Мамаев Вячеслав Иванович
Вольный раб

Lib.ru/Современная литература: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Помощь]
  • Оставить комментарий
  • © Copyright Мамаев Вячеслав Иванович (mayslavin@rambler.ru)
  • Обновлено: 18/08/2009. 2281k. Статистика.
  • Роман: Проза
  •  Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Это вторая книга трилогиии "Порубежники".Продолжение повествования о жизни семьи Пономаревых


  • Вячеслав МАМАЕВ

    ПОРУБЕЖНИКИ

    СОЦИАЛЬНО-СЕМЕЙНАЯ ДРАМА

      
       Ификрат, афинский полководец, был сыном простого кожевника. Когда кто-то из аристократов вздумал посмеяться над его низким происхождением, он отпарировал: "Мой род начинается с меня, а твой - кончается тобой!"
       ...история предков всегда любопытна для того, кто достоин иметь Отечество...

    (Н.М. Карамзин)

    КНИГА ВТОРАЯ

    ВОЛЬНЫЙ РАБ

       "Вставай, проклятьем заклейменный, весь мир голодных и рабов!..."

    (Э. Потье "Интернационал" )

       "Широка страна моя родная...
       Я другой такой страны не знаю,
       Где так вольно дышит человек..."

    (В. Лебедев-Кумач)

    ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

    ЧТО ДЕНЬ ГРЯДУЩИЙ НАМ...

    Глава 1.

       Иванов день выдался необычайно жарким. Собственно, жара над степью стояла уже вторую неделю. Небесное светило, будто кузнечный горн, жарило на полную мощь своих необъятных мехов. Выждав годину и дав запасливому селянину возможность без особых проблем управиться с богатым сенокосом, огнебокое теперь словно с цепи сорвалось.
       Потешаясь своей силушкой, оно день ото дня поддавало пекельного тепла. Свежесметанные стога душистого сена тот час успели покрыться бурой, выгоревшей коркой, ревниво и бережно пряча внутри неописуемую красоту и пьянящий аромат созревшего тучного разнотравья.
       Раскаленные солнечные лучи не щадили и небеса. От нестерпимого жара небосклон выгорел, вылинял и едва дрожал мерцающим маревом. В глубоком прищуре он гляделся не привычной, ласкающей взгляд лазурью, а неприглядной белесо-серой холстиной. Точь-в-точь, как старая крестьянская рубаха, обильно пропитанная солью трудового пота.
       Внизу, на земле, было не лучше. Короткая стерня кошенины вмиг засохла и неосторожно тронутая ногой ли, колесным ли ободом тут же рассыпалась в пыль, обнажая и без того заметные глубокие трещины в посеревшем от суши черноземе.
      
       Тем не менее, год для хлебороба выдался благодатным. Было чему порадоваться удовлетворенному взгляду. Созревающая хлебная нива, отливая золотом, стояла плотным, в пояс, ковром, лениво покачивая тяжелым, наливным колосом. В огородах важно желтели неохватные гарбузы, бурели созревающие помидоры, бронзовели величиной в кулак луковицы, а тенистые сады хвалились румянцем спеющих яблок и восковым свечением медовых груш.
       От полуденного зноя Белая Гора безропотно шкварчала как праздничная глазунья на сале. Со стороны Луганского шляха было хорошо видно как по косогору, сквозь густую зелень садков беленными боками светлели мазанки. То тут, то там чванливо выставляли они напоказ входящие в сельский обиход огненно-рыжие черепичные крыши.
       Шел одна тысяча девятьсот тринадцатый год. Последний спокойный и привольный год в жизни российской империи. Уже следующим летом суматошная и смертоносная круговерть, закружит народы и страны в сатанинской пляске, столкнет лбами братьев поднимет сына супротив отца, лишит на долгие годы мирного пахаря сна и покоя. Все это будет позже, а пока...
      
       К полудню село точно вымерло. Покойная тишина и безмолвие. Даже куры, с широко раскрытыми ртами, молча барахтались в мягкой придорожной пыли. Лишь кузнечики, соревнуясь, чья трель звонче и длиннее, вовсю стрекотали на выгоне да еще снизу, от Донца, доносился едва различимый беззаботный детский гомон.
       Как бы то ни было, даже в этом немилосердном зное витал дух умиротворенности и безмятежности. Все сущее бытие расслабленно томилось в этом горячем воздухе точно горшок в печи с упревающим кулешом. Мир, покой и сытая благость властвовали вокруг безраздельно. Впрочем...
      
       Ульяне было муторно. Не ласкала, не радовала глаз окружающая благодать. Вместо праздничной приподнятости на душе беспричинно росло раздражение и досада. Сердце терзала смутная тревога и беспокойство, а в мозгу с самого утра назойливой острой занозой сверлило одно - сегодня что-то должно случиться. Неладное, горькое...
       Но что?!
       Ну, спозаранку отругала она, отстегала крапивой, старших Антона и Сеньку. За то, что тайком сбежали на Донец, к Устинову колену. Шалопаи удумали поглазеть, как шабашит в купальскую ночь молодежь, голяком прыгая через костер. Так на то она и мать, чтобы строго спросить с неслухов и держать их в строгости, чтобы от рук не отбивались, как, вон, соседская орава.
       Ну, молодая корова Квитка задурила. Все нервы вытрепала, пока дала сдоиться. Так и тут все понятно - "до быка" животине приспело. Когда в стадо сгоняла, предупредила кривого Юшку-пастуха, чтобы приглядел за очумелой.
       Детвору тоже вроде всю обиходила, накормила. И свою, и соседскую. Федора Вороненко просила приглядеть за младшими. Ее снова на рессорной коляске аж до Николаевки повезли. Там у пана невестка после родов занедужила, ученые врачи выходить не могут, до знахарки неграмотной кинулись.
       Здесь тоже все ясно. Неужели в ее хате для мальцов куска хлеба да миски каши не найдется?! Совсем малым ползункам и титьку подсунуть можно. Что своя Маринка материнского молока пососет, что Фенька соседская насытится. Обе в одной поре - сосунки. А такого добра малым детям не жалко...
      
       Ульяна - жена Дениса Пономарева, самого младшего сына Антона и Ганки. По праву последыша он жил с родителями. Старшие братья давно с родительского двора съехали, своими домами живут. Николая так уже и на белом свете нет, скрутила на заводе смертная хвороба бедолагу. Катерину тоже в другое село замуж забрали. Так что последнему и обязанность за старыми родителями доглядать.
       С малых лет Денис отцу в работе помогал, к плотницкому ремеслу тянулся. Зов крови в нем, что ли был? Дескать, дело деда и отца продолжать. Правда, плотнику работы на селе немного было. Деревянных изб, тех, что старый Антон еще по родному Степанищеву помнил, на Белой Горе не рубили. Столярная мастерская, некогда паном Шахновским подаренная, дохода тоже семье не приносила. На смену кустарному производству все больше заводское приходило. Так что приходилось к земле поворачиваться, своим хозяйством жить.
      
       На двадцатом году привел Денис на родительский двор себе молодую жену, а отцу с матерью прилежную невестку - восемнадцатилетнюю Ульку. Невысокую и хрупкую, как хворостинка. Казалось, кожа у нее светилась насквозь, как у городской барыньки. Настолько худощава и бледна была девушка. Темно-русая коса, толщиной в руку тяжело спускалась ниже пояса. А из-под пушистых, густых ресниц серо-зеленые глаза глядели на окружающих стеснительно и пугливо. При малейшем окрике или шутке щеки вмиг заливались густым румянцем, а глаза наполнялись влагой. Того и гляди расплачется.
       "Хороша хозяйка", - добродушно усмехнулся тогда в седые усы Антон, разглядывая сноху, - "такой еще самой впору няньку иметь".
       Но, Ульяна, оказалась на удивление сноровистой и проворной, смышленой и работящей. Домашние просто диву давались, как все ловко, быстро и споро у нее получалось. Причем, ладно, добротно, всем на заглядение. Откуда сила бралась в ее по-детски тонких и нежных руках. При этом она была необычайно душевной, отзывчивой и уважительной к мужниным родителям, чем немало тешила стариков.
       Правда, приветливостью и отзывчивостью невестки долго тешиться им не пришлось. На шестом году нового столетия, когда в столице полыхала первая революция, не стало Антона. Кто знает, что подкосило и свело в могилу вобщем-то жилистого и крепкого мужика. Может, сказались те невзгоды, что выпали на его долю в молодости. Может, армейские раны сказались. А, может, припомнился Антону тот давний, памятный разговор с барином...
      
       ... Случилась та беседа в год, когда террористы убили государя-освободителя Александра. Того самого государя, который за двадцать лет до своей погибели избавил народ от крепостного ига.
       - Есть подлые души, в которых грязные мысли родятся, - горестно вздохнул Шахновский. - Вот не понравился им царь-реформатор. Хотят без царя жить, сами хотят империей управлять...
       - Но кто это?
       - Революционеры! Социалисты-террористы!
       - Революцинеры?! - протянул Антон, впервые услышав незнакомое слово. - Это что же за люди такие?
       - Не люди! Твари мерзкие! - выходя из себя, вскричал Шахновский, гневно сверкая влажными глазами. - Преступники! Варнаки! Ничего святого у них за душой нет. Только о себе думают, об утробе своей ненасытной пекутся. К власти, как голодные свиньи к корыту, рвутся, чтобы самим нажраться до отвала. Вот я и говорю, Антон. Громыхнет еще эта бомба по всей империи, из конца в конец колыхнет. Ох, будут тогда и стенания, и скрежет зубов. Вздрогнет Россия-матушка, зальется слезами. Только слезы те будут страшными. Кровавые будут слезы...
       Семен Михайлович запнулся, захлебнувшись собственной горечью, судорожно сглотнул, гоня из сухой горловины горький ком.
       - Слава богу, я уже не доживу до этого дня. Не увидят мои глаза этого национального позора. А ты, Антон, запомни мои слова... Тебе доведется хлебнуть и этого лиха...
      
       Не довелось... Видать, не выдержало истерзанное жизненными невзгодами сердце горемыки этого страшного слова - "революция". Ганка тоже на белом свете не задержалась. Крепка, на всю жизнь, оказалась ее беззаветная любовь к ненаглядному Антончику. Судьбой им было положено надолго не расставаться. Затосковав, вскоре, после смерти любимого, сама представилась. Историю пономаревского рода продолжило писать уже новое поколение.
      
       Ульяна оказалась не только прилежной хозяйкой, но и хорошей, охочей до детей, матерью. Уже через год после замужества маленькую хатку Пономарей огласил детский крик первенца Антона. Следом, с завидной регулярностью появились на свет Гришка Сенька, Петро, Иван, Юхим. Еще пятеро сыновей и напоследок дочка - Маринка. Семеро по лавкам.
       Да это еще что! Вон, через тын, у соседей, Ивана и Федоры Вороненко, аж четырнадцать ртов. Вот, где орава! Но, ничего живут. Еще и гарно живут. Дружно, весело, крепко держась друг за друга.
       Федора приходилась дальней родней свекрови. Еще девчонкой она переняла у стареющей тетки Евдокии секреты знахарства и настолько поднаторела во врачевании, что теперь к ней тянулись за помощью со всей округи. Все, без разбору. И баре, и хамы. Никому не отказывала. Вот и приходилось время от времени обращаться за помощью к Ульяне. Когда за детьми приглядеть, а когда и за шкодливым мужем проследить. Больно блудлив был Иван Вороненко. При малейшей возможности норовил увильнуть за чужой юбкой. Как знать, может на Белой Горе кроме своих законных четырнадцати бегали и другие его байстрюки.
      
       Материнство благодатно сказалось на Ульяне. Она не то чтобы заматерела, обабилась, "подобрела" фигурой, а приобрела женственную стать и какую-то дополнительную привлекательность. Это как бронза, покрываясь патиной, лишь становится более изящнее и благороднее.
       Да, Ульяна немного раздалась, потяжелела грудью, но по-прежнему ее фигура хранила девичью хрупкость, а взгляд девственную стыдливость. Тем не менее, она могла постоять за себя и проявить такую твердую решительность и непреклонность, от которой не по себе становилось даже самоуверенному и нахальному соседу.
       Вороненковская детвора настолько привыкла к частому догляду тетки Ульяны, что воспринимала ее едва ли не за вторую мать. То и дело слышалось во дворе Пономаревых их полусложное "теть Уля" или "теть Улька", из чего выходило очень теплое и ласковое "тетюля". Совсем, что "мамуля". А такого даже от родных детей мать не слышала. Ведь, все "мамк" да "мамк"... Слыша это торопливо-нетерпеливое, озабоченное и взволнованное детское лепетание, Ульяна лучилась добродушной ласковой улыбкой, радуясь тихому семейному счастью.
      
       Так что же за темное облако сегодня набежало на ее радушное настроение? Откуда взялось раздражение и досада? Откуда ждать беды? Что нарушит ее безмятежность и покой?
       Хмурясь и досадливо покусывая губы, Ульяна пыталась сосредоточиться на домашних делах. Но, за что не бралась, все валилось у нее из рук.
       То забыла прикрыть калитку и в огород со двора посунулась наседка с пищащим выводком. Надо же было этой паршивке забраться посреди помидор и выгрести здоровенную яму в поисках худосочного червячка. Пока выгоняла проказу, на печи сбежало молоко, зачадив душным смрадом всю хату. От удушливой вони, а больше от испуга дружно заревели в голос Маринка с Фенькой.
       И что обидно. Рядом, в хате, были Антон с Сенькой. Хотя бы глянули обормоты, что случилось, чугунок в сторону подвинули, девок успокоили. Куда там! Видите ли, какие паны! Обиделись, что мать крапивой им задницы нажгла, дуются, как сычи, сердито. Поделом, ведь, получили. Нечего по ночам невесть где болтаться, на срам глазеть. Ишь, захотелось им увидеть как девки бесстыжие через костер скачут. Иван-сосед, видно, тоже к Донцу таскался, старый греховодник. Рад, что Федоры дома нет, за молодью потащился.
       Ой, малые, ведь, купаться убежали. А на Ивана, известно, какое купание. Сегодня сам водяной именины празднует. Того и гляди, какого нерасторопного или зазевавшегося к себе в омут утащит.
      
       Обеспокоено охнув, Ульяна поспешно усадила успокоившихся девок в тени старой раскидистой груши и метнулась через садок к перелазу. Отсюда, с крутояра, берег Донца был как на ладони. Прислонив козырьком к глазам ладошку, она тревожно вглядывалась в мельтешащее детское скопище, будто пытаясь выхватить из него своих неслухов-сыновей. Только разве различишь издалека, где чей. Только по слабому звуку дальнего веселого гомона и догадывалась, что там, на берегу, у резвящейся детворы все в порядке.
       А женская душа все ныла и ныла, стенала и стенала, не находя успокоения. Что же должно случиться? Что?...
      
       Еще раз окинув пристальным взором далекий берег, Ульяна безнадежно махнула рукой и поспешила назад, к беспризорной малышне. Она прекрасно понимала, что не дозовется, не докричится до купальщиков, тем более тщетно в такою жару взывать к благоразумию резвящуюся в благодатной влаге детвору.
       Кто родился и вырос у реки или возле мало-мальски пригодного для купания водоема, тот прекрасно знает и наверняка сохранил в памяти, что это за неземное блаженство - поплескаться в освежающей воде в жаркий день. Поэтому, удрученная своими проблемами женщина сокрушенно перекрестила мелькающие в зыбком раскаленном мареве смутные детские фигурки и мысленно попросила Господа уберечь сорванцов от нечаянной беды. Истинной причины своего беспокойства она так и не нашла...
      
       Тем временем сельская детвора блаженствовала у Донца. Реке тоже досталось от жары. Она изрядно обмелела, а вода прогрелась как парное молоко. Голозадые пацанята, от души резвились в лениво-медленном водном потоке Донца. Те, что посмелее, с разбегу отчаянно ныряли с крутого откоса в пугающий темнотой омут, чтобы через минуту-другую вынырнуть в стороне и, тараща то ли от страха, то ли от восторга глаза, поспешными гребками правили назад, к берегу. Более смирные или совсем сопливые плескались на мутном, взбаламученном мелководье, хвалясь друг перед другом, как ловко они умеют перебирать руками ("плавать") по илистому дну.
       Мальчишки радовались выдавшейся возможности увильнуть от домашних дел. Материнская тревога была столь же далека от детской безмятежности, сколь далека высохшая, потрескавшаяся земля от вылинявшего, безоблачного неба.
      
       Вдоволь нанырявшись и набултыхавшись до синих губ и гусиной кожи Ванька Пономарев и Семка Вороненко пробкой выскочили из воды и расслабленно плюхнулись на горячий песок. Худенькие, костлявые детские тела, несмотря на полуденный зной, колотила крупная дрожь и мальчишки блаженно жмурились, ощущая, как солнечные лучи обволакивали их жаркой негой.
       Пацаны были одногодками и водили дружбу почитай с пеленок. А как было иначе, если росли по-соседству, едва ли одним двором, под поочередным приглядом то одной, то другой матери или старших братьев и сестер. Русявый, сероглазый Ванька был светлее и телом. Солнце только слегка румянило его кожу, которая тут же сползала пластами с его спины, как старая гадючья шкура. Он и росточком был ниже и пощуплее от сухощавого и долговязого Семки, который, как и все его братья, пошел в отцовскую породу. Рослую и смуглую, цыганистую. Сейчас мальчонка и впрямь гляделся настоящим цыганенком. Черные как смоль непослушные вихры топорщились во все стороны, а кожа уже прокоптилась до цвета печеного яблока. Круглые, слегка навыкате, карие глаза глядели на мир с лукавым озорством.
       Лениво подворачивая под грудь горячий и сухой речной песок, друзья глазели за плескавшимися в воде товарищами.
      
       - Эй, Афоня! Ты чего у берега носом воду пашешь? В яму головкой нырнуть кишка тонка? - приподняв голову, подначил сверстника охрипшим голосом Семка.
       Прямо перед ними увлеченно ползал по мелководью сын Вальки Зинченко - солдатской вдовы.
       Тимоха Зинченко ушел в солдаты, оставив дома брюхатую жену и сгинул в русско-японскую. Афоня родился недоношенным и Вальке стоило немалых сил, чтобы выходить мальца. Сынишка часто болел, рос тщедушным и слабым. Его несуразная фигура была предметом постоянных насмешек. Белобрысая, редковолосая большая голова чудом держалась на тонкой, цыплячьей шее. На узкой спине, словно горб, торчали острые лопатки, а спереди, под рельефными ребрами тугим мячом выпячивался большой живот.
       Мальчишки неохотно принимали Афоньку в свои игры и при людом удобном случае норовили поиздеваться над беззащитным слабачком. Вдова сильно переживала за сына и старательно, как только могла, оберегала его от всяческих напастей.
       - А его мамка за ногу веревкой привязала и с хаты дергает, далеко от берега не отпускает, - в тон другу крикнул в сторону купающегося и Ванька, поддерживая шутку.
       - Ха-ха-ха! - дружным дуэтом грохнули приятели, радуясь удачной шутке.
      
       Афонька, до этого безмятежно барахтавшийся на мелководье, уязвленный обидной насмешкой проворно подхватился на ноги. От чего насмешники еще больше зашлись в неудержимом хохоте. Вода в этом месте не доходила мальчонке даже до колен. Но он, покраснев и напыжившись, точно рассерженный индюк, сам того не замечая, горделиво подбоченился, выставляя всем напоказ свое голобрюхое и голозадое детское естество.
       - Ага, ага! Регочете, а сами не знаете над чем! - сердито затараторил Афонька, оправдываясь. - А мне мамка утром сказала, что сегодня водный лешак свой праздник справляет. Таких дураков, как вы караулит. Так что допрыгаетесь! Схватит за ногу и утащит к себе в нору для прислуги. Тогда подывимся, кому смешнее будет...
       Резонные оправдания мальца потонули в громком смехе. К приятелям присоединилась и остальная, охочая до подтрунивания, ребятня.
       - Ха! Чуете?! Ему мамка сказала!
       - Ха-ха! Афоня водного лешака злякався!
       - Ха-ха-ха! Афоня! Афоня! Писюн сховай! Дывись, лешак сзади! Зараз тебя за писюн схватит!...
       Перепуганный мальчонка ошалело оглянулся, беспокойно прикрыл руками свое ничтожное добро и резво рванул на берег.
       - Ха-ха-ха! Афоня! Беги швыдче, лешак догоняет! - улюлюкала, подзадоривая незадачливого погодка детвора.
       Красный от стыда, с полными слез глазами несчастный Афонька метнулся к своей одежонке.
       - Ладно, ладно! Регочите?! - дрожащим, едва не плача, голосом пробормотал он. - Лучше свои писюны зассанные сторожите. Уж у вас точно их водяной поотрывает. Еще подывимся, кому смешнее тогда будет...
       Торопливо натянув на мокрое, непросохшее тело холщовые шаровары на помочах и погрозив напоследок маленьким кулачишком, малец под озорной свист припустил в сторону села.
      
       - Ха! Лешак в речке это еще что! Вот медянка в лесу, совсем другое дело! Вот в лес сегодня точно лучше не заходить. Эта гадина каждого встречного сейчас сторожит..., - проводив насмешливым взглядом беглеца, весомо заметил Ванька, поворачиваясь к приятелю.
       - Да, ну! А ты откуда знаешь?! - округлил глаза от удивления и любопытства Семка.
       Притихла и выбравшаяся на берег ребятня, подвигаясь ближе.
       - Знаю! - солидно ответил Ванька, польщенный вниманием. - Мне дядька Мишка рассказывал. В Иванов день медянка зрение получает и потому старается добычу себе найти. Побачить людину и стрелой в нее летит. Насквозь проткнуть может...
       - Брешешь! - выдохнули пораженные слушатели.
       - Ага! Брешу! - загорячился Ванька, подхватываясь. - Айда, тогда за Донец, в лес! Подывимся, брешу я или нет.
       - Дурак, что ли! Донец переплыть еще надо..., - опасливо посунулись в стороны пацаны.
      
       Они испуганно оглянулись на реку, где по ту сторону угрюмо темнел густой листвой тенистый лес.
       - То-то же! - насмешливо и даже облегченно хмыкнул Ванька. - Дядька Мишка даже со двора в этот день не выходит. Даром, что все время в лесу живет...
       - Шо, як Афоня лешака твою медянку боится?! - нервно реготнул кто-то.
       - Козел! Дядька Мишка никого не боится! - взвился Ванька, бросаясь на обидчика. - Кажу же тебе, иди до лесу. Подывись... Может медянка как раз тебя и ждет там. Чтобы хватануть... Вон, и жопа голая. Во, смеху будет...
      
       Мальчишки прыснули смешком, но уже не так беспечно и весело, как над Афоней. Округлив глаза, они снова с опаской покосились на лес...
      
       - Ванька, чуешь? Чего спытать хочу..., - толкнув плечом, Семка ехидно скосил на приятеля темным глазом. - А ты кого злякався?
       - Когда? Кого? - удивленно вытаращился Ванька.
       - Когда-когда..., - передразнил его товарищ. - Тогда! Сегодня ночью. Договаривались же на Устинове колено сбегать. Подывится, як девки белогорские через костер голяком прыгают...
      
       Правое крыло Белой Горы отлого спускалось к небольшой низине, поросшей смешанным редколесьем. Поодаль, за этой рощицей, на самом краю низины, Донец круто забирал в сторону соседней Устиновки и просторный песчаный берег напоминал согнутую в колене ногу. Его так и прозвали - Устиново колено. Здесь было весьма удобное место для проведения разных праздников и игрищ. Сюда ежегодно, на Ивана Купала, приходила гулять молодежь...
      
       - Так чего ты не пришел, як договорились? - насмешливо повторил свой вопрос Семка.
       - А-а..., - протянул равнодушно Ванька, поняв, о чем идет речь. - Мамка в хате закрыла. Не пустила...
       - Мамка закрыла, не пустила..., - снова заерничал Семка. - А Антон? А Сенька? Они что не в одной с тобой хате живуть. Они были...
       - Были-были, а теперь сплыли..., - повеселел сконфуженный Иван.
       Теперь пришел его черед потешаться.
       - Они втекли, пока мамка с вашими девками у вас, на дворе, поралась. Пока малых спать уложила, их и след простыл. Так зато сегодня с утра обоим досталось, будь здоров. Так крапивой по голой жопе отходила, что на всю Белу Гору орали. И на речку не отпустила. Теперь в бочках отпариваются, лопухи прикладывают, чтобы не так горело...
       - А Петьку не порола? Он тоже там был...
       - Так хиба ты нашего Петьку не знаешь. То ж хитрюга хлеще жида-прощелыги, або цыгана будет. Он мамке еще утром сказал, что до бабки Евдокии пойдет, в хозяйстве допомогти и, мол, у нее ночевать останется. Его и зараз дома нема...
       - Да Петька ваш не промах..., - согласно кивнул Семка. - Такому не лешак, не медянка не напугает. Сам, кого хошь укусит или к себе утащит. Вон, уже на нашу Гашку заглядает...
       - На Гашку? А на шо там заглядать?! Вона же ще мала..., - по-взрослому рассудил удивленный Ванька и как можно безразличнее пожал плечами.
      
       Отвернувшись в сторону, он вроде как чем-то заинтересовался на песке. На самом деле, при упоминании Семкой одной из своих сестер, мальчишеское сердце ревниво дрогнуло, а лицо залилось румянцем. Ваньке самому нравилась эта проворная, смышленая девчонка, постоянно суетящаяся в своем дворе по хозяйству и не по возрасту командовавшая едва ли не всем вороненковским табором.
      
       Гашуня и внешне выделялась среди сестер. Все у нее было в меру. И роста, и стати. Ни долговязая, ни мелкая, ни худышка и не пышка. Среднего росточка, ладненькая и опрятная. Карие глаза ее сияли, словно две небесные звездочки. Две тугие темно-каштановые косы толстыми жгутами колыхались за спиной, когда она стремительно передвигалась по двору. Светлое, чистое личико светилось нежным румянцем, а на пухлых щеках играли добродушные ямочки. Эти ямочки не пропадали даже тогда, когда Гашуня сердилась или пыталась быть по-взрослому серьезной. Поэтому всем было сразу ясно, что у этого маленького человечка от природы нет на сердце надменной гордыни или злого умысла. Всем своим видом она показывала, что ей чужды детские проказы и игрища, что она стремиться быть всем нужной и полезной и готова сейчас же каждому прийти на помощь, обогреть, приголубить душевным теплом.
       - Ох, яка гарна у тебя, Федора, хозяйка с Гашуни вырастет..., - говорила соседке мать, наблюдая за старательной девкой. - Добра невесточка для кого-то из моих хлопцев будет...
       - А и то так, Ульяна! - согласно кивала головой улыбающаяся Федора. - Соседями живем, так еще и породичаемося, далеко отдавать не придется...
      
       - А шо Гашка тоже с тобой ночью до Донца бегала? - с притворным равнодушием поинтересовался Ванька.
       Но голос его предательски дрогнул и он кашлянул смущенно. К счастью Семка не обратил внимания на его волнения.
       - Куда ей! - беспечно махнул он в ответ рукой. - Такую ссыкуху, як наша Гашка, еще пошукать треба. Она без мамкиного разрешения носа с двору не высунет. Все около вашей мамки крутилась, помогала с малыми пораться. Ее хлебом не корми, только чтобы похвали, яка она гарна и работяща хозяйка. В невестки до вас набивается. Может, Ванька, ты на ней женишься?
       - Больно нужно! - покраснел Ванюха от возмущения (хотя больше от смущения). - Соплива еще...
       - Сам-то какой жених!
       - Да такой же, как ты! - тот час парировал уязвленный Ванька и постарался сменить тему разговора. - А кто с тобой был вчера?
       - Женька да Дунька. Ты же этих вертихвосток шаленых знаешь. Та шо там они. Даже батько наш там був.
       - Батько?! Дядька Иван?!! - изумленно вытаращился Ванька. - Да ты что! И он вас не прогнал!!!
       - Так он нас и не бачив. Мы с девками ховались. А он сам с молодью через огонь прыгал...
       - Голый?!!!
       - Не-е-а, в исподнем. Выпимши був...
       - Да-а-а?!!... Достанется ему от тетки Федоры.
       - Ага, достанется. Если мамка твоя ей все расскажет..., - согласно кивнул головой приятель. - Так ему хиба шо?! Хиба в первый раз?! Опять перед образами будет стоять, грехи замаливать, та мамку одергивать: "Цыть, нечистая сила, не мешай с богом балакать...".
       Семка пренебрежительно хмыкнул, представив кающегося отца и ворчащую у него за спиной благочестивую мать...
      
       Мальчишка тряхнул кудлатой головой, гоня прочь наваждение, резко подхватился на ноги и до хруста потянулся.
       - Ну, шо, Ванька! Айда лешака гонять! Подывимся, кто кого вперед за что-нибудь схватит..., - предложил он другу.
       Не дожидаясь ответа, Семка дико взвизгнул и стремглав помчался к обрыву. Уже в следующий миг его розовая задница мелькнула в воздухе и послышался шумный всплеск воды, принявшей горячее детское тело в свои прохладные объятия...
      
       Забравшись на самую верхотуру, солнце разгулялось не на шутку и палило, что было мочи. Село окончательно сдалось и распласталось жирным карасем на жаровне. Все живое уснуло, вымерло. Если кто где и передвигался, то вяло, неохотно, через силу, в вязкой дремоте. Ноги снова привели Ульяну к перелазу.
       Не зная зачем, она сюда присунулась со двора. Может, чтобы трошки охолонуть после сиюминутной перепалки с мужем. Денис приплелся от соседа едва держась на ногах - праздник идоловы души отмечали. Сосед именины себе устроил. Иван-паскудник рад, что Федоры дома нема, так и выкаблучивается как захочет. А до детей и хозяйства и дела нет. Все брошено на произвол. Паразит! Сам паскудничает, так еще и Дениса на грех подбивает. Пришел до хаты как зюзя, ерунду всякую плетет зараза, тошно слухать. Тьфу, хозяева засраные!...
      
       Женское сердце клокотало от возмущения. Вместе с тем женский разум понимал, что и это возмущение, и злость с досадой на соседа и мужа напрасны, а нелицеприятные эпитеты далеки от истины.
       Как бы то ни было, при своей похотливой слабости Иван Вороненко все же был справным, работящим хозяином и добрым, любящим батьком. Его хозяйство хотя и небогатое, и небольшое содержалось в ухоженном порядке, а многочисленная семья жила дружно и сплоченно не только стараниями Федоры, но и во-многом благодаря добродушной, покладистой и незлобивой натуре отца. Ее Денис тоже мужик гарный, хозяйственный, не ледащий.
       И чего она тогда злится?! Откосились мужики благополучно. Вон, под навесами какие высоченные стожки пахучего сена сложены. Пшеничка в поле глаз радует. И эту зиму с хлебушком будут. Скотинка, слава богу, выпестованная на выгуле. А то, шо выпили, погуляли по-соседски, так и бог с ними, на здоровье. Хиба часто мужику праздник припадает.
       Ульяна поморщилась, досадуя на свою напрасную горячность, и привычно вскинула к глазам козырьком руку, пытаясь разглядеть у Донца своих ребятишек. Однако солнечные лучи нахально лезли под утлое прикрытие, слепили глаза. По далекому веселому гомону только и понять, что мальчишки загулялись и домой прибегут нескоро. Хиба шо, когда проголодаются. Ведь если бы что-то случилось (не приведи этого, Господь!) давно бы прибежали.
      
       Облегченно вздохнув, может впервые за этот день, Ульяна уныло поплелась обратно ко двору, переключаясь мыслями на другое. Интересно, как там Квитка в стаде. Наверное, совсем не пасется зараза, колобродит. Набегается тварь по выгону и явится вечером домой голодная, с пустым выменем.
       В душе закипала новая досада. Теперь уже на детвору. Сатанчата малые! Сбежали с утра до Донца, про дом и думать забыли. Хиба догадается кто матери допомочь. Все сама та сама должна робить. Зараз бы послала кого-нибудь до стада наведаться, як там Квитка, шо вона робить, шельма рогатая. А кого? Как есть просить, так, кто первый вперед бегут, кричат. А на допомогу не догукаешься. Чем годувать их буду, если корова без молока придет? И шо вона там, в стаде, зараз вытворяет, тварь скаженна?...
       Поворчав, посетовав для порядка, Ульяна суетливыми руками уже схватилась за новое дело, пытаясь отвлечься от всколыхнувшей душу горечи.
      
       Верстах в двух-трех от Белой Горы, в узкой низинке была криница. Немало баек и легенд с ней было связано.
       Одни говорили, что в один из святых дней вышла из нее Богородица и сказала тому, кто был тогда возле криницы, что вода тут бьет святая и способна избавлять от разных хворей. Даже называли, кому та водица помогла. От коросты ли избавиться, от нутряной ли слабости, а то и от падучей. Только проходил рядом Сатана, услыхал о святом источнике и задумал его от людей оградить. Напустил вокруг, по полю всякой нечисти, чтобы никого к кринице не подпускали.
       Другие утверждали, что давным-давно проезжавшие мимо казаки-запорожцы остановились у ключа отдохнуть. Испили холодной водицы, понравилась она им. Слаще доброго вина показалась. Решили расширить и углубить криницу, большую волю ему дать. Когда копнули, вывалился им наружу огромный серебряный камень. Пудов эдак на двадцать. Обрадовались, с собой богатый клад забрали. Однако тот камень сторожили гады ядовитые. Обиделась подлая тварь, что богатство их без спроса забрали. Стала та нечисть по полю плодиться, всех, кто мимо не пройдет, жалить. Как бы в отместку за обиду смертную.
      
       Так ли было или по-другому, неведомо. Но ту местность люди гадючьей прозвали, потому что и вправду много той дряни ползучей там обитало. Так и прыскала из-под ног. Народ к гадам привык и ходил к кринице без особой боязни. Потому что за целебные свойства воду из нее живой почитали.
       Пройдя через мощный известняковый пласт, на свет божий выбивался хрустально чистый водонос. Родник был такой студеный, что от холода сводило скулы даже в самый жаркий день. За многие десятилетия, а, может, и века от криницы к Донцу протянулась по степи извилистая балка. С годами она становилась все шире и глубже.
       По дну того буерака журчал веселый ручей. Семниным его прозывали. Когда случалось засушливое лето, ручей местами пересыхал и в более глубоких низинках застаивались небольшие озерки-лужицы, которые со временем заболачивались, зарастая осокой и густым, высоченным очеретом. В жаркие, засушливые дни здесь находило влажно-прохладное спасение и водопой разная степная живность. Летающая, бегающая, ползающая.
       Вот, на огромный темно-серый валун, шикнув на неуважительно-нахального молодого ужака неспешно вползла старая гадюка. Старая, вылинявшая кожа еще не полностью очистила ее струящееся гибкой лентой тело и висела на толстых упитанных боках белесыми струпьями. Гадина по-хозяйски взобралась на прокаленную солнцем шершавую каменную поверхность и, расслабленно свернувшись калачиком, замерла, с наслаждением грея в жарких лучах свои старые кости.
      
       Сюда, в балку, устремилось и измученное жарой, изнуренное жаждой сельское стадо. Почуяв воду, увязая по колено в засасывающей, илистой почве, коровы устремились напролом сквозь травянистую стену, по ходу обрывая молодые, сочно-сладкие побеги очерета. Добравшись до взбаламученной, прогретой воды, буренки далеко выпячивая мягкие, пухлые губы, с жадностью припали к теплому пойлу.
       Пастух прекрасно понимал, что по такому солнцепеку гнать стадо к Донцу нет смысла. Упрямая скотина, спасаясь от жары и докучливых оводов, все равно не вылезет из оврага. Поэтому кривой Юшка, окинул единственным глазом свое рогатое воинство и, убедившись, что оно в полном составе обосновалось на отдых, присел и сам в скудном теньке жухлой акации. Рядом с мужиком прилег и тут же уснул сомлевший Васька-подпасок. Старый солдат снисходительно посмотрел на безмятежно спящего помощника и потянулся за кисетом.
       Через минуту во рту ароматной махоркой дымила самокрутка, а прищуренный глаз цепко оглядывал дремлющую округу. Причин для волнения и тревоги не было. Вокруг было сонно, тихо, спокойно. Юшка и сам, было, задремал, клюнул носом в грудь. Вывалившийся из приоткрытого рта окурок упал на оголенную кисть и ожег кожу.
       Юшка встрепенулся, затаращился. Однако, сообразив, что к чему, снова обмяк и расслабленно вытянул нахоженные с раннего утра ноги. Впрочем, покой оказался обманчивым. Едва пастух снова прикрыл веки и погрузился в дурманящую дрему, как звенящий от тишины воздух прорезал истошный коровий рев.
      
       Это был даже не рев. Скорее короткий вскрик. Вскрик ужаса, отчаянья и боли. От этого вскрика у кривого Юшки внутри похолодело. Морозный озноб пробежал по спине. Сонливость тут же улетучилась и усталость, как рукой, сняло. Мужик по-молодецки, пружинисто подхватился на ноги и тревожно огляделся.
       Из балки ошалело выскочила пономаревская Квитка.
       - Тьфу! Сволота! - раздраженно сплюнул пастух, издали обращаясь к норовистой буренке. - Чего тебе, лярва, не лежится, не отдыхается?! Дывись, другие напаслись, напились и спочивают спокойно? А ты, тварь, шо вытворяешь?! Обгулялась бы уже, что ли... Ни себе, ни стаду покою не даешь...
      
       Но коровенка, не слышала этих увещеваний и вела себя весьма странно. Вопреки привычному, она не колобродила, не задирала своих товарок, не демонстрировала неуемную тягу "до быка". Выскочив из оврага, Квитка как-то неестественно скакнула по краю, резко качнулась в сторону, будто загулявший забулдыга, а потом, став враскаряку, стала отчаянно мотать головой и тянуться губами к своему вымени...
      
       - Видать и впрямь что-то неладное случилось! - озабоченно пробормотал Юшка, приглядываясь. - На течку так скотину не трясет...
       Подхватив свою суковатую палку, пастух беспокойно засеменил к балке, надеясь узнать причину случившегося. Уже издали он обратил внимание на огромное синюшное пятно на вымени несчастного животного...
      
       ... Старая гадюка нежилась под солнцем. Безвекие глаза, не мигая, зловеще смотрели на внешний мир, точно давая понять, что здесь она хозяйка и ни кому не даст нарушить свой покой. Гадина от природы, да уже и от старости, была подслеповата. Густая, белесая пелена стояла перед этими немигающими, неприветливыми бусинами зрачков. Лишь набегавшая изредка тень да тепловые колебания, которые чутко ловил змеиный разум, подсказывали ей, что рядом с ней есть соседи...
      
       Спускаясь к воде, Квитка походя потянула морду к молодому побегу очерета. Она не обратила внимания на лежавшую на валуне змею. Спокойно шагнула мимо и, от нетерпения или отгоняя преследовавшего овода, махнула хвостом...
      
       ... Вдруг перед гадючьими бельмами потемнело от промелькнувшей тени и она ощутила рядом какое-то резкое движение. Подлая тварь решила, что кто-то осмелился посягнуть на ее уютное, теплое место. Как бы не так! Она будет защищать свое право!
       Гадина злобно зашипела, хищно ощерила свою пасть и молнией метнулась на обидчика. Острые зубы впились в сочную, податливую плоть и в следующий миг в рану хлынул смертоносный яд...
      
       ... Коровка почти дотянулась до молодого нежно-зеленого стебля. Аппетитно причмокнув, она выпятила нижнюю губу и высунула далеко вперед длинный язык, чтобы захватить сочный пучок. Неожиданно она услышала злобное змеиное шипение и резкая боль пронзила тугое вымя...
      
       - Господи! Никак гадюка Квитку жиганула?! Вот беда! - огорченно протянул Юшка.
       Единственный глаз в растерянности уставился на темный дикарь, на котором свернувшись клубком лежала змея. Гадина запрокинула голову, широко разинула пасть, грозила черным, раздвоенным язык. Она точно сжатая пружина была готова в любую минуту распуститься и метнуться в сторону врага. Юшка оторопело запнулся на месте и тут же испуганно отпрянул назад.
       - У-у-у! Мерзкая тварь! Шо?! Наробила беды?! - замахнулся он издали палкой на змею.
       Гадюка в ответ зло шикнула. Дернула навстречу приплюснутой головой, точно атакуя и собираясь прыгать. Юшка в страхе отшатнулся, но, не удержавшись на ногах, упал навзничь.
       - А-а-а! Убью-у-у!!! - заорал он тонко и пронзительно, поспешно отползая в сторону и защищаясь.
      
       Впрочем, гадина не собиралась (а, может, передумала?) нападать. Воспользовавшись человеческой промашкой, она неторопливо соскользнула со своего места и также неспешно и величественно скрылась в густых зарослях.
       Когда Юшка поднялся на ноги, валун был пуст, а примятая змеиным телом трава расправилась. Пастух сконфуженно притопнул ногой, гневно швырнул в очерет засохший ком земли, погрозил в пустоту палкой и поспешил к беспокойно топтавшейся на месте корове. Вымя пухло на глазах и посинело почти полностью. Квитка качала головой из стороны в сторону и жалобно мычала.
       - Ой, беда! Яка беда случилась велика! - запричитал Юшка, сочувственно поглаживая несчастную по костистому крупу. - Як же тебя угораздило, бедолагу! Хиба ты не бачила, куда лезешь, дурна?! Шо же нам робить с тобой, бедняга?...
      
       Сокрушенно покачивая головой, пастух поспешил к кусту акации, где спал подпасок. Разморенный жарой мальчонка, безмятежно разметался в тени и сладко посапывал, не ведая, что за история сейчас приключилась.
       - Васька! Вставай, шалопай! Ты шо, робить взялся или спать сюда явился?! - издали закричал Юшка, будя мальца.
       Но Василек спал крепко, не слыша грубого окрика.
       - Ах, ты, стервец! - вышел из себя Юшка. - Долго я тебя гукать буду?! Вот зараз палкой по спине разбужу, будешь знать...
       Подпасок вздрогнул, испуганно подхватился и сел, сонно протирая нераскрывающиеся от дремы глаза.
       - Ты чего кричишь, дядько Юхим? Случилось чего? - пролепетал Васька недоуменно.
       - Случилось! Пономаревскую корову гадюка укусила...
       - Яку?!
       - Квитку... Бежи швыдче до Донца. Чуешь, там хлопцы купаются. Может, кто-то с Пономарей есть. Гукни сюда. Нехай женуть бедолагу до двору. От горе... Як бы не сдохла тут, в степу...
       Василек сладко зевнул и до хруста потянулся, не торопясь подниматься и выполнять поручение.
       - Ты чуешь, шо я тебе сказал?! Лодыря кусок! От я тебе батогом сейчас..., - взъярился не на шутку мужик. - Кому сказал... Бежи швидче. Та сам в Донце окунись. Охолонь трошки, а то раскис от пекла. Только недолго. Знаю я тебя... Загуляешь с хлопцами, про работу и думать забудешь. Так шо одна нога там, а друга тут... Поняв?
       - Поняв, поняв, дядька Юхим! - обрадовано затараторил Васька, подхватываясь на ноги.
       Довольный неожиданно выдавшейся возможностью искупаться в реке и, причем не самовольно, а с разрешения строгого пастуха, подпасок рванул с места так, что только голые пятки засверкали по жухлой траве...
      
       В очередной раз нанырявшись до икоты, Ванька с Семкой жарились на песке.
       - Ну, а ты чего? Принес? Или тоже того... забздел?! - ехидно скосил глаз Ванька на распластавшегося рядом друга.
       Семка подскочил словно ужаленный.
       - Это кто забздел?!! Это я, что ли, забздел? - вскрикнул он обиженно. - Да шоб ты знал... Мое слово -кремень! Если сказал, так и будет. Вот...
       Он метнулся к своим штанам и достал из кармана свернутую узелком тряпицу.
       - ... гляди сюда, козел! Бачишь... А у моих братьев не так просто вытащить его, сами от батька ховают...
       Мальчонка торжествующе сунул под нос враз надувшемуся приятелю содержимое узелка - обрывок старой газеты и добрую щепоть махорки. Однако побледневший от злости Пономарь его не слушал.
       - Ты кого, дурак смаленый, козлом обозвал? - прошипел он.
       Забыв о своем вопросе и не обращая внимания на вожделенное курево, Ванька стал медленно подниматься на ноги, сжимая кулаки.
       - А ты чего? - набычился в ответ Семка. - Тоже мне бздуна нашел... Шо, ударить хочешь? Ну, попробуй...
       - И попробую... В другой раз. Пообзывайся мне еще...
       Потоптавшись друг против друга, точно драчливые петухи, приятели снова уселись на песок. Разделив поровну бумагу и махорку они принялись сосредоточенно сворачивать самокрутки...
      
       - Ага! Курите! Ванька! Я вот все твоей мамке расскажу, чем ты занимаешься... А ты Семка снова у братьев махру воровал? Вот я..., - неожиданно раздался за спиной злорадный голос Васьки-подпаска. - Видать давно ваши жопы крапивы не знали...
       Поперхнувшись дымом скорее от неожиданности, чем от страха, друзья недовольно повернулись на голос.
       Васька довольно щерился полнозубым ртом и торопливо сбрасывал с себя штаны и рубашку.
       - Сам-то по роже давно получал? - нахмурился недружелюбно Ванька. - Зараз сопли твои подкрасим, чтоб не совал нос, куда не просят. Дывись, Семка, який доносчик объявился.
       - Ага! - согласно кивнул головой малый Вороненко, затягиваясь . - Ты, Васька, чего сюда прибег? За нами подглядывать? Купаться захотелось? Так Юшка кривой тебе хребтину батогом отходит, чтоб от стада не отлучался.
       - Ха-ха! - насмешливо хмыкнул Васька и высунул язык. - Как бы не так! Он сам меня отпустил. Сказал, беги, Василек, до Донца. Искупайся, пока коровы отдыхают, охолонь. И передай Пономарям... Ой, тьфу, твою мать...
       Подпасок, вспомнив самое важное, испуганно округлил глаза и оторопело уставился на замершего в недоумении Ваньку.
       - Ванька! Ты же мне, как раз и нужен. Там вашу Квитку гадюка укусила. До двору треба ее гнать...
      
       - Мамка! Мамк...
       - Теть Уля! Теть Улька!
       Господи! Неужели не обмануло ее сердце? Неужели все-таки случилось что-то недоброе. От истошного детского крика внутри у Ульяны все оборвалось. Она поначалу даже не разобралась, кто же из ребятни ее кричал. Женщина вздрогнула, побледнела и, выронив из рук чугунок, резво метнулась из хаты на двор.
      
       Взмыленные, раскрасневшиеся Ванька и соседский Семка отчаянно размахивали хворостинами и пытались загнать в открытую калитку непослушную Квитку. На душе, было, отлегло.
       Слава богу! Она так и предполагала, что эта зараза не даст стаду покоя и придется ее пригонять домой. Лучше бы с утра ее дома осталась. Пусть бы бесилась себе в загородке. А детвору заставила бы нарезать ей травы и воды с колодца принести...
      
       - Квитка! Шалава норовистая! - накинулась она от порога на коровенку. - Шо, зараза? Не пасется? Домой захотелось? От я тебя зараз тряпкой по морде...
       - Мамк, не кричи на нее, - едва не плача, отозвался с улицы Ванька, стараясь подтолкнуть упирающуюся буренку во двор. - Ее гадюка укусила. Вон, с Семкой еле пригнали. Думали по дороге упадет...
       - Ой, лишенько! - заполошно всплеснула руками Ульяна и запричитала, тут же изменив тон обращения к корове. - Моя же ты ласточка! Дивчинка моя любая! Як же тебя бедняжку мою угораздило?! Где эта тварь подлая взялась?! Як вона, мерзота ползучая, посмела так с тобой обойтись. Ой, горе, мне, горе! Шо же теперь нам робить?!...
      
       Обливаясь слезами, женщина обняла корову за шею и бережно потащила за собой во двор.
       - Ванюша! Сынок! Давай ее сюда, в холодок..., - сквозь слезы повернулась она к сыну. - Мой ты помощничек! Умничек! А откуда ты узнал? Шо, до стада бегал? Мой ты хозяин!
       - Не, мам... Васька прибежал до Донца, сказал. Так мы с Семкой сразу бегом помчались до балки..., - пояснил польщенный похвалой Ванька и деловито посоветовал. - Мамк, ей воды треба. Вона всю дорогу останавливалась, шукала где попить. А ей больно, мабудь, да?...
       - Больно, больно, сынок! - согласно кивнула убитая горем женщина. - Боже! Шо же нам робить? Не приведи господь, сдохне. Хиба можно кормилицу потерять?! Треба батька гукнуть...
       Женщина растерянно топталась возле коровы, оглядывая распухшее до невероятных размеров вымя и не зная как ей поступить, чтобы утихомирить боль, облегчить страдания несчастной скотины.
       - Сынок! Бежи в хату, буди батька! Хотя, подожди. Бери ведро, бежи по воду до колодца. Семка, сынок! Допоможи Вани, будь ласка! А я до хаты побежала. Батько пьяный спит, сама его будить буду...
      
       Отправив мальчишек к колодцу, Ульяна вытерла сырое от слез лицо и озабоченно поспешила в хату.
       В открытое, выходящее в тенистый садок окошко, небольшая пристройка продувалась освежающим сквозняком. На колченогом топчане у стены вольготно раскинув руки спал Денис. Отяжелевшая от хмеля голова была далеко запрокинута, рот широко раскрыт и из нутра рвался наружу зычный пьяный храп.
       Жена вошла в приземистую коморку и брезгливо поморщилась от шибанувшего в нос смрадного перегара.
       - Фу! Зараза, нажрался! И охота была в такую жару так напиваться. Провонял хату, хоть топор вешай..., - раздраженно проворчала она.
      
       Подвинувшись к спящему мужу, она схватила свисавшую долу руку и с силой тряхнула.
       - Денис! Вставай! Хватит спать!
       Но мужик не просыпался. Перестав храпеть, он пробормотал что-то нечленораздельное, пьяно отмахнулся и перевернулся лицом к стене.
       - Ах, ты паразит! Идолова душа! Сукин сын! - задохнулась от возмущения Ульяна. - Только жрать да спать можешь... А ну, вставай, ирод! Во дворе беда, а он спит без задних ног... Вставай, кому сказала!...
       Она подскочила к топчану и с остервенением дернула мужа за ногу. Но Денис не собирался вставать. Буркнув в ответ какое-то ругательство, видимо посылая жену в соответствующем направлении, он недовольно лягнул ногой. От неожиданного пинка Ульяна отлетела в угол.
       - Т-ты что это, паскудник, вытворяешь?! Драться вздумал?! Перегрелся на пекле?! - ошалела от такого оборота Ульяна. - Ну, погоди, ирод! Я тебе зараз устрою представление. Я тебя паразит зараз охлажу...
      
       Дрожа от негодования, она метнулась на кухню, где на лавке, возле печи стояло ведро с холодной, колодезной водой. Недавно Петьку просила свежей воды до хаты принести.
       - Охолонуть тебе треба? Так охолонь! Вот тебе купель!! - мстительно вскрикнула она, с размаху выплескивая всю воду на спящего мужа.
      
       Холодный душ подействовал. Денис подхватился с постели с такой быстротой, что хватил лбом о низкую балку под потолком.
       - А-а, ... твою мать! - в сердцах выругался он и ошалело завращал по комнате красными, осоловевшими глазами, пытаясь сообразить, что произошло.
       Увидев перед собой жену с ведром, Денис утер рукавом мокрое лицо и оторопело уставился на нее.
       - Бисова баба! Ты чего?! Больше робить нечего, як водой чоловика поливать? Якого черта?..., - накинулся он на сердитую Ульяну.
       - Чего-чего? А того... Нечего было нажираться, як свинья. Дывись, праздник себе с кумом устроил. Ни до чего дела ему нет. А тут хоть с ног вались..., - гневно ответствовала ему жена. - Напился, спит и в ус не дует, а во дворе беда гостюет...
       - Шо еще за беда? Чего языком мелешь? - уже спокойнее, но с растущей озабоченностью хрипло пробормотал Денис, стягивая с себя сырую рубаху.
       - Хлопцы Квитку от стада пригнали...
       - Так ей до быка надо. Отбесится и все. От беду нашла..., - перебил ее Денис, удивляясь, что такая ерунда заставила жену поднять гвалт.
       - Та ты дослухай сначала..., - повысила голос Ульяна. - Гадюка ее в степу жиганула. Вымя распухло, як бочка. Еле домой приплелась. Иди, посмотри. Мабуть, надо звать Ивана, ты зарезать ее. А то мучается худоба. Сдохнет и выкинем в ярок. А так хотя бы с мясом будем...
      
       Представив себе такую печальную перспективу, женщина охнула и завыла.
       - Ой, лишенько! Ой, горе яке! - запричитала она сквозь хлынувшие ручьем слезы. - Куда же нам с малыми детьми без коровы. Шо же это за счастье такое сиротское! Нема в жизни ни покоя, ни радости...
       - Подожди ты, не скули! Чего заупокои раньше времени править..., - цыкнул на жену Денис, поднимаясь. - Пошли поглядим, як она там...
       Хмель выветрился. Может колодезной водой вымыло, может тревогой выдуло. Но во двор из хаты вышел совершенно трезвый мужик, озабоченный домашними проблемами.
       Квитка, отвалившись на бок, лежала под тенистым навесом, ткнувшись мордой в подложенный пучок завядшей травы. Вздутая брюшина под впалыми боками вздымалась как кузнечные меха. Такое же распухшее вымя страшило фиолетовой синюшностью. Денис подсел к буренке, осматривая, и успокаивающе похлопал ее по крупу.
       - Шо, бедолага, болит? Досталось тебе от гадины? - пробормотал он участливо. - Ничего, зараз мы тебе облегчение сделаем...
       - Ой, мамочка! Горе мое! - снова взвыла за спиной Ульяна. - Пропала кормилица... Ох, пропала... Денис! Ивана гукнуть, шоб помог тебе?
       - Да подожди ты не вой! - досадливо поморщился мужик, продолжая оглядывать корову. - Федоры нема еще дома? Это бы ее как раз треба помощь...
       - Та нема! Хиба ты не бачив, когда у них на дворе с Иваном выпивал..., - воскликнула Ульяна раздраженно.
       - Бачив, бачив..., - огрызнулся Денис. - Давай, пошли тогда кого из хлопцев в лес, до Михаила. Нехай он посмотрит. Он знает, как треба в таких случаях поступать. А зарезать еще успеем. Даст бог, Михайло спасет животину...
       - Да как же спасет?! - не унималась, тужила Ульяна. - Дывись, вона и на ногах не стоит, пропадет...
       - Пропадет, если ты над ней слезами обливаться будешь..., - грымнул, озлясь Денис. - Торопиться треба... Где кто из хлопцев есть? Эй, Петька!
      
       Пономарь поманил шмыгнувшего мимо сына. Тот нехотя подошел.
       - Ты чего, папка? Мне треба..., - заканючил было он.
       - Успеешь на свое "треба"..., - перебил его строго Денис. - Ты у бабы сегодня в лесу ночевал? Дядько Мишка дома был?
       - Д-да, вроде..., - неуверенно залепетал парнишка и плутовато забегал глазами.
       Неужели батько прознал, что он до Донца ночью бегал, обманув, что будет ночевать у родни на лесном хуторе.
       - Шо значит, вроде? - удивился батько. - Хиба ты его не бачив? Или ты там не ...
       - Был, был, - торопливо зачастил Петька, оправдываясь. - Только я у бабы Евдокии в хате ночевал. До дядька во флигель не ходил, не знаю...
       - Ладно! - махнул рукой примирительно отец. - Давай зараз бегом до лесу. Зови его к нам. Скажи, нехай быстро собирается, Квитку гадюка жиганула, как бы не сдохла...
       - Папка, ты шо! - испуганно округлил глаза Петька и отшатнулся от отца. - Сегодня же до лесу никак нельзя. Медянка сегодня зряча, на людей нападает...
       - Яка в беса медянка! - прикрикнул, выходя из себя, Денис. - В дворе скотина мучается, подыхает, а он... А ну, бегом, пока я тебя сам батогом не жиганул!...
       - Денис! А может и правда, не треба в лес ему соваться..., - пыталась заступиться за сына Ульяна. - Не дай бог, шо трапиться с дитиной...
       - Дитина! У этой "дитины" уже усы из-под носа лезут! - насмешливо протянул Денис. - Лоботряс гарный эта "дитина". Все ему причина, как помощь какая батькам нужна...
       Отец пренебрежительно смерил взглядом топтавшегося в нерешительности подростка и недобро сверкнул очами.
       - А ну, геть! Швидче до лесу, сатана! - рявкнул он гневно и притопнул ногой нетерпеливо. - Кому сказано! Ишь, хитроумный какой. Ночами шастать, где не попадя, ему не страшно, а тут белым днем до дядька сбегать злякався...
       Петька опрометью сорвался с места, боясь, как бы отец не брякнул чего лишнего, тогда влетело бы и от матери, как Антону с Сенькой. Поэтому он благоразумно решил, не злить родителей, а удалиться подальше от их праведного гнева...
      
       ...Михайло Пономарев ушел на службу в армию во время русско-турецкой компании 1877-1878 годов. Тогда русский народ протянул руку помощи балканским народам в борьбе за освобождение от османского ига. Семен Михайлович Шахновский вспомнил о сербских корнях своих предков и собрал, снарядил на святое дело отряд добровольцев.
       С этим отрядом ушел воевать и пономаревский Мишка. Для родителей и сельчан это было полной неожиданностью. Надо же! Незлобивый парень, с застенчивым румянцем, как у девки, тихоня, и вдруг рекрут-доброволец! Тем не менее это решение он принял сам. Собрал котомку и молча стал в уходящий строй.
       Ушел и пропал. Несколько лет о нем не было ни слуху, ни духу. Родители уже и не надеялись увидеть его живым, но он неожиданно вернулся. Живой и невредимый, с крестом и медалью на груди. Герой!
       Герой то, герой, только с придурью. Странный какой-то стал, будто не от мира сего.
       Собственно, такое поведение особо никого не удивило. Мишка еще с малолетства отличался спокойным, замкнутым характером. Молчаливый, неразговорчивый, замкнутый он сторонился шумных детских забав и игрищ и все больше тянулся к бабке Евдокии. По сути, он так и рос у нее, на хуторе. Донимал расспросами о травах, о методах врачевания, о заговорах. Старая лесничиха, души не чаявшая во внуке, как две капли похожий на деда, с радостью делилась всеми своими секретами, довольная, что есть кому передать знахарское ремесло.
       Михайло Житник поначалу посмеивался над причудами внука, ревниво тянул его от бабки с собой, в лес, приучал к лесной науке. Маленький Мишка не отказывался и от дедовых уроков, усердно постигал и его ремесло, но от Евдокии не отрекся. Тогда отмахнулся дед. Черт с вами, делайте что хотите, колдуны хреновы, плюнул обиженно...
      
       С войны ли, со службы ли вообще, Михайло Пономарев пришел и вовсе молчун-молчуном. Как служил, где воевал, куда на долгие годы пропал? Ни гу-гу... Ответа на эти вопросы с него и по сей день не вытащили.
       Вернувшись в село, он не остановился в родительской хате, а сразу перебрался за Донец, на лесной хутор к деду с бабкой. Поселился в пустующем флигеле у озера, где когда-то появился на свет его дед и где сам мальчонкой обучался у бабки колдовским секретам.
       Растроганный необычайным геройством парня, старый Шахновский незадолго до своей смерти, назначил отставного солдата новым лесником. Вместо только что почившего Житника.
      
       Михайло жил одиноко, замкнуто, нелюдимо. Он не стал занимать дедовой хаты, а так и остался жить в маленькой, вросшей в землю мазанке, хотя Евдокия слезно просила внука перебраться в более просторное жилье. Так и жили они на одном дворе порознь. Бабка и внук.
       Пономарь занимался лесным хозяйством, понемногу врачевал, когда была в нем нужда. Евдокия уже стара стала для таких дел и отсылала к внуку или к Федоре, внучатой племяннице, которую когда-то тоже обучила знахарству. Сам Михаил никому не навязывался, но никому и не отказывал, если прибегали за помощью.
       Свою семью заводить он не стал, хотя был мужиком видным и не одно девичье сердце томно екнуло, завидев молодого лесника и знахаря. Но тот жил бирюком. По Белой Горе пополз недобрый слух. Дескать, Мишка Пономарь во время службы связался с басурманами, научился черному колдовству, обручился с ведьмой и теперь ночами шабашит с нечистой силой. И если что случалось на селе, скотина ли пала или хлеба вдруг полегли, кивали в лес, за Донец, на Мишку...
      
       - Петька?! Внучок! Це ты? - подслеповато щурясь, Евдокия с крыльца обозвалась к запыхавшемуся от быстрого бега подростку.
       - Я, бабка, я! - нехотя отозвался тот и, не обращая внимания на старуху, направился было к стоявшему в стороне флигелю.
       - Подожди! Куда же ты побежал?! - не унималась старуха. - Шо це ты, внучок, совсем бабу забыл. Не заходишь в гости...
       - Некогда, ба, некогда. Дома мамке помогать надо. По хозяйству дел багато... С малыми сидеть надо, тетку Федору до больной увезли..., - торопливо оправдался Петька, вспомнив, как вчера отпрашивался у матери, сюда, на хутор и потом беззаботно прогулял с приятелями.
       - Ой, молодец! Ото помощник гарный у батька растет..., - довольно закивала головой старая. - Правильно, внучок! Батькам помогать треба. Кто же им, як не дети, помогать будет. Только и про меня не забывай...
       - Ладно, ба! Приду и к тебе... в другой раз! - согласно кивнул головой Петька. обрадовавшись, что так ловко удалось провести глупую прабабку. - Зараз некогда гостювать. Дядько Мишка дома?
       - Не знаю. С утра не бачила еще..., - пожала плечами Евдокия. - А шо случилось? Зачем он нужен?
       - Батько велел позвать. У нас корову гадюка жиганула. Лежит на дворе, сдыхает...
       - Ой, горе яке! - всплеснула руками старая. - Так давай же гукай скорее дядька, нехай поспешает, может еще успеет врятувать худобу...
       Старая, опираясь на клюку, обеспокоено посунулась с крыльца и засеменила к хатке внука.
       - Мишка! Миша! Ты где, сынок? - гукнула она старческим голосом издали. - Выходь скорее. У твоего брата на селе беда! Помочь треба...
       Старуха с мальчиком замерли перед закрытой дверью, дожидаясь ответа.
      
       - Какая беда? Что случилось?
       Негромкий, спокойно-невозмутимый мужской голос за спиной прозвучал оглушительнее грома посреди ясного неба. Петька от неожиданности присел и повернул к дядьке навстречу побелевшее от испуга лицо.
       В двух шагах от него стоял Михайло с косой и оберемком свежескошенной травы. Острое жало косы хищно и угрожающе блеснуло на солнце. Проницательный взгляд лесника буквально сверлил племянника насквозь, будто спрашивая, что ему здесь нужно, в столь неурочный час.
       Выпучив от страха глаза, парнишка недоуменно пялился на рослого детину с черной, как смоль, бородой, не понимая откуда он тут взялся и не мог вымолвить ни слова.
       - Чего молчишь? Злякався? - едва заметно усмехнулся Михайло и снова сурово смежил густые брови. - Так шо случилось?
       - Там это... Того... Квитка наша... Ее..., - залепетал растерянно пораженный Петька, не в силах прийти в себя.
       - Напасть у Дениса приключилась, - вмешалась Евдокия, привычная к внезапным появлениям внука. - Гадюка корову укусила. Денис за помощью хлопца прислал...
       - Хм-м, как же это ее угораздило? - уже в который раз прозвучал нелепый в принципе вопрос.
       Спросив, по сути, в никуда, в пустоту, Михайло замолчал и неторопливо прошел к загону, где бегали маленькие ягнята. Бросил в пустые ясли кошенину. Так же неспешно и молча пересек двор и убрал под навес косу.
       - Когда это случилось? - наконец остановился он возле оцепеневшего в напряжении мальчишки.
       - Н-не знаю... Ванька ее вот, недавно домой привел...
       - Хм-м, странно, дуже странно..., - непонятно к чему и о чем пробормотал мужик и задумчиво потеребил бороду, принимая какое-то решение.
       - Ты чего по двору топчешься? - не выдержала ожидания Евдокия. - Там допомога твоя нужна, а ты тут...
       Однако Михайло не удостоил вниманием это замечание.
       - Подожди тут, зараз пойдем, - повернувшись к племяннику коротко бросил он и неторопливо завернул за свою хатку.
       - Ты дывись який разумный! - обиженно поджала поблекшие, бескровные губы Евдокия, кивнув Петьке, точно ища у него поддержки. - Шо за людина?! Не усмехнется, ни скривится. Слова лишнего не скажет, шага швидче не переступит... Ведь я же его...
       Она не успела договорить, высказать свою обиду, как из-за угла показался Михайло с плетенкой в руках. Узкая горловина была плотно завязана холстиной.
       - Пошли! - бросил он, проходя мимо, Петьке.
       Не дожидаясь, пока замерший мальчишка сорвется с места, лесник размеренным шагом вышел со двора...
      
       - Где она? - вместо приветствия спросил Михайло метнувшуюся навстречу Ульяну.
       - Там, под навесом... Лежит..., - удрученно кивнула женщина в сторону сарая. -Воду опять пила. Уже раздулась, як бочка... Миш, она не сдохне?
       Жалобно хлюпнув носом, Ульяна с надеждой глянула на деверя. Однако тот не ответил. Даже не глянув в ее сторону, он деловито просунулся под навес, где лежала корова. Денис с Ульяной двинулись, было следом.
       - Вам сюда не нужно. Там ждите..., - сурово остановил брата с невесткой Михайло, не оглянувшись.
       Родственники запнулись в шаге и замерли, не смея нарушить строгий приказ. Они в нерешительности топтались на месте и издали с любопытством тянули шеи, стараясь увидеть, что происходит в загородке. Но таинственное действо врачевания было им недоступно.
      
       То ли дело вездесущая детвора. Пронырливый Петька успел оповестить Ваньку с Семкой, что привел дядьку Михаила спасать корову и предложил посмотреть, как все это будет происходить. Пацаны заблаговременно оббежали двор с улицы и спрятались за старым плетнем, в высоких лопухах. Здесь сквозь сухие прутья ивняка все происходящее было перед ними как на ладони.
       Поставив рядом свою странную корзину, самобытный лекарь присел возле Квитки и внимательно оглядел несчастное животное. Корова тяжело приподняла голову, скосила тусклый, лиловый глаз на лесника. Видно, поняв, что он пришел облегчить ее мучения, она жалобно промычала и снова бессильно опустила морду на землю.
       - Шо, больно? - обратился к ней Михайло. - Подожди, зараз полегчает...
      
       Он потянулся к плетенке, развязал холстину, сунул в горловину руку и вытащил оттуда... здоровенную гадюку. Мерзкая тварь послушно выпросталась на свет божий, обвила толстым туловом запястье лесника и покорно уставилась на него безвекими бельмами.
       - Ой, лишенько! - увидев в руках деверя змею, испуганно вскрикнула и мертвенно побледнела Ульяна.
       От страха она впилась дрожащими пальцами в крепкое мужнино плечо и оцепенела точно загипнотизированная.
       - Яка гидка тварина! А вдруг вона и его жиганет?! - прошептала на ухо Денису.
       - Стой молча, не мешай! - нервно дернул плечом Денис, не сводя завороженного взгляда со старшего брата. - А то твоего крику злякается, так всех перекусает... Тихо...
      
       Денис повернулся к жене и поднес сердито палец к губам, заметив, как от вскрика жены так же дернул плечом и Михайло. Он поднял руку с гадюкой на уровень своих глаз...
      
       - О-о-о! Пацаны! Дывиться! Дядько со змеюкою балакае и не боится ее совсем..., - горячо зашептал Петька приятелям, взволнованно толкая их в бок. - Дывиться, дывиться, шо он робить...
       Услыхав детскую возню за плетнем, Михайло добродушно хмыкнул в густые усы и бросил горящий взор в их сторону. Мальчишки, боясь себя выдать и быть прогнанными, затаились не дыша. Дядька снова хмыкнул и повернулся к своей спутнице...
      
       С минуту они смотрели в глаза друг другу. Змея и человек. Смотрели, не отводя взора, проницательно, испытующе. Будто проверяя друг друга на прочность. Кто первый не выдержит, отступит, отвернется. Кому из них главенствовать, диктовать свою волю. Вдруг змеиная голова дернулась назад и понуро опустилась, уступая право сильнейшего.
       - Твоя работа? - негромко и властно спросил Михайло.
       Гадюка виновато кивнула и опустила приплюснутую морду еще ниже.
       - Зачем ты это сделала? - снова обозвался до змеи лесник.
       Гадина покачала головой из стороны в сторону, точно отвечая: "Не знаю... Так получилось...".
       - Покажи, куда укусила..., - приказал знахарь.
       Змея распустила кольца и послушно соскользнула на тело коровы. Квитка сделала слабую попытку, чтобы отшатнуться, но силы ее давно оставили и по ней лишь пробежала крупная дрожь.
       - Ничего, ничего... Лежи спокойно..., - ободряюще похлопал лесник корову. - Зараз вона тебе ничего плохого не сделает...
       Гадюка тем временем плавно скользнула по коровьему животу к вымени и легонько ткнула раздвоенным языком в то место, куда не так давно без пощады вонзила свои страшные зубы.
       Указав место, гадина отползла в сторону, свернулась клубком и свесила голову, наблюдая за дальнейшими действиями лесника.
       - Петро! Дывись, дывись! Показала, куда Квитку нашу жиганула! - ошеломленно зашептал Ванька, толкая брата в бок острым локтем. - Вот зараза! Бачишь, не тикае. А як слухае дядька! Шо ей прикажет, то и робить...
       - Тихо ты, не толкайся! Бачу..., - недовольно отмахнулся Петро. - Гляди, зараз почуе нас...
      
       Петька не успел договорить, как гадюка приподняла свою морду, повернулась к тыну. Серые бусины змеиных глаз немигая смотрели в сторону, где притаилась любопытная детвора. От неожиданности мальчишки оцепенели, холодея от зловещего взгляда. Гадина минуту-другую покачалась, постреливая черным раздвоенным языком. Наконец, сделав ложный выпад в сторону предполагаемой жертвы, снова опустила голову, поворачиваясь к Михаилу.
       Угрожающее поведение змеи гипнотически подействовало на наблюдавших. Ульяна испуганно ойкнула и крепко вцепилась цепкими пальцами в предплечье мужа. В ужасе отшатнулись от плетня пацаны, опрокидываясь навзничь.
       Лишь лесник не придал такому змеиному поведению большого значения. Только бросил недовольный взгляд на перепуганную невестку и снисходительной усмешкой стрельнул по прорехе в заборе, к которой снова прильнули оправившиеся от испуга племянники. Но усмешка тут же сбежала с его неприветливого лица. Сурово сдвинув брови, он щелкнул гадюку по носу.
       - Ну-ну! Чего дергаешься, кого лякаешь?! Сегодня уже надергалась, вылякала кого хотела... Лежи смирно..., - проворчал он повелительно.
       В этот миг Ваньке показалось, что дядька Михайло посмотрел на него каким-то особым, таинственным взглядом и подмигнул. От этого взгляда детское сердечко загупало с такой силой, что, казалось, вот-вот выскочит наружу.
       - Петька! А наш дядька и впрямь колдун! - прошептал мальчонка, робея.
       - Да заткнись ты! Не мешай! Дывись и слухай, як он нашу корову спасает..., - огрызнулся брат, поглощенный происходящим действом.
      
       Михаил тем временем внимательно осмотрел ранки. Две небольших дырки от укуса чернели запекшейся кровью. Лесник осторожно провел ладонью по распухшему вымени, ковырнул ногтем засохшую корку на одной из ранок и несильно прижал. Из-под пальцев наружу ударил багровый фонтанчик крови с желтоватыми прожилками не то гноя, не то яда. Ту же самую процедуру лесник повторил и со второй ранкой, сжимая кожу и выдавливая кровь до тех пор, пока она не приобрела привычный цвет.
       Квитка слабо замычала, дернулась, пытаясь подняться на ноги.
       - Тихо, тихо! Ты куда собралась? Лежи, еще не треба подниматься. Ничего страшного нема, терпи..., - успокаивающе пробормотал корове лесник.
      
       Михайло почесал Квитку за ухом, снова опустил широкую ладонь на ее вымя и начал плавно крутить над ним легкие массирующие движения. Корова послушно замерла и расслабленно вытянулась, всецело отдаваясь воле человека. Лесник и сам полностью отключился от реальности. Смежив глаза, он вполголоса, монотонно принялся читать заговор.
       "У чистом поли, на синим мори стоить дуб широколист, под тым дубом вовцы стары, пераяры, черная вовна..., - донеслось чуть слышное до напряженное слуха наблюдавших. - На той вовне ляжиць змея змеиная. Вовна змею держить, дом и добро Дениса и Ульяны оберечь велить...".
      
       Разобрав в словах заговора свои имена, супруги вздрогнули и напряглись еще больше. С благоговейным трепетом они покорно внимали происходящее не в силах тронуться с места, приблизиться или пуститься прочь восвояси. Так же и детвора, расширив глаза, замерла в гипнозе, забыв про возню и детские шалости.
       Отчитав один заговор, Михайло взялся за новый. Он повернулся к лежавшей в стороне гадюке и взял ее на руки. Гадина покорно, без сопротивления, обвила мужскую кисть и подняла на знахаря свою морду.
       - Змия Македоница! - сурово обратился к ней лесник. - Зачем ты, всем змиям старшая и большая, делаешь такие изъяны, кусаешь добрую, беззащитную тварь. Собери ты своих теток и дядей, сестер и братьев, всех родных и чужих, вынь свое жало из греховного тела у божьей твари Квитки...
      
       Гадюка до этого в так словам плавно качавшая головой вдруг вздрогнула и откинула свою морду назад, будто собираясь укусить своего хозяина. Но Михайло не обратил внимания на эту угрозу, а спокойно продолжил заговор.
       - ...а если ты не вынешь своего жала, то нашлю на тебя грозную тучу, каменьем побьет, молнией пожжет. От грозной тучи нигде ты не укроешься: ни под землею, ни под межою, ни в поле, ни под колодою, ни в траве, ни в сырых борах, ни в темных лесах, ни в оврагах, ни в ямах, ни в дубах, ни в норах. Сниму я с тебя двенадцать шкур с разными шкурами, сожгу самою тебя, развею по чистому полю. Слово мое не прейдет ни в век, ни во век!...
      
       Гадюка ослабила свои кольца, намереваясь соскользнуть на землю, но цепкие пальцы Михаила крепко держали ее за шею. Толстое змеиное тело беспомощно затрепыхалось в воздухе, тяжело раскачиваясь из стороны в сторону.
       - Подожди! Ты куда это собралась?! Хиба я с тобой закончил?! - повысил голос лесник и погрозил шипящей собеседнице пальцем. - Дел натворила, а отвечать кто будет? Так не пойдет...
       Глаза лесника загорелись праведным гневом, преисполненным справедливого возмездия, а в голос зазвенел непреклонностью.
       - Я приказываю скоробее издохнуть, укусу ее иссохнуть, змее издыхать, а твари божьей, Квитке, вреда не бывать..., - решительно прозвучало, словно приговор заключительное заклятие.
       Едва Михаил произнес последние слова, как тут же схватил свободной рукой голову гадюки и резко рванул в сторону. В напряженной тишине было слышно, как хрустнули шейные позвонки гадины и сочный треск разрывающейся плоти.
       Змеиное тело сжалось пружиной и забилось в конвульсиях. На земле, широко щеря страшными зубами огромную пасть, бесновалась оторванная голова. Лесник смазал гадючьей кровью очищенные раны на вымени и только после этого бросил на землю и обезглавленное тулово.
      
       Лишь теперь Михайло повернулся к брату и снохе, которые не шелохнувшись наблюдали за агонизирующим танцем издыхающей змеи.
       - У тебя баган есть? - спокойным, безучастным голосом поинтересовался он у Дениса.
       - А? Чего? - не понял младшой, не сводя глаз с происходящего.
       - Я про баган пытаю..., - нетерпеливо повторил свой вопрос старший, слегка досадуя на рассеянность брата. - Мне нужен оттуда пучок сена...
       - Есть, есть..., - торопливо отозвалась Ульяна, сообразив, о чем идет речь. - Зараз я принесу...
       Она резво крутнулась на месте и метнулась к хлеву, где в дальнем углу были оборудованы специальные небольшие ясли для багана.
      
       С древних времен считалось, что в хлеву, возле скотины живет свой домовой - Баган.
       Баган по натуре своей незлоблив. Если к нему относиться с уважением, то он оберегает домашнюю животину от всяческих бед. Для того в хлеву и держали специальные ясли с сеном. При необходимости тем сеном, точно заговоренным зельем потчевали коров при отеле для благополучного разрешения от бремени. Лесник, видать, пользовал сено багана и для врачевания...
      
       Вскоре Ульяна вернулась, протягивая деверю пук сухой травы. Михаил удовлетворенно кивнул, принимая сено и присел перед коровьей мордой.
       - Ну-ка, сиромаха, поднимай голову! - обратился лесник к корове. - Пожуй сенца. Давай, давай... Знаю, что це не трава, но нужно... Ешь, не ленись...
       Знахарь уговаривал скотину, как маленькое капризное дите. Ненавязчиво, с душевной теплотой, убедительное. И, удивительно, корова поняла, чего от нее добивался спаситель. Она подняла голову, послушно захватила губами сухую, жесткую, залежавшуюся траву и принялась усердно ее пережевывать.
       - Вот и умница! - удовлетворенно крякнул лесник, похлопав ее по шее. - Хиба охота подыхать за здорово живешь. Зараз еще водички попьем...
      
       Подсунув поближе ведро с водой, он снова повернулся к снохе.
       - Иди сюда..., - поманил он к себе Ульяну. - Зараз ее сдоить нужно. Впрочем, неси сюда подойник и холстину какую-нибудь. Я сам ее сдою. Тебе не треба дывиться на то молоко...
       Ульяна послушно принесла требуемое и стала невдалеке. К ее великому изумлению квитка стояла на ногах и жадно пила из ведра воду. Пораженная женщина ждала, что же будет дальше, но угрюмый деверь на этот раз был непреклонен.
       - Слухай, баба, иди лучше до хаты, собери на стол..., - отослал он ее прочь. - Теперь тут уже дывиться нечего... Денис, и ты иди до двору... Ничего тут топтаться, лучше магарыч готовь, я скоро приду...
      
       Прогнав докучливых родичей, Михайло опустился на корточки возле коровы, подвинул поближе подойник и взялся за тугие коровьи соски. О дно подойника звонко ударила тугая струя. Сцеживаемую жидкость трудно было назвать молоком. С примесью крови, гнили и еще непонятно чего (вероятно, растворенного змеиного яда) она имела омерзительный вид и вызывала чувство отвращения и брезгливости. Наверняка бы эта дойка вызвала у мнительной женщины приступ дурноты. Лесник же терпеливо и старательно сдаивал все до последней капли, точно занимался этим всю жизнь.
       Наконец он закончил дойку и поднял глаза на плетень, будто отыскивая кого-то.
       - Эй, хлопцы! Вы где там поховались?! Ну-ка, тащите мне лопату..., - скомандовал он, все еще наблюдавшим за таинственным процессом племянникам.
       Расторопный Петька опрометью метнулся на двор и тут же вернулся с заступом на плече.
       - Дядь Миш! О шо зараз робить будем? - деловито осведомился он, точно все это время неотлучно находился при знахаре и во всем помогал ему.
       - А то не твоего соплячего ума дело! - сухо осек его лесник. - Не суй нос не в свое дело и малых к тому не приучай... Понял?!
       - Угу, понял..., - уныло отозвался Петька, разочарованный неприветливостью дядьки. - Я же хотел допомогти тебе...
       - Вот лопату принес и хватит, помог..., - отмахнулся от назойливого помощника знахарь. - Я зараз гадюку прикопаю. А вы глядите, не лезьте до нее. Она сама уйдет со двора...
      
       Мальчишки разинули рты от удивления и любопытства не поняв, что имел в виду их родственник. А тот, не удостоив детвору больше вниманием, подхватил в одну руку подойник и лопату, а другой, собрав самим же разорванную гадюку, неспешным шагом направился в дальний угол родительской усадьбы.
       Возле кучи сушеного бурьяна и прочего сора Михаил выкопал неглубокую ямку и бросил туда половинки змеи.
       - Вот, попробуй, что сама напортила..., - негромко бросил он, обращаясь к останкам, и вылил вслед содержимое подойника.
       Засыпав яму, он прихлопнул холм сапогом, сплюнул и также, не торопясь, пошел к хате.
       - Не трогайте ее! Нехай идет себе.... - буркнул он, проходя мимо наблюдавших за ним пацанов. - Не то обиду затаит надолго...
       Отчужденный, неприветливый взгляд из-под мохнатых бровей обдал присмиревшую пацанву холодом, пригвоздил к месту. Лесник же, считая, что достаточно уделил внимания малолетним родственникам, пружинистым размеренным шагом направился в хату.
       Ванька с Семкой переглянулись и с опаской поглядели в угол, где Михайло прикопал изувеченное тело гадюки. Любопытство распирало детские души, но страх грозного предостережения сковывал движения.
      
       - Чего вы тут топчетесь? Шо случилось? Батько со двора до вас посунулся..., - неожиданно раздался за спиной девичий голос.
       Хлопцы живо обернулись. Ванька тут же покраснел, насупился и опустил долу голову. Стараясь скрыть смущение, он стал сосредоточенно чертить на земле босой ногой замысловатые кренделя. К ним приближалась соседская Гашка.
       - Семка! Опять с утра байдыки бьешь, лодыря празднуешь. Нет, чтобы дома допомогти, не дождешься от тебя помочи..., - накинулась она на брата. - На дворе ведра пустые стоят. Худоба вечером придет, а поить нечем. Старшие тоже гарни. Всю ночь блукали где-то, теперь отсыпаются. Рады, шо батько не ругает. Вот мать приедет, я ей все расскажу...
       - Я тебе расскажу! - погрозил сестре кулаком Семка. - Дывись, яка разумна нашлась... Доносчица! Тоже мне хозяйка! Свое дело робы, в чужые нос не суй... Тут такая история, а ты со своей водой...
      
       Выговорив сестре, мальчишка отвернулся к приятелям, больше не обращая на нее никакого внимания.
       - А шо случилось?! - не унималась Гашка. - Ой! У вас Квитка дома... А чего она не в стаде?
       Девочка увидела под навесом стоявшую корову и тут же забыла, зачем заглянула на соседский двор.
       - Чего, чего..., - недовольно огрызнулся Семка. - Кажу же тебе, тут такая история... Гадюка Квитку жиганула. Еле спасли ее...
       - Вы?! - вытаращилась от удивления Гашка. - Да, ну! Брешите больше... Вон, может, Петька шо и зробив, а вы...
      
       Девчонка с насмешливой пренебрежительностью передернула плечиком в сторону брата и спрятавшегося за ним Ваньки и стрельнула приветливым взглядом по гордо напыжившемуся его старшему брату.
       - Ага! Как бы не так! - не выдержав, ревниво отозвался Ванька. - Дядька Михайло Квитку рятував, а мы...
       - А мы ему помогали! - торопливо перебил Петро брата. - Я в лес за ним бегал. А там сегодня медянка царствует, опасно... И тут, вот...
      
       Петьке очень хотелось представить себя перед соседской девчонкой эдаким героем и незаменимым помощником. Только на ум ничего подходящего и убедительного для вранья не шло.
       - Вот, вот..., - суматошно бормотал он и неожиданно оживился от пришедшего вдруг на ум. - Мы гадюку вон там, в углу закопали. Хочешь подивиться?...
       - Да ты шо?! - отшатнулась в страхе Гашка. - Хиба можно... Я боюсь...
       - Ха-ха! Дурна! Чего там бояться..., - самодовольно рассмеялся Петька. - Ее дядька, хрясть, и разорвал на две части. Вона мабуть уже все, каюк...
       - Дядька не велел трогать..., - угрюмо возразил заносчивому брату Ванька. Чув, шо он казал. Вона сама уйдет...
       - Ха! Як же! Дохлая и уйдет..., - огрызнулся Петька, недовольный, что брат вмешивается.
       - Гадюка не может издохнуть до захода солнца, какие увечья ей не наноси..., - стоял на своем младший. - Хиба тебе про то дядька никогда не говорил...
       - Вот мы зараз и подивимся... Дохла она или жива..., - взял в руки лопату Петька и решительно направился к месту, где была зарыта змея.
       Остальные нерешительно, с опаской, двинулись следом.
      
       Перемешанный с молоком чернозем превратился в вязкую, липкую жижу. Мокрая земля липла к лопате, не собираясь сваливаться. Петька сосредоточенно ковырял свежую яму-могилу, но она была пустой.
       - Бачишь! Сказав же дядька, шо вона уйдет, а ты шо? "Дохла, дохла..."..., - торжествующе сопел за спиной Ванька, передразнивая брата. - Хиба цю гадину можно убить... Зря мы сюда полезли, не треба ее дратувать. Теперь обиду затаит, будет следить за нами...
      
       Широко раскрытые детские глаза блеснули страхом, а худые плечики зябко передернулись от недоброго предчувствия. Словно в подтверждение сказанного рядом вдруг раздалось зловещее змеиное шипение.
       Детвора оцепенела от ужаса и повернула головы. В двух шагах от них лежала брошенная лесником странная плетенка с узким горлышком. Шипение повторилось. Кто знает, может, внутри плетенки еще оставались другие змеи, терпеливо дожидавшиеся воли хозяина. Может, ожившая виновница вернулась на место и ждала, когда ее отнесут обратно.
       - А-а-а! - страшно взвизгнула перепуганная до смерти Гашка и стремглав бросилась прочь.
      
       Следом дружно загупали босыми ногами Петька и Семка. Только Ванька замешкался. Пятки словно приросли к месту. Завороженным взглядом он уставился на корзинку, не в силах шелохнуться. Мурашки побежали по спине, а на голове зашевелились выгоревшие жесткие волосы, когда в горловине показалась змеиная голова.
       Тварь повела приплюснутой мордой туда-сюда, пробуя черным, раздвоенным языком воздух. Неожиданно змеиная голова повернулась в сторону обмершего мальчишки. С минуту она неотрывно смотрела на человека.
       - Сказано вам, не трогай, сама пойду..., - сквозь шипение послышался сухой голос лесника.
       Гадина шикнула и скрылась. У Ваньки от страха похолодело в груди и (боже! какой стыд!) по ногам побежала горячая вода. Он недоуменно глянул на мокрые портки и густо залился стыдливым румянцем.
       - У, тварь! Колдун проклятый! - взорвавшись, яростно погрозил он невесть кому.
      
       Сорвавшись с места, он поспешно рванул не ко двору, а через перелаз, не разбирая дороги, по крутояру, прямо к Донцу. Не раздеваясь, мальчишка ласточкой сиганул в яму. Через минуту его голова вынырнула едва ли не на середине реки.
       - Ну, погоди, я с тобой еще поквитаюсь, зараза! - зло бормотал он, отплевываясь от воды.
       Посылая угрозы невидимому обидчику, Ванька размашистыми саженками направился к берегу...
      
       - Ты дивись, и точно колдун! - озадаченно пробормотала Ульяна, наблюдая за деверем.
       Михаил молча вошел в хату, сполоснул у порога руки, неспешно вытер их о чистый рушник и прошел в горницу. Мельком глянув на иконы в красном углу с тлеющей лампадкой, он по принятому обычаю не перекрестился, а прошел к столу и сел спиной к святым образам.
       - Ты бачишь, лба не перекрестит. Мабуть и впрямь шашни с нечистой силой водит..., - неодобрительно нахмурилась сноха и стала накрывать на стол.
      
       Ворчание снохи лесник то ли не расслышал, то ли пропустил мимо ушей. Он с любопытством и даже с некоторым волнением оглядывал жилище. Здесь он родился, здесь прошло его детство. Отсюда он уходил на войну, навсегда покидая отцовскую крышу...
       - Тесно живешь, Денис! - едва усмехнувшись, повернулся он к младшему брату. - Семья, вон какая, большая. Наверное, не развернетесь, когда все вместе в хате собираетесь...
       - Ничего, привыкли..., - отмахнулся брат, разливая по стаканам мутный самогон. - Мы же росли в тесноте, не передрались...
       - А куда ему больше..., - вмешался в разговор пришедший на магарыч Иван Вороненко. - Пристройка есть, пока дети малые, хватает. А там хлопцы вырастут, женятся. Им надо свой двор обзаводить. А как же. Гляди, сколько на моем дворе невесток поднимается...
       - Невестки поднимаются, а батько с ума выжил, о приданном не думает, за молодыми гоняется..., - буркнула недовольно от печи Ульяна. - Вот хлебнула лиха Федора...
       - Так хиба я ее обижаю! - притворно всплеснул руками сосед и самодовольно осклабился. - Дивись, четырнадцать душ детей ей придбав...
       - Ой-ой! Он придбав! - насмешливо покачала головой Ульяна. - Большого ума для того нужно. Хозяином на дворе треба быть, батьком, а не беспутником за девками по селу бегать...
       - А шо, кума, разве у меня на дворе поруха? - удивленно вскинул бровь покрасневший от смущения Вороненко. - И в клуне, и в погребе, и в каморе, слава богу, есть чем детей и накормить, и одеть. Так шо не греши, кума...
       - Было бы, если бы не Федора..., - не унималась хозяйка, отстаивая свою, женскую правоту. - Все вы мужики одним миром мазаны, на бабьи плечи всю обузу ссунуть стараетесь. А ты, Михайло, чего бобылюешь, семьей не обзаведешься?
      
       С соседа Ульяна переключилась на деверя, намереваясь поквитаться с ним за безбожие.
       - Да одному в лесу как-то спокойнее..., - насмешливо хмыкнул в ответ лесник. - Разве что кикимора какая из чащи заскочит в гости, голову задурит порой. А так... Что-то нет охоты грызню на шею сажать, чтобы каждый день скубла...
       Михайло лукаво прищурился и смерил сноху уничижительным взглядом. Ульяна от насмешки вспыхнула и попыталась что-то возразить. Не найдя подходящих слов, она гневно замахнулась тряпкой, но, только погрозив, возмущенно выскочила из хаты на двор. В тот же миг сердитый голос уязвленной женщины звенел на улице, что-то выговаривая непослушной ребятне. Мужики одобрительно рассмеялись вслед и потянулись к выпивке...
      
       ... - Як в этом году с урожаем дела? - поинтересовался Михайло, когда обжигающая жидкость нырнула в нутро и, обдав жаром, успокоилась, придавленная щедрой закуской.
       - Слава богу. По три стожка для худобы наметали..., - охотно отозвался Денис. - С сеном будем, зиму продержимся. Та и жито в поле гарное стоит. Цю зиму не голодные перезимовали, думаю и будущую так же проживем. Спасибо господу, третий год гарный урод на все дает. Еще бы год-другой такой и зажили по-людски. И в клуни, и в скрыни полно было бы... Гроши нужны. Старшие подрастают, скоро отделяться предстоит, идти с родительского дома...
       - Да, да! Идти с двору..., - рассеянно пробормотал, соглашаясь, Михаил, что-то вспомнив и задумавшись о чем-то своем.
      
       Перемена в поведении брата не ускользнула от Дениса.
       - Ты чего? Хиба я шо не так сказал..., - напрягся он.
       - Нет, нет! Все так..., - примирительно поднял руку Михайло. - Только хлопцы не только для своих дворов подрастают, но и для армии. Царю-государю в службу. Ладно, когда миром лямку оттянул и домой, а если...
       - Хиба война ожидается? - перебила его вернувшаяся в хату Ульяна.
       От внезапно возникшего вопроса мужики тоже напряглись и вопросительно повернулись к сведущему леснику.
       - Кто его знает..., - уклончиво пожал плечами тот. - Будет война или нет. Только закатная звезда недобрым огнем полыхает и порохом с захода потянуло...
       - Так шо? Война? - хором вскликнули встревоженные соседи.
       - Ну, гвалт поднимать еще рано. Но, по всему дело к тому..., - обронил ведун и старый солдат и неожиданно засобирался уходить. - Ладно... Засиделся я у вас, домой пора...
       Скупо поблагодарив сноху за угощение, не прощаясь, он вышел из хаты, оставив домочадцев в глубокой задумчивости. Неужели и вправду война?! Когда же она окаянная полыхнет?...
      
       ... Ванька вернулся домой сумерками, когда вымоченная в реке одежонка просохла под горячим солнцем. Слава богу, никто не увидел, что он обмочился со страха, облегченно подумал он. Петька наверняка бы сразу на смех поднял, проходу бы не давал. А Гашка больше бы и не глянула в его сторону. Была бы ей охота со ссыкуном трусливым общаться.
       Мальчишка все еще находился под сильным впечатлением дневного происшествия. Нехотя, через силу, поужинав, он не стал включаться в вечерние забавы братьев и соседской детворы, а незаметно прошмыгнул в свой закуток. Усталый и опустошенный, вяло опустился на топчан и смежил глаза.
       Спустя несколько минут Ванька забылся тревожным сном. Впечатлительная детская душа всю ночь терзала и стенала во власти пережитого. Пугающе-мрачные сновидения калейдоскопом ужасов одно за другим вставали в беззащитном сознании спящего мальчишки...
      
       ...Проклятая змея, огромная, омерзительная, злобная неотступно следовала за несчастным Ванькой, где бы он не находился. Она вываливалась под ноги из штанин, выплескивалась с водой из колодца. Свернувшись клубком, гадина нахально занимала его подушку, лезла под одеяло. А стоило ему опустить в миску ложку, как вместо каши оттуда доносилось угрожающее шипение.
       Измученный преследованиями, Ванька попытался убить подлую тварь. Но только он брал в руки палку или камень, как гадина бесследно растворялась. Точно ее и не было. Только в воздухе повис ее угрожающий свист и предупреждение.
       - Не трогай меня! Зачем потревожил мою схоронку?! Не прощу-у-у..., - пронзительно било по ушам.
       Когда мальчишка в очередной раз замахнулся палкой на гадюку, вдруг раздался оглушительный треск и в глаза ударила ослепительная вспышка.
       - А-а-а! Отстань от меня тварь. Рятуйте! Мама-а-а! - дико заверещал перепуганный Ванька.
      
       Защищаясь, он резко отшатнулся в сторону и ... проснулся. В хате было темно и тихо. Лишь время от времени горница освещалась заревом. На своей половине зычно похрапывал батько. В люльке заплакала разбуженная шумом Маринка.
       Успокоив дочку, Ульяна метнулась в детскую. На топчане протирая мокрые от слез глаза сидел Ванька.
       - Ваня! Сынок! Ты чего злякався?! - успокаивающе пригорнула она к себе сына. - Не бойся...
       - Шо там на дворе, мамк?! - хныкнул мальчишка. - Стреляет кто? Война?
       - Нет, сынок, не война... То гром гремит, молния сверкает... Гроза на дворе... Спасибо богу, дождя на жару наслал...
       В раскрытое окошко врывались раскаты грома и шелест сильного ливня.
       - Страшно, мамк...
       - Чего тебе страшно? Не бойся... Бачишь, все спят. А ты, вон, Маринку своим криком разбудил... Может приснилось шо?
       - Гадюка... Зараза везде за мной ползает, жигануть хочет...
       - Дурной! То же сон. Хиба она может во сне тебя укусить..., - сочувственно усмехнувшись, погладила сына по голове мать. - Ничего она тебе не сделает. Помнишь, як дядька Михайло заговор читал: "Я приказываю скоробее издохнуть, укусу ее иссохнуть, змее издыхать, а рабу Ивану вреда не бывать...". Вот! Повтори и ты теперь его сам и спи спокойно...
       Ульяна снова потрогала горячий, взмокший лоб сына.
       - Это ты вчера целый день возле Донца на солнце нажарился. Бачишь, теперь голова болит и всякая ерунда снится..., - рассудила она по-своему материнскому разумению. - Так что давай, читай заговор и спи спокойно...
       - Мамк! Страшно...
       - Лягай, не бойся! Нема ни гадюки, ни войны. Спи...
      
       На рассвете Ульяна вышла из хаты. На чистом, вымытом небосклоне от ночной грозы не осталось и следа. Преобразилась щедро напоенная влагой пересохшая земля. Она маслянисто чернела влажным черноземом, приветливо зеленела изумрудным покрывалом посвежевшей травы и омытых от пыли полевых цветов. В лучах поднимавшегося солнца дивными алмазами горели дождевые капли на темно-зеленом бархате листвы.
       Отдохнувшая за ночь Квитка, видать, совсем забыла о неприятном инциденте прошлого дня. Беззаботно помахивая хвостом, она старательно подбирала с земли остатки завядшей травы, заботливо подброшенной ей вечером.
       Завидев хозяйку, она бодро мотнула рогатой головой, приветственно замычала и потянулась навстречу в ожидании привычного угощения перед дойкой.
       - Шо? Оклыгала? Слава богу. Впредь умнее будешь, не полезешь куда не след..., - усмехнулась Ульяна, протягивая буренке кусочек жмыха. - А зараз будем доиться?
       Прищурив глаз, женщина с умиротворенной улыбкой поглядела на лазоревый, безоблачный небосвод, блаженно потянулась и подоткнув подол, присела возле коровы. подвигая подойник.
       - С богом...
       Квитка послушно замерла, пережевывая лакомство. Руки хозяйки привычно сжали соски и первые капли тугой молочной струи звонко ударили в подойник. Умиротворение и покой сладкой истомой обволокли женское сердце. Думать о плохом не хотелось. Причин для тревоги не было...

    Глава 2.

       - Ты гляди! И впрямь оклыгала худоба! - с радостным изумлением воскликнула Ульяна, нежно оглаживая шелковистую и мягкую шею лежавшей на соломе Квитки.
       - А ты хиба шо думала?! Хотела резать бедную тварину. Я же казал, шо Михайло спасет ее. А она, бачишь, яка умница... Расстаралась для тебя..., - кряхтя отозвался Денис, принимая на руки теленка.
       С раннего утра супруги толкались в хлеву, наблюдая за приспевшим отелом. Корова натужно замычала, выпрастывая из чрева плод.
       - А это телочка будет..., - оглядев новорожденного теленка, удовлетворенно объявил жене Пономарь. - Спасибо богу! Гарный приплод в этом году...
       - Да-да! Слава богу, слава! - торопливо закивала головой Ульяна и глаза ее повлажнели от счастья. - Действительно, посчастило нам... Зорька зимой двух бычков принесла. Теперь, вот, у Квитки тоже двойня. Бычок и телочка. Гарно же Мишка нам наколдовал...
       - Дура! И ты туда же! - вскипел Денис, обиженный, что и Ульяна по примеру белогорских назвала брата колдуном. - Який же он колдун?! Чоловик хозяйство твое от разора спас, худобу от смерти врятував, а ты... А подруга твоя, Федора?! Шо, не колдунья?!
       - Так она травами та заговорами лечит..., - попыталась возразить обескураженная женщина. - Вон, со всей округи к ней тащатся, на колясках паны приезжают...
       - А Михайло значит калечит? - разгневанно накинулся он на сконфуженную жену. - Гарно же он твою Квитку "покалечил". Шо она, бедолага, двух теляток тебе принесла...
       - Ну, ладно! Не лайся! - примирительно проворчала жена. - Ну, дурна! Брякнула не подумавши... Так что теперь?... Ладно! Во дворе такая радость, а мы як собаки грызться будем... Давай, я тут уже сама дальше разберусь, что к чему...
      
       Оправившись от конфуза, Ульяна помогла Денису убрать послед и, сноровисто обмыв чистой водой теляток, принялась раздаивать разрешившуюся от бремени корову.
       Застоявшееся без дойки вымя было тяжелым и тугим и неохотно отдавало скопившееся молоко.
       - Ну-ну, Квитка! Не дури! - слегка прикрикнула женщина на роженицу, упрекая ее в капризном норове. - Давай, не перечься... Надо уже привыкать... Вон, деток твоих напоить нужно. Или думаешь, я их до титек твоих допущу, чтобы они тебя высосали... Ишь, какая хитромудрая! Не будет такого. А то привыкнут и пастись не будут, следом за тобой по выпасу будут бегать, молочка просить. А я шо своим деткам тогда давать буду?...
       Разговаривая с буренкой, как с соседкой или подругой, Ульяна с завидным упорством терзала тугие, неподатливые соски, выжимая скудную молочную струю...
      
       - Напоила детвору? - легкой усмешкой встретил ее Денис, когда женщина с пустым подойником вышла из сарая.
       Раннее июньское солнце уже прогрело зябкий с ночи воздух и разомлевший мужик, подставив щетинистое лицо теплым, нежарким лучам, блаженно щурился.
       - Ага! - кивнула Ульяна, вытирая краешком платка раскрасневшееся, взопревшее от напряжения лицо. - Еле раздоила Квитку. Но, слава богу! Напились малятки... Пальцами им побултыхала и потянулись, стали сами пить...
       Женщина улыбнулась, вспоминая, как смешно тыкались мордочками новорожденные в бадейку с молоком, как недоуменно фыркали, отплевываясь от попавшего в ноздри молока и с любопытством тянулись к женским пальцам, принимая их за материнское вымя. Ульяна, заправила выбившуюся на висках прядь, поправила на голове платок. На ее разгоряченном лице мелькнула озабоченность.
       - Треба нам что-то с сараем делать..., - кивнув назад, за спину, обратилась она к мужу. - Тесно худобе стало... Такой прибыток в хозяйстве... Шо думаешь, Денис!
       - Так шо думаю..., - неспешно отозвался тот. - Бачишь, погода все-таки на лето повернула, тепло стало. Так шо пока и в загороди, на дворе постоят. Зараз хлопцы встанут и сделаем новую загороду...
       Денис поднялся с места, прошелся по двору и огляделся, примериваясь, где сподручнее сладить дополнительное летнее пристанище для скотины. Однако, судя по нахмуренному, беспокойному взгляду, его тревожило совсем иное...
       - Тут, мать, другая морока есть..., - пробормотал он, задумчиво теребя заросший темно-русой щетиной подбородок. - Треба думать, чем в зиму годувать будем всю эту ораву. Дело, вон, к Троице идет, а травы кот наплакал. Земля как след не нагрелась. Тепла настоящего еще не бачили... Ничего не растет толком. С хорошим приплодом гарно жить. Не погано бы еще и с урожаем быть, как прошлые годы...
      
       Нынешняя погода, действительно не радовала. Посреди февраля неожиданно потянул со степи южак. Дубрава за Донцом под сильными порывами ветра гудела и ревела точно разъяренный, раненый зверь.
       - Сретенье... Во, как зима лютует, встрече с весной "радуется" лиходейка..., - понимающе хмыкали сельские мужики, прячась для перекура в затишек.
       С подветренной стороны было тихо и тепло. Солнце, пробив плотную пелену тяжелых, свинцово-черных туч, светило и грело уже не по-зимнему.
       Конечно, до настоящего весеннего тепла было еще, ой как, далеко. Но все же, нет-нет, да и слышалась под стрехами задорная капель, а под посеревшими стенами мазанок, в осевшем, ноздреватом снегу озорно поблескивали небольшие лужицы талой воды.
       Суетливые, вездесущие куры, зябко потоптавшись на пороге сарая, отчаянно сигали во двор. Туда, где возле сарая дымился выброшенный наружу навоз, дожидаясь времени, когда его вывезут в огород или на поле. Пока же от исходившего от него тепла снег вокруг кучи подтаял, оголяя землю и стараниями людей и худобы превращая ее в вязкую жижу. Пернатую тварь это обстоятельство особо не докучало. Напротив...
       С озабоченным квохтаньем куриная ватага забиралась в самую, что ни есть середку. Она тут же принималась разгребать кучу, разбрасывая сырые ошметки во все стороны, с таким увлечением и усердием, точно в этом был главный смысл их недолгого куриного бытия. Стоило вожаку отыскать непереваренное коровьим нутром зернышко или, того хлеще, червячка или козявку, как двор тут же оглашался радостным петушиным ором, созывавшим к себе свой многочисленный гарем...
       - Э-э, сиротская весна в этом году предстоит..., - озабоченно чесали затылок мужики, наблюдая, как жадно тянет талую воду из лужицы голосистый пивень. - Ох, видно, погана трава на покосах вылезет. Мабуть быть нам этим летом без сена...
       - Ага! Вон, и проклята мышва за зиму разгулялась..., - тут же на неприятный прогноз обозвался кто-то встревожено. - Жируют падлюки в сене, никакой заговор против этой серой твари не помогает...
       - Треба было перетрусить стожок, - хмыкнул кто-то насмешливо, потешаясь над незадачливым хозяином. - Когда морозы были и поморозил бы заразу...
      
       Тогда, слушая эту лениво-размеренную, с нотками беспокойства, болтовню односельчан, Денис вместе с кумом, Иваном Вороненко, снисходительно посмеивались и многозначительно перемигивались. Уж им то точно мышиная потрава не грозит. Загодя, наметывая, тучные стожки душистого сена, они щедро просыпали их со всех углов золой, что предусмотрительно нажгла в печи из хлебных колосьев и пучков сухой травы сведущая Федора. Верное средство от мышиной братии!
       Когда же посреди зимы вдруг в одном из ометов появилась сенная труха (свидетельство того, что здесь мыши справили новоселье), мужики не поленились и посреди трескучих крещенских морозов вывели на двор всю свою многочисленную семью. Дружным гуртом перетрясли, переставив с места на место, слежалые стожки, без жалости выбрасывая на жесткий снежный наст и топча ногами пищащие мышиные выводки.
       Ох