущение Крузенштерна легко понять. Дальнейшее общение между соседями по крохотной каюте (Иван Фёдорович умудрялся там еще и гири, захваченные из Петербурга, тягать) свелось к обмену записочками.
       Обогнув мыс Горн, русские корабли весной следующего 1804 года достигли Полинезии. Здесь, в тропическом раю, появилась наконец возможность немного расслабиться. Однако лишь чуть-чуть, ибо у всех в памяти сохранялся трагический пример Кука, съеденного гавайскими дикарями. Местные туземцы тоже понемногу каннибальствовали. Но против них у "Надежды" имелось шестнадцать орудий. Труднее было устоять перед своеобразным обаянием и прародительской непосредственностью молодых каннибалок, использовавших вместо одежды одни татуировки.
       Петровский Морской устав 1720 года, действовавший до конца XVIII столетия, ограничивал русских моряков в их амурах. Прямо пугаешься, читая некоторые его параграфы. "Ежели кто женский пол изнасильствует и освидетельствуется, за то оной живота лишен да будет, или вечно на галеру послан, по силе дела". Хотя по обоюдному согласию вполне даже можно было. После отплытия с райских островов на север многие матросы уносили на своих плечах и других частях тела такие татуировки, что мгновенно выдали бы их с потрохами, случись им однажды "освидетельствоваться".
       Говорят, что некая экзотическая нимфа пыталась соблазнить и белого командира. Но Крузенштерн не поддался, позволил только уговорить себя сделать наколку -- надпись, неизвестно в точности на каком языке, -- несколько тёплых слов в адрес горячо любимой жены.
       Далее отряд разделился: "Нева" отправилась на Аляску, а "Надежда" двинулась сперва на Камчатку, а затем в Японию.
       На Камчатке пришлось ссадить одного из членов экипажа, буйного проказника графа Фёдора Толстого. В своё время это была знаменитейшая личность. Толстой сбежал в кругосветное плавание, опасаясь наказания за очередную свою проделку. На борту вел себя столь нахально, что в конце концов вызвал неприязнь у всей команды. Однажды, мертвецки напоив судового священника, хулиган припечатал его бороду к палубе сургучом, да так, что пришлось потом её резать. Сделал он себе, разумеется, и туземные татуировки, которые потом с удовольствием демонстрировал приятелям в Петербурге. Не ясно, интересовался ли дикарками, но одно известно точно: острова он покинул с орангутаном. А вот сожительствовал ли Толстой с обезьяной в действительности и съел ли её потом -- это уже из области легенд, намеренно распускавшихся самим шалуном.
       Возможно, вымыслом является и его рассказ о том, как с Камчатки переплыл он на Алеутские острова и жил там некоторое время в индейском племени тлинкитов, воевавших в ту пору с русскими. Как бы то ни было, по возвращении в европейскую часть России Толстой получил в обществе неофициальную прибавку к фамилии -- Американец.
       Его дальнейшая жизнь оказалась полна взлетов и падений. Храбро воевал в Финляндии, был разжалован за дуэль, в 1812 году пошёл добровольцем в пехоту, получил ранение на Бородинском поле и "Георгия" IV степени. После войны жил в Москве, нечисто поигрывал в карты. Женился на любовнице-цыганке. Одиннадцать из двенадцати его детей от этого брака умерли во младенчестве (одна, впрочем, Сарра, скончалась 17-летней, от чахотки) -- столько же людей, признавался Толстой, он убил на дуэлях.
       Среди жертв этого отчаянного человека вполне мог оказаться и Пушкин. Во время бессарабской ссылки поэта Толстой из озорства распространил по Москве слух, будто бы опального стихотворца выпороли в охранном отделении.
       Взбешённый Пушкин ответил эпиграммой и начал готовиться к поединку. Вот пушкинский текст:
      
       В жизни мрачной и презренной
    Был он долго погружён,
    Долго все концы вселенной
    Осквернял развратом он.
    Но, исправясь понемногу,
    Он загладил свой позор,
    И теперь он -- слава богу --
    Только что картёжный вор.
      
       Впрочем, очень возможно, что настоящим автором позорного слуха был вовсе не Толстой, а прикидывавший другом Пушкина завистливый и злопамятный Павел Катенин, храбрый человек, но посредственный стихотворец. Как бы то ни было, общим знакомым удалось помирить двух неординарных людей. И вот уже в "Евгении Онегине" дан вполне дружеский портрет Толстого в образе дуэлянта Зарецкого:
      
       В пяти верстах от Красногорья,
    Деревни Ленского, живёт
    И здравствует ещё доныне
    В философической пустыне
    Зарецкий, некогда буян,
    Картёжной шайки атаман,
    Глава повес, трибун трактирный,
    Теперь же добрый и простой
    Отец семейства холостой,
    Надёжный друг, помещик мирный
    И даже честный человек:
    Так исправляется наш век!
      
       Но -- довольно о нём.
       Мы упомянули выше о воинственном алеутском племени тлинкитов. В 1802-1805 годах они предприняли ряд вооружённых нападений на российские поселения. В усмирении индейцев участвовал и шлюп "Нева" под командованием капитана Юрия Лисянского, как раз подоспевший сюда с Гавайев.
       Интересный факт: русско-индейская война формально не окончилась ни в 1805-м, ни даже в 1867-м, когда Аляску продали США. Только в 2004 году состоялась церемония "заключения мира", на которой вместе с местными индейцами присутствовал от России дальний потомок главы русских колоний в Америке.
       Разумеется, имелись среди аляскинских чингачгуков и те, кто участвовал в той войне на стороне пришельцев из Евразии. Для награждения их вождей в 1806 году и учредили медаль "Союзные России" (другое название -- "Для старшин североамериканских диких племён"). На её аверсе изображены двуглавый орёл под императорской короной и щит с вензелем Александра I. На реверсе надпись: "СОЮЗНЫЕ РОССІИ". Медаль следовало носить на ленте Владимирского ордена.
       Покуда "Нева" осыпала ядрами недобитых тлинкитов, "Надежда", не допущенная пристать к японскому берегу, простояла несколько месяцев на якоре в заливе у нагасакского насыпного острова-порта Дэдзима. Посольство Резанова окончилось полной неудачей: русским возвратили подарки и посоветовали убираться подобру-поздорову. Вернувшись в Петропавловск, Крузенштерн получил за первую часть похода орден Святой Анны II степени, а незадачливый Резанов -- лишь драгоценную табакерку. Не без позора оставил он "Надежду", а потом отправился с инспекцией на Аляску и дальше -- в Калифорнию, чтобы установить торговые отношения с тамошними испанцами. История его увлечения 15-летней Марией Консепсьон Аргуэльо изложена достаточно подробно, хотя и с романтическими преувеличениями, поэтом Андреем Вознесенским. Положенная на музыку прекрасным Алексеем Рыбниковым, она до сих пор остаётся этаким слезливо-попсоватым театральным хитом.
       В августе 1806 года через Юго-Восточную Азию, благополучно миновав африканский мыс Доброй Надежды, оба крузенштерновских корабля возвратились в воды северных широт и в кронштадтскую гавань. Ивану Фёдоровичу добавили к "Анне" "Владимира" III степени, его офицеров наградили сообразно рангу и заслугам орденами и званиями. А рядовым участникам первого русского кругосветного плавания выдали три десятка памятных восьмиугольных серебряных медалей следующего вида: на аверсе -- портрет Александра I в мундире Преображенского полка, на реверсе, в овале, корабль, плывущий по морю. Вокруг корабля надпись: "ЗА ПУТЕШЕСТВІЕ КРУГОМЪ СВ?ТА". Сверху и снизу даты: "1803" и "1806". Кроме того, каждый мореплаватель -- от простого матроса до обоих капитанов -- получил пожизненный пенсион.
       В дальнейшем Крузенштерн предался научной и преподавательской деятельности: в 1811 году был назначен инспектором классов, а с 1827 года -- директором родного ему Морского кадетского корпуса. На историческую сцену вступило, между тем, новое поколение, выпестованное им. Руководствуясь его инструкциями, в 1815 году отправился в следующее трёхлетнее кругосветное плавание бывший 15-летний юнга с "Надежды" -- Отто Коцебу на бриге "Рюрик". А в 1819-м к неизведанным южнополярным областям двинулась экспедиция другого "надеждинца" -- Фаддея Беллинсгаузена (как и Крузенштерн, он был остзейским немцем). Там в январе следующего года команды шлюпов "Восток" и "Мирный" (капитан -- Михаил Лазарев) открыли новый материк -- Антарктиду.
       С собой последняя экспедиция везла солидный запас серебряных и медных медалей с профилем императора на аверсе и надписью по окружности: "АЛЕКСАНДРЪ ПЕРВОЙ Б. М. ИМПЕРАТОРЪ И САМОДЕРЖЕЦЪ ВСЕРОСС.". На оборотной стороне, в четыре строки: "ШЛЮПЫ -- ВОСТОК -- И -- МИРНЫЙ". И дата чеканки. Медали эти щедро раздавались туземцам новооткрытых островов Океании, а то, что осталось, мореплавателям по их возвращении раздали на память.
       Медалями того же дизайна, но с изменённой соответственно надписью снабжена была и другая русская кругосветная экспедиция того же года -- на шлюпах "Открытие" и "Благонамеренный".
       Завершим рассказ о "медалях дальних странствий" Александровской эпохи курьёзным эпизодом.
       В 1815 году на Гавайские, или Сэндвичевы (Сандвичевы) острова, как наименовал их в 1778-м первооткрыватель Джеймс Кук (не потому что главный из них, собственно Гавайи, похож на фастфудное блюдо, а в честь тогдашнего первого лорда Адмиралтейства графа Сэндвича, изобретателя этого кушанья), прибыл с русской Аляски немецкий натуралист-авантюрист Георг Шеффер. Он вмешался в местные дрязги и соорудил на подаренном ему туземцами берегу форты Российско-американской компании, планируя в дальнейшем присоединить Гавайи к России. Посулив гавайскому королю покровительство русского царя, ловкач, не имевший никаких официальных на то полномочий, даже убедил его подписать прошение о протекторате Российской империи. Однако авантюра вскоре окончилась провалом, так как на острова уже посматривали с востока те, кто затем сделал их своим 50-м штатом. Вскоре вооружённые американцы при поддержке аборигенов разрушили поселения, а их жителей заставили погрузиться на русское судно и отплыть.
       Памятью этой неудачи осталась медаль на Аннинской ленте "Владетелю Сандвичевых островов" (неизвестно, была ли она вручена) с профилем Александра I и надписью на реверсе в пять строк: "ВЛАДЕТЕЛЮ -- САНДВИЧЕВЫХЪ -- ОСТРОВОВЪ ТАМАРИ -- ВЪ ЗНАКЪ ДРУЖБЫ ЕГО -- КЪ РОССІЯНАМЪ".
       Вернувшись в Петербург, Шеффер некоторое время продолжал осаждать царское правительство своими гавайскими прожектами, пока через управляющего иностранной коллегией Карла Нессельроде ему не передали окончательный вердикт:
       "Государь император изволит полагать, что приобретение сих островов и добровольное их поступление в его покровительство не только не может принесть России никакой существенной пользы, но, напротив, во многих отношениях сопряжено с весьма важными неудобствами. И потому Его величеству угодно, чтобы королю Томари, изъявя всю возможную приветливость и желание сохранить с ним приязненные сношения, от него помянутого акта не принимать, а только ограничиться постановлением с ним вышеупомянутых благоприязненных сношений и действовать к распространению с Сандвичевыми островами торговых оборотов Американской компании, поколику оные сообразны будут сему порядку дел".
       Порядку дел оные оказались несообразны.
      
      
        -- Первые русские медали Наполеоновских войн
      
       С тропических островов и дальневосточных побережий перенесёмся в Европу, где в середине первого десятилетия XIX века Россия и её союзники по антинаполеоновской коалиции попали, мягко говоря, в непростую ситуацию.
       Весной 1805 года русские заключили с англичанами Петербургский союзный договор, послуживший основой для созданной вскоре так называемой Третьей коалиции (Россия, Великобритания, Австрия, Швеция, Португалия и Неаполитанское королевство). Целью объединения было противопоставить подавляющую численным превосходством силу безудержной дотоле французской экспансии (предполагалось поставить под ружье не менее полумиллиона солдат), вернуть европейские страны хотя бы приблизительно в прежние границы, а на опрокинутые троны, восстановив их, посадить согнанные революционными войнами династии.
       Переговоры шли трудно. Британцы, например, никак не хотели возвратить Александру его, можно сказать, наследственную вотчину - перехваченный ими у французов остров Мальту. Но история Мальтийского ордена в России неумолимо шла к концу: события разворачивались с такой скоростью, что Александр принужден был махнуть на рыцарей-иоаннитов рукой.
       Осенью начались боевые действия. Австрийцы, не дожидаясь подхода русских войск, вторглись в контролируемую французами Баварию, там, неожиданно столкнувшись с главными силами Наполеона, позволили себя окружить и 19 октября позорно капитулировали под Ульмом.
       Бонапарт, обычно не знавший удержу в самовосхвалении, на сей раз был удивительно сдержан, приписав победу не столько себе, сколько глупости австрийского командования. В его пресловутом "Бюллетене Великой армии" от 21 октября говорилось буквально следующее: "Солдаты... я обещал вам большое сражение. Однако благодаря дурным действиям противника, я смог добиться таких же успехов без всякого риска... За пятнадцать дней мы завершили кампанию".
       Австрия самостоятельно не могла бы дольше сопротивляться, но император Франц II надеялся на силу русского оружия, ещё недавно, на памяти у всей Европы, явленную суворовскими чудо-богатырями в Италии и Швейцарии. Русские и впрямь опять совершили почти невозможное: внезапно оказавшись один на один с противником, ободрённым только что достигнутым потрясающим успехом, сумели ускользнуть из готовой захлопнуться ловушки и соединиться с подтянувшейся к тому времени Волынской армией графа Буксгевдена.
       Особенно отличился при отступлении арьергард князя Багратиона, геройским сопротивлением несколько раз задерживавший сильнейшего врага. В дело с обеих сторон шли все средства, включая военные хитрости и даже политические мистификации.
       Вот несколько наиболее ярких примеров. Отступая, наши в буквальном смысле слова сжигали за собою мосты. Преследовавший их с авангардом французов Мюрат вступил в Вену. Здесь ему удалось стремительно и бескровно овладеть мостами через Дунай, заболтав австрийского офицера, в обязанности которого было взорвать эти стратегические объекты; Мюрат убедил легковерного вояку в заключении перемирия - и беспрепятственно перевёл авангард на другой берег реки.
       Но вот когда он решил использовать свой приём с "перемирием", чтобы приковать к месту русскую армию, то сам был обманут. Дело в том, что русскими командовал Кутузов, хитростью далеко превзошедший не только Мюрата, но и самого Наполеона. Михаил Илларионович хоть и был одноглаз, однако ж прозревал суть вещей: наши находились далеко от своих баз, в стране, которая вот-вот могла капитулировать или, не ровен час, переметнуться на сторону врага. Время Бородино ещё не пришло. Поэтому необходимо было во что бы то ни стало увести армию от западни, подобной ульмской, покуда она не оказалась зажатой между французским молотом и австрийской наковальней.
       Кутузов вступил в переговоры с Мюратом, сделал ему ряд заманчивых предложений и так окрутил, что тот, возомнив себя вторым Талейраном, отправил курьера с кутузовскими предложениями Наполеону в Вену. Телеграф ещё не существовал, поэтому прошли сутки, покуда курьер обернулся туда-обратно, привезя отрезвляющий приказ. Однако упущенного французами времени хватило, чтобы русская армия под прикрытием небольшого арьергарда успела выскользнуть из расставленной ловушки. Мюрат с тридцатью тысячам войска бросился было в погоню, но под Шенграбеном был ещё раз задержан отрядом Багратиона, вшестеро меньшим по численности. 7-го ноября Кутузов благополучно соединился с Буксгевденом в Ольшанах, где занял крепкую оборонительную позицию.
       Казалось, тут-то и следует поджидать французов, чтобы те обломали себе зубы о стену русских штыков. Но вместо этого, по причинам от Михаила Илларионовича, в общем-то, не зависевшим, произошла катастрофа. Наполеон тоже прибег к хитрости. Он умело распустил слухи о бедственном положении своей армии, о скором отступлении, и русский император Александр, решив, очевидно, попытать счастья на том поприще, что прославило в древности его великого македонского тёзку, несмотря на сопротивление Кутузова, повелел войскам нестись вперёд очертя голову.
       Дело, как известно, кончилось битвой под Аустерлицем, в которой главная вина за поражение союзной армии безусловно падает на австрийского генерала Франца фон Вейротера, составителя бездарной диспозиции. Весьма вероятно, что Вейротер давно уже втайне переметнулся на сторону французов, ибо именно этот некогда прикомандированный к русскому штабу офицер австрийского генерального штаба предложил заведомо гибельный для чудо-богатырей план Швейцарского похода. Если бы не полководческий гений Суворова, лежать бы русским косточкам где-нибудь под Сен-Готардом.
       Но пора вернуться к нашей теме. После аустерлицкого разгрома российская армия лишилась более двадцати тысяч лучших своих солдат и срочно нуждалась в пополнении как живой силой, так и вооружением. Получив горький урок, Александр I, отдадим ему должное, больше не вмешивался в непосредственное командование войсками, а вместо того довольно энергично занялся вопросами, как сейчас сказали бы, военного строительства.
       Пока гром не грянет, мужик не перекрестится. Как и за двести лет до того, и за сто тридцать после, Россия начала девятнадцатого столетия напрягла все имевшиеся у неё мобилизационные возможности. Ударными темпами наращивались мощности оружейных заводов. В срочном порядке вводились в промышленную практику новейшие технические изобретения. Изобретателям и мастеровым предназначались учрежденные ранее серебряные и золотые медали "За полезное" и их разновидности: "За усердие и пользу", "За труды и усердие" и т.д. Об этом уже говорилось в главе посвящённой первым медалям Александровского царствования.
       Кроме того, нужно было незамедлительно увеличить численность армии. Молодые рекруты представляли собой материал перспективный, но малоценный: их требовалось ещё основательно обучить. Иное дело ветераны - старослужащие и отставные солдаты. За возвращение в строй им полагалась изящная маленькая медаль с воинскими атрибутами на аверсе и надписью на реверсе: "ВЪ -- ЧЕСТЬ ЗА -- СЛУЖЕННОМУ -- СОЛДАТУ". Медали были двух видов, в зависимости от продолжительности срока повторной службы: серебряная, на красной ленте Александровского ордена - за шесть, а золотая, на голубой Андреевской - за десять лет. Поскольку медаль всё-таки нужно ещё было выслужить, выдавать их начали не сразу: первые награждения случились аж в 1817 году. К тому времени отгремела уже гроза двенадцатого года, русское войско возвратилось из победоносного, но стоившего многих жертв Заграничного похода, - так что доживших до вручения медали оказалось совсем немного.
       Интересно авторство обеих медалей. В эту пору на поприще медальерного искусства активно вступало новое поколение мастеров в лице Владимира Алексеева и Ивана Шилова. Последний был учеником неоднократно упоминавшегося нами Карла Леберехта. Но и "старая гвардия" ещё не сошла со сцены. Так, с именем Леберехта связана другая награда, более массовая.
       Угрозу скорого вторжения Наполеона в Россию после Аустерлица стоило рассматривать всерьёз, и русское правительство пошло на крайнюю меру, подсказанную историческим опытом, - в конце 1806 года началось формирование народного ополчения, так называемого "Земского войска". Составлялось оно в основном из крепостных крестьян и представителей других податных сословий (и несмотря на это, все ополченцы являлись добровольцами!), содержалось на народные же пожертвования, коих в короткий срок набралось до десяти миллионов рублей. Вскоре "войско" выросло до гигантской цифры в 612 тысяч человек. Разумеется, пристойно вооружить такую массу Россия в ту пору не могла: в руках у ополченцев появились экзотические пики и колья. Костяк "войска", разделённого на "батальоны", составляли, однако, профессионалы - отставные военные. А командовали им убелённые сединами старцы, прославленные "орлы" Екатериненской эпохи.
       Подавая пример верноподданным, Александр I принял личное участие в благом начинании, приказав из дворцовых крестьян организовать в Стрельне особый батальон, названный для отличия от прочих "императорским". Его-то солдаты в 1808 году первыми и получили серебряные медали с профилем императора на аверсе и четырехстрочной надписью на реверсе: "ЗА ВЕРУ И -- ОТЕЧЕСТВО -- ЗЕМСКОМУ -- ВОЙСКУ". Для отличия офицерского состава отчеканили идентичные медали, но уже из золота, и такие же, золотые, но меньшего диаметра, - для офицеров-казаков. Носить их полагалось на Георгиевской ленте. Исключение составляли чиновники военного ведомства, находившиеся при "войске", но в сражениях участия не принимавшие. Для них предназначалась лента менее "престижного", но тоже боевого Владимирского ордена.
       Пестрое по составу и вооружению, "Земское войско" представляло собою, однако, серьезное подспорье для действующей армии - несколько ополченческих батальонов сражались, например, в победоносной для русских битве при Прейсиш-Эйлау и, как говорится, не ударили в грязь лицом.
      
      
       4. Другие медали Александровского царствования
      
       Подписанный Наполеоном и Александром летом 1807 года Тильзитский мир, как хорошо понимали люди осведомленные и прозорливые, на самом деле был лишь замаскированным перемирием, паузой между раундами боя, а не финалом франко-русского противостояния. Силы у обеих сторон временно истощились, им следовало основательно привести себя в порядок перед новой сшибкой, а заодно и позаботиться о том, чтобы в решительный момент никто, как это часто случается, не нанес удара в спину.
       У России в то время имелось два таких прытких соседа: Турция и Швеция. С Османской империей с 1806 года велась вялотекущая война, которую следовало бы в кратчайший срок прекратить, и лучше всего не дипломатическим, а силовым путём, чтобы надолго отбить у янычар охоту размахивать ятаганом. С последней задачей неплохо справлялся до своей неожиданной смерти Николай Каменский (поговаривали, что этого генерала отравили), но под конец пришлось поторапливаться, поэтому сменившему Каменского Голенищеву-Кутузову не выпало чести повесить щит на врата древнего Царьграда. Практически накануне Отечественной войны, в мае 1812-го, Россия и Турция заключили Бухарестский мир, в соответствии с которым, пойдя на незначительные уступки, по сути остались на прежних позициях. Всем, однако, было понятно, какое преимущество получили русские: целая армия высвободилась у них для действия на западном направлении.
       Со Швецией дело обстояло по-другому. В Петербурге ещё помнили о войне 1788-1790 годов, неожиданно развязанной экстравагантным королём-романтиком Густавом III. И кто мог теперь поручиться, что в случае новой схватки с Наполеоном шведы не захотят воспользоваться временной слабостью русских на Балтике?
       Правда, ситуация в самом балтийском королевстве была теперь несколько иной, чем за двадцать лет перед тем. На престоле сидел Густав IV, формально сын Густава III, а по существу - его жены и его шталмейстера Мунка, ибо король слабый пол игнорировал. Очередной Густав, так же, как и предыдущий, считался "нашим человеком" в Стокгольме. И на сей раз небезосновательно: король действительно был во многом ориентирован прорусски, а образцом для подражания он, по всей видимости, избрал Павла I с его идеалом дисциплины и муштры.
       Екатерина II даже пожелала устроить личную жизнь юного короля, для чего он был вызван в Северную Пальмиру в сопровождения дяди-регента. Густав был бы, может, и не прочь разделить брачное ложе с внучкой Екатерины, но этот педант до мозга костей наотрез отказался предоставить будущей супруге возможность свободно исповедовать православную веру, что напрямую запрещала шведская конституция. В результате педанта отправили восвояси. Но отношений с ним портить не стали, и в дальнейшем всегда полагались на его скрупулёзную лояльность.
       Густав, следуя в хвосте русской политики, враждовал с Англией при Павле и с Францией при Александре. В 1806 году шведские войска даже высаживались в Померании и принимали вместе с пруссаками участие в боях. Но королевская армия давно уже стала бледной тенью той могучей силы, которая заставляла дрожать Европу в Тридцатилетнюю войну, а Россию - в войну Северную, до Полтавы. Неудивительно, что вскоре шведы оказались разгромлены. Здесь им пришлось познакомиться с наполеоновским маршалом Жан-Батистом Бернадотом, гасконцем и д'Артаньяном своего времени. Важные для Швеции последствия этого знакомства скажутся в дальнейшем, а пока маршал проявил прозорливую гуманность - позаботился о пленных скандинавах так, что очаровал своей личностью всю их суровую родину.
       Пожалуй, один только король Густав оказался не подвержен сентиментальности. Невзирая на военную слабость своей страны, он оставался смертельным врагом бонапартизма. И в 1807-м, узнав о заключении русскими предательского, по его мнению, мира, с возмущением отослал обратно в Россию принадлежавшие ему как кавалеру знаки орденов Святого Андрея и Святого Александра Невского.
       По соглашению с Наполеоном, император Александр должен был теперь принудить шведов к замирению с французами, да ещё и заставить их присоединиться к континентальной блокаде Англии, что, разумеется, в корне противоречило собственным русским интересам, так как Россия в этом случае сама себя лишала последнего крупного союзника в грядущем столкновении с неудержимо, казалось, растекающейся по континенту Францией. Но между тем очень заманчивой представлялась идея извлечь хоть какую-то пользу из поражения и, воспользовавшись моментом, отодвинуть границу на северо-западе подальше от уязвимого с этой стороны Петербурга.
       Прийти к полюбовному соглашению с Густавом, несмотря на длительные переговоры, не удалось, и в феврале 1808 года, без объявления войны, Россия начала боевые действия.
       По воспоминанию Филиппа Вигеля, тенденциозного, но небезынтересного мемуариста той эпохи, ни одна война не вызывала еще в русских столь мало патриотического угара и столь много сочувствия к противнику. Северный сосед выглядел настолько не воинственным, что большинство считало вполне достаточным, если русская армия просто вступит на шведскую территорию: подданные Густава тотчас сдадутся.
       Начало войны, казалось, оправдывало этот прогноз. Регулярное шведское войско действительно не желало драться всерьёз. Уже в конце февраля выкинули белый флаг незадачливые защитники хорошо укреплённого Свеаборга. Но в тылу наступавших русских отрядов подняла голову финская партизанщина, отличавшаяся крайней разнузданностью. Финны налетали на отдельные небольшие подразделения русских, атаковали обозы, уничтожали всё до последнего человека. Не щадили ни пленных, ни раненых. Вот что писал по этому поводу другой мемуарист, Фаддей Булгарин: "Все финские поселяне -- отличные стрелки, и в каждом доме были ружья и рогатины. Составились сильные пешие и конные толпы, которые под предводительством пасторов, ландманов... и финских офицеров и солдат... нападали на слабые русские отряды, на госпитали, и умерщвляли немилосердно больных и здоровых... Возмущение было в полной силе, и народная война кипела со всеми своими ужасами".
       Весной русские завязли в озёрной стране. К тому же и шведы понемногу пришли в себя и дали неожиданно крепкий отпор - у Сийкайоки, у Риволакса и в нескольких других местах. За их спиной маячила Англия, обязавшаяся платить по 1 млн фунтов ежемесячно, лишь бы Густав продолжал войну. Дело дошло до того, что русский главнокомандующий генерал Фёдор (Фридрих Вильгельм) Буксгевден заключил в сентябре временное перемирие с врагом, не утверждённое однако в Петербурге.
       Война продолжилась. Решительный перелом наступил в начале следующего, 1709-го года, и был он ознаменован беспримерным подвигом: разделившись на колонны, русские корпуса прошли по льду Ботнического залива и вступили на собственно шведский берег. Казачьи разъезды показались в окрестностях Стокгольма. Шведскую столицу охватила паника. 13-го марта здесь произошёл государственный переворот, в результате чего Густав IV оказался низложен и начались переговоры о мире, завершившиеся подписанием Фридрихсгамского договора, по которому к России отошла вся Финляндия.
       Русский самодержец стал именоваться теперь ещё и Великим князем Финляндским, а на долю его солдат перепало две медали. Одну из них, "За переход на шведский берег", вручили воинам частей генерала Михаила Барклая-де-Толли. На лицевой стороне изображён вензель Александра I под большой императорской короной. На оборотной стороне пятистрочная надпись: "ЗА -- ПЕРЕХОДЪ -- НА ШВЕДСКЇЙ -- БЕРЕГЪ". Внизу под фигурным обрезом дата: "1809". Всего на Санкт-Петербургском монетном дворе было отчеканено 5443 штуки таких серебряных "манет".
       Другую медаль, "За проход в Швецию через Торнео", учрежденную одновременно с "барклаевской", получили солдаты отряда графа Павла Шувалова, принудившие к сдаче у Каликса крупный шведский отряд. От своей "сестрицы" эта медаль отличалась лишь надписью на реверсе. Носить её точно так же надлежало на голубой ленте Андреевского ордена. "Шуваловских" медалей изготовили побольше - 6269 штук.
       Итак, граница от Петербурга была отодвинута на безопасное расстояние, лишённый короны Густав под именем полковника Густавссона отправился в вечное изгнание, на освободившийся после него трон сначала воссел его дядя, герцог Зюдерманландский, а в 1818-м - наследовавший последнему... Жан-Батист Бернадот. Да, тот самый французский маршал. Вот какова оказалась благодарность шведов за проявленное гасконцем человеколюбие! Отсюда урок всем нам: делайте добро - оно потом стократ окупится.
       Кстати сказать, нежданно-негаданно оказавшись в 1810-м шведским кронпринцем, а затем и королём, француз в дальнейшем всегда действовал в интересах своего нового отечества. При нём, фактически управлявшем страной с момента своего прибытия, Швеция в 1812-м году решительно порвала с Францией и заключила союз с Россией. Вот так-то! В компаниях 1813-1814-го годов принц Бернадот сражался против Наполеона с таким успехом, что за битву под Денневицем в Пруссии бывший наполеоновский маршал удостоился русского ордена Святого Георгия I степени. А ещё раньше он получил то, от чего отказался бедняга Густав, - орден Святого Андрея Первозванного.
       О других важнейших медалях Александровской эпохи мы расскажем вкратце, так связанные с ними исторические события широко известны.
       1812 год оказался столь богат на грандиозные кровопускания, что чеканить медаль по поводу каждого, даже если это было Бородинское сражение, сочли нецелесообразным. Вместо того в феврале следующего 1813 года вышел императорский указ о пожаловании всем участникам освобождения родной земли наградной медали "В память отечественной войны 1812 года". Вот его примечательный текст:
       "Воины! славный и достопамятный год, в который неслыханным и примерным образом поразили и наказали вы дерзнувшаго вступить в Отечество ваше лютаго и сильнаго врага, славный год сей минул, но не пройдут и не умолкнут содеянныя в нём громкия дела и подвиги ваши: вы кровию своею спасли Отечество от многих совокупившихся против него народов и Царств. Вы трудами, терпением и ранами своими приобрели благодарность от своей и уважение от чуждых Держав. Вы мужеством и храбростью своею показали свету, что где Бог и вера в сердцах народных, там хотя бы вражеския силы подобны были волнам Окияна, но все они, как о твёрдую непоколебимую гору, разсыплются и сокрушатся. Из всей ярости и свирепства их останется один только стон и шум погибели. Воины! в ознам111енование сих незабвенных подвигов ваших повелели Мы выбити и освятить серебряную медаль, которая с начертанием на ней прошедшаго, столь достопамятного 1812 года, долженствует на голубой ленте украшать непреодолимый щит Отечества, грудь вашу. Всяк из вас достоин носить на себе сей достопамятный знак, сие свидетельство трудов, храбрости и участия в славе; ибо все вы одинакую несли тяготу и единодушным мужеством дышали. Вы по справедливости можете гордиться сим знаком. Он являет в вас благословляемых Богом истинных сынов Отечества. Враги ваши, видя его на груди вашей, да вострепещут, ведая, что под ним пылает храбрость, не на страхе или корыстолюбии основанная, но на любви к вере и Отечеству и, следовательно, ничем непобедимая".
       На лицевой стороне серебряной медали было изображено "всевидящее око" в лучах, а под ним дата -- "1812 годъ". На оборотной стороне поместили библейское изречение в четыре строки: "НЕ НАМЪ, -- НЕ НАМЪ, -- А ИМЕНИ -- ТВОЕМУ". 250 тысяч экземпляров этой выразительной награды носили непосредственные участники боевых действий - от фельдмаршала до рядового солдата и ратника-ополченца.
       На другой год медалью того же дизайна, но впервые выполненной в бронзе, было, как сказано в соответствующем манифесте, пожаловано "благородное дворянство наше, <...>ныне изъявившее беспримерную ревность щедрым пожертвованием не токмо имуществ, но и самой крови и жизни своей". Носить награду дворянам следовало на красно-чёрной ленте Владимирского ордена. Не забыли и "именитое купечество, принимавшее во всеобщей ревности и рвении знатное участие". Купцам полагалась та же медаль, но на Аннинской ленте.
       Ещё одна знаковая медаль того славного времени - "За взятие Парижа". Учреждена она была 30 августа 1814 года в честь взятия французской столицы русскими войсками 30 марта того же года. На аверсе погрудное изображение Александра I в лавровом венке под "всевидящим оком". На реверсе же, в лаврах по обводу медали, пятистрочная надпись: "ЗА -- ВЗЯТIЕ -- ПАРИЖА -- 19 МАРТА -- 1814.". Но к раздаче по политическим причинам (во Франции была только что восстановили на троне династию Бурбунов и не хотели её таким образом подставлять под критику недобитых бонапартистов) приступили только спустя 12 лет и уже при новом императоре. Николай I повелел выдать более 160 тысяч экземпляров оставшимся в живых ветеранам, предварительно освятив медаль на гробнице покойного (покойного ли?) брата. Любопытна медальная лента: она была сдвоенной, составленной из двух орденских лент - Андреевской и Георгиевской.
       "За взятие Парижа" стала последней масштабной наградной медалью александровской эпохи. После неё вплоть до смерти (по крайней мере официальной) этого царя чеканились в основном вполне мирные "манеты", вроде медали "За отличие", предназначавшейся в основном для деятелей искусства - певцов и драматических актёров.
       Приближалась новая эпоха, в том числе и в русской медальной истории, рассказ о которой -- в дальнейших главах.
      
      
       МЕДАЛИ НИКОЛАЕВСКОЙ ЭПОХИ
      
        -- Персидская и Турецкая войны
      
       Русский народ, освободивший Европу от наполеоновской тирании, сам остался в тенётах крепостного права. Но пробужденное Отечественной войной общественное сознание оказалось невозможным усыпить вновь. К середине 1820-х годов стало очевидно, что назревает кризис, решать который, однако, никому не хотелось. Удивительный контраст: всё предшествующее столетие на российский престол лезли, отталкивая друг друга, разного рода авантюристы с довольно призрачными державными правами, а теперь не находилось желающего занять трон даже и по закону.
       Уже Александр I высказывал в интимном кругу мысли о сложении с себя царских регалий. Его брат Николай был потрясён, узнав в 1819 году, что следующий по старшинству за Александром, великий князь Константин Павлович, не собирается ни при каких условиях становиться Константином I, и что именно ему, Николаю, никогда не помышлявшему о высшей власти, а самое главное, совершенно неподготовленному к такой судьбе (воспитание его и младшего из братьев, Михаила, было вверено безмозглому генералу Матвею Ламздорфу, использовавшему на своих подопечных отупляющие иезуитские методы) придётся со временем встать у руля колоссального государства.
       Когда же смена царя всё же произошла при известных обстоятельствах петербургского декабрьского мятежа 1825 года, русским самодержцем сделался человек ничем в общем-то не выдающийся, кроме, пожалуй, высокого роста. Ну, интересовался артиллерией и фортификацией. Иногда чего-то наигрывал на флейте. Не любил удобства и с презрением относился к смерти. В определённом смысле, конечно, сильная личность. Это позволяло царю собственной персоной усмирять холерные бунты, взглядом доводить впечатлительных особ до обморока и зачать помимо семи детей от законной супруги ещё несколько побочных.
       Напуганный размахом вскрывшегося либерального заговора, Николай решил контролировать каждый чих в своей империи, однако не следует считать его и каким-то исключительным извергом. Да, душитель свободы. Но всё-таки не маньяк: имея дело с такими людьми, как Пестель и Каховский, намеревавшимися, между прочим, истребить под корень всю правящую династию, проявил неожиданную мягкость, заменив им законное четвертование повешением, а многих из их подельников избавив от смертной казни отправкой в сибирскую каторгу.
       Пушкин, этот двуликий Янус нашей литературы, не говоривший и не писавший ни слова в простоте (цензура!), возвращённый новым царем из ссылки и имевший с ним личную беседу, откликнулся на столь редкостное событие наделавшими много шума верноподданническими "Стансами", а затем, оправдываясь перед возмущёнными друзьями-либералами, - посланием "Друзьям", как бы тоже верноподданническим, в котором, однако, рискованно жонглируя образами, дал весьма нелицеприятный портрет Николая:
      
       Его я просто полюбил:
       Он бодро, честно правит нами.
       Россию вдруг он оживил
       Войной, надеждами, трудами.
      
       Оживить войной? Помилуйте, как же, кого же можно этим оживить! Надеждами? Но как раз надежду и пришлось оставить России, вошедшей в пору николаевской реакции. Под трудами же, надо полагать, хитрый наш стихотворец подразумевал тот самый "скорбный труд", который не пропадёт "во глубине сибирских руд".
       Что же можно вывести из такой характеристики, где одно противоречит другому и само себя аннулирует? Да в том-то и дело, что ничего. Решительно, перед нами портрет какого-то чрезвычайно деятельного... нуля.
       Показательна реакция царя на эти стихи (он ведь объявил себя цензором Пушкина). Через шефа жандармов графа А.Х. Бенкендорфа поэту передали следующую устную резолюцию монарха: "Это можно распространять, но нельзя печатать". Мол, читай, брат Пушкин, своим либеральным друзьям за чаем, пусть повеселятся, а на широкий общественный резонанс рассчитывать нечего. Ответ, кстати, вполне в стиле пушкинского послания (даже слишком остроумный для Николая, но ему, вероятно, подсказал всё тот же Александр Христофорович). Фига в кармане.
       Справедливости ради следует отметить, что в полицейском государстве, созданном Николаем I, совершались и полезные дела, вроде начала строительства железных дорог, расширения функций Собственной Его Императорского Величества Канцелярии и других, менее памятных, но вполне разумных преобразований. Однако всему этому изначально был задан осторожный черепаший темп. Хвастливое заявление царя французскому императору Наполеону III о том, что-де Россия в 1854-м та же самая, что и в 1812-м, имело, к сожалению, совсем иной смысл, отличный от желаемого.
       В середине века Российская империя оставалась все той же аграрной по преимуществу страной, с зачатками промышленности, с отсутствием жизненно необходимой при таких гигантских расстояниях и хорошо обустроенной сети путей сообщения.
       Да, исторической выбор, сделанный Николаем в пользу более широкой, чем в остальной Европе, железнодорожной колеи, можно сказать, спас Москву осенью 1941 года, когда у немцев не хватало подвижного состава, чтобы обеспечить всем необходимым рвущиеся к советской столице дивизии группы армий "Центр". Но и негативные - для экономики, например, - последствия этого выбора дают о себе знать до сих пор.
       Не говорим здесь о повальном воровстве, пронизавшем при Николае все слои общества, начиная с его верхушки - министров и практически всех губернаторов (сам-то царь, по справедливому замечанию Пушкина, правил честно), а также и тех, кому по роду службы следовало пресекать растраты и взятки, - Гоголь весьма удачно изобразил в своей бессмертной комедии, как ловко брали в оборот приезжих ревизоров губернские чиновники.
       Наряду с экономическим и социально-общественным, возрастало материально-техническое отставание России от Запада. Оно особенно сильно проявилось в Крымскую войну, при Альме и под Севастополем, где гладкоствольные ружья русских солдат стреляли на дистанцию вполовину меньшую, чем нарезное оружие их противников, англичан и французов, что в условиях огневого боя совершенно исключало успех в наступлении и мало чем могло помочь в обороне. Превосходство парового флота над парусным тоже не нуждается в объяснениях.
       Не абсурд ли, что едва не основные потери русские войска продолжали нести не на полях сражений, а еще в пути, на марше по негодным дорогам. Даже обмундировать их как следует не могли: например, деньги, выделенные на пошив шинелей для защитников Крыма и Севастополя, разворовали до последней копейки! А когда всё-таки пошили некоторое количество, наступило лето, и шинельки остались на армейских складах.
       Но это произойдет потом, а пока, в самом начале николаевского царствования, для внутреннего, так сказать, употребления и для ратоборствования с врагами помельче кое-как обходились имеющимися средствами.
       Первой попробовать на прочность Россию при новом монархе решилась Персия. Это была её последняя попытка вернуть господство в Восточном Закавказье, утраченное по итогам Русско-персидской войны 1804-1813 годов. Согласно Гюлистанскому мирному договору, персы уступили русским Грузию и Дагестан, часть территории современных Азербайджана и Армении.
       И вот, в июле 1826 года армия шаха, предводительствуемая наследным принцем Аббасом-Мирзой, неожиданно перешла границу и вторглась в пределы Карабахского и Талышского ханств. У принца имелись некоторые основания для оптимизма: его вооружённые силы были модернизированы западными "спецами". Много надежд возлагалось и на дикую курдскую конницу.
       Когда же дошло до настоящего дела, выяснилось, что персы едва могут держать ружья наперевес. Что до курдских кавалеристов, то они зарекомендовали себя только как каратели, вырезавшие до последнего человека мирные армянские села.
       Сорокатысячное войско Аббаса-Мирзы сначала бесполезно потопталась у Шуши, а 25 сентября (13 октября) Отдельный Кавказский корпус под командованием героя Отечественной войны генерал-адьютанта и будущего генерал-фельдмаршала Ивана Паскевича разнёс его, невзирая на более чем трёхкратное превосходство персов в живой силе, в пух и прах под Елисаветполем (современная Гянджа в Азербайджане). Только в самом начале боя противнику удалось внести некоторое смятение в ряды иррегулярной конницы, составленной из местного ополчения. Да и то ненадолго. А затем вперёд двинулись батальоны Херсонского гренадерского полка, эскадроны нижегородских драгун, и вскоре сражение завершилось.
       Паскевич получил за победу золотую шпагу с алмазами, Аббас-Мирза - головную боль: о планах отогнать неверных за Терек следовало забыть, приходилось теперь опасаться, что вскоре русские омоют сапоги в Индийском океане.
       Однако военные действия затянулись ещё на год, пока в следующем октябре наши не взяли Эривань и Тавриз. Угроза нависла над шахской столицей. И персы предпочли сдаться: после переговоров, 10 (22) февраля 1828 года стороны заключили Туркманчайский мирный договор, подтверждавший все прежние территориальные утраты Персии, кое-что добавлявший к ним и обязывавший шаха выплатить России гигантскую контрибуцию -- 20 млн тогдашних рублей.
       Сумма превышала платежные возможности Персии, что привело к бунту в Тегеране, во время которого от рук религиозных фанатиков погиб русский посланник, выдающийся дипломат, один из умнейших людей своего времени, чью смерть впоследствии "задобрили" подарком - украшавшим некогда трон Великих Моголов знаменитым алмазом "Шах"... Ну, конечно! Это был Александр Грибоедов, автор бессмертной комедии "Горе от ума".
       Серебряной медалью "За персидскую войну" (1828) награждались все без исключения участники конфликта с нашей стороны: генералы, офицеры и рядовые, как строевые, так и нестроевые. По кругу на аверсе пущены две лавровые ветви, связанные внизу ленточкой. Вверху сияет лучами "всевидящее око". В центре три даты - три года войны. На реверсе трёхстрочная надпись: "ЗА -- ПЕРСИДСКУЮ -- ВОЙНУ". И фигурная черта под нею. Носить медаль полагалось на комбинированной ленте - Георгиевско-Владимирской.
       Не успел Николай подписать в марте 1828-го указ об учреждении этой награды, как в апреле произошла новая сшибка - русско-турецкая, по выражению Пушкина, "оживившая" Россию. Собственно говоря, старинные враги лишь в более широком масштабе возобновили боевые действия, уже ведшиеся минувшей осенью и стоившие туркам флота, разгромленного соединённой русско-англо-французской эскадрой в Наваринском морском сражении 8(20) октября 1827 года.
       Последнее событие связано с национально-освободительной борьбой греческого народа против многовекового турецкого владычества. Великие державы в той или иной степени сочувствовали и помогали мужественным грекам, из разных стран на свой страх и риск отправлялись в Элладу добровольцы (известно, что "наше всё" одно время носился с идеей такой поездки, а его английский кумир Байрон не только приехал в Грецию, но и сложил там голову). Вместе с тем, западноевропейцы боялись и слишком ослабить Турцию, чтобы в нужный момент можно было использовать турок и прочих азиатских сателлитов в качестве псовой своры против русского "медведя".
       Двурушническая позиция англичан и французов стала причиной того, что османы, только что получившие, казалось бы, сокрушительный пинок, вновь осмелели. И вот, подзуживая персов на продолжение вооружённой борьбы, султан Махмуд II в декабре 1827 года объявил "газават" России.
       Николай медлил с ответом, рассчитывая, что турки образумятся, и только весной следующего 1828 года открыл военные действия. 25 апреля (7 мая) 1828 русская армия под командованием графа Петра Виттгенштейна форсировала Прут и в июне перешла через Дунай, по пути захватывая неприятельские крепости. Однако хозяйственная часть армии оставляла желать лучшего: вследствие проблем со снабжением лишь 29 сентября (11 октября) смогли взять Варну; осады Шумлы и Силистрии окончились неудачей.
       Более успешно действовал в Закавказье корпус Паскевича, овладевший стратегически важным Карсом. Осенью русский флот блокировал Дарданеллы, чему Турция после разгрома при Наварине не мог воспрепятствовать.
       Попытку турок весной 1829 года очистить Болгарию от русских штыков пресёк новый главнокомандующий - граф Иван (Иоганн Карл) Дибич, прусский выходец, будущий генерал-фельдмаршал и последний в истории Российской империи полный кавалер ордена Святого Георгия.
       30 мая (11 июня) Дибич наголову разбил вдвое превосходившую по численности турецкую армию великого визиря Решид-паши под Кулевчами. 18 (30) июня сдалась Силистрия, а в начале июля императорская армия перешла Балканы. 8 (20) августа капитулировал Эдирне, античный Адрианополь; путь на Царьград был открыт. В то же время на Кавказе Паскевич захватил Эрзерум и подступил к Трабзону. Ещё немного - и оба театра военных действий, соединившись, исполнили бы финальный акт драмы на Босфоре. Реальная угроза османской столице заставила поджигателя войны Махмуда вступить в переговоры. Напрасно надеялся он затянуть перемирие, уповая на вмешательство Австрии: единственным реальным следствием восточных хитростей было то, что Дибич двинулся на Стамбул.
       На самом деле падение города и полный разгром Турции не входили уже в планы России, руководствовавшейся принципом "выгоды сохранения Османской империи в Европе превышают его невыгоды". Поэтому великие державы настояли на заключении 2 (14) сентября Адрианопольского мира. Султан уступал царю Черноморское побережье Кавказа и дельту Дуная, предоставлял автономию Молдавии, Валахии и Сербии, признавал также автономию Греции, превратившуюся в следующем году в полную независимость, открывал проливы для свободного торгового судоходства. Нелишней оказалась и крупная контрибуция.
       Очередной "газават" бесславно завершился. В память об этом серебряная на Георгиевской ленте наградная медаль русских солдат и офицеров несёт на лицевой стороне изображение православного креста, попирающего поверженный в прах полумесяц. Слева от креста указан год начала войны -- "1828", а справа завершения -- "1829". На оборотной стороне горизонтальная надпись в три строки: "ЗА ТУРЕЦКУЮ ВОЙНУ". И вокруг две лавровых ветви.
      
      
       2. От Польского восстания до Крымской войны
      
       С тех пор как в 1814-1815 годах решением Венского конгресса было создано так называемое Царство Польское - королевство, находящееся в унии с Россией, русское правительство, отмахнувшись от насущных нужд собственного народа, пыталось всячески задобрить поляков, как будто именно они только что вышли победителями из наполеоновских войн. Этим врагам самодержавия, православия и народности Александром I была дарована конституция, которой не получила Россия, оставлены парламент (сейм) и даже собственная армия из легионеров, принимавших в рядах корпуса Понятовского самое деятельное участие в нашествии "двунадесяти языков".
       Понятно, что, приглашая на службу столь своеобразных ветеранов Бородинской битвы, имели в виду их таким образом обезвредить. Полагаться на верность поляков было бы верхом наивности. Тем не менее, восстание, долго готовившееся местными масонами и вспыхнувшее в Польше поздней осенью 1830 года, явилось для Петербурга неожиданностью.
       Да и не только для Петербурга. Великий князь Константин Павлович, отказавшийся, слава богу, от русского престола, едва избежал уготованной ему гибели, в последний момент выскользнув из Варшавского дворца Бельведер, который занимал в качестве царского наместника. В дальнейшем он проявил полную неспособность и позорно бежал в Литву, дерзко оправдываясь тем, что-де не хочет "участвовать в этой польской драке", то есть переложив всю ответственность за происходящее на младшего брата, молодого императора Николая, недавно (май 1829-го) коронованного королём Польским.
       Поляки, как это у них часто бывало и до, и после, например в 1944 году, при немецкой оккупации, поторопились подняться. Французская Июльская революция 1830 года, полагали они, вновь пошатнёт весь европейский порядок, а турки отвлекут на себя все силы России. Решив, что час восстания пробил, возбуждённая шляхта легко расправилась со слабыми русскими гарнизонами, расквартированными в Польше, без труда взяла под контроль большую часть территории своего "царства", заочно низложила Николая и начала лихорадочно готовиться к отражению неизбежного контрудара.
       Он последовал не сразу, так как царский наместник в Варшаве прозевал бунт, и теперь русской армии требовалось некоторое время, чтобы сосредоточиться на исходных позициях для наступления. Командующим назначен был генерал-фельдмаршал Дибич-Забалканский. Однако он допустил серьёзный просчёт: торопясь покончить с мятежниками, не уделил должного внимания снабжению своих войск. Поэтому, когда в феврале 1831 года русские, наконец, двинулись в Польшу и, кровопролитной атакой 7 (19) февраля сбив поляков с их позиции у Грохова, подошли к восточному варшавскому предместью Праге, уже хорошо укреплённому, наступательный порыв иссяк. Да и осадных средств у Дибича не было. Пришлось отойти и разделить силы.
       В марте восставшие вновь осмелели и нанесли Дибичу несколько чувствительных ударов. Правда, в сражении у Остроленки 20 мая они были разгромлены, но затягивание войны раздражило Николая, и через своего приближённого, графа Алексея Орлова, побочного сына одного из "орлов" Екатерины II, будущего шефа жандармов, император предложил Дибичу подать в отставку. "Завтра", - отвечал тот Орлову. На следующий день Дибич заболел холерой и вскоре скончался.
       Командование перешло к покорителю Закавказья Паскевичу-Эриванскому. Учтя промахи предшественника, тот частью сил форсировал Вислу и вскоре полностью обложил Варшаву. Пока запертые в городе поляки паниковали и препирались друг с другом, 7 сентября, после артобстрела, русские полки под музыку начали штурм. Через день Варшава сдалась на милость победителям. Уцелевшая часть польской армии перешла прусскую границу и была интернирована.
       Итогом восстания стало упразднение сейма и польских вооружённых сил. Польша объявлялась отныне частью России, её территория разделялась на губернии. Унификации подверглись денежная система, система мер и весов.
       Более важным последствием стало резкое усиление антирусских настроений в Европе. Рассеявшись по всему Западу, польские эмигранты, где только могли, а особенно во Франции, в этом осином гнезде всякого рода беспорядков, разжигали оголтелую русофобию. Плоды их бурной деятельности мы пожинаем по сию пору.
       Ну и, наконец, ещё один итог, куда более приятный, - серебряная медаль "За взятие приступом Варшавы". Награждались ею участники исторического штурма - генералы, офицеры, нижние чины, медики и полковые священники. Внешний вид награды таков: на аверсе - двухглавый имперский орёл, на груди у которого порфира с одноглавым польским орлом. Сверху дуговая надпись: "ПОЛЬЗА ЧЕСТЬ И СЛАВА". На реверсе в пять строк расположены слова, давшие название медали, и даты штурма по старому стилю: "25 и 26 АВГ 1831". По кругу пущены лавровые ветви. Наверху, в сиянии, небольшой крест.
       Очень любопытна голубая с чёрными краями медальная лента. Ее позаимствовали у польского ордена Virtuti Militari. А сам этот орден щедро раздавали русским воинам на память, в качестве сувенира.
       Из других медалей Николаевской эпохи представляют интерес в первую очередь те, что связаны с длительной Кавказской войной (1817 - 1864). В тридцатые годы прошлого столетия ситуация на Кавказе для России складывалась неутешительно. Правда, в 1832 году удалось покончить с агрессивным имамом Кази-Муллой и взять штурмом аварский аул Гимры. Но засевшие в своих неприступных горных гнёздах дагестанцы и не думали сдаваться. Вскоре сопротивление горцев возглавил чудом спасшийся из Гимры и куда более опасный Шамиль. Сделавшись имамом Чечни и Дагестана, он заставил, наконец, Петербург уделить внимание игнорируемому им Кавказу. В 1837 году сюда отправился сам Николай, оставшийся крайне недовольным увиденным.
       Тем не менее, на память о посещении императором Кавказа была отчеканена особая медаль, предназначавшаяся гвардейцам его личной охраны, пышно именовавшимся Собственным Его Императорского Величества конвоем. В эту элитную часть, просуществовавшую до самого конца империи, отбирались на службу люди разных национальностей и верований: черкесы, лезгины, ногайцы, крымские татары, аварцы, туркмены, грузины. Основу же конвоя составляли казаки Терского и Кубанского войск.
       Привилегированный статус и экзотичность требовали особого устава, регламентирующего отношения военнослужащих внутри части. И шеф жандармов Бенкендорф эти правила сформулировал. Вот выдержка: "Не давать свинины и ветчины... Строго запретить насмешки дворян и стараться подружить горцев с ними... и маршировке не учить, стараясь, чтобы горцы с охотой занимались этим в свободное время... Телесным наказаниям не подвергать: вообще же наказывать только при посредстве прапорщика Туганова, которому лучше известно, с каким народом как обращаться... Эффендию разрешить посещать горцев, когда он желает, даже в классах... Чтобы во время молитвы горцев дворяне им не мешали... Наблюдать, чтобы не только учителя, но и дворяне насчёт веры горцев ничего худого не говорили и не советовали переменить её...".
       Итак, медаль, выданная императорским конвоирам, в том числе, надо полагать, и прапорщику Туганову, несла на аверсе профиль царя (впоследствии профили, как и цари, менялись) и пояснительную надпись, а на реверсе - ещё оду одну надпись, в пять строк, также затем соответственно эпохе варьировавшуюся: "ЗА СЛУЖБУ -- В СОБСТВЕННОМЪ -- КОНВО? -- ГОСУДАРЯ ИМПЕРАТОРА -- НИКОЛАЯ ПАВЛОВИЧА". Носили медаль на шее, на ленте Аннинского ордена.
       Кроме военных, прибывших из столицы, императора сопровождали в его кавказском вояже и местные жители. Для последних учредили серебряную медаль на Владимирской ленте "Кавказ 1837 год". На аверсе её выбиты портрет государя в профиль и надпись по окружности: "Б.М.НИКОЛАЙ I ИМП.ВСЕРОСС.", на реверсе - горизонтальная надпись в две строки: "КАВКАЗЪ -- 1837 ГОДЪ", а над нею - небольшая пятиконечная звезда. Носить медаль следовало на ленте Владимирского ордена.
       Посещение Николаем I Кавказа встряхнуло тамошнее военное начальство и в короткий срок ситуацию удалось поправить: в середине 1839 года Шамиля загнали далеко в горы, и там, после пяти приступов, стоивших большой крови, русские овладели его ставкой - аулом Ахульго. Однако и на этот раз предводителю горцев в последний момент удалось уйти живым, чтобы продолжить борьбу.
       Участники 80-дневной осады аула получили медаль "За взятие штурмом Ахульго" на Георгиевской ленте, с монограммой Николая I под короной на аверсе и соответствующей четырёхстрочной надписью с датой на реверсе. Награждались генералы, офицеры и нижние чины, как строевые, так и нестроевые, частей, принимавших участие в штурме. Кроме того, полкам Апшеронскому, Куринскому и Навагинскому вручили Георгиевские знамёна.
       В том же 1839 году особые медали достались участникам восстановления Зимнего дворца в Петербурге после пожара, случившегося 17 (29) декабря 1837 года. Тогда полностью выгорели второй и третий дворцовые этажи, погибли в огне интерьеры Растрелли, Кваренги, Росси и других выдающихся зодчих, превратились в дым важные государственных документы. Николай, прибывший из театра, приказал разбить окна в Фельдмаршальском зале, чтобы спасти от удушья людей, ещё находившихся внутри. Но сквозняк, как ему и положено, только усугубил дело: огонь начал быстрее распространяться по помещениям, и к шести часам утра полыхало уже всё громадное здание.
       Восстановительные работы под руководством архитектора Василия Стасова были окончены менее чем в два года - почти немыслимая по тем временам быстрота. Художественной частью реставрации заведовал Александр Брюллов, старший брат Карла, создателя "Последнего дня Помпеи". Срочность потребовала, разумеется, привлечения большого числа рабочих и организаторских рук.
       Медаль "За возобновление Зимнего дворца" получили, разумеется, не все причастные к делу, но многие: на Санкт-Петербургском монетном дворе было изготовлено 175 золотых (в том числе 20 украшенных бриллиантами) и 7818 серебряных экземпляров медали. На лицевой её стороне выбит вензель императора под короной и надпись "БЛАГОДАРЮ", на оборотной - фасад Зимнего дворца с развевающимся штандартом. Надпись вверху: "УСЕРДIЕ ВСЕ ПРЕВОЗМОГАЕТЪ", а внизу, в три строчки: "ВОЗОБНОВЛЕНИЕМЪ -- НАЧАТЪ ВЪ 1838 Г. -- ОСВЯЩЕНЪ В 1839 Г.". Лента для медалей с бриллиантами - Андреевская, для прочих - Александровская.
       Однотипна с этой другая медаль, отчеканенная через десятилетие, в 1849 году, - "За строительство Кремлевского Дворца" в Москве. Она тоже выпускалась в серебре и золоте с бриллиантами. Ленты те же. Тот же вензель, то же "БЛАГОДАРЮ". Отличается, разумеется, фасад на реверсе, нет никакого девиза, только соответствующая надпись и даты начала и завершения строительства: "ЗАЛОЖЕНЪ 1838 -- ОСВ?ЩЕНЪ 1849". Ну, тут торопиться было некуда.
       Ещё одна интересная медаль относится к последнему периоду царствования Николая I. Россия империя, по крайней мере внешне, в ту пору ещё производила внушительное впечатление на своих недоброжелателей. А вот Дунайская монархия уже вовсю трещала по швам. Росло сопротивление в Северной Италии. Венгры тоже решили вырваться из слабеющих объятий Габсбургов: толчком к активным действиям с их стороны послужила в 1848 году очередная Французская революция. Никакие уступки венского правительства не помогли. Тем более, что уже и в самой Вене вспыхнул мятеж, с трудом подавленный войсками. Бежавший из столицы бесталанный император Фердинанд I отрёкся от престола, уступив его более решительному племяннику Францу-Иосифу. Под руководством последнего гражданская война велась с переменным успехом, но весной 1849 года пали, удерживавшиеся австрийцами, Буда и Пешт и была провозглашена независимость Венгрии.
       Тогда на сцену выступила императорская Россия. Экспедиционный корпус Паскевича в конце июня 1849 года вступил в населённые венграми австрийские области, в нескольких крупных боях разгромил свободолюбивых, но малопригодных на поле брани мадьяр, и уже через пару месяцев революция была окончательна подавлена.
       Серебряная медаль "За усмирение Венгрии и Трансильвании" (1850) вручалась всем без исключения военнослужащим, участникам этой, как сказали бы нынче, спецоперации. На лицевой стороне медали изображён герб Российской империи, увенчанный "всевидящем оком". Вдоль бортика по кругу пущена надпись на церковнославянском: "С НАМИ Б?ГЪ. РАЗУМ?ЙТЕ ?ЗЫЦЫ И ПОКОР?ЙТЕС?". На оборотной стороне, в шесть строк, надпись, давшая название награде, и дата: "1849". По данным инспекторского департамента Военного ведомства было выдано 212 330 таких медалей на комбинированной Андреевско-Владимирской ленте.
       Кроме того, генералы и высшие штаб-офицеры получили памятную настольную медаль изящной работы Фёдора Толстого и Александра Лялина. Диаметр её гораздо больше, 70 мм, на аверсе российский орёл когтит и клюёт трехглавого змея, на реверсе же надпись: "РОССIЙСКОЕ ПОБ?ДОНОСНОЕ ВОЙСКО ПОРАЗИЛО И УСМИРИЛО МЯТЕЖЪ ВЪ ВЕНГРІИ И ТРАНСИЛЬВАНІИ ВЪ 1849 году".
       А затем произошла катастрофа. Распространяться о причинах возникновения и ходе Крымской войны 1853-1856 годов мы предоставим другим авторам, ограничившись лишь замечаниями общего характера. Война эта продемонстрировала не только техническое отставание России от Запада (хотя в таких военных отраслях как, например, минное дело можно даже говорить о превосходстве русского оружия). Гораздо более существенной была как внутри-, так и внешнеполитическая слабость России. "Долгоиграющий" канцлер Карл Ниссельроде завёл российскую дипломатию в тупик, обернувшийся в самый трудный момент международной изоляцией империи. В то же время никакими мерами жандармского порядка невозможно было уже остановить подспудное брожение, охватившее всё русское общество. Сердца требовали перемен. Но Николай ничего так не боялся, как социальных новшеств, казавшихся ему зарницей грядущих революций. Император, однажды решивший лично контролировать всё в своей огромной державе, под конец, как когда-то его старший брат и предшественник на троне, потерял связь с реальностью. Он носился с благородной идеей полностью вырвать у Турции, с которой все давно уже перестали считаться, Балканы и прочно завладеть черноморскими проливами, наивно полагая, что Англия и Франция, ураганным темпом осуществлявшие у себя промышленную революцию, спокойно позволят ему это сделать. Но при первом же движении войск на юг, поднялся страшный грохот: это винтовые корабли французов и англичан ринулись на практически беззащитные русские парусники.
       Никто не оспаривает беспримерный героизм армии, флота и простых крымчан, проявленный в Синопском морском сражении и на севастопольских бастионах. Отменно действовала императорская армия в Закавказье, где удалось овладеть сильно укреплённым турками Карсом. Однако отсталая николаевская Россия изначально была обречена на поражение. Её могло спасти только чудо, вроде лютой стужи под Москвой осенью 1941-го. Но чуда не произошло.
       Хотя зима 1854-1855 годов выдалась довольно холодной. Грипповавший император, тем не менее, решил принять парад в лёгком мундире. Результат: пневмония и смерть, наступившая 18 февраля (2 марта) 1855 года. Последние слова его, обращённые к сыну и наследнику Александру, были: "Держи крепко".
       Но удержать Россию в узде оказалось уже невозможно.
       В дневнике фрейлины Анны Тютчевой содержится, на наш взгляд, точная характеристика личности Николая: "Как у всякого фанатика, умственный кругозор его был поразительно ограничен его нравственными убеждениями. Он не хотел и даже не мог допустить ничего, что стояло бы вне особого строя понятий, из которых он создал себе культ. Повсюду вокруг него в Европе под веянием новых идей зарождался новый мир, но этот мир индивидуальной свободы и свободного индивидуализма представлялся ему во всех своих проявлениях лишь преступной и чудовищной ересью, которую он был призван побороть, подавить, искоренить во что бы то ни стало, и он преследовал её не только без угрызения совести, но со спокойным и пламенным сознанием исполнения долга".
       В марте 1856 года в Париже был заключён мирный договор, наиболее тяжёлые условия которого для России, в части касающейся, например, Черноморского флота, благодаря дипломатическим усилиям были несколько смягчены, а затем и вовсе отменены. Куда тяжелее оказались экономические последствия. Война фактически разорила империю; рубль обесценился вдвое; на бездефицитный бюджет страна смогла выйти только через четырнадцать лет, а восстановить международную конвертацию российской волюты удалось лишь в 1897 году, в ходе денежной реформы Витте.
       Двумя примечательными медалями отмечен этот период нашей истории. Одна из них, "За защиту Севастополя", была первой русской наградной медалью не за победу на поле боя или взятие неприятельской крепости, а за оборону, к тому же окончившуюся неудачей. Выдавали её всем военнослужащим Севастопольского гарнизона, жителям города, принимавшим участие в боевых действиях, женщинам, работавшим в госпиталях. На аверсе медали два вензеля - императоров Николая I и Александра II, с короной над каждым. На реверсе, под "всевидящим оком", надпись в четыре строки: "СЪ 13 СЕНТЯБРЯ -- 1854 -- ПО 28 АВГУСТА 1855" (даты обороны города-крепости). Круговая надпись: "ЗА ЗАЩИТУ СЕВАСТОПОЛЯ". В 1855-1856 годах изготовлено было более 253 000 таких медалей на Георгиевской ленте.
       Вторая медаль - "В память войны 1853-1856". В отличие от предыдущей, выполненной в серебре, эта была бронзовой. Медалями из светлой бронзы награждались в основном непосредственные участники боевых событий. Носили их на Георгиевских, Андреевских и Владимирских лентах. Медали из темной бронзы на Владимирских и Аннинских лентах предназначались только для гражданских лиц, содействовавших армии в глубоком тылу. Медаль стала небывало массовой: 1 700 000 экземпляров. Аверс её схож с аверсом медали "За защиту Севастополя", только "всевидящее око" перемещено сюда с оборотной стороны и перечислены годы войны. На реверсе же горизонтальная надпись в пять строк: "НА ТЯ -- ГОСПОДИ -- УПОВАХОМЪ, ДА -- НЕ ПОСТЫДИМСЯ -- ВО В?КИ".
       Чуть изменённая цитата из Псалтири.
      
      
       МЕДАЛИ ЭПОХИ АЛЕКСАНДРА II
      
       1. От Гуниба до Коканда
      
       В наследство своему старшему сыну Николай I оставил разорённую войной, но всё ещё воюющую страну, окружённую железным занавесом, с массой нерешённых внутренних проблем. Если бы следующим царём стал человек, подобный самому Николаю, кто знает, что уже в середине девятнадцатого столетия стало бы с Россией. Но её врагам, прежде всего англичанам и французам, не хватило сплочённости. Если в Лондоне сильны были милитаристские настроения (в частности, премьер-министр Генри Палмерстон ратовал за расчленение Российской империи), то в Париже императору Наполеону III вполне хватило морального реванша за неудачи своего дядюшки Бонапарта: укрепив личный престиж внутри Франции, он теперь спешил с замирением.
       Сыграло на руку России и обаяние нового государя. Важным его внешнеполитическим успехом стала, например, тайная договорённость о союзе с прусским королем Фридрихом Вильгельмом VI, которому Александр II приходился племянником по матери. Король, между прочим, невзирая на столь близкое родство, поступил по-свински.
       Перенесёмся ненадолго в май 1818 года. Прусский монарх Фридрих Вильгельм III гуляет с сыновьями по отстраивающейся после разорения Москве. На короле и его старшем сыне-тезке русские мундиры и голубые ленты Андреевского ордена через плечо. Приехало семейство в Первопрестольную, кстати сказать, по случаю рождения тут великого князя Александра Николаевича, будущего Александра II, чтобы засвидетельствовать глубочайшее почтение: благодаря России, разгромившей Наполеона, под крыло пруссаков вернулись отобранные у них французами владения.
       Фридриху Вильгельму милостиво простили тот неприятный факт, что по требованию Бонапарта он отправил прусские войска в поход на Москву. Ну ладно, дело прошлое. Поболтались, значит, немцы по улицам. Подивились, поохали. Под конец изъявили желание взглянуть на город с какого-нибудь места повыше. Им посоветовали подняться на смотровую площадку дома Пашкова (дворец этот тоже сильно пострадал при пожаре, но ударно восстанавливался за государственный счёт). Так и сделали. И вот именно там, откуда потом булгаковский Воланд будет взирать Москву своими разноцветными глазами, не литературные, а вполне реальные персонажи разыграли небольшую политическую комедию, тут же превратившуюся едва ли не в исторический анекдот.
       Существует несколько версий того, что произошло. Перескажем одну. Бросив взгляд на панораму, прусский король пустил слезу, преклонил колени и, обращаясь к сыновьям, патетически воскликнул на выразительном языке Шиллера и Гёте: "На колени! Вот она, наша спасительница! Себя не пощадила, но мир спасла!"
       Потом эту сцену изображали, конечно, живописцы; наиболее горячие головы предлагали даже установить на доме Пашкова коленопреклоненную скульптурную группу. Но пронесло. Иначе пришлось бы скидывать бронзовых колбасников со смотровой площадки: через несколько дней после смерти царя Николая, в марте 1855 года, Александр Николаевич получил послание от очередного Фридриха Вильгельма, старшего из стоявших тут когда-то с папенькой на коленях немецких принцев: если не примете ультиматум, сделанный Австрией, Пруссия откроет военные действия на стороне антироссийской коалиции.
       Но продолжим об Александре. В отличие от своего отца, чьё обучение было неосмотрительно вверено тупоумному Ламздорфу, цесаревич изначально воспитывался в качестве наследника престола. И какая тут подобралась команда воспитателей! Известный либерал граф Михаил Сперанский учил будущего царя-освободителя законодательству, историю преподавал ему Константин Арсеньев, основоположник российской статистики, азы экономики - граф Егор Канкрин, реформатор денежной системы империи. А в русском языке наставлял юного Александра выдающийся поэт своего времени - Василий Андреевич Жуковский. На него же было возложено и общее руководство учебным процессом.
       Хотя Николай I либералом не был, но вольнодумцев по-своему ценил. Иной раз выходил из себя, кричал, требуя, чтобы сыну не подсовывали, например, богомерзкого "Фауста", но соображал, что Жуковский всё-таки получше Ламздорфа.
       Когда цесаревич подрос, его стали активно привлекать к решению самых серьёзных вопросов; по достижении совершеннолетия ввели в Сенат и Синод, затем в Государственный совет и в Комитет министров, отправили в вояж по России в 1837-м и по Европе в 1838-1839 годах.
       В Отечественную войну Ламздорф на пушечный выстрел не подпускал своих августейших воспитанников к полям сражений. Александр же в восемнадцать лет произведён в генерал-майоры, а в двадцать шесть - в полные генералы. Он начальствует над гвардейской пехотой.
       В Крымскую войну тоже не сидел без дела: наследнику поручили стратегически важное направление - Петербург, гарнизоном которого он командовал. Правда, полководческого таланта у Александра не имелось. Но к этой теме ещё вернёмся.
       Как бы то ни было, правление его оказалось довольно удачным как раз в смысле военных успехов. После замирения с Европой всей силой навалились на Кавказ и Среднюю Азию. Для начала пришлось, конечно, основательно перетряхнуть армию, сократив её численность до разумной, заменить ставший анахронизмом рекрутский набор на всеобщую воинскую повинность, уделить внимание перевооружению и переоснащению войск.
       Модернизация только началась, а её первые результаты не заставили себя ждать: были окончательно покорены Чечня и Дагестан. Здесь летом 1859-го имам Шамиль с немногочисленными оставшимися верными ему мюридами оказался осаждён в аварском ауле Гуниб и принуждён к сдаче. Но прежде чем горцы сложили оружие, они оказали ожесточённое сопротивление на своей почти неприступной позиции.
       Бывая в современном Дагестане и посещая Гуниб, автор этой книги не раз поднимался выше нынешнего аула, туда, где теперь расположен санаторий для больных с бронхолёгочной патологией. Воздух здесь и со здоровыми людьми творит чудеса. Восходя наверх, не чувствуешь ни малейшей одышки. Но это если идти по дороге, а не взбираться по практически отвесным горным склонам, с трёх сторон окружающим Гунибское плато.
       Однако именно по ним и пришлось карабкаться солдатам Апшеронского полка, перед рассветом 25 августа поднявшимся на плато с южной стороны. Будь у Шамиля побольше народу, русским ни за что не удался бы такой манёвр. Но на сторожевых постах людей не хватало (наравне с мужчинами несли здесь вахту и женщины), поэтому апшеронцев заметили, когда уже было поздно.
       Вскоре и с других сторон на плато поднялись солдаты. Последовал решительный приступ. Горцы дорого отдавали свои жизни. Их перебили бы, в конце концов, всех до единого, если бы русское командование не желало взять Шамиля живым: пленный имам значил больше, чем мёртвый, ведь в последнем случае сопротивление в Дагестане продолжилось бы под руководством нового вождя.
       Часов в пять пополудни желаемое произошло: Шамиль сдался в плен. На полдороги из аула вверх, к санаторию, до сих пор лежит камень, на котором, принимая капитуляцию имама, сидел в тенёчке командующий Кавказской армией князь Александр Барятинский.
       Шамиля с сыновьями отправили сначала в Петербург, где на них ходили смотреть, как на диковинку, а потом в Калугу, на постоянное жительство, и там предводитель мятежных горцев принёс клятву на верность Россию. Говорят, по пути в русскую столицу Шамиль, не выдержав долгой и тряской дороги, в сердцах воскликнул: мол, знай он, что Россия такая большая, ни за что не стал бы с ней воевать. Но это, вероятно, всё-таки исторический анекдот - дикарём аварец не был.
       Серебряной медалью "За покорение Чечни и Дагестана" награждались генералы, офицеры и рядовые Кавказской армии, местная милиция, чиновники, священники и врачи. На лицевой её стороне изображён вензель императора под короной, на оборотной - круговая надпись, воспроизводящее название. В центре указаны последние три года боевых действий: 1857-й, 1858-й и 1859-й. Лента медали комбинированная, Георгиевско-Александровская.
       В 1864 году Кавказская война была завершена окончательным покорением черкесов, сопровождавшимся истреблением и массовым выселением этого народа в Турцию. Участники боевых действий на стороне России получили серебряную медаль "За покорение Западного Кавказа" (а многие к ней ещё и крест "За службу на Кавказе": офицеры - серебряный, нижние чины - бронзовый). Медаль (автор штемпеля - Николай Козин) на лицевой стороне несёт профиль Александра II, а на оборотной - круговую надпись-название и годы заключительного периода войны: "1859-1864". Лента та же, что и у медали-предшественницы.
       Ввиду наступившего мира через несколько лет стала возможной поездка Александра по Кавказу. Для сопровождавших и встречавших императора лиц была отчеканена особая медаль "Кавказ 1871 год" на ленте Владимирского ордена. Дизайн её, впрочем, не примечателен: профиль самодержца, только повернутый вправо, с пояснительной надписью на аверсе, надпись-название на реверсе, под крошечной пятиконечной звездой.
       В январе 1863 года вновь всколыхнулась было Польша, но её довольно быстро утихомирили - крупных военных событий тут не произошло. Поэтому серебро решили не тратить, ограничившись раздачей, сообразно заслугам, медалей "За усмирение Польского мятежа" (двуглавый орёл на аверсе и надпись-название с датой на реверсе) из светлой или темной бронзы. Тут примечательна медальная лента - чёрно-оранжево-белая, соответствующая цветам старого флага Российской империи.
       Поляки, однако, недаром проливали свою и русскую кровь - проведенная вскоре в польских областях крестьянская реформа была куда либеральнее той, что затронула собственно русские губернии империи. Медаль "За труды по устройству крестьян в Царстве Польском" тоже уникальная - не круглая, а с выступающей за обод императорской короной (снова работа медальера Козина). Сзади к короне крепилось медальное ушко. На лицевой стороне - профили двух царей, Николая и Александра, в профиль. Причем здесь Николай? Да ведь 26 мая (7 июня) 1846 года был обнародован его указ, ослаблявший крепостную зависимость в Польше. Дата этого события, как и дата выхода нового указа об устройстве польских крестьян, даны и по основному тогда юлианскому, и по грегорианскому календарю, принятому в Польше, а затем и в Советской России. Так что с датой ни по старому, ни по новому стилю не ошибёмся: "19 февраля/2 марта 1864 года".
       Столь грандиозное событие, как отмена крепостного права, само собой, не могло остаться без награды. Странно только, что единственным награжденным медалью "19 февраля 1861 года" оказался царь. Медаль, естественно, золотая, со "всевидящим оком" и датой на лицевой стороне и уже знакомой нам библейской надписью "НЕ НАМЪ, -- НЕ НАМЪ, -- А ИМЕНИ -- ТВОЕМУ" на обороте. Лента, понятное дело, Андреевская. Хотя в некоторых источниках значится Александровская.
       Чиновникам, трудившимся над проведением затеянной царём реформы в жизнь, полагалась другая медаль - "За труды по освобождению крестьян". Она была двух видов - золотая и серебряная, но одинакового дизайна. На лицевой стороне портрет царя, надпись вверху вдоль бортика - "БЛАГОДАРЮ", внизу - историческая дата. На обороте, в пять строк: "ЗА -- ТРУДЫ -- ПО -- ОСВОБОЖДЕНIЮ -- КРЕСТЬЯНЪ". Медаль эту, уже точно на ленте Александровского ордена, впоследствии (при Николае II) получили право носить потомки награждённых. Всего было изготовлено не так уж и много её оттисков: 250 золотых и 1500 серебряных.
       К семидесятым годам девятнадцатого века Российская империя подчинила себе два крупнейших среднеазиатских государства - Бухарское и Кокандское ханства. На очереди было последнее независимое владение - Хива, со всех сторон окружённое землями России и её вассалов. Отсюда, из Мангышлака, Оренбурга, форта Петровский, Джизака и Красноводска, через пустыню с редкими колодцами, которые приходилось брать с боем, в конце февраля 1873 года русские войска двинулись по сходящимся направлениям на Хиву.
       Начатый суровой зимой, поход окончился в палящую жару. Не все отряды достигли намеченной цели. Так, например, Красноводский отряд полковника Василия Маркозова вынужден был повернуть назад, так как, по воспоминанию очевидца, "термометры все полопались". Другие части благополучно достигли столицы ханства. Хивинцы капитулировали. Но из-за царившей в городе неразберихи Шахабатские ворота в северной части города остались запертыми, в то время как войска генерал-адьютанта Константина фон-Кауфмана уже начали заходить в Хиву с юга. Прикомандированный к Оренбургскому отряду офицер Генерального штаба Михаил Скобелев с двумя ротами бросился на приступ, первым взошёл на вал, согнал с него ошеломленных хивинцев и удерживал укрепления до тех пор, пока все защитники города не сложили оружие. Так начала восходить звезда будущего сокрушителя турок.
       За разведку в пустыне Скобелев был награждён орденом Святого Георгия IV степени, а кроме того получил, как и все его сослуживцы, серебряную медаль "За хивинский поход": вензель императора под короной - на аверсе, надпись, соответствующая названию, скрещенные дубовая и лавровая ветви и год - на реверсе. Лента Георгиевско-Владимирская.
       По коммерческому соглашению с Россией Кокандское ханство с 1868 года сделалось фактически зависимым от империи государством. Бестолкового Худояр-хана даже произвели в "светлости" и вручили ему бриллиантовые знаки ордена Святого Станислава I степени. Поторопились. В ханстве то и дело вспыхивали народные мятежи. А весной 1875 года, недовольная ханом, на него восстала местная знать, заодно призвавшая к газавату против русских.
       Выбравшись из осаждённого Коканда, Худояр с постепенно тающим отрядом приверженцев и русским посольством, при котором находился Скобелев, с трудом пробился в контролируемый императорскими войсками Ходжент. Кокандцы последовали за ним. Их отряды нападали на устроенные русскими почтовые станции, убивали и забирали в плен случайных проезжих. С пленными расправлялись потом без малейшей жалости. Но иной раз встречали решительное сопротивление. Так, на почтовой станции Мурза-рабат, что на тракте из Ташкента в Самарканд, ямщицким старостой был отставной солдат Степан Яковлев. Он предусмотрительно забаррикадировал станционный двор, а сам засел на вышке у ворот. Когда разбойники приблизились, ветеран открыл по ним огонь из винтовки. Почти двое суток оборонял ямщик свою станцию, а затем азиаты подожгли её. Яковлев бросился на них, круша черепа прикладом, но в конце концов был зарублен. Голову его увезли в Коканд для всеобщего обозрения. Двадцать лет спустя на месте героической гибели Яковлева установили гранитный обелиск с мраморным крестом.
       В августе 50-тысячное войско Абдурахмана Автобачи подступило к Ходженту, но было отбито с большими потерями. Кауфман энергично преследовал отступавших. Вскоре был заключен мир, нарушив который, кокандцы сами подписали своему ханству смертный приговор: формально независимое владение упразднялось, территория его вошла в состав Туркестанского генерал-губернаторства в качестве Ферганской области. Военным губернатором здесь стал Скобелев.
       Руководителя мятежа Автобачи выслали в Россию, а отличавшего особой жестокостью его сподвижника Пулат-бека, публично расправлявшегося с русскими пленниками, казнили на площади в Маргилане.
       Успехи русского оружия были отмечены медалью "За покорение Ханства Кокандского", идентичной предыдущей во всём, включая медальную ленту. Разница только в надписи и датах ("1875-1876") на реверсе. Да ветви отсутствуют.
       Ещё одна примечательная медаль того периода - "За взятие штурмом Геок-Тепе". Штурм этой крепости стал апогеем зимней, 1880-1881 годов, ахал-текинской экспедиции русской армии под командованием Скобелева. Туркмены засели в укреплениях, откуда производили вылазки. Во время одной из них они выбили осаждающих из их редута и захватили два орудия. Комбинированной атакой рот Самурского, Ставропольского и Дагестанского пехотных полков, поддержанных полусотней кубанцев Таманского казачьего полка, одно орудие удалось отбить, но другое осаждённые успели увезти в крепость заодно с захваченным в плен солдатом-артиллеристом Агафоном Никитиным. Он был ветераном недавней русско-турецкой и носил на груди крест на Георгиевской ленте - знак отличия Военного ордена. Туркмены хотели, чтобы русский научил их пользоваться пушкой, однако ни щедрые посулы, ни угрозы не сломили солдата. Не добившись ничего, враги стали срезать с него живьем кожу, жарили его на огне, обрубили пальцы на руках, отсекли уши и, наконец, обезглавили. 12 января - день (по старому стилю) штурма и взятия геоктепинской твердыни - с 1991-го по 2014-й годы отмечался в современной Туркмении как национальный День памяти.
       Было отчеканено 3 золотых, 11 301 серебряных и 18 923 бронзовых медалей ничем не примечательного дизайна (вензель Александра II на аверсе, пояснительная надпись с датой штурма - на реверсе) для ношения на ленте Георгиевского ордена. Причём золотые изготовили уже при следующем императоре, отблагодарив за помощь персидского шаха и двух его приближенных.
      
      
        -- От Русско-турецкой войны до терактов "Народной воли"
      
       Кроме запрета русским иметь военный флот на Чёрном море, мирное соглашение со стороны Англии и Франции гарантировало неприкосновенность Турции.
       В то время у Российской империи имелся на Западе лишь один союзник - Прусское королевство. Но на верность пруссаков не стоило полагаться по крайне мере до тех пор, пока сама Пруссия плелась в хвосте у более сильных держав. Поэтому Петербургу так важно было поддержать пангерманские настроения в Берлине. В целом, оказалось достаточным занять нейтральную позицию в деле объединения немецких земель, что и осуществила русская дипломатия во главе Александром Горчаковым.
       Усиление Пруссии после семинедельной прусско-австро-итальянской войны 1866 года, закончившейся поражением австрийцев и возникновением в Европе новой грозной армии, сохранявшей превосходство над противником до начала сороковых годов двадцатого столетия, крайне обеспокоило Францию. Но раздражение Наполеона III как раз и соответствовало планам прусского канцлера Отто Бисмарка: уверенный в своих силах, ловкими интригами он вынудил французов летом 1879 года объявить Пруссии войну. Блицкриг поставил Францию на колени, её вооружённые силы позорно капитулировали, попал в плен и был низложен на родине Наполеон III. Контрибуция составила баснословные 5 млрд франков.
       Англия, привыкшая действовать на континенте чужими руками, теперь осталась, образно говоря, без них. Поэтому России, чтобы разделаться с турками, необходимо было только задобрить ослабленную чередой поражений Австрию. Императору Францу-Иосифу пообещали Боснию и Герцеговину в обмен на твёрдый нейтралитет.
       Турки тоже подлили масло в огонь. Крымская война западноевропейцами велась из-за них, но не за них. Пренебрегая этой существенной разницей, османы в нарушение всё того же приснопамятного Парижского договора, обязывавшего их ослабить угнетение христианского населения, начали беспощадно это население уничтожать. Особенно лютовали они на Крите и в Болгарии, где жертвами башибузуков сделались десятки тысяч мирных людей. Подробности турецких зверств стали известны по всей Европе и вызвали волну возмущения. Но путь на Константинополь для России ещё далеко не был открыт.
       На Чёрном море господствовал модернизированный турецкий флот. На австрийцев, особенно после их предательства в Крымскую войну, особенно рассчитывать не приходилось. Учитывая всё это, Александр II осторожничал.
       К активным действиям его спровоцировали Сербия и Черногория, в июне 1876 года объявившие Турции войну. Они не столько полагались на свои силы, сколько уповали на то, что Россия не допустит их поражения. Но сербская армия потерпела ряд неудач и уже в августе обратилась к великим державам с отчаянной просьбой о посредничестве при заключении мира. В последний момент Стамбул принял русский ультиматум и прекратил военные действия. Турки, разумеется, не знали, что между Россией и Австрией уже заключено тайное соглашение, по которому Османская империя окончательно оказывалась предоставленной самой себе в грядущем неизбежном столкновении с северным соседом.
       Заручившись нейтралитетом, большей частью вынужденным, основных европейских политических игроков, исключая Великобританию, 12 (24) марта 1877 года Россия объявила войну Турции. Пройдя через румынскую территорию, русская армия с боем форсировала Дунай и, вступив в Болгарию, в июле подошла к Плевне.
       Но руководство армией, осуществлявшееся великим князем Николаем Николаевичем-старшим, нельзя было назвать успешным. Император тоже довольно бестолково вмешивался в командование. Кончилось тем, что корпус Осман-паши проскользнул в Плевну буквально под носом у русских. Поэтому мирное занятие города превратилось в затяжную осаду, стоившую больших усилий и жертв.
       В июле же русские заняли стратегически важный Шипкинский перевал, ведущий за Балканы. Сил продвинуться дальше не хватило. Пришлось повсюду перейти к обороне.
       28 ноября (10 декабря) Осман-паша попытался вырваться из блокированной Плевны. Атаковавшие густыми массами турки понесли огромные потери; совершенно обескровленные, они вынуждены были сложить оружие.
       Императорская армия получила тем временем долгожданное подкрепление, и Западный отряд генерала Иосифа Ромейко-Гурко, в тяжелейших погодных условиях перевалив через горы, 23 декабря 1877 (4 января 1878) года занял Софию.
       В тот же день пришёл в движение 45-тысячный Южный отряд генерала Фёдора Радецкого; ему предстояло преодолеть Шипкинский перевал, сходы с которого обороняла турецкая армия Весель-паши. 27-28 декабря (8-9) января изрядно поредевшим колоннам Николая Святополк-Мирского и Михаила Скобелева удалось под Шейново окружить турок. Вессель-паша капитулировал - пала последняя преграда по дороге к Адрианополю и османской столице.
       Вскоре боевые действия на Балканах завершились. На Закавказском театре турки тем временем также потерпели поражение, однако сильно укреплённый Эрзерум, куда укрылись остатки разбитой турецкой армии, русским взять так и не удалось.
       Заключённое с султаном предварительное Сан-Стефанское мирное соглашение оказалось, однако, фактически перечеркнуто Берлинским трактатом, навязанным России усилиями прежде всего Англии и Австрии. Последняя получила в своё владение Боснию и Герцеговину. Англичане оккупировали Кипр. Интересы балканских государств, считая вновь образованную Болгарию, при этом практически не учитывались и ущемлялись.
       Утешением для русских стали некоторые территориальные приобретения (Южная Бессарабия, Карс, Батум), благодарность братьев-славян и медаль "В память русско-турецкой войны 1877-1878", чеканившаяся из серебра и светлой и тёмной бронзы. На лицевой её стороне изображён окружённый сиянием православный крест, стоящий на поверженном полумесяце. Даты по дуге с двух сторон - "1877" и "1878". Надпись на обороте нам уже известна, но тут она ещё и полна горькой иронии: "НЕ НАМЪ, -- НЕ НАМЪ, -- А ИМЕНИ -- ТВОЕМУ". Лента комбинированная, Андреевско-Георгиевская.
       Берлинский трактат возмутил русское общество, считавшее, что Россию в очередной раз обставили на внешнеполитической арене. Но в гораздо большее негодование приводила многих непоследовательная внутренняя политика правительства, особенно в проведении "великих реформ". Да, крепостные получили широко продекларированную свободу, но с множеством таких оговорок, которые тут же фактически вновь закабалили их. Крестьянские бунты тут и там сотрясали мелкой дрожью страну, а при подавлении восстаний власти то и дело перегибали палку. Тюрьмы переполнялись разного рода политическими заключёнными. В этих условиях вновь подняла голову самоликвидировавшаяся было революционная организация "Земля и воля" (впоследствии "Чёрный передел" и "Народная воля"), вскоре перешедшая к практике индивидуального террора.
       Но ещё до всякой "нечаевщины" и "процесса 193-х", уже через два года после отмены крепостного права, была открыта "охота на царя" (кстати, сам он был страстным охотником), в конце концов, завершившаяся его убийством.
       Первым в Александра II, гулявшего по Петербургу без всякой охраны и в тот день, как обычно, спокойно входившего в Летний Сад, стрелял 4 (16) апреля 1866 года 26-летний мелкопоместный саратовский дворянин Дмитрий Каракозов. Он полагал, что цареубийство послужит толчком к социальной революции. Покушение не удалось благодаря расторопности крестьянина Осипа Комиссарова, схватившего террориста за руку в момент выстрела. Что интересно, Комиссаров происходил из села Молвитино, Буйского уезда, Костромской губернии. Родом оттуда был и другой спаситель Романовых, в память о котором село называется сейчас Сусанино, а весь район - Сусанинским.
       Крестьянина за быструю реакцию произвели в потомственные дворяне, добавили к его фамилии приставку "Костромской" и наградили золотой медалью, выполненной в одном-единственном экземпляре, с профилем императора на аверсе и надписью на реверсе: "4 апреля 1866 года". Лента медали - Владимирская. Кроме того, новоиспечённому дворянину пожаловали 3000 рублей в год пожизненной пенсии, орден Святого Владимира IV степени (плюс несколько иностранных наград, в том числе французский орден Почетного легиона) и определили его в Павлоградский 2-й лейб-гусарский полк. Но среди бравых вояк Осип не прижился, удалился ротмистром в отставку, в подаренное ему полтавское поместье, разводил на досуге пчёлок, пил горькую и умер, забытый всеми, в 1892 году.
       Характерно, что Александр в первое время не мог поверить, что на него, русского царя-батюшку, покушался русский человек. Когда к нему подвели схваченного Каракозова, он прямо спросил неудавшегося террориста, не поляк ли тот.
       Как говорится, накаркал: уже через год, в Париже, куда император прибыл на Всемирную выставку, в него стрелял шляхтич, Антон Березовский. И снова неудача - пуля угодила в лошадь.
       Гораздо более опасным стало покушение разочаровавшегося в религии отставного коллежского секретаря Александра Соловьёва, совершённое 2 (14 апреля) 1879 года, на Светлый понедельник. И снова император оказался на прогулке один. Он шёл обычным своим маршрутом, по ближайшим к Зимнему дворцу улицам, что позволило вооружённому револьвером террористу хорошо подготовиться. На углу Дворцовой площади Соловьёв произвёл несколько выстрелов, первый - с расстояния "около двенадцати шагов", и бросился в погоню за убегающим зигзагами, как заяц, самодержцем к Певческому мосту. Последний заряд, пятый, преступник выпустил в толпу сбежавшегося народа, после чего был схвачен.
       И снова террориста повесили, а шесть человек, участвовавших в его поимке, наградили золотыми медалями "За спасение" на Владимирской ленте, с портретом спасённого государя и соответствующей названию надписью.
       Но террор оказалось уже невозможно остановить. 19 ноября (1 декабря) того же года произошла попытка взрыва императорского поезда под Москвой. Возвращавшегося из Крыма Александра спасло то, что вперёд, вопреки обыкновению, был отправлен не царский, а свитский состав.
       Ничуть не обескураженные этой неудачей, революционеры тут же организовали новое покушение, на сей раз прямо в Зимнем дворце. Сергей Халтурин, устроившись работать плотником в царскую резиденцию, успел незаметно пронести в подвал три пуда динамита прежде, чем на его след вышла полиция. Над комнатой, в которой он складировал взрывчатку, располагалось караульное помещение, а ещё выше этажом - столовая, где обыкновенно обедал Александр.
       Взрыв унёс жизни одиннадцати караульных - солдат лейб-гвардии Финляндского полка, героев недавно окончившейся Русско-турецкой войны. Император задержался с обедом, но заряда всё равно не хватило бы, чтобы поразить третий этаж, - только посуда побилась.
       И, наконец, 1 (13) марта 1881 года, около 2 часов 25 минут пополудни, Александр II был смертельно ранен в результате взрыва бомбы на набережной Екатерининского канала в Петербурге. Первым бросил начиненный адской смесью свёрток под бронированную царскую карету девятнадцатилетний Николай Русаков. Царь не пострадал, но были ранены случайные прохожие, смертельные увечья получили казак лейб-гвардии Терского эскадрона, сопровождавший царя, и 14-летний подросток из мясной лавки. Государь вышел из кареты, приблизился к раненым, перекрестил умирающих. В это время убегавшего бомбиста схватили и подвели к нему. Александр, спросив его имя и звание, отошёл к парапету канала, и тут, прямо ему под ноги, бросил бомбу оставшийся в суматохе незамеченным охраной ещё один террорист, Игнатий Гриневицкий...
      
      
       МЕДАЛИ ЭПОХИ АЛЕКСАНДРА III
      
       Великий князь Александр Александрович унаследовал всё то, что изначально предназначалось не ему, а его старшему брату Николаю. Но 21-летний цесаревич неожиданно умер в Ницце в апреле 1865 года от туберкулезного воспаления спинного мозга, развившегося вследствие ушиба. Заодно с правами на престол, Александр получил в жёны и братнину невесту, датскую принцессу Дагмар, перекрещённую в России в Марию Фёдоровну.
       Взойдя на трон после гибели отца, новый монарх занялся наведением порядка. Сильное влияние на государственную идеологию при нём получил обер-прокурор Синода Константин Победоносцев, писавший Александру, только что ставшему императором: "Или теперь спасать Россию и себя, или никогда. Если будут Вам петь прежние песни сирены о том, что надо успокоиться, надо продолжать в либеральном направлении, надобно уступать так называемому общественному мнению, -- о, ради Бога, не верьте, Ваше Величество, не слушайте. Это будет гибель, гибель России и Ваша: это ясно для меня, как день. <...> Безумные злодеи, погубившие Родителя Вашего, не удовлетворятся никакой уступкой и только рассвирепеют. Их можно унять, злое семя можно вырвать только борьбою с ними на живот и на смерть, железом и кровью. Победить не трудно: до сих пор все хотели избегнуть борьбы и обманывали покойного Государя, Вас, самих себя, всех и все на свете, потому что то были не люди разума, силы и сердца, а дряблые евнухи и фокусники. <...> Новую политику надобно заявить немедленно и решительно. Надобно покончить разом, именно теперь, все разговоры о свободе печати, о своеволии сходок, о представительном собрании".
       Александр железной рукой свернул политические реформы ("конституция Лорис-Меликова"), только что убедительно доказавшие свою смертельную опасность для монархии. Подавляя поползновения к своевольным сходкам и представительным собраниям, власть не забыла и тех, кто стал непосредственным свидетелем покушения на прежнего государя, пострадал вместе с ним случайно или по долгу службы, пытался спасти ему жизнь или хотя бы облегчить его муки. Вручённые им серебряные медали с вензелем покойного императора под короной и надписью на обороте "1 марта 1881 года" следовало носить на уникальной, не имевшей впоследствии аналогов, комбинированной Андреевско-Александровской ленте.
       Мысль о неограниченном самовластном правлении была чётко сформулирована в опубликованном вскоре после коронации "Манифесте о незыблемости самодержавия". Вслед за обнародованием "Манифеста", либеральные министры подали в отставку. На смену им пришли персоны иного толка, вроде министра внутренних дел и шефа жандармов графа Дмитрия Толстого, убеждённого, что "реформы прошлого царствования были ошибкой, что у нас было население спокойное, зажиточное... разные отрасли правительственной деятельности друг другу не вредили, правили местными делами агенты правительства под контролем других высших агентов той же власти, а теперь явилось разорённое, нищенское, пьяное, недовольное население крестьян, разорённое, недовольное дворянство, суды, которые постоянно вредят полиции, 600 говорилен земских, оппозиционных правительству".
       Характерным документом эпохи стал циркуляр министерства народного просвещения "О сокращении гимназического образования" (1887), прозванный "циркуляром о кухаркиных детях". В писаниях министра Ивана Делянова говорилось буквально следующее: "Гимназии и прогимназии освободятся от поступления в них детей кучеров, лакеев, поваров, прачек, мелких лавочников и тому подобных людей, детям коих, за исключением разве одаренных гениальными способностями, вовсе не следует стремиться к среднему и высшему образованию".
       С другой стороны, 1880-е годы ознаменовалось принятием и вполне разумных мер по облегчению положения народных масс. Так, были снижены выкупные платежи, учрежден остро необходимый Крестьянский поземельный банк для выдачи ссуды селянам на покупку земли, отменена подушная подать, приводившая к огромным недоимкам, введена целая система косвенного налогообложения. Один из результатов этих и других экономических реформ - повышение платежеспособности населения. При Александре III бюджет Российской империи впервые после разорительной Крымской войны стал профицитным, в котором доходы государства выше его расходов.
       Финансовая стабилизация породила бурный промышленный рост. Настоящая техническая революция произошла в металлургии. Рекордные темпы индустриализации обеспечивались во многом потребностью армии и флота в масштабном перевооружении. Так, за десять последующих лет в России было спущено на воду 114 военных кораблей, в том числе 17 броненосцев и 10 бронированных крейсеров, после чего русский флот стал третьим в мире по суммарному водоизмещению (около 300 тыс. тонн) после флотов Великобритании и Франции.
       Во внешней политике империи в эпоху Александра III дела складывались не менее блестяще. Путем дипломатическим удалось разрешить несколько довольно острых европейских кризисов. Ставка на таких ненадёжных партнеров, как Австрия и Германия, не оправдала себя, поэтому Россия неожиданно для всех заключила союз с Французской республикой, чем неприятно поразила Бисмарка, как раз готовившегося к новому броску на Париж. Это привело к "таможенной войне", бескровной, но оттого не менее ожесточённой, ставшей, так сказать, праобразом нынешнего противостояния нашей страны с объединённой (против нас) Европой. В 1887 году Германия отказалась предоставить России ранее обсуждавшийся крупный заём и повысила пошлины на русский хлеб, создав одновременно благоприятные условия для экспорта зерна из Соединенных штатов. В ответ Российская империя начала чинить таможенные препоны в отношении ввозимой в неё продукции немецкой обрабатывающей промышленности. Чтобы лишний раз наглядно продемонстрировать Берлину твёрдость, царь не побрезговал даже взойти на борт прибывшего в Кронштадт французского броненосца "Маренго" и выслушать там, сняв фуражку, революционный гимн - "Марсельезу".
       В Средней Азии продолжалось бодание с Британской империей, принимавшее иногда форму небольших вооруженных конфликтов где-нибудь на афганской границе (англичане, как всегда, действовали чужими руками). Но дело до настоящей войны так и не дошло.
       Недостаток военной славы с лихвой восполнило искусство. В это время русская литература, живопись и музыка по-настоящему выходят на мировую арену. Ведущим композитором безоговорочно признан великий Петр Чайковский, пользовавшийся любовью всей России и благосклонностью царской семьи. Неслучайно именно ему было заказано торжественное симфоническое произведение к семидесятилетию победы в Отечественной войне. Первое исполнение увертюры Чайковского "1812 год" состоялось в построенном, но ещё не освящённом Храме Христа Спасителя на Волхонке в Москве, и, несмотря на неудовлетворённость автора, имело большой успех и, между прочим, принесло своему создателю орден Святого Владимира I степени.
       Освятили храм, постройка которого длилась более сорока лет, 26 мая (7 июня) следующего, 1883-го, года. Лица, так или иначе причастные к его возведению, в первую очередь архитекторы, художники, скульпторы, некоторые мастеровые и рабочие, поставщики материалов, а также священники, служащие министерства внутренних дел и канцелярии московского генерал-губернатора, получили выполненные в серебре и в золоте (в том числе 20 с бриллиантовой крошкой) памятные медали на Александровской или Андреевской лентах, сообразно заслугам и чину. Большой диаметр медали (35 мм) объяснялся необходимостью уместить на аверсе вензели четырёх императоров, в правление которых осуществлялось строительство, -- Александра I, Николая I, Александра II и Александра III. Вензели увенчаны одной на всех короной. Надписи на лицевой стороне: "ВЪ ПАМ?ТЬ ОСВ?ЩЕНИ? ХРАМА СПАСИТЕЛ?" и "ВЪ ЦАРСТВОВАНІЕ ГОСУДАР? ИМПЕРАТОРА АЛЕКСАНДРА III 1883 г.". На обороте изображён сам новопостроенный храм. Надписи здесь гласят: "ХРАМЪ ВО ИМ? ХРИСТА СПАСИТЕЛ? ВЪ МОСКВ?" и "ЗАЛОЖЕНЪ 1839 ГОДА ОКОНЧЕНЪ 1881 Г".
       Удерживать империю под контролем помогали в том числе и репрессивные меры. Стоит ли удивляться, что государственные служащие, причастные к этой сфере деятельности, были у власти на особом счету. Для них в 1887 году отчеканили медаль "За беспорочную службу в тюремной страже". Награждались ею рядовые тюремщики, безупречно прослужившие не менее пяти лет. Дизайн награды очень близок к медали "За беспорочную службу в полиции", учреждённой ещё в 1876 году императором Александром II и ставшей первой специальной медалью для русских полицейских. Как и та, эта тоже изготовлялась из серебра. На лицевой стороне портрет Александра III в профиль (потом его сменит профиль Николая II), по окружности надпись: "Б.М.АЛЕКСАНДР III ИМПЕРАТОРЪ И САМОД. ВСЕРОСС.". На оборотной стороне: "ЗА -- БЕЗПОРОЧНУЮ -- СЛУЖБУ -- ВЪ ТЮРЕМНОЙ -- СТРАЖ?". Медальный бортик оформлен в виде лаврового венка. Носить награду следовало на Аннинской ленте.
       17 (29) октября 1888 года царский поезд потерпел крушение у станции Борки, в 50 километрах от Харькова. Террористы тут были ни при чём - произошла, как сказали бы сейчас, техногенная катастрофа. На большой скорости семь вагонов сошли с рельсов, погибла прислуга, однако царская семья уцелела. Александр выказал при этом мужество и силу: царь удерживал на своих могучих плечах обвалившуюся крышу вагона, пока другие выбирались из-под обломков. Но после происшествия у него начались боли в пояснице: сотрясение при падении положило начало болезни почек. С годами болезнь (хронический интерстициальный нефрит) значительно усилилась и Александр III, после невыносимых страданий, скончался 20 октября (1 ноября) 1894 года, в 2 часа 15 минут пополудни, сидя в кресле, в своём крымском Ливадийском дворце.
       А вскоре под откос неудержимо покатилась вся империя.
      
      
       ПОСЛЕДНИЕ МЕДАЛИ РОССИЙСКОЙ ИМПЕРИИ
      
       "Николаевской эпохой" принято называть время правления императора Николая I. Что же касается царствования его правнука и тезки, тут мы, вслед за кинорежиссером Элемом Климовым, предпочитаем слово "агония".
       Правда, на рубеже двух столетий ещё продолжался промышленный рост. Только за шесть первых лет пребывания Николая II на троне объём металлургической продукции увеличился вдвое. На нижегородском сормовском заводе за неделю делали пароход, за два дня - паровоз, а вагонов ежедневно выпускали целую дюжину.
       Но чем быстрее разгонялся локомотив истории, тем яснее становилось для всех, что отжившее своё монархия тормозит прогресс. И дело уже было не в личности государя, по-прежнему именовавшего себя "хозяином Земли Русской". Кстати, именно так Николай определил род своих занятий в опросном листе первой в Российской империи (и последней) переписи населения, состоявшейся одновременно по всей стране 28 января (9 февраля) 1897 года. К этому событию выпустили бронзовую памятную медаль с вензелем Николая II под короной и лавровым венком на аверсе. Надпись по окружности между венком бортиком медали: "ПЕРВАЯ ВСЕОБЩАЯ ПЕРЕПИСЬ НАСЕЛЕНІЯ". На реверсе, в пять строк: "ЗА ТРУДЫ -- ПО ПЕРВОЙ ВСЕОБЩЕЙ -- ПЕРЕПИСИ -- НАСЕЛЕНІЯ -- 1897". Полагалась медаль лицам, бесплатно работавшим переписчиками, а также организаторам и координаторам на местах. Лента - российский триколор.
       Итак, "хозяин Земли Русской". В сущности, уже после ликвидации крепостничества, цари утратили право так называться. Подлинными хозяевами России стали капиталисты - владельцы "заводов, газет, пароходов". И вот они-то всё больше тяготились необходимостью согласовывать свои действия с владельцем Зимнего дворца. А под их пятой начинала раскачиваться та самая Русская Земля. Подобно ящику с динамитом, она готова была взорваться от любого толчка.
       Первым таким "толчком" стала русско-японская война 1904-1905 годов.
       "Маленькая победоносная война", на которую в Петербурге уповали, как на панацею от революции, разгоралась постепенно. В 1898 году русские, до этого уже укрепившись в Маньчжурии и начав строить на её территории разветвленную Китайско-восточную железную дорогу (КВЖД), арендовали у Пекина часть Ляодунского полуострова с портами Далянь (Дальний) и Люйшунь (Порт-Артур). На развитие новых владений правительство не жалело средств - настолько выгодными казались перспективы азиатского рынка.
       Главную опасность для России здесь представляла стремительно набиравшая силу Япония. Страна восходящего солнца шагнула в капитализм прямо из средневековья и тут же возомнила себя гегемоном всего тихоокеанского региона. Поддерживаемые США, японцы в 1894 году приступили к захвату китайских территорий. На "защиту" Китая тут же явились вездесущие англичане, французы, немцы, даже итальянцы, новички на мировой арене, тоже торопившиеся принять участие в дележе. И тогда против иностранной оккупации массово поднялся китайский народ. Главной целью недовольных стало всё европейское - железные дороги, телеграф, телефон. Уничтожались храмы христианских религиозных конфессий; священников обыкновенно казнили. В 1888-1889 годах беспорядки охватили уже значительные районы Цинского Китая, а летом 1900 года повстанцы ворвались в Пекин и, вынудив империю Цин объявить войну всему цивилизованному миру, осадили дипломатический квартал, вот уже около двухсот лет существовавший в китайской столице. В то же время волна возмущения прокатилась и по Маньжурии: строящаяся КВЖД, особенно её Южно-Маньчжурское ответвление вместе со всей инфраструктурой, вскоре оказалась выведенной из строя.
       Когда дело дошло до артиллерийского обстрела Благовещенска с правого - китайского - берега Амура, вооружённые силы альянса восьми держав (Россия, США, Германия, Великобритания, Франция, Япония, Австро-Венгрия, Италия) начали вторжение в Китай с разных сторон. 150-тысячная русская армия вступила в Маньчжурию, чтобы взять под контроль КВЖД, первой дошла до Пекина и начала с бомбардировки главных городских ворот. На следующий день японцы и американцы также прорвались в столицу. Последними явились британцы. Через две недели бои в Пекине прекратились, а затем члены альянса постепенно усмирили всю страну, напоследок содрав с китайцев огромную контрибуцию. По условиям "Заключительного протокола" 1901 года Пекин обязывался уплатить альянсу 450 000 000 лян серебра (1 лян по обменному курсу того времени равнялся примерно 2 рублям серебром). Россия получала 30 % репараций. Выплаты, увеличиваясь с каждым кодом на 4 %, должны были быть произведены до 1939 года. К началу Второй мировой войны они составили в общей сложности уже 982 238 150 лян. Правда, Советская Россия в тяжёлом для нее 1919 году отказалась от претензий на получение остатка своей части контрибуции.
       Для русских участников подавления китайского восстания учредили особую медаль на Адреевско-Владимирской ленте. Отливали награду из серебра и из бронзы. На аверсе медали - витиеватый вензель императора с короной над ним, а на реверсе - круговая надпись "ЗА ПОХОДЪ ВЪ КИТАЙ" и годы похода: "1900-1901". Интересна нижняя часть реверса. Тут изображены скрещенные по диагонали винтовка и шашка. Вместе с ними, но вертикально, расположен якорь.
       Похожего дизайна могла стать и несостоявшаяся медаль "За поход в Японию". Как видим, петербургские стратеги рассчитывали, что победоносная русская армия, высадившись где-нибудь в окрестностях Ниигаты, триумфальным маршем проследует в Токио, где и будет подписана капитуляция. Какое непонимание противника! Спустя четыре десятилетия, в 1945 году, в гораздо более выигрышных обстоятельствах на подобное не решились американцы, подсчитавшие, что их потери в живой силе в случае наступления на острова собственно Японии составят не менее миллиона человек. И они предпочли закидать фанатичных японцев атомными бомбами, чтобы принудить к сдаче.
       После случившейся в 1868 году так называемой революции Мэйдзи, покончившей с сегунатом и самураями, в Японии вовсю шла модернизация по западноевропейскому образцу. В отличие от России, реформы здесь проводились гораздо более последовательно, так что уже через три десятилетия страна совершенно преобразилась. Японская армия превратилась в грозную силу, с которой необходимо было всерьёз считаться, планируя дальнейшее расширение российского влияния на Тихом океане. Нельзя сказать, что в Петербурге совершенно не чувствовали опасности, но всё-таки полагали, что желторотые птенцы прогресса не выдержат вооруженного столкновения с великой державой.
       Однако японцы сами стремились развязать войну, чувствуя себя уже вполне к ней готовыми. К началу столетия Япония обладала современным флотом, вполне способным постоять за себя в океанских просторах. Существенно помогли ей в этом Англия и США. Особенно англичане были заинтересованы в вытеснении России из Северного Китая. А построенные на английских верфях новейшие броненосцы, предназначенные для японцев, оснащались новейшим американским оружием.
       В то же время царское правительство, так сказать, потеряло нюх. Россия продолжала держать в Маньчжурии войска, хотя по соглашению с китайцами уже должна была их оттуда вывести. Условием вывода русские называли закрытие Маньчжурии для иностранной торговли. Пытались, кроме того, закрепиться и в Корее, которую японцы считали своей вотчиной.
       Итогом тактики взаимного задирания стала война, к которой Россия оказалась неподготовленной. Правда, мероприятия по увеличению русской военной мощи на Дальнем Востоке начали проводиться заранее, однако они не могли сравниться с темпами японской милитаризации. Если бы удалось оттянуть непосредственные боевые действия минимум на год, ещё неизвестно, на чьей стороне была бы победа. Но японцы, прекрасно сознавая свои слабости, не дали русским шанса усилиться, первыми нанеся им, как позднее и американцам, несколько тяжелейших ударов.
       В ночь на 27 января (9 февраля) 1904 года, ещё до официального объявления войны, японские миноносцы внезапно атаковали корабли русской Тихоокеанской эскадры, беспечно стоявшие на внешнем рейде Порт-Артура. В результате попадания торпед два лучших русских броненосца, "Цесаревич" и "Ретвизан", и бронепалубный крейсер "Паллада" были выведены из строя. В тот же день шесть крейсеров и восемь миноносцев противника вынудили принять неравный бой бронепалубный крейсер "Варяг" и канонерку "Кореец", находившиеся в корейском порту Чемульпо. 50-минутная схватка окончилась тем, что оба русских корабля получили значительные повреждения. "Варяг" был затоплен своей героически сражавшейся командой, "Кореец" - взорван.
       Когда в мае оставшиеся в живых члены их экипажей кружным путем вернулись в Россию, в Одессе им устроили торжественную встречу, во время которой преподнесли каждому медаль на небывалой дотоле Андреевской ленте - не голубой, как лента ордена Святого Андрея, а белой с синими диагональными полосами, то есть с Андреевским крестом. Аверс медали несёт изображение креста ордена Святого Георгия в обрамлении лавровых ветвей и круговой надписи: "ЗА БОЙ "ВАРЯГА" И "КОРЕЙЦА" 27 ЯНВ. 1904 г. ЧЕМУЛЬПО". На реверсе, впервые с XVIII века, изображена сцена боя - русские корабли, идущие навстречу вражеской эскадре. И крест вверху.
       После устранения угрозы с моря, японцы приступили к переброске войск в Корею и на Ляодунский полуостров. Вскоре Порт-Артур оказался в осаде, а русская эскадра - блокированной в нём. На помощь порт-артурцам с Балтики началась переброска главных сил российского флота, получивших под командованием вице-адмирала Зиновия Рождественского наименование 2-й Тихоокеанской эскадры.
       Плавание это само по себе являлось выдающимся достижением, по справедливости отмеченным впоследствии медалью "В память похода эскадры адмирала Рожественского на Дальний Восток" (на аверсе - карта Земли с пунктирным обозначением пути из Балтийского в Жёлтое море, на реверсе - якорь и годы морской операции: 1904 и 1905; лента чёрно-оранжево-белая). Вот только вручать медаль пришлось, мягко говоря, далеко не всем участникам похода, окончившегося, как известно, Цусимской катастрофой.
       Исход боя 14(27)-15(28) мая был предопределён уже тем, что ко времени приближения эскадры к Японии Порт-Артур сдали врагу и 1-я Тихоокеанская эскадра теперь лежала на дне его рейда. Против кораблей Рождественского японцы могли сосредоточить все свои силы. Но даже в таком противостоянии ещё можно было надеяться на отвагу русских моряков, хоть и вымотанных 220-дневным плаванием, если бы командование изначально не придерживалось порочной стратегии. Согласно ей, эскадре следовало лишь бежать на полном ходу, прорываясь во Владивосток, вместо того чтобы попытаться напасть на японский флот, чтобы нанести ему поражение.
       Это привело русских к полному разгрому в морской баталии, равной которой по масштабам до тех пор не знала история. Как охотничья свора, набросились японцы на несчастные броненосцы, топя их сосредоточенным огнём один за другим. Символически гибла здесь сама Российская империя, её военная слава. Пылали, как факелы, опрокидывались и шли на дно со всем экипажем "Алекcандр III", "Бородино", "Князь Суворов", тонули, отрыв кингстоны, смертельно раненные "Дмитрий Донской", "Адмирал Ушаков". Всего из тридцати вымпелов во Владивосток удалось прорваться лишь трём - крейсеру "Алмаз" и двум миноносцам. Несколько кораблей ушло в нейтральные порты, где их интернировали. Другие сдались победителям. Пять тысяч русских нашли свою могилу в водах Цусимского пролива, ещё семь тысяч оказались в японском плену.
       На суше дела шли неважно (Ляоян, Шахэ, Мукден), но у России оставались резервы, чтобы в конце концов перетянуть чашу весов на себя. Однако в январе 1905 года, под непосредственным впечатлением от сдачи японцам Порт-Артура, в стране начались антиправительственные мятежи - Первая русская революция.
       В августе в американском Портсмуте был заключён русско-японский мирный договор, условия которого стараниями русской делегации во главе с Сергеем Витте оказались для проигравшей стороны довольно мягкими. В частности, удалось избежать выплаты японцам унизительной контрибуции.
       Русские ветераны получили медаль "в ознаменование Монаршей признательности войскам, участвовавшим в войне с Японией 1904-1905 годов, для ношения на груди на ленте, составленной из Александровской и Георгиевской". На аверсе награды сияет "всевидящее око", внизу стоят военные даты: "1904-1905". На реверсе, в пять строк, надпись: "ДА -- ВОЗНЕСЕТЪ -- ВАСЪ ГОСПОДЬ -- ВЪ СВОЕ -- ВРЕМЯ". Носил такую медаль и прадед автора этой книги.
       Военная катастрофа радикально повлияла на умонастроение всей России. Так, получив известие о гибели флота при Цусиме, крупнейший русский поэт XX столетия Велимир Хлебников приступил к своему титаническому труду по открытию "законов времени". Расчёты привели его к заключению: в 1917 году следует ожидать падения государства. Именно эти слова содержатся в изданной в 1912 году в Харькове брошюре Хлебникова "Учитель и ученик" - труде, как и его же итоговые "Доски судьбы", ещё только ждущем своего скрупулёзного исследователя.
       В год начала Первой мировой - последнего толчка, приведшего к внутреннему взрыву империи, - участникам безуспешной обороны ляодунской твердыни выдали почетный крестик "За Порт-Артур". Проект долго откладывали и осуществили только в роковом 1914-м. Крест с расширенными концами, скрещёнными мечами и броненосцем в медальоне имел две степени и был двух видов - серебряный и бронзовый, для офицеров и нижних чинов, соответственно. Слева и справа на лучах креста, два отдельных слова: "ПОРТЪ" и "АРТУРЪ". Награда не имела ушка и крепилась на одежду с помощью специального штифта.
       В предвоенные годы, стремясь ослабить впечатление от понесённых поражений, царское правительство обратилось к славным страницам русской истории. Отмечались медалями двухсотлетие Гангутской и столетие Бородинской битв. А важнейшей русской медалью Первой Мировой стала Георгиевская, учреждённая в августе 1913-го вместо существовавшей раннее медали "За храбрость" для иррегулярных войск и пограничной стражи. Отмечались ею за заслуги, не подходящие по статуту для награждения солдатским Георгиевским крестом (не путать с орденом Святого Георгия). Награда с профилем царя на аверсе и надписью "За храбрость" на реверсе имела четыре степени, изготавливалась до 1916 года из золота (1-я и 2-я степени) и серебра (3-я и 4-я степени). Носили медаль на Георгиевской ленте.
       Формально последней медалью Российской империи стала невыразительная "манета" с николаевским профилем на аверсе "За труды по отличному выполнению всеобщей мобилизации 1914 года". С начала войны Российское общество нумизматов (РОН) выпускало собственную медальную серию, посвящённую тем или иным военным эпизодам. Приглашаем интересующихся уделить внимание самостоятельному изучению этой интересной коллекции.
       Декретом ВЦИК и СНК от 16 (29) декабря 1917 года "Об уравнении всех военнослужащих в правах" российские ордена, медали и "прочие знаки отличия" были упразднены. А в январе следующего года большевики ликвидировали Капитул Российских орденов, в ведении которого находились все запрещённые отныне русские награды.
      
      

  • © Copyright Лаврентьев Максим
  • Обновлено: 01/02/2020. 267k. Статистика.
  • Сборник рассказов: История

  • Связаться с программистом сайта.