Лобановская Ирина Игоревна
Бабье лето

Lib.ru/Современная литература: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Помощь]
  • © Copyright Лобановская Ирина Игоревна
  • Обновлено: 22/05/2010. 417k. Статистика.
  • Роман: Проза
  •  Ваша оценка:

      ИРИНА ЛОБАНОВСКАЯ
      
      БАБЬЕ ЛЕТО
      
      Роман
      
      Светлой памяти моих коллег и друзей Анатолия Афанасьева, Юрия Баланенко, Александра Краминова, Игоря Молоканова, Владимира Токманя
      
       1
      
      Весной, на майские праздники, Люся полезла на дачный чердак и ударилась головой о металлический крюк. Она тяжело, неуклюже упала на землю и получила сотрясение мозга. В больнице Людмилу продержали недолго, очевидно, понимали, что возиться с ней бессмысленно, и выписали под присмотр мужа, заявив о полном порядке. Но Люся словно отупела и умерла.
      Ее третий муж, Геннадий, старался сделать все от него возможное: пробовал Люсю разговорить, развеселить, покупал вкусную еду, звал смотреть по видаку комедии, но Людмила двигалась автоматически, никак на эти попытки не реагировала и смотрела туманным взором из далекого далека, где пребывала теперь надолго и всерьез. Ей, очевидно, там очень нравилось.
      Попытки Геннадия достучаться до Люсиного сознания оставались тщетными. Врачи продолжали утверждать, что Людмила Васильевна совершенно здорова. Хотя бюллетени давали.
      Приезжал ее сын от второго брака, Володька, названный в честь отца. Посмотрел на мать, вздохнул и отвалил навсегда. У него была своя сложная, бестолковая, суматошная жизнь в виде работы крупье в казино, нервной жены-студентки, всякий раз впадающей в панику перед очередной сессией, и дурных тещи с тестем, убежденных, что Володя, сын пьяницы и захудалой журналистки-неудачницы, их единственной дочери не пара.
      Володин отец, матерый алкоголик со стажем, давно сгинул где-то в Псковской области, куда поехал к родственникам на две недели, но больше не вернулся. В Москве его никто не искал: работу он, в конце концов, бросил, с женой разошелся, алиментов не платил и судьбой сына не интересовался.
      - К президенту примазываешься? - смеялся позже Владилен. - Символическое имя России... Еще с семнадцатого года. Сначала у тебя был я, потом вновь два Владимира. Прямо зациклило тебя на этом имени.
      Людмила отмахивалась от его пустой болтовни. Когда родился сын, в стране была совсем другая власть.
      Люся часто раньше вспоминала второго мужа, особенно когда смотрела на Володьку, удивительно повторившего черты и манеры отца. Двадцать лет назад Люся лежала на сохранении, чтобы родить, наконец, а будущий отец мотался в больницу два раза в день и нервничал, бесконечно задаривая врачей и медсестер...
      Людмиле родить было сложно: долго сказывались последствия первого тяжелого аборта. Она тогда убила близнецов. Почему она не захотела их рожать? Люся сама толком ответить на этот вопрос не умела. Первый муж, Владилен, детей очень хотел. И разводиться с Люсей не собирался. Но после аборта она странно съежилась, замкнулась и неожиданно подала на развод.
      
      
      Отчаявшись привести вполне здоровую, по утверждениям врачей, жену в порядок, Геннадий позвонил Владилену. Они были в приятельских отношениях и виделись довольно часто. Услышав печальную новость, Влад искренне расстроился и пообещал приехать вечером. Весть была особенно странной потому, что Люся всегда, при любых обстоятельствах, оставалась веселой, легкой, пела и пританцовывала. За исключением того давнего аборта. Но и после него она быстро отошла и моментально выскочила замуж за будущего отца Володьки. Она вообще времени зря не теряла.
      Владилен приехал к вечеру, как обещал. Людмила не выбежала по обыкновению бывшему мужу навстречу, словно не услышала. Сидела за столом, безучастная ко всему происходящему, и тупо смотрела в стену.
      - Собака ты страшная! Что с тобой? Разве ты меня не узнала? - изумленно воскликнул Владилен. - Приехали!..
      Люся посмотрела на него чересчур ясным взором и ничего не ответила. Бывший муж растерялся. Геннадий стоял мрачный и задумчивый.
      - Ну, Люська! Кончай придуриваться! - попробовал Влад разрядить ситуацию. - Чего зря над хорошими мужиками измываться? Видишь, нас уже двое! И тебе на работу надо выходить. Небось, пора. Отпуск твой давным-давно кончился, на бюллетене вечно сидеть не будешь. Медицина не позволит. Ты не забыла об этом, Людмила? Как ты строчить свои репортушки и очеркушки собираешься?
      - А она и не собирается! - объявил Геннадий. - Сам посуди, какая тут может быть работа! Из ее редакции сто раз звонили, спрашивали, когда она появится. Писать, дескать, у них, кроме нее, некому. Незаменимая! Я сказал, что дело плохо, сдурела баба, и мне наплевать на их газетные проблемы. Да пусть дома сидит, денег хватит, лишь бы не молчала! Не знаю, куда с ней еще податься. Всех медиков уже обошли!
      Владилен пристально рассматривал Люсю.
      На первый взгляд, в ней ничего не изменилось: та же гордая стать, мягкие темные кудельки, спокойное лицо... Только вот глаза смотрели куда-то мимо, в сторону, сквозь окружающих, словно видели то, что никто, кроме Людмилы, не замечал. И сами глаза ее стали какими-то неестественно плоскими, тускло-серыми и маленькими, куда меньше, чем раньше, словно растаяли, губы сделались тонкими и горестно поджатыми, как у старой девы.
      - Собака ты страшная... - испуганно прошептал Влад.
      Он вдруг запаниковал, подумав, что они с Люсей, расставшись формально, никогда не расходились в действительности. И Люська всю жизнь бегала к нему на любовные свидания, не забывая при этом выходить замуж и заводить романчики на стороне. Ни о чем не задумываясь. Может, наступило время расплаты?.. Потому что при расставании нужно уйти, а не выкручивать самому себе руки... Ложь - всегда чересчур рискованная прогулка в незнакомый и глухой лес: чем дальше углубляешься, тем труднее выбраться.
      Только Владилен много лет назад хитро уверил сам себя, что он не лжет, а просто заблуждается. И даже если он далеко не всегда говорит правду, то сам верит тому, что говорит... Новый самообман отлично помогал старым.
      Последний раз Владилен видел бывшую жену в конце апреля. Тогда все было абсолютно нормально.
      - Прекрасно выглядишь! - сказал ей в тот день Влад, искренне, с удовольствием полюбовавшись на свою бывшую первую жену.
      И услышал в ответ жизнерадостное:
      - Овсянка, сэр!
      - На завтрак и на ужин?
      - На морду лица, дурачок! Два-три раза в неделю разводишь молоком и мажешься, а потом становишься вот такой беленькой и гладенькой, будто выглаженной!
      Как давно это было... И как недавно... И сколько изменилось с тех пор... Но все в мире выходит не так, как ждешь, все всегда иначе... С другой стороны, вряд ли что-нибудь произойдет на Земле, если нет великой и всемогущей силы, упорно подталкивающей события. Что же подтолкнуло Людмилу к этому, в общем, абсолютно непредвиденному, совершенно случайному падению и забывчивости, выпадению из действительности?..
      - Ну что? - спросил Геннадий. - Что посоветуешь?
      Владилен молчал. Что он мог посоветовать? Они с Люсей прожили целую жизнь, проведя ее как-то странно: порознь и вместе одновременно. Осталось совсем немного, последний маленький кусочек, остаточек существования. Именно на него Люськи почему-то не хватило.
      Иногда она раздражала окружающих и даже близких родственников - сестер и братьев - своей постоянной легкостью, прямо легкомыслием. Казалась поверхностной и пустой. Пребывающей в вечной эйфории. Слишком безоблачной. Рядом с такими, как Люся, всем должно быть хорошо и спокойно. Отчего-то не получалось.
      Владилен вдруг вспомнил, что у Людмилы с детства были разные ноги: левая больше, поэтому правая туфля всегда оставалась великовата и нередко начинала сваливаться, разносившись. Смешно... А Люська постоянно из-за этого психовала и ругала себя уродкой...
      - Так надоело! Сегодня она все забыла, завтра ничего не вспомнила... - пожаловался Геннадий. - Врачи говорят, что шизофрения в ее возрасте не начинается. Должна была обязательно проявиться раньше. Слушай, а ты ничего за ней такого никогда не замечал?
      Владилен глянул прямо в Люсины ясные глаза и побледнел. В них совершенно четко читалось равнодушие. Странно, но самым чужим может стать именно человек, которого ты любил, подумал Влад. Или любишь... Кто знал, что у Людмилы окажется такая ломкая психика... А он вообще, как выяснилось, не знал свою бывшую жену...
      - А на кладбище она не ходит? - спросил Влад.
      - На кладбище? - удивился Геннадий. - Конечно, ходит. Точнее, ходила. К отцу, к матери, к старшей сестре. На Востряковское.
      - Нет, - пробормотал Владилен, - не на Востряковское... На Кунцевское.
      - На Кунцевское? - снова удивился Геннадий. - А что ей там делать, на Кунцевском? Ты что, приехал загадки мне загадывать? Их тут и без тебя больше чем достаточно. Ты лучше придумай что-нибудь! Видишь, баба обезумела!
      - Всем бы так обезуметь! - прошептал Влад. - Подожди немного, может, я примерный вариант соображу... Не так быстро...
      Геннадий махнул рукой:
      - Соображай, сколько влезет! Все одно! Только я стал бояться оставлять ее дома: вдруг чего без меня наколбасит!
      - Не бойся, не наколбасит, - успокоил Владилен. - Она что, совсем говорить перестала?
      - Иногда общается, - пояснил Геннадий. - Нехотя, в полслова. Да, нет... Имена всякие повторяет...
      - Имена? - нехорошо вздрогнул Влад. - А какие, не припомнишь?
      - Мужские, - сказал Геннадий и засмеялся. - Может, друзья бывшие... Люська, она такая... Сам знаешь. Чаще всего зовет Сергея.
      Владилен сжал голову руками и согнулся в кресле.
      - Я так и думал, - прошептал он. - Конечно, Сергея... Приехали... Гена, это смерть.
      - Ты тоже обезумел? Вроде Люськи? - возмутился Геннадий. - Какая еще смерть? Она-то здесь при чем? Ладно, давай пойдем в другую комнату, посидим, у меня хорошее винишко есть, и ты мне все толком объяснишь, наконец, про Сергея и про смерть.
      Владилен задумался. Большинство людей не отличается богатым воображением. И то, что происходит далеко от них, их, как правило, совершенно не касается, не трогает, не волнует. Землетрясение в Японии - это, конечно, ужасно, но это на краю света... Там сейсмически опасный пояс. Наводнение на Лене? Кошмар, но это Сибирь... Пожар в Текстильщиках? Но мы живем в Измайлово... А вот стоит ничтожному происшествию, пустяку произойти у нас в квартире - скажем, кран в ванной сломался - как мы меняемся на глазах.
      Но ведь часто рядом с тобой кто-то гибнет, как сейчас Людмила, и мир рушится для нее, мучительно и страшно... А ты ничего не ощущаешь. Вот в чем ужас жизни! И вот почему она так медленно меняется к лучшему...
      Почему-то только мелочи и чудачества объясняют все до конца, именно они часто выворачивают человека наизнанку. Странно, но значительные, серьезные поступки нередко пусты и не желают пролить ни единого лучика на человеческую суть. Эти весомые, якобы существенные, глобальные действия порой бывают слишком мелодраматичны, словно рожденные низменным искушением солгать всем и вся и себя приукрасить. Они изначально рассчитаны на зрителя, на посторонние глаза. А этот зрительский эффект... Кому он нужен в обычной жизни?.. И получается, что самые незаметные и кажущиеся невероятными, необъяснимыми движения человеческой души оказываются наиболее логичными и правдивыми.
      Но судить себя все равно нужно не за поступки - за последствия. Хотя зачем казниться?.. Свои ошибки не исправить ничем, как ни старайся.
      Владилен посмотрел тоскливо и покачал головой.
      - Ничего нельзя объяснить, Гена... Например, запах цветка, звуки музыки, любовь, синий или красный цвет, свет солнца, дуновение ветра, шум грозы... Это из области философии. Как я объясню тебе Люську? Себя-то объяснить невозможно!
      - Ну, нет, философ! - справедливо возразил Геннадий. - Себя объяснять куда труднее! В общем, я почти догадался: Сергей - это ее первая любовь.
      - Единственная, - сквозь зубы, нехотя пробормотал Влад. - Ей было девятнадцать, ему - сорок один. Известный всей стране журналист. Жена и дочка. Невозможность развода, иначе конец блестящей карьеры. Сочи в октябре, куда они ездили вдвоем. Рестораны, пальмы, море... Юная Люська в коротком платье, коленки наружу... Потом его неожиданное назначение первым замом главного в центральной газете. Работа, нервы, болезни. Люська на телефоне, звонки по ночам, когда домашние спят. Он упал в коридоре редакции и умер мгновенно. Она даже не сразу узнала об этом. Вот и все.
      - Красиво описываешь! - похвалил простоватый Геннадий и ухмыльнулся. - Только что здесь такого особенного? Самая заурядная история. Почти банальная. И очень давняя, чтобы ее вспоминать и на ней зацикливаться. Мне кажется, ты придаешь ей какое-то несуществующее значение. А мужики вообще умирают рано - никак не могут к жизни приспособиться. Это проблема из проблем. Пока приноровятся к своей житухе - глянь, а она уже проскочила мимо... Никто и не заметил...
      Влад недобро посмотрел на Геннадия. Да, объяснить невозможно: не поймет. И никто не поймет. Просто к концу жизни у каждого остается только самое существенное, самое важное. Остальное словно вымывается потоком времени и выбрасывается за ненадобностью. И Люся теперь помнила главное, забыв обо всем остальном. Когда-то в ней велика была святая земная потребность любить, даже немного мешавшая ждать взаимности. Но чем больше любишь других, тем больше от тебя ждут любви и привязанности, тем больше на них претендуют, посягают, рассчитывают. А ты ведь тоже ждешь любви... Замкнутый круг... И от себя не убежишь.
      А этот ее Геннадий... Интересно, зачем Людмила вышла за него замуж? Она никогда не отличалась меркантильностью, по деньгам не страдала, но вот власть...
      - Снобушка ты моя! - посмеивался Владилен.
      Геннадий был главой управы, человеком влиятельным и привыкшим к подчинению окружающих и их лизоблюдству, в прошлом - захудалый инженеришка с протухшим и никому не нужным дипломом строительного вуза. Позже, делая карьеру местного властителя, он заочно окончил Академию управления и МГИМО. Так было принято. Дипломы ему просто выдали, но сначала создали четкую видимость учебы и системы зачетов и экзаменов в течение нескольких лет. Много ли нужно, чтобы управлять и управляться? Потому слишком многие занимаются как раз тем, к чему меньше всего пригодны и подготовлены.
      Владилен не догадывался, что Людмиле в должности Геннадия - глава управы - упорно мерещилось словосочетание "глава семьи". Почему-то еще вспоминался отец с ножницами в руке, по-турецки скрестивший ноги на столе с ловкостью и гибкостью гимнаста... Он мог сидеть так часами. Как ему это удавалось?
      Геннадий и с первого взгляда никого никогда не потрясал умом и ораторским искусством, но чем ближе людям приходилось его узнавать, тем он казался им глупее.
      - Да, он не такой умный, как ты, это правда. Но все же не такой болван, как ты о нем думаешь, - однажды заявила Людмила Владилену.
      Почему она вышла за Геннадия?.. Не потому, что любила его, а потому, что не любила никого другого. Уже отлюбила... Женщины часто выходят замуж именно по этой незначительной причине.
      Геннадий удивлял Влада и многих других еще тем, что никогда сильно не старался чего-нибудь добиться. Он давно открыл для себя простую истину: чем больше человек усердствует, тем меньше судьба его слушается, чем больше человек прикладывает усилий, тем хуже выходит. Жить надобно весело и небрежно - ручки в брючки - и посвистывая. Он руководствовался именно этим ценным правилом и существовал в соответствии с ним.
      Женившись на Людмиле, Геннадий первое время увлеченно каждый вечер внимательнейшим образом изучал желтушную газетенку, где теперь трудилась его новая жена, оставившая управскую газетку, с помощью которой они и познакомились.
      Одна ведущая рубрики из новой редакции Людмилы всегда украшала свою колонку репродукцией картины Серова - "Девочка с персиками". И однажды под Новый год Люська затащила своего третьего мужа на редакционную тусовку и перезнакомила со всеми сотрудниками. Усаживая жену после вечеринки в машину, Геннадий удивленно поделился:
      - Слушай, я не понял... Эта ваша ведущая колонки... Первый раз встречаю даму, так непохожую на свою фотографию! Или ракурс такой неудачный? Ну, помнишь, где она с фруктами, сидит за столом? На даче, видно, фотографировалась.
      Образованнейший человек мне попался в мужья, подумала Людмила, и сдержанно кивнула, ничего не объясняя.
      
      
      - Что такое любовь - до сих пор никем точно не доказано, - задумчиво сказал Владилен, искоса глянув на третьего Людмилиного мужа.
      Геннадий ухмыльнулся:
      - Да. Потому что вообще-то любовь - это глупость! Или сила внушения. Вот Людмила как-то, еще до своей отключки, нечаянно схватилась за утюг и обожглась - аж рука покраснела. Потом вдруг посмотрела и увидела... Утюг, оказывается, не был включен в сеть. И судя по всему, даже не включался в тот день. Она снова до него дотронулась - совершенно холодный. Что получается? Просто твердая уверенность, что утюг горячий - и настоящий ожог. Точно так же любовь. Выдумки и фантазии!
      Влад взбеленился:
      - Давай мы здесь и сейчас такие вопросы обсуждать не будем!
      - А почему? - простодушно удивился Геннадий. - Сейчас, по-моему, самое оно... Чего не поболтать? Вот у меня лично влюбленность - естественное состояние. Я всегда в кого-нибудь влюблен. Но это мне только помогает, а не наоборот. Влюбленность поднимает тонус, а значит, побуждает к работе и творчеству.
      Он был одним из тех недалеких и редких людей, которые, как ни странно, даже приятны многим именно своей ограниченностью и беспредельной наивностью. Пусть суждения их всегда односторонни, ошибочны и смешны, пусть порой кое-кого раздражают, зато всегда чистосердечны, бесхитростны и по-своему забавны и увлекательны.
      Владилен хмыкнул и вновь нахмурился:
      - Ты говоришь о легкомысленном флирте, а у Люськи было глубокое и сложное чувство!
      - Ну, ты даешь! - захохотал Геннадий. - Это у Люськи глубокое?! Ты ее ни с кем не перепутал, эту вертихвостку? Нашу общую женушку! Которая сегодня одного забыла, завтра другого не вспомнила, - и он хитро, вприщурку, глянул на Влада.
      Тот облился пожарным румянцем.
      - Если ты спишь сразу с двумя или тремя, ты обманываешь только самого себя... При одной любви нельзя иметь другую: она не впустит иное настоящее чувство, пока ярко горит, - пробурчал Влад.
      - Ну почему же?! Это слишком глубокая, ненужная и нудная философия. Лично я запросто влюбляюсь в нескольких баб сразу. И ничего! Людмила в курсе. Эх, как хорошо мы с ней жили! Два года почти... - искренне запечалился Геннадий. - До этого попсового мая... Дурного до крайности! То снег в середине месяца, то дожди сплошняком... Какая это весна!..
      Погода Владилена нисколько не взволновала.
      - Значит, ты ветреный и серьезных чувств до сих пор не понимаешь. Не дорос! И не поймешь, пока не полюбишь по-настоящему!
      - Как это я еще не любил?! Любил в квадрате, по полной - нескольких сразу! Только бабам ничего не нужно никогда объяснять, с ними всегда надо действовать. Они все одинаковы. Бракованный ты философ! - заявил Геннадий, на ходу сочиняя себе приглянувшийся имидж. Не так уж много он заводил романов. Просто хотелось... - Поменьше бы культурничал! Больше бы толка было. Хотя говорить ты мастер, звучит красиво, прямо впечатляет...
      Спор сентиментального по натуре Владилена и циника на словах Геннадия напоминал разговор двух глухих.
      Раньше Влад думал, что всегда твердо знает, чего хочет в данный момент. Поэтому жизнь для него - не такая сложная загадка. Эти трудности, скорее, для других. И для знакомых, которым Владилен с удовольствием жаловался, что ни в чем не разбирается, ничего не понимает в этом мире, где так тяжело. Прикидывался овечкой. Ему все верили. Святая простота, каждый раз оценивал Влад своих простодушных знакомых. Но то было раньше... И те времена давно миновали.
      - У нее просто кончилась программа, - сказал Владилен, вспомнив о Людмиле. - Значит - кончилась жизнь. И все... Люся свое уже отпела и отплясала, теперь предстоит свое отплакать. И так все мы живем, пока не отбегаем положенное. Собаки бродячие... Она редко ходила к нему на кладбище. Жизнь заедала, вечно некогда. А потом оттуда возвращалась неживая... И ей нужно было много времени, чтобы оклематься. Знаешь, что она всегда твердила ему там? Просто повторяла одно и то же: "Сереженька, твоя девочка выросла..."
      И осекся. Конечно, мужчины должны были уйти куда-нибудь подальше, закрыться, запереться... Эти разговоры не для Люськи. Они оба, как по команде, в страхе повернулись и застыли. Людмила неожиданно неслышно вошла из соседней комнаты, присела на стул и смотрела на них безразличным взглядом, словно по-прежнему ничего не видела и не слышала.
      - Замолчи, я тебя прошу! - прошептал Геннадий. - Ты и так уже наговорил лишнего... Даже если теперь не скажешь больше ни слова... Зачем я тебя только приглашал!.. Вот беда!
      - Так ведь хуже не будет! - спокойно пояснил Владилен. - Потому что хуже некуда. Это он сейчас зовет ее, и она скоро уйдет к нему и за ним. В общем-то, она уже ушла. Ты понял? Люська всю жизнь жила в ожидании этого момента, пела, танцевала, растила сына, меняла любовников - и ждала, ждала, ждала!.. И дождалась! Он ее недавно сверху позвал за собой. Это конец, Геннадий!
      - Если бы я знал, что ты тоже рехнутый, то никогда бы к тебе не обратился, - откровенно расстроился Геннадий. - Сколько лет с тобой знаком, ни малейшего подозрения! Ну что ты плетешь, сам подумай! "Позвал, сверху, за собой!.." Умный, образованный человек, доктор технических наук, почти академик! Вдобавок из семьи коммунистов. Тебе над колыбелью революционные песни пели, разные там "Дан приказ ему на запад...", а ты теперь слушаешь Небеса. И почему люди так любят рассуждать о потустороннем?
      Владилен встал:
      - Ты прости меня, Гена, но я поеду. Помни только одно: Люськи больше нет! Ее душа тебе не принадлежит! И никогда не принадлежала. Так же, как мне и всем остальным... Она принадлежит тому умершему человеку отныне и навсегда. А у всех нас нет ничего постоянного, кроме души.
      Геннадий вздохнул: он явно жалел, что связался еще с одним сумасшедшим. Всякие разговоры о душах и по душам ему всегда были не по душе.
      
       2
      
      Всю ночь за окнами капало. Зима расплавилась, даже не успев дожить до середины января, махнула на судьбу рукой, превратилась в грязь и сырость, шепнула себе оправдательные ключевые слова "Глобальное потепление!" и отправилась восвояси. Обескураженные лыжники и конькобежцы, не успевшие исчерпать свой спортивный азарт, злились. А дачники уже намыливались ехать на фазенды и готовились к близкому лету. Все самое серьезное у этих людей неизменно почему-то связывалось именно с дачей. Или определяющим для них служил сам сезон.
      До рокового Людмилиного мая было еще довольно далеко. Но перед поездками за город она по неизвестным причинам всегда плохо спала, часто просыпалась, вздрагивала и тревожно смотрела на часы.
      В последние годы она постоянно жила маленькими кусками времени, словно сознательно ломая его на неравные части и не стараясь обременять себя раздумьями об опасном и тревожном будущем. Она неизменно пыталась инстинктивно остерегаться любых ловушек, а самыми страшными, грозными мышеловками справедливо считала непредсказуемость грядущего и невозвратность прошедшего. Ни ушедшими днями, ни предстоящими жить нельзя, и не стоит о них даже задумываться. Жить надо настоящим. Но людям свойственно увлеченно гадать о завтрашнем дне - что там да как... Их не перевоспитать, не переделать.
      Еще все обожают грустить о былом. Хотя упущенное все равно никогда не вернется, как ни мечтай и ни страдай. Почему же все так тоскуют по утратам? Нелепое и бесполезное занятие... И раскаяние в содеянном тоже. Вернуть ничего нельзя. Ничего нельзя исправить. Иначе все давно стали бы святыми. Но жизнь вовсе не собиралась делать людей такими, все наоборот. Тому, кто совершенен, утверждал Владилен, место в музее.
      И кто сильнее все-таки: жизнь или мы сами?.. Разве человек ни на что не способен?.. Ведь именно у него есть право голоса и право выбора. Есть желания и силы. Есть воля. Все это дано ему сверху. Просто он часто плохо распоряжается этими дарами.
      Людмила вновь повернулась и опять посмотрела на будильник. Стрелки изобразили насмешливую улыбку.
      Будущее... О нем она успеет поразмышлять вдоволь тогда, когда впереди его уже почти не останется. Мама всегда говорила, что лучше всего думать о будущем детей или других родных, но никогда - о своем собственном. Правильно ли это?..
      Кто из нас понимает, что делает? Да мы бы никогда ничего не сумели совершить, если бы сообразили, что делаем. Ужаснулись бы, затормозились... Да, если ты наметила как-либо поступить, не обдумывай возможные последствия. Иначе ничего не сделаешь.
      Как мрачно...
      В подъезде зашумел лифт. Кто-то очень поздно возвращался домой. Или, наоборот, уезжал к себе на другой конец города, загостившись в чужой постели...
      Ночью подъезд неизменно жил своей собственной таинственной жизнью. В два-три часа обязательно начинал разъезжать туда-сюда лифт, слышались голоса, хлопали двери... Что происходило, никто толком не понимал, но все жильцы отмечали необычное ночное движение.
      Стоит ли бесконечно грузить себя нерешаемыми загадками?.. И так хватает проблем... Пусть жизнь остается себе на здоровье вечным знаком вопроса. Возможно, именно в собственной таинственности она видит свое предназначение. И что такое наша жизнь, если не длинная цепочка безрассудных поступков?..
      Мысли были бессвязными, путались, цеплялись одна за другую... Мешали и не давали покоя.
      Рядом мирно сопел муж. Бесхитростный и простодушный. Именно это и подкупило Людмилу когда-то. И еще то, что он не начал сразу отпугивать ее комплиментами - ни дешевыми и популярными, ни изящными и тонкими. Похоже, он вообще не умел их произносить и даже не знал, что это такое и зачем. И прекрасно. Большинство мужчин уверены, что комплимент - главное их оружие в борьбе за женское сердце. На самом деле, все наоборот.
      Люся последние полтора года всецело посвятила себя Геннадию. Она всегда целиком отдавалась тому, что делала в данную минуту, и при любых обстоятельствах собиралась присвоить того, кого облюбовала. Но слепое желание обладать чем-нибудь, владеть кем-нибудь опасно само по себе. Оно, безоглядное и безотчетное, не принимает во внимание непреложные будущие утраты. А всю жизнь никого и ничего нельзя удержать при себе, это смешные, глупые, тщетные попытки. Да, все на свете можно получить, все при настойчивости можно приобрести, всего добиться, но лишь на время. Навечно не удастся!
      Люся вздохнула. Жизнь течет себе понемногу, как ей положено... И сегодня проходит точно так же, как вчера, а завтра будет таким же, как сегодня. Те же магазины, обеды, работа, тот же дом, те же улицы, дожди и снега... Та же самая монотонная, чересчур однообразная жизнь... Не лучше и не хуже... Ничего не изменяемо... Почему?.. Людмила сама не захотела ее изменять или это попросту нереально?
      - Неправда! - когда-то возразил ей Сергей. - Ты ошибаешься. И ты невнимательна. Да, конечно, дни следуют один за другим, это закон, но они никогда не повторяются. Это еще одна закономерность.
      Он внимательно заглянул в ее глаза. Они оставались при своем мнении.
      - Ты не согласна со мной?
      Люська пожала плечами:
      - Да нет, почему, согласна... Наверное, ты прав...
      Сергей усмехнулся. Ее глаза говорили совсем о другом.
      Люся старалась не спорить с Сергеем. Он был намного старше, опытнее и умнее. Но в глубине души она нередко все равно думала по-своему и к его доводам не прислушивалась. И потом... Он тоже ничего не смог изменить в своей жизни. Хотя хотел... Или не очень?..
      Где-то далеко мерзко завизжали тормоза. Кто-то носился с бешеной скоростью по пустым улицам, испытывая судьбу. В молодости фортуну проверяют на прочность все без исключения. А потом всем становится страшно...
      Да, куда лучше ни о чем не думать, все равно получится наоборот. Сколько ни размышляй, ни планируй, ни прикидывай, сколько ни изобретай себе проектов, в конце концов, решение останется за одним каким-нибудь насмешливым и зловредным случаем. Все будет идти так, как запрограммировано сверху. И нет времени лучше, чем настоящее... Хотя у памяти чрезвычайно пакостный характер. И как часто начинает тревожить вроде бы абсолютно забытое прошлое, которого потом остро не хватает всю дальнейшую жизнь...
      Людмила прикусила губу. Что-то в Люсиной душе с давних пор закрыто наглухо и навсегда. Кое-что или кое-кого она упрямо не желает впустить... Потому что в душе тоже не так уж много места. Ее размеры строго ограничены. Наверное, не у всех, но у Людмилы явно.
      Один из двух любящих всегда бросает второго. Вопрос в том, кто кого опередит. Людмила пристально глянула на спящего мужа.
      И люди очень плохо понимают друг друга, даже не пробуют понять, отсюда все недоразумения. Хотя жить - значит жить для других. Все словно подпитываются от окружающих, в которых порой теплится огонек доброты. Иногда... Она придает человеку силы, если ему трудно. И ее нужно беречь.
      Ночь шла своим чередом...
      Они представляли собой плохо подобранную пару. Ничего нельзя делать наспех...
      Людочка всегда была изящна и красива, неплохо владела собой, выгодно отличаясь этим от множества женщин, и могла очаровать и заинтересовать любого мужика. Если бы поставила перед собой такую цель и посчитала нужным снизойти именно до этого человека. Но, как правило, не снисходила. Люся принадлежала к числу тех женщин, которые сами, на свою голову, никогда не ищут приключений, но зато без всякой борьбы легко сдаются тому, кто сумеет их удержать при себе.
      - Ты не авантюристка, - как-то засмеялся Владилен. - И это прекрасно! Хотя, знаешь... У тебя отсутствуют фантазия и склонность к рискованным полетам. А в небо поднимаются те, кто бросает все на кон. Всю свою жизнь!
      Людмила надулась. Она была от природы очень обидчивой.
      Они с Геннадием выглядели счастливыми. Правда, злые языки пророчествовали, что они вот-вот разведутся. Непонятно, на чем основывались эти слухи, ведь брак Людмилы и Геннадия имел довольно прочную опору. С одной стороны, Люсина внешность - залог влюбленности мужа, с другой стороны - его карьера чиновника как гарантия верности жены... Все четко и ясно... А жизнь такой и должна быть. Должна... Но не бывает...
      Время холодно отмеряло минуты. Нет ничего страшнее, могучее и величественнее его поступи. Людмила упустила свою удачную полосу, когда могла уйти от мужа, и он это прекрасно знал. Но Геннадий мало что умел давать женщинам, не сильно привлекал и, честно признавая это, не озадачивался поиском новой жены. Люся тоже на сей счет не беспокоилась. На счет Геннадия вряд ли придет что-нибудь ценное. Впрочем, как и на ее личный...
      Над вопросом, что могло заставить Людмилу, кокетливую и обаятельную, выйти за чучело, каким многие считали Геннадия, задумывались почти все их любознательные знакомые. Что толкнуло ее на этот непонятный шаг? Но он по-прежнему оставался необъяснимым. Среди всех тайн, веками терзающих замороченное человечество, семейная остается самой строго охраняемой.
      Геннадий терпеть не мог никаких компаний и чурался их. А его взаимно не переносили на домашних вечеринках и днях рождений. Всегда чопорный, деревянный, нескладный... Это шло от застенчивости, с которой Геннадий безуспешно боролся много лет. Дома он был совсем другой, но об этом знала только его жена Люся, обожающая тусовки, певунья и плясунья, в одну минуту приживающаяся в любом новом коллективе.
      Какими долгими бывают бессонные ночи... И как трудно с ними всегда справиться и их пережить...
      Брак... По буквам это слово можно расшифровать так - боль, риск, авантюра, кошмар... Можно иначе - бред, романтика, артистизм, коллапс... Да к чему все эти определения?.. Глупость, да и только...
      Проклятое время... Людмила опять заворочалась с боку на бок. Ей вечно нужно два дня, два дня каждый день, а то она ничего не успевает. Геннадий негромко похрапывал рядом. Всего два дня каждый день... Разве это так много?.. Но никто ей этих столь необходимых лишних дней давать не собирался. И приходилось крутиться в привычном напряженном графике повседневности, мечтая о физическом расширении времени.
      Люся снова посмотрела на часы. Скоро утро... Комната понемногу теряла размытость и загадочность. И выступали острые углы... А ночь шла своим чередом.
      
      
      Вся жизнь сосредоточилась на даче. Уже давно. Ее строили всем миром, то есть Люся вдвоем со своим вторым мужем Владимиром. Вкладывали в нее все силы. А потом, очень скоро, дача зажила своей особой, частной жизнью, отдельно от хозяев, руководя ими и направляя их незримо и уверенно.
      Построить дом, посадить дерево, вырастить ребенка... Основная жизненная триада.
      Ездили до "Сушкинской" по Белорусской. Эта дорога особенно изощренно издевалась над беззащитными и безответными пассажирами, стремящимися всеми слабыми силами добраться побыстрее до своих фазендочек. И поднаторела дорога в этом деле не слабо. Электрички ходили до Можайска и Звенигорода раз в два часа, и обалдевшие, но подсобравшиеся с волей дачники брали их каждый раз штурмом, как по преданию их деды и прадеды когда-то шли приступом на Смольный. Правда, историю потом хорошенько исправили, Смольный, как выяснилось, брать было незачем и некому, но информация о штурмах в подсознании угнетенного бытом и горестями человечества поселилась надолго и всерьез.
      Каждый раз ехали в давке и духоте. Однажды плотная дама средних лет с огромным рюкзаком и двумя раздутыми сумищами выбралась на Голицынскую платформу в одной туфле и неуверенно заковыляла вперед, припадая на босую ногу, готовая шагать, пока не увидит милые стены родной дачки. Хорошо, что какой-то проворный юноша отыскал свалившуюся с женской ножки туфельку и в самый последний момент, когда "двери закрываются", выбросил обувку на платформу. Дама обрадованно помахала рукой вслед электричке.
      - Золушка на балу! - хмыкнул Володя.
      - Остроумно, - кивнула Люся. - Но не смешно.
      От платформы "Сушкинская" шли еще минут тридцать по шоссе вдоль вереницы разноцветных и разновеликих старых деревянных и новых каменных домов, мечтая поскорее добраться до своего кооператива.
      Впрочем, мечтал об этом больше Владимир, бравший на широкие плечи основной груз. Люся любила легкомысленно рассматривать дома по дороге, хотя давно выучила их все наизусть. Однако каждый раз они приобретали какие-то новые, почти неуловимые черточки. Людмила словно играла в детскую игру "найдите десять различий". И всегда их находила. В одном доме вымыли окна, и они, наконец, вобрали небо и солнце и удивились самим себе. Возле другого починили старые теплицы, обтянув их новой, чересчур блестящей и красующейся пленкой. И соседские вороватые дети, приглядываясь к ее блеску, всерьез планировали оборвать через месяц все до одного кровавые помидоры. В третьем доме во дворе появились доски. Значит, хозяева задумали строить баньку, или надстраивать чердак, или ремонтировать террасу...
      - Ты устала? - часто оборачивался к жене идущий впереди Володя, грузно осевший к земле под тяжестью рюкзака и сумок в двух руках.
      Люся резво и виновато подтягивала за собой сумку на колесах.
      - Это я так... Хорошо пахнет...
      И улыбалась цветам на участке, мимо которого шли.
      Владимир равнодушно кивал. У него была аллергия, которая благополучно уничтожила одно из пяти его чувств - обоняние.
      - Без него жить легче! - серьезно заявлял Володя. - В сортире мне не нужен освежитель, жене не стоит тратиться на духи, а мясо может пригорать, сколько ему угодно!
      
      
      Их дачный кооператив занял совершенно безлесный, жалобно-голый участок возле крохотной, умирающей, разваливающейся год за годом деревеньки, равнодушно взиравшей на все происходящее полуслепыми катарактными окошками. Она поставила на себе крест, а мир стал ей безразличен довольно давно, когда деревушке не нашлось в нем даже крохотного укромного, но достойного уголочка.
      Но ведь все посадят дерево... И не одно. Поэтому какая разница, есть зелень на долгожданных сотках или нет. Дачевладельцы усердно обрабатывали купленную землю, стараясь не замечать деревеньку возле. Каждому свое...
      Первой же осенью Людмила надумала засадить свои квадратные метры до предела. Земля, думала она, медленно просеивая пальцами сырую глину, земля... Это моя... И сердце наполнялось законной гордостью частника. Точно так любая хозяйка удовлетворенно думает на кухне: "моя грязная посуда", "мои кастрюли", "мое мусорное ведро"...
      На Рижском рынке Люся радостно закупила саженцы яблонь, вишен, малины, смородины и крыжовника. Советы давал сосед - как копать, как засыпать, как поливать... Владимир бестолково носился по участку с лопатой и волновался, без конца твердил, что жена делает все неправильно.
       Странно, но весь Люсин сад, о котором она так мечтала, прижился, по весне уверенно распустил зеленые листочки и весело и удивленно засмотрелся на небо. Погибло лишь два саженца, а малины оказалось столько, что потом ее даже пришлось прореживать. Вырывать зеленые кустики Людмиле было очень жалко, но она подарила их соседу, и все остались довольны.
      - Хорошо японцам: они придумали каменные сады, - глубокомысленно заметил Володя. - Поливать не надо!
      - Остроумно, - кивнула Люся, с трудом разгибаясь от полного ведра. - Но не смешно.
      Владимир рассматривал плоды Людмилиных трудов и часто читал с выражением:
      
      Сломав березу и осину,
      Подумай: что оставишь сыну?
      Что будет он тогда ломать?!
      Остановись, едрена мать!
      
      Люся устало махала на него перепачканной рукой:
      - Вов, надоело...
      Дачу она полюбила еще и потому, что муж там был очень занят и пил значительно меньше, чем в Москве. В городе ему постоянно требовалось расслабляться, как он говорил. Дорасслаблялся он уже до приличного состояния, поэтому нередко возвращался домой поздними вечерами на бровях и молча падал на тахту.
      Людмила бранилась, но не сильно. Она воспиталась в советских дружных редакциях, где пили поголовно все мужики. Журналисты искренне и простодушно считали, что день, прошедший без водки или коньяка, прошел понапрасну, и таких пустых, зряшных дней старались в своей жизни не допускать, чтобы потом "не было мучительно больно" за бесцельно прожитое, почти по Николаю Островскому.
      В Москве муж теперь часто разыскивал какой-нибудь садово-огородный инвентарь. Володя умудрялся все время терять садовые ножницы, грабли, лопаты. Однажды исхитрился даже забыть в лесу пилу. Правда, был сильно пьян...
      - Семен, у вас есть топор? - спрашивал он вечером приятеля, разгуливая по квартире с мобильником. - Нет, гаубица мне не нужна. Это карается законом. Только топор.
       Остроумно, но не смешно, привычно подумала Люся.
      
      
      Владимиру тоже нравилось владеть. Он проворно огородил свою землю сеткой-"рабицей", поставил на участке туалет из светлого дерева и привез старый вагончик. Самого дома пока не построили - муж все искал какой-то особый, шикарный, но не сильно дорогой. Поэтому жили в вагоне. Володя раздобыл где-то списанный, у каких-то строителей выпросил. В вагоне было душновато, летом он нагревался на солнце, холодными ночами быстро остывал, но свалившись без сил после раскопок "во саду ли в огороде", Люся засыпала моментально и в духоте, и холоде. А воскресными вечерами она мечтала поскорее добраться до дома и сладко сомлеть под горячим веером душа.
      Дорога до Москвы неизменно оказывалась короче, чем на дачу.
      - Лошадь всегда быстрее бежит в стойло, - посмеивался Владимир. - Это закон.
      С появлением дачи постепенно жизнь стала измеряться по-иному.
      "А когда мы сможем начать сажать помидоры? - думала Люся. - А скоро ли мои яблони дадут урожай? Интересно, сколько сосед отдал за баню... Надо спросить... Где взять песок?.. Одна глина, будь она неладна... Хорошо бы еще найти в лесу и пересадить к нам пару дубков и березок... Поближе к забору..."
      Других мыслей словно и не осталось.
      
       3
      
      Отец был скорняком, и маленький дом в Кунцево пропах шкурами и кожей насквозь. Район тогда считался пригородом Москвы и даже в отдаленных мечтах не видел себя правительственной зоной престижного Запада. Отец жил здесь давно и, казалось, всю свою жизнь просидел на скорняжном столе, по-турецки скрестив ноги и орудуя иглами и ножницами.
      - Жили возле дачи Сталина, - посмеивался позже старший брат. - Золотое место! Охрана стояла за каждым грибом в лесу!
      В семье Забродиных было пятеро детей. Люська - самая младшая. И самая балованная и любимая, как положено. Два старших брата и две сестры носились с Людочкой, как с дорогим украшением, боясь доверить друг другу и стараясь понадежнее спрятать в доме.
      Очень скоро после ее появления на свет главным и любимым праздником в доме стал день рождения Люсеньки, ее одной, а все остальные празднества отныне как-то смешались, стерлись, превратились во второплановые.
      Причем никто ни на чем особо не настаивал, никто специально Люсю не выделял и не выпячивал. Она сама, и тоже не нарочно, выделилась и обозначилась. Просто потому, что всей семье Забродиных вдруг остро понадобилось вылить на кого-то до сих пор до конца не растраченное чувство любви. Так вышло...
      Рожала Евдокия Петровна пятого ребенка очень тяжело. Очевидно, сказывался возраст. Девочка родилась мертвая, без дыхания, и врачи положили крошечный трупик в сторону и занялись роженицей, у которой отказывало сердце. Мать они спасли и вдруг услышали слабый, жалобный писк. Пищал ребенок.
      - Неужели живая?! - изумилась акушерка.
      Девочка тихо плакала, жалуясь, что ее бросили, оставили, о ней забыли...
      Родители часто вспоминали эту историю и смотрели на младшенькую влажными глазами.
      - Да будет вам! - с досадой отмахивалась она. - Чего старое вспоминать? Живая ведь!
      Говорить Люся начала очень рано, в одиннадцать месяцев, ходить - еще раньше, и бегала по двору, махонькая, напоминающая большую куклу, старательно обходя все препятствия на пути, особенно большие корни старых деревьев. Девка росла боевая.
      Когда двухлетнюю Люську не пустили на елку, куда Зоя пыталась провести младшую сестру, малышка сходу взялась уговорить строгую администраторшу и уломала.
      - Тетя, - сказала Люська, высоко задрав голову на высокую полную даму, - я буду очень хорошо себя там вести! Не буду кричать и шуметь, и бегать не буду. Только хлопать. Я обещаю! Потому что мне очень нужно увидеть деда Мороза и Снегурочку. Как же я буду без них, тетя?!
      Администраторша тотчас растрогалась.
      - Какая у вас чудесная дочка! - сказала она Зое. - Замечательный и способный ребенок! Так говорит... Пусть идет, ладно! А вы попросите там детей постарше за ней присмотреть.
      И гордая собой Люська отправилась впервые на елку одна. Правда, Зоя по совету администраторши попросила девочку лет десяти взять Людмилочку за руку и не выпускать до самого конца представления, а потом привести к ней. Девочка обещала и со своей ролью няни вполне справилась.
       Зое очень льстило, что ее долго принимали за чересчур юную мать. Но подросшая Людочка быстро разгадала желания сестры и, вредничая, наотрез отказалась звать ее на людях мамой. Она вообще не желала потакать старшим, которые слишком очевидно предъявляли свои права на нее. Опека многочисленных родных Люсю раздражала.
      После того случая на новогодней елке Людмилочка поняла, что в жизни надо просить. Просить кого угодно и о чем угодно, о том, что именно тебе в этот момент нужно. И люди растают и помогут. Если будешь усердно и особо жалостливо канючить.
      Она привыкла постоянно таскаться за старшими сестрами. Но они сами были в этом виноваты: сначала брали ее с собой всюду, крепко держа за руку, приучили к своей компании, а позже начали сердиться, когда Люська упрямо выражала слезливые желания увязаться с сестрами на свидания.
      - Да возьмите вы ее с собой, чтобы не ныла! - сердилась мать. - Чем она вам помешает?
      - Ну, ты скажешь! - кричала Зоя. - Мы в кино собрались с Лешкой, на последний сеанс! Что там детям делать?!
      - Ага, конечно, - моментально влезал Олег. - Она там целоваться и обжиматься будет со своим Лешкой, а тут Людмила рядом глазищи таращит да рот открывает! Мам, ты представь себе это!
      - Не встревай! - орала Зоя. - Только тебя тут недоставало!
      - Мы тебя возьмем с собой на гадание, - успокоила Людмилочку Ольга.
      Она была терпеливее старшей сестры.
      - На гадание?! - обрадовалась Люська. - А это как? Когда?
      - Скоро, - обнадежила Ольга. - Мы пойдем гадать на женихов. И ты с нами. Ты ведь собираешься выходить замуж?
      - А как же? Обязательно! - важно отозвалась девятилетняя Людочка.
      И все вокруг дружно захохотали.
      Она обиделась. Чего они вечно ржут?.. Чересчур смешливое и бодрое семейство. Людмила тогда не понимала, просто не могла еще понять, какое это счастье - дружная и веселая большая семья.
      Люся с трудом дождалась, когда, наконец, отправится с сестрами на гадание. На улице она без конца нетерпеливо дергала Олю за руку:
      - Ну, давай гадать! Что мне нужно делать?
      - Нужно подходить к прохожим и спрашивать их имена, - объяснила сестра. - Какое имя назовут - так и будут звать твоего мужа. Поняла?
      Люська кивнула и в восторге понеслась к дворнику, старательно колотившему ломом лед на тротуаре.
      - Вас как зовут? - спросила его Людмила.
      Он простодушно ответил:
      - Степан.
      Люська захныкала:
      - Не хочу мужа с таким именем!
      И тотчас остановила гуляющую супружескую пару. Мужчина мгновенно догадался, что девушки гадают, улыбнулся и деловито ответил:
      - Акакий.
      Окончательно разобиженная Людочка помчалась к сестрам, которые в сторонке тоже усердно выспрашивали прохожих и от души хохотали над ответами.
      - Вы это все нарочно! - закричала Люся, подскочив к сестрам. - Вы прямо издеваетесь надо мной! И они тоже, эти дядьки на улице! Один даже настоящей какашкой назвался!
      Сестры дружно прыснули:
      - Чем?
      - Какашкой! - вопила разъяренная Люська. - Имя назвал дикое - Какакий! Придумал с ходу, чтобы насмеяться!
      Сестры со смехом переглянулись.
      - Акакий! - поправила Зоя. - Это у Гоголя есть. Не читала, поди?
      - Врешь ты все! Я читала "Вия" и про утопленницу. Там таких имен не было! Чтобы Гоголь и такое придумал?! Я лучше пойду к маме!
      Оскорбленная Людмила повернулась и понеслась к дому. А веселые сестры смеялись ей вслед.
      После того случая она перестала проситься с ними на свидания, в кино и на прогулки.
      Иногда Зоя ради шутки предлагала младшей сестренке:
      - Ну что, не пойдешь с нами прошвырнуться по Кутузке?
      Люся злобно и резко мотала головой, словно мечтала ее себе навсегда открутить.
      - Я занята, мне некогда... - бурчала она.
      - Чем же ты у нас занята? - насмешливо интересовалась Зоя.
      - Не твое дело! - обрезала Людочка. - Иди целуйся со своим Лешкой! И как не надоест такое однообразие!
      Сестры снова дружно хохотали.
      
      
      Люся долго ничего не делала по дому, здесь всегда хватало рук, зато бегала во Дворец культуры на танцы и на занятия хора. К тому времени Кунцево перешло в разряд самых престижных московских районов - Запад все-таки! - модернизовалось и вовсю подобострастно задышало воздухом правительственной трассы. Отцу дали большую квартиру возле Триумфальной арки в сталинском доме. Потом старшие дети начали выходить замуж и жениться, разбегаться из родного угла. И вскоре осталась одна Люсенька, младшенькая, любимица...
      А когда старшие дети разъехались по своим новым семейным домам, вдруг оказалось, что они все нежно и преданно любят родителей так, как старикам и не снилось. И тяготеют к родному очагу больше всего на свете. На расстоянии всегда любить легче.
      Дочки, начавшие огрызаться на родителей в старших классах, особенно Зоя, повыскочив замуж и заведя собственные гнездышки, стали наперебой, без конца, чуть ли не каждый день названивать матери и советоваться по самым разным поводам. То у одной не варится борщ таким вкусным, как всегда варился у мамы, то она не знает, чем лечить насморк ребенку, то никак не разберется, чем лучше отмыть ванну. А у второй проблемы с окнами, из которых постоянно дует, и еще нужны выкройки детской одежды...
      Сыновья тоже полюбили родной родительский дом иначе, построив собственные. И Олег, нежный и плохо приспособленный к жизни, неизменно жаловался матери по телефону на жену. А Иван, твердо стоящий на ногах, даже порой чуточку жестковатый и резкий, как казалось Забродиным-старшим, просил помочь заставить детей читать - целый день сиднем сидят у телевизора! - и консультировался у отца по поводу строительства дачного домика.
      Растроганные родители давали советы, помогали и умиленно радовались, что, наконец, стали на старости лет по-настоящему необходимы детям.
      В квартире Забродиных по-прежнему пахло кожами. Василий Кузьмич привычно восседал на столе. Профессия кормила его все так же, как раньше, хотя зрение слабело, пальцы иногда подрагивали и вдруг странно робели перед грубостью шкур. Но старший Забродин не сдавался времени, хорошо понимая, что если не он его, то оно его победит непременно.
      Василий Кузьмич всегда настаивал, чтобы все дети обязательно получили высшее образование. Все равно какое, но - высшее! В этом определении для него таился прекрасный, тоже высокий смысл. И сыновья и дочки отца послушались, выучились, хотя не очень понимали, зачем им это нужно.
      Оставалась одна Людочка...
      - Этот день был хорошим, а завтрашний будет еще лучше. Такой будет отличный день! Вот увидишь! - уверенно говорила мать Люсе каждый вечер.
      И Людмила постепенно проникалась этим убеждением.
      - Ты кем хочешь быть, дочка? - спросил ее как-то вечером за ужином отец.
      Лениво постукивал дешевый будильничек. Никак не мог перевести дух только что выключенный чайник. К стеклам окна нежно прикасались черные ветки, притихшие под осторожными ласками несмелых капель первого снега. Родители смотрели внимательно, они давно подбирались к этому вопросу. Да и пора: Людмила училась в десятом классе.
      - Журналисткой! - важно изрекла Люся и по обыкновению бухнула себе в чай столовую ложку варенья.
      Ишь, куда хватила!.. Каков размах...
      Мать изумленно ахнула и глянула перепуганными глазами. Отец нахмурился. Старшие дети вели себя поскромнее и подобными заоблачными проектами не задавались, высоко никогда не рвались. Понимали: им там делать нечего. А младшенькую вон куда потянуло...
      - Тебе на этот факультет не поступить! - реально оценил обстановку Василий Кузьмич.
      Люся оскорбилась:
      - Я что, так плохо учусь?!
      - Почему плохо? Нет, - пожал плечами отец. - Просто в МГУ всегда огромный конкурс.
      - Там блат знаешь какой, доченька? - тотчас запричитала мать. - И все родители богатые, на больших должностях, все берут детям репетиторов! Как же без этого?..
      - Вот и вы мне возьмите! Пока есть время, - Люся подумала и подложила себе в чашку еще ложку варенья. - Денег у нас, наверное, хватит... Только обязательно чтобы были репетиторши. Женщины. Мужчин не надо.
      Родители озадаченно и грустно переглянулись, признавая правоту дочки.
      - И блат найдите! - продолжала она. - Пока не поздно...
      В семье уже имелся печальный опыт Люськиных занятий с репетитором.
      В девятом классе она стала отставать по математике - точные науки ей давались не слишком - и отец с помощью своих заказчиков моментально нашел педагога. К нему Люся ездила домой, но бодрый худой мужчина лет сорока сразу пленился волосами и глазами новой ученицы, начал читать ей стихи вместо алгебры и приставал с поцелуями.
      Люся насупилась и объявила матери, что больше заниматься не поедет.
      - Это еще почему? - удивилась Евдокия Петровна. - Опять твои вечные капризы...
      - Он мне стихи читает про "шею-лебедь", - с некоторой гордостью пожаловалась Людмилочка. - А потом гладит меня по шее. Заглядывает мне за вырез кофточки. И руки кладет на колени...
      Василий Кузьмич психанул, позвонил математику и посоветовал ему быть воздержаннее с ученицами. Даже пригрозил судом.
      - Я ему шею откручу! Которая у него совсем не лебедь, - привычно собрался с действиями Иван, прознав о распутном педагоге, но мать не разрешила.
      С тех пор о мужчинах-репетиторах в семье Забродиных больше не заикались.
      А теперь Людмилочка выдала им новую задачку...
      Услышав о журналистике, отец сразу засуетился, занервничал, вскочил с табуретки... Его движения стали короткими, мелкими, рассчитанными на сиюминутность. А раньше были совсем другими... Люся отметила это краем глаза. Но такие изменения произошли не вчера. Словно с возрастом отец начал торопиться и опасаться не успеть сделать что-то важное.
      - Есть у меня блат, есть... - забормотал он, почти теряя с ног залохматившиеся от старости шлепанцы. - Приходил тут один, шапку ондатровую я ему шил... Маленький такой. Ты, Людмилочка, его видела. Еще дверь ему открывала... Он в ЦеКа партии в отделе культуры работает...
      - Да ты что?! - мать в ужасе замахала на отца руками. - Куда тебя несет, старый?! На таком посту человек! Он тебя и слушать не станет! Да и кто ты для него? Шапку сшил - и ладно!
      Отец разобиделся и заупрямился, как ребенок. Люсе стало смешно.
      - Ну, это мы еще посмотрим! - пробубнил Забродин-старший - Где-то у меня его телефончик завалялся...
      И Василий Кузьмич посеменил к себе в комнату, где никто, кроме него, находиться не мог из-за запаха и кусочков меха, ворсинки которого постоянно разлетались вокруг и назойливо лезли в ноздри. Забродиным всегда приходилось выделять главе семьи одну самую светлую комнату, а самим ютиться в остальных. Но все молчали, понимая - так надо! Отец кормил и содержал всю семью, мать не работала - куда уж тут с такой оравой! Дети съели ей сначала все зубы, а потом принялись за нервы. Дружно, всей большой компашкой.
      - А что там нынче творится на нашей площадке молодняка? - неизменно спрашивал отец у матери, приходившей звать его вечером на ужин.
      Мать обреченно махала рукой. Ничего хорошего... Отец тревожно звякал ножницами.
      - У других дети растут как-то тихо, - часто повторяла мать. - И учатся на отлично. Вон у соседей напротив Коленька с первого класса одни пятерки домой носит. Уже теперь в девятом... А наши живут шумной жизнью, вечно вымазанные то едой, то грязью...
      Сначала оба сына плохо учились, и Евдокия Петровна постоянно уныло таскалась в школу к учителям. Потом две старшие дочки переболели желтухой. Бог спас... Затем Олег, второй сын, безнадежно влюбился...
      - И эта зараза, стерва, курица ощипанная, даже замечать нашего Олежку не желает! - бранилась мать.
      - А почему она ощипанная? - живо заинтересовалась Люся.
      - Отстань! - посоветовала мать. - И пойди в свой Дворец потанцуй! Тебе как раз пора на занятия.
      Люся надулась. А Олег едва не вылетел из института, куда с таким трудом поступил, по причине все той же ощипанной курицы. И Евдокия Петровна побрела на прием к декану, смирно молча отсидела два часа в его приемной в очереди, а, войдя в кабинет, грустно тихо спросила:
      - Дмитрий Сергеевич, вы знаете, что такое любовь?
      Ошеломленный декан в замешательстве уставился на немолодую, с сединой в волосах, бедно одетую женщину.
      - Вы... о чем?.. - пробормотал он. - По какому вопросу?
      - Я о любви, - сказала мать и заплакала.
      Олега не исключили.
      Потом самый старший Иван разбился на своем "Москвичонке". Пять месяцев пролежал в больнице. Вышел на костылях, но живой. Это ли не счастье?..
      Но через месяц после его выписки у Зои, старшей дочери, внезапно загулял муж. Это от двоих-то детей!.. Евдокия Петровна возмущалась, плакала, без конца звонила Зое... Отец мрачно и безжалостно колол иглой дорогие и безответные меха.
      Наконец, терпение у Зои иссякло, и она выгнала дорогого муженька. Мать едва устояла на ногах...
      Дальше - больше... У Ольги, второй дочери, сразу оба сына заболели менингитом. И Евдокия Петровна тотчас устроилась сиделкой в детскую больницу, чтобы выхаживать внуков.
      То время Люся вспоминала с содроганием. В почти заброшенный матерью дом явилась спасать положение Зоя вместе со своими двумя парнями. Они целыми днями ссорились и колошматили друг друга без устали. Зоя их разнимала с поварешкой в руке и даже стала - совершенно неожиданно! - покрикивать на младшую любимую сестренку и командовать ею.
      - Люся, вымой посуду!
      - Людмила, а ты не можешь постирать? Мне некогда!
      - Затри за собой пол, не видишь, везешь ногами грязь по всей квартире!
      Люся молча, нехотя, стиснув зубы, мыла посуду, неумело затирала пол и стирала, как получалось. И желала племянникам, Ольгиным сыновьям, самого скорейшего выздоровления. Но с той поры невзлюбила старшую сестру, хотя та была ни в чем виновата и старалась просто помочь.
      Наконец, Ольгины мальчишки выздоровели, и Евдокия Петровна вернулась домой. Все вздохнули облегченно.
      И вот выросла Люсенька, последняя...
      - Что тебе в этих журналистах делать? - горевала мать. - Ты бы что-нибудь попроще выбрала, доченька, полегче...
      - Полегче не хочу! - заупрямилась Люська.
      И Евдокия Петровна поняла: эта себя еще покажет! Она похлеще всех старших вместе взятых. У младшенькой вообще все всегда будет наперекосяк, кувырком...
      Мать угадала...
      
      
      Отец два дня судорожно перерывал шкуры в своей комнате. Люся ходила за ним следом и непрерывно спрашивала, глядя тревожными глазами:
      - Ну что, нашел? - и ныла: - Пап, да ты плохо ищешь!
      - Сейчас, сейчас, Людмилочка... - бормотал отец. - Потерпи еще немного... Найду я этот телефон, будь он неладен... Обязательно найду...
      Наконец Люся устала, заскучала и махнула рукой на того дядю из ЦеКа. Пусть он навсегда останется в ее памяти мифической, сказочной фигурой, героем современного предания и былинным богатырем, который может все...
      И тут отец отыскал в кармане своей телогрейки, которую свято берег еще со времен деревянного домика в Кунцево, изодранный грязный листок бумаги.
      - Вот он! Нашел! - Василий Кузьмич радостно вбежал в кухню и стал торжественно и нежно поглаживать, как любимую женщину, мятый листок. - Вот! Алексей Степанович! Он это! Тот самый, который тебе поможет поступить! И учителей из МГУ найдет!
      Мать восторженно ахнула. Люся встала, подошла поближе и вгляделась в таинственные и такие весомые семь цифр.
      - Домашний? - деловито справилась она.
      - Ну что ты?! - удивленно покачал головой отец. - Станет он мне свой домашний давать! На службу! В ЦеКа!..
      Он выговорил эти две буквы с огромным почтением. Люська фыркнула.
      - Да как же ты его в телогрейку сунул? - спросила мать. - Ведь никогда бы не нашли...
      - Я бы нашел! Из-под земли бы вырыл, коли Людмилке надо! - гордо заявил Василий Кузьмич. - А сунул... Сам не знаю как... Мусор ходил выносить, автоматически положил. Даже не заметил. Не думал, что понадобится. Сейчас пойду звонить, а то как бы домой он не ушел. Хотя они все там сидят допоздна...
      Отец зачем-то тщательно вымыл руки, долго причесывался в ванной перед зеркалом, словно в ЦеКа стояли видеотелефоны, даже снял свои нарукавники.
      Люся потеряла всякое терпение.
      - Па-ап... - снова заныла она, - ну он же и вправду домой уйдет... Ты прямо как на свидание готовишься...
      Василий Кузьмич ничего не отвечал и, наконец, взял аппарат с длинным шнуром со столика в передней и уволок к себе в комнату. И плотно притворил за собой дверь, чтобы никто ничего не слышал.
      Люся бродила под дверью и старалась уловить хотя бы слово. Но дверь отец делал сам, и звуки сквозь нее проникали с великой неохотой.
      - Сядь, успокойся! - одернула Людмилу мать. - Не егози понапрасну! Придет время - все узнаешь!
      Десять минут показались изнервничайшейся Люсе двумя сутками.
      - Ну, что?! - крикнула она, когда отец, очень довольный, вышел из комнаты с телефоном в руке.
      - Уймись! - сказал он с той же самой интонацией, с какой недавно уговаривала Люсю успокоиться мать. - Нервы надо держать в порядке! У тебя еще экзамены впереди. Обещал все устроить... Хороший человек попался, душевный. Выслушал внимательно, понял... И репетиторы тебе будут, только учись, старайся...
      - И не влюбляйся неведомо в кого! - добавила мать, сразу вспомнив Олеговы страсти-мордасти.
      Ее совет пропал даром.
      Влюбилась Люська быстро. И круто, как неодобрительно потом твердила старшая сестра Зоя.
      Но было уже поздно.
      
      
      Пагубную идею о журналистике заронили в Люськину ветреную голову телевидение и школьная учительница литературы. Последняя уверяла, что Забродина пишет отличные сочинения, и ей бы надо развивать эти способности и не зарывать талант в землю. Не зарою, твердо думала Люся. А голубой экран часто показывал, как юный корреспондент с микрофоном в руке сует его в лицо какому-нибудь известному артисту или ученому, потом начинает задавать вопросы, и ему отвечают вежливо и обстоятельно, потому что иначе нельзя, - интервью...
      Вот и я так буду, мечтала Люся, сидя в кресле перед телевизором. Позвоню, например, Боярскому и скажу: "Я Людмила Забродина, журналист... Когда вы сможете меня принять? Это недолго, всего полчаса..." И он продиктует мне свой адрес и назначит день и час нашей встречи... Или позвоню Фазилю Искандеру... И начну так: "Мне бы хотелось поговорить о судьбе нашей литературы..." Кто же откажется говорить о ее судьбе? Ни один нормальный человек... Тем более писатель...
      Люся начала заниматься с преподавательницей литературы Екатериной Борисовной и русского языка - Алиной Васильевной. К первой ездила домой, на Таганку. К другой - на филфак МГУ. И всякий раз робела, особенно в непрерывном гомоне университета. Студентам, мелькающим мимо, она страшно завидовала, почти преклонялась перед ними, а, встречая преподавателей, застывала на месте от благоговения.
      Неужели я буду здесь учиться? - спрашивала саму себя Люся. И твердо отвечала самой себе: "Да, я обязательно буду здесь учиться!"
      Алина Васильевна, милая молодая худенькая и ловкая женщина в очках натаскала Людмилу по русскому языку быстро. У нее, несмотря на молодость, был немалый опыт преподавания.
      Екатерина Борисовна, тоже в очках, но медлительная и вальяжная, также имеющую большую практику, читала лекции, которые Люся прилежно записывала в тетрадь, и давала темы домашних сочинений. Обычно в конце этих домашних творческих работ ЕБе, как прозвала ее про себя Люся, писала одно слово: "Молодец!"
      Дома Люська всегда с молчаливой гордостью подсовывала тетрадь для сочинений родителям. Мать изумленно ахала и радостно всплескивала ладонями.
      - Учись, Людмилка! - говорил отец. - Старайся!..
      И склонялся еще ниже к очередной шкурке.
      Экзамены Люся сдала на ура, хотя конкурс действительно был безумный - зашкаливало за пятнадцать человек на место.
      На устном русском толстый большой преподаватель в длинных усах рассказывал коллеге, милой дамочке с белыми кудельками во все стороны, мелодраматическую историю своей недавней операции. Как поняла издерганная экзаменами Люся, быстро вспоминающая особенности глагола, как части речи, толстяку вырезали не то желчный пузырь, не то часть желудка. Чтобы поменьше ел.
      - И вот я спрашиваю хирурга, - довольно громко рассказывал толстяк, не обращая никакого внимания на абитуру, - "Скажите, доктор, может, мне стоит сбрить усы, раз я ложусь на операцию?" А он в ответ: "Нет, не надо. Вы за них будете держаться во время операции!" Хохмач!
      Куделькастая звонко расхохоталась. Даже стекла звякнули в окнах.
      - И как? Держались?
      Толстый очень серьезно покачал головой:
      - Не помню. Под наркозом был. Вероятно...
      Они своей дурацкой болтовней и смехом очень мешали абитуриентам готовиться. Но, как отметила Люся, здесь не сильно считались с поступающими, за людей их не считали, - вроде крепостные, рабы, а потому педагоги вели себя надменно и вольно.
      Люся начала отвечать по билету бойко и отважно. Сказывалась мощная школа Алины Васильевны. Куделькастая собралась задавать дополнительные вопросы, но толстяк вдруг перевернул экзаменационную карточку Людмилки и наткнулся взглядом на какой-то непонятный росчерк или подпись вверху. Толстый тотчас торопливо накрыл большой волосатой лапой беленькую нежную ручонку второй экзаменаторши, быстро поставил "отлично" в ведомость и в экзаменационную карточку Людмилы и с почтением вернул ее Люсе.
      - Желаю успехов! - пробасил он.
      Недоумевающая Люська вышла из аудитории и мгновенно выхватила экзаменационную карточку из рук стоящего поблизости и страдающего в страшной предэкзаменационной очереди паренька.
      - Ты что, спятила от восторга? - удивился он, поскольку уже слышал, что эта красивая девушка оторвала пять баллов.
      Люся молча перевернула его карточку и так же молча отдала ее владельцу. На его карточке никаких таинственных росчерков не было.
      Вот и у меня появилась волосатая лапа! - подумала Люся и с благодарностью вспомнила маленького неприметного человечка из ЦеКа, хотя память хранила его очень смутно - мало ли заказчиков ходило к отцу? Ими семья и жила.
      Уже на улице, отойдя подальше от здания журфака, Людмила самым внимательным образом изучила закорючку на своей карточке, словно пытаясь прочесть, что там написано, или разгадать смысл надписи. Впрочем, он был понятен - подателю сей подписи надлежит ставить лишь высший балл.
      Стыдно Люсе не стало. А чего ей, собственно, стыдиться? Она все равно подготовлена и натаскана лучше других. А подпись - это подстраховка. На всякий случай. Ведь жизнь непредсказуема, и в ней, коварной и хитрой, происходит всякое.
      Людмила хорошо знала, что эрудиции ей недостает. И натасканность - черта сиюминутности. Люся старалась много читать, ходить в музеи, слушать умных людей по телевизору и радио. Профессоров всяких, ученых...
      И выработала для себя неплохое оправдание, действующее безотказно и делающее окружающих добрее и отзывчивее.
      - Я из простой многодетной семьи! - часто наивно повторяла Люся.
      Люди любят, когда им признаются в ущербности, неполноценности, неумениях и ненавидят превосходящих, тех, кто умнее и талантливее их самих. Эта истина стара, как пирамиды Египта, но своей актуальности, несмотря на древность, не потеряла по сей день.
      Кроме того, Людочка где-то то ли вычитала, то ли услышала, что у журналистов должно быть поверхностное внимание, чтобы уметь схватить лишь главное, суть, не вникая в подробности. Они не очень важны для заметки или корреспонденции. Это ведь не научная статья. И поняла, что ее внимание годится как раз для журналистики.
      В конце августа большая семья Забродиных дружно и радостно отметила победное поступление младшенькой в университет. Людмила восседала во главе стола и торжествовала. Хотя в глубине души понимала: ее заслуги здесь не больно велики. Но почему бы не слукавить, если все вокруг с удовольствием готовы признать ее неискренность?..
      А добрый партийный гений помог Люсе еще раз. Ей хотелось проходить практику после первого курса не по распределению факультета, а по собственному разумению, печататься, подрабатывать. Она хотела стать самостоятельной. Но пока не могла добиться этого своими силами.
      И отец вновь набрал знакомый номер...
      Так, по очередной протекции почти незнакомого человека, Людмила пришла к главному редактору крупной московской газеты.
      Это и был он, Сергей Андреевич Корбутенко...
      
       4
      
      Владилен спустился к машине и сел на скамейку в маленьком садике. Жизнь прошла. Но он до сих пор не знал, на кой ляд она ему понадобилась. А Люська знала. И всегда берегла про запас что-то свое, тайное, другим недоступное. Легкомысленная и глупенькая Людмила. Или эти знания появились случайно, после ее неудачного падения? И дело вовсе не в ней, а совсем в ином?.. Она всегда просто, безмятежно и легко шагала вперед без оглядки, напевая на ходу так беззаботно и простодушно, что Влад порой начинал язвительно думать: его первой жене не хватает только перьев и крыльев, чтобы сделаться пташкой.
      У Владилена давно была другая семья и взрослый сын-студент. Хорошая, неревнивая, моложавая жена и чистый уютный дом. На зависть другим. У Владилена ничего не было. И быстрее всего надоедают и распадаются именно такие браки, которые всем, даже супругам, кажутся подлинно счастливыми. Да и вообще - что такое счастье в любви? Пожалуй, его составляют лишь надежда и желания. А удовлетворенная любовь моментально иссякает...
      И для чего Владу попусту, зазря оставаться на Земле? Самое лучшее - уйти сейчас вместе с Люськой, куда-то далеко, в известную неизвестность, где безмятежно и тихо и не надо суетиться по мелочам и мучиться по поводу должностей, диссертаций и психопатов-начальников. Но Люська его за собой не звала. Она вовсе не собиралась приглашать его в последнюю дорогу: у Людмилы намечались совсем иные задачи и планы. И он там - третий лишний... Он плохо знал Людмилу. Смешно и странно... Но ведь чем дольше живешь с женщиной, тем меньше становишься внимательным к ней.
       Да и вообще Люси больше нет, и неясно только одно: сколько дней остается до ее похорон. И считать эти дни до взлета нужно на манер космонавтов: десять, девять, восемь... Но с какой цифры следует начинать?
      В глаза назойливо било еще по-летнему жаркое осеннее солнце. И воздух, который всегда раньше был свободным, невесомым и прозрачным, теперь вдруг загустел, словно навис над головой Владилена и вокруг него. Жизнь стала сиюминутнее, бестолковее, страшнее... И все казалось чересчур кратким, излишне суматошным и ужасно глупым. Бабье лето, подумал он. Такое прекрасное и, как всегда короткое, бабье лето...
      Жизнь - просто слово, обычное и спокойное, но каждый вкладывает в него свой особый смысл, как и в любовь, и в счастье...
      Влад никогда не был нужен Людмиле. Ни-ко-гда - три слога и вся жизнь, самое страшное и самое жестокое слово.
      Вот мы ходим, говорим, встречаемся - а зачем все это? Для чего?.. Какой в этом смысл?..
      Люся уйдет, а он останется. Не так уж сильно к ней привязанный, чтобы теперь метаться в одиночестве. Просто она понимала, что к чему и почему, а он - нет. Пустенькая, не сильно талантливая, беспечная Люська, которая никогда звезд с неба не хватала и писала всякую ерунду, интуитивно хорошо представляла себе жизнь, ее суть и свое собственное место в ней. Всегда. При чем тут научные знания, диссертации и должности? Зачем умные книги и трактаты древних философов? К чему живопись, скульптура, музыка?
      Владилен осознал, что додумался до абсурда, добрался до отрицания искусства и человеческой мысли, разом отверг все культурные и научные ценности и завоевания. Называется - нигилизм. Базаровско-писаревский. И замечательно. Почему люди так любят рассуждать? Прав был Геннадий.
      - Эй, Влад! - закричал он, легкий на помине, с балкона. - Хорошо, что ты не уехал. Поднимись! Она тебя зовет.
      - Меня? - удивился Владилен.
      Люся встретила его все тем же отсутствующим взглядом, и Влад с раздражением подумал, что Геннадий его обманул. Но тот и сам казался обескураженным.
      - Да она несколько раз повторила твое имя, - виновато объяснил он. - Я подумал, тебя надо вернуть...
      Владилен внимательно осмотрел Люсю: отчего она вдруг вспомнила первого мужа? Что померещилось ей, что показалось в темных закоулках почти бездействующего сознания?..
      - Гена, а для чего ты живешь? - спросил он.
      - Именно это я мечтаю узнать... - пробурчал Геннадий. - И давно уже мечтаю...
      - Ишь, чего захотел!.. Легко эти знания никому не даются. Иногда думаешь, вот она, отгадка, уже схватил ее за хвост, ан нет! Живи, пока жив, - Влад противоречил сам себе. - Хотя родиться глупым не стыдно, стыдно умирать глупцом. А мы это делаем запросто...
      В его голове тоже сейчас все перепуталось. И почему-то вспомнилось Люськино стихотворение, посвященное Сергею:
      
      Никем я не была в твоей судьбе:
      Ни радостью, ни памятью, ни болью...
      Без права верить - верила тебе,
      Без разрешенья быть - была с тобою...
      
      Я не ждала любви твоей и клятв,
      Но без тебя я быстро уставала.
      Наверно, я была плохой солдат,
      Из тех, кто не мечтал стать генералом.
      
      Я не боролась за тебя с судьбой,
      Смотрела полусонными глазами...
      Я знала: даже миг рядом с тобой -
      Мой щит, мой опора, мое знамя.
      
      Я помнила: сдаются только те,
      Кто хочет сдаться. Сразу и без боя.
      Никем не стала я в твоей судьбе:
      Ни радостью, ни памятью, ни болью...
      
      
      Они познакомились в редакции.
      Влад, молодой тогда корреспондент отдела информации, увидел совсем зеленую практикантку.
      - Вот так номер! - воскликнул он. - Русская Нефертити! Откуда такая взялась?
      - Оттуда, откуда все берутся! - отозвалась бойкая, ничуть не стушевавшаяся юная леди. - А в частности, с журфака! - и добавила с великолепным достоинством: - Сударь, мне думается, что современным девушкам не нравится и не подходит сравнение с Нефертити. Ныне совсем другой канон красоты. Будьте точнее в определениях! Это вам и в работе пригодится.
      Сидевшие в комнате журналисты засмеялись.
      Как всякий слабый и чрезмерно комплексующий человек, Людмила защищалась хамством, наглостью и развязностью.
      - Ого! Языкастая! Наш человек. Сразу видно. А ты не воспринимай меня близко к сердцу. Мне самому как-то сказали, что я похож на Эхнатона, Нефертиткиного драгоценного муженька-фараона, основателя солярного культа.
      Владилен постарался блеснуть эрудицией, чтобы сразу приструнить девчонку и поставить ее на место. Но она явно упорно стремилась занять совсем иное место, не по рангу.
      Практикантка насмешливо оглядела Влада.
      - А что, и впрямь похож, - нежно пропела она. - Прямо вылитый Эхнатончик! На что намек? На нашу близкую свадьбу или нам светит простой и обыденный гражданский брак?
      Комната вновь взорвалась смехом.
      Владилен обозлился:
      - Будем надеяться на самое лучшее! А другого нам все равно не остается...
      Он постарался взять себя в руки и подошел к боевой девчонке поближе. Она не отвела от него наглых светлых глаз. Длинные ресницы отбрасывали на щеки тени. И вдруг заныла:
      - Мне холодно! У вас тут гуляют сплошные сквозняки! Я простужусь. А может, уже простудилась...
      Влад моментально сориентировался, тотчас сорвал с себя пиджак и набросил на плечи незнакомой девицы. Он так воспитал себя. Остальные тормознули...
      Самое интересное, что он уже давно простыл на этих самых сквозняках и жутко кашлял третий день. Но едва отдал пиджак этой крале, сразу неожиданно перестал кашлять. Вопреки всякой логике, смыслу и медицинским канонам кашель стал увядать, киснуть, быстро скукожился до минимума и больше не возвращался. И с той минуты молодой корреспондент повернул на поправку.
      Говорят, случайностей не бывает...
      На следующий день Владилен столкнулся с практиканткой в коридоре. Как она шла по насквозь прокуренному, затоптанному множеством грязных подошв коридору... Русская Нефертити растворялась в каждом своем шаге и отдавалась ему так, как отдаются только любимому мужчине.
      Влад вздрогнул и застыл. И тотчас забыл все ее вчерашние пакости и оскорбления. Пусть бы оскорбляла и дальше!..
      - Благодарю за исцеление, собака ты страшная! - сказал Владилен и объяснил ситуацию.
      Люська расхохоталась.
      - Значит, ты себя согрел джентльменским поступком, - важно промурлыкала она. - А своеобразные у тебя развороты! Вчера я была Нефертити, сегодня - собака, вдобавок страшная. Кем стану завтра, и не догадаться!
      Влад церемонно поцеловал ее руку:
      - Даже не старайся угадать. Я непредсказуем, как стихия!
      Она снова охотно засмеялась. Бывают такие женщины - всегда готовые и расположенные к смеху, как некоторые - к сексу, другие - к походам по магазинам и стирке, а отдельные особи - к скандалам...
      И Владилен поймал себя на странной и нехорошей мысли, что готов слышать этот чуточку задыхающийся, контральтовый смех постоянно...
      
      
      Влад снова сел в кресло напротив Геннадия.
      - Ты ошибся, я Людмиле больше не нужен, - грустно пробормотал он. - К сожалению...
      Он так спешил, несся к лифту, бежал назад... На что он надеялся? На что рассчитывал?.. Если тебя не ждут, совершенно неважным становится все остальное, все твои поступки, успехи, мечты... Каждого из нас должны где-то ждать... Что может быть важнее этого ожидания?..
      
      Мне требуется быть кому-то нужной,
      Необходимой, как вода и свет,
      Как воздух. В дождь, жару и стужу.
      Но нет такого человека, нет...
      Такого, чтобы каждую минуту,
      В течение недели или дня,
      Он был бы рядом. Или был как будто
      И просто значил много для меня.
      И чтобы вдруг, в какое-то мгновенье,
      Остановив секунды на бегу,
      Он подошел бы и сказал в смятенье:
      "Ты знаешь, без тебя я не могу..."
      
      Это написала когда-то юная Люська. Владилен всегда хорошо помнил ее стихи...
      
      
      - Посмотришь вокруг - похоже, что одинокие мужчины живут долго, дольше остальных. Папа Римский, например, сколько прожил, ну и другие... - задумчиво пробормотал Геннадий. - Да и вообще, видимо, среднестатистический мужчина имеет шанс прожить дольше, когда он холостяк, и вот почему. Когда женатый уходит на пенсию, его сразу жестко обступают безделье и безволие, от них никуда не деться, а это страшные разрушители, прямо экстремисты. Ведь жена будет по дому колготиться, а мужик газеты читать да в телик пялиться. А одинокому волей-неволей придется и трусы себе стирать, и обед готовить. Поэтому у холостяка гиподинамии и стресса от безделья не будет - вот он и проживет дольше.
      Очевидно, Геннадий всерьез призадумался о своем будущем и явно собирался разводиться, чтобы прожить как можно дольше. Да и что теперь с Людмилой за жизнь?.. Врагу не пожелаешь...
      - Пять минут, и я ухожу, - отозвался Владилен. - Маленькая картинка с натуры: недавно ехали с сыном в автобусе с рынка, машина ремонтировалась. Народ злой, толкается, бранится, тащит сумки, коробки, пакеты. И вдруг вошла монашка. У нас Новодевичье близко. Немолодая, приятная, с таким славным и редким теперь румянцем на щеках. Смотрит вокруг и улыбается всем лицом. Всем вокруг улыбается. И народ затих, стал к ней приглядываться... Было в ней то, чего мы не знаем, о чем не подозреваем и не догадываемся. И это - как раз самое главное. Иначе откуда такой покой и безмятежность? Их нельзя ни придумать, ни изобразить. Она была истинная, а мы - нет... Я плохо тебе объяснил, ты, наверное, ни хрена не понял...
      Геннадий смотрел изумленно. Их разговор опять напоминал беседу двух глухих.
      Влад вздохнул.
      - Значит, Люська меня звала? Ты не ошибся? Она понимает больше, чем мы с тобой вместе взятые. И больше всех остальных. А ты - всего лишь Люсин муж. Слыхал о таком? И я с тобой заодно.
      Геннадий начал злиться. Ему осточертели непонятные болезни и абсолютно неясные разговоры.
      - Я тебя больше не задерживаю, - буркнул он. - А монастырей нынче понаоткрывали великое множество, в газетах пишут. Так что для тебя местечко найдется. Еще успеешь спасти свою душу!
      - Ладно, будем надеяться... А ничего другого все равно нам не остается... - пробурчал Владилен.
      Он сел в лифт. Было душно и темновато. Так же душно было в машине всю дорогу до дома, и дома тоже. Хоть бы окна открыли... О чем-то рассказывала жена, что-то смотрел по телевизору сын... Жизнь шла своим полным нормальным ходом. Почему его все считали нормальным?..
      
       5
      
      В тот памятный день, опасаясь, что он попросту не доживет до вечера, Владилен отправился в редакционный коридор караулить свою Нефертити. Она не заставила себя долго ждать, словно ощутила нетерпеливое разгорающееся желание юного корреспондента, и выплыла из комнаты. Влад подошел к ней и прочитал, будто со сцены, предельно пафосно:
      
      Нас задолбали дожди,
      Тучи, и небо в грустях...
      Жизнь как-то мимо бежит,
      И что-то пусто в руках...
      
      Практикантка с интересом взглянула из-под длинных ресниц и спросила нарочито излишне деловито и спокойно, словно ей доложили о неполадках в теплосети:
      - А что, собственно, случилось?
      Владилен даже на мгновение растерялся. Ну и наглая девка!..
      - Наш человек... - пробурчал он. - Я ей - стихи, она мне - вопрос...
      - Это не стихи, а стишки. Стишата! Глупые и дохлые, - заявила Люся. - Сам не соображаешь? Поди, полночи сочинял?
      - Слишком жирно для тебя, критикесса, будет - полночи! - не остался в долгу взявший себя в руки Влад. - Минуту назад придумал. На ходу!
      - А зря! - вдруг мечтательно сказала Людмила. - Я бы хотела, чтобы кто-нибудь ради меня всю ночь и даже много ночей подряд писал стихи!.. Пусть даже неважные, слабенькие, это все равно. Зато мне одной!
      Владилен пристально глянул на нее. Длинные реснички нервно трепетали, словно их шевелил коридорный вечный сквозняк.
      - Я не поэт! - буркнул он. - И вообще не гений, а простой советский труженик. В области СМИ. Так что не обольщайся понапрасну!
      Люся разочарованно вздохнула:
      - Жаль! Но я не тебя имела в виду... Так, слишком широкие пожелания... Ты не похож на того, кто способен писать всю ночь да еще и стихи, да еще и женщине!
      Влад неожиданно обиделся:
      - Почему это я не похож?! И кого я тебе тогда напоминаю? Колись, раз начала!
      Людмила равнодушно пожала плечами:
      - Тигра на отдыхе.
      - Кого?! - вновь растерялся и заодно удивился Владилен.
      - Ну, знаешь, вот этот полосатый, когда насытится, лежит себе на приволье, хвостом себя вместо веера обмахивает и блаженствует... И ни о чем больше не мечтает... Пока не оголодает вновь.
      - Приехали... - пробормотал раздосадованный Влад.
      И тотчас пригласил Людмилу в зоопарк. Смотреть на тигра.
      - Встретимся у ворот зоопарка в двенадцать двадцать шесть, - отчеканил Влад.
      Практикантка усмехнулась:
      - Ну, ты даешь! Зачем такая точность? А в двадцать пять минут никак нельзя?
      - Никак! - заявил обозленный Владилен.
      Встретились в назначенное им время. Людмила смеялась:
      - Ты где-нибудь прятался, пока не пришла твоя минутка?
      Странно, но бойкая девица пришла на свидание к тигру вовремя, не опоздав.
      Пока народ толпился возле клетки полосатого, пялился на него в каком-то первобытном восторге, голосил и указывал пальцами, зверь отпрыгнул и скрылся в пещере, сделанной для него в глубине.
      - А где тигр? - заныл какой-то малыш, только что подошедший вместе с мамой и прильнувший к решетке. - Я хочу на него посмотреть!
      - Не показывается. Ускакал вон в ту пещеру! - объяснила ему Люська. Потом обвела внимательным взглядом пеструю и неприлично возбужденную публику и спокойно добавила: - И я его понимаю! Я бы на его месте тоже ушла. С концами!
      Влад хмыкнул.
      Потом они долго бродили между клеток, любуясь птицами, гадами и разными млекопитающими и парнокопытными.
      - В детстве я почему-то думала, что тигров кормят людьми, - призналась Людмила. - И даже была сильно разочарована, когда попала в зоопарк и увидела, что полосатым дают на обед сырые бифштексы.
      - Кровожадная ты, однако, Нефертити! - заметил Влад. - Никогда бы не подумал, глядя на тебя. Такой с виду скромный бутончик...
      - А теперь я тоже прочитаю тебе стихотворение! - вдруг заявила Люська. - Правда, я его придумала не в коридоре...
      - В зоомагазине на Кузнецком
      Продается говорящий попугай! -
      Позвонили нам сегодня утром.
      Мы собрались за одну минуту.
      Каждая минута дорога!
      В магазин поспешно прибегаем,
      Только нету, нету попугая...
      Попугаи здесь не говорят...
      Объясняют: попугаи были,
      Были попугаи час назад,
      Но не говорящие - простые,
      Синие и красно-золотые,
      Маленькие были и большие.
      Но о говорящем здесь не знают,
      Не было такого попугая.
      Не было такого попугая...
      Мы стоим, растерянно молчим...
      По прилавкам бегают, играя,
      Множество цыплят, одетых в дым,
      Черепахи ползают по блюду,
      Рыбы бьют хвостами по воде...
      Говорящее и маленькое чудо,
      Где найти тебя нам, где?..
      
      - Стало быть, вы стали жертвами дезинформации... - прокомментировал Владилен. - Стихи, значит, пописываешь, собака ты страшная... Наш человек...
       - Да, пишу! Ну и что? - вызывающе тряхнула головой Людмила. - И их даже вовсю печатают в нашей факультетской газете "Журналист". Больше, правда, никуда пока не берут... Говорят, работайте, трудитесь, читайте классиков... Я читаю, - она грустно пожала плечами. - Толку-то... Классиком мне все равно не стать, а учиться у них сложно. Подражать не получится, да еще и в плагиате потом обвинить могут, и вообще... Ну, как можно выучиться образному мышлению, если у тебя его нет?
      - А у тебя его нет? - ответил вопросом на вопрос Влад. - Тогда на фиг пишешь, бумагу зря переводишь?
      - Может, и есть, не знаю, - снова неопределенно подергала плечиками Люся. - У меня родители очень боятся моих стихов...
      - Боятся? Почему? - удивился Владилен.
      - Ну, я из очень простой семьи, - повторила свое любимое объяснение Людмила. - И им кажется, что так уж выдвигаться и лезть вверх - это попросту неприлично. И даже смешно.
      - А Ломоносов? - Влад избрал самый весомый аргумент.
      - Ну-у, Ломоносов... - уныло протянула Люся. - Это когда было... Он вообще исключение, мужчина, а тут в своей родной семье такая странная дочка... Это совсем другое...
      - Родители тебя считают странной?
      Людочка кивнула чересчур серьезно и даже хмуро.
      - Так ведь все люди странные... Каждый по-своему, - попытался уладить ситуацию Владилен.
      Люська махнула рукой:
      - Ты это моим предкам объясни!
      - А что?! - загорелся этой внезапной и замечательной идеей Влад. - Возьму и объясню! Когда в гости пригласишь?
      Людмила посмотрела на него искоса и задумалась.
      
      
      Мать действительно по-настоящему перепугалась, когда девятиклассница Людмилка притащила к ней на суд свои первые стихотворения. Она волновалась и робела. Не меньше ее растерявшаяся и разнервничавшаяся Евдокия Петровна стала читать стихотворения дочери.
      
      Если б жить мне всегда без печали.
      Безмятежно с жизнью играя...
      А небо опять протекает
      Серой и мокрой пылью...
      Звонят: "Как праздники встречали?"
      А разве они были?!
      
      Это было первое стихотворение, аккуратно выведенное Людмилкиным еще детским крупным почерком. А вот и другое...
      
      Наша встреча была осенняя
      И коротенькая, как миг.
      Ты читал под дождем Есенина,
      Карамели делил на двоих.
      
      Мы по лужам, от капель клетчатым,
      Долго шлепали шумно вдвоем.
      Люди думали: "Сумасшедшие!
      Что за радость - бродить под дождем?"
      
      Но бывает: весной или осенью
       Ничего в себе не поймешь,
      Все на свете захочешь бросить
      И уйти под холодный дождь.
      
      Бродить под промокшими липами
      Под есенинский светлый бред,
      Трогать пальцы твои, очень липкие
      От забытых давно конфет...
      
      - Мам, как у меня получилось? - просительно и тревожно заглядывала дочка ей в глаза. - Ну, скажи, хорошо?.. Правда? Как ты считаешь?
      Сначала онемевшая Евдокия Петровна, сроду самостоятельно не оценившая ни одной поэтической строчки, впала в отчаяние.
      - Конечно, хорошо... Прямо замечательно, - поспешила она обнадежить младшенькую, а когда та, очень довольная, ушла к себе, сжимая в ладони трубочку заветной тетрадки со стихами, мать бросилась звонить старшему сыну.
      Он всегда пользовался в семье Забродиных непререкаемым авторитетом.
      - Ванечка, у нас беда! - выдохнула в трубку Евдокия Петровна, стараясь, чтобы ни муж, ни дочь ее не услышали.
      - Какая беда?! - испугался сын. - Людмилка заболела?
      - Да нет, - пролепетала в панике мать. - Еще хуже... Прямо не знаю, как выговорить...
      - Неужели залетела?! - ахнул Иван. - Так я сейчас приеду и тому уроду шею сверну! Только пусть он вначале на Людмилке женится! Это у меня мигом! Заставлю, ты не психуй!
      - Нет, Ваня, ты не о том... - печально прошептала мать. - Она стихи пишет...
      Иван оторопел.
      - Стихи?.. - протянул он. - А это еще к чему?
      - Ох, не знаю я, Ванечка! - горько запричитала Евдокия Петровна. - Но только ни к чему хорошему... Никого еще до добра эти стихи не доводили!.. - Тут она была абсолютно права. - Ты бы приехал, поговорил с ней, Ванюша... Я ведь даже не понимаю, как и подступиться, с какой стороны зайти...
      - Да я тоже не понимаю! - тотчас предал мать Иван. - Ну и сеструха у нас растет! Прямо вечный сюрпризец! А что думает по этому поводу отец?
      - Он пока ничего не знает...
      - Бедняга! - искренне пожалел отца Иван. - Лучше бы ему никогда и не знать! Ты только Зойке с Ольгой пока ничего не выкладывай. А то взбаламутятся - хуже нет! Закудахчут, как две курицы-наседки. Надо бы тебе все отцу рассказать... Куда денешься...
      Евдокия Петровна обреченно вздохнула. Она и сама понимала, что надо, да как?.. У старого больные легкие, подточенные мехами да ядовитыми запахами, и слабое сердце. А если не выдержит?.. Но выхода не было, и мать, прошептав молитву, поплелась в комнату к мужу. Тот привычно сидел по-турецки на столе и кроил очередную шкурку.
      - Людмилочка... - робко и осторожно начала Евдокия Петровна.
      Старый скорняк моментально оторвался от выдры и тревожно уставился на жену.
      - Двоек понахватала? - спросил он, пробуя угадать.
      Мать печально покачала головой.
      - Влюбилась, что ли? - посуровел отец.
      - Стихи она пишет... - словно повинилась Евдокия Петровна.
      Да и чья же это еще вина, если не ее, не материнская? Сама такую дочку родила, сама вырастила, теперь и расхлебывай...
      - Будет тебе... - недоверчиво отозвался ошеломленный Василий Кузьмич. - Может, списывает у кого и за свои выдает? У детей это бывает... Хотят талантами казаться...
      - Сама она сочиняет, Вася! - простонала Евдокия Петровна. - Сама... Я видела... В тетрадке слово за словом вычеркивает и новые ищет... Говорит, варианты...
      - Варианты?! - разгневался отец. - Вот я ей покажу варианты! Сопливка еще, а туда же, в поэты, в Пушкины! Этого безобразия у нас в доме сроду не водилось! - но, увидев опрокинутое лицо жены, сразу сбавил тон: - А стихи-то хорошие?
      Евдокия Петровна смущенно развела руками:
      - Да разве я понимаю в них, Вася? Вообще так все складно у нее выходит, в рифму...
      - Про любовь, поди? - усмехнулся старый скорняк.
      - Уж, конечно, не про пятилетние планы! - отрезала жена. - Подружки сказывали, Людочка к двадцать третьему февраля каждому мальчику в классе четверостишие придумала и прочитала после уроков. Так хорошо ребят поздравила, все довольны были...
      - Ребят - это неплохо, - одобрил Василий Кузьмич. - А дальше что?.. Ох, сдается мне, Дуся, заставит нас еще эта младшенькая плакать горькими слезами... Она всех четверых старших стоит...
      Евдокия Петровна кивнула, молчаливо соглашаясь. Но Людмилу уже не переделать. И в кого только такая уродилась?..
      - Мальчишкой она стать хочет... - горестно сказала Евдокия Петровна.
      - Это как так? - опешил муж.
      Евдокия Петровна вытащила из кармана фартука листочек, на котором постаралась переписать некоторые стихи дочери.
      - Вот, Вася, читай...
      
      Мне б родиться мальчишкой
      С глазами зелеными,
      С короткою стрижкой,
      Носить брюки клешеные,
      Иметь сотню карманов,
      Большие ладони,
      Объясняться - пространно,
      Улыбаться - спокойно,
      Ничего не бояться
      И бренчать на гитаре,
      И от боли смеяться...
      Почему я не парень?
      Чтоб от бед - не сломилась,
      От обид - не ревела...
      Мне б мальчишеской силы,
      Мне б безумную смелость
      В себя верить беспечно,
      Дерзко лезть на вершины
      И потом в бесконечность
      Вдруг войти исполином!
      Мне бы рубашку и брюки,
      Мне бы широкие руки,
       И короткую стрижку,
      И мальчишеский взгляд...
      Мне б родиться - мальчишкой,
      Мне б родиться мальчишкой,
      Мне б родиться мальчишкой,
      Мне б вернуться назад...
      
      - Это как же?.. - растерянно повторил несчастный скорняк. - Я вообще-то дочку хотел... последнюю... Люсеньку... Ничего не понимаю... Чем ей ее жизнь в девках не угодила?..
      Жена горестно и безнадежно махнула рукой.
      Маленькие дети часто задавали родителям вопросы, на которые можно было при желании найти ответы, если порыться в книгах да поспрашивать умных людей. Но дети выросли, и теперь уже родители сами себе задавали вопросы, на которые ответов, конечно, не находилось...
      
       6
      
      - Где ты был? - спросила дома жена.
      - В кино, - по обыкновению соврал Владилен.
      - И о чем фильм?
      - Еще один про конец света.
      - Его там предотвратили?
      - Как водится, - пожал плечами Влад и шлепнулся в кресло.
      В квартире царила привычная тишина. Сын где-то шлялся допоздна и недавно явился, а потому изображал паиньку и с наигранным интересом уткнулся в экран телевизора, жена неслышно возилась на кухне. Зачем все это, для чего?.. Владилен не понимал. И не хотел понимать. Сегодня жизнь как бы разделилась на две части - до Люськиного падения и после. И за этим "после" уже ничего не стояло...
      На окно примостились два голубя. Влад с остервенением закричал на них и замахал руками.
      - Ты что? - удивилась жена, выглянув из кухни.
      - Орнитозники, - объяснил Владилен. - Надоели...
      В соседней комнате сын прибавил телевизору громкости...
      
      
      Через три недели после знакомства Влад подарил Люське куклу. Такого симпатичную игрушечную девочку лет трех с двумя косенками. Люся страшно обрадовалась.
      - Как ты догадался? - спросила она, крепко прижимая к себе подарок.
      - О чем?
      - Ну, что я люблю кукол... И вообще любые игрушки. Знаешь, мне иногда кажется, что я в детстве не наигралась. Или просто еще не выросла.
      - Верно, - хмыкнул Влад. И прочитал, глядя на нее в упор какими-то слишком добрыми глазами:
      Это очень непросто - стать разумной и взрослой.
      Это очень непрочно - рассужденья в любви.
      Это очень неточно - все ответы, вопросы,
      Мои взгляды и мысли, убежденья мои.
      Это очень неверно - что легко в жизнь вглядеться.
      Это очень наверно - будет так, как хотим.
      Это очень непросто - расставаться вдруг с детством...
      Мне никак не дается расставание с ним...
      
      - Похоже, ты взялся выучить наизусть все мое творчество, - слегка смутилась Людмилка. - Цитируешь без конца... А зачем?
      Владилен пожал плечами:
      - Так просто... Бессмысленный поступок. Один из множества совершенных мной.
      Люська ласково разглаживала зеленое кукольное платье:
      - Прямо удивительно, до чего я люблю этих кукол... Ты даже себе не представляешь...
      Позже в квартире Влада она устроила себе целый кукольный дом. Они сидели всюду - на диване, на креслах, на книжных полках... Лупоглазые, румяные, причесанные... Аккуратные и чистенькие... Людмила следила за их нарядами. Еще были две собаки и медведь. Потом Люська притащила обезьяну... А вот тигра не было. Наверное, она его не нашла в магазинах. Или не захотела покупать.
      Владилен жутко раздражался, глядя вечерами на кукольное застывшее царство.
      - Дались тебе эти игры!.. - бурчал он.
      Людмила не отвечала.
      А ведь она действительно странная, подумал Влад однажды. Неслучайно о ней так думали ее близкие родственники, мама с папой, братишки-сестренки... Только странные, они обычно талантливые в чем-то, а Люська - нет... Хотя это талантливые всегда странные, а не наоборот...
      Тогда он не подозревал, что талант у Людмилы был. Она умела любить, как никто другой.
      
      
      - Какую думу ты весь вечер думаешь? - спросила Владилена жена за ужином.
      - Завидую, - отозвался Влад и, встретив удивленный взгляд жены, дополнил: - Отчаянно завидую Людмиле: она должна скоро умереть.
      Внес полную ясность... Жена смотрела с настоящим ужасом.
      Владилен встал, взял со стола газету и, просматривая телепрограмму, вскользь, между прочим, поинтересовался:
      - А у тебя есть черное платье? В чем Люську хоронить будешь? У меня темный костюм наготове. Только немного подгладить...
      Он в полной мере насладился шоком жены. Позволил себе, наконец, это удовольствие. Словно отомстил, расплатился за все... Но разве она чем-то виновата перед ним? Просто... Да нет, все как раз очень непросто. Зачем они когда-то поженились? И зачем прожили вместе, рядом друг с другом всю жизнь?.. Какая несусветная глупость... Конечно, любой живущий на Земле имеет право на ошибку, но далеко не каждому удается вовремя заметить ее и исправить. В этом вся фишка, вся суть, весь ужас и идиотизм ситуации...
      Почему люди женятся? Ну, допустим, юной девице якобы стыдно оставаться в девушках, когда все подруги повыскакивали замуж да и вообще все девушки перевелись. Неполноценность какая-то... А вольные связи - есть вольные связи. Плюс к тому желание стать хозяйкой, главной в доме, самостоятельной... Потом физическая потребность материнства. Именно поэтому, в силу серьезных для женщин причин, они всегда любой ценой стремятся к замужеству. И словосочетания "одинокий волк" или "старый холостяк" звучат намного лучше и достойнее, чем "старая дева".
      Мужчины обычно не слишком мучаются своим положением, не очень им морочатся, не забивают себе головы подобными проблемами. И если задумывают все-таки жениться, то у них совсем иные мотивы. Например, усталость от холостой жизни. Чувство одиночества, с возрастом возникающее все чаще и давящее все упорнее и жестче. Понимание, что семьей жить выгоднее, здоровее, экономнее... Одиночество - изнанка свободы... И никому не хочется демонстрировать эту изнанку. А все домыслы Геннадия по этому поводу - чушь собачья.
      - Я очень хорошо понимаю Конюхова, - начал философствовать Влад. - Да, с какой-то стороны он вызывает недоумение: надо быть очень рисковым человеком, чтобы в полном одиночестве плавать по морям-океанам. Но, с другой стороны, его желание настолько прекрасно и объяснимо... Достаточно просто представить себе... Только ты - и бесконечные воды. На много дней. Никто тебя не дергает, не нервирует, и, более того, ты даже не ждешь на уровне подсознания, что вот-вот дернут... Никто не суетится возле тебя, никто не зовет к телефону, не спрашивает в очередной раз, что делать на ужин...
       Владилен внимательно посмотрел на жену. Она уставилась в стол, без вины виноватая... Но сколько таких безвинных страдают каждый день, каждую минуту, и никому дела нет до их слез и мучений!.. Мир жесток. И выживают в нему только сильные. Людмила не выживет...
      Влад смял газету, стиснул зубы и повернулся к окну:
      - Да, так вот ... К вопросу о путешествиях... Полная умиротворенность и великое осознание, что такая спокуха будет с тобой много-много дней! И покой уже не только просто снится. Я ехал недавно в ночном сидячем вагоне до Питера в командировку и неожиданно понял это ощущение. Мне никогда в жизни еще не было так спокойно. Я один. Никуда не спешу. Еду, куда надо. Делаю, что хочу, думаю, о чем хочу, ем, дремлю, пью пиво... Никто не пристает, все остались далеко-далеко... Вот испытав это чувство, я понимаю желание Конюхова. Редко когда нам выпадает подобная блаженная безмятежность. А он ее получает в полной мере в океане. И в этом смысл его плаваний и отрыва от земли. Оторваться от нее - единственная радость в нашем мире...
      Зато Люська поступила еще правильнее, подумал Владилен. Она выбрала себе вечный покой... Умница... Такая легкомысленная на первый взгляд Люська...
      В его ушах непрерывно звучала одна и та же довольно бессмысленная, на первый взгляд, Людмилина фраза:
      - Сереженька, твоя девочка давно выросла...
      Она давно выросла, Сереженька... И ты, наконец, услышал ее...
      
      
      Корбутенко был старше Люськи на двадцать два года. И страшно досадовал и злился на ее молодость. Он отлично знал, что у нее всегда будет в запасе немало лет, когда у него уже останется так мало... И этот ее резерв времени, этот разрыв между ними злил Сергея день ото дня все сильнее.
      Людмила как-то подсчитала их разницу лет, огорчилась и расплакалась. У нее в тот день было слезливое настроение.
      Это какой-то ужас, подумала она. Я только родилась, а он уже вовсю носился по улицам и ухлестывал за девками... И учился в университете. Даже почти оканчивал его. Хотя выглядит редактор молодо... Нет, между ними ничего невозможно... А почему, собственно, невозможно?..
      Люся задумалась, глядя в окно, оплеванное недавним дождем. Почему невозможно?.. Потому что у него жена и дочь?.. Потому что он главный редактор, и развод для него равносилен самоубийству?.. Развод из-за девчонки... Ему сразу грозит исключение из партии, увольнение, и вообще его жизнь тотчас закончится после начала другой жизни - вместе с Людмилой. Какую жизнь он предпочтет?.. Страшный выбор...
      Они встречались нечасто, и Люся словно перечеркнула все остальное ради этих встреч. И жила отрешенно, погруженная в свои думы, неведомые окружающим, в постоянном резиновом ожидании новой встречи. И по-прежнему писала стихи... Теперь у них был один и тот же герой, и посвящались они исключительно ему одному...
      
      А понедельник настает опять...
      Десятки раз и сотни раз он длится...
      Считаю дни. Быть может, перестать?..
      За цифрой цифра: десять, двадцать, тридцать...
      
      Ну, неужели цифра все мала?
      Спешить и видеть, чувствовать и помнить,
      Считать твои (Ух, сколько их!) дела,
      И ссоры, и улыбки, и знакомых...
      
      А позвонить - нельзя, прийти - нельзя...
      У нас так рано за окном темнеет...
      Дежурства, заседания, друзья
      Важней, чем я, и во сто крат нужнее.
      
      Быть может, в этом есть моя вина?
      А понедельник снова наступает...
      И синевато-серою печалью
      Вечерняя густеет тишина...
      
      
      Их настоящее знакомство произошло, как водится, совершенно случайно.
      После практики Людмила внезапно надумала пойти работать в ту же московскую газету, где стажировалась, и перейти на вечерний.
      - Тебе что, денег не хватает? - сразу отчаянно запричитала мать. - Плохо мы тебя одеваем и кормим?! Зачем тебе идти работать? Окончи университет, тогда и пойдешь! Успеешь еще навкалываться, на твой век всяких дел да трудов хватит!
      Отец смотрел насупленно из-под очков. Он тоже обиделся на дочь и ничего не понимал.
      - Я не из-за денег, - попыталась объяснить Люся. - Просто мне лучше найти работу сейчас, поскольку по распределению меня сунут в какую-нибудь захудалую газетенку, а то еще ушлют в другой город!
      Она действительно так думала. И живо нарисованная ею перспектива родителей испугала.
      - У нас учится много сынков и дочек, - продолжала Людмила. - Их устроят в самые лучшие редакции. А меня некому. Так что пусть пока этот ваш дяденька из ЦеКа поможет мне, а дальше будет видно. Дальше я сама как-нибудь...
      Дяденька из ЦеКа снова помог. Он оказался безотказным и добрым. И Людмилино еще детское убеждение, что нужно просить и клянчить, и вымаливать желаемое, окрепло и стало сильнее.
      
      
      Девочка в коротком платье вошла в кабинет главного редактора московской газеты и смущенно остановилась на ковре, переминаясь с ноги на ногу.
      - Проходите, садитесь, - кивнул человек в больших квадратных очках.
      Безумно главный редактор, подумала Людмила. Кабинет показался ей неприлично, просто вызывающе огромным. Такими же несуразно громоздкими были стол и два кожаных кресла возле. В одно из них Люда и уселась, старательно разгладив на коленках платье. Мама все утро старалась, утюжила...
      - Я Люся Забродина, - на всякий случай напомнила Людочка.
      А вдруг он забыл?.. Конечно, запросто... У него тут дел невпроворот, вон, весь стол завален бумагами, гранками, полосами газеты... Все говорило о том, что здесь действительно работает безумно главный редактор.
      Очкастый кивнул. Он все прекрасно помнил. И свою очередную практикантку с журфака тоже.
      - В каком отделе вы хотите работать?
      Люська изумилась. Ей еще предлагают выбор?.. Да, силен тот маленький дядечка из ЦеКа... Она вспомнила, отец рассказывал, будто бы тот цековец когда-то работал вместе с этим Сергеем Андреевичем в ЦеКа. Недолго. Потом молодой Корбутенко ушел в печать...
      - Я хочу писать... - Люся мялась, не в силах сформулировать свои робкие, полудетские желания. - Я не знаю, где лучше... Я учусь на втором курсе... Хочу перейти на вечерний... Мне так удобнее...
      Редактор вновь кивнул:
      - Тогда начнем с отдела писем. Я сам когда-то начинал именно там. Это хорошая школа.
      Люська насупилась и расстроилась. Какой-то вшивый отдел писем... На кой ляд он ей сдался?.. Нет, совсем не так представляла себе Людмила свое триумфальное начало в журналистике. Но не возражать ведь теперь главному, не спорить же с ним... Да и вообще пока непонятно, чего хочет сама Людочка... Мысли и желания были размыты и расплывчаты, как полотна импрессионистов.
      И она начала писать заметки по письмам.
      
      
      Заведующей отделом писем оказалась улыбчатая дама необъятных размеров. Особенно Людмилу потрясала ее грудь, для которой наверняка трудно подобрать лифчик достойного размера и приходится шить на заказ. Раскованное и буйное Людочкино воображение тотчас рисовало картину примерки: громадные, обязательно отвратительного розового цвета чашечки, в каждую из которых запросто поместится Люськина голова, и голая отвисшая грудь начальницы, достающая аж до пупка...
      Люду передергивало от омерзения.
      В редакции поговаривали, что в отдел писем частенько наведываются серые одинаковые, как осенние дождевые капли, люди из глыбообразного здания на Лубянке и почитывают письма трудящихся, чтобы проникнуться настроениями народных масс и понять, чем живут и дышат простые советские труженики. А "письменная" дама Марина Львовна была осведомителем КГБ, поэтому ее в редакции все сторонились и недолюбливали.
      Она, рассказывал редакционный народ, вырастила сына и дочь. Взрослый сын давно не поддерживал с матерью никаких отношений, а дочь плохо двигалась после перенесенного в детстве полиомиелита и жила с Мариной-"письменной", как прозвала начальницу Людмила. Это ее Бог наказал, думала Люся. Значит, есть за что... О своих грехах она тогда еще не задумывалась.
      Дочка начальницы окончила заочкой институт иностранных языков и теперь, сидя дома, переводила книги. Чтобы она не так сильно тосковала, сиротливо коротая долгие дни в квартире до прихода матери, Марина-"письменная" достала через своих друзей, очевидно, тоже гэбэшников, необыкновенного котенка розового цвета. И он утешал и радовал полупарализованную дочь в часы ее длительного и грозящего стать вечным одиночества.
      Отец Марины-"письменной" был очень известный поэт, которого всяко ласкало ЦеКа. На общем собрании писателей Москвы, посвященном исключению Бориса Пастернака из Союза писателей СССР после присуждения ему Нобелевской премии за роман "Доктор Живаго" отец Марины очень живо и с большим энтузиазмом клеймил предателя с трибуны. За что и заслужил вечную любовь и признательность партии и страны.
      - Это все правда? О Марине? - спросила Людмила Владилена.
      - Истинная, вроде той, что над нами всегда есть небо, - пробурчал Влад. - А вообще, правда - такая дрянная, хитрая, изворотливая штука, которую очень трудно вытащить на поверхность из-под огромной кучи накиданных на нее, специально или ненароком, подробностей, дополнений и украшений. Ты бы поменьше задавала вопросов, если не хочешь, чтобы тебе постоянно врали и тебя обманывали на каждом шагу. Учись, пока я жив!
      - Не умничай! - обиделась Людочка. - Подумаешь, какой видный специалист в делах откровений и в философских проблемах!
      - Ну да, довольно видный, - ухмыльнулся Владилен. - Со всех сторон... А правд - их много, собака ты страшная! У каждого человека выработана и нажита своя собственная маленькая правда, и он ее защищает и отстаивает всеми силами. Потому что это его истина, личная, выстраданная и оттого очень любимая!
      - Ты совсем заврался! - убежденно объявила Люся. - Правда только одна! Одна-единственная!
      - Ты потом это все поймешь, позже... - пробурчал Влад. - Тогда и поговорим. Сейчас с тобой рано обсуждать жизнь, мала еще...
      Людмила вновь обиделась.
      Позже, в годы ельцинской эпохи, когда стенограммы того собрания писателей были опубликованы, Люся убедилась в том, что все рассказанное об отце Марины-"письменной" - правда.
      
      
      Москвичи писали в родную городскую газету о наболевшем. У кого-то протекал потолок, кто-то много лет терпеливо ждал получения квартиры и никак не мог дождаться, кто-то тосковал без телефона... И читательские жалобы слетались в столичную газету, как скворцы по весне.
      Выбрать наиболее интересные и подходящие письма для статей Люсе помогала Лина, корреспондент отдела, симпатичная худенькая женщина с мохнатыми бровками, придающими ей несуществующую строгость и мрачность, и не умеющая ничего делать медленно. Казалось, что она запрограммирована на немалую скорость, и живет в ритме, неведомом и немыслимом для других. Лина одна растила сына и постоянно жаловалась, что ничего не успевает. Она хорошо знала Владилена еще по учебе на журфаке, хотя была постарше.
      - Как тесен мир! - смеялся Влад. - А наш, журналистский, тем более. Куда ни придешь - всюду обязательно наткнешься на знакомую морду. Журфак - он жутко огромный! Целая Вселенная!
      Владилен часто болтал с Линой об их общих знакомых, о делах, о работе... А Люська слушала, растопырив ушки, и запоминала, что могла. Ей было очень интересно и любопытно приобщаться ко взрослой, настоящей жизни. Она чувствовала себя приближенной к чему-то высокому и даже стала гордиться своей избранностью.
      Пару раз в редакцию заглянул уже известный молодой писатель Никита Козин, бывший Линин сокурсник. Он смотрел лениво и свысока картинными темными очами и Люську, похоже, вообще не заметил. Но Людмила в тот же вечер с гордостью рассказала о нем родителям и позвонила сестрам, которые просто обалдели, услышав, с кем общается их младшенькая.
      Тогда Люська, конечно, не подозревала, как и когда встретится с Никитой вновь...
      Письма ее очень развлекали, и она начала увлеченно выписывать из них наиболее смешные цитатки. Жалобщики на стилистику внимания не обращали или просто не могли, поэтому Люсина тетрадка для писем быстро заполнялась перлами, например: "Мы остались проживать в одной квартире, на одной кухне и на одной плите", "Уже год, как мы с молодой женой сгорели", "Я работаю там инвалидом уже несколько лет"...
      - Сначала все делают такие выписки из писем, - засмеялась Лина, узнав о новом увлечении Людмилы. - А потом надоедает. Лучше напиши заметушку о постоянных нарушениях сроков строительства домов... Только сначала я согласую этот вопрос с Мариной.
      - А без согласования никак нельзя? - заинтересовалась Людмила.
      - Никак, - улыбнулась Лина. - Критические статьи о городских властях не публикуются без визы главного редактора. Я как-то хотела недавно бахнуть разгромную заметку о работу исполкома. А Корбутенко мне сказал: "Ну, хорошо, напечатаю я ваш фельетон... А потом вы придете ко мне квартиру просить... И куда мне обращаться, чтобы вам помочь? Все в тот же исполком, который мы обругали в хвост и в гриву... Поэтому давайте обойдемся без критики в их адрес. Себе дороже..."
      - Выходит, они неприкасаемые? - возмутилась Людмила. - Ничего про них плохого сказать нельзя, кроме хорошего?
      Лина снова засмеялась:
      - Выходит. Привыкай! Тебе это надо знать. Потом пригодится.
      Люся насупилась:
      - Ничего этого мне не пригодится! Какие-то глупости... А кто такая Валерия?
      Это имя не раз мелькало в разговорах Влада и Лины.
      Лина взглянула на Людмилу чересчур серьезно и внимательно:
      - Что она тебя заинтересовала? Вообще это моя лучшая университетская подруга. Отличный журналист и прозаик. В прошлом.... Это вся информация. Тебе больше не нужно. Усвоила?
      Людмила вновь обиделась. В редакции ее явно считали ребенком, как и дома. А она давно уже выросла...
      
      
      Дома Люся стала с восторгом зачитывать своей большой семье цитаты из писем москвичей. Обычно все собирались у родителей по воскресеньям на обед, с трудом рассаживаясь за большим круглым раздвижным столом.
      - Ну, Люсиндра, читай! - вдоволь нахлебавшись вкусного супа, варившегося матерью по особому рецепту, говорил, откинувшись на спинку стула, Иван. Он оказался самым большим любителем и поклонником Люсиных выписок из писем. - Что там у тебя новенького?
      И все с любопытством смотрели на младшенькую. Она важно вытаскивала свою заветную тетрадь. И начинала:
      - "Когда мы туда пришли, там уже были соответствующие органы, которые все фотографировали и записывали".
      - Ох, здорово! - хохотал Иван и хлопал себя по коленям.
      Ему дружно вторили остальные.
      - "Газета! Я, подумав, решил предложить вам свой рассказ. Быть может, подумал мало?" - с выражением читала Люся.
      Дружный хохот потрясал стены. Отец снимал очки и вытирал заслезившиеся от смеха глаза.
      - Молодец ты, дочка! - искренне хвалил он.
      "Чем это я молодец?" - думала Людочка. И читала дальше:
      - "Он ругал меня нецензурными словами полового значения..."... "Вчера по нужде я зашел в овощной магазин..."
      - Ох, Люсиндра, ты нас уморишь! - грохотал ликующий Иван. - Просто золотая библиотека у тебя собралась! Никаких вечеров юмора не надо!
      Люся посматривала вокруг горделиво. Она чувствовала себя на высоте.
      Дома по хозяйству Людмила помогала матери по-прежнему редко, от случая к случаю. И почему-то больше всего любила покупать посуду.
      - Вот, - говорила она матери, выкладывая на стол очередное приобретение, сделанное на стипендию. - Такие тарелочки продавали... Листиками разрисованные. Кленовыми.
      Евдокия Петровна внимательно рассматривала новые тарелки и чашки:
      - Красивые... Да у нас их полно, дочка! Куда еще?
      - Пусть будут! - твердо отвечала Люся. - Посуда бьется...
      - Людмилочка у нас такая хозяйственная! - радостно рассказывала мать отцу. - Все в дом, все в дом! Думает только о домашнем, о семейном... Хорошая жена и мать будет!
      Отец довольно кивал.
      Они ошибались, как заблуждается большинство родителей. Люся думала совсем о другом. И никакой хозяйки из нее не получилось...
      
       7
      
      В коридоре никого не было. Многие по случаю лета разбежались в отпуска, а оставшиеся бедолаги медленно переползали с места на места, страдая от чудовищной, редкой для Москвы июльской жары. Черепаха, наверное, потому живет так долго, что никуда не торопится, вдруг думала Люся. Тише едешь - дальше будешь. И жить нужно согласно этому правилу. Тем более, сейчас... Когда, кажется, завяли даже мысли...
      Она вяло брела с гранками в руках, перемазавшись черной типографской краской и почти расплавившись от жары. На ней были лишь трусики, новое полосатое безрукавное платье, сшитое матерью, и сабо. Она шагала, мечтая снять с себя все остатки одежды. Если бы только представилась такая возможность...
      И поделилась сегодня утром своими шальными фантазиями с Владиленом. Он сразу залюбопытничал:
      - А вот если бы на тебе вдруг оказался вполне приличный купальник, ну, случайно... Ты что, решилась бы сбросить все остальное?..
      Людочка не ответила. И сейчас, занятая этими "глубокими" думами, ничего не замечающая из-за городского пекла, не услышала, как распахнулась дверь приемной главного редактора, и он вышел в коридор.
      Сергей Андреевич стремительно шел навстречу спекшейся в московской летней парилке Людмиле, еле-еле плывущей в застывшем и синем от сигаретного дыма коридорном пространстве, далеком от всякого простора. Наконец, Люся увидела главного и робко прошептала:
      - Здрасьте...
      Он кивнул, стремительно приблизился к ней и остановился. Неужели ему не жарко в этом скафандре, то есть в костюме с галстуком?! Плюс редактор еще всегда так быстро носится, вроде Линки...
      Людмила недоуменно подняла на него светлые глаза.
      - У вас все в порядке? - спросил главный. - Марина Львовна и Лина мне вас очень нахваливали... А как учеба? Не страдает?
      - Нет, у меня все хорошо... - пробормотала смущенная Людочка.
      Он вновь кивнул, слегка наклонился к ней с высоты немалого роста и вдруг взял ее вымазанную краской руку в свою большую ладонь. Взял и полюбовался на длиннющие, ярко накрашенные и тщательно отшлифованные ногти.
      - Такие руки говорят о том, что дома они ничего не делают...
      Люська вспыхнула:
      - Я делаю... Стираю...
      - Белоручка определяется именно по рукам, точнее, по ногтям, - часто язвительно говорила Зоя, сурово поглядывая на длинные аристократические пальцы младшей сестры.
      Корбутенко смотрел на Людмилу задумчиво. И вдруг крепко прижал, прямо-таки втиснул ее руку в свою щеку, а потом стал целовать - от пальцев и все выше, поднимаясь от запястья к голому локтю...
      Люся запламенела. А если ненароком их сейчас кто-то застукает?.. Как он не боится?.. Это же скандал, ужас, афиша... Хотя вроде бы афишировать им пока нечего, все равно...
      Она пугливо оглянулась.
      - А где выращивают такие глаза? На каком огороде? - усмехнулся главный. - Большие и чистые, как воздух после грозы... Хорошо-то как, Господи...
       Сергей Андреевич выпустил ее руку и спокойно двинулся по коридору к лифту, словно ничего не случилось. А что, собственно, произошло?
      Застывшая Людмила испуганно смотрела ему вслед. Он не оглянулся...
      
      
      И безмятежная Люськина жизнь сразу сломалась. Людмила стала плохо спать, постоянно строчила в тетрадку стихи, ходила со странным выражением лица... В ее душе было слишком много радости для одного юного человечка. Переполненная ею до отказа, Люся словно задыхалась, не в силах ни с кем поделиться. И выливала все на бумагу, в стихотворные строчки...
      - Что это ты прямо бело-зеленая? - с тревогой спросила мать.
      - От жары, - флегматично объяснила Людмила. - Дышать нечем... Днем доходит до тридцати пяти в тени.
      - А вот отец кроит себе меха, и ничего, - осуждающе сказала Евдокия Петровна. - Ему в его годы не жарко. Чего же ты так киснешь?
      - Он привык ко всему за эти долгие годы, а я еще не успела, - буркнула Людмила. - К его возрасту я тоже приспособлюсь...
      Она судорожно думала, что ей делать. И самым непонятным казалось, что она до сих пор ровным счетом ничего не замечала. Хотя вроде бы любая женщина, в любом возрасте, всегда сразу точно догадывается, какое впечатление произвела на мужчину. Или Люська была еще слишком мала и неопытна, или безнадежно глупа... Но ведь все ощущения диктует не разум и не опыт, а исключительно одна интуиция. А может, он, этот безумно главный редактор, настолько умеет владеть собой, вроде серых, сливающихся со стенами кэгебэшных людей, что на "челе его высоком" не отражается никогда и ничего?.. Здорово! - слегка позавидовала Люська Сергею Андреевичу. Вот мне бы так научиться!..
      Но пока она способностью прятать свои чувства не отличалась.
      - У тебя неприятности в университете? - спросила Лина. - Неужели остались на осень "хвосты"?
      Людмила покачала головой.
      - Значит, что-то случилось дома?
      - С чего ты взяла? - рассердилась Люда.
      - Вид очень озабоченный и взволнованный, - пояснила Лина.
      Потом привязался со своей заботой и тревогой Владилен.
      - Ты почему смотришь так, словно вчера отравилась компотом в нашей изумительной столовой?
      - Отстань! - буркнула Людмила. - Я в полном порядке.
      - Я бы этого не сказал, - сомнительно оглядев ее, заметил Влад. И скомандовал: - Встретимся в субботу возле Нескучного без четырех минут пять! Не опаздывай, собака ты страшная! А то у девиц, вроде тебя, четверть часа - минимум их обязательного опоздания.
      - А максимум? - заинтересовалась Людочка.
      - Максимум - они вовсе не приходят.
      Люся фыркнула, кивнула и разумно не стала вдаваться в подробности и уточнять детали по поводу этих девиц. А пошла вроде бы работать - читать письма трудящихся. На самом деле она напряженно обдумывала свое дальнейшее поведение. Вопросы тактики и стратегии всегда оставались для Людмилы сложными и почти загадочными. Но все-таки она, наконец, придумала. Прихватив заветную тетрадку со стихами, бойко отстукала на редакционной машинке часть лучших своих поэтических творений и отважно направилась к секретарю главного редактора.
      - Надежда Иванна! - изобразив приличествующую случаю робость, сказала Люся. - Мне очень нужно попасть к Сергею Андреевичу... По личному вопросу.
      Пожилая секретарша прошлась изучающим задумчивым взглядом по Люськиным голым загорелым коленкам, по тонким рукам и нежным, слегка растрепанным волосам и серьезно кивнула:
      - Понятно... Он должен приехать к трем. Подойди в полчетвертого.
      Люся подошла...
      
      
      Она вошла в его кожано-мебельный кабинет, всегда холодный от этой неприятной обивки, и вновь робко замялась на пороге. Главный мельком глянул на нее и кивнул на кресло. Садись, дескать, чего жмешься...
      Люська шлепнулась в морозильное, несмотря на жару, кресло, и сделала безуспешную, насквозь лицемерную попытку натянуть платье на колени. Оно натягиваться не желало. Люська притворно вздохнула. Редактор снова вскользь окинул ее внимательным и, как ей показалось, совершенно равнодушным взглядом. Людмила растерялась. А как же руки в коридоре?.. Поцелуи?.. Не померещились ведь они ей в этом чудовищном мареве... Или она и вовсе сошла с ума?.. Но по какому случаю?..
      Голос главного тоже прозвучал довольно прохладно:
      - Я вас слушаю. Что-то случилось?..
      - Нет, - качнула головой смущенная, подавленная и ничего не понимающая Людмила. - Просто... просто я хочу перейти в другой отдел... Чтобы писать... Мне в письмах скучно...
      Цитатки Люде уже действительно поднадоели, а ничего более увлекательного в отделе писем не находилось. Жалобы, жалобы, жалобы... Не дают квартиру, нет горячей воды, плохо жить без телефона... Одно и то же каждый день... Только терпеливая и непритязательная Лина может это выносить.
      Сергей Андреевич кивнул:
      - Ясно... Отдел информации подойдет? Я отдам приказ о переводе со следующей недели...
      Люська задохнулась от счастья. Информация?! Это же здорово! Там можно писать и печататься каждый день!..
      Она смотрела на главного сияющими от восторга глазами.
      - А я видел вас недавно, - неожиданно сказал он. - В прошлую пятницу у Никитских ворот. Ехал домой, и машина притормозила на светофоре... Еще сказал водителю: "Вот наши юные сотрудники гуляют... Дело молодое..."
      Люся побагровела. В ту пятницу она допоздна бродила по Москве с Владиленом. И надо же было им оказаться возле дома главного редактора в половине одиннадцатого вечера... Не повезло...
      Она пыталась хоть что-нибудь сказать, но слова не находились. Говорить было нечего.
      - Я хотела вам показать свои стихи... - наконец неловко прошептала Люська, сгорая под испытующим взглядом главного и срочно меняя опасную тему. - Я стихи пишу... Но не знаю, хорошо ли...
      Она врала: все она прекрасно знала.
      - А вы бы смогли оценить... У меня дома некому... Я из простой семьи...
      Сергей Андреевич протянул руку, и Людмила с готовностью вложила в нее отпечатанные вирши. Он больно сжал ее ладонь со стихами и тотчас отпустил.
      - Обязательно прочитаю, - сдержанно пообещал редактор. - И скажу свое мнение. А если будет критическое?
      Он хитро прищурился.
      - Это ничего... - с жаром начала Люська. - Это все правильно, я понимаю... - и вновь растерялась. - Я вот только собиралась в отпуск... Это ничего? При переходе? Мне летом не положено, еще не прошло одиннадцати месяцев... Я в сентябре в Сочи еду...
      - В Сочи? - слегка удивленно переспросил главный. - И путевка есть?
      - Есть, - подтвердила Люся. - Мне папа достал... Через знакомых...
      - Надо же, какое странное совпадение... - редактор откинулся на спинку кресла. - Езжайте на здоровье. Отдых - дело хорошее и нужное, полезное во всех отношениях. Я ведь тоже еду в Сочи. В сентябре. И тоже путевка есть. Интересно, непонятно и забавно... Верно? А какой у вас дом отдыха?..
      
      
      Телефон затрещал, как всегда неожиданно. Людмила вздрогнула и глянула на часы. Кто это так поздно?.. Влад, поди, совсем рехнулся от любви... С чувством собственного удовлетворения Люся взяла трубку.
      - Людмила, - услышала она вроде бы совершенно незнакомый голос, - надеюсь, я вас не разбудил? Добрый вечер... Это Корбутенко...
      Ноги стали ватными, сердце помчалось в марафонском забеге... Евдокия Петровна сразу, с материнской чуткостью что-то заподозрив, начала прислушиваться, бросив на кухне мытье посуды.
      - Добрый... вечер... - пролепетала Люся. - Я... ложусь... не раньше двенадцати...
      - Ах, да, я и забыл! - засмеялся главный. - Вы до двенадцати гуляете возле моего дома! Это специально избранный маршрут?
      Людмила тотчас обиделась. Да и вообще, к лицу ли главному редактору московской газеты такие шпильки в адрес девчонки?! Она еще многого не понимала и многое недооценивала.
      - Я прочитал ваши стихотворения, - не дожидаясь ее ответа, продолжал главный. - И мне они чем-то очень понравились... Подкупили какой-то искренностью, своим собственным, пусть еще робким, голосочком... А прозу вы не пишете?
      - Нет, - пробормотала Люся. - Хотя я написала один рассказ...
      - Тогда приносите, - сказал Корбутенко. - Почитаю с удовольствием. И с какого же числа у вас путевка в Сочи?
      Людмила понемногу стала приходить в себя:
      - С третьего сентября...
      - Полетите или поедете поездом?
      - Поездом... Я боюсь самолетов.
      - А я полечу. Тратить много времени на дорогу - излишняя роскошь.
      Люся замялась:
      - Мне... к вам зайти?..
      Главный помолчал.
      - В принципе, буду рад. Но до вашего и моего отпусков осталось совсем ничего. Так что я вас сам найду. В Сочи. В вашем доме отдыха. До встречи!
      В трубке забились чем-то встревоженные короткие гудки. В комнату осторожно заглянула мать:
      - Это кто звонил, доченька?
      - Один очень хороший человек... - прошептала Людмила. - Очень хороший... Такой большой и в очках... Самый главный...
      - Главный?.. - почему-то забеспокоилась Евдокия Петровна. - А над кем же он главный...
      "Надо мной", - хотела ответить Люся, но тупо и невежливо промолчала. До отъезда она прожила, как ежик в тумане.
      - Что с тобой? - снова волновалась Лина.
      - Ты где находишься? В каком мире? - интересовался насторожившийся Влад.
      Но они все были Людмиле безразличны. Она словно ушла от них, отделилась. И думала в то время, что навсегда.
      
      
      Люська торчала в тот день на балконе своего номера. Соседка ушла гулять после обеда. Она строго следила за своей фигурой, чем смешила юную Людмилу. За стенами дома отдыха плескалось море, огромное и равнодушное, охотно принимающее в свои волны всякого, и точно так же готовое любого утопить. Его позиция была ясна.
      Сергей Андреевич медленно шел по дорожке по направлению к Люсиному корпусу, осматриваясь. Вместе с ним шагал какой-то незнакомый Людмиле невысокий седоватый человек. Люська ахнула и вылетела навстречу главному, забыв запереть номер. Дежурная внизу грозно закричала что-то вслед. Люда не слышала.
      - Вот мы и встретились... - задумчиво сказал ей главный.
      Его спутник пристально разглядывал Людмилу. И под его взглядом она вдруг больно впервые осознала, что слишком, чересчур молода. И что это непростительно...
      
       8
      
      - Звонит девушка. Молоденькая, пишет стихи. Хочет их показать. Куда мне ее направить? - спросила Марта, прикрыв трубку ладонью.
      Марта вечно жалела авторов, особенно начинающих.
      - В дурдом! - буркнул Никита. - Это лучше всего! Куда еще можно отправлять девушек, пишущих стихи в наше чересчур переходное время?! Кто этого не понимает?!
      Марта засмеялась и посмотрела слишком нежно. Козин ненавидел этот ее навязчиво-ласкающий откровенный взгляд.
      - А если серьезно?
      - Куда уж серьезней! - пробормотал Никита. - Серьезней не бывает... Туда ей и дорога! Объясни сие как-нибудь юной поэтессе.
      Марта - она была не простая пробка - сделала чуточку возмущенный вид. Хотя в глубине души, не слишком темной и бездонной, видимо, полностью согласилась с Никитой. И в очередной раз с гордостью подумала о своем муже. Остроумный, мудрый, талантливый... Таких мужей поискать.
      Как многие жены, Марта сильно заблуждалась в отношении своей сильной половины.
      - А я думаю, Ник, - сказала она, - что такую девушку, молодую совсем, наивную - она сказала, что ей восемнадцать лет - надо опекать тебе. Посмотри ее стихи, вдруг что-то можно напечатать?.. Я тебе ее хотела бы поручить... Ты увидишь в ней человека. А другие обязательно только юность и женщину. Ну, и все такое прочее... Дальше понятно...
      Никита криво усмехнулся и лениво покосился в темнеющее окно. Жена до сих пор верит в его чистоту и порядочность... Несмотря ни на что. Смешно... И про Лену не вспоминает. А стихи... Ну, какие могут быть стихи в век реформ, казино и покупки акций? Гейне считал поэзию болезнью человека, вроде жемчуга, который, на самом деле, - болезненный нарост на бедном, страдающем от него слизняке.
      Стихи... Равно как и проза... Когда говорят - правильнее, трезвонят! - думские фракции и пустословят министры, музы молчат. А если даже этим несчастным покровительницам искусства и хранительницам творчества вдруг придет в головы выступить, кто станет их слушать? Никто... Поэтому незачем понапрасну сотрясать воздух и трепать голосовые связки... Для чего зря терзать и без того истрепанные нервы?..
      Жизнь изменилась, а он, Никита Козин, сначала остался на ее обочине с открытым ртом, недоуменно глядя вслед новому, чересчур резвому веку, бодро топающему вперед, полному неожиданных поворотов и обогащенному свежими идеями. Дурачина он, простофиля... Идеи касались в основном одного - как поудачнее и побыстрее погубить и без того отлично загибающуюся экономику страны.
      У Никиты была совсем другая профессия. А его литературу и журналистику тоже давным-давно благополучно отправили в аут. Без особого труда.
      Мрачная, пушистая, выдержанная в классических бело-черных тонах туча нежно окутала шпиль высотки напротив. Шпиль с удовольствием моментально сдался соблазнительным объятиям и словно поплыл вместе с тучей в неведомые дали, отделяясь от здания, Земли и бренного мира. Уходил на веки вечные...
      Помнится, Нагибин тогда, вспомнив Стейнбека, предложил им, молодым и дерзким:
      - Волчата, покажите свои зубы!
      И они показали...
      Одни мило сидят дома в качестве альфонсов на шейках у вкалывающих за двоих жен и шумно, напоказ страдают, что их не публикуют. Другие подались в бизнесмены. Третьи - в рекламщики. Раньше это называлось - продажный журналист. Теперь именуется гордым словом - пиарщик. Русского синонима не нашлось. А кое-кто просто запил по-черному, обессилев от мук и тяжести невысказанных слов. Или сторожит дачи новых русских. Или уехал за рубеж.
      Должности все завидные...
      Ну, хорошо, а что им всем было делать?! Что?! Когда мир обрушился под ногами оказавшихся вдруг никому не нужными прозаиков и поэтов, а частные, обалдевшие от возможных чудовищных прибылей издательства требовали исключительно детективы и боевики с семью трупами на каждой странице?! В крайнем случае, любовные романы. Ни того, ни другого, ни третьего Козин не писал. И не представлял себя в этом новом мире. Не видел в нем своего места. Не понимал, зачем он теперь живет, кто будет его читать и будет ли вообще... Хотя рынок вполне определился по новой: молодежь увлекалась приключениями и боевиками, новая буржуазия с удовольствием читала мелодрамы, умиляюще-сиропные романы, а утонченные интеллигенты по-прежнему любили только книги, недоступные пониманию толпы.
      На самом деле всех привлекал лишь один жанр - сказка. Просто сказки теперь научились легко создавать всюду: и в мелодрамах, и в боевиках, и в детективах. И, прежде всего, в идеологии. Поскольку самой великой и могучей сказкой оказалась на поверку история КПСС.
      Раньше Никита был уверен, что российский читатель, по сравнению с читателями всего мира, самый чуткий и всегда тонко чувствует и видит в книгах ложь и даже примитивное преувеличение. Он ошибся или читателя так быстро перевоспитали?..
      "Покажите свои зубы..."
      Орбит без сахара... Мы сделаем вашу улыбку неотразимой... Только паста "Блендамед"...
      Как надоело...
      Он встал и подошел к большому аквариуму. Его здесь давно завела Марта. Сказала, что успокаивает. И, правда, глядеть на хвостатых рыбок, медленно разбивающих словно загустевшую воду, можно было часами. Месяц назад Марта купила себе новую рыбку, и выяснилось, что она - хищная и злая. Пришлось ее срочно перевести в одиночные условия - в отдельный маленький аквариум, изолировав от других рыбок, чтобы она их не слопала. Это она могла запросто, уже закусив парой-тройкой. Марта дала новой рыбке соответствующее имя - Бен Ладен.
      Никита покосился на отселенного великого террориста. Тот сделал вид, что ничего не замечает вокруг.
      - Я ехала недавно из издательства с твоей рукописью в сумке, - с гордостью поведала Марта. - И женщина вдруг уступила мне место и сказала: "Я вижу - вы с рынка! Вам тяжело стоять".
      Никита иронически и злобно хмыкнул. Все правильно - кругом один сплошной рынок... Базар... А рукописи в издательствах теперь часто именуют продуктом...
      Бен Ладен хитро покосился на Козина. Или показалось?..
      
      
      Тогда в гостиной ЦДЛ они сидели вчетвером. Вместе с ним на Клуб рассказчика пришлепали Феликс, Лина и Валерия. Линка сосредоточенно ковыряла затяжку на колготках, делая ее еще шире, и хохотала, слушая рассказы великого писателя Алексея Прохорова, сделавшего журналистскую карьеру в Афганистане. Военный корреспондент - раньше это звучало гордо...
      - Пахло распахнутым нутром, - повторяла Линка запомнившийся ей перл прозаика и снова хохотала.
      Феликс безуспешно урезонивал ее, но народу в холодную ноябрьскую гостиную набилось так много, что Линкин нескромный хохот слышали лишь задние ряды, где они примостились. Валерия тихонько посмеивалась, пряча голову за спинами сидящих впереди.
      Зубы... Кому и зачем их теперь показывать?.. Хотя в новом капиталистическом мире - это закон. Нагибин в то время ничего не знал о будущем, не мог знать, как и все остальные. Никто в те годы не сумел бы предположить, что произойдет с Россией. Что случится с ними... В одночасье. Быстро и неотвратимо. Когда над страной громко прокукарекал 91-й...
      Они были когда-то молоды и переполнены надеждами. Как все выросшие на этой Земле. Они твердо верили в свои безграничные нерастраченные силы и мечтали творить и создавать. Написать множество рассказов, повестей и романов. Они собирались выпускать книгу за книгой - известная раньше серия. Рвались вперед, к успехам... Нормальное здоровое честолюбие и уверенность в себе. Мчались и грезили... Веерами раскидывали свои незрелые рассказы и слабые повести по всем редакциям подряд... Но вырвались лишь за пределы своей власти и затормозились... Ушли куда-то в сторону... Зеленые иллюзии сменили окраску, резко пожелтели, как октябрьская листва, и сгинули, исчезли почти без следа. Осталась только горечь, как у больных холециститом. И по цвету похоже. Пресса стала напоминать протухший яичный желток - неслучайно противников принято забрасывать яйцами. Солнце покраснело от стыда за людей. Небо недобро усмехнулось и нахмурилось, Земля взорвалась от тяжкого негодования, моря и океаны заклокотали... Каждый из нас велик, дерзок и смел в своих замыслах, но почти каждый в результате оказывается слишком слаб в их осуществлении.
      - Юрий Маркович, - спросила в тот ноябрьский вечер нахальная Линка, вставая, - а как вы относитесь к женской прозе?
      - Я ценю женщин за другие качества, - спокойно отозвался мэтр и внимательно осмотрел красивую в те далекие времена Линку.
      Вся гостиная засмеялась. Прохоров не спускал с Лины глаз. Она его, кажется, вообще больше не видела. Пахло распахнутым нутром... Нет, это не тогда. Это теперь им благоухает вовсю. На всех перекрестках.
      Когда они вышли из ЦДЛ, оказалось, что серый грязный ноябрь за несколько часов стал белым и чистым - выпал снег. И вечер посветлел и преобразился, превратившись из мрачного и черного в ясный и добрый.
      Нагибин старался как можно дольше не выходить из ресторана, давным-давно отужинав и насладившись беседами с очаровательными дамами и милыми друзьями. Потому что прекрасно знал - эти зубастые волчата, им самим выкормленные и прирученные, привыкшие нередко брать из его ладоней, тотчас набросятся на него и начнут совать в руки свои "бессмертные" творения. И будут вежливо, но настойчиво и слезно канючить:
      - Прочитайте, Юрий Маркович...
      Он почти никогда не отказывал. Но однажды все-таки сказал в Гостиной ЦДЛ:
      - Я стар... И больше никому помогать не в силах.
      Он не был стар. Он просто устал. И оказался абсолютно прав. Волчатам пришла пора приучаться к самостоятельности, а не виснуть кандалами на ногах мэтров. В то время молодых учили, пестовали, растили себе смену... Все правильно - нельзя получить хорошую футбольную сборную страны, если в каждом дворе мальчишки не будут увлеченно гонять мяч.
      Как это было давно... Почти забыто... Теперь каждый живет сам за себя и для себя. Зато выросли беспощадная злоба и зависть друг к другу. Хотя эти чувства никто вроде бы не сажал, не поливал, не пестовал... Они и раньше тоже вырастали сами по себе, но тогда зависть казалась здоровой и творческой. Смешно... Может ли вообще быть такая?..
      В любом случае, все в прошлом... Мэтры, любимые учителя, заботливые наставники... Да и чему могут научить молодых нынешние детективщики? Разве что лихим и крутым убийствам своих героев и стилистическим перлам, что раньше приводились, как дикие фразочки, на последней полосе "Литературной газеты". В те годы над глубокомысленным описанием героя, увлеченного "поеданием цветной капусты", страна бы дружно посмеялась. Теперь она спокойно читает об этом "поедании" у великой прозаички и запросто переваривает. Пришли другие времена...
      Да, редакторы в свое время слопали немало Никитиных нервов... Но теперь он искренне мечтал о тех редакторах, из его прошлой жизни. Куда они все делись?.. Ведь не умерли оптом в одночасье?.. Не ушли ведь стройными рядами на пенсию?..
      Правда, однажды Козину все-таки повезло, он нашел приличное издательство и прилип к нему душой. И держался теперь за него двумя руками.
      Нагибин заставил Никиту понять, что такое профессионализм.
      Тогда еще совсем юный, а потому бесконечно наглый Козин ходил по редакциям, таскал туда не слишком блестящие рассказы и возмущался, что его мало печатают.
      - Опять не взяли?! - в очередной раз взвился он в редакции "Литературной России". - Да почему, в конце концов?!
      И Феликс Самойлов, его друг, работавший там в отделе литературы, тоже молодой прозаик, вдруг спросил:
      - А ты знаешь, что такое профессионал? Настоящий писатель?
      - Хочешь сказать, мы с тобой не настоящие?! - оскорбился Никита.
      Он был крайне обидчив от природы. Хотя творческого человека вообще очень легко обидеть.
      - Хочу, - вздохнул Феликс. - Вот слушай... Приходит к нам Нагибин, приносит рассказы, потом заглядывает через две недели. Я мнусь, жмусь - рассказы начальство не берет. А он говорит: "Вы мне даже ничего не объясняйте. Не подошли, значит, не подошли. Принесу другие". И все... Это Нагибин! А ты от меня вечно каких-то дурацких объяснений требуешь! Тебя в прозе бытовуха заедает. В общем, бери пример и учись!
      Тогда Никита серьезно задумался.
      Тогда... Как давно это было... Неподражаемо-элегантный в бархатном пиджаке Юрий Маркович... Он удивительно целовал руки дамам - без всякого подобострастия и сексуальности, но столь выразительно, пленительно и красиво, как умел делать лишь он один.
      Никита часто думал, что если бы он родился женщиной... Ох, как бы он потерял голову от мэтра!.. Хотя вот Валерия и Линка почему-то голов не теряли.
      Как давно это было - Гостиная ЦДЛ, Линка, усердно ковыряющая свои несчастные драные колготки, Валерия, неизменно спокойная и уравновешенная...
      Почему она всегда такая ровная? - часто думал Никита. Почему?.. Ему страшно хотелось взорвать ее спокойствие, разодрать ее бесстрастность на клочки...
      Валерия безмятежно улыбалась. Невозмутимая, как озерная гладь в безветренное утро. Только легкая рябь на воде... Улыбка казалась лишней на ее лице. Никита вообще не понимал, зачем она периодически, и даже довольно часто, скалит зубки. Раздражался на нее.
      "Волчата, покажите свои зубы..."
      Царствие вам Небесное, Юрий Маркович... Мы будем молиться за вас, хотя и знакомы-то почти не были, так, короткие встречи... Но всегда яркие и запоминающиеся. Бывает, что запоминаешь человека на всю оставшуюся жизнь, встретив и поговорив с ним всего лишь пару раз. А бывает - беседуешь и видишь чуть ли не каждый день, вот только запоминать почему-то эти встречи совсем не хочется...
      
      
      Недавно курсом отмечали тридцать лет окончания журфака.
      Засурский церемонно и красиво целовал руки своим бывшим студенткам, живо напомнив Нагибина.
      Пришел Витя Анпилов. Ну да, их бывший сокурсник... А что такого? Вместе учились. Но Витя был старше многих на курсе - поступил уже после армии. Сейчас он давал интервью бросившимся к нему со всех ног студентам, готовящим передачу для телестудии факультета. Бывшие девчонки-сокурсницы стояли рядом и со смехом тыкали Витьку в бока пальцами, перецелованными деканом. Виктор ласково отмахивался и смеялся, тем не менее, успевая произносить страстные речи прирожденного трибуна. Смущенная девчушка-студентка, берущая интервью у самого Анпилова, видимо, первый раз в своей едва начавшейся корреспондентской жизни, нервничала и робко умоляла бывших Витькиных сокурсниц:
      - Дамы, вы, пожалуйста, по одной...
      - Что по одной? - хохотали бывшие девчонки. - Щекотать его? А нам вместе веселее!
      - Мне тоже с вами надо поговорить! - жалобно просила еще не поднаторевшая в общении со знаменитостями девчушка.
      - Ладно, - покладисто соглашались бывшие сокурсницы. - Обязательно побеседуем... Мы вам расскажем о себе всю правду, ничего не утаим. Спрашивайте - отвечаем... - И снова демонстративно-показательно липли к Виктору. - Витюша, как мы тебя любим! Как соскучились!..
      Анпилов ласково усмехался и подписывал всем желающим свою книгу. Все-таки он молодец, подумал Никита. Человек, озаренной одной идеей и отдавшей ей всю свою жизнь, не может не вызывать уважения. Даже если другие совершенно не разделяют его мировоззрения, оставшегося для них чужим.
      Потом слушали поздравительные речи декана и профессоров и фотографировались всей шумной радостной кодлой возле памятника Ломоносову. На фоне Ломоносова снимается бывший курс тридцатилетней давности...
      Прохожие останавливались за оградой и оттуда с интересом смотрели на живого Анпилова - харизматическую личность! - в кругу каких-то незнакомых людей. Показывали его детям.
      - Витя, скажи речь народу! Он жаждет! - с хохотом подначивали бывшие девчонки.
      Виктор отмахивался:
      - Я сегодня встречаюсь с друзьями! Какие там речи?
      - Но люди об этом не знают! - смеялись друзья.
      Потом все дружно, организованной толпой, двинулись по бывшей Герцена к зданию ИТАР-ТАССа, где заранее заказали зал ресторана. И встречные снова останавливались в недоумении, указывали на Анпилова пальцами и думали, что лидер рабочей партии вывел своих соратников на очередную тусовку.
      - А чего же вы, ребятки, нынче без флагов вышли? - спросила бабулька с сумкой.
      - Так получилось, - глубокомысленно ответила Валерия.
      Был холодный июнь 2003-го. Хотелось поскорее добраться до ресторана и выпить. Здорово напиться, отключившись на время, забыть о своих проблемах, почти изглодавших душу и скушавших мозги. Эти вечные сложности, затруднения, закавыки... Они ненасытны, зубасты и зловредны. И деваться от них некуда, можно лишь отвлечься на короткое время. Всего только на время... Но и это прекрасно.
      Валерия безмятежно и бесконечно улыбалась. Что она всю дорогу лыбится?! Проповедует самый лучший и беспроигрышный жизненный девиз - а нам все равно...
      Счет их жизней шел уже не на годы, а на месяцы, и, вероятно, даже на часы... Кто этого не понимает?!
      Наступал возраст, когда женщины уже редко хотят, а мужчины почти не могут. Увы... Время списанных в архив чувств и страстей...
      Хотя бывшие девчонки выглядели волшебно, просто великолепно... Подкрашенные, подмазанные, подшлифованные... Кто даст им их заслуженные и выстраданные жизнью полтинники?! Зато ребята здорово сдали и сильно проигрывали, особенно рядом с бывшими сокурсницами. Что же мужики так подкачали?..
      Никита с досадой вздохнул. Мальчишки - седые, изрезанные морщинами, лысеющие, с округлыми животиками, излишне бодро и навязчиво выпирающими из-под брюк... Ребята-сокурсники стали даже трудно узнаваемыми, за редким исключением. Да, уже многим теперь грустно на себя смотреть в зеркало, но надо. Иначе напрочь теряется чувство реальности.
      Впрочем, Никита до сих пор пытался чувствовать себя молодым, несмотря на плешину. Получалось плохо. Возраст насмешливо давал о себе знать не столько глубокими бороздами на лбу и щеках, сколько упорным нежеланием тусоваться. А еще стремительно уменьшающимся год от года количеством друзей. Нет, они не так уж часто умирали. Просто переставали быть друзьями, уходили куда-то в сторону, в свои дела - читай, в добычу денег! - и семьи. И это было страшно, отдавало до конца не распробованной и пока неизведанной до дна горечью и настораживало, как тревожит и болит любая потеря.
      Но ныне правые партии - те, что всегда правы! - с нетерпением ждут, когда Никитино поколение вымрет и не стесняются во всеуслышание заявлять об этом. Люди старше пятидесяти все равно не вписываются в стихию рынка, поэтому, говорят наши российские правые силы, мы их не учитываем, сбрасываем с рельсов современности.
      Но Никита, запросто якобы сброшенный со счетов, как с паровоза, летящего вперед, попытался выжить в этой взбалмошной, сильно разыгравшейся стихии рынка. Как умел. Как получилось.
      "Волчата, покажите свои зубы..."
      Вечная вам память, Юрий Маркович... Вам по-настоящему повезло не дожить до момента, когда тебя вычеркивают из жизни исключительно по возрастному признаку. И дальше тебе жить бесполезно. Ты лишний в этой стране, именуемой твоей родиной. Но другой у тебя нет и никогда не будет. Не дано. Она всегда в единственном числе. Да и зачем тебе другая? На кой ляд?!
      
       9
      
      Время - на редкость сложная субстанция. Люди, зная об этом, стараются ее лишний раз не тревожить и плохо понимают. Что такое минута, час, сутки, месяц, год? Что они несут человеку? Что дают?.. Прошлое, настоящее и будущее всегда тревожило и неизменно задевало людей, но упорно оказывалось выше их разумения.
      В своем бесконечном течении время потихоньку сглаживало все острые углы. И рассеивались почти бесследно горькие огорчения, притихали страдания, успокаивалось самолюбие... И бывшие любовные увлечения казались наивной детской игрой, пустой и бессмысленной...
      Приходило совсем новое понимание жизни. Вот этот самый момент уйдет, исчезнет навсегда, и его уже ни за что не вернуть... А надо ли его возвращать? Зачем? Жизнь безмерна и богата. И обязательно наступит другое мгновение, может быть, очень похожее, вероятно, почти такое же, или, наоборот, совершенно иное, но эта секунда уплыла навсегда... А сама жизнь? Очень она длинная или слишком короткая?
      И оживала настойчиво-вечная и печальная мысль: "Да, это правда, что все в жизни проходит и никогда не возвращается... Но что в том особенного? Вчерашний день отшумел, и никакие слезы, никакие мольбы не вернут нам его. Да и так ли уж он нам нужен, этот вчерашний день?.."
      - Не надо никогда пытаться обращаться к прошлому, - сказал Людмиле Владилен. - Не стоит пробовать перекидывать туда мостики, вызывать оттуда людей... Они должны оставаться там навсегда. Да они сами уже давно забыли о тебе, ты им больше не нужна, потому что осталась для них в прошлом. Учись, пока я жив!.. Необходимо всегда уметь вовремя перевернуть свою страницу по совету мудрых англичан.
      - Ты потрясающе умен, просто до отвращения, - буркнула в ответ Люська.
      Зачем они поженились?..
      После свадьбы оба моментально сообразили, что никогда между ними не было ничего общего, а скоропалительный их брак с трудом объяснялся мгновенным капризом взбалмошной Людмилы и короткой, но сильной увлеченностью Владилена. Правда, позже выяснилось, что эта короткость способна растянуться на долгие годы. Но это все потом...
      Когда мы действительно начинаем что-то понимать, то наше время уже приближается к старости, и приложить эти вроде бы ненужные теперь знания жизни к ней самой почти невозможно. И что с ними делать? Передавать следующему поколению? Но оно упрямо и самонадеянно, как ему, юному, и положено, а потому брать ничего у других не желает и от чужого опыта наотрез отказывается. Так оно все и идет... И никто не в состоянии хоть чему-нибудь научиться у других. И никогда - именно никогда! - двое людей не поймут друг друга до конца... Какими бы тесные родственные узы их не связывали...
      Временами, тоже значительно позже, Владилен думал, и не без основания, что увлекся Людмилой так бешено исключительно потому, что она целиком и полностью принадлежала другому. Такие женщины почему-то часто во много раз желаннее, чем те, которых заполучить можно запросто. То ли привлекает серьезный элемент борьбы, то ли охватывает азарт риска, то ли мучает все то же вечное желание запретного, в пользу и необходимость которого верит большинство мужчин. Как в своеобразную терапию...
      Корбутенко казался Люське образцом ума, силы и смелости. И Владилен возненавидел его и решил доказать, что ни в чем ему не уступает. Это было непросто и очень просто. На поверку вышло совсем примитивно... Владу даже не пришлось особенно напрягаться, исходить стараниями и изводить фантазию в поисках правильного выхода. Жизнь все решила за него и за Людочку. И правильно сделала.
      Роман Людмилы полыхнул костерком под жарким южным солнцем и сгорел дотла. Не потому, что кто-то из двоих разлюбил... Причина была совсем другая. Простая, как листок из блокнота...
      
      
      Вечером они пошли в ресторан. Люська ждала Сергея Андреевича на набережной. Стояла возле парапета и нетерпеливо озиралась по сторонам - девчонка в коротком платье и сандалетах, обвивающих ноги ремешками почти до колен.
      Корбутенко почему-то пришел опять с тем же дневным невысоким седоватым дядечкой. Прямо припаялся к нему, с досадой подумала Люся.
      - Михаил Алексеевич, - церемонно представился седоватый и вновь бросил на Людмилу пристальный, не понравившийся ей взгляд.
      - Мы старые друзья еще по работе в ЦеКа, - прояснил ситуацию редактор. - Часто вместе отдыхаем...
      Вот именно этого друга мне как раз сильно недоставало, вздохнула про себя Люська. Вечер на троих... Ну, ладно... Посмотрим...
      Смотрела она в основном по сторонам - от смущения, а два не очень молодых ее спутника - на нее. И чересчур внимательно.
      Иногда позже Люся с отчаянием думала, что не окажись рядом этот Михаил Алексеевич, будь он неладен, все сложилось бы иначе. Только напрасно она так считала. Мнение друзей просто подтверждало точку зрения редактора, подчеркивало ее, высвечивало поярче...
      Людмила точно, конечно, не знала, что твердили о ней друзья-приятели Сергея, но догадывалась. Не так уж сложно... Он сам произносил те же слова, повторял то же самое. И чаще других звучало одно слово - "молодость". Люськина молодость... Ужасная, страшная, невыносимая рядом с возрастом главного редактора. Пережить ее казалось невозможным. Редактор и не пережил. Правда, еще существовали его жена и дочь. Но как-то побоку, это было не главное и вообще не причина... А вот молодость... Хотя вряд ли кто-нибудь сильно похвалил за развод члена партии и, вдобавок, главного редактора горкомовской газеты. Но что перевесило чашки весов? Люся всегда считала, что ее непростительная юность. Но как Людмила тогда могла с ней бороться?! Это только вопрос времени, которое все всегда расставляет по своим местам.
      Людмиле тогда больше всего хотелось хоть ненадолго, денек-другой, пожить внутренней жизнью Сергея, таинственной для нее, подсмотреть, что делается в его сердце. Не удалось... Свои мысли Корбутенко хранил чересчур бережно. Он очень хорошо давно наловчился скрывать от других наполненную мелкими досадами и серьезными огорчениями сторону жизни, оставляя для всеобщего обозрения лишь ее светлую, ничем не омраченную часть. Так что Люська напрасно негодовала и злилась. В свою душу Сергей Андреевич никого не пускал, даже Людмилу. Это стало для него принципом.
      Зато Влад отчаянно и усиленно напирал на невозможность развода главного.
      - Пойми, собака ты страшная, - бубнил он изо дня в день, - никогда твой Сергей, тем более Андреевич, не осмелится на развод! В его положении такие поступки крайне опасны! Ты на это не рассчитывай. Ну, просто нереально! Не бывает такого в жизни. Нашу жизнь ведет и решает исключительно партия, а не твои, прямо скажем, потусторонние и не имеющие для руководителей страны никакого смысла чувства. И вообще, Людмила, ты часом не выдумала себе эту любовь, не сочинила? В твоем возрасте случается.
      Опять услышав о возрасте, Люся зашлась от негодования. Сколько можно тыкать ей в лицо ее годами?!
      - Ты чего хочешь, доброжелатель?! - закричала она.
      - А ты почему такая глупая? - в свою очередь поинтересовался Владилен. - Жениться я на тебе хочу, дурочка! Прямо мечтаю! Я свободный человек, без жены и детишек, не повязанный партийными правилами и вольный, как дождь за окном. Именно такой тебе и нужен!
      - Ты в этом убежден? - хмыкнула Люська. - Ну и наглец! Жених выискался!
      - Папарацци все наглые по определению! - засмеялся Влад. - Думай, Людмила, думай... Шевели мозгой... Глядишь, до чего-нибудь путного добредешь.
      Но Людмила пока в основном увлеченно сочиняла стихи. Конечно, главному редактору. Но теперь их ему не показывала...
      
      Меня приговорили к счастью:
      К твоим глазам, к твоим рукам...
      К большому счастью пусть нечасто
      Тебя встречать издалека...
      И о тебе украдкой слышать,
      И узнавать со всех сторон,
      Как ты живешь, о чем ты пишешь,
      Где был вчера, чем увлечен...
      С твоей печалью - быть печальной,
      С твоей надеждой - ликовать,
      Подслушивать совсем нечаянно
      Твои небрежные слова...
      Считать себя к тебе причастной,
      Одну минуту рядом быть...
      Меня приговорили к счастью -
      Тебя несчастливо любить...
      
      Поздней осенью Корбутенко перевели в союзную газету на роль первого зама главного. Он что-то там пытался перестроить, переделать, но перестройки в России редко кончались удачно. Перед самым Новым годом Сергей Андреевич попал в больницу с сердечным приступом. Отвезли в Кунцево. Оттуда он почти каждый день звонил Люське или уславливался с ней, в котором часу будет караулить ее звонок возле телефона в холле.
      - Выйду из больницы - все решу! - сказал он ей как-то.
      Люся больно стиснула пальцы. Не может быть... Или все-таки может?..
      А через три недели после выписки Сергей упал в редакционном коридоре...
      Людмиле позвонил Владилен и долго странно мялся.
      - Ничего не понимаю!.. - наконец, обозлилась она. - Ты что играешь в молчанку? Или говори, зачем звонил, или до свидания!
      - Корбутенко умер! - отчаянно выпалил Влад, впервые осознав состояние человека, задумавшего самоубийство. - Вчера вечером в редакции... Обширный инфаркт...
      Люся аккуратно повесила трубку, встала и пошла в ванную. Мыться. Она очень любила полоскаться в воде.
      - Утка! - иногда сердито говорил отец. - До дырок протрешься!
      Люська лениво, равнодушно отмахивалась.
      Сейчас она молча, сосредоточенно открыла оба крана на полную мощность, заперла дверь, разделась и с размаху плюхнулась в воду. Брызги разлетелись, размазались по полу, превратившись в маленькие лужицы.
      Люся сидела в горячей воде и ни о чем не думала. Хотя можно ли не думать ни о чем?.. Наверное, нельзя...
      Людмила вспомнила, какое мерзкое всегда было лицо у этого приятеля, как его там звали, Михаила, что ли... Как он пристально и неодобрительно ее осматривал в первый раз, словно оценивал и примерял к Сергею, а потом бросил вскользь:
      - Любовь, вино и солнце - отличные вещи, если только ими не злоупотреблять.
      И, конечно, позже сказал приятелю наедине: "Ты с ума не сходи, старпер! Тебе за сорок перевалило. Куда тебе эта девица? Все будут принимать за дочку! Подумай хорошенько!"
      Сергей и подумал. Хорошенько... Чересчур хорошенько...
      Подумаешь, за сорок... Разве это возраст?.. Людмила считала так абсолютно искренне.
      Сколько зла в жизни приносят людям дружеские советы!.. И сколько бы получилось пользы и добра, не будь таких по-приятельски теплых ненавязчивых рекомендаций в стиле указаний!.. Уже тогда Людмила была убеждена, что если постоянно слушать окружающих и знакомых, просто никогда ничего не сделаешь. Будешь только слушать, слушать и слушать... До бесконечности. Позже она утвердилась в этом мнении.
      Но Корбутенко почему-то всегда прислушивался к друзьям. Считался с ними. Будь они все прокляты!..
      Люся шевельнулась в воде и спряталась в нее почти целиком, хотя сделать это было нелегко. Людмила выросла высокая, крупная, а ванна - обычная маломерка.
      Люська могла просидеть в ванне долго, до глубокой ночи, но вода начала остывать, вроде совершенно незаметно. Просто стало прохладно, потом холодно... Людмила вновь отвернула горячий кран.
      В дверь осторожно постучала мать, чем-то явно встревоженная:
      - Люсенька, ты что там так долго?
      Когда Людмила, наконец, выбралась из ванны, кое-как вытерлась, накинула халат и вышла в коридор, Евдокия Петровна, увидев лицо младшей дочери, неожиданно заплакала...
      - Не надо... - безразлично сказала Люся.
      И ушла в свою комнату, плотно закрывшись там до утра.
      А весной Люську уволили из редакции. Сократили.
      
      
      В отделе информации, куда Людмилу перевел Корбутенко, фактическим руководителем была заместительница заведующего, энергичная дама лет сорока с конским хвостом. Ростом под метр восемьдесят и топающей походкой. Ее шаги по коридору слышались в самых дальних комнатах. Хвост развевался, дама улыбалась... Звали ее Инна Александровна, хотя она всех просила называть ее просто по имени. В кулуарах ее величали замшевой.
      - В редакции отчество есть только у главного редактора, - поведала она Люсе. - Ну, еще у его замов...
      Завотделом информации, тихий и флегматичный человек, двигающийся вяло и очень осторожно, полностью соответствовал своей фамилии Круглов. У него была на редкость круглая голова, круглые щеки, забавно круглился нос, и даже руки и ноги явно стремились обрисовать круги. Владимир Николаевич обычно смирно сидел в своем кабинете за девственно чистым, всегда пустым столом и, округлив руки, задумчиво, с большим удовольствием смотрел в окно. Всем руководила бойкая Инна Шаталова. Правда, года за два она с аппетитом "слопала" своего зава, запросто подставив его, но это произошло уже после Люсиного ухода. И узнала она обо всем от Влада.
      Отношения Людмилы и замши сначала складывались нормально. Даже хорошо. Инна с удовольствием передавала свой опыт, всячески обучала начинающую журналистку, опекала, подкидывала темы, правила ее информашки... Люсе все это очень нравилось, и сама Шаталова тоже. Она смотрела на замшу с почтением, признавала ее умения и знания, и вообще была страшно довольна новым отделом, где собралось много молодых начинающих репортеров.
      - Как тебе там? - спрашивала Лина, сталкиваясь с Люськой в коридоре и в столовой.
      - Хорошо! - искренне отвечала Людочка.
      Марина Львовна тотчас растягивала рот в неестественно ласковой улыбке, встречая Людмилу:
      - Вы заходите к нам, Люсенька! Мы вам всегда рады. Успехов вам на новом месте!
      Иногда Люся задумывалась, насколько редакция осведомлена об ее отношениях с Корбутенко. Влад оказался на редкость не болтлив, но информация всегда скачет стремительно. А у женщин вдобавок есть такой одновременно дрянной и замечательный дар, как интуиция... Плюс Людмилин перевод в другой отдел... Тоже выглядит странно и наводит на некоторые размышления. Пришла сопливая девчонка, попросила главного - и нате вам, пожалуйста!..
      Дома радовались за Людмилу страшно. Мать, гордая и счастливая, постоянно вечерами звонила старшим детям и долго, в подробностях рассказывала, как чудесно Люсенька работает в отделе информации. Евдокия Петровна купила альбом для фотографий, любовно, бережно вырезала из газеты все Люськины информашки, даже в десять строк, и наклеивала в альбом. Старшие братья и сестры любили перелистывать его страницы. Люська сидела, задрав нос.
      - Ну, ты молодец, Люсиндра! - Иван по несколько раз перечитывал одни и те же заметки младшенькой. - Надо же, нашу фамилию теперь, благодаря тебе, знает вся Москва! В метро еду - рядом читают твою заметку. Так иногда и хочется крикнуть на весь вагон: "Это моя сестра!"
      - Что же не кричишь? - усмехнулась Зоя. - Народ прямо обалдел бы! А почему ты не пишешь ничего покрупнее? - спросила она Люсю. - Репортажи там всякие...
      Людмила задумалась и обратилась с просьбой о репортаже к Инне. Та обрадовалась:
      - Проявляешь инициативу? Молодец! Это хорошо. А то, я смотрю, ты не очень активная. Сидишь, ждешь от меня темы, сама не ищешь... Журналист должен крутиться и бегать, и выискивать себе темы для материалов постоянно. Чего на стуле без толку париться, юбку протирать? Слетай на выставку текстильного оборудования и состряпай оттуда репортажик... Будет проба пера в новом жанре.
      Люся удивилась и очень расстроилась. Она не подозревала, что выглядит в глазах своей начальницы вялой, флегматичной, инертной... Ей казалось, что все в порядке. Вот тебе и порядок...
      На самом деле Инна была во многом права. Люська родилась мечтательницей и слишком часто, вместо того, чтобы ретиво разыскивать себе темы и обзванивать предприятия в поисках новостей, то сочиняла стихи, то размышляла о Корбутенко, отыскивая предлог забежать к нему или позвонить. Сергей Андреевич дал ей номер своего телефона без секретаря, и теперь перезваниваться стало совсем просто.
      Газету в печать всегда подписывали за полночь. Оставалась дежурная бригада. Главный обычно приезжал поздно вечером глянуть полосы. У Людмилы тоже выпадали теперь дежурства по номерам газеты, по своему отделу, и тогда она целую неделю могла видеть редактора допоздна. Люська с огромным удовольствием хватала в секретариате пачкающие руки типографской краской полосы и таскала их главному. Сергей поднимал глаза:
      - Не устала?
      Люся мотала головой.
      Корбутенко усмехался.
      Однажды он задержал ее у дверей:
      - Людмила, постой...
      Она замерла в тревожном ожидании.
      - Нет, ничего, иди... Спасибо за службу...
      Люся прикусила губу и вышла. Секретарша окинула ее внимательным взглядом...
      После подписания номера Людмилу обязательно кто-нибудь встречал у метро и провожал домой: либо братья, либо мама. Отпускать одну младшенькую в путешествия по ночной опасной Москве Забродины справедливо боялись.
      Она жила тогда от звонка до звонка главному, от встречи с ним до встречи... И как-то едва не прокололась. Люся позвонила по известному ей номеру поздно вечером в полной уверенности, что трубку возьмет Корбутенко.
      - Это я! - весело сообщила Людмила, едва заслышав "алло".
      И вдруг в ответ пробасил изумленный зам главного - он в тот вечер случайно оказался в кабинете Корбутенко.
      - "Я" - это кто?
      - Извините... - смутилась Люська и бросила трубку.
      Понадеялась, что узнать ее голос зам главного так быстро не смог...
      
      
      Заметив интерес Людмилы к более крупному жанру, Влад предложил ей попробовать съездить в командировку. От их московской редакции командировок не давали, но Влад давно обзавелся множеством знакомых в других изданиях. Именно от них он нередко гонял по Союзу, договариваясь в своей редакции об отгулах. Его заведующий смотрел на это сквозь пальцы, хотя вообще в редакциях не любили, когда журналист сотрудничал на стороне. Но неопытную Люську Владилен в курс дела не поставил. И она страшно загорелась идеей командировки.
      - Наш человек... - с удовольствием сказал Влад. - Инке скажешь, что тебе нужна неделя за свой счет. Даст, как миленькая. У нас с этим запросто. Завтра прогуляемся с тобой в редакцию "Сельской молодежи" на Сущевку. Там тебе выдадут тему и произнесут все необходимые слова и напутствия.
      В редакцию популярного журнала Люда шла, еле сдерживая себя от волнения. Она боялась всего: своей молодости, неопытности, неумения... Влад посмеивался:
      - Не трясись, собака ты страшная... Все обойдется в лучшем виде. Зав отделом - мой старый приятель. Езжай на первый раз недалеко - в Калужскую область, в Тверскую, в Рязанскую... Напиши о молодежи. Как она живет и дышит. Выбери молодую семью, познакомься, влезь в душу, разговори... Учись, пока я жив!
      - У меня не получится... - пролепетала Людмила, цепенея от ужаса.
      - Приехали! - заорал Владилен. - А чего тогда я с тобой, дурой, сюда поперся?! Не получится у нее, видите ли! Все когда-то начинали с нуля! И тебе придется, никуда не денешься! Или иди в лифтеры! Глядишь, там у тебя все сложится! Но это тоже не обязательно!
      - При чем тут лифтеры? - обиделась Люська. - И нечего не меня орать!
      - Ладно, мы уже пришли! - Влад открыл тяжелую дверь. - Тут шибко не выступай. Слушай и помалкивай.
      Его приятель, зав отделом, оказался человеком мягким, с добрыми глазами, и, в принципе, повторил все сказанное Владиленом. Людмиле выписали первую в ее жизни командировку и отправили под город Михайлов Рязанской области. Ехать - всего ничего, ближе Рязани...
      Собирали Людмилу всем миром.
      Отец, услышав о командировке, соскочил со стола и бросился вызванивать детей. К вечеру они все, как один, примчались, взволнованные и перепуганные.
      - Ты куда это, Люсиндра, собралась? - сурово спросил Иван. - Ни совета ни у кого не спросила, ни разрешения... Так не поступают!
      - Ты подумай, Ванечка! - протягивала к нему руки зареванная Евдокия Петровна. - Командировка ей понадобилась! Зимой! В холод! Ни дороги не знает, ни к кому едет, ни о чем писать будет! Одно сплошное легкомыслие!
      - А чего тут думать? - обозлилась Людмила. - Я взрослый человек и журналист! А им ездить положено по профессии.
      - Да какой ты еще журналист! - хмыкнул Олег. - Девчонка! Мать права. Сиди себе в московской редакции под опекой своей замшевой дамы и не чирикай! Целее будешь!
      Сестры укоризненно покачивали головами.
      - В редакции ничего не высидишь! - закричала Люся. - Это вам не курятник! И мне хочется поехать! Раз уж выпал такой шанс, и мне повезло! Как его упустить?! А вдруг я напишу хороший материал?
      - У тебя мания величия, - строго сказала Зоя. - А вдруг не напишешь?
      - Вы подождите шуметь, - вступила в разговор Ольга. - Люся дело говорит... Ей начинать нужно, как всем. И ездить тоже... Не зря ведь она журфак выбрала и скоро его окончит...
      Евдокия Петровна в панике замахала на нее руками:
      - Мала она еще! Пусть вырастет!
      - А сколько она еще, по-вашему, должна расти? - спросила Ольга.
      И все задумались над этим простеньким вопросом... Он и решил дело. В командировку Люська поехала.
      Зоя выдала ей свою самую теплую шубу. Ольга принесла какой-то удивительно согревающий, мохнатый шарф. Олег снабдил удобной большой сумкой. Мать напекла и наварила еды, словно отправляла любимую дочь не на три дня в Рязанскую область, а на два года на Северный полюс. Иван отвез ее на вокзал, посадил в теплый вагон, пристально осмотрел пассажиров и пробурчал:
      - Ну, Люсиндра, смотри!..
      Куда, на что и на кого - не объяснил. Слегка оробевшая, примолкшая Люся помахала ему рукой и в одиночку отправилась в свое первое путешествие.
      
       10
      
      В маленьком зале ресторана ИТАР-ТАССа Линка неожиданно резво устроилась возле Никиты. Кто ее звал?.. Феликс Самойлов - ему удивительно шла модная нынче небритость третьей свежести! - усмехнулся и сел с другой стороны приятеля. Рядом с Феликсом меланхолично опустилась на стул Валерия. Вся честная компания опять в сборе... Словно много дет назад...
      Как давно это было: Гостиная ЦДЛ, нервная Линка, от рвущегося на свободу волнения усердно ковыряющая свои несчастные драные колготки - что она в них вцепилась? - гладко причесанная Валерия, всегда спокойная и уравновешенная... Рассказы вслух, клубящиеся писатели, дым коромыслом "по вечерам над ресторанами"... Нагибин в бархатном пиджаке... Царствие вам Небесное, Юрий Маркович...
      - Кит, я давно тебя не видела, - сказала Линка, склонившись к уху Никиты и возбужденно постукивая ножом о тарелку. -У тебя вышла новая книга, я читала... Взяла в библиотеке ЦДЛ. Ты ей подарил.
      - Теперь приходится дарить свои бессмертные творения, библиотечный коллектор давно гвозданулся, - проворчал Никита.
      В смутном блеске Линкиных глаз, чреватом нехорошими намеками и воспоминаниями, плавали их давние встречи, о которых мало кто знал. Даже Феликс.
      - И накрылся медным тазом не один только коллектор. Его гибель как-нибудь все бы пережили. Но вместе с ним гавкнулось слишком многое. И мы сами, прежде всего. Кто этого не понимает?..
      - Ты пессимист и мизантроп, - весело заметила Лина. - Черный и мрачный. Мне понравилась твоя последняя книга. Давай напишу рецензию!
      - Спасибо, - сдержанно поблагодарил Никита. - Будет нужно, скажу.
      Линка кивнула. Она родилась добрым человеком. И честно выполняла завет Окуджавы "Давайте говорить друг другу комплименты". В мире и так слишком много зла и ненависти...
      Однажды на совещании молодых писателей, где в семинаре каждый по очереди вел секретарские записи, Козин заметил, что Линка записывает исключительно положительные отзывы о творчестве семинаристов и ловко избегает отрицательных. Словно их не слышит.
      - Ты не могла бы побыть секретарем и завтра? - попросил он Линку. - Завтра будут обсуждать меня...
      Она тотчас охотно согласилась.
      Лина отлично знала: даже если Никите будет позарез нужно, он к ней за помощью никогда не обратится. И предложила эту рецензию просто так. Потому что не могла не предложить...
      
      
      Никита позвонил ей несколько лет назад в начале девятого утра и, отбросив за ненадобностью приветствие, произнес в трубку загробным голосом:
      - Ты умеешь ставить горчичники? Мать уехала отдыхать за рубежи нашей огромной и прекрасной Родины, а у меня воспаление легких. Боюсь, что без тебя мне на сей раз не обойтись.
      - Не бойся, - обрадовалась Линка хорошему поводу, если к нему можно было отнести воспаление легких, и явилась через полчаса.
      Она жила неподалеку. И горчичники ставить умела.
      - Кит, я останусь ночевать, - сказала она вечером ликующим тоном, не допускающим ни малейшего возражения. - Тебя нужно кормить, поить и лечить. Поставь градусник. Я лягу на диване в большой комнате.
      Никита пожал плечами.
      Ему было, в сущности, все равно: Линка так Линка... Он вообще не очень понимал, почему позвонил именно ей. Во всяком случае, не по территориальному признаку.
      Ночью он спал плохо, кашлял, и, открывая глаза, неизменно натыкался на тихий белопижамный призрак, блуждающий по квартире. В пижаме Козина Линка выглядела очень комично, но смеяться ему совсем не хотелось.
      
      
      Они познакомились в шестнадцать лет, когда оба оканчивали школу. На втором туре конкурса юных журналистов "Проходной балл". Его победители получали возможность поступить на факультеты журналистики Московского, Ленинградского или Свердловского университетов вне конкурса. И они оба стали победителями. Как молоды все были...
      И вместе потом учились, в соседних группах. Линка - в первой вместе с Феликсом, он - во второй с Валерией. Тоже рядом. Всегда спокойная, как московский трамвай, яркий и мелодично позванивающий на поворотах, Валерия казалась точно такой же - яркой и звенящей. Этот постоянный звон Никита слышал непрерывно, он преследовал, донимал, бил по барабанным перепонкам...
      На самом деле никакой яркости и звона никто, кроме Козина, в Лерке не находил, не слышал и не усматривал. Наоборот, многие считали ее флегмой и квашней, а друг Феликс Самойлов называл константой. Константа... Друг Феликс о многом не подозревал. И очень хорошо, что когда-то Никита проявил такую редкую для него предусмотрительность. Даже лучшим друзьям далеко не всегда следует знать о тебе всю подноготную. Да и вообще заводить друзей порой опасно для жизни. Это чересчур рискованный эксперимент, который может потом слишком дорого обойтись. Но понимаешь ты это, увы, не сразу, а когда уже нахлебаешься выше крыши.
      Никита жил тогда напряженно, тревожно, часто держался с людьми жестко, заносчиво, легко впадал в тоску, в отчаяние... Однако легко менялся, и к нему возвращалась прирожденная готовность быть добрым, простосердечным, радостным. К сожалению, ненадолго...
      
      
      Семинары у двух параллельных групп были общие. Линка привычно нервно ковыряла затяжки на чулках и несла жуткую чушь по истории партии и философии. Мальчишки хохотали. Преподаватели смотрели на Линку грустно и, жалея и сострадая, снисходительно ставили вечные тройки. Валерия, как всегда, старалась отмалчиваться.
      Линка часто малевала себе на тыльной стороне ладошки жирный крестик синей ручкой.
      - Чтобы не забыть о нужном деле, - объясняла она.
      - А что он тебе даст? - как-то поинтересовался Никита, сидевший с ней рядом. - Ведь сам твой крестик не несет никакой информации о том, что тебе сегодня нужно сделать.
      - Да, - легко согласилась Линка. - Это просто напоминалка. Ага! Вот он я! Значит, сегодня что-то надо сделать. Я его вижу и тогда выясняю, что именно. Иначе я бы совершенно забыла обо всех своих делах.
      - У тебя их так много?
      Линка пожала плечами:
      - Вовсе нет! Было бы много - я бы вся разрисовалась крестами. И нипочем бы не вспомнила, какой о чем твердит. Просто я забывчивая.
      Это хорошо, подумал тогда Никита. Любви хорошая память ни к чему. Для увлечений воспоминания - лишняя деталь, часто даже опасная. Зато память нужна для дружбы.
      На конкурсе Никите сразу глянулась - она очень выделялась из толпы - длинная девочка с высоко заколотыми, пронизанными рыжиной волосами, делавшими ее еще выше.
      Никите нравились высокие. Он сам ушел за метр восемьдесят, носил ботинки сорок седьмого размера и разумно считал, что рядом с ним любая, даже самая симпатичная малышка будет выглядеть смешно и нелепо.
      А еще у Линки оказались странные глаза неопределенного цвета, состоявшего из сложной мешанины зелени и речного песка, глядящие на каждого так, словно собирались смотреть именно на него одного всю оставшуюся жизнь.
      Никита сразу заинтересовался девчонкой. И пошел ее провожать. Какие глупые они были!.. Прохожие наверняка посмеивались, увидев юную парочку.
      Они шли на безопасно-далеком расстоянии друг от друга, боясь соприкоснуться руками даже нечаянно, опасаясь задеть друг друга пальцами, и все-таки будто уже чем-то связанные, соединенные первыми робкими желаниями и настроениями, тоже очень хорошо заметными со стороны.
      До самого подъезда Никита довести Лину не решился и церемонно распрощался на углу. Они жили по соседству. Тоже перст судьбы.
      Никита тронулся в обратный путь, домой, но Линка неуверенно окликнула его:
      - Эй, а телефон?..
      И улыбнулась ему. Так заискивающе, робко и трепетно улыбается манежу, резко округлившемуся внизу, начинающий гимнаст, впервые ступивший на туго натянутый под куполом цирка канат. Раньше канат натягивали ниже...
      Никита тормознулся. Да, он не записал номер ее телефона... И не дал свой...
      Линка торопливо вырвала листок из блокнота. У нее оказался ужасный почерк, корявый и неразборчивый. Неровные кривые буквы убегали вниз, слова оставались недописанными. У Никиты почерк был ничуть не лучше.
      Он внимательно разглядел записи и фыркнул:
      - Никто бы никогда не поверил, увидев наши каляки, что мы с тобой победили в таком громком конкурсе! По почерку - два полуграмотных кретина!
      Лина засмеялась.
      Два передних зуба у нее скрестились. Им оказалось тесно рядом. Позже Линка исправила этот дефект, и Козину потом всегда словно чего-то недоставало в ее чересчур идеальной, выглаженной протезистами улыбке. Исчезла забавная нестандартность.
      Победителей оказалось чуть больше пятидесяти человек. На всю огромную страну. Работ на первый тур пришло свыше пяти тысяч. Они выдержали конкурс в сто с лишним человек на место. Они могли торжествовать и праздновать. Но они тогда просто стояли на углу и молча смотрели друг на друга... Выпускники школы, шагнувшие в другую, новую, словно еще раз начинающуюся жизнь, традиционно отмечающие ее старт долгой июньской ночью...
      Бестолковая по-женски память долго зачем-то берегла это их первое дурацкое стояние...
      
      
      - Кит, а сколько у тебя сейчас книг? - спросила Линка, с аппетитом принимаясь за салат.
      - Почему все всегда задают один и тот же идиотический вопрос: сколько? - пробурчал Никита, выбирая себе вино. - У Грибоедова была лишь одна... И никаких вопросов!..
      Феликс засмеялся. Валерия по-прежнему маячила бледной стабильной улыбкой. Константа...
      Линка взглянула с уважением.
      - Ты прав, - виновато согласилась она. - Но все равно интересно... Недавно в метро напротив меня девушка читала твою книгу. Ты у нас живой классик! Хитовый автор. Один-единственный на весь курс. Да и среди выпусков других лет таких прозаиков тоже нет.
      Классик... Глупость!.. Но очень приятная сердцу. Девки и бабы умеют иногда выдать столь греющую душу и родную тебе, очень необходимую твоему самолюбию дурь, что хочется их за эту чушь расцеловать и искренне поблагодарить.
      Вот только едва Никита закончит книгу, как сразу мечтает переписать ее с первой страницы до последней... Слова и фразы кажутся мертвыми, беспомощными, пустыми... Сказать об этом Линке? Зачем?.. Не поверит и не поймет...
      Когда-то Лина тоже писала рассказы и стихи. Неплохие. И Валерия. Но обе бросили. И правильно сделали - нынешняя жизнь с трудом совмещается с литературой, с прозой и тем более с поэзией. Хотя женские судьбы часто несправедливы изначально, вне зависимости от времени и обстоятельств. А Феликс теперь занялся бизнесом и преуспевает. Плевать ему на прозу с такими деньгами! Книги, если очень захочется, он без труда издаст за свой счет. Сколько угодно. В любом количестве. И не нужно связываться с вороватыми издательствами, замученными текучкой редакторами и нахальными отделами распространения.
      Редакторы... Сколько нервов они Никите сожрали, сколько удачных строчек покушали! Эти люди утверждали, будто хорошо знают, что им нужно, но, как позже всегда неизменно выяснялось, абсолютно не представляли сути своих требований.
      "Волчата, покажите свои зубы..."
      Да он уже их показал, хватит... Или этот показ еще все-таки впереди?..
      Раньше Никита просто видел мир и окружающих, теперь смотрел во все глаза и рассматривал. Все внимательнее и пристальнее. Хотя рассматривать давно уже нечего. Все давно рассмотрено и изучено. Все ли?..
      Жить становилось день ото дня тягостнее и одновременно проще. Она легче предсказывалась и угадывалась со всеми ее поворотами. И от нее больше ничего хорошего не ждали. Никита во всяком случае...
      
      
      - Ишь ты, как она на тебя уставилась! - нарочно побольнее толкнул Козина локтем в бок Феликс. - Глаз не отрывает! Она из какой группы?
      Первокурсники были еще не очень хорошо знакомы друг с другом.
      Никита нехотя покосился на другой край аудитории. Ну да, снова она, та самая девица... Которая стала следовать за ним тенью почти с первых дней занятий. И это, с одной стороны, очень тешило и сильно подогревало тщеславие, но отчего-то странно настораживало с другой. Почему, он объяснить не мог, как ни старался.
      Раиса приехала из Курска, жила в общежитии и была старше Никиты на три года. Это ему сообщили вездесущие девчонки, еще раньше Самойлова приметившие Райкин небанальный интерес.
      - Говорят, Ник, - безразлично заметил через несколько дней Феликс, - что она прошла огонь, воду и медные трубы.
      - Пусть говорят! - буркнул Никита. - Кто о ней что знает? Досужие сплетни! У нас обожают трубить в те же самые трубы об их медных особенностях. Чушь!
      - Дело твое, - пожал плечами Феликс. - Но я бы поостерегся с ней связываться.
      - А тебе пока никто не предлагает! - отрезал Никита. - Девушка смотрит исключительно на меня!
      Раиса ему нравилась: фигуристая, коричневоглазая, с длинными ресницами... Тогда девчонки редко красились, да и с косметикой сложилась настоящая напряженка, не то что нынче - в киоске на каждом углу... Нравилось и то, что старше. В молодости Никита усматривал в разнице возрастов какой-то тайный смысл, некую важную особенность, нечто загадочное. Так заманивает первая дохлая нестойкая мимоза, сияющая на редкость привлекательной желтизной на фоне сплошной мартовской белизны вокруг да около... Уж если тебя оценила девушка постарше, с опытом, значит, ты действительно что-то представляешь из себя, думал Никита.
      Он, конечно, догадывался, что Раисе, девочке из Курска, ох как хочется остаться в Москве. А для этого нужно сделать один-единственный твердый шаг - выйти замуж за москвича. Четкость намеченной задачи не вызывала сомнений. И Раиса будет пробовать, упорно и настойчиво, добиться избранной цели.
      Но все-таки она выбрала Никиту... Не Феликса, не других парней, овеянных славой московской прописки и столичных квартир.
      Мама, вторя Самойлову, тоже предостерегала Никиту от неосмотрительных шагов. Хотя он не собирался жениться на Раисе. И кричать Раиску на царство. А ведь сейчас она бы очень прилично смотрелась в качестве законной половины известного прозаика.
      Только первая женщина, пусть так и не ставшая первой леди королевства, часто навечно остается кровавой зарубкой памяти и болезненной отметиной жизни. Раиса оказалась именно такой. Информация Феликса, к сожалению, была достоверной. И уже через несколько недель, ошеломляющих новизной близости, Никита почувствовал себя плохо...
      Платный венеролог поставил нехороший диагноз и потребовал от Козина назвать имя партнерши. Он отказался наотрез.
      - Вы подвергаете опасности других! - строго предостерег врач. - Ваша дама будет заражать людей дальше!
      Никита понимал, что врач прав. Снова вспомнил, ощутил, заново пережил свою почти непереносимую боль, свой ужас, отчаяние - и пожалел мужиков, которых может точно так же заставить мучиться коричневоглазая фигуристая Раиса, готовая царствовать в любой момент. Легко размякающая от желания и покорная ради наслаждения. И назвал ее.
      Дальнейшее его не касалось. С Раисой он перестал разговаривать, здоровался сквозь зубы и быстро проходил мимо, едва замечая.
      Первый опыт оказался слишком мучительным и жестоким в полном смысле этих двух определений...
      
      
      Валерия по-прежнему улыбалась, рассматривая сидящих за столом. Всем и никому. Только ее молчание становилось все отчаяннее. Или Никите просто казалось? Таинственный двадцать пятый кадр... Впрочем, она ведет себя на редкость мудро и правильно. Слова, как ни странно, не любят звучать и почему-то слишком часто необъяснимо становятся фальшью, едва их произносят или пишут на бумаге. Так что зачем лишний раз лгать?!
      Феликс повернулся к Валерии, зачарованно и отрешенно любуясь ее вечной размытой улыбкой, направленной в раздробленное войнами и разборками бытие.
      Лерка тихонько замурлыкала, словно не замечая никого вокруг. Она всегда любила петь. Но не для того, чтобы ее слушали, а потому, что ей требовалось это пение. Валерия утверждала, что оно отвлекает от мыслей и от жизни, а это просто необходимо. Иначе слишком быстро загнешься. Вероятно, она была права.
      Никита задумчиво оглядел ее. Мурлычет и лыбится. Как обычно... Надоело... А Феликс тихо сияет возле. Почему они не вместе? Странный вопрос... И почему он пришел Никите в голову именно сегодняшним вечером?..
      Почему Феликс и Валерия не вместе... Стыдно даже спрашивать об этом самого себя... Впрочем, ему теперь ничего не стыдно. Наступило время, когда предъявлять себе счет за совершенные поступки становится бессмысленным - все равно уже ничего не исправить. Просто потому, что не успеть. Для изменений не осталось времени. Оно, твое время, отведенное тебе на Земле, почти истекло...
      И он в последние годы не боролся с жизнью, а плыл ее неспешным течением. Так лучше всего. Вероятно, идеальный вариант. Живи, как живется, без советов и предубеждений. Отличный принцип бытия - всегда делать то, что тебе надо, то, что ты хочешь. Простой и вечный, как мир. И тогда все советы и предубеждения благополучно остаются в далеком прошлом. Хотя почему в далеком? Прошлое сидело сегодня возле него в облике Лерки, в лице Феликса, в образе Лины...
      Раиса на вечер встречи не пришла. Поговаривали, что она больна, два года назад перенесла операцию...
      После окончания университета Раиса устроила себе с чьей-то помощью фиктивный брак. У нее были обеспеченные родители, легко оплатившие столичную прописку единственной дочери.
      После замужества Раисы Никите однажды позвонила Линка. Якобы просто так. И "случайно" сообщила:
      - А я тут имела "счастье" пообщаться по телефону с муженьком Райки Лавровой.
      - А-а... - протянул Никита. - И кто у нее муж?
      - Судя по голосу - бандит, - радостно доложила Линка.
      Никита нередко встречал потом Раису в редакциях и в ЦДЛ. Она активно писала, занималась литературной критикой. Двое когда-то близких - по молодости, по глупости! - людей сухо раскланивались и шли дальше по своим делам. Глупость имела отношение лишь к Никите. Раиса этого убеждения явно не разделяла. Она, свирепо накрашенная, порой вдруг, заливаясь мелом, пыталась остановить Никиту, заговорить, о чем-то спросить... Он сдержанно, но решительно пресекал все попытки. Ему неинтересна ее жизнь отныне и навсегда.
      
      
      - Жутко холодно! - сказала рядом Линка.
      - Выпей - согреешься! - равнодушно посоветовал Никита.
      - Да нет, ты не понял. Я замерзаю постоянно, везде и всюду, - объяснила Линка.
      - У нас огромная и холодная страна, - сообщил Никита. - И с ее размерами и суровостью ничего не поделаешь!
      Валерия засмеялась. Самойлов любовался ею до того откровенно, что становилось просто неприлично. Его бы жену сейчас сюда... Вот бы удивилась, глядя на своего положительного по определению мужа!..
      - Друзья! - закричал Витька Анпилов, вскакивая. - Выпьем за нас! За наше прошлое и за наше будущее!
      - Для одного тоста многовато, - флегматично заметил Феликс. - Виктор, а ты уверен, что у нас оно есть, наше будущее?
      Уж ему-то сомневаться в завтрашнем дне... Самойлов - миллионер в полном смысле этого почти новенького для страны слова, банкир. Давно оставил подозрительное грядущее в виде журналистики и избрал более надежный и проторенный ногами Запада путь. Именно Феликс оплатил торжества по случаю двадцатилетия их выпуска. Он хотел и сейчас дать денег на праздник, но бывшие сокурсники не позволили. Решили скинуться. Сколько можно лопать за чужой счет, пусть даже неограниченный!..
      - Вы верите в будущее?
      Так когда-то спросили в одном интервью отца Никиты. И отец ответил:
      - Дорогой мой! У меня трое детей и шесть внуков! И после этого вы мне задаете вопрос о вере в будущее!
      Отец молоток. И Витька тоже. Поскольку любая одержимость (Никита порой возвращался к этой мысли) всегда чем-то привлекательна. Даже если саму идею ты не разделяешь. Правда, мать считала, что фанатики тупы. Опять же вне зависимости от их убеждений.
      - Да ты что, Фел?! - закричал Виктор. - Как его может не быть?! Хотя, пожалуй, ты прав... - Он чуточку сник. - Времени у нас впереди осталось не так много... Но все равно еще немало произойдет и свершится! Вот увидите! За наше обязательно счастливое завтра! Ура!
      - Ура! - крикнули все хором и дружно встали.
      Зазвенели, сталкиваясь, бокалы. Линка искоса мазнула взглядом Никиту:
      - У тебя красивая дочь... Я видела ее в редакции.
      Женщины умеют вовремя польстить, но плюс к этому обладают потрясающим редкостным умением ляпнуть что-нибудь не вовремя. Как в них уживаются такие противоречивые данные? Ну, при чем тут его дочь и вечер встречи выпускников тридцатилетней давности?! Какая связь?! И что нужно отвечать на глубокомысленное Линино замечание? "Ах, да, конечно, Наташа очень красива... Вся в мать..." Чтобы Линка съежилась от боли... Сама ведь напросилась... Или лучше нейтральное: "Спасибо, ничего особенного, обычная девчонка. В девятнадцать лет хороша любая".
      Все снова сели. Никита тупо размышлял над ответом, пристально разглядывая Линку. Давно не видел...
      Вероятно, она всем своим существованием упорно стремилась оправдать теорию относительности великого Эйнштейна. И с поставленной задачей справлялась удивительно успешно. Про нее до сих пор хотелось сказать "она молода". Хотя они были в одном десятке лет. Молодец... Впрочем, припозднившаяся молодость, очевидно, давалось ей не слишком легко и отнимала с каждым днем все больше и больше времени: массаж, гимнастика, кремы... Но ничего в этой жизни не дается так просто, тем более красота. Лину немного выдавал подбородок, когда она наклоняла голову.
      - У Натальи вихри в голове, - нехотя пробормотал Никита. - Устроил ее на работу, думал, малость образумится... Да куда там!.. Так что у меня сейчас две заботы, отнимающие время: дочка и дачка. Но дачу можно продать, а с девицей вопрос столь просто не решишь. А ты держи нос всегда кверху! Так тебе больше идет.
      Линка не совсем поняла сути его совета и улыбнулась:
      - Без вихрей в ее возрасте невозможно. Момент роста. Вспомни себя самого!
      На что она намекала?! Никита насторожился. Вот дрянь! От нее можно ожидать чего угодно... Валерия мирно улыбалась, словно не слышала их разговора. Впрочем, вероятно, действительно не слышала. Феликс склонился к ее плечу и о чем-то тихо рассказывал. Наверное, вновь обольщал. Для него это - плевое дело.
      
       11
      
      Заснеженная станция была пуста и тиха. От снеговых, безмятежных просторов веяло ленью, покоем и уверенностью в завтрашнем дне. В деревянном здании вокзала в окошке кассы дремала от безделья пожилая кассирша. Уборщица вяло размахивала щеткой.
      Люся с удовольствием вдохнула холодный чистый воздух, совсем другой, чем в Москве, подошла к кассе и неловко затопталась на месте. Будить немолодую кассиршу ей казалось невежливо.
      - Тебе чего? - спросила уборщица. - Если билет купить, постучи.
      - Нет... Мне нужно добраться... - Людмила заглянула в командировочное удостоверение и прочитала название поселка.
      - А-а... - протянула уборщица. - Это на автобусе. Вон там остановка! А если хочешь, сейчас туда наш почтальон дядя Гриня поедет, он тебя и захватит.
      Уборщица подошла к окну:
      - Вон его сани стоят! Иди попросись, он мужик добрый. Чем автобус на холоду ждать... Пока придет...
      - Спасибо, - сказала Люська и обрадованно выскочила из здания вокзала.
      Пожилой человек возился с лошадью, что-то подправляя. В санях лежало несколько мешков с почтой. Люся неуверенно подошла и остановилась рядом. Какой кругом белый снег, слегка подсиненный наступающим вечером...
      - Вы дядя Гриня? - робко спросила она.
      Старичок улыбчиво глянул на нее из-под лохматых бровей:
      - Угу... А ты кто такая будешь? Лицо вроде незнакомое...
      - Я из Москвы приехала, - затараторила Людмилка, стараясь рассказать о себе побольше. - В командировку... Мне нужно написать о молодой семье. В журнал "Сельская молодежь"... Знаете такой?.. Он очень популярный!.. Меня Люсей зовут... Вы меня не подвезете? А то автобуса долго ждать, у меня времени мало, командировка только на три дня...
      - Садись, - кивнул дядя Гриня на сани. - Сейчас мешки подвинем, аккурат поместишься... Не толстая. А где жить будешь, Люся?
      - Ну... - опять смутилась Людмила. - Там, наверное, есть какой-нибудь дом колхозника, гостиница...
      - У нас поселишься, - уверенно распорядился дядя Гриня, внимательно наблюдая, как Люська неуклюже забирается в сани. - Вдвоем мы с бабкой, скучно... Она тебе обрадуется, гостей любит... Ты там шкурой ноги прикрой, ветер... Ну, с Богом! - и почтальон тронул лошадь.
      В санях, запряженных лошадью, Людмилка ехала впервые. Правда, когда-то давно - было ей в то время лет восемь - родители отправили ее вместе с братьями в зимний лагерь на каникулы. И там устроили катание в санях. Но оно оказалось чересчур праздничное, экскурсионное, экзотическое... Будто искусственное. А тут все просто и обыденно. По-настоящему.
      Навстречу Люсе понеслись бесконечные зимние рязанские степи. Простор заманивал, ворожил, обещал чудеса и покой... Белый-белый мир, слепящий глаза и кружащий голову, лежал вокруг нее. Навеялось что-то милое, доброе, родное... Мелькнули усталые глаза Сергея Андреевича за толстыми стеклами очков, мамино лицо, встревоженный взгляд Ивана, провожающего любимую сестру в ее первую жизни командировку... Впереди застыло низкое оранжевое солнце. Люська стала сочинять новое стихотворение, задумалась, замечталась и вывалилась из саней. Упав в снег, она не испугалась и не растерялась, а так и осталась лежать, прижимаясь щекой к мягкой холодной подушке и повторяя сложившиеся строки, чтобы не забыть их и успеть записать, когда они приедут на место.
      
      
      Лошадь пробежала еще метров тридцать и встала. Дядя Гриня помчался назад.
      - Ты чего это, Люся?! Держаться надо! Эх, непутевая! Беда с тобой! А чего молчишь? Кричать надо, потерялась, дескать, помогите, найдите!
      Укоризненно покачивая головой, он помог ей подняться, отряхнул и усадил в сани. А потом всю дорогу оглядывался, проверяя, на месте ли его малахольная пассажирка.
      - Приехали! - наконец, сказал он.
      Лошадь сама остановилась у избы, дорогу она знала прекрасно.
      - Ты выгружайся, сейчас я тебя своей бабке представлю. Будете с ней обедать. А мне надо еще на почту мешки отвезти. Скоро вернусь.
      - Хорошая у вас лошадка, смирная, послушная, - сонно сказала пригревшаяся под медвежьей шкурой, разомлевшая Людмилка.
      Дядя Гриня засмеялся:
      - Оно, конечно, так... Мы с ней живем душу в душу, почитай, восьмой годок. Только забаловала как-то да глаз у меня и вышибла. По молодости это у нее еще было...
      - Как глаз?! - изумилась Люся.
      У почтальона оба глаза были на месте.
      - Искусственный поставили... Здорово, правда? Красота! - горделиво сказал дядя Гриня. - Сходу не отличишь... Ну, уж если приглядишься... В Москву ездил в больницу. Здесь ставить не брались, не умеют.
      Людмила испуганно шарахнулась подальше от смирной лошадки.
      - Да ты не бойся! - успокоил ее, засмеявшись, почтальон. - Ты к ней близко не подходи, не тревожь, да и поумнела она давно, выросла!
      Из дома вышла пожилая темноглазая женщина в большом платке.
      - Принимай журналистку из Москвы! - сказал ей дядя Гриня. - Погостюет дня три... Писать ей надо о молодой семье. Ты ищи пока кандидатов для очерка, а я скоро вернусь. Вот, по-моему, о Треховых написать можно... Месяцев пять как поженились...
      Люся смущенно пошла вслед за хозяйкой в избу. Здесь было тепло, даже жарко от большой русской печи, в сенях бегал ягненок, на завалинке мирно спали четыре кошки.
      - Раздевайся, дочка, да садись! - радушно пригласила хозяйка. - Бабой Нюрой меня кличут.
      - А я Люся...
      Людмила разделась и робко села к столу, оглядываясь.
      - Яишенку тебе сейчас сделаю. Любишь? Куры свои, - и баба Нюра захлопотала.
      Пока проголодавшаяся Люська за обе щеки уписывала яичницу, баба Нюра стояла у печи, сложив руки под грудью, и внимательно, но почему-то грустно рассматривала гостью.
      - Такая вот была бы, жуковатая, как ты, - неожиданно горько вздохнула баба Нюра.
      - Кто? - удивилась Люся, перестав жевать. - Это вы о ком?
      - А вот видишь, доченька, всю жизнь мы прожили с дедом, но так никто и не родился... Наверное, нужно было в Москву съездить, провериться у докторов, полечиться, да все времени не было... Ждала дочку, но так и не дождалась... Хотела жуковатую, как ты...
      Людочка почувствовала себя в чем-то виноватой, только не понимала, в чем.
      - А ты одна дочка у родителей?
      - Нет... Нас пятеро... - совершенно потерянно прошептала Людмилка.
      Ей казалось, что эта информация окончательно убьет бабу Нюру. Но та вдруг обрадовалась и присела рядом с Люсей на табуретку:
      - Ну?! Расскажи мне обо всех, интересно-то как...
      - Забыла совсем, - вновь смутилась Люда. - Мама там напекла мне в дорогу всякого...
      Она встала и вытряхнула на стол из сумки Олега все мамины пакеты со стряпней.
      - Вот, угощайтесь... Тут пирожки, курица, котлеты... Еще там зефир, конфеты...
      Когда дядя Гриня приехал домой, то застал незабываемую, прямо удивительную картину: старая и молодая женщины сидели, крепко обнявшись, перед ними стояли стаканы с домашней наливкой, стол был завален яствами, а Люська щебетала, не закрывая рта, о большой семье Забродиных, о себе и даже о своей разнесчастной любви к Сергею.
      - Ты бы, дочка, погодила пока с этим мужчиной, редактором, - взволнованно советовала баба Нюра. - Как-то все уж больно сложно... Да и мальчик за тобой хороший ухаживает, Влад этот... Тоже журналист... И пишет хорошо, ты сказывала...
      - А чего мне годить? - рассердилась Людмилка. - Ему ведь уже лет много, редактору... Тут, наоборот, спешить надо!
      Ягненок суетливо топотал в сенях. Он недавно родился, и его взяли в избу, чтобы не замерз.
      - Ну, я гляжу, вы тут шибко без меня подружились, - сказал дядя Гриня, обметая в сенцах снег с валенок. - Это хорошо. И мне налейте! С холоду-то!
      - Да погоди ты, дед! - досадливо отмахнулась жена. - Тут у нас такое дело, а ты с наливкой пристаешь! Налей себе сам!
      - Можно и сам! - почтальон присел к столу. - А чего случилось?
      Полчаса его просвещали по поводу любви, главного редактора, большого дружного семейства Забродиных и Люсиного смутного будущего.
      Дядя Гриня выпил стакан наливки и довольно крякнул:
      - Эх, здорово пошла! Давайте, девки, теперь будем с вами разбираться...
      Спать легли поздно. Люся провалилась в пуховую перину и проснулась рано утром от холода: печь за ночь выстыла.
      - Сейчас, сейчас, доченька... - заговорила откуда-то из-за печи баба Нюра. Как она угадала, что Людочка проснулась? - Сейчас затоплю, опять жарко станет...
      Люся лежала и вспоминала одну из последних вчерашних фраз дяди Грини. После всех бурных обсуждений и громких размышлений он внезапно заявил:
      - Кто может знать, что и как с нами будет? Никто... Так что и спорить об этом незачем. Все равно без толку. Мы с вами, девки, только время теряем зря! Живите и радуйтесь, что живете!.. Остальное как получится...
      Когда умер Корбутенко, Люся снова вспомнила слова дяди Грини...
      
      
      Очерк о молодой семье у Людмилы очень даже получился. Напрасно иронизировала старшая сестра Зоя...
      Баба Нюра отправила Люсю наутро к симпатичным молодоженам Треховым, у которых Люся провела почти все оставшиеся дни. У молодой жены Лены сидела в библиотеке, а с молодым мужем Саней таскалась по ремонтной мастерской, где над юной журналисткой за глаза явно посмеивались молодые рабочие. Но Люся старалась ничего не замечать и быть выше этого.
      Правда, теперь ей больше всего хотелось написать о бабе Нюре и дяде Грине, это вышло бы куда лучше, но задание было - о молодых...
      - Неплохо для первого раза! - улыбнулся приятель Влада, и очерк ушел в набор.
      В журнале он появился через два месяца, уже по весне. Забродины дружно праздновали это событие два дня подряд. А еще через месяц на Люсин очерк в журнале случайно наткнулась Инна, любившая просматривать свежие издания. Псевдонима Людмила себе, конечно, не брала: ей была нужна ее собственная фамилия.
      Шаталова пошла к новому главному, сменившему Корбутенко, заявила ему, что Забродина ленива и безынициативна, зато пишет на сторону, что она была протеже Сергея Андреевича, который всюду ее толкал, и это балласт в отделе.
      И Люсю сократили. Она как раз только что защитила диплом...
      - Ну, ты и стерва, замшевая! - сказал Инне Влад. - Чем гордишься? Нравится пакостить?!
      - А ты дурак! - отпарировала Инна. - Нравится подбирать объедки с чужого стола?!
      Лина тоже отправилась к новому главному. Она долго и нежно, очень тихо, заставляя его поневоле таким образом к себе прислушиваться, ему вдалбливала, что нельзя грубо обходиться с молодыми, начинающими журналистами... Что кадровый вопрос - очень важный и сложный, а Людмила Забродина - талантливая девочка, пишет стихи, что ничего предосудительного она не совершила, и осудить легко можно любого... Причины найдутся. В общем, Лина пела упорно и маниакально, и так достала главного, что он велел срочно вызвать к нему уволенную Забродину прямо завтра.
      Когда позвонила секретарь редакции, мать робко подошла к обреванной Людмиле, сидящей на диване и тупо уставившейся в одну точку.
      - Доченька, из твоей газеты звонят... - пролепетала мать, сама рыдающая второй день.
      - Она больше не моя, - логично возразила Люся.
      - К главному зовут... - несмело добавила мать.
      - Он умер... умер... Он умер! - закричала Людмила. - Мамочка, его больше нет! И это серое небо... Почему оно все время висит так низко?! Она давит на меня, давит, давит...
      С ней началась истерика. Отец бросился к телефону...
      Через час слетелись все дети. Первым в квартиру ворвался обезумевший от страха Иван и схватил младшую сестру за руки.
      - Ты что, Люсиндра? Что с тобой?! - тревожно повторял он, заглядывая ей в глаза. В соседней комнате тихо плакала мать. - Давай я морду набью этой вашей редакционной заразе! Как она там, Шаталова?.. Или давай пойду завтра к главному! Это разумнее. Я найду, что ему сказать, не беспокойся! Он у меня быстро заткнется, высокопоставленная сволочь!
      Люся тупо молчала.
      - Это же надо, зависть какая! - закричала с порога Зоя. - И кому позавидовала - девчонке! На ком злобу сорвала! Я на нее в Горком партии напишу! Они у вас все там партийные! Пусть ответит перед властью! Как ее зовут, твою начальницу?!
      - Мегера Ивановна! - ответил за сестру Олег.
      Старший брат неожиданно очень обиделся за эту "Ивановну" и показал Олегу здоровенный кулак:
      - Отчество мог и другое придумать!
      - Уж какое в голову пришло! - фыркнул младший братец.
      - Зачернела душой женщина... - горевала Евдокия Петровна. - Что тут партия исправит? Неправа ты, Зоенька!
      - Людмилка, да тебе знаешь сколько встретится в жизни разного подлого бабья? - оптимистично объявил Олег. - Тыщи и тыщи! И из-за каждой сволочи так убиваться?! А зависть, она всегда еще страшнее, кусачее и непримиримее, чем ненависть. Зависть - это болезнь. Да не лечится. Вроде рака. Зато живут с ней сколько угодно. И вообще, запомни истину: если не лезть в змеиное логово, змея тебя не укусит. Никогда нельзя быть слишком доверчивой и лопоухой. А приличными, заруби себе на носу, люди бывают только на расстоянии. И чем оно больше, тем тебе спокойнее жить.
      Он собирался снова разводиться, поэтому имел все основания так говорить. Про Корбутенко никто из Забродиных не знал, Людмила скрыла от родных свой нескладный короткий роман.
      - А разводы и расставания - лучшая школа жизни! - продолжал философствовать словоохотливый Олег. - Настоящая воспитанность и деликатность мужчины и женщины проверяется именно их поведением во время ссоры. А когда все гладко, любой ведет себя хорошо.
      - Ты свои вредные философии тут не разводи! - обозлился еще больше Иван. - Девчонке они ни к чему!
      - Как раз девчонке они очень даже к чему, - хмыкнул Олег. - А то потом поздно будет!
      - Сестреночка, ты просто устала! - заметила Ольга. - Вот поживешь у меня на даче недельки две, придешь в себя, а потом и работу тебе найдем. А эту страничку надо перелистнуть... Сделаем это вместе. И никуда ходить и писать не надо. Ну их всех в болото! Мараться только!..
      - Правильно, Оленька, - поддержал ее отец. - Зато после неприятностей всегда бывают радости.
      Через месяц, когда Забродины выходили Люсю совместными усилиями, Влад сделал ей предложение. Она тупо согласилась. Потому что не видела другого выхода из положения. А он был ей жизненно необходим. Позже Влад устроил ее на работу в журнал. Жизнь понемногу налаживалась... Забродины облегченно перевели дух. Они не подозревали, что Людмилка просто попыталась наладить жизнь собственными слабыми руками. И у нее опять ничего не вышло...
      
      
      Владилен часто вспоминал Люськины стихи. Пусть довольно слабенькие, но беспредельно искренние, обезоруживающие естественностью и простотой...
      - У тебя маленький талант, но честный, - сказал ей однажды Влад.
      Людмила ничего не ответила, словно не поняла.
      Примерно тогда она написала это стихотворение:
      
      Где-то женщины есть - везучие.
      Где-то хваткие бабы живут...
      Достают они так, по случаю,
      Счастье, веру, надежду, судьбу...
      
      Заплатила б я, сколько потребуют,
      Отдала бы сполна (Смешно!
      Им и цены такие неведомы!)
      За то, что им даром дано.
      
      Сколько плачено-переплачено,
      Сколько слез уже пролилось...
      Где-то женщины дружат с удачею.
      Захотели - значит, сбылось.
      
      Жили - верили, ждали лучшего,
      Как по маслу судьба протекла...
      Где-то женщины есть - везучие...
      Я такой никогда не была...
      
      - А ты умеешь готовить? - спросила Влада Люська, когда он в очередной раз сделал ей предложение.
      Он сразу догадался, что близок к победе.
      - Как сказать... Умею открывать консервные банки... А что?
      Людмила рассеянно пожала плечами.
      - Учти, я совсем ничего не умею...
      - Ничего, как-нибудь справимся. Живут ведь другие... И далеко не все из них умеют варить щи и готовить котлеты по-киевски.
      Они оба быстро поняли свою ошибку. Собственно, поняла одна Людмила. Влад с самого начала ни на что не рассчитывал и все прекрасно знал. Просто... Просто однажды мучительно захотел попробовать, попытать свою удачу... А вдруг?.. Глупости... Никакие хорошие "вдруг" в жизни не случаются. Или случаются так редко, что почти незаметны на фоне других событий.
      Люся его не любила. И писала стихи:
      
      Опять вдвоем, и снова ночью
      По отраженным фонарям...
      Опять вдвоем, и снова молча,
      И снова, очевидно, зря...
      И снова призраком я стала,
      Чужая тень в дворах пустых....
      А ты опять - такая малость,
      Такая сила - снова ты...
      И фонари горели нервно
      В потоках длинного дождя...
      И был ты первым и не первым
      Из всех, что были до тебя.
      
      Она стала откровенна, и, не стесняясь, бездумно выдавала Владу свои чувства и мысли. Ей было все равно. Его от этих слов, от ее безразличия, грубости коробило. Он казался себе жалким и несчастным. Впрочем, не менее несчастной была и Людмила, но каждому свойственно лелеять лишь собственную боль.
      Ну, почему я вышла за него замуж? - твердила себе Людмила с утра до вечера. Почему?.. Меня словно кто-то подтолкнул к этому, кто-то злой и страшный...
      - Ты зачем чайник доверху наливаешь, по-деревенски? - внезапно спросил Влад однажды вечером жену.
      Она удивилась:
      - Почему по-деревенски?
      - А потому что! - вдруг заорал он.
      - Ну, вообще у меня родители действительно из деревни, - пожала плечами Людмила. - Да ведь все мы когда-то оттуда вышли... Россия - страна крестьянская. Успокойся... Не надо... Что с тобой?.. Возьми себя в руки...
      - Как надоело все время брать себя в руки! Хочется просто жить...
      Влад отвернулся от нее.
      Почему я вышла за него замуж? - вновь тоскливо подумала Люся.
      Через неделю Владилен, вернувшись вечером с работы, застал жену в слезах. Это было еще до ее аборта.
      - Людка, ты что? - спросил он.
      - Прости меня... - прошептала Людмила. - Я так виновата перед тобой... Ты столько сделал для меня...
      - Но тебе очень хотелось получить все это от другого... - хмуро закончил Владилен.
      - Я скотина... - пробормотала Люся.
      - Приехали... Ну, зачем же так грубо... Просто собака страшная, - криво усмехнулся Влад. - Вот и все... Знаешь, я действительно дурак. Обрадовался, когда ты ко мне все-таки пришла... Но "пришла" и "влюбилась" - совершенно разные глаголы. Ладно, будем надеяться... А ничего другого нам все равно не остается...
      Почему Людмила вышла за него замуж?.. Но позже она стала думать совсем иначе: зачем сменила первого мужа на второго, для чего ушла от Влада?.. Иногда неожиданно сравнивала их с книгами - у одной такая красивая обложка, но начнешь читать, а вроде бы и нечего... А у другой книги обложка скромная, серая, зато содержание увлекает так, что не оторвешься. У первого (ей казалось) была только обложка, у второго - содержание... Что за чушь она тогда несла! Именно Влад оказался умницей, добряком, покладистым и заботливым... Только поняла Люся все это слишком поздно. А "содержательный" Володя сначала увлекся спиртом в клинике, где работал и довольно высоко ценился, как терапевт. Затем его оттуда выгнали, он год проработал на "скорой", окончательно спился и исчез. Появился Геннадий... Зачем она вышла за него замуж? Снова тот же вопрос... Разве любила? Да нет... Но была новая потребность любви... Новые глупости в ее возрасте... Вдруг показалось, что он, этот простой, даже примитивный мужик, влюблен в нее, способен ей что-то дать... Да что?! И она сама... На редкость дурная, запутавшаяся баба, к тому же чересчур чувствительная, одинокая, несчастная... Совершенно растерявшаяся, заблудившаяся в жизни... Разве она не видела, что представляет из себя Геннадий?..
      А с Владом... Да, они с ним никогда толком расстаться не смогли. Зачем и разводились?..
      
      
      После Люсиного ухода от Владилена и неудачного брака с Володей семья Забродиных запаниковала. У младшей любимой дочери и сестры никак не складывалась жизнь...
      - Все ее университеты да стихи! - кричал отец. - Я говорил, они никогда до добра не доведут! Журналисты эти проклятые!
      - Володя врач, - резонно отвечала Зоя. - А тоже - никуда... Еще хуже...
      - Она неопытная, влюбчивая, в людях не разбирается... - тосковал Иван. - Такую кто хочешь вокруг пальца обведет...
      - Да ей уже пора опыта понабраться! - отвечала Ольга. - Перебаловали мы ее, вот что... А теперь поздно...
      - Что поздно?! - орал Иван. - Теперь ей и не жить?! Ты это имеешь в виду?!
      - Спокойно! - пытался внести равновесие Олег. - Я вон сколько раз разводился, и ничего... Даже лучше...
      - Не сравнивай себе с Людмилкой! - дружно голосили ему в ответ. - Это нелепо!
      Олег пожимал плечами. Мать тихо плакала...
      
      
      С Геннадием она познакомилась случайно. В поисках более приличной зарплаты Людмила обратилась к безотказной Лине, с которой изредка перезванивалась. В основном, когда ей что-нибудь было нужно. Впрочем, большинство людей делает именно так, что тут нового или необыкновенного?
      - У меня есть бывший сокурсник, - задумчиво сказала Лина. - Ты его пару раз видела. Очень талантливый человек, прозаик... Но это в прошлом. Сейчас он решил делать деньги, организовал издательский дом при префектуре. Стал хозяином, иначе - генеральный директор. Выпускает районные управские газеты и рекламный журнал, который и приносит основные деньги. Немалые, между прочим... Там часто бывают нужны редакторы управских газет. Правда, работать с управами, диктующими законы этих газетенок, дело непростое. Но ты человек покладистый, думаю, справишься. Я вечером звякну Киту, а потом тебе.
      Обязательная Лина позвонила Людмиле в одиннадцатом часу вечера.
      - Все в порядке, договорилась. Козину действительно нужен редактор, - доложила она. - Тяжело с этими управами, люди бегут... Записывай телефон и адрес. Завтра можно приехать поговорить.
      - А почему там так сложно? - спросила недоумевающая Людмила. - Ты все время об этом твердишь...
      - Чиновники... - вздохнула Лина. - Переполненные апломбом и уверенностью, что именно они одни все знают, в том числе, и какой должна быть газета. А чиновник, если он туп и под завязку накачен гонором, - самый страшный враг народа и страны. Сама потом увидишь. Да ты не пугайся, они тоже разные бывают, эти бумажные души. Ну, я тебе желаю всего доброго! Если что, звони обязательно. Придумаем что-нибудь другое.
      Утром, предварительно созвонившись с Лининым сокурсником Козиным, настороженная Людмила поехала в издательский дом. Так в ее жизнь вошли сначала Никита, а потом - Геннадий...
      
       12
      
      Связь Валерии и Феликса началась стремительно и бурно. В один прекрасный осенний день бабьего лета, заполненный шорохом падающих листьев и раскрашенный желто-красными оттенками уходящего сентября, однокурсники Никиты отпустили все тормоза и внезапно исчезли.
      Козину позвонила рыдающая мать Феликса и умоляла помочь. Он не представлял, что сказать и предпринять, куда и к кому обращаться, но почему-то сразу догадался, что в пропаже замешана улыбчивая тихая девочка Лерочка. Никита позвонил Линке. Та странно замялась, чем тотчас подтвердила его подозрения.
      - Мне тоже звонила мама Валерии, - призналась Линка. - Но я и вправду не знаю, где они. Хотя уверена, что вместе...
      Успокаивать рыдающих матерей и уговаривать их не бросаться за помощью в милицию пришлось почти три дня. Пока ополоумевшие вконец влюбленные не решили вернуться в привычную жизнь. У них были совершенно отсутствующие, отрешенные глаза, они видели только друг друга, все время держались за руки, и было не слишком ясно, что они делают в университете и вообще на этой грешной Земле.
      - Мы жили на даче без телефона, - безмятежно объяснил Феликс. - У вас в Москве ничего не случилось?
      - У нас?! - изумился Никита. - Ну, ты даешь! Что здесь могло произойти? Все тихо и спокойно. Если, разумеется, не считать ваших обезумевших от ужаса родителей. И почему у тебя вдруг возникли такие необъяснимые подозрения, касающиеся Москвы? Плюнул бы ты на нее, раз устроил себе столь изумительное и незабываемое бабье лето...
      Его иронического тона Самойлов попросту не заметил.
      - Я случайно включил на даче один раз телевизор, а там "Лебединое озеро" показывают. Вот я и забеспокоился. У нас этот балет просто так в программу не ставят. Он, как правило, знаменует собой или смерти великих, или серьезные политические выкрутасы.
      - Конечно! - хмыкнул Никита. - У тебя блестящий аналитический ум! Зато в нашу личную программу отныне будут включать твои с Леркой побеги из дома. Когда планируются новые? Уж будь другом, просвети! Чтобы в следующий раз я был готов к ответу, когда снова начнут трезвонить ваши задыхающиеся от страха мамашки. Хотя, безусловно, принцип "а нам все равно" - в жизни наилучший. Я тебя прекрасно понимаю. И "лежачих не бьют" - тоже неплохая позиция, но чересчур неустойчивая, несмотря на диван. Ты не находишь?
      Феликс не снизошел до ответа и даже не обиделся. Да и требовать тогда от него чего-нибудь вразумительного было неразумно. Вид Самойлова свидетельствовал о глубокой и серьезной, далеко зашедшей степени умственного расстройства.
      Почему они с Валерией не поженились?.. Ох, не тебе бы, Козин, великий прозаик двадцатого века, спрашивать сейчас об этом себя самого... Постыдился бы...
      Зачем ему понадобилась тогда Валерия?..
      У нее что-то произошло с Феликсом. Что-то явно разладилось. На время или навсегда - неизвестно.
      
      
      В первой группе Самойлов оказался единственным парнем. Девчонки так привыкли к нему, что уже не стеснялись его ни при каких обстоятельствах. Иногда, устав от их расхлябанности и беспардонности, Феликс жалобно просил:
      - Девочки, вы хотя бы при мне чулки не подтягивали!
      Они бесстыдно хихикали - тогда еще все худые, как циркули - и продолжали упрямо держать Самойлова за свою милую подружку, просто мужского пола. Разницы никакой.
      Может быть, Валерия его приревновала к кому-нибудь, кто знает... Только отъезды за город на таинственные дачи без телефонов, где зато нежданно-негаданно показывают "Лебединое озеро", внезапно прекратились. Мамы на время подуспокоились, а Никита увлекся Леркой...
      В то время сегодняшнее положение двух неразлучных друзей показалось бы даже им самим бредовой фантазией. Миллионер?! И великий писатель?! Чепуха!.. Настоящий бред...
      Как-то зимой Никита в шутку поддел ногой в раздевалке кроличью шапку Феликса. Она сразу почти развалилась на части от старости.
      - Прости... - смущенно пробормотал Никита.
      Кто мог предположить, что владелец разлезающейся на клочки шапки когда-нибудь станет миллионером?!
      
      
      - Твоя дочка пишет рассказы? - спросила Линка.
      - Пытается, - пробурчал Никита. - Думаю, ей это ни к чему. Как любой другой бабе.
      И покосился на Линку. Кажется, обиделась... Во всяком случае, немного погрустнела. Искусно выщипанные брови сомкнулись в одну неестественно-прямую черту, жесткую линию, идущую под очень высоким напряжением.
      - Зачем тебе зайчик? - спросил Никита, срочно меняя тему.
      К ручке ее сумки был прикреплен серый смешной ушастый заяц, пушистая мягкая игрушка.
      - А это очень удобно, - оживилась Линка. - Теперь ко мне никто не обращается с дурацким словом "девушка". Или еще бездарнее - "женщина". Теперь пристают совсем иначе: "Зайчик, а как проехать к Киевскому вокзалу?" Или: "Зайчик, не знаешь, где ближайшая аптека?"
      - Она даже на время прикрепила к своим дверям нарисованного зайца и написала: "Это не хозяйка, это просто зайка", - меланхолически заметила Валерия. - Но потом сняла. Поскольку тут чересчур ярко выраженный диагноз...
      Никита усмехнулся. Вот за что он любил Линку - за ее неизменное старание относиться к жизни как можно легче, не слишком зацикливаясь на неудачах и бедах. Она постоянно пыталась заменить темные стекла прозрачными и чистыми. Получалось далеко не всегда. Но это не ее вина.
      - Он всюду со мной ездит - и в метро, и на экскурсии. Зайцем, - продолжала Линка. - На его этикетке было написано, что такую игрушку можно давать детям с трехлетнего возраста. Значит, мне вполне можно. Поскольку мне куда больше трех.
      - Какой ты еще ребенок! - усмехнулся Никита.
      - А быстро развиваются только низшие организмы, - нашлась она.
      - Почему ты пьешь один сок? - спросила Валерия Феликса.
      - Я за рулем, - виновато отозвался Самойлов. - Так получилось... Надо сегодня еще успеть на дачу.
      - Зато мы без руля и без ветрил, - ласково пропела Лерка.
      Она всегда жила без руля и без ветрил. Несмотря на свою вечную меланхолическую улыбку.
      У Лерки была обалденная грудь. Интересно, осталась ли до сих пор такая? Да нет, вряд ли, куда там... Валерия давным-давно вышла замуж, родила сына, разошлась... А когда-то ее грудью Никита мог просто любоваться и любоваться до бесконечности, ничего больше не желая... Ерунда! Что он несет? Это сегодня уже можно ничего не желать. Тогда при одном взгляде на Леркину убойную грудь, желание становилось нестерпимым, неуправляемым, чересчур властным... За эту подчиненность своему собственному телу, за металл между ног Никита иногда ненавидел самого себя. И бесился, когда Валерия останавливала мужские взгляды настораживающей, а потому особенно привлекающей хищной красотой. Размытая улыбка казалась хитро задуманной, парадоксальной чертой роковой женщины. В свое время Лерка вволю наигралась собственной властью над чужими сердцами. Потешилась всласть. Но остановилась ли бывшая девочка Лерочка навсегда?..
       Как давно это было... Осталась ли у нее грудь все такой же роскошной?.. Да нет, вряд ли, сын отсосал, и она опустилась, сникла, обвисла... У мужиков в этом возрасте частенько падает любимая игрушка, а у женщин - грудь. Какое глубокое наблюдение... До чего Никита докатился... До пошлости. Великий прозаик двадцатого века... А Валерия стала намного дамистее. Да и пора. Пришли иные времена...
      - Ты мне обещала принести французский крем, - напомнила Линка Валерии.
      - Забыла, прости, - легко вздохнула та. - Я всегда выполняю свои обещания только мужчинам.
      Кокетка предпенсионного возраста... Но по-прежнему прямоспинная и ногастая. Хотя ноги наверняка разрисованы нежно-синеющими полосками стремящихся к очевидности вен. Хорошо бы на них посмотреть... Бесконечные узкокостные ноги в тонкой синей паутинке...
      Как давно это было... Он спал с ней...
      И какая это чепуха! Как раз это - самая пустяковая вещь на свете, если нет любви... А именно ее и не было... Тогда зачем они оказались вместе, для чего?.. Но кто из нас способен забыть все, о чем не хочется помнить...
      Как по-разному относятся к любви мужчины и женщины... Для женщины, если она действительно любит, любовь становится единственным смыслом жизни, и другого просто нет и быть не может. К сожалению... Или к счастью... И вовсе не женщины виноваты в том, что любовь у большинства людей приняла пошлые формы. Виноваты мужчины, в тридцать лет часто пресыщенные, развратившиеся, циничные, с цыплячьими грудками, хилыми ногами и слабым зрением, неспособные к сильным желаниям, нежности, поклонению... А ведь каждая женщина, независимо от возраста и профессии, грезят о любви... Огромной, одной-единственной, всепрощающей, самоотверженной... Банально, но верно.
      Никита передернулся и покосился на Лерку. Все та же несмываемая маска блаженства...
      Феликс не переставал улыбаться, словно весь последний год мечтал лишь об одном - встретиться на вечере выпускников с Валерией. Впрочем, почему мечтал?.. Никита повернулся к приятелю. А где гарантии, что Самойлов не видит Лерку постоянно?.. Какая разница?.. Ему наплевать...
      
      
      - Эта девушка не для тебя, - сказала Никите мать, однажды увидев Валерию. - Потому что она смотрит сквозь тебя, а не на тебя. Понимаешь?
      Он отлично понял.
      Странно, что отец в недавнем интервью упомянул о трех сыновьях. Отец не любил говорить о Никите, хотя всегда и во всем помогал безотказно. Просто двое старших - законные дети от законной жены. А Никита - поскребыш - от другой женщины. Бастард... Поганое слово... В отрочестве одна мысль о нем оскорбляла и унижала. Одно время Никита даже выдумывал себе другого отца, летчика, который якобы погиб при невыясненных обстоятельствах. Веселый и смеющийся, отец улетел в бесконечность, как Экзюпери, и почему-то не вернулся на поскучневшую без него Землю. Потом, с возрастом, эта глупая крылатая фантазия исчезла сама собой...
      Отец был известным художником. Именно поэтому когда-то его помощь оказалась для Никиты жизненно необходима. Теперь он сам твердо стоял на ногах.
      Родители расстались в какой-то неведомой для него, космической дали. И Никита слишком давно и серьезно воспринимал их по отдельности и рассматривал каждого поодиночке. Раньше отец еще заглядывал к ним. Теперь перестал. Мать говорила, что папаша нашел себе молодую резвую актрисульку, мечтающую о славе Джоди Фостер или, на худой конец, Алисы Фрейндлих. Такой славы ей никто не обещал. Зато жизнь преподнесла подарок в виде стареющего ловеласа, озаренного лучами международных выставок в Европе и Штатах. И упустить свой шанс начинающей кинодиве было бы непростительно.
      Мать безмятежно усмехалась. Никита ненавидел вернисажи, кисти и холсты.
      - Ты позировала отцу? - злобно спросил он много лет назад мать.
      Она удивилась:
      - С чего ты взял? Никогда. Впрочем, он делал какие-то случайные наброски углем. Профиль и анфас... Отец не любил оставлять себе на память лики жен и любовниц. Это не в его правилах.
      И засмеялась. Прошлое стало для нее почти безболезненным.
      Мать была очень контактным, легким по характеру человеком. Почти никогда не приставала к Никите, не надоедала нравоучениями, не лезла с советами. Хотя, пожалуй, излишне усердствовала лишь в одном...
      Некоторые молодые люди, особенно девицы, часто мучают родителей требованиями постоянных обновок. У Никиты в этом плане сложилось все в точности до наоборот. Он всегда оставался абсолютно равнодушным к одежде. И вот тогда мать начинала приставать и липнуть: "Тебе давно пора купить новую рубашку!" Или: "В этих ботинках уже невозможно ходить! Посмотри, в каком они виде!" А Никита изо всех сил сопротивлялся: "Да ладно, я еще в старой похожу, там всего-то три заплатки!.." И: "Вполне приличные башмаки! В конце концов, я ведь в них хожу, а не ты!"
      Мать с огромным трудом добивалась своего.
      Когда ее не стало, Никита неожиданно поменял свой имидж и стал относиться к одежде с трепетным вниманием. Сам не понял почему. Наверное, просто пришло его время.
      В детстве он очень хорошо рисовал. Мать отвела его в художественную студию, где преподаватели пришли от способностей Никиты в восторг. Они ничего не знали о его великой наследственности. Но потом мать совершила трагическую, непростительную ошибку, вдруг заявив:
      - Ты пошел в отца! Будешь, как он, великий художник!
      - Папа художник? - удивился Никита.
      Он видел отца редко и ничего не знал о его профессии. Почему-то родители ее долго не афишировали.
      - Да! - с гордостью ответила мать, словно сама написала все пейзажи и натюрморты отца.
      Никита тотчас положил на стол кисть и больше уже никогда не взял ее в руки. Он бросил студию к великому огорчению без конца каявшейся и казнившейся матери и стал думать о другой профессии. Ему было шесть лет.
      - Кем ты хочешь быть? - спросили его в райкоме комсомола при приеме в ряды передовой молодежи.
      - Журналистом, - отчеканил Никита.
      - Ну да? - удивилась бойкая девица из приемной комиссии. - Ты так любишь ездить?
      - Я так люблю писать! - сурово поправил ее Никита.
      Больше вопросов ему не задавали.
      
      
      - Как думаешь, папа, кем мне стать? - пристала к нему года три назад дочка.
      - Со мной в этом вопросе советоваться бесполезно, - пробурчал Никита. - Я просто не знаю никакой другой профессии, кроме своей. И не представляю себя в ином качестве. Даже не хочу представлять...
      - Значит, ты не хотел бы прожить вторую жизнь? - допрашивала любопытная Наташка.
      - Другую? - Никита задумался. - Нет, ни за что... Мне не нужна никакая другая. И вообще если бы меня спросили о моем желании, я предпочел бы вообще не родиться. К счастью, жизнь только одна... Человек живет всего лишь раз. Тебе давно пора знать об этом.
      Наталья вытаращила изумленные глаза. Ей было многое непонятно. Почему папа, известный писатель, книги которого продаются на любом развале, несет вдруг такую несусветную околесицу? "Предпочел бы вообще не родиться..." Ему ли быть недовольным своей жизнью?!
      Ему, именно ему, и никому больше... Живущему с постоянным успехом...
      
      
      - "Пора, мой друг, пора...", - задумчиво сказал Феликс.
      - Куда? - хмыкнул Никита. - На тот свет?
      - Ты закоренелый пессимист, Лина права, - усмехнулся Феликс. - Неравнодушен к темным тонам. И так было всегда. Было и осталось. Это не плюс и не минус, а просто факт.
      Ему с его миллионами, конечно, быть пессимистом грех. Когда-то Самойлов решительно распрощался с "Литературной Россией", с критикой, прозой и журналистикой и выбрал для себя совсем иную, новую Россию. Россию, которую мы выбираем... Молодец! Он нигде ни в чем не ошибся и никогда не поскользнулся. Феликс стал на редкость осторожен и внимательно следил за своей дорогой и путями окружающих.
      А критика... Самойлов поступил вполне разумно, от нее отказавшись. Козин всегда подозревал, что случись Федору Михайловичу или Льву Николаевичу прочитать глубокомысленные измышления о своей прозе критиков двадцатого века, классики содрогнулись бы от изумления и обиды. Их творчество осталось полностью непонятым. Или понятым с точностью до наоборот... Прозаики хотели сказать вовсе не то, что им позже навязали якобы разбирающиеся в их книгах литературоведы.
      У французского поэта Аполлинера есть строка "солнце с перерезанным горлом". По ее поводу бродило немало шуток, а один советский литератор разродился вполне серьезным комментарием, гласящим, что под светилом тут следует понимать французское рабочее революционное движение, которое для Аполлинера ясно, как солнце. Но темные реакционные силы перерезали горло рабочему движению и подавили его. Однако поэт верит, что солнце революции все равно взойдет, даже с перерезанным горлом. Вот так...
      Лихо... Да, правильно Феликс отказался от критики. Не надо изображать из себя мудреца и корчить великого толкователя.
      - У тебя действительно хорошая проза, - сказал однажды Феликс Никите. - То есть не то, чтобы очень хорошая, но нормальная. Я не могу так написать.
      Коротко и честно. Заодно приятель образно и лаконично объяснил свой окончательный уход из литературы:
      - Пришли люди иной конфигурации. И теперь не время сидеть в камышах.
      Но Никита предпочел эти камыши. Привычные и родные. Тихо шуршащие за плечами. И потом он действительно стал довольно известен. Хотя Линка со свойственной женщинам страстью к гиперболам преувеличивала.
      Тогда над ними громко прокукарекал 91-й... И страна торжественно праздновала стремительно наступившую свободу слова. Всеобщее ликование было велико и закономерно, поскольку издательства бросились наперебой публиковать детективы, эротику и боевики, а читатели помчались их закупать тоннами. И читать до обалдения. В принципе, одурел читатель довольно быстро. Обычно для этого много времени и не требуется. И впав в читательский запой и длительный транс, народ продолжал оптом поглощать желтые страницы в пестрых обложках. Издатели проворно разделили несчастную и неожиданно оказавшуюся бессловесной литературу на прозу, беллетристику и остросюжетный жанр. Преобладал последний.
      - Знаешь, где сейчас еще остался живым очерк? - Самойлов усмехался. - В "Птюче". Не дергайся, это правда. Не читал? У меня дочки иногда покупают журнал. Я как-то развлекся на досуге... Там стали постоянными заметки от первого лица о том, как мы поехали куда-то, где продают экстази, потом от нечего делать завернули к проституткам, и так далее. По жанру действительно не что иное, как очерк. Если язык еще поворачивается так это назвать... Впрочем, при очень объективном и беспристрастном подходе, по форме именно очерк. Не подкопаешься. И в других изданиях его нет. Всюду сплошные бездарные интервью. Их слишком легко и просто сляпать. Самый примитивный жанр. Сунул под нос диктофон, вызнал о количестве жен, детей и любовниц, поинтересовался планами на будущее - и очередная интервьюшка готова. Писать репортажи и очерки давно разучились. Да и нет никакого смысла. Журналистика потихоньку умирает.
      - Равно как и литература, - мрачно отозвался Никита.
      - А почему ты не пишешь развлекательные вещи? - вдруг спросила Валерия. - Серьезность не в моде. Тебя перестанут печатать.
      - Уже перестают, - Никита резко повернулся к Валерии.
      Глаза в глаза... Милая Леркина расплывающаяся, ничего не помнящая улыбка... Не желающая ничего помнить... Все-таки интересно, какая у Валерии сейчас грудь...
      - Представь себе, мне хочется раскрыть книгу и отдыхать! - с легким вызовом заявила Валерия. - Литература должна радовать и отвлекать от повседневности! А сопереживать я уже устала. Вот так-то, Кит...
      - Но литература - не дом отдыха и не санаторий! По-моему, ты ее с ними перепутала, - хмыкнул Никита. - Кроме того, если под кодовым названием "развлекательная литература" ты имеешь в виду детективы и боевики, это весьма специфический отдых - в обществе множества киллеров и трупов. А отдыхать и смеяться по-настоящему лучше всего с помощью классиков: О.Генри, Марка Твена, Джерома Джерома... Надеюсь, их еще не отменили?
      Линка фыркнула. Феликс улыбнулся. Валерия не нашлась, что ответить, и недобро прикусила губу. Очевидно, Леру нынче больше привлекали безвкусные обложки книжных развалов возле метро и толпы гениальных бумажных сыщиков, раскрывающих любые злодейские преступления и мастерски уходящих от преследователей, оставляя за собой страшные горы мертвых. Эта тематика притягивала многих.
      - Но ведь читателя надо воспитывать. Снова и опять, - заметил Никита Самойлову. С бабами говорить, видимо, не о чем. - Кто-то должен вправлять неокрепшие мозги, стоящие враскорячку. Ты бывший литературный критик. Где она теперь, твоя критика? Белинские и Писаревы перевелись. А люди испокон веков с удовольствием и радостью учатся чему угодно - ходить, говорить, читать, петь, даже чувствовать, но никогда не учатся мыслить, это известно. Не хотят, слишком тяжкий труд.
      Феликс грустно вздохнул:
      - Кто-то должен, ты прав... Но нет смысла этим заниматься. На сегодня поставлена совсем иная цель - прибыли издателей. А с ней без помощи раскрытия преступлений и горы трупов никак не справиться. И сейчас не пишет только ленивый. Я никогда не подозревал, что Россия так богата а-ля Сименонами и псевдо-Дойлями. У нас в стране теперь каждый уверен, что может запросто справиться с тремя задачами - решить любой политический и государственный вопрос, воспитать неразумное общество и написать несчетное количество детективов. Зато напрочь перевелись поэты. Раньше в России все писали стихи, помнишь? Редакции стонали от поэтических пристрастий читателей, засыпающих газеты и журналы своими виршами.
      - Поэтов уничтожили за ненадобностью. Резко изменился социальный заказ, и грянула смена идеалов, - пробормотал Никита. - Стало модным думать, что в России больше не читают и не любят стихов. Мне недавно объяснили в одном ведущем издательстве основной принцип творчества - нужно писать так, чтобы простая баба с двумя тяжеленными сумками читала на ходу твою книгу, не отрываясь. Очевидно, держа ее в третьей руке. И чтобы все было понятно тете Мане и дяде Васе. Это называется современным хождением в народ.
      - А что ты сейчас пишешь? - встряла любопытная Линка.
      - Написал, - поправил ее Никита. - Очередной роман. Литература - сродни проституции. Всегда должен быть способен дать. В издательстве сказали - ваш роман слишком умный для нас. И ваш герой тоже. Нам бы что-нибудь попроще: выследил, схватил, убил... Знаешь, Фел, о чем я иногда думаю? Все эти новоявленные детективщики и иронические детективщицы любят лишь себя в литературе, а нужно все наоборот - считать главной и важной саму литературу, любить и ценить ее, а не себя в ней. Так что сейчас, если вдруг твои книги пошли нарасхват, стоит задуматься - а о чем и для кого ты пишешь, дружок? Не скурвился ли ты, не упал ли так низко, что уже никогда не подняться?
      Феликс кивнул:
      - Ты прав, за исключением одного существенного момента - разве на наших книжных развалах действительно продают литературу? Это слово здесь не подходит. А чем примитивнее человек, тем более высокого он о себе мнения. Между прочим, так сказал Ремарк, незнакомый с российским детективным бумом.
      Никита засмеялся. Лина и Валерия размышляли о чем-то своем, от литературных проблем слишком далеком.
      - Нынешняя мода на безликость обязательно пройдет, и опять возникнет временный спрос на индивидуальность, - продолжал Самойлов. - Вот тогда ты и скажешь свое слово. И в любые перестройки лучше быть головой мухи, чем задницей слона. Простите, дамы.
      - Временный? - переспросил Никита. - Ты сказал - временный?
      Приятель-миллионер пожал плечами:
      - Назови что-нибудь постоянное. Только быстро.
      - Ненависть, - выпалил Козин. - И зависть.
      - Увы, - согласился с ним Самойлов. - Все негативные качества и чувства вообще беспредельны и бесконечны - глупость, жадность, жестокость, злоба, чванство... А доброте, уму и благородству всегда есть свой определенный предел. И любви тоже.
      Да, и любви...
      Феликс смотрел в Леркины ясные разрисованные глаза. Поздно, дружок, туда заглядывать... Поскольку "отцвели уж давно хризантемы в саду" и "в том саду, где мы с вами встретились"... И возле дачи без телефона тоже. Однако, кажется, друг Самойлов не желал замечать этого. И что он имел в виду, припомнив знаковую строчку Александра Сергеевича о неожиданно наступившей поре?..
      Лина касалась плечом плеча Никиты так безразлично и рассеянно, как в вагонной толкучке метро ненароком задеваешь плечико и грудь миловидной соседки. А потом другой. И еще одной... И двадцать третьей.
      - Так что мой пессимизм тут ни при чем, - подвел некоторые итоги философской беседы Никита. - Кстати, у меня в моем возрасте где-нибудь да что-нибудь постоянно болит. То голова, то спина, то нога, то сердце, то печень, то почки...
      - Остановись, пожалуйста! - попросила Линка. - Анатомический атлас очень большой.
      - Да, умирать надо только молодым, - объявил Козин. - По примеру Лермонтова. Доживать до старости унизительно и безнравственно. Кто этого не понимает?! Утешает одно: все проходит, даже старость. И у каждого начала есть конец. Но главное, человека начинают ценить лишь тогда, когда его уже нет. Хочется, чтобы поскорее оценили.
      - Ну, что ты говоришь, Кит?! - возмутилась Линка.
      Валерия повернула безмятежную голову.
      - Говорю, что думаю, - буркнул Никита. - И настоящую правду.
      
       13
      
      Линка пришла к нему как-то поздравить с Новым годом. Позвонила и объявила: "Я сейчас зайду. Ненадолго". Принесла смешного маленького барашка из майолики. Наступал год овцы или похожего на нее животного. Они сидели и пили чай с сухарями. А потом Никита неожиданно ей предложил: "А давай с тобой трахнемся!"
      Линка изумилась. Никита понял: она была слишком далека от этой мысли. Тем лучше... Значит, слава вечному ДСП - до сих пор, и не дальше. И дальше, кроме одного-единственного предновогоднего раза, действительно ничего не пошло. Не получилось. Видно, не судьба. Почему ему тогда запало в голову, что Линка его заразила? Этот страх был неизбывным, навязчивым, давящим, как палящее солнце июля... Раиса оставила о себе злую память навсегда. Валерию он не подозревал - почему?! неужели из-за Феликса?! - а Линка тотчас попала в обвиняемые...
      Потом, когда она выяснила причину его исчезновения, то принесла ему справку от врача и демонстративно вручила на пороге... У нее были глаза Муму в финале известной повести. Наверное, Линка считала, что справка с печатью, подтверждающей ее невиновность - это единственное, что необходимо доставить по адресу получателя... Но Никита ей этого никогда не простил. Ей, а не Раисе. И смяв Линкину справку в кулаке, вдруг прекрасно осознал, как чувствует себя пирог в духовке.
      
      
      За столом весело произносили тост за тостом.
      - Куда мы так торопимся? - меланхолично спросила Валерия.
      - Как раз нам и надо торопиться, - резковато заметил Никита все на ту же тему и, повернувшись, вмазался в эти подкрашенные глаза, которые, по маминому определению, его совершенно не видели. Они видели таинственную дачу без телефона, где зато показывали "Лебединое озеро".
      Лерка пожала плечами:
      - Раз мы с эдаким аппетитом поспешили к демократии...
      Феликс усмехнулся:
      - Как плавно мы перешли к народовластию!.. Ну, уж если о нем зашла речь... Да, у нас теперь наступила полная демократия - как скажет хозяин, так и будет. - Миллионер хорошо знал, о чем говорил. - Владыко - по-гречески "деспотос". Вы никогда не задумывались о том, что такое российская нынешняя демократия? Это когда правители делают то, что считают нужным, но о них можно говорить и писать все, что хочешь. К власти пришли денежные мешки, а значит, многим приходится и придется всегда работать под руководством людей, ничего не понимающих в своем деле. Поскольку они - всего-навсего живые деньги. И сплошная гнилуха... Увы... Зато имеют огромный вес. Мысли почти у всех стали коротенькими, как у Буратино. И любые проблемы все пробуют решать с помощью золотых на Поле чудес. В него превратилась почти вся страна. А самое главное и смешное, что большинство еще слишком верит в обязательные чудеса, как верят в них дети!
      Валерия подарила Самойлову самую драгоценную улыбку. Он просиял в ответ. Сияние мерцало чересчур далеко от темы монолога и в стороне от денег. А неплохая у миллионера группа поддержки... Завидная... Линка внимательно слушала. Она всегда хорошо умела это делать.
      - Мы попытались исправить свой мир, но вместо этого ухудшили его. Результаты по сей день кушаем. Странная страна неразвитого коммунизма. Или переразвившегося социализма, воплотившегося в капитализм. Новизна опасна. А мы излишне впали к ней в доверие, как всегда готовы радостно поверить Метеоцентру, сулящему с утра двадцать шесть тепла без осадков. Мы смутно представляем себе, в какой стране живем. Мы идем неизвестно куда, но придем туда быстрее других.
      Аналитик... Философ... Козин задумчиво и мрачно огляделся вокруг. Почему так иногда бывает - отличный режиссер, интересный сценарий, замечательные актеры, а смотреть фильм не хочется... Вокруг него сегодня происходит примерно то же самое. Потому что их время стремительно уходит. Все изменилось... И далеко не в лучшую сторону. Стариковское дело - трудное. Он относил себя уже к этой возрастной категории. Мир вокруг тебя непрерывно меняется, и если ты сам не меняешься тоже, то места тебе в этом новом мире нет, и никогда не будет. А меняться трудно, почти невозможно. Но если дать себя забыть, тебя забудут. С великим удовольствием. Потому что люди любят забывать, им это нравится. И излюбленная, наиболее близкая и милая человеческому сердцу болезнь - это, конечно, склероз. Она очень удобна. Забыл - и никаких проблем. Зато есть оправдание.
      - Мое мнение - слишком личное и сугубо частное, чтобы претендовать на объективность, - деликатно резюмировал Феликс, внезапно решив продемонстрировать скромность.
      Никита хмыкнул.
      - Хотя из множества таких частных и складывается истина, как из кубиков, - спокойно добавил Самойлов.
      Бывшие девчонки молчали.
      За столом уже весело пели, надравшись водки.
      - "Миленький ты мой, возьми меня с собой..." - просительно-трогательно неслось с женской половины стола.
      - "Милая моя, взял бы я тебя, - тосковали басы на мужской половине, - но там, в краю далеком, есть у меня жена..."
      Жена есть. Она, как правило, есть почти у всех. Но это ничего не меняет. Ее можно довольно легко при желании перечеркнуть, но такая жирная черта, скорее всего, окажется смешной и поверхностной. Еще одна лишняя линия на бумаге. Полоска, которая ничуть не исправит давний и стойко-ритуальный характер супружеских отношений. Просто потому, что ничего не хочется исправлять. Слишком поздно... Никита, как и Феликс, прошагал и прошлепал вдоль и поперек все темные аллеи, где растут цветочки удовольствия.
      Бывшие девчонки-сокурсницы с удовольствием фотографировались рядом с Витей Анпиловым.
      - Будем показывать детям и внукам! - радовались девчонки. - Витюша, улыбнись!.. Сейчас вылетит птичка!
      Когда-то маленькая Наташка загадала Никите загадку:
      - Папа, догадайся, о ком это:
      Мы идем, и поем,
      И флажками машем.
      Поедим, и попьем,
      А потом - попляшем.
      Он удивленно пожал плечами:
      - Сдаюсь!
      - Партия Виктора Анпилова на митинге! - торжествующе доложила дочка. - И еще есть такая:
      Иногда во тьме ночной
      Приносят длинную гармошку,
      Извлекают резкие продолжительные звуки
      И на травке молодой
      Скачут страшными прыжками,
      Взявшись за руки, толпой.
       Отгадка та же.
      
      Наташка... Дочка...
      А можно ли назвать Марту женой? Разве чисто теоретически... Узаконенная незаконность... Просто когда-то назрела необходимость как-то определиться, вот и все.
      Это был обычный служебный роман. Но стоит его завести, так сразу, не успеешь оглянуться, у тебя уже нет ни романа, ни работы, ни выбора...
      Никиту тогда выручил главный редактор. Просто спас. Царствие вам Небесное, Артем Николаевич...
      
      
      Артему Бонаху, главному редактору молодежного журнала, сравнялось в то время всего-навсего тридцать девять. В новую, недавно созданную редакцию, он пришел год назад, так же, как и все остальные. Пришел из ЦК комсомола, где работал инструктором. Журнал организовали именно при комсомольском ЦК. Молодому тогда и несмышленому Никите, которому старшим коллегам и друзьям приходилось все объяснять, поведали, что "маленькое" ЦК куда хуже, консервативнее и агрессивнее "большого", то есть ЦК партии. Что в "большом" водятся очень неглупые люди, с которыми можно найти общий язык и договориться, а вот в "маленьком" таких сговорчивых и понимающих раз-два - и обчелся. И Никита на первых порах побаивался и сторонился Бонаха, ожидая от него козней и пакостей.
      Но уже в первый месяц своего "правления" Артем Николаевич Бонах, человек спокойный и доброжелательный, начал привечать молодых авторов, не слишком "резать" их вольности и даже отстаивать свое мнение в ЦК, где ему приходилось бывать куда чаще, чем хотелось. Там особенно всех поразил, а многих и возмутил опубликованный Бонахом рассказ никому неизвестного прозаика, где первая фраза звучала так: "Великий император Александр вернулся на Землю в 1975 году..."
      Напрасно пытались доказать Бонаху умные, знающие и сведущие работники ЦК комсомола, что после смерти на Землю никто не возвращается, даже Александр I, что от соцреализма рассказ слишком далек, а потому вреден и опасен для умов молодежи.
      Бонах выслушивал все молча, не возражая, и потихоньку составлял портфель журнала из подобных нереалистичных и вредных рассказов. У главного редактора существовал лишь один ориентир - талант писателя.
      В то время на Никиту написали жалобу в ЦК. С именем жалобщика главного редактора не познакомили, но посоветовали разобраться с молодым членом партии Козиным. Он, как известно, в редакцию часто приходит нетрезвым и сильно противоречит моральному кодексу строителя коммунизма и облику коммуниста, ежедневно здорово нравственно разлагаясь, - пьет и собирается разводиться с женой, поскольку нашел себе в редакции юную красивую девочку из отдела писем. А таким не место в коллективе редакции журнала ЦК комсомола.
      Артему Николаевичу отрицать общеизвестные факты было никак невозможно: да, пьет, да, собирается разводиться, да, встретил другую женщину... Хотя права на это, как коммунист, никакого не имел, не может член партии полюбить во второй раз! А уж про третий не заикайтесь! Чем вообще коммунист может заниматься, кроме строительства светлого будущего?..
      Доказывать, что семья Козиных давно распалась сама собой, что Никита - одаренный, яркий человек, Бонах не стал. Он слишком хорошо понимал, с кем имеет дело. Поэтому главный редактор просто вызвал к себе вечером Козина и открытым текстом посоветовал уходить, но не на улицу, конечно, а учиться в Академию общественных наук. Бонах посодействует, а также Павел Кирьянов, заведующий международным отделом. Да и Никите с его свободным знанием английского и блестящей эрудицией поступить в Академию не составит большого труда. Таким образом, есть шанс поймать сразу трех зайцев: сохранить реноме, по окончании учебы защитить диссертацию и стать кандидатом наук, а значит, получить впоследствии неплохую работу.
      Если бы не Бонах, Никита потерял бы слишком многое. И позже он острее других переживал болезнь и ранний уход редактора. После его смерти - рак съел Бонаха за несколько месяцев - редакция стала хиреть, распадаться, сотрудники начали уходить...
      Никита часто вспоминал Артема Николаевича. Однажды тот в два счета научил ответственного секретаря, как лучше всего отвечать по телефону возмущенным читателям на любую жалобу по поводу якобы допущенных корреспондентами ошибок.
      - Говорите всегда сразу, жестко и уверенно, одно и то же: "Он уже уволен!"
      Совет действовал безотказно.
      - Когда мне кто-нибудь делает зло, я стараюсь ему на это трижды ответить добром, - сказал как-то Бонах. - Если он и после этого продолжает мне пакостить, то уж тут Бог ему судья. И что интересно - с тем, кто пытается мне навредить, всегда потом случаются различные неприятности и беды. Так что некоторые даже считают меня роковым человеком.
      Бонах - роковой человек... Это смешно.
      Он проповедовал идею Руссо, уверяющего, что единственная обязанность человека - во всем следовать влечениям своего сердца. С идеями ЦК КПСС это никак не перекликалось. А еще Бонах хорошо понимал, что самое странное, смешное и нелепое в мире - это людские условности. Глупее их еще ничего не придумано. Но объяснить сие своим партийным начальникам Артем Николаевич не мог.
      Зато он многое внушил своим сотрудникам.
      - Я часто слышу от вас, когда вы приехали из командировки или брали материал в Москве, одну и ту же фразу: "Иду отписываться". Или "Теперь мне надо отписаться". Вам не кажется, друзья мои, что это в корне неверная, даже неприятная формулировка? - сказал как-то Бонах на одной из летучек.
      Журналисты молчали.
      - Вы не отписываться идете, а писать! - продолжал даже разгневанный Бонах, что бывало крайне редко. - Запомните: писать, а не отписываться! В этом вашем излюбленном глаголе есть определенный нехороший оттенок. Отписаться - вроде как отвязаться, отделаться, поскорее, полегче, и забыть... Не так ли?..
      Летучка по-прежнему безмолвствовала.
      Царствие вам Небесное, Артем Николаевич...
      
      
      - Уверяю вас, Никита, корректных способов бросить женщину не существует, - сказал как-то Бонах своему юному сотруднику наедине. - Это просто само по себе некорректно.
      Никита дернулся и ничего не ответил.
      А Марта... Марта осталась женой до сих пор. Точно так же, как Леночка - близкой и дорогой женщиной. И сейчас они с Мартой снова тесно соприкасаются в редакции журнала. Но уже вполне благопристойно и без эмоционального надрыва и накала страстей. Душевные бури давно миновали.
      - Ты непотопляемый, Ник, - любила часто повторять ему Марта.
      Оставалось неясным, чего больше пряталось в ее коротенькой фразе - осуждения или гордости.
      В принципе она была права. Никита - игрушка-неваляшка - все-таки сумел выжить при всех литературных катаклизмах и властях. Не ушел навсегда в сторону, как другие. Хотя выбранная сторона могла вполне соответствовать заданному уровню. Оказался в силах дышать при цензуре, а позже пристроиться к перестройке, приспособиться к новым резким и непредвиденным поворотам культурного развития, когда от книг требовали одного - скандальности. Но литературный скандал далековат от бытового, он быстро завянет, не сильно разгулявшись. Зато останется известный автор, чье знаковое имя отныне и навсегда будут связывать именно с его скандальной прозой, суть которой уже напрочь забыли. Вот в этом и суть. Чтобы пахло распахнутым нутром... Отныне и навсегда. Это самый простой, примитивный путь, путь слабых, которым не хватает таланта, - эпатировать публику, устроить скандал. Сенсация, потрясение... Основные вехи и приметы нашего времени. Нужно огорошить, ошеломить, ошарашить... И успех обеспечен.
      А что плохого в этой его постоянной выживаемости? Человек приходит в наш мир как раз для того, чтобы суметь приспособиться к действительности. Иначе ему каюк. Кто этого не понимает?!
      
      
      Марта отличалась одним бесценным качеством - патологической глупостью. А дурь - неоценимый подарок природы. Тупость иногда выступает в роли шапки-невидимки и преданно хранит своего владельца. Это правда, поскольку умник часто оказывается бессильным и беспомощным перед опасностями и злобой людской, он их страшится, а глупец никаких преград попросту не замечает и не видит. Поэтому Иван-дурак всегда счастливый... Сказка - ложь, да в ней намек...
      Никита порой даже слегка завидовал Марте, живущей беспечально, словно играючи. Ей казалось - она даже была в этом уверена! - что с ней никогда не произойдет ничего плохого. И ничего дурного действительно не случалось. Марте удавалось удивительно легко, без всяких усилий, обходить все жизненные барьеры и сладко спать в любые ураганы. И заботы о дочке Марта тоже безмятежно перебросила на Никиту. Он устраивал их обеих на работу, Наташку в институт, находил необходимых врачей...
      В случаях настоящих затруднений Марта делала очень изумленные глаза.
      - Но ведь тебя все знают, Ник! - искренне говорила она. - Тебе ничего не стоит позвонить даже премьер-министру!
      Она свято верила в это. И Никите приходилось каждый раз сдаваться и отступать перед такой непоколебимой убежденностью.
      Из-за своей милой недалекости Марта - почти идеальная жена. Она не прореагировала даже тогда, когда в ЦК комсомола разгорелся скандал по поводу Леночки. Любовница мужа?.. Марта равнодушно пожимала плечами. Ну и что, подумаешь! Какая чепуха... Ее это совершенно не касается - леночки, страсти, увлечения... Ее ничего не трогало и никакого отношения к ней не имело. Именно поэтому все прошло, пролетело мимо, не задев Марту хотя бы краешком беспокойства и страдания. Никита никуда не ушел и в тот момент опрометчиво успокоился. Жена никогда ни о чем не узнает и никого не засечет. Потому что просто не захочет волноваться зря.
      Глупенькая Марта поступила на редкость мудро. Неизвестно, как бы повел себя Козин, если бы она стала устраивать ему ежедневные скандалы... Точнее, это хорошо известно. И ради сохранения семьи стоит порой на многое закрывать глаза.
      Жена напоминала Никите стоячую, гладкую озерную поверхность, смутить и смять неподвижность которой нереально. Иногда Никита с интересом думал - а можно ли вообще и как, чем взбаламутить эту душу, вывернуть ее наизнанку, заставить мучиться и тосковать? Все грезы и тревоги Марта ловко разглаживала горячим утюгом, все мысли вышивала гладью - и преуспевала во всем. Потому что в принципе в черепушке дурочки примерно столько же мыслей, сколько в голове умницы. Просто мысли очень разные. Как всегда, дело не в количестве. Никита вспомнил Линкин вопрос. При чем тут, сколько у него книг?.. Вот какие они... Знали бы его бывшие сокурсники, как порой хочется сесть и переписать все написанное... Но это исключено. Поздно. Как нельзя переписать свою жизнь... Он опоздал.
      И любая дурочка все равно вдруг порой сумеет понять и сделать то же самое, что и умница. Просто гораздо позже, когда ты уже совершенно успокоишься. И этим жена глупышка крайне опасна и непредсказуема. Ее поступки и реакции невычисляемы во времени.
      Козин нередко приползал домой вечерами зализывать раны, но жена не хотела быть его семейной реабилитацией. И не понимала своей роли. Она была не про Марту.
      Иногда Марта внезапно сильно на него обижалась:
      - Я выгладила тебе серые брюки, так старалась, а ты надел черные!
      Или:
      - Я оставила тебе в холодильнике свежий борщ, а ты даже не прикоснулся! Опять в ЦДЛ пообедал? Там ведь ужасно кормят! И берут жуткие деньги!
      Никита привык не обращать внимания на эти мелкие, чуточку смешные обиды, опирающиеся на бескорыстную и трогательную женскую заботу.
      Когда Наташке исполнилось всего десять месяцев, а Марта еще не успела насладиться званием жены писателя, она как-то потащилась с малым ребенком и с Никитой в ЦДЛ. Она там никогда раньше не была. Людей посмотреть, себя показать... Они стояли внизу, возле администратора, а мимо тек широкой рекой литературный и окололитературный народ. В тот вечер открывался очередной литературный сезон. Чинно прошествовали Валерия с Феликсом, дежурно улыбнулись... У Лерки стали хитрые и насмешливые глаза...Пролетела Линка, тормознулась, махнула рукой... Ах, какая у тебя, оказывается, милая дочка... Неожиданно прошла Раиса... Церемонно кивнула... Скрыла непрошеную, неуместную улыбку...
      Марта восторгалась: здесь все, буквально все знают ее мужа! Никита усмехался. Простодушная и тщеславная жена не подозревала, что мимо шли косяком его любовницы... И не надо ей этого никогда знать...
      
       14
      
      На другом конце стола пели дружным, сильно поддатым хором:
      - И кто-то очень близкий тебе тихонько скажет:
       Как здорово, что все мы здесь сегодня собрались!
      Витя Анпилов присоединился ко всем и напрочь искренне забыл о своем поприще и звании "агитатора, горлана, главаря". И очень правильно. Площадные ораторы и уличные трибуны хороши лишь в исключительных случаях и всегда для тупой толпы. Искушенному обществу требуются совсем иные завлекалки.
      Эти две последние смирно сидели рядом, ровно улыбаясь. Даже Линка заразилась настроением подруги и на время растеряла свою обычную нервную заведенность.
      Никита пристально рассматривал Виктора. Тот явно нашел себя в жизни. А он, Никита? Иногда он начинал невесело размышлять о писательских судьбах. У писателя вроде бы есть несомненное преимущество: блистать умом на бумаге - его ремесло. И кому, как не писателю, внимает и верит общество, кем, как не им, восхищается?..
      Поэты, конечно, всегда более возвышенны и мечтательны - тоже знак судьбы. Зато романисты увлекательнее. Поэты по сути романтики, а романисты, как правило, люди степенные и рассудительные. У поэта больше обаяния и душевности, а у романиста - остроумия. Хотя романист неизменно таит в себе опасность, которая не угрожает со стороны поэта, - прозаик хватает и тащит к себе в книги все, что видит и слышит вокруг. С ним никогда нельзя быть спокойным, никогда нельзя поручиться, что он однажды не бросит своего лучшего друга, в чем мать родила, на страницы новой повести или романа. Его глаза вбирают в себя все, что замечают, его руки бесстыдно воруют, как не знающие усталости руки карманника. Ничто и никто не в силах скрыться от него... Он непрерывно высматривает, подбирает и описывает все проходящее мимо и происходящее возле - фиксирует каждое слово, любой поступок, всякую мелочь... Из этих наблюдений он изготовляет на продажу разные истории, и они потом резво разбегаются по свету, их читают и обсуждают тысячи людей.
      Да, Козин так и жил. Он все видел, все запоминал, все отмечал помимо своей воли, потому что он, прежде всего - писатель. Его мнение часто казалось злословием только потому, что было чересчур точно и справедливо, он умел вскрывать все тайные пружины чужих поступков и чувств. И не мог удержаться от соблазна вложить в книги все, что видел, все, что понял, все, что вызнал, не щадя при этом ни близких, ни друзей, даже сгущая краски, чтобы усилить впечатление, и думая только о новом романе и нимало не заботясь о душах прототипов своих героев. Никита отлично знал: книги лишь тогда становятся кусками человеческой жизни, когда они просто-напросто выхвачены из действительности. Другого пути нет.
       И он нередко упорно выкидывал из своих романов и повестей все поэтическое и нежное, показывая одну отрезвляющую реальность. Но если нет любви в его книгах, значит, ее нет и в его жизни...
      - Ты опасный человек, - как-то в полушутку заметила Лина.
      Он промолчал тогда. Линка была права...
      - Кит, ты веришь в будущее? - вдруг спросила Валерия.
      Глаза как штыковые лопаты...
      Никита вздрогнул. И эта туда же... Рефренный вопрос сегодняшнего вечера... И, видимо, всей их дальнейшей оставшейся жизни. Сколько там у них еще впереди?..
      - В будущее? Только в Бога.
      Феликс усмехнулся.
      - Значит, веришь, - Валерия перестала улыбаться. - А почему? Разве для этого у тебя есть какие-нибудь основания?
      - Вера не требует никаких оснований. Верят потому что верят - и все.
      Его объяснение Леру не удовлетворило.
      - Писатель - это почти пророк. Ясновидец. И что же ты видишь там, впереди?
      Никита начал раздражаться от непонимания. Чего она, эта Самойловская константа, от него добивается?..
      - Нет пророка в своем отечестве, - неловко скатился он в банальность. - А в чужом - тем более. Лерочка, мы все равно не властны в завтрашнем дне, и никогда ничего не поздно. Вот тебе только один пример - Толкиен. Полвека воевал, преподавал в Оксфорде, изучал языки, стал доктором наук, родил троих детей, жил за городом... И вдруг, разменяв полтинник лет, впервые в жизни написал художественную книгу. Всего лишь сказку для своих детей... И вскоре стал известным на весь мир.
      - Толкиен... Глупость! - резковато сказала Валерия. - Ты впал в детство!
      - Боюсь, что уже не в деТство, а в деДство. С буквой "д", - попытался неловко отшутиться Никита.
      Ничего не вышло. На Лерку накатил девятый вал злобы и неприятия.
      - Просто вы все хотите добиться многого, завоевать весь мир! Любыми способами. Как говорится, стать хоть в жопе, но послом. Простите, господа! - Она заводилась все круче. - А ты, Козин, всегда, даже в тени, умышленно держишься так, чтобы тебя отлично видели и замечали. Ничего, получается... Пословицу знаешь? На свете существует только три вещи - церковь, море и дворец. Выбери одну - и нужде конец. Но ты выбрал отнюдь не церковь, ты врешь и кощунствуешь. Ты остановился на дворце. А море вообще не для тебя. Хотя там тоже бывают золотые рыбки! Забыл? Впрочем, свою ты уже давно поймал. Молодец! В достижении цели тебе нет равных!
      Никита слегка растерялся. Он никогда не видел Валерию такой. О чем она настойчиво ведет речь?.. Ну, ведь не о Марте! Какие еще золотые рыбки?.. Дурацкие аллегории...
      Феликс перестал улыбаться и осторожно погладил Леркину ладонь:
      - Лерочка, успокойся! Что с тобой? Ты слишком много выпила.
      - Мне не бывает много! И я никогда не напиваюсь, тебе прекрасно это известно! - Леркин взгляд живо напомнил глаза Ивана Грозного, минуту назад убившего сына.
      - А чем дурно добиваться многого? - Скандал еще можно было остановить, не дав ему разгореться. - Плох тот солдат...
      - Ты пишешь тоже одними штампами? Сплошные кошмарики и пугалки? Надо почитать. Как-нибудь на досуге... Неужели твоя проза действительно так ужасна? Или сейчас в моде туалетная бумага сэконд-хенд? Кроме того, тебе всегда был необходим отличный фон. Это вроде клипа, где для парня певца создают такой "фон" - хором визжат девчонки, как бы поклонницы, но ясно-понятно, что массовка. Дикий визг на протяжении всей песни... И девушки получают за него деньги! Конечно, немалые. А тебе визжат бесплатно, за любовь! У тебя отличное будущее!
      Будущее... Опять оно тут как тут!.. Привязалось...
      - Допустим, я сволочь и бабник, как ты пытаешься доказать... Но даже у великих тиранов были положительные черты. Правда, найти плюсы труднее, чем подтвердить все мерзости.
      - Да? - иронически подняла брови Валерия. - Ну, тогда, будь добр, найди что-нибудь хорошее у Сталина...
      Никита замялся.
      - Ага, вот видишь! - победно усмехнулась Лера.
      - Всех всегда выручает любовь, - пришел на выручку Самойлов. - Горбачеву все прощали за настоящую преданность жене. За любовь человеку можно простить многое.
      - Горбачев - не тиран! - отрезала Лерка.
      - А я слышал стихи Буша к жене Лоре, - не смущаясь, продолжал Феликс. - Что-то такое нежное и трогательное: "мой маленький комочек под одеялом, кошка и собака ждут тебя, пес сгрыз твою туфлю, я не мог видеть, как тебя целовал этот наглый француз", наверное, Ширак. "Возвращайся скорее, приземлись хотя бы на мой авиалайнер".
      - Прозаики сильно отличаются от поэтов, - сказала Валерия. - Прозаик сначала живет и нарабатывает опыт, а потом пишет, реализуя его. А поэт... Чувствовать можно всегда, даже в пятнадцать лет...
      Феликс решительно встал, приглашая Леру на танец. Наилучший способ расшить ситуацию и погасить конфликт. Валерия вполне насладилась чужим положением и с готовностью приняла предложение.
      Никита искоса смотрел, как они мирно топчутся на крошечном свободном кусочке зала, с трудом выделенном танцующим парам. Самойлов что-то тихо внушал Валерии, пытаясь успокоить. Его рука намертво прикипела к ее тонкому рукаву. Но объяснить что-нибудь женщине, бросившей вызов, невозможно. Только безнадежные кретины пробуют доказать даме ее неправоту и взывают к ее логике. И любые чувства не имеют отношения к правде, потому что когда говорят эмоции, правда молчит.
      Линка сидела тихо, автоматически вяло ковыряя вилкой в полупустой тарелке. И Никита вдруг задумался: а почему Валерия всегда дружила с Линой?.. Дурачина он, простофиля...Часто большая и верная дружба рождается на почве общей ненависти к кому-то третьему. И тогда дружат против кого-то... Против кого? Раньше он никогда не размышлял об этом, его не интересовали никакие женские дружбы. А зря. Они нередко таят в себе немало неожиданного и опасного. Вот он, пресловутый двадцать пятый кадр. Опять двадцать пять...
      - Когда ты ушел, стало так плохо... - вдруг прошептала Линка.
      - А сейчас?
      Более дурацкого вопроса ему не придумать... Но ведь прошло столько времени...
      - Сейчас еще хуже...
      Линка налила себе в рюмку водки и залихватски выпила:
      - Кит, почему чаще всего случается как раз то, чего меньше всего ждешь?
      - Потому что жизнь натренировалась бить на эффекты, привыкла. Это ей очень хорошо удается, - буркнул Никита. - Как любой даме.
      - Так всегда, - с отчаянием продолжала Линка, - если очень хочешь удержать человека - теряешь, если отпускаешь на свободу с улыбкой - стараются удержать тебя. Все с точностью до наоборот... И то, чего ты ни при каких условиях не в силах заполучить, всегда кажется лучше того, что имеешь. В этом вся романтика и идиотизм нашей жизни...
      - Раз тебе известна эта заурядная истина, почаще отпускай всех на волю, как птичек из клетки, - пробормотал Никита.
      Он никогда не гнался за любовью. Именно поэтому она часто доставалась ему на долю. Выпадала такая карта. Зачем она ему?.. "В себя ли заглянешь" - все пусто и ровно. И никто не нужен, и никого не жаль... Они хотели его любить, и пусть сами расплачиваются за это бредовое желание. Все просто...
      Линка ничего не ответила, но слегка разрядилась слабой улыбкой.
      Безбашенный замурежник Самойлов медленно кружился, зажав ладонью Леркину талию, натянувшуюся, как холодный зимний березовый ствол. И настоящим российским миллионерам не чужды закидоны человеческие. "Нас юность сводила, да старость свела..." Какая была у Лерки обалденная грудь...
      - Лина, - вдруг повернулся к соседке Никита, - я ведь просто несчастный, заблудившийся человек... Ну, напишу я еще пять книг, напишу десять, пятнадцать... Ну и что?! Что изменится вокруг?! И во мне самом?
      Линка изумилась и вытаращила глаза. Она почти отвыкла за долгие годы знакомства с ним обижаться на него и удивляться неожиданным поворотам его монологов. И все-таки он чересчур резко сменил тему... Хотя сделал все абсолютно правильно.
      - А разве ты пишешь для того, чтобы что-нибудь изменилось? Или кто-нибудь?
      - Тешу себя такой иллюзией, - буркнул Никита. - Иногда. Нечасто. И все больше и больше понимаю, что никогда ничего не изменится. Плачевный результат. Стою как перегоревший фонарь на площади... Тупарь тупарем. А некоторые думают, что я прикидываюсь топориком... Зато живу с постоянным успехом... И самый главный вопрос не знаменитый "быть или не быть?", а "зачем быть?" Кто этого не понимает... Нет такого понятия "трагедия времени", оно надумано, зато есть отличное понятие "трагедия человека"...
      - Ты не прикидываешься, - Линка задумчиво поковыряла ножом в тарелке. - Ты никогда никем не притворялся.
      - Спасибо! - иронически поклонился Никита. - Ты меня очень утешила и поддержала!
      - Ну, зачем ты так? - прошептала Линка.
      Зачем... Не понимает... Или не хочет понимать... А то, в чем человек не разбирается, он чаще всего просто отрицает, считая ненужным и лишним не только для себя, но и для всего мира.
      Пара слезинок долго и упорно напрашивались на зрителя, но все-таки остались за кулисами. Вот что Лина хорошо сознавала - не родился пока на свет мужик, одобряющий женские слезы.
      Она обладала еще одним немаловажным достоинством - никогда не навязывалась, если чувствовала себя ненужной.
      - А ведь если вдуматься и подгонять литературу и искусство под серии, как сейчас делают все издательства и телевидение, то "Анна Каренина" - это любовный роман. Классическая мелодрама, любовный треугольник... "Братья Карамазовы" - триллер. А Рубенс вообще в области попсы работал - голых баб малевал.
      Лина улыбнулась. Козин меланхолически съел кусок сыра и продолжал:
      - Знаешь, какая книга самая идиотическая? Рекордов Гиннеса. Разбили рояль, съели самолет, отрастили волосы... Там описан человек, который съел одноместный самолет-биплан. Помечено: кончилось летальным исходом. Умер, но зато в книгу Гиннеса попал! А другой съел березу.
      - И тоже умер?
      - Видимо, нет. Про летальный исход ничего не написано.
      - Понятно. А березу, должно быть, вкусно есть! В ней же сок.
      - Сок в ней только весной. А он ел, небось, год-другой... Целую березу, ты подумай! Наверное, в один сезон было вкусно - когда она истекала соком, потом, в другой сезон - стало сухо, а потом опять тек сок, и снова вкусно...
      - А какую березу он съел? Может, карликовую?
      Никита пожал плечами:
      - Какая разница... Все равно чушь...
      За столом сменили песенку и теперь дружно исполняли опять нечто знаковое:
       - И вроде бы немного до конечной,
       Но снова начинается кольцо...
       ...И снова возвращения печать
       Плывет на стеклах трещин паутиной
       И снова путь неимоверно длинный,
       И рельсы, что уже не поменять...
      Что лучше - голая правда или обнаженная ложь?.. Этот безответный вопрос Никита задавал себе довольно давно. А третьего не дано. Значит, придется выбирать из двух данных. Итак, начнем все сначала. Что лучше - голая правда или обнаженная ложь?.. Но мужчина, если не лжет женщине, обычно говорит глупости. Так у него почему-то получается. Значит, правда - глупость. До забавных истин и выводов он докатился...
      
       15
      
      - Я очень благодарна твоей матери за одну вещь, - сказала как-то Марта, - ты, возвращаясь вечером, всегда сразу стираешь свои носки.
      - И это все? - хмыкнул Никита. - Носки... Маловато... Да, дожидаться от единственной жены нежных слов - то же самое, что ждать, когда России отдадут Березовского.
      - А разве мало? - искренне удивилась Марта. - Так делает редкий муж. При чем тут Березовский?
      Бедная мама! Знала бы она об этой благодарности и редкости ее единственного сына! Мама никогда не сказала ни одного слова о Марте. И ее молчание было отчаяннее любых слов... Да, увы, произнесенные, они слишком часто становятся фальшивыми и падают в цене. Словно попадают в инфляцию... Мама это хорошо понимала. И уже устала служить Кассандрой.
      - Пока ты молчишь, у тебя еще есть отличный неиспользованный шанс все рассказать, - любила повторять мама. - Но если ты все выпалил, то лишил себя возможности о чем-то загадочно умолчать. Обидно...
      
      
      Сколько же можно танцевать?.. Или Валерия с Феликсом взяли дурной пример с Джейн Фонды из известного фильма про загнанных лошадей, которых пристреливают?.. Пристреливают... Загнанных лошадей... Лерка бы сейчас снова съязвила насчет его банальности. Только без стандартности не проживешь. Придумывать без конца оригинальные ситуации и изощряться в неологизмах невозможно. Да и не стоит. В общем и целом жизнь стереотипна, и от ее шаблонов никуда никому не деться. Кстати, они порой не так уж плохи. Например, женская грудь... Какая обалденная она была когда-то у Лерки...
      Он никогда не верил Валерии. В этом вся фишка. А позже - сильно не доверял Линке. И раньше, и потом. Почему Никита всегда считал, что девки ему лгут, его обманывают, непрерывно лицемерят?..
      Снова нехорошее наследство от Раисы. Один печальный опыт научил Никиту на всю оставшуюся жизнь. И дальше он в ней уже постоянно сильно сомневался. Говорят, что сомнения и терпимость - качества подлинно культурного человека. Черты опасные, гибельные. Хотя с этим можно поспорить. А если с помощью своей вечной рефлексии человек и живет?.. Не погибает безвременно насильственной смертью?.. Самоуверенный полезет куда угодно, а сомневающийся двадцать раз подумает, прежде чем шагнет, и потому, вероятно, останется жив.
      Да, Никита всегда думал, что ему врут. Никому не доверял. Он был абсолютно прав. И неправ совершенно...
      Хор за столом разошелся вовсю и теперь дружно жаловался:
      - Просто что-то не так, не так,
       Что-то не удалось...
       ...Ариэлем хотел лететь,
       Ни любви, ни забот...
      И ностальгировал по прошлому:
       - Как замучил меня вопрос:
       Что же, что же не так, не так,
       Что же не удалось?
      Ему удалось буквально все, о чем он мечтал и чего добивался. Все... И ничего... Он получил не меньше, чем хотел, и отлично знал, что приобрел больше, чем заслуживал. Хотя можно ли точно определить, кто сколько заслуживает? И кому стоит доверить эту роль "определителя"? Снова "а судьи кто?" Никогда не теряющий актуальности вечный вопрос...
      Он написал уже не одну скандальную книгу. Как ты опустился! - съехидничала бы Лерка. Зато Лина всегда смотрела и смотрит ему в рот. И по поводу творчества не возникает. Молодец... Знала бы Валерия, как мучительно изображать из себя идиота и казаться глупее, чем ты есть на самом деле!.. Оказывается, притворяться дураком - тяжкий труд. Раньше Никита не подозревал об этом. Зато любое предательство, по отношению к себе или к другим, всегда оценивается высоко и оплачивается дорого. Это цена его успеха. Одиночного плавания в открытом море...
      Неваляшка... Неплохой вариант. Будешь слишком мягким - согнут. Станешь чересчур твердым - сломают. Значит... Значит, Никита прав. Его жизненный постулат справедлив и надежен.
      
      
      Сначала он довольно долго сопротивлялся ситуации. Читал, точнее, просматривал, до потери пульса, до посинения, - читать это просто невозможно - современную псевдолитературу, и содрогался, и плевался, и ругался...
      - Что с тобой, Ник? - удивлялась Марта. - Я тебя не понимаю!..
      - Я сам себя не понимаю, - бурчал Никита. - А это куда страшнее...
      Через несколько месяцев он подумал: а почему, собственно, эти литераторы-нувориши могут гнать многотиражную халтуру, лишенную всякого стиля и далекую от жизни, зато обильно удобренную матом, а он, профессионал, получивший когда-то рекомендацию в Союз писателей из рук Юрия Трифонова, должен прозябать на нищенскую зарплату литературного сотрудника и подрабатывать переводами?..
      Наверное, никогда еще российская наука и литература не находились на таком низком уровне, как теперь. Нынче ни идей, ни идеалов, и все проникнуто одним духом: как бы побольше содрать так называемых "бабок" и с кого бы снять последнюю рубашку.
      Даже современный интеллигент здорово изменился и теперь при умных беседах с ним лучше покрепче держаться за карман, иначе исчезнет портмоне. А ведь интеллектуалы всегда по праву считались самым неприспособленным народом. Ничего, жизнь быстро всему научила и заставила к ней приноровиться... Иначе сдохнешь... Как быстро и легко перестраивается человек и как, по сравнению с ним, постоянны и непоколебимы окружающие его предметы, деревья, горы, реки, пустыни...
      - По-моему, у кого сейчас ни спроси, каждый отчеканит, как аксиому, одно: наше время - очень тяжелое, - сказал как-то Никита другу Феликсу. Последнему оставшемуся у него другу...
      - Да, но это если речь о представителях интеллигенции, - отозвался Самойлов.
      - Вот-вот... Интеллигенции вонючей!.. - злобно пробурчал Козин.
      Он в тот день был не в настроении.
       - Ого-о! - насмешливо протянул Феликс. - Во как... Значит, ты интеллигенцию называешь "вонючей"? А ведь она породила тебя самого. Так что если вдруг осерчает - сама тебя и убьет!
      - Верно, породила... Но я в этом не виноват - не имел возможности выбора...
      И вообще, часто ли ему выпадал, этот выбор, если говорить и мыслить серьезно, без эпатажа?..
      Никита осознал, как мало ему осталось. Большая часть жизни прошла. А когда время тебе отпущено уже скупой мерой и каждое твое слово на счету, ты не станешь ни празднословить, ни отвлекаться от главного. Когда нет времени жить, все живут в ускоренном режиме и напряженном ритма, пробуя сделать как можно больше в этот короткий срок. Именно это и влияет всего сильнее на творчество и нравственность.
      Иногда Никита в отчаянии видел, насколько ниже то, что он написал, того, что жило у него в душе. Он сомневался в себе самом...
      - Тебе не нравятся твои книги? - неожиданно догадалась Линка. - Ну да, я знаю, ты можешь писать куда лучше... Но сейчас нужно совсем другое, у нас рынок, а читатель...
      - Читатель... - проворчал Никита. - Теперь принято все валить на вкусы этого бедного гипотетического читателя. Самое страшное, что многие прозаики и поэты просто отдали наше литературное поле без борьбы новым графоманам. А все графоманы всегда безумно активны и напористы. Они не страдают от рефлексии и депрессии и уверены, что пишут превосходно. В этом их сила и их счастье. А я сомневаюсь в себе... Это правда... Нормальный человек должен сомневаться. И если бы каждый занимал собственное, истинное, природой ему предназначенное место, появилось бы множество вакансий... Все распределилось бы совсем по-другому.
      Он сомневался не только в себе, но заодно в Лерочке, Лине, Леночке... А неуверенные в себе часто пробуют убедить окружающих в своей правоте... Хотят найти союзников. Никита тоже искал. Но до сих пор никого не нашел. И по вечерам чересчур регулярно стало наваливаться одиночество, невыносимой и горькой тяжестью...
      - В крайнем случае, ты можешь писать под псевдонимом... - робко предложила Лина.
      - Достоевский? - хмыкнул Никита.
      Почему Феликс и Валерия танцуют так долго?..
      
      
      Марта довольно долго проникалась идеей существования Леночки. А когда, наконец, прониклась ею в полной мере, неожиданно заявила:
      - Нам нужен ребенок! Обязательно!
      Никита тихо ахнул. Ребенок?! Вот лишь его одного недоставало для полного джентльменского набора. Все остальное на месте - жена, любовница, развеселые друзья-приятели... Презентации, заграница, модные шмотки из бутиков...
      - Не изобретай ничего обязательного, - пробормотал Никита. - В жизни необязательно все... Кроме нее самой. Даже если ты самоубийца и имеешь на этот счет прямо противоположное мнение.
      Марта ничего не поняла. Далекие близкие люди... Такие встречаются слишком часто. И расшивать ситуацию оказалось слишком поздно. Жена по обыкновению солгала, объявив, что беременна, и никаких абортов делать не собирается. Она нынче страстно мечтает о ребенке. И все!.. Никита махнул рукой. Перестал думать о любых защитных мерах. Поэтому родилась Наташка. Основное желание женщины - продолжить или изменить свой род. Сопротивляться этой маниакальной идее бесполезно. На противоборство в данном случае способен отважиться только законченный кретин или абсолютно отчаявшийся человек.
      Чтобы лучше прыгнуть, Марта взяла разбег длиною в девять месяцев. Их, по ее разумению, вполне достаточно для расставания блудного мужа с любовницей и его возвращения в родные пенаты. Марта всегда ограничивалась тупой реальностью и очевидностью бытия, не задумываясь о существовании памяти, неизменно влюбленной во вчера и позавчера с кодовым названием прошедшего времени. Жена была твердо уверена, что ее великий муж бесхитростно погуляет по чужим рукам и простыням и вернется на круги своя. Если бы все складывалось так просто, как она себе представляла!.. Если бы мир оказался устроенным столь примитивно, по таким трафаретам и шаблонам... Насколько непритязательнее и легче стало бы существовать... Но действительность не соответствовала Мартиным понятиям, увы... И девяти месяцев ни на что не хватило.
      Леночка была и оставалась. Она явилась Никите на новенькую как дар, как искупление всех его прошлых бед и несчастий. Поманила, позвала за собой в даль светлую. И Никита свободно поддался на эту невинную провокацию и пошел у девочки из отдела писем на поводу. Потому что бороться с самим собой в принципе бесполезно. Доигрался до анонимки и защиты Бонаха. Ушел из редакции... Зато позже полностью осознал состояние преступника, вышедшего из тюряги после шестилетней отсидки.
      Самого главного ни Марта, ни Елена никогда не узнают, ни должны узнать - Леночка просто оказалась очень похожей на девочку Лерочку. Те же безмятежные светлые глаза, та же рассеянная милая улыбка, та же обалденная грудь... У тебя грудной комплекс, смеялась Валерия.
      Все примитивно и объяснимо. Куда безыскусней, чем предполагают люди. А про Валерию он никогда не рассказывал жене. И не собирался этого делать. Мало ли кто когда-то существовал в творческой биографии известного прозаика... Немало кто... Но их судьбы давно оторвались от его собственной, а значит - они уже ничего не значат.
      Так думали все. Кроме самого Никиты...
      
      
      Сначала он удивлялся, глядя на Леночку. Потом, в один измочаленный жарой день, предложил семнадцатилетней девочке поехать с ним за город. Она тотчас, не ломаясь, согласилась... Безмятежность - единственный смысл ее еще совсем коротенькой, но уходящей в бесконечность жизни...
      И сначала над ними плыло флегматичное высокое небо, с трудом сохраняющее свой цвет от жары... А потом их ошеломляла тишина подмосковных лесов, и смешила климактерическая погода московской осени, и грела сметанная заснеженность зимних полей, убегавших в далекие дали и заманивавших в никуда...
      Никитин старый, но выносливый и преданный хозяину "Москвичонок" стал для них отличным приютом и углом для двоих.
      Никита до сих пор не раз вспоминал тот синий "Москвич", сравнивал его с капризной по-женски "Хондой", нахально и вульгарно крутившей колесами, как проститутка бедрами, и грустил. Об этой странной, глуповатой печали никто не подозревал. И никому не надо знать о ней. Любая тоска - чувство личное, на чужие глаза не напрашивающееся.
      Леночка тоже врала. Она мечтала стать подругой гения. И стала ею. К тому времени Никита настолько привык к этой всеобщей, постоянно окружающей его лжи, настолько свыкся с атмосферой вранья, что просто лениво отмечал ее - в который раз! - и плыл по течению дальше.
      Он всегда старался быть и остаться лишь вежливым. Его основной жизненный принцип... Он никогда не проявлял истинной доброты. Не хотел. Иначе его бы давно замучили просьбами друзья и затоптали враги. Он вел себя абсолютно правильно. И его поведение отличалось от поступков по-настоящему отзывчивого, способного сопереживать человека, как бассейн от реки.
      А непредсказуемая Марта их попросту выследила.
      Никита ехал тогда с Леной в Москву с пригородного пляжа. И на Рязанском шоссе, обогнав идущую впереди машину, нарвался на гаишника. Ладно бы один штраф... Так нет, схлопотал еще дурацкую повестку на обязательное прослушивание лекции о правилах дорожного движения.
      - В воскресенье еду на лекцию в Бронницы, - сообщил он Марте. - Не хочется, но придется...
      Она, вероятно, впервые в жизни ему не поверила.
       И когда он вместе с Леночкой вышел из здания ГАИ, то сразу увидел возле своего синего "Москвичонка" Марту. Она стояла, опираясь на выносливое крыло машины, и внимательно смотрела вперед. Лену Марта словно не заметила.
      - Ну, садись, раз уж потащилась сюда на электричке! - хмыкнул Никита, открывая дверцу. - Доставлю домой!
      Лена недоумевала. Она никогда не видела Марту.
      - Нет, поеду назад на поезде! - с неожиданным чувством собственного достоинства отказалась Марта.
      После этого и возникла спешно состряпанная идея необходимости ребенка. Марта совершала очень распространенную ошибку многих жен, почему-то уверенных, что мужья ни за что не бросят их с дитем. Неужели они верят в мужскую порядочность и честь?! Значит, верят... Наивные...
      - Я знал одного мужика, - флегматично заметил Никита, - который разошелся с женой, оставив ей на память пятерых детишек!
      - Но я не собираюсь рожать пятерых! - искренне удивилась Марта.
      Продолжать разговор Козин посчитал бессмысленным.
      Потом начались бессонные ночи...
      - Что ты без конца к ней встаешь? - злился Никита. - Ребенок должен приучаться спать один в своей кровати.
      Но Марта, не вступая в прения, молча таскала ночи напролет Наташку на руках...
      - По-моему, ты счастлив, - вскользь заметила как-то Леночка.
      - Откуда такое глобальное заключение? - поинтересовался Никита.
      - Ты никогда не говоришь о счастье. А о нем действительно можно беседовать не больше двух минут. Счастлив - и все. Что тут обсуждать? Зато о небольшом несчастье болтают сутки напролет.
      Никита усмехнулся:
      - Наблюдение дельное. Но не совсем корректное. Ты не учла одного существенного момента - о подлинном, настоящем горе тоже почти никогда не говорят. Тем более сутками.
      Леночка призадумалась.
      - Хочешь сказать, что ты, наоборот, очень несчастлив?
      - Я ничего не хочу сказать, - отказался Козин. - Это хочешь сделать ты. Только не стоит изучать и анализировать чужие беды и радости. Занятие неблагодарное. И вообще ни к чему.
      - Анализировать свои собственные еще больше ни к чему, - заявила Леночка.
      На этом философская дискуссия оборвалась и уже не возобновлялась. Лена была куда умнее Марты.
      
      
      Сколько можно танцевать?.. Сколько угодно.
      Несколько пар по-прежнему маниакально топтались на крохотном свободном пятачке.
      Никита ненавидел танцы. Они казались ему откровенной демонстрацией или имитацией чувств, а их нужно всегда держать при себе, не выпуская на свободу. Влечения напоказ - нонсенс, абсурд. Словно кабинет наглядных сексуальных пособий. Никита видел в этом что-то грязное, непристойное. Другие не разделяли его мнения.
      Он ждал, когда эти двое стареющих влюбленных вернутся, наконец, на свои места. Ждал и слегка опасался этой минуты. Но иногда именно риск и напряженность притягивают сильнее всего.
      - Что случилось с Лерой? - спросил он.
      У Линки некрасиво исказилось лицо:
      - Кит, ты действительно не понимаешь? Или прикидываешься?
      - Но ты же сама недавно объявила, что я никогда не прикидываюсь! Значит, первое... Дурачина я, простофиля...
      Лина посмотрела с откровенным презрением:
      - Перестань... Слушать противно! Ты давно все отлично знаешь...
      - Но ведь прошло столько времени... - беспомощно повторил он.
      - Время? - Лина стала злой. - Время... Оно меняет нас, только если мы сами этого хотим. Да будет вам известно, господин великий прозаик! Неужели вы до сих пор не постигли столь банальную истину?!
      Линка пошла вразнос. И это плохо. Сначала одна, потом другая... Сегодня ему здорово "везло". Безусловно, неглупый человек должен суметь выпутаться из такой сложной ситуации, но по-настоящему умный в нее просто никогда бы не попал. До подлинной мудрости Никите далеко. Печальный вывод. Но вполне справедливый.
      - Витюша, а почему ты не сфотографировался со мной? - крикнула Лина. - Я жду тебя, жду!..
      И Анпилов радостно, с готовностью переместился к ним. Линка сунула Никите в руки фотоаппарат:
      - Нажми на кнопочку, и вылетит птичка! Витька, я так по тебе соскучилась!
      Виктор сиял. Он сегодня ничем не напоминал борца за права народа. Всему свое время. Жизнь строго делится на разные тона - фиолетовые, оранжевые и малиновые - и мешать их в одну палитру не годится. Если ты, конечно, не великий художник, вроде Никитиного отца.
      Лина склонила голову к плечу Виктора. Внезапно с другой стороны появилась Валерия и прижалась щекой к другому его плечу.
      - Я тоже с тобой не фотографировалась. Пусть будет птица-тройка!
      Феликс сел на стул. Никита вяло щелкнул фотоаппаратом. А все-таки слава Виктора во много раз ярче и громче его, Козинской... Хотя книги Никиты лежат на всех развалах. Печатное слово звучит намного тише ораторского. Во всяком случае, сейчас.
      - Вспомним Ницше, - предложила Валерия, тоже усаживаясь на свое место. - Приходится с ним согласиться. Совершенно неясно, почему, чтобы шокировать публику, люди что-то о себе выдумывают. Ведь для потрясения читателей достаточно просто рассказать о себе какую-нибудь правду! Великие прозаики этой точки зрения не придерживаются?
      - Лерочка, - осторожно начал Феликс.
      Она положила себе в рот оливку. Видимо, они танцевали мало. Надо было дольше, еще и еще... Вообще до ухода Никиты из ресторана.
      - И ты тоже мог бы внести в общество настоящее смятение, - холодно, не обращая внимания на Самойлова, продолжала Валерия. - Если решишься рассказать о себе всю подноготную!
      Тоже дрянь! Что она имела в виду?!
      Валерия безмятежно, с наслаждением, вызывающе захрустела огурцом. Она могла иметь в виду слишком многое... Потому что немало знала о жизни Никиты.
      - Вот у древних греков были боги вина и веселья - Вакх и Дионис. А у нас вместо них - Фрейд, комплекс неполноценности, боязнь громких слов в любви и склонность к громким фразам в политике. Скучные мы люди!.. - высказалась Валерия.
      - Ты говоришь о себе? - не остался в долгу Никита.
      Феликс предостерегающе положил ладонь на Леркину красивую руку...
      
      
      Леночку Никите уступил Павел Кирьянов. Он ухаживал за ней или она за ним тогда бегала, недавно пришедший в редакцию Никита так и не разобрался. Да и зачем ему было глубоко вникать в суть проблемы?
      Ее гораздо раньше, быстрее и тоньше всех постиг Павел.
      В тот памятный вечер они сидели втроем в его комнате - Паша, Толя Абрамов и Никита. Павел задумчиво набрасывал для нового номера смешных человечков. Он хорошо рисовал, часто оформлял юмористические страницы журнала и любил это занятие, хотя работал заведующим международным отделом.
      Толя ведал отделом коммунистического воспитания. Были тогда и такие... Это теперь речь в основном ведется о сексуальном. И в данном вопросе все давно преуспели.
      - А я смотрю, ты Ленкой интересуешься, - неожиданно спокойно спросил Павел и закурил.
      Никита покраснел. Толя предостерегающе взглянул на приятеля:
      - Паша...
      Павел равнодушно махнул рукой:
      - Не бойся, молодого кадра не обижу! Ты у нас прямо в роли наседки, тотчас бросающейся спасать от беды желторотых цыплят! И как ты только такой уродился? А главное, как уцелел, как выжил среди всех нас - людей холодных и практичных?
      Павел не был ни холодным, ни практичным, но всегда считал себя ниже других.
      - Вот мой младший брат... - часто повторял он. - Дима умер несколько лет назад... Он был действительно человек... А я что? Самый заурядный тип...
      Толя улыбнулся. Сравнение с наседкой ему явно понравилось.
      - Я как раз хочу помочь устроить судьбу этого молодого человека, - продолжал объяснять Павел. - Вижу: мается, мечется... А мне Елена ни к чему. Она девушка молодая, красивая... И усиленно занимается спортом.
      - Каким это? - удивился Никита.
      - Елена - чемпион Москвы по поеданию мороженого за мой счет! А у меня, между прочим, семья...
      - У меня тоже, - вставил Никита.
      - У тебя нет детей, - уточнил Павел. - Значит, уже легче. В общем, давай сделаем так: завтра придумаем какой-нибудь повод для сборища в редакции. Бонах разрешит. Соберемся в тесном кругу. И ты уж тогда, юноша, рот не разевай. Хватай Ленку в охапку - и дёру! Я помогу. И Анатолий тоже. Да?
      Павел с ухмылкой взглянул на Абрамова. Тот серьезно кивнул.
      - Личная жизнь - это святое! - с удовольствием разглагольствовал Кирьянов. - А жена у тебя, начинающий писатель, дура дурой! Ты уж прости за откровенность.
      - Паша... - снова предостерегающе пробормотал Анатолий.
      - Еще два слова! Да он и сам давно в курсе ее умственных достоинств! Их не скроешь! - Павел фыркнул. - Тут звонит она тебе, Кит, на днях... Тебя не было. Куда-то брать материал отправился. Я чисто случайно взял трубку в твоей комнате.
      Эта случайность звалась Леночкой, сидевшей по соседству с комнатой Никиты.
      - Да, так вот... И твоя кукла вдруг начинает мне рассказывать о твоей гениальности и о том, что ее единственное предназначение и смысл всей жизни - служить и прислуживать тебе верой и правдой.
      Никита стиснул зубы. Толя вновь бросил на Павла укоризненный взгляд.
      - Не психуй, Кит, ты здесь ни при чем. У баб часто дурные головы. По счастью, не у всех. Иначе нам пришлось бы дружными рядами, одному за другим, вешаться или стреляться. Я хотел ей сказать, что, на мой взгляд, единственное и главное предназначение женщины на этой Земле - рожать детей, но вовремя передумал. Иначе спровоцировал бы новую, никому не нужную дискуссию. Точнее, следующий монолог Марты. Прости за нечаянную правду.
      - Ерунда! Извиняться не за что, - пробурчал Никита. - А Лена... Она просто очень похожа на одну мою знакомую...
      Павел пристально осмотрел его.
      Вечером Никита устроил Марте жуткий скандал. Орал, что нечего звонить ему на работу, а уж если все-таки позвонила, ограничивайся примитивным вопросом, на месте муж или нет. Глупости о своих жизненных задачах нести не обязательно.
      Марта вытаращила изумленные глаза. Она даже не слишком обиделась.
      - Разве я сказала что-нибудь плохое?..
      Ничего объяснить ей толком было невозможно.
      И вконец озверевший Никита решил - пусть будет так, как будет! Если Лена согласится на предложенную Павлом рокировку, Никита готов на все. Даже на то, чтобы оставить Марту навсегда... Почему он вообще женился на ней?..
      Случайность, как и все остальное...
      
       16
      
      Он тогда расстался с Валерией. Просто и обычно. Не сказав друг другу ни слова, не заглянув еще раз повнимательнее в глаза родного человека, они тихо расползлись в разные стороны... Далекие близкие люди...
      А через месяц Никита заглянул в редакцию одного журнала, где иногда печатался. Его радостно поприветствовала незнакомая девушка с пушистыми кудельками на голове:
      - Здравствуйте! Подождите, пожалуйста, немного.
      Козин сел, решив, что юная леди собирается сообщить ему о судьбе его последнего рассказа.
      Девушка вышла и быстро вернулась, на ходу отсчитывая какие-то деньги:
      - Вот, это вам, я получила за вас и расписалась.
      - Простите, а это мне по какому поводу? - удивился Никита. - Разве у меня что-то опубликовано?
      - Да, конечно! Вы же нам слайд приносили! Вот он, в журнале!
      Никита обалдел окончательно:
      - Какой еще слайд?!
      - С самолетом, - объяснила кудрявая. - Посмотрите на шестнадцатой странице. Там и ваша подпись. Ведь вы Яковлев?
      - Нет, я не Яковлев! - возмутился Никита. - У меня совершенно другая фамилия. И я прозаик, а не фотограф.
      - Ой! В любом случае, вы честный человек! - искренне обрадовалась девушка. - Как хорошо! В это самое время обещал прийти Яковлев за деньгами за слайд. Я лично с ним только по телефону общалась. Я здесь недавно.
      И она несколько раз еще повторила:
      - Ой, как хорошо, что вы оказались честным человеком!
      Так он познакомился с Мартой.
      От тоски и одиночества начал ухаживать за кудрявой, через месяц-полтора от нечего делать положил к себе в постель... Все-таки развлечение. Марта не сильно сопротивлялась, особенно после того, как ее просветили или она сама разузнала, что Козин - будущее русской литературы. Потом, поддерживая реноме честного человека, женился, дурень... Зачем ему все это было нужно?.. Только разве мы всегда делаем именно то, что необходимо?.. Скорее, как раз наоборот...
      Паша давно прозвал Марту "апеэновской" девочкой.
      - Там, только там ей надо работать! - уверял он во всеуслышание. - Она просто создана для них! А у нас она пропадет ни за что! Жалко девку! Отличный кадр!
      Мартины туалеты стали предметом разговоров все редакции с легкой руки Паши.
      - Вы спрашиваете, что нам мешает работать с полной отдачей?! - нервно прогремел он однажды на очередной летучке. - И я отвечу вам сегодня со всей ответственностью: работать на всю катушку нам мешают Мартины мифические одежды и эти крамольные провокационные разрезы на юбках которые мелькают повсюду, в какой отдел ни войдешь! Из-за этих разрезов, дорогие коллеги и товарищи по несчастью, нельзя не только работать, а даже элементарно сосредоточиться! Едва задумаешься, а она вплывает в комнату с очередными гранками! - Павел гневно указал подбородком в Мартину сторону. - И на ней ну почти ничего нет! Так, одни оборочки! А я над проблемной статьей думаю, у меня солидный автор сидит, доктор наук из университета! Так его прямо на месте чуть родимчик не хватил! Ну, скажите мне, скажите, может кто-нибудь после таких видений решать проблемы научной работы в вузах?!
      Таких видений, конечно, никто вынести не мог.
      В кабинете главного редактор стоял сдавленный стон. Толя Абрамов всхлипнул басом и быстро отвернулся. Никита, сделав неподвижное лицо, медленно сползал со стула, изредка как-то странно, словно эпилептик, передергиваясь всем телом. Откровенно засмеялся только Бонах и посмотрел на Марту. Она сделала обиженную физиономию.
      Павел стремительно повернулся к Марте.
      - Я понимаю, мода, конечно, решающий фактор! - продолжал он в актерском экстазе. - Но я возражаю! И не я один! За моей спиной коллектив! Одеться тебе нужно, мартышка! И поскорее!
      Марта не оделась. Наоборот, она вызывающе переделала свое любимое голубое платье в горошек и ходила из комнаты в комнату с непреклонным лицом. Ее вид говорил о твердой решимости вести борьбу до конца и ни за что не сдаваться.
      Бонах при встречах с ней отворачивался, чтобы не засмеяться. Павел, завидев соблазнительницу, вздыхал и говорил:
      - Берлинская стена! Если сегодня опять ко мне с очередным письмом или вопросом зайдешь - пеняй на себя! Напишу Бонаху докладную о нарушении элементарных человеческих условий труда! Пускай создадут условия!
      Марта гордо проходила мимо и взглядом Пашу не дарила. Она была выше этого.
      Бесконечную неподдельную радость вызвала у Павла маленькая заметушка в газете о новом направлении в моде. Он носился с ней по всей редакции и просил каждого:
      - Читай, читай немедленно! Эх! Вот где наше счастье!
      - И в чем же оно? - поинтересовался Толя, не глядя в текст.
      - Мода становится строгой, понимаешь? Стро-о-гой! Строгими и серьезными они все теперь у нас будут, Толя!
      А Леночка действительно оказалась очень похожа на Валерию. Никита даже иногда боялся назвать ее Лерой. Но, кажется, ни разу не ошибся. Хотя, оговорись он ненароком, Лена бы и глазом не моргнула, сделав вид, что не услышала. Точно такая же невозмутимая, как Валерия...
      Но сегодня с Леркой что-то явно случилось... Она вышла за границы привычного состояния.
      Никита вдруг заметил, как Валерия нервно непроизвольно сжимает пальцы левой руки, свободной от вилки. И, не замечая своего напряжения, не пытается его скрыть.
      - Ты, я слышала, выпустил здесь книжечку Мишеньки Топлера, - язвительно усмехнулась Лера.
      - Не я, а издательство! - накалился Никита. - У меня нет своей полиграфической базы!
      - Ну, конечно, базы у тебя нет, - мило кивнула Валерия. - Но помог ему с издательством именно ты. И как раз в том же издательстве печатают тебя, однако не всегда хватает денег. Поэтому Миша пообещал тебе за содействие оплатить издание твоей книги! Между прочим, приличный тираж...
      - А что в этом особенного? - осторожно вмешался Феликс. - Лерочка, сейчас все ищут спонсоров. Это нормально. В общем, каждый в литературе имел хоть какой-нибудь блат - в той или иной степени, но это так. Даже Пушкин и тот был протеже Державина!
      - Ну да, как же, как же... Старик Нагибин нас заметил... - холодно усмехнулась Лерка.
      - Не ерничай! - взвился Никита.
      Но Валерия его будто не слышала и говорила с Феликсом:
      - А самый первый поэт? Кто дал рекомендацию ему?
      - Самый первый пришел сам. Но уже второй поэт наверняка был протеже первого!
      Лина смотрела больными грустными глазами.
      - Да, все нормально... - пропела Лерка. - Поэтому ты, дорогой Фел, и отыскал в Германии нашего Мишечку. А потом свел его с Никитой. Ты - крупный банкир, и Мишка тоже. Близко общаетесь по своим темным денежным мешочным делам. - Валерия явно пошла вразнос. - И не брезгуете даже бандитами и преступниками. А что в этом особенного, правда, Феликс? Главное, чтобы у ворюги оказалось денег побольше. И вам обоим в ногу с любой сволочью!
      Повисла ошеломленная тишина.
      Миша Топлер, их бывший сокурсник уехал за рубеж давным-давно. Сколотил огромный капитал. Получил пятнадцать лет за убийство и махинации. Отсидел восемь и вышел на свободу, сохранив всю ту же наглость победителя и апломб завоевателя жизни, которыми отличался и в России. Он держался отлично и не терялся ни при каких обстоятельствах. Именно с ним не раз встречался в Германии Феликс, а потом дал адрес Михаила Никите...
      - Зачем Топлеру книга на его малой и нищей родине? Писатель! Горазд только языком трепать да деньги зарабатывать! Ныне великие ценности! - продолжала издеваться Валерия. - А ты, Козин, готов продаться кому угодно, лишь бы вышла еще одна книжечка, лишь бы появилась новая хвалебная рецензия!..
      - Но писатель не может без этого жить! Опять норма жизни, - логично и спокойно возразил Феликс. - Представь себе балерину, танцующую без зрителей, или музей, куда никогда никто не приходит... Абсурд!
      - Абсурд, ты прав. Особенно пустой музей, - согласилась Валерия и увлеченно занялась салатом.
      Никита искоса наблюдал, как она ест. Люди обычно стесняются, когда на них смотрят в такие моменты. Далеко не все умеют ловко и красиво расправляться с макаронами и котлетами. Валерия делала это безупречно. И прекрасно знала об этом. Она предоставила Никите полную возможность любоваться ею, незаметно, краешком глаза отслеживая ситуацию. Никита это заметил и усмехнулся, ожидая продолжения.
      Значит, Валерия не простила его. Как и следовало ожидать... Хотя на самом деле он не ждал никаких прощений. Думал - прошло чересчур много времени... И все давно миновало и скрылось в череде зим и весен, поэтому не о чем вспоминать и говорить. Оказалось - очень даже есть о чем.
      Она тогда попросила Никиту помочь ей с первой книгой... Кто знает, как сложилась бы творческая Лерина судьба, если бы та книга появилась... Он отказался наотрез. Протащить Леркины слабые повести сквозь редакторские кордоны было слишком трудно. Кроме того, не хотелось светиться. Он вообще не любил помогать другим. Поскольку "не делай добра - не увидишь зла". Ни одно доброе дело не остается безнаказанным. И это, увы, правда, Выверенная жизнью.
      Однажды он пробил одного начинающего автора. Просто так. Понравились рассказы. Через некоторое время обратился к маститому уже прозаику, важно выступающему со сцены ЦДЛ... И "умылся"... Ему отказали так, что больше никогда не позвонишь ни с какими просьбами. И даже просто номер не наберешь. Все нитки перерезаны.
      Но память - штука опасная и порой страшная. Именно поэтому склероз - любимая и выгодная болезнь всех поколений. "Ах, вы помните, дорогой как мы с вами..." "Нет, любимая, я ничего не помню, забыл... Провалы в памяти. Надо учить стихи..." Очень удобное и бесхлопотное оправдание.
      В редакции у Марты служила старенькая уборщица, которая никак не могла справиться с некоторыми новыми, непривычными и незнакомыми для нее словами.
      - Как это называется? Склероз? - не раз она спрашивала журналистов, указывая на технику.
      - Ксерокс! - сначала со смехом, а потом с досадой отвечали сотрудники.
      Через день все повторялось почти дословно. Все-таки это действительно называлось склероз.
      Валерия - высокая, красивая, пышная, статная, длинноногая... Чего же ей не хватает для счастья?! - подумал Никита. Может быть, мужчины?
      - Как ты считаешь, Лерочка, Д"Артаньян - это имя или фамилия? - поинтересовался он. - По идее фамилия. Родовая, аристократическая - де Артаньян. Но, с другой стороны, Атос, Портос и Арамис - явно имена. И если это фамилия, то почему его все называют только д"Артаньяном, а имя вообще отсутствует? А если это имя, то оно звучит очень странно рядом с тремя другими. Вот загадочный вопрос!
      Феликс задумчиво улыбнулся. Линка фыркнула. Лера на минуту перестала красиво, показательно демонстративно жевать. Дрянь... Вся напоказ...
      - Больше ничего оригинального не придумал?
      - Пока нет, - признался Никита. - Придумаю - скажу.
      - Ну, это уж обязательно, - проворчала Лера, возвращаясь к своему салату. - Выдумывать - твоя профессия... Тебе и карты в руки.
      Козин посмотрел на Самойлова и вдруг понял то, что отчаянно не хотел, не разрешал себе никогда понимать - всю жизнь он любил эту меланхоличную Валерию, не пускающую в свою душу, не подпускающую никого к себе слишком близко. И она, эта странная флегма, тоже любила только его одного. И все ее романы, мужья и даже Феликс - это просто так, оттого, что природа не терпит пустоты, что любая пустота женской натуре противна и нетерпима. Да и кто спокойно переносит свободное кресло в первом ряду зрительного зала? Это место каждому тотчас хочется занять...
      А Лина?! Да, как же Лина?..
      Ему под пятьдесят, а он окончательно запутался. Какая может быть вторая жизнь?! С одной бы разобраться... Но не поздно ли затевать всякие выяснения отношений и разборки с бабами и с самим собой, что бывают пострашнее мафиозных?.. Уже все давно сказано, и не сказано ничего. Все давно сделано, и ничего нет... Пустота... Больше двадцати книг... Дочка Наташка... Жена Марта... Любящие его женщины... Ну и что?.. Все пустое... Напишет он еще пять, десять, пятнадцать книг... Ну и что?! Абсолютно ничего не изменится. Ни вокруг, ни в нем самом. Только прибавятся пестрые корешки и обложки на книжных полках. Издательства снова купят его сроком на пять лет, в течение которых они имеют право делать с его книгами, что заблагорассудится. Теперь все покупается и продается. И все живут по закону купли-продажи. Вам что угодно?.. Мы постараемся вам угодить... Вы покупаете или продаете?.. Эти господа-угодники ныне повсюду...
      Однажды ему сказали в издательстве:
      - Вот вы нам принесли детектив. Мы прочитали. Да, у вас самый настоящий классический детектив - изящное увлекательное расследование одного убийства, оканчивающееся разоблачением преступника умным следователем и победой добра над злом. Явно - видно по тексту - вы воспитаны на таких авторах, как Конан Дойль, Сименон, Агата Кристи.
      - Допустим... - процедил Никита. - А что не так?
      - Что... Да современному читателю нужно не это! Сейчас детективы другие - убийства одно за другим, герой шагает через мордобой, банда бьется со спецназовцами, все перемешивается, и, в конце концов, всех, кого надо, замачивают, и других тоже замачивают, но, в общем и целом, приходят стихийно к некоей приблизительной развязке. Вот образец современного детектива, а не то, что у вас. Я вам честно скажу - если бы Сименон воскрес и принес бы нам свой роман, мы бы его не напечатали!
      Ладно, он вполне обошелся без детективов...
      Никита встал:
      - Давайте выпьем за всех любивших нас, за всех, кого мы, идиоты, не оценили, с кем мы были счастливы, а потом разошлись навсегда!..
      Валерия смотрела в стену. Лина уставилась на него изумленными глазами. А неплохо она их подкрашивает!.. Ей идет.
      Феликс улыбнулся:
      - Хороший тост, молодец... Выпьем...
      Дружно стукнулись зазвеневшие рюмки...
      
      
      Он встретил Леру случайно на Пречистенке. Валерия по обыкновению не видела никого и ничего вокруг. И Никите пришлось бежать за ней и орать ее имя, привлекая внимательные взгляды и собирая ухмылки прохожих. Валерия, наконец, оглянулась и остановилась.
      - Ты куда? - спросил он.
      - К Лине, - улыбнулась Лерка. - Вы ведь живете с ней рядом.
      А почему не ко мне? - неожиданно подумал Никита. И предложил:
      - Может, зайдешь? Тебя у подруги ждут очень неотложные дела? Или Линка обойдется?
      Валерия пожала плечами:
      - Да нет, ничего особенного... Просто собирались посидеть, поболтать...
      - Тогда посидишь у меня, - решил проблему Никита. - Подруге позвонишь.
      Как он мог в то время потерять ее, отпустить, забыть о ней?!. А ведь мог, запросто, легко и спокойно... Почему настоящее понимание событий приходит только через несколько лет, иногда тогда, когда ничего не исправишь и не спасешь?.. Жизнь проходит... Или уже прошла. Никто не знает, сколько ему еще отпущено дней жизни, сколько осталось... И не нужно этого знать. Но ему надо торопиться. Или тоже поздно?.. Все равно лучше ужасный конец, чем ужас без конца...
      Не надо было приходить...
      Витюшка Анпилов обнимался с друзьями. Пели теперь о надежде, которая наш компас земной и вдобавок добрейшая дама.
      С прошлым общаться запанибратски не стоит - опасно. Оно может кроваво вцепиться в тебя жесткими когтями и, насмехаясь, издевательски разодрать рану до мучительной нестерпимой боли.
      Зачем ему Марта?!
      Лерка смотрела мимо, куда-то в стену, и улыбалась Анпилову. Лерка ненавидела великого, громкого, именитого писателя Козина, известного всей России. У нее были причины его ненавидеть.
      
      
      Валерия обладала редким, удивительным характером. Однажды она принесла в журнал Бонаха рассказ. Его уже набрали, но в ЦК комсомола, где читали все публикующиеся произведения, вычеркнули одну фразу. Только одну... И Лера сняла свой рассказ с полосы.
      Сам Бонах уговаривал ее смириться и поступиться одной фразой ради первой публикации в известном журнале союзного значения. Лера на уступку не пошла. Она заявила, что ей важно даже одно ее слово.
      Павел и Толя ею восхитились.
      - Она свободный человек, - сказал о ней Павел.
      Идиотка, подумал Никита и навсегда признал ее независимость и победу над всеми и над ним, прежде всего.
      Феликс снова наклонился к Валерии и что-то нашептывал, ворковал, ворожил... Лина пересела на другой конец стола и присоединилась к дружно орущему, неплохо спевшемуся за вечер хору. Кто бы мог подумать, что на журфаке обучалось такое количество музыкально одаренных писак... Даже странно, что здесь из их творческих рядов не выдвинулись, по примеру физфака, Никитины. Зато прорезался Никита...
      - Мне пора, - сказал он и встал.
      Феликс мягко улыбнулся и помахал рукой:
      - Созвонимся...
      Валерия не повернула головы. Линка слишком увлеклась пением...
      Никита вышел на холодный бульвар. Куртка еще бережно хранила остатки ресторанного тепла. Июньский дождь мрачно думал, стоит ли начинаться. Фонари с высоты своего роста обливали асфальт презрительным размытым светом. ИТАР-ТАСС сиял всеми большими окнами. Прохожие торопились домой, поеживаясь от пакостного московского лета. Все, как обычно...
      У Арбата Козина проводили задумчивыми взглядами две миленькие проституточки. В принципе и он им, и они ему абсолютно по фигу... Как все окружающие друг другу. Безразличие - норма жизни...
      - Эй, мужик, прикурить не найдется? - окликнул Никиту полупьяный господин средних лет.
      - Не курю, - прохладно отозвался Никита.
      - Ну и дурак! - заметил джентльмен.
      По всей видимости, он был абсолютно прав...
      
       17
      
      Утром по дороге на новую работу Люся затормозилась возле метро. Там играл ансамбль инвалидов... Люди молча подходили и бросали в драную шапку, брошенную на асфальт, деньги. Кто сколько мог. Людмила стояла, не в силах двинуться. Парни, молодые, не старше тридцатника или тридцати пяти, в камуфляжной форме, кто без ног, кто без кисти руки, один без глаза... Чечня, думала Люся. Или Афган. Хотя тем, наверное, лет побольше... Все равно...
      Парни играли и пели, хорошо пели. У всех были голоса и музыкальные способности. Околометрошные артисты словно не замечали идущих мимо прохожих, бросающих десятки в шапку, ни самой этой отвратительной шапки, ни денег в ней... Они играли и пели будто для себя. Все остальное - ерунда, мелочь, прикладное... Они прошли сквозь войну и отдали ей слишком много, чтобы не понимать, как мало в жизни значат деньги. Но жить ведь надо... И без рук, и без ног...
      Помочь бы им, ансамбль создать, думала Людмила. А как поможешь? К кому пойдешь?.. Кого просить станешь?.. Вот был бы у нее великий покровитель... Был бы жив Сергей, он бы помог... Он бы все сделал, чтобы облегчить участь этих ребят... Но Сергея нет... И давно нет...
      Люся виновато, пряча глаза, опустила в рваную шапку десять рублей и поплелась дальше. Ехать в издательский дом уже расхотелось...
      
      
      - Да-да, конечно... О вас мне вчера говорила Лина, - Никита виновато потер лоб. Прозаик становится забывчив... Это плохо. - Садитесь... Так вам, значит, нужна работа?..
      Люся хотела сказать, что они немного знакомы, но передумала. Зачем? Ну, виделись когда-то пару раз в молодости. Козин вряд ли запомнил ее. Люди плохо запоминают тех, кто им совершенно не нужен. А юная Людмилка в коротком платье была ему абсолютно ни к чему...
      Никита внимательно глянул на нее. И затих... Кто это, откуда?.. Кого прислала ему взбалмошная Линка?! Эта незнакомая ему женщина - сколько ей лет? - была удивительно похожа - на кого? - но не это главное. Она... как бы точнее объяснить себе самому?.. Сколько у него было женщин?.. Зачем считать? Они все давно исчезли... И ему уже стукнуло... Да нет, дурацкие подсчеты пора оставить за ненадобностью...
      Никита уже давно бросил всякие любовные глупости, пресытившись женским вниманием, которое ему давалось чересчур легко, и стал исключительно человеком дела. Включился в свистоплясочный режим и начал делать деньги.
      В любви он проигрывал редко, что прискучило, надоело, и шатание по женским сердцам интересовало его только до тех пор, пока он не убедился, что в сущности ничего нового ни в одном из них не встретишь. И вдруг... Эта незнакомая женщина... Кто она, откуда?.. Сколько ей лет?.. Замужем ли она?.. Да какое все это имеет значение...
      Если бы он мог вернуть свои прошлые дни и годы, он постарался бы заменить в них ложь правдой, безделье - трудом, уныние - радостью... Он бы попробовал вернуть чистоту тем, у кого взял ее, попросил бы прощения у всех, кого обидел, нашел бы Бога и справедливость... Но это так же невозможно, как вернуть закатившуюся звезду на небо. И оттого, что это исключено, Никита вновь приходил в отчаяние.
      Козин тупо смотрел на журналистку, а она - удивленно, недоумевающе - на него. Конечно, она ничего не понимала. Собственно, он тоже... Так не бывает... В его возрасте... С его количеством женщин... А почему не бывает?.. Кто это сказал и доказал?.. При чем тут возраст?.. И вообще у Никиты от природы достаточно хорошо оборудованный ум, чтобы не скучать наедине с собой, если в достатке книг и хорошей музыки. Так что от одиночества он страдать не будет ни при каких условиях. Но...
      - Извините... - пробормотал Никита. - Вас, кажется, зовут Людмила?..
      Он вновь глянул на нее. Она смотрела на него в упор, но не рассматривала, не пыталась понять, словно не видела его, глядела сквозь, а он просто случайно оказался на пути ее взгляда. Ее светлые глаза скользили по нему, как по неодушевленному предмету.
      Никита усмехнулся.
      - Так вот... - начал он, - мне нужен главный редактор районной газеты...
      За десять минут он изложил главное. Кажется, она все поняла.
      Прощаясь, Никита церемонно, вспомнив, как это всегда делал Юрий Маркович, наклонился, будто поклонился Людмиле, и поцеловал ей руку. Люся удивилась, вздохнула и очнулась. Никита внимательно осмотрел ее руку и неожиданно засмеялся.
      Ненормальный, подумала Людмила. И вновь вздохнула.
      - Почему вы вздыхаете? - он усмехался.
      - А почему вы смеетесь?
      Никита засиял еще ярче:
      - Да это очень просто... Я объясню. У вас настоящие женские руки... А я по ним очень соскучился.
      - Это какие же настоящие? - Люся уставилась на него изумленно.
      - Рабочие. Способные на все. Все умеющие. По которым можно все прочитать. Как по лицам и глазам. Только куда точнее, как мне кажется. Я давно не видел таких обычных и красивых рабочих рук, которые делают абсолютно все.
      Люся внимательно осмотрела ладони и спрятала. Стесанные, полуобломанные, вечно ломающиеся ногти, обветренные, шершавые, шелушащиеся пальцы... Кое-где побелевшие от воды и мыла кисти... Две царапины, жирно приукрашенные йодом... Красивые ручки, ничего не скажешь...
      - Надоело видеть вокруг лишь густо наманикюренные, выставленные напоказ пальчики, - продолжал Никита. - Демонстрация ничегонеделания... Сплошные белоручки... Даже интересно, кто у них домами занимается. Так называемые помощницы по хозяйству? Матери? Другие родственницы? Не все же могут себе позволить наемную рабсилу...
      Людмила вспомнила, какие у нее были руки когда-то, точно такие же, наманикюренные, гладкие, красивые, как целовал их Сергей... И опять вздохнула.
      - Вам хочется иметь другие? - живо спросил Козин.
      Она покачала головой:
      - Нет, совсем не то... При чем тут руки... Я не об этом...
      - А о чем?
      Люся мрачно и строго глянула на своего нового шефа. Хоть ты и босс, все равно не зарывайся и не лезь в чужие дела, не суйся, куда тебя не просят! У каждого свой тайный уголок и свои потаенные закоулочки.
      Он отлично понял ее взгляд.
      - Значит, мы обо всем договорились, - И уточнил: - Я относительно газеты... Все ясно, да?
      Людмила кивнула и встала. Первая аудиенция окончилась. И началась Люсина новая работа. Прямо с завтрашнего дня.
      
      
      Первый визит Людмила сделала в управу, как ей и объяснил генеральный директор.
      Чрезвычайно миловидная светленькая женщина рассиялась, увидев Люсю, словно мечтала о встрече с ней последние пару месяцев. Женщина была выделена главой управы исключительно для работы с газетой.
      - Меня зовут Любовь Николаевна. Можно просто Люба, - улыбаясь несмываемой улыбкой, пела женщина. - С этой газетой столько проблем... Был до вас редактор, молодой человек... Так у него все время не хватало материала, без конца дырки на полосах, ставить нечего... Хотя в районе есть о чем писать, у нас многое происходит, и немало интересного...
      Людмила уже успела чуточку понюхать свою новую работу, полистать районки, поговорить с другими редакторами... Писать в управских газетах, конечно, следовало исключительно о хорошем, никакой критики, в районах и округах все всегда замечательно, в лучших традициях советских времен... Особенно главы управ любили публиковать бравурные отчеты о своей деятельности, рапортовать об успехах и печатать свои фотографии на первых полосах. Мания величия... Пусть даже в районном масштабе.
      - Я вас сейчас представлю нашему главе управы, Геннадию Александровичу, - мило мурлыкала Люба. - Он такой замечательный человек... Вы сразу увидите...
      Людмила скептически хмыкнула и пошла за Любашей. Ее всем всегда хотелось назвать именно так.
      Глава управы оказался очень уверенным в себе, невысоким, плотно сколоченным человеком в неплохо сидящем на нем костюме, болотной рубашке в горошек и почему-то в ярко-красном галстуке. Прямо пионер... Люся постаралась скрыть усмешку и уткнулась глазами в стол. Но боялась она напрасно. Тонкостью и психологическим мастерством глава управы не владел, на Людмилину едва заметную ухмылку никакого внимания не обратил, просто не увидел, и заговорил. И вообще он был поглощен исключительно собой и увлечен своей, вероятно, продуманной заранее речью.
       - Мы хотим, чтобы наша газета была лучшей в округе, - заявил Геннадий Александрович. - Никита Владимирович проводит ежегодные конкурсы среди районок. И в прошлом году мы победили. Хотим и в этом!
      Любаша нежно улыбалась.
      - И я надеюсь, что с вашей помощью...
      Людмила уже отключилась и перестала слушать. Ничего нового или интересного ей явно услышать не удастся, а зря расходовать силы Люся не любила. Она рассматривала улыбчатую Любашу, главу управы, шикарный кабинет... Вообще она примерно так себе все и представляла - районные власти... Раньше Людмиле не приходилось бывать в подобных заведениях.
      Геннадий Александрович, наконец, выговорился и выдохся. У него была одна их тех простых, спокойных русских физиономий человека, которому приятно и легко смотреть в глаза.
      - Я постараюсь и сделаю все, от меня зависящее, - сказала Людмила.
      В коридоре управы к ней неожиданно подошел старичок, сильно траченный временем и нищетой, живущий в прямом смысле слова на одну пенсию. Его плащ был, в сущности, рубищем: заплаток больше, чем целой материи. Старичок неожиданно сказал:
      - В ваших глазах я вижу необыкновенное... Берег заколдованный и очарованную даль. Не догадываетесь, откуда эта строчка?
      Она решила ему подыграть:
      - Нет, не догадываюсь.
      Думала, что он сейчас с удовольствием уличит ее в невежестве и назовет автора - Блока. А потом будет долго-долго радоваться, что так хорошо знает русскую поэзию, которую другие не знают совсем.
      - Это я сюда по дороге сочинил! Правда, удачно?
      Она с ним согласилась. Он ушел счастливый.
      Хорошо, что я еще кого-то могу осчастливить, грустно подумала Людмила. Пусть даже одного беспамятного старичка... Это уже не так мало...
      
      
      Ее работа выглядела так. Люся встречалась с Любашей, вместе они разрабатывали план номера, который, по правде сказать, каждый раз заранее диктовал Любе Геннадий Александрович. Дальше Людмила собирала нужные материалы, писала, подбирала фотографии в отделе иллюстраций издательского дома Никиты, а потом дня два сидела рядом с верстальщиком в редакции, присматривая за версткой своей газеты, снимая вопросы корректора, сокращая или увеличивая статьи по необходимости, если вылезали "хвосты" или вдруг получались дырки на полосах.
      Работа Люсю устраивала. Не сильно обременительная, без больших сложностей... Что еще нужно женщине в ее возрасте?..
      Сын вырос, стал отдаляться, замыкаться. Людмила считала это нормальным - так оно и должно быть. Современная молодежь напрочь отбилась от семьи. Время теперь такое. Люся привыкла, как многие другие, сваливать все на безответное время. Хотя разве оно что-нибудь решало?.. Сын оставался безукоризненно почтителен и внимателен, но что таится за этим - настоящая сыновняя любовь или просто сдержанность, прохлада и сознание долга - Людмила не понимала.
      Она по-прежнему виделась с Владиленом и до сих пор не разобралась в себе. Ей было за сорок, возраст серьезный, а она так ни в чем и не определилась, так ничего для себя не нашла. Нигде: ни в любви, ни в работе, ни дома... Конечно, далеко не каждому выпадает счастливый шанс раннего определения, четкого осознания своего пути, своей дороги, своего "я". Люсе не выпал. Не повезло. А хотелось... Хотелось до сих пор, несмотря на возраст. Да и при чем тут возраст? Время - субстанция сложная, скользкая, плохо постигаемая... Хотя задумываться о ней все равно приходится, поневоле... Толку от этих раздумий мало. Или это только у нее так, у других иначе?..
      Вот сестры, кажется, даже не слишком размышляли над подобной проблемой. Жили себе и жили, растили сначала детей, теперь - внуков... Братья тем более...
      Прошлой весной умерла мать. Ушла тихо и неслышно. Отец потосковал полгода, погрустил и ушел вслед за ней. Семья стала разобщеннее, звонили друг другу редко. Лишь Иван упорно старался поддерживать прежнюю Забродинскую атмосферу, но одному ему это плохо удавалось. Прекратились "съезды" семьи, Людмиле стало не с кем посоветоваться, поговорить, хотя, конечно, она всегда могла позвонить Ивану и всем остальным. Но не хотелось...
      Потом неожиданно умерла Зоя. А эта куда так торопилась?..
      Людмила понемногу привыкла, что вокруг много врагов, но никак не могла сжиться с тем, что мало или даже почти нет друзей.
      И жила по инерции, потому что нужно было жить, держаться, шагать...
      
       18
      
      Повеснело, и Никита подошел к ней в коридоре.
      - Как у вас дела, Людмила Васильевна?
      Люся удивилась: несмотря на сороковник, отчество к ней до сих пор не приросло.
      - Да все нормально, - пожала она плечами. - Пока управа не жалуется...
      - Мне звонил Геннадий Александрович. Он действительно доволен вами как редактором. Вы сумели найти к нему подход. Это очень хорошо. С прошлым редактором Можаев враждовал. Он образованный человек, - продолжал Никита. - Получил второе образование, как почти все управленцы, окончил МГИМО...
      Людмила ахнула. МГИМО?! Как он, интересно, его окончил, если неделю назад яростно спорил насчет ошибок в своей статье, исправленных корректором? Уверял, что он прав. Людмиле пришлось брать учебник Розенталя и зачитывать Можаеву вслух правила. Лишь тогда он отступил, очень обиженный и недовольный.
      Наверное, этим главам управ просто выдают дипломы, подумала Люся. Чтобы поскорее отвалились от вуза...
       - Я бы хотел, чтобы вы с ним подружились, - монотонно долбил свое Козин.
      Какой у него невыразительный голос... И зачем ему понадобилась эта дружба?..
      - Да мы вроде подружились... - пробормотала Людмила.
      И внезапно поймала на себе откровенный взгляд Никиты. Вздрогнула, опять удивилась, испугалась...
      На нее так давно не смотрели мужчины - не тот возраст, ее времечко миновало. Да и честно, не хотелось ей больше ничего особенного, и ничего особенного в жизни нет. Правда, иногда тосковалось по теплу, ласке, заботе... Вдруг мечталось, чтобы кто-нибудь спросил вечером:
      - Устала?
      И поставил бы чайник на газ, и налил бы ей крепкого чаю, и приготовил бы немудреный ужин... А Люся бы сидела, отдыхала и радовалась...
      Ну, это так, к слову...
      Никита никаких ужинов готовить не будет, не тот тип. Просто набивается в постель... Зачем?..
      Людмила подумала, что попала в крайне дурацкую, очень скользкую, почти тупиковую ситуацию. Допустим, Козин предложит ей кое-что... Как можно отказать хозяину? Ведь он ощущает себя властелином повсюду. И тогда он ее уволит... Сразу же... И что она тогда будет делать? Снова звонить безотказной Лине и с трудом объяснять случившееся? Да поверит ли ей Лина? Никита расскажет ей совсем другое. Например, что Людмила оказалась никудышным редактором, с работой не справилась, и его не устраивает...
      Не устраивает...
      Люся задумалась. Никита тоже странно молчал. Со стороны они, очевидно, представляли собой своеобразную группу из двоих тупо, но напряженно размышляющих людей. Хорошо, что никто не видел.
      - Я отрекомендовал вас, Людмила Васильевна, Можаеву самым лучшим образом, дал о вас самую лестную характеристику, - наконец, внезапно обрел голос Никита.
      - Спасибо... - пробурчала Людмила.
      Для чего ей лестная характеристика? Бред какой-то...
      Она все еще никак не могла уяснить, что главы управ безумно капризны, это тоже хозяйчики на местах, привыкшие ко всеобщему поклонению, почитанию и подхалимажу. И поэтому Никита делал все, что мог, чтобы наладить и поддерживать любыми способами контакты с ними. А задача это непростая.
      Только попытки объяснить ситуацию Людмиле оканчивались ничем. Она дергала плечами, переставала слушать и продолжала думать свое: глава управы туповат и амбициозен, ничего не понимает в журналистике (что было истинной правдой), зато пытается доказать, что и здесь понимает все. Апломба и гонора море, а больше ничего... Обычно самомнение рождается на пустом месте.
      
      
      Весенний мартовский номер, естественно, был посвящен женщинам. Люся терпеть не могла этот дурацкий женский праздник. Кому понадобилась пресловутая эмансипация? К чему она привела? Да ни к чему хорошему! Мужики окончательно выродились, а женщины превратились в мужиков. Вообще проблема значительно глубже. Людмила это понимала.
      После Великой Отечественной, когда полегли миллионы мужчин, женщины все взвалили на свои плечи. Так пришлось, жизнь заставила, а что еще им оставалось делать? И мальчики, подрастающие сыновья, быстро сообразили и моментально увидели, что мать в семье - главный человек, и вполне можно жить и без отцов. И сняли с себя всякое бремя ответственности. Потом девочки поняли то же самое, и тогда начались разводы. Так мужчины привыкли все перекладывать на женщин и жить за их счет, начался матриархат. Историю не перепишешь... Хотя такие попытки делались неоднократно. Все равно все возвращалось на круги своя.
      Но неприязнь к Женскому дню въелась в кровь и плоть Люськи давно и навсегда. Правда, она часто ждала, что повеснеет, и строила с переменой погоды планы на жизнь. Как многие. Пусть начнется ломучая, сложная мартовская погода, пусть будут болеть головы и скакать давление... Зато потом... А что потом?..
      Сейчас, впав в пессимизм, Людмила размышляла, зачем и ради чего каждый год наступает весна. Ведь в декабре неизбежно весь мир вновь оцепенеет под очередным снегом. И начнут давить короткие декабрьские дни без солнца и света. Но все неизменно снова ждут новых весенних ночей. Ждут и надеются, хотя отлично знают, что все останется по-прежнему, точь-в-точь, как раньше...
      В этом феврале Люся просто механически посетила тех женщин, написать о которых велел Геннадий Александрович. И таким образом пришла в кулинарное училище. Это уже само по себе было немножко смешно после Хазанова, хотя нынешняя молодежь вряд ли помнила его юморески. Похихикав про себя, Людмила явилась в училище к немолодой преподавательнице, обучающей девочек, будущих кулинаров, печь пироги.
      Та была очень довольна: о ней еще никогда никто не писал. Разговор получился хороший, искренний. Людмила любила таких собеседниц - простых, немудреных, без всяких выкрутасов. У этих женщин не надо ничего выпытывать. Преподавательница охотно и на редкость доверчиво рассказала о себе: растит внучку, зять давно сбежал, дочка погибла... Как - сказать не захотела. Людмила в душу не лезла, тихо сидела и ела вкусное печево. После интервью кулинарка щедро нагрузила Люсю теплыми пирожками - дома с чаем попьете! - и дала дрожжи: приближалась масленица.
      - Перед праздником у нас всегда много работы, - поделилась на прощание преподавательница. - Для управы печем...
      - Они вам заказывают? - простодушно спросила Людмила.
      Та покосилась на Люсю:
      - Заказывают... Как же... Наивная вы!.. Приказывают! Столько-то пирогов больших и маленьких, столько-то тортов... А уж когда у кого там день рождения, или свадьба в семье, или еще какое событие, тогда печем вовсю!
      - И... что?.. - догадываясь об ответе, спросила Людмила. - Это все... бесплатно?..
      Преподавательница взглянула на нее с жалостью, как на слабоумную:
      - А как же иначе? Чтобы управа да платила?! Она здесь хозяин...
      Люся передернулась. Ей действительно не приходило в голову подобное.
      И Людмила стала пристальнее присматриваться к Геннадию Александровичу в его излюбленной рубашке в горошек.
      На одной из встреч с ветеранами глава управы потряс Люсю еще раз.
      Встал старичок, и Людмила сразу узнала его. Это был тот самый, что с упоением прочитал ей строчку Блока, как свою собственную.
      - Вот вы, Геннадий Александрович, говорили о том, что мы теперь не можем получить бесплатное жилье. Только за деньги... А разве мы в силах на него заработать? Я, например, вдвоем с женой живу, она парализована... Тянемся кое-как на две пенсии...
      Людмила с тоской взглянула на старичка. Неряшливо и неумело залатанный явно мужской рукой куцый плащик, разношенные ботинки, драный выцветший шарф...
      - Да, теперь только так, - бодро повторил глава управы. - Зарабатывайте! Другого пути нынче нет!
      Кому он все это говорит? - злобно подумала Люся. Ну, кому?! Этим несчастным, обездоленным старикам, которые еле-еле скребутся на жалкие пенсии, похожие на подаяния?! В состоянии между бедностью и нищетой... Красногалстучный "пионер" совсем идиот?! Или сволочь?! Или и то, и другое вместе?! Эти люди, старики, выдержали, выстояли, пережили войну, а теперь им нечем жить... Они просят милостыню в метро и переходах... И милиция их не гоняет. Понимает, что к чему... Но то милиция... Зато власть не понимает...
      После встречи Людмила не выдержала и спросила главу управы в лоб:
      - А вы уверены, что всё там, на встрече с ветеранами, говорили правильно?
      Он взглянул на нее с искренним недоумением:
      - Разве что-то, на ваш взгляд, было не так?
      - Да всё! Абсолютно всё! - крикнула Люся. - Или вы считаете, что эти несчастные, эти бедолаги способны стать новыми русскими?! Что за ерунда! Вы совсем замордели с ценами! А деньги всегда торопятся не к тем, кому они крайне необходимы! Там всё наоборот, не догадываетесь?! И у нас бесплатно теперь только можно дышать отравленным воздухом! И эта встреча... - Людмила скривилась. - Яркий примерчик того, как власть усердно борется со своим народом. Хотя на то она и власть, чтобы ей не доверяли. Вот поэтому у нас кризис доверия у всех и ко всем! Вы вообще представляете себе, что такое в действительности власть?! Вы - новые элитарии, которые объединяются?!
      Людмила потеряла всякий контроль над собой и не заботилась о том, что ее крик может услышать секретарша за дверью. Пусть слышит! Люся говорит одну голую правду. И ничего кроме правды!
      - Неподвластны и неподкупны только вера и честь! А власть - это не подарок, не преимущество, не благо, а бремя, тяжкий крест, который несут согбенно! Власть проявляет и высвечивает, а потом прямо-таки лелеет все самое плохое в человеке. В каждом есть хорошее и дурное. Но хорошее быстро умирает во власти за ненадобностью. Зато тому, кто имеет власть над самим собой, не нужна власть над другими! Не нужна! Понимаете?!
      Эти мысли когда-то высказал, а потом внушил юной Людмилке Сергей Андреевич, Сережа... Он понимал, что к чему, и не кичился своей должностью, даже тяготился ею и слегка ее побаивался.
      - Если вы большой начальник, вы уже не вправе ошибаться! - в бешенстве кричала Людмила, забыв о том, что с главой управы необходимо дружить. - И вы не вправе внимать лести, изображать из себя высокопоставленного, чувствовать себя выше других! У вас должны быть зоркие глаза, доброе сердце и большой разум. Ведь спрашивать все равно придется не со времени, а с людей! С вас, в первую очередь, властелины мира, новые элитарии!
      Люся вспомнила Маркса. Когда-то он заявил, что кухарка может управлять государством. В "Песне о нибелунгах" - задолго-задолго до Маркса - есть такой эпизод. Король идет в поход, но не берет с собой своего повара. Это странно. Из истории известно, что короли всегда прихватывали с собой придворных поваров в походы - боялись, что незнакомые могут отравить. В "Песне о нибелунгах" почему-то королевский повар назван даже по имени. И уходя на войну, король на время сражений оставлял государство на попечение своего повара Румальта - об этом прямо сказано в "Песне"! То есть в Средние века уже заложился прообраз идеи Маркса!..
      И вот теперь эти самые кухарки...
      Людмила была страшно озлоблена.
      Геннадий Александрович явно растерялся. В управе никто никогда не осмеливался не то что ему возразить, но даже просто высказать противоположное мнение. Это жестко каралось, все боялись и хотели сохранить свои блага, среди которых заслуженных было намного меньше, чем незаслуженных. Например, половинная оплата коммунальных услуг. Здесь "надо только вовремя подлизывать попец", как пел Юрий Хой.
      Людмила подозревала, что среди равных глава управы чувствует себя одиноким. Ему привольно, вольготно и спокойно лишь среди холопов, он к ним, к своим верным и во всем покорным, привык, и становится точно таким же перед высшим начальством. Например, в префектуре, в мэрии.
      Сплошной холуяж, подумала Людмила. До тошноты... Но никого не тошнит, кроме меня... Во привыкли!.. Заискивающие голоса, робкие заглядывания главе управы в глаза, угадывания с утра, в каком он прибыл настроении... Вдруг с левой ножки встал... Или перепил вчера... Дед Можай и зайцы...
      - А какое счастье принадлежать себе! - продолжала Людмила. - Просто себе, и никому больше! Вытряхнуть все воспоминания, неотвязные, как бред, выкинуть ненавистные образы... Избавиться от приказов, распоряжений, окриков сверху... Только тогда можно жить по-настоящему, свободно и легко, чувствуя себя не вечным подчиненным, а хозяином своей жизни. Но вы предпочитаете участвовать в тараканьих бегах. А знаете, чем они плохи? Я недавно прочитала в какой-то книге... Даже выиграв их, вы все равно остаетесь тараканом. Так что все очень просто, даже примитивно... Но дольше всего до нас доходят самые избитые истины.
      Геннадий Александрович молчал. Он впервые в жизни слышал такое... Тем более, о тараканьих бегах... Умная баба ему попалась...
      - Не смотрели бурлеск "Шестой элемент"? - продолжала никак не успокаивающаяся Люся. - Там Лесли Нильсен ставит зарвавшихся инопланетян на место примерно такими словами: "Теперь, устранив межгалактические проблемы, я могу вернуться в свой округ Вашингтон, где каждый конгрессмен имеет конституционное право быть разбойником". В сущности, везде одно и то же, не спрячешься... У вас тоже есть это конституционное право, вы его получили и стали вершителем человеческих судеб. Но отнюдь не добрым вершителем! Доброта не входит в ваши правила игры, она вообще тут ни при чем!..
      Да, сегодня Люська Забродина пошла вразнос. Послушал бы ее сейчас Владилен... Окажись он тут совершенно случайно, то наверняка хитро и умиротворенно ухмыльнулся бы, несказанно довольный...
      - Наш человек... Собака ты страшная...
      И обязательно бы вспомнил какое-нибудь Люськино стихотворение...
      
      Я так давно тебя не видела,
      Что мне начинает казаться,
      Будто тебя вовсе нет на свете,
      Что ты даже не существуешь,
      Что тебя никогда и не было...
      И тебя действительно не было.
      Мы не любили слов "ты" и "я",
      Мы всегда говорили "мы".
      Но ты не хочешь меня видеть,
      И сейчас мне все время кажется,
      Что тебя вовсе нет на свете,
      Что я тебя просто придумала...
      Хоты ты, конечно, жив и здоров...
      Это только умерли "мы"...
      
      Глава управы комкал в руках какой-то лист бумаги. Бумаг тут хватало... Половина ненужных, думала Люся. Геннадий Александрович явно сильно нервничал.
      - Вы очень хорошо сказали... - неожиданно пробормотал он.
      Вот так номер!.. Людмила была уверена, что теперь глава управы поставит перед Никитой вопрос об ее немедленном увольнении. Позвонит ему тотчас и скажет, что полоумная и дерзкая редакторша ему не нужна...
      - Я... знаете... я никогда не задумывался об этом... Привык, знаете ли... - продолжал бубнить глава управы, уставившись в стол. - Людмила... Васильевна... я не женат... давно развелся... дети взрослые... выходите за меня замуж...
      Люся непроизвольно негромко ахнула. Замуж?! Поворот и вовсе неожиданный, непредсказуемый...
      Людмила, да еще и Васильевна, засмеялся бы сейчас Влад...
      - Никогда не планируй свои поступки и действия на завтра, так как все равно жизнь пойдет по иному сценарию, чем ты придумала, - часто повторял Люсе Сергей. - Запомни одну простую истину: если хочешь насмешить Бога, расскажи ему о своих планах.
      Люська запомнила...
      - Хотя, если честно, я редко понимаю вас... - пробормотал Можаев.
      - И осмеливаетесь предлагать руку женщине, которую не понимаете?.. - хмыкнула Людмила, остывая.
      - А это бывает довольно часто, - справедливо заметил он.
      Люся взглянула на него и молчаливо согласилась и с его мыслью, и с предложением. Пусть... Она попробует еще раз... Третий... Быть женой главы управы... В этом есть что-то заманчивое.
      
      
      Утром ей позвонила секретарша Никиты и срочно вызвала в офис. Голос у нее был встревоженный. Что случилось? - недоумевала Людмила, собираясь. У меня масса дел по номеру... Что хозяину от меня понадобилось?..
      Козин встретил Люсю мрачным надменным взглядом:
      - Вы, говорят, выходите замуж?
      Она изумилась:
      - У вас отлично поставлена служба информации. Как в ФСБ. Однако все остальное - мое личное дело...
      Внезапно Никита встал, подошел к ней и присел возле ее ног. Людмила инстинктивно натянула юбку на колени.
      - Люда... - начал он и замолчал.
      Людмилу никто так никогда не называл, и она не любила этого обращения. Оно казалось ей грубоватым. И куда вдруг подевалась Людмила Васильевна?..
      - Люда... - повторил он и подумал, что труднее всего найти слова, когда тебе действительно есть что сказать. - Я не знаю, не могу понять, что со мной случилось... Мне много лет... У меня взрослая дочь и много женщин в прошлом...
      - Как у всех, - прохладно усмехнулась Людмила.
      - Да... Впрочем, не как у всех... Другие живут лучше и чище...
      - Таких немного, - вздохнула Люся.
      - Пожалуй... Но я не о том... Я... Я прошу вас не выходить замуж... Это звучит глупо, нелепо... Но... понимаете... вы мне оказались нужны... Как-то вышло все стремительно, странно, я сам опомниться не успел... И сразу ничего не понял... Как мальчишка...
      Людмила смотрела на него и слушала отстраненно и холодно. Почему-то этот лощеный, импозантный, чересчур дорого и всегда очень продуманно одетый человек не вызывал в ней никаких положительных эмоций. Наоборот, она его сторонилась, инстинктивно избегала, старалась с ним поменьше видеться и общаться. Она не знала, почему, и не задумывалась над этим. Просто подобная проблема ее не волновала. У нее было много других нерешенных задач и больных вопросов.
      - Вы мне нравитесь, Люда...
      - А вы мне нет! - отрезала Людмила.
      Ей сейчас было наплевать на работу. После выхода замуж за Геннадия все равно придется уходить из управской газеты.
      Никита засмеялся. Добродушно и даже почти весело.
      - Представляете, слышу такое впервые в своей жизни...
      - Значит, вам очень в ней везло! - отчеканила Людмила. - Может быть, даже чересчур. Она вас избаловала!
      Козин поднялся, подошел к столу и задумчиво побарабанил по нему пальцами:
      - Да, наверное... Вы правы... А что я могу сделать, чтобы вам понравиться?
      Люся изумилась. Хозяин был наивен и откровенен, настоящий простак... Хотя с первого взгляда не скажешь...
      - Вы как ребенок! Малое дитя... Разве тут можно что-нибудь сделать?
      Он поднял на нее глаза. Доверчивые и надеющиеся. И отчаянные.
      - А разве нельзя? Безвыходных положений не бывает... Просто мы не всегда знаем, где искать нужный нам выход... Скажите, зачем вам Геннадий? Вы очень разные люди... Вы не проживете вместе долго...
      - Ну, это уж совершенно не ваше дело! - обиделась Людмила и встала. - Если вы меня вызывали, чтобы задать мне все эти вопросы, то я считаю аудиенцию законченной. До свидания!
      - До свидания... - тихо отозвался Никита.
      Он стоял лицом к окну, стараясь больше не встречаться с ней глазами.
      Что это с ним? - вновь удивленно подумала Люся. - Какие мужики все непредсказуемые... И прозаик туда же... А мне давно пора остепениться... Пора...
      Почему-то она была уверена, что брак с Геннадием поможет именно этому.
      
       19
      
      Сначала Никите позвонила Лина. Спросила про работу, про Наташку и как-то странно замялась.
      - Линка, говори четко и быстро, чего тебе от меня надо! У меня сегодня уйма дел!
      - Люська... - пробормотала Лина. - Люська Забродина...
      Никита насторожился. Что там еще случилось с этой сумасбродной Люськой Забродиной?..
      - Она упала... И ничего не помнит...
      - Как это ничего? - удивился Козин. - Совсем ничего? Полная амнезия, что ли?
      - Ну, почти... - прошелестела Линка.
      - А при чем тут я? - жестко спросил Никита.
      Лина помолчала.
      - Я ждала этого вопроса... Ты обязательно должен был его задать... Можно, к тебе зайдет Влад? Он тебе все объяснит...
      - Хоть сто Владов! - крикнул Никита. - Я все равно не понимаю и не пойму, какую роль я играю во всей этой нелепой истории! Что ты меня вечно припутываешь во все свои жизнесплетения?! И вообще у Людмилы есть муж! Законный и любимый!
      - Вот именно, - непонятно отозвалась Лина. - Муж есть... Когда тебе удобнее принять Влада?
      - Вечером, после семи... - буркнул Никита. - И пусть предварительно позвонит...
      Владилена он давно знал по факультету, тот учился курсом моложе, а позже они встречались в разных редакциях, как многие выпускники журфака. От Лины Никита знал историю Влада и Людмилы. Линка сплетницей никогда не была, но Никите она доверяла, а поэтому рассказала ему о Люсе, поручая младшую подругу его заботам. И поручила... Знала бы она... Но она, к счастью, ничего пока не знала.
      Интересно, на кой ляд мне сдался этот Владилен? - злобно подумал Никита. - Что такого он собирается мне поведать?.. О Людмиле или о себе? Или еще о чем-то?.. Линка вечно изобретает самые дикие ситуации... Она просто запрограммирована на это от природы...
      
      
      Владилен явился под вечер. Лощеный, одетый с иголочки, самоуверенный блестящий журналист... Никита осмотрел его одновременно неодобрительно и с уважением. Успехи Влада в последнее время стали громкими и значительными. Он работал в широко известной оппозиционной газете, заведовал там отделом, писал часто и остро. Вся страна упивалась его статьями. Владилен прекрасно чувствовал свое превосходство и охотно всегда его демонстрировал и легко доказывал.
      Никита взглянул на него с откровенной завистью. Он отлично понимал, что свое профессию, специальность предавать нельзя. Она за себя обязательно отомстит. И вот теперь... Что представляет из себя Никита?.. Известный в прошлом писатель? Да все уже давно забыли об этом! Теперь он делец, предприниматель, новый русский... Человек, делающий деньги... Зачем они ему?! Он не мог ответить на это вопрос. Деньги нужны были Марте, Наташке... Да так ли уж сильно?.. А ему самому?.. Никита запутался, устал. Дурачина он, простофиля... Только пути назад не было, все пути отрезаны. Он сам их себе отрезал. Зачем, для чего?!
      
      Он слишком давно ничего не писал: ни рассказов, ни повестей, ни очерков... Он предал себя и самое тяжелое, самое взыскательное из творчеств: творчество слова. Хотя некоторые нынче заговорили по-другому.
      Один знакомый Никите литератор всерьез утверждал, что писатель не должен работать со словом.
      - А с чем же? - удивился Никита.
      - С картинкой. С сюжетом. С мыслями. А работать со словом - это литературщина! И вообще изящный стиль часто напоминает шелк, прикрывающий экзему...
      Сейчас Никите все равно. Он давно работает исключительно с деньгами. К литературе это не имеет ни малейшего отношения. Он на поверку оказался слабым. А талант, как говорят, - это обязательно сила. Падаешь, расшибаешься, тебя умышленно сбивают с ног, поносят со всех сторон, но ты каждый раз с трудом поднимаешься и едва ползешь дальше... И все равно упрямо бредешь вперед, чтобы делать свое дело - писать... Плохо ли, хорошо ли - но писать, творить, создавать... Ежедневно, упорно, закрывшись в комнате и отключив телефон, чтобы мир, врывающийся к тебе звоном и шумом, не мешал обдумывать одно-единственное слово...
      Эта писательская работа нередко требовала нарушения всех правил, поскольку они часто мешали и становились тормозами на пути. И нельзя было бояться показаться окружающим странным, чудаковатым, не от мира сего... Это как раз входило в правила игры, поскольку невозможно создать подлинно интересную вещь и добиться успеха без некоторой доли странности. Хотя там, где властвует шаблон, обычно нет ошибок, они появляются лишь в царствование подлинного творчества. И когда перед читателем именно оно, тот, еще не успев разобраться, что к чему, и все понять, сразу чувствует неповторимость. Талант всегда имеет свое лицо и поэтому часто спорен. Бесспорна посредственность... Все это тоже довольно привычные истины. Но куда денешься от такой банальности...
      
      
      После смерти Бонаха из редакции потихоньку стали уходить все сотрудники, пришедшие сюда вместе с главным. Словно все держалось на нем одном и все кончилось с его смертью. Никите тоже предложили неплохое место в центральной газете, и он перешел. Писал он много и легко, и вот в один отнюдь не прекрасный день раздался звонок, перевернувший, сломавший его жизнь. Хотя ломалась она уже не впервые...
      - Господин Козин? - услышал Никита низкий приятный властный голос.
      Он принадлежал человеку, привыкшему повелевать и видеть всеобщее подчинение.
      - Верно, - не стал оспаривать очевидность Никита.
      - У меня к вам есть одно хорошее предложение, - вкрадчиво заговорил властный голос, не представляясь, что вообще-то, по мнению Никиты, было не больно вежливо. - Вы публикуете материал, который мы вам привозим, за своей фамилией. Она популярна и пользуется авторитетом. И она нас устраивает, даже нужна нам в данный момент. А мы вам за это заплатим. Всего три страницы текста. По тысяче баксов за страницу вас устроит? Можно больше. Но не больше двух тысяч за страницу. Вы согласны?
      Никита тихо присвистнул. Деньги для него были огромные. Но что там за текст, который он должен подписать своей фамилией?..
      - А прочитать статью можно? - спросил он.
      - Естественно, - бесстрастно отозвался его неведомый собеседник. - Но только после того, как вы дадите свое согласие.
      - Но я не могу соглашаться на то, чего не знаю! - вспылил Никита. - Вы минуту назад утверждали, что у меня популярное имя! Как же я подпишу неведомо что?!
      - За такие деньги можно все! - уверенно заявил бас. - Вам на раздумья два дня. Я позвоню в четверг.
      В четверг Никита наотрез отказался. А в пятницу его встретил в коридоре зам главного, остановил и захохотал.
      - Слушай, Козин, ты совсем дурной? Думаешь, кроме тебя, нет желающих подзаработать? Потом он позвонил мне, и я не стал выкобениваться и держаться за принципы, как ты! Статья выйдет во вторник!
      - А он - это кто? - спросил Никита.
      - Собирательный образ заказчика! - вновь заржал зам. - Да теперь заказывают сплошь и рядом! Ты прямо словно не с нашей планеты!
      Через месяц Никита перешел в другую редакцию, попроще, сильно потеряв в деньгах. Марта ныла, устраивала сцены, бесконечно нудно рассказывала о том, как живут ее подруги, более удачливые и сумевшие найти себе по-настоящему оборотистых и ловких мужей. Еще через несколько месяцев Никита создал издательство. Еще работая в газете, он неплохо знал некоторых префектов, а с одним из них, мужиком хитрым, особо ушлым и пронырливым, даже затусовался. С его помощью и открыл издательский дом. Все просто... Если есть на кого опереться. Вот только писать стало совершенно некогда...
      И жизнь пошла по другой колее.
      
      
      - Садись, - кивнул Никита Владилену. - Что тебя привело к нам?
      Влад с любопытством оглядывался.
      - А ты неплохо устроился, - протянул он. - Смотри-ка... Стал большим человеком...
      Никита помрачнел.
      - Большой человек - это Достоевский! - буркнул он. - Или Пастернак... Слыхал о таком? Борисом Леонидовичем звали... А я тут ни при чем...
      - Ладно, не блести эрудицией! Мы тоже можем! - махнул рукой Владилен. - Я пришел просить тебя о помощи... - Он странно запнулся и отвел глаза. - Люська очень плоха...
      - Я в курсе, мне сказала Лина, - нетерпеливо оборвал его Никита. - Но опять же: при чем тут я? Что вы меня всюду припутываете?!
      Влад поднял на него взгляд, и Никита замолчал. Таких умоляющих, отчаянных глаз он еще никогда не видел у самоуверенного, даже порой нагловатого Владилена.
      - Мы не припутываем... Ты выслушай меня... Постарайся... Я попробую все изложить телеграфным стилем... А тогда уже решай... Только Людмила... Она... - Влад вновь споткнулся.
      Никита сел.
      - Давай рассказывай, - пробурчал он. - Можешь особенно не спешить... У меня есть время...
      
      
      Когда Владилен выложил все, Никита несколько минут молчал. Кое-что из этой истории он знал, слышал от Линки, так, краем уха, вскользь... История казалась ему предельно сентиментальной, мелодраматической и в общем банальной. Ну, что тут особенного? Девчонка влюбилась в шефа, а старый босс потерял последние маразматические мозги от сопливки... Стандартная мыльная опера! Сериальчик на сто девяносто четыре серии... Можно и больше... Не вышло, поскольку у старичка отказало сердечко... Не выдержало передряг... Жена, дочка с одной стороны... Карьера, работа, всемогущее и зоркое ЦеКа партии с другой... И юная глазастая поэтическая симпатяшка с третьей... Три составные, три слагаемых одной смерти...
      Никита понимал, что он кощунствует, что он циничен и груб. Но никак не мог думать иначе. Не получалось...
      Этот человек из Людиного прошлого... Какую власть он имеет над Людмилой настоящей?.. И ушел ли вообще, если до сих пор о нем говорят и вспоминают почти непрерывно?.. Уходят ли люди действительно или это только наше представление о событиях?.. Точно так же, как смерть - еще не доказательство того, что тот или иной человек по-настоящему жил на Земле.
      - Почему мы так мало можем сказать о женщине, когда счастливы с ней, и так много, когда несчастны? - пробормотал Никита. - Женщину надо либо боготворить, либо оставлять навсегда. Иначе начнутся муки, страдания, жизнь в постоянной лжи... Долго не продержишься... Уйдешь навсегда, как этот Корбутенко... Через много десятков или даже сотен лет женщины добьются неслыханной власти в мире. Это точно. И знаешь почему?
      Владилен развел руками. Глаза стали насмешливыми, чуточку злыми... Влад явно думал, что Козина занесло не в ту степь. Да он и сам так думал... Однако остановиться уже не мог.
      - Потому что мы, мужчины, никогда не умели и не учились преклоняться и благоговеть перед любовью. И женская власть станет нам женской местью. Почему мы сейчас не находим в своих душах простого первобытного доброго чувства человека к человеку? Неужели доброту навсегда заменили тщеславие, честолюбие и корысть?.. Или люди никогда не находили в себе кротости и отзывчивости?.. - Никита словно разговаривал сам с собой, рассуждал вслух, не обращая внимания на Владилена. - Вот ведь что интересно... Все обладают в какой-то степени музыкальным слухом, но у миллионов он не сильно заметен, а потом вдруг рождается один - Бетховен. Или Чайковский.
      - Хорошие были композиторы, - предельно спокойно и обыденно заметил Влад.
      Никита постарался не услышать этот комментарий.
      - Так и в поэзии, живописи, мудрости... Почти все в молодости сочиняют стишата, рисуют, пробуют философствовать... Забавы для начинающих и неспособных продолжить...
      - А потом рождается вдруг Пушкин, - перебил его Владилен. - Тоже, в принципе, хороший был поэт...
      - Прекрати паясничать, - поморщился Никита. - Любовь имеет свои вершины, доступные далеко не всем, а лишь единицам. Особо избранным. А почему ты разошелся с Людмилой? - неожиданно спросил он. - Прости, лезу не в свое дело... И все-таки... Ты ведь любишь ее до сих пор...
      Влад отвел глаза.
      Конечно, можно приказать душе замолчать, можно взять себя в руки, однако это мучительные мгновения. Как надоело без конца брать себя в руки, а не просто жить!
      - Она ускользнула от меня сама... И самым надежным образом - без скандалов. Заявила мне однажды, будто уходит потому, что все темы разговоров между нами исчерпаны... Глупо и нелогично чисто по-женски...
      Никита хмыкнул:
      - Все темы для разговоров во всем мире давно исчерпаны, однако не все ведь расходятся...
      - Я сказал ей то же самое... Она не захотела слушать... Вообще, знаешь, я пришел к заключению, что проще и легче расстаться с человеком, который тебе подходит. Это как открыть и закрыть окно с хорошо пригнанной рамой. Но если там есть перекосы или зазоры, если их не подогнать, то ты рискуешь что-нибудь сломать, когда попытаешься распахнуть окно...
      - Распахнуть окно... - задумчиво повторил Никита. - Ну да, ты прав...
      - Ты давно его не распахивал? - чутко догадался Влад. - Послушай, а как ты сумел отказаться от славы? Прости за вопрос... Но ведь тебя знали многие, и вдруг... Делец, предприниматель... Совсем иные сферы... Как ты решился на это?
      Козин вновь нахмурился. Как ты решился на это, Кит?! Когда-то он признавал исключительно одно счастье - творить. И был уверен, что живет по-настоящему лишь создатель. Остальные - какие-то тени, призраки, бессмысленно и бесцельно блуждающие по Земле, чуждые жизни... Бессильные творить якобы не способны ни на что дельное...
      Этот Владилен лез туда, куда его не просили и не звали. Прирожденный папарацци, вечно страдающий по новостям и жареным фактам... Лишь бы найти, только бы отыскать...
      - Наверное, нет отравы сильнее, чем слава, - не успокаивался Влад. - И слаще ее тоже ничего нет. Даже в самых крохотных дозах действует мощно и сокрушительно.
      Никита задумчиво глянул в окно. Черные тени веток вяло скользили по стеклу, пытаясь нарисовать страшную картинку. Испытание славой не выдержал не он, а его друзья - они стали его ненавидеть и довольно быстро все исчезли. Это нормально... И тяжело... Время все залечило, но иногда тягостное чувство возвращалось, напоминало о себе, особенно когда под руки случайно попадались старые записные книжки.
      Тогда Никита успокаивал себя отработанной жизнью истиной: по крайней мере, теперь, после исчезновения почти всех якобы друзей, никто не говорит мне, что я пишу говно. И, значит, все выглядят хорошими. И на том спасибо!
      - Славы нельзя искать, - медленно сказал Никита. - Ни при каких обстоятельствах... Ни в коем случае... Это противопоказано. А если вдруг она сама тебя отыщет, нужно суметь отвернуться от нее... Помнишь: "хвалу и клевету приемли равнодушно?" Пусть она бродит по свету без тебя... И попробовать жить по-прежнему, с теми же людьми и принципами...
      Владилен скептически прищурился:
      - А силы хватит на такое? У обычного человека - ни за что! Все падки на лесть и на славу! Человек слаб!
      - Слаб, - согласился Никита. - И даже очень... В этом вся беда. Поэтому покупается запросто... Но пытаться надо...
      - Ты попытался?.. Не вышло?..
      - По-моему, ты пришел сюда не ради душещипательных разговоров о моем прошлом, а совсем с другими задачами! - вспылил Никита. - Еще Бэкон сказал, что слава похож на реку: легкие и пустые предметы плывут по поверхности, тяжелые и массивные тонут. Не новость! Любой талант настораживает человечество, а гениальность повергает в ужас. Почему? Не знаю... Способным завидуют, талантливым мешают, гениальным мстят. Это уже Николо Паганини. Когда-то я здорово интересовался этим вопросом... Как многие другие удачливые творческие люди... Ты, наверное, тоже?
      Он взглянул на Владилена. Тот отрицательно мотнул головой. И слегка покраснел. Значит, соврал...
      Никита усмехнулся:
      - Отчего-то многим кажется, что говорить, ходить по сцене и писать - очень легкие, прямо пустячные занятия, доступные именно своей простотой. И многие пробуют, у них ничего не получается, они начинают злиться... Поэтому самые трудные и мучительные из искусств - театр и литература - всегда находят себе наиболее злобных, наглых и глупых критиков. Из числа тех самых неудачников. Они не читали Льва Толстого, который утверждал: чтобы хорошо писать, надо, во-первых, уметь писать, во-вторых, знать то, о чем пишешь, и, в-третьих, знать, для чего пишешь. Все это прочно забыто. Тщеславие, тщеславие и тщеславие... Везде и всюду. Словно оно - самая характерная черта и особенность, болезнь нашего века. Отчего раньше было не слышно об этой пагубной страсти? Все Гомеры и Шекспиры твердили исключительно о любви и страданиях, а литература нашего века превратилась в бесконечную летопись тщеславия... - Никита помолчал. - Есть два вида прозы - описание или копирование действительности и ее осмысление. Но большинство писателей только рассказчики, то есть, в сущности, не имеют ничего общего с тем, что называется литературой. И нередко тайна литературного успеха кроется не в собственной работе, а в безукоризненном умении пользоваться чужим трудом. Не плагиат, конечно... Просто чужие мысли, ловко выхваченные у кого-то, чужие образы, чужие сюжеты, но переработанные и дополненные... Чем человек ничтожнее, тем он быстрее достигает успеха, потому что готов ради него на все, на любые низости. Бездарность ради успеха будет глотать самые горькие пилюли и сносить любые обиды. Зато когда добьется славы, то отплатит всем своим обидчикам с лихвой...
      Никита вспомнил Валерию и задумался. Влад насмешливо фыркнул.
      - А почему я отказался... Деньги нужны были моей жене, не мне... Тут другое... Видишь ли, очевидно, творчество и обычная человеческая семейная жизнь имеют один и тот же источник жизненных средств, и мне оказалось не по силам тянуть оба, я выбрал одно. Не справился... Вышел на поверку слабым... А слабый - значит, не талант...
      Владилен взглянул удивленно.
      - Ну да... - протянул он. - Это правильно... Бог отнимает у нас всегда лишь то, от чего мы сами уже отреклись. Только так, и не иначе.
      - Это касается и тебя с Людмилой, - тотчас съязвил Никита.
      Влад согласно кивнул.
      - Слабый - значит, не талант... - злобно повторил свою заветную мысль Козин. - Каждому, кто стремится достичь в литературе или искусстве успехов, приходится плюнуть на людское мнение и уважение, пренебречь правилами вежливости, скромностью и бросить обществу определенный вызов. И бросать его постоянно. Опишешь, например, своего приятеля, тому это, конечно, не понравится... Вот тебе и конфликт! Потом дашь характер другого... Все равно пишешь о тех, кого знаешь, видишь и наблюдаешь. Это неизбежность. Но мне кажется, что мы действительно слишком далеко отошли от основной темы...
      Оба помолчали. Людмила... Вот их основная головная боль...
      - Так что я должен сделать? О чем ты хотел меня попросить? - снова спросил Никита.
      Влад собрался с духом. И в очередной раз вспомнил Люськино юношеское стихотворение:
      
      Встаньте, мушкетеры! Встаньте, рыцари!
      Встаньте на рапирах тонких биться,
      Побеждать ликующее зло...
      Встаньте в восемнадцать, встаньте в тридцать,
      Все, кому хоть раз не повезло.
      Встаньте, мушкетеры! Поднимитесь!
      Всех своей победой удивите,
      Возродитесь снова, возвратитесь,
      Неоконченных есть столько дел...
      Мальчики! Да что же вы, да где вы?!
      Встаньте, поднимитесь справа, слева.
      Д Артаньян в сраженьях поседел.
      Он устал. Истрепаны страницы.
      Трудно в одиночку долго биться.
       Встаньте, мушкетеры! Встаньте, рыцари!
      Не успел он много, не сумел.
      Поднимитесь и поспорьте с веком,
      В нем несправедливость все жива...
      А мне говорят со смехом:
      "Кому такие слова?
      Понимаешь, некому..."
      
      Никита внимательно смотрел на него и ждал...
      
       20
      
      Дверь открыл Геннадий.
      - Привет, - вяло буркнул он. - Давненько не видались... Чего пожаловал? Твой новый редактор - полный дурак...
      - Ну, конечно, - невозмутимо кивнул Никита. - Лучше твоей жены быть не может... С ней, естественно, не сравниться никому!
      - А что?! Это правда! - сходу завелся Геннадий. - Она идеальный редактор, любой скажет! Работник хоть куда! Была... - И он помрачнел.
      - Войти разрешишь? - бесстрастно справился Никита. - Или будешь мариновать на пороге?
      - Входи, раз пришел! - пробурчал Геннадий. - Не мог в управу зайти? Или у тебя что-то срочное?
      Никита вошел и снял плащ - лето выдалось сырое и холодное.
      - Можно рассматривать и так. Срочное дело... Только не к тебе, уж извини, а к твоей жене...
      Геннадий вновь обозлился:
      - Ты что, не в курсе?! Людмила абсолютно не в себе! Никого не видит, никого не слышит! И тебя в том числе. Твердит иногда только какие-то глупости и непонятности... Ничего не разберешь... Ансамбль инвалидов какой-то вспоминает... Просит ему помочь... А что за ансамбль, где... Зачем тебе она понадобилась? Ее даже лучшие врачи в себя привести не в силах! Сколько я уже их приглашал! К скольким ее таскал! Сколько даром денег переплатил! Все без толку! Разводят руками да твердят разные умные слова... Термины всякие, латынь... Чтобы продемонстрировать свои знания, которых нет, да кое-как оправдать свой непомерный гонорар. Нет ничего паршивее, чем наблюдать, как человек пыжится, из последних сил лезет, чтобы показать свой ум. В особенности если этого ума нет вовсе.
      Никита улыбнулся. Геннадий, при всей его необразованности, обладал определенным юмором, наблюдательностью и остротой языка.
      Когда-то давно, при первом знакомстве, простоватый и наивный Геннадий спросил Никиту:
      - Так вы по образованию, значит, литератор? А почему тогда не работаете писателем?
      Смешной вопрос, и забавно поставлен... Хотя как посмотреть... Больное место Никиты...
      - Так что потрепаться с Людмилой тебе не удастся, как ни старайся, - заключил Геннадий.
      - Кто знает... - задумчиво протянул Никита. - Ты вот что, Гена... Пойди пока проветрись... В гараж прогуляйся, за своим любимым "Фольксвагеном" присмотри...
      - Да чего за ним присматривать? С ним все в порядке, - удивился Геннадий. - Там могучая антиугонка... Недавно поставил. И вообще... Ты зачем меня из квартиры гонишь? С какой целью?
      - Мне нужно побалакать с твоей женой наедине, - признался Никита. - Чтобы нам никто не мешал... Понимаешь? Погуляй на вольном свежем воздухе, на ветерке... Сейчас дождя нет. Не бойся, я с ней ничего не плохого не сделаю, - он ухмыльнулся. - И тебя не обчищу. В крайнем случае, ты ведь отлично знаешь, кто вор и насильник. Прямым ходом в милицию...
      - Для чего тебе с ней балакать? Вот выдумал... - не успокаивался Геннадий. - Какое отношение ты к ней имеешь? Тут и Влад торчал, прямо часами околачивался, и сын заезжал... И братья были, и сестра... Тоже все без толку... Говорю тебе: не слышит она никого и не видит!.. Словно осталась на свете совсем одна...
      Так оно и есть, подумал Никита.
      - Так что не рассчитывай, ничего у тебя не получится...
      - Я, Гена, давно уже ни на что не рассчитываю, жизнь отучила, - пояснил Никита. - Однако иногда хочется попробовать кое-что исправить... Починить, что ли... Если, конечно, сумею...
      - Не сумеешь! - отрезал Геннадий. - Точно тебе говорю! Но уж если так приспичило... - Он встал, в прихожей надел ботинки и накинул ветровку. - Сколько тебе дать времени? Полчаса хватит?
      - Хватит, - отозвался Никита.
      Геннадий взял с подзеркальника ключи, недоверчиво хмыкнул, еще раз снова подозрительно окинул Козина взглядом с ног до головы и вышел. Хлопнула дверь.
      Несколько минут Никита сидел неподвижно, уставившись в одну точку и собираясь с силами. Потом встал и пошел искать Людмилу.
      Долго искать не пришлось. Она сидела в соседней комнате, задумчиво глядя в окно. Но вряд ли сознавала, что делает, где находится и куда смотрит...
      Никита довольно давно не видел ее и содрогнулся, увидев. Нет, она не похудела, не осунулась, не выступили на лице зловещие следы тяжелой болезни... Людмила просто ушла в себя, бросила вся и всех, весь этот мир... Ради кого-то или чего-то самого важного для нее сейчас... Владилен был абсолютно прав.
      - Люда... - неуверенно позвал Никита.
      Она не ответила, просто не услышала.
      - Посмотри на меня...- попросил Козин.
      Это было смешно. Только теперь Никита полностью, до конца осознал, что произошло. Но почему?!
      Тогда он подошел к ней и решительно повернул двумя большими ладонями Людино лицо к себе. Она не прореагировала и на это, глядела безразлично и невидяще.
      - Послушай... - заговорил Никита. Он еще никогда в жизни не был так неуверен в себе. Никогда еще так не сомневался в своих силах. - Это какие-то твои фантазии... Что ты напридумывала?.. Сначала Геннадий, уж извини... Глупость полная... Потом погружение в себя, как в ванну... Ты нужна мне, Люда... Я люблю тебя... - Он потер лоб. - Как странно слышать такие слова от самого себя, если бы ты только знала... - Ему показалось, что в ее глазах пробудился некоторый интерес. Или померещилось?.. - Вот уж никогда не думал, что еще раз в своей жизни придется их произносить... Считал, что все в прошлом... И вообще все эти слова... Какое они имеют значение, если мы не испытываем того, что они обозначают? А ведь так бывает слишком часто... Язык придуман не для того, чтобы высказывать мысли и чувства, а, наоборот, чтобы их скрывать... И у всякого языка свое молчание...
      Людмила по-прежнему молчала. Никита начал понемногу заводиться. Что за манеры у этих баб даже в зрелом возрасте устраивать спецэффекты и театральные постановки на каждом шагу?! Словно в каждой их них дремлет нереализованная актриса, которая то и дело пробует свои непроявившиеся до конца актерские силы и способности... Пригодятся или нет... И так постоянно...
      - Нельзя жить с мыслями об ушедших! - закричал, потеряв всякое терпение, Никита. - Слышишь меня, нельзя! - Он снова грубо рванул ее к себе. - Ты живая и сильная! У тебя сын, муж и люди вокруг, которым ты необходима! Твои родные, в конце концов! Люда, кончай придуриваться! Ты мне тоже очень нужна! Понимаешь, ты так похожа... - Он осекся и скомкал конец фразы. И уловил в ее взгляде слабый проблеск любопытства. - Все люди, как ни парадоксально, кого-то нам напоминают... Хотя бы подсознательно, - через силу пробурчал он. - Природа не способна на такое количество разнообразных экземпляров... Хотя нет... Природа на все способна... На большее, чем я думаю...
      Он резко подошел к столу и отломил себе горбушку белого хлеба. Сел и посыпал его сахарным песком. С огромным удовольствием откусил. С детства обожал лопать хлеб с сахаром. Вкуснее всякого пирожного... И мать тоже любила.
      Людмила смотрела с интересом. Потом неожиданно подошла, тоже отрезала себе неровный, лохматый ломоть и посыпала его сахарным песком. Детство... Жареные пирожки в Елисеевском и любимые миндальные пирожные. От них зубы плотно залеплялись назойливыми крошками, которые потом с большим трудом отполаскивались. Мать всегда раздражалась на Люськины плебейские вкусы - младшенькая обожала картошку с капустой - и закармливала ее домашними пышными пирогами и пирожными с кремом. Но от крема Люську почему-то тошнило.
      Они сидели друг напротив друга и с аппетитом уплетали хлеб с сахаром.
      - А масло есть? - спросил Никита.
      Людмила молча ткнула пальцем в дверь. Никита вышел, открыл на кухне холодильник и принес масленку и два ножа. С маслом стало еще вкуснее.
      - Мы уедем с тобой... - задумчиво сказал Никита, покачивая ногой. - Куда захочешь... Мне поможет Мишка Топлер. Он мне обязан слишком многим. Сначала можно мотануться к нему в Израиль... Он, правда, еще пока сидит, но, думаю, скоро выберется на волю. Да это неважно. У него все везде схвачено, как там, так и здесь. Слыхала, поди, его фамилию? Пишут о нем часто... Даже целую книгу накатали про его мафиозные связи, - Людмила смотрела пристально и молчала. - Не понравится в Тель-Авиве, переедем в Штаты или в Канаду... Или ты мечтаешь жить в Европе? Пожалуйста, Италия, Англия, Франция... Выбирай... Здесь тебя ничего и никто не держит. Сын взрослый и в тебе не нуждается, муж тебе ни на фиг не нужен и никогда нужен не был... Братья и сестра тоже теперь от тебя очень далеки, насколько я понимаю... Что тебя может здесь держать?
      - Могилы... - неожиданно ответила Люся.
      Никита поперхнулся крошками. Людмила не шевельнулась, чтобы помочь ему и постучать по спине.
      - Могилы?.. - откашлявшись, повторил он. - Какие могилы?.. А, ну да, конечно... "Любовь к отеческим гробам..." Но это глупость, Люда! Я не то хотел сказать, извини... - торопливо поправился он, заметив ее похолодевший взгляд. - Просто опять же... Нельзя целиком уходить в прошлое...
      
      
      В Сочи Люська бегала на свидания с Сергеем каждый вечер. Соседка по номеру посматривала на нее с любопытством, но вопросов не задавала. Понимала, что они здесь лишние.
      Темнота обрушивалась на город каждый раз стремительно, и они часто сидели на пляже возле мирно воркующе-шипящего моря.
       - Хорошо-то как, Господи... - повторял Сергей, глядя сквозь очки в те дали, которых юная Людмилка попросту не видела.
      Ей казалось странным, что главный редактор большой, известной газеты, член партии, работавший когда-то в ЦеКа, постоянно упоминает Господа. Но интуитивно угадал, что спрашивать об этом тоже не стоит. И молчала.
      Сергей был замкнут, весь в себе. Это Люська сообразила сразу. Только знать друг о друге слишком мало или слишком много одинаково плохо. Как ни парадоксально, избыток информации и ее недостаток всегда становятся барьерами на пути к настоящей близости двух стремящихся к этому душ.
      - По-моему, Ракушка, нет на Земле ни одного человека, полностью довольного своей земной участью, - заметил как-то Сергей, привычно глядя на море. - Ты что думаешь по этому поводу?
      Он всегда называл ее так. Люся родилась в июле, под созвездием Рака, и была очень ранимой, любвеобильной, художественной натурой в соответствии с гороскопом. Над всеми предсказаниями и предсказателями Сергей смеялся, но Люську упорно величал Ракушкой. Ему так нравилось.
      Она растерялась от его вопроса. Подобные философии были ей тогда не по силам. И Людмила уже догадывалась, что этот большой и мудрый человек разговаривает порой не с ней, а с самим собой, не ей задает вопросы, а себе. Нуждается в молчаливом слушателе. Хотя... Хотя иногда надеется, что девочка вдруг ответит на один из них.
      - Какое чудесное стоит бабье лето... - пробормотал главный.
      Главный в ее жизни...
      - А почему называется - "бабье лето"? - заинтересовалась Люська.
      - Тебе еще рано об этом... - отозвался он. - Твое лето придет намного позже...
      - Рано?! Опять рано?! Все прямо зациклились на этом слове! Привязались к нему крепко-накрепко! - закричала вновь обидевшаяся Людмила.
      - Жизнь мудра, Ракушка, и всем надо подчиняться ее законам и не заглядывать вперед. Не обижаться. Не баламутить душу лишними сомнениями. Нужно просто любить жизнь и покоряться ей.
      - Покоряться?! - опять возмутилась совсем зеленая Люська. - Вот еще! Не думала, что ты так пассивно настроен. Меня в школе учили бороться за свои права, за свою любовь, за место в жизни... Отвоевывать их. И без конца призывали заниматься спортом. А там главное - воля к победе. И дома так же говорили... Разве правильно сидеть сложа руки?! Какая-то тепличная позиция...
      Сергей тихо засмеялся и поправил очки. Море забормотало громче.
      - Тебя неправильно учили. Это случается... Ошибок слишком много, но самое страшное, когда люди передают собственные ошибки другим. А те их, по неопытности, принимают за истину. И потом... Разве ты считаешь, что люди всегда верят в то, что говорят? И разве им неизменно верят?
      - Но, по-твоему, выходит, что нельзя верить никогда и никому! - закричала Люся. - Ты мне голову заморочил!
      Больше всего ей хотелось спросить о другом - как он представляет их общее будущее?.. Или их южный роман так и останется на этом берегу?.. Похороненный, но не забытый?..
      Она отчаянно ждала, когда наступит это "после", о котором Сергей иногда говорил, но оно все никак не приходило. И не пришло никогда... Точнее, пришло совсем другое...
       - Заморочил, это правда, прости, - невесело согласился главный. - Но не нарочно. Я и сам с тобой заморочился... Приедем в Москву, я все решу... Обязательно... Все равно надо... А насчет веры... Это очень сложный вопрос, Ракушка. И каждый решает его самостоятельно. Здесь нет готовых рецептов и советов. Люди слабы... Мы все произошли от Адама и Евы. Ну, кроме тех, кто произошел от обезьяны... Но это личное их дело, я с ними спорить не буду.
      Люська засмеялась.
      - Хотя, вероятно, ты произошла от ракушки, - задумчиво добавил Сергей, взял одну, лежащую рядом и подбросил вверх.
      Она с тихим шорохом упала возле Людмилы...
      
      
      Владилен после долгих и пустых разглагольствований сказал Никите всего несколько толковых фраз по делу.
      - Кит, мне очень нужно ее спасти... Любыми способами и средствами... И мне все равно, с кем она будет потом... Пусть не со мной, это безразлично... Лишь бы она снова начала говорить, петь, смеяться, читать стихи, танцевать... Попробуй ее расколдовать...
      Никита вытаращил глаза:
      - Я?! Да с чего ты взял, придурочный, что я в силах это сделать? Каким образом я верну ее к жизни?!
      Влад упорно стоял на своем:
      - Если кто и может, так только ты! Я уверен! Прежде всего, ты ее удивишь... Ну, а дальше все остальное... Только не ври мне сейчас. Людмила мне кое-что рассказала...
      Никита покраснел от гнева, но столкнулся с умоляющими глазами Влада и притих. Правда, в глубине эти глаза таили издевку, спрятав ее довольно умело и ловко... Козин ничего не заметил.
      Вечером он долго думал над словами полоумного Владилена, усевшись дома в большое кресло перед телевизором.. И кое-что придумал... Марта ему тоже не нужна, Наташка большая, проживет и без отца... Деньги на книжке есть. Им хватит надолго. Дальше будут крутиться сами. Пусть, в конце концов, Наталья найдет выгодного мужа! Девка видная, все при ней! А у Козина все в прошлом... Кто этого не понимает?.. Раиса, Линка, Валерия... Да, и Валерия тоже...
      Он закусил губу. Почему хорошие мысли приходят с опозданием?.. Иногда с очень большим...
      - Тебе без конца звонит некий бас, - недовольно заметила Марта в коридоре. - И никогда не представляется, не здоровается... Бубнит только одно: "Наташу можно?.." Какой-то хам, ухажер неотесанный... Кто это?
      - Не все ли равно? - лениво отозвалась дочь. - Что тебе даст его имя или фамилия? А мне он нравится...
      И Валерия тоже... Все в прошлом... Его литературные успехи... Был такой писатель - Никита Козин - да весь вышел... Нынешнее поколение его не знает. И пусть... и хорошо... Он должен уговорить Людмилу с ним уехать... Всеми правдами и неправдами... Он бросит все... А есть ли у него что бросать?.. Или все выдумано на ходу, наспех плохо сфантазировано, как грубо и примитивно сколоченные декорации, раскрашенные неумело и нелепо, без всякого толка, вкуса и смысла...
      Никита вложил в свой главный монолог перед Людмилой оставшиеся силы.
      Она молча кусала хлеб с сахаром.
      - Значит, ты хорошо знаешь Мишу Топлера? - вдруг спросила она.
      - Да, - кивнул обрадованный Никита. Наконец-то заговорила! А он действительно молодец! Владилен прав. - Мы вместе учились на журфаке, в одной группе... Он был такой незаметный парень... Но здорово разошелся в студенческих стройотрядах, куда нас в те времена гоняли насильно. Он один ездил с удовольствием. Поскольку был не по годам сметлив и прозорлив, понимая, что из этих отрядов запросто выйдут бригады шабашников. Они и вышли. А Мишка там потом всегда занимал уютное место снабженца. Он раньше всех нас понял, какая хорошая штука жизнь, если с умом пользоваться тем, что тебе посылает судьба.
      Люся внимательно слушала, уплетая хлеб. Не кормит ее Геннадий, что ли?..
      - Он не расставался с этими бригадами и после окончания журфака, когда стал работать в издательстве, - продолжал Никита. - Потом Андропов распорядился уничтожить шабашников. Это в начале восьмидесятых... И Мишка, как и многие его дружбаны, попал под суд. Получил одиннадцать лет лагерей за особо крупные хищения. Потом были пересмотры дела, и в результате ему скостили срок до пяти лет. А через год отсидки перевели на "химию", где он стал бригадиром. Еще через год за примерное поведение он вышел. И начал делать скромный бизнес в кооперативе. Устроился снабженцем в один из первых московских кооперативов типа ресторана.
      - А зачем ему понадобился диплом журналиста? - поинтересовалась Людмила.
      Никита слегка растерянно пожал плечами:
      - Не знаю, никогда не спрашивал... Мишка получил кредит в Государственном банке. Пятьдесят тысяч рублей по тем временам - очень солидные деньги. Начал издавать репринтные книги дореволюционных историков, запрещенные при советской власти. На доходы от издательской деятельности организовал банк - опять же первый кооперативный банк в столице и, наверное, в стране. К лету восемьдесят девятого года фирма Топлера получила право на ведение внешнеэкономической деятельности. И в этом оказалось первой среди частных коммерческих структур Союза. На месте общественного туалета Мишка построил шикарный офис. Ездил исключительно на "Мерсах" и "БМВ". Его служащие получали оклады, сопоставимые с европейскими...
      - Я довольно неплохо знаю биографию одного из самых крупных российских мафиози, - внезапно прервала его наевшаяся Людмила. - И читала о нем немало. Слышала о его приключениях в России и Израиле, о его связях с Березовским и многими другими... Да это многие знают!.. Подумаешь, военная тайна!.. Секрет Полишинеля... А вот что ты так близко с ним знаком, я не подозревала...
      Она как-то странно и нехорошо замолчала.
      - Это сильно меняет дело? - спросил озадаченный Никита. - Тебя чем-то задевает мое знакомство с Михаилом?.. Или мечтаешь во всем и навсегда остаться чистенькой?.. Все равно не получится.
      - Не получится... - эхом повторила Люся. - Только... Видишь ли... Я никогда не встречалась с этим твоим Топлером... Ни разу с ним не разговаривала... Но он... Именно он... - Она вдруг встала. - Он, этот твой приятель, твой Мишка, убил Сережу...
      Никита прилип к стулу:
      - Как это... убил?..
      - Ну, не ножом, конечно, зарезал... И не застрелил из "Макарова"... Он стал причиной Сережиной смерти... Он один... Но я никогда никому не рассказывала об этом. Не хотела и боялась... За себя, за сына, за мужей и любимых... У Топлера длинные руки... Он мог отомстить откуда угодно, даже из-за решетки. Уходи!.. И никогда не приходи больше...
      - Подожди, Люда... - растерянно пробормотал Никита. - А ты не ошиблась?.. Какие-то голословные обвинения... Ну, да, в принципе, Мишка способен на все... Но каким образом он был связан с твоим Сергеем?.. Я не понимаю...
      - Уходи... - глухо, холодно и отстраненно повторила она. - Я не хочу тебе ничего рассказывать... Где Геннадий?
      - Он сейчас вернется... Люда... - Никите показалось, что все происходящее ему мерещится, грезится.
      Хлопнула входная дверь.
      - Гена, я так тебя ждала! - радостно крикнула Люся и метнулась навстречу застывшему от неожиданности мужу, со звоном выронившему ключи. - Представляешь, у меня вчера отобрали проездной!
      Она явно путала время и забыла, сколько дней прошло после ее падения с крыши. Если вообще помнила о нем.
      Людмила уже довольно давно, в ее сильно перешагнувшем сорокалетие возрасте, ездила со студенческим проездным, который где-то достала нелегальным путем. Но, в конце концов, контролер отобрал у нее его и сказал вполне серьезно и внушительно:
      - Аспирантам не положено!
      Она была польщена и растрогана...
      - Представляешь, он сказал "аспирантам не положено!" - ликовала Людмила. - Я даже мечтать не смела о такой оценке!
      Ошеломленный Геннадий переводил изумленные глаза с жены на Никиту.
      Тот вздохнул, вяло махнул рукой и вышел из квартиры. Дверь бесшумно и мягко захлопнулась. Главы управ неплохо умеют устраивать свой быт.
      
       21
      
      - Мама, кто это звонил? Это меня? - Людмила с трудом оторвала голову от подушки.
      Безумно хотелось спать: день выдался тяжелым и неудачным. Сорвалось интервью с известным актером, потом сняли с полосы Люсину заметку о детском театре... Якобы режиссер запил... Кому какое дело, кто и с кем сколько пьет?! Важно, как он работает и чего добивается...
      Шаги матери мягко пошлепали по коридору. Теплые тряпичные домашние тапки... Люся тоже любили такие. Только в них по-настоящему отдыхали ноги.
      - Спи, Люсенька... Это не тебя... Отцу звонили... Какой-то новый срочный заказ...
      Почему-то Люся не поверила в тот день матери.
      Все мы можем приврать, сонно подумала она, что греха таить. Но есть люди, для которых правда вообще не представляет ценности и духовного богатства, они играют и манипулируют, как хотят, правдой и неправдой. А есть те, кто, конечно, могут солгать, но правдой все равно дорожат. Мама из таких. Как богач, который способен легко расстаться с деньгами при определенных обстоятельствах, но от этого не перестает быть богачом.
      Но почему мама соврала?.. Странно... Значит, что-то случилось... Что-то серьезное, тяжелое для Люси... Что?.. Сил размышлять и отгадывать не было. Люся уронила голову на подушку и заснула.
      - Что, Ракушка? Как дела? - позвонил ей на следующее утро того проклятого дня Сергей.
      - Думаю, что хорошо, - привычно отозвалась она. - А у тебя?
      Он помолчал:
      - Видишь ли... Тут есть одно дело... Не слишком приятное... Кто-то написал на меня письмо. В ЦеКа... Обо мне и о тебе...
       - И что теперь будет? - встревожилась Люся.
      И одновременно радостно подумала: может, он теперь, наконец, разведется, или его жена сама уйдет, и они поженятся...
      - Что будет? - задумчиво повторил Сергей. - Пока налицо просто факт, а о его последствиях не стоит ломать голову. Вот, например, стоит у меня на столе бутылка от молока. И я могу ей злыдню голову проломить, а могу в ней цветок вырастить.
      - Тогда проломи тому автору письма! - посоветовала Люся.
      - Сначала открою его имя, - усмехнулся Сергей. - Пока! Сегодня не увидимся, не сумею... Позвоню завтра. Существует мнение, что избегать опасности так же рискованно, как идти ей навстречу.
      - Подожди! Не надо идти ей навстречу! Ты что?! - закричала Люся. - Зачем?! Лучше переждать, отсидеться в уголку, в тиши...
      Она прекрасно понимала, что отсидеться уже нигде не удастся. Сергей, не ответив или не услышав ее последних фраз, повесил трубку.
      - Мама, кто мне звонил тогда, помнишь, когда я уже спала, поздно вечером? - спросила Людмила мать. - И что сказали? Мне очень нужно знать...
      Евдокия Петровна отвела глаза:
      - Гадких и злобных людей на свете много, доченька... Что же на них обращать внимание?.. Живи себе по совести, и все...
      - Да при чем тут наша совесть?! - нетерпеливо крикнула Людмила. - Проблем с совестью у меня нет.
      - Проблемы с совестью есть у всех, - резонно возразила Евдокия Петровна.
      - Кто мне звонил и что сказал?! - настаивала Люся. - Это крайне важно, пойми!
      - Не сказался он, кто... - нехотя, с трудом пробормотала мать. - Нехороший человек, подлый...
      - Это только потому, что не представился? - фыркнула Люся.
      - Не потому... - мать странно мялась. - Тебе обязательно все нужно знать?
      Люся кивнула.
      - Сказал, что роман у тебя, любовь ты крутишь с женатым человеком... Пост он занимает какой-то важный... Из-за этого ты и с ним... Слово про тебя гадкие сказал... Повторять не буду... Грех...
      Через два дня позвонил Владилен со страшным известием...
      
      
      Уже после развода, когда они оба понемногу успокоились и пришли в себя, и снова начали встречаться на правах разведенных супругов, Людмила попросила Владилена об одной услуге. Люся была уверена в нем одном, как в родителях, и верила лишь ему одному, и понимала, что только он способен ей помочь в любом, даже самом сложном, скользком деле. Несмотря на их ссоры и развод.
       - Узнай, кто тогда написал на Сергея, - попросила Влада Людмила.
      Он хмыкнул:
      - Потерпи чуток. Минут пять. Я прямо сейчас звякну в ФСБ и все выясню. Ты совсем головой сквозанулась? Чего хочешь теперь, чего ищешь, чего добиваешься? А если ты узнаешь фамилию того негодяя, что, пойдешь его убивать? Или наймешь киллера? Или будешь преследовать и мстить? И вообще мышеловки не гоняются за мышами.
      - Значит, по-твоему, мыши сами бегают за мышеловками? Думай, чего несешь!
      - Возьми себя в руки и приведи мозги в порядок! - Владилен понимал, что его совет пропадет втуне.
      И ни одну бабу не проведешь - она сердцем чует все твои слабости, все твои грехи, все твои способности... Поэтому отлично знает, на какую кнопку когда нажимать.
      - Уже давно привела! - крикнула Люся. - И очень тебя прошу: попробуй узнать его фамилию! А лишних вопросов мне не задавай. Я все равно не знаю и никогда не буду знать на них ответов.
      Прошло довольно много времени. Людмила даже стала подозревать, что Влад напрочь забыл об ее просьбе, хотя это казалось странным, но он вдруг позвонил.
      - Записывай, - холодно велел он. - Или запоминай. Если рассчитываешь на свою память. Она у тебя еще хорошая? Его зовут Михаил Топлер. Живет за пределами нашей немалой Родины. Так что не достать. В настоящий момент обитает в Израиле, где тоже ворует и мошенничает по-страшному. Кстати, бывший однокурсник нашей Лины. Можешь навести у нее справки. Все? Больше от меня ничего не требуется? Знаешь, ты научила меня слишком многому. Раньше я верил, что хотя мы никогда не забываем первую любовь, она всегда проходит. Дудки! У тебя не проходит! Ты прямо наоборотная баба! Непохожая на остальных!
      - Откуда ты знаешь всех остальных? - пробурчала Люся. - Может, мы как раз все одинаковые?.. Очень похожие друг на друга?.. Просто у тебя неправильное представление о нас... А суть женщин в том, что их постоянно тянут и манят в разные стороны прихоти и капризы, но точно так же неизменно сдерживают условности.
      Она сама не понимала, зачем ей понадобилось вызнать, кто написал ту жалобу на Корбутенко. Вроде бы лишние ей на сегодня знания... Хотя никакая информация лишней не бывает.
      Людмила вспомнила, как недавно ночью Влад по привычке хотел ее пообнимать, а она вдруг отодвинулась, вспомнила Сергея... И Владилен обиделся, начал нервно искать сигареты, а Люське стало хорошо и радостно оттого, что он обижался. Вот дурачок... И обижаться ему нечего... Чья она и есть, как не его?.. И кто у нее есть, если не он?..
      - А зачем ему понадобилось уничтожить Сергея? - задумчиво поинтересовалась Людмила. - Ведь тогда этот Миша был совсем молодой, начинающий... Чем они помешали друг другу?
      - Михаил начал жить бурно и активно, - отозвался Влад. - Прямо-таки необычно... Его прочили завотделом в газету Корбутенко. А тот воспротивился. И правильно, в общем: у Топлера не было ни опыта, ни бойкого журналистского пера. Он писал плохо. Зато у него имелись другие способности... Он обвинил Корбутенко в антисемитизме, тотчас поведал об аморалке... Так что дело завертелось нешуточное, хотя тогда к антисемитизму в верхах относились довольно равнодушно, не то что нынче, все равно коллектив воспринял это агрессивно. Но главное - ты... Твоя серьезная страница в его биографии. Вот и все...
      Владилен помолчал и представил, как Людмила сейчас тупо смотрит в стену, ничего не видя...
      - Дошло до жены... Она тоже внесла свою немалую лепту... Явилась в редакцию, пришла к секретарю партбюро... Тогда все это выглядело крайне серьезно. Хотя сегодня звучит немного смешно и несколько забавно, даже несерьезно: партбюро, руководство... Хорошо, что тебя не тронули так, как могли бы. Наверное, решили: глупая девчонка... А потом его быстро не стало... И постановили обо всем забыть и поставить жирную точку в этом деле... Может, и тебе пора ее поставить?..
      - Я подумаю, - пообещала Люся и попрощалась. - Спасибо тебе... Созвонимся...
      И вот через столько лет к ней пришел близкий друг того неизвестного и слишком хорошо ей известного Мишеньки Топлера... Пришел со своей любовью... Поздней и странной...
      
      
      Геннадий был счастлив. Накрыл на стол, достал бутылку вина, разлил по бокалам...
      - Больше работать не будешь! - радостно объявил он. - Нужны мне твои жалкие гроши! Ради них, что ли, мыкаться? А стаж у тебя и так немаленький, хватит! Но этот твой, писатель бывший, Козин! Хвалился тебя вылечить и вылечил! Надо же! А я ведь ему не поверил. Думал, врет. И что же он сделал, расскажи! Интересно! Прямо экстрасенс какой! Чудо, да и только!
      - Какое там еще чудо! - пробурчала Людмила, неэстетично разламывая котлету на мелкие куски. - Обыкновенный шок, шоковая терапия называется. Очень современный и популярный нынче метод лечения.
      - Не слыхал... - удивленно протянул Геннадий. - Чтобы шоком и лечить? Ну да ладно, этот умный Козин много чего знает... Выпьем за твое выздоровление! - он поднял бокал. - А ты действительно ничего не помнишь? - И муж подозрительно глянул на нее.
      Не привирает ли Люська?.. Не водит ли его за нос? Но зачем?..
      Людмила нахмурилась и отложила вилку. Память нехотя возвращала события вчерашнего дня. Но далеко не полностью. Ей, этой ленивой памяти, не хотелось трудиться и напрягаться. Она мечтала снова задремать, отключиться и блаженствовать втихомолку в одиночестве. Чтобы никто ее не дергал, не теребил, не беспокоил, никто к ней не приставал... Надоело это...
      - Заседание пятничное как всегда было в префектуре, - начал оживленно и бойко рассказывать Геннадий. - Так мужики смеялись... Рассказывали, что еще с советских времен в сквере у кинотеатра "Спорт" в Центральном округе стоит монумент, возведенный в честь интернациональной дружбы и борьбы за мир. Там три скульптуры - двое мужчин и одна женщина на поднятых руках держат большой глобус, на котором на разных языках написано слово "мир". А недавно идут люди мимо и видят: все то же, а чего-то вроде не хватает. Подошли ближе: женщины нет! Двое мужчин все так же держат все тот же глобус, а бабы нету! Пропала! Каким образом и куда? Загадка. Украли, видать, мадам, умыкнули...
      - Металл ценный, - флегматично заметила Людмила.
      - Барахло! - отозвался Геннадий. - А впрочем, ты права: нынче любой материал пригодится... Только почему именно даму взяли, а не мужиков? Вот ведь вопрос...
      Людмила усмехнулась и посмотрела в окно.
      А, собственно, почему этот Никита, бывший известный писатель, сын великого художника, ныне довольно успешный предприниматель, владелец издательского дома, почему он обязательно должен быть таким, каким его друг?.. Скажи мне, кто твой друг?.. Да эта истина давно устарела... Кто в нее теперь верит, кто ей доверяет, на нее ориентируется?.. Времена изменились. И люди. И понятия. И ценности... И почему бы Людмиле не гульнуть напоследок, не насладиться последним временем золотой осени, ее бабьим летом... Последним летом, когда еще можно что-то наверстать...
      Она посмотрела на Геннадия. Тот, ни о чем не подозревая, не помышляя о горькой и рогатой своей судьбе, которую жена ему уготовила, с аппетитом ел и что-то опять бодро рассказывал.
      Где-то далеко-далеко, на самом краю их тихой улочки, взметнулась к небу громкая мелодия и тотчас затихла, словно испугавшись своей несвоевременности...
      
      
      
      
      
      

  • © Copyright Лобановская Ирина Игоревна
  • Обновлено: 22/05/2010. 417k. Статистика.
  • Роман: Проза
  •  Ваша оценка:

    Связаться с программистом сайта.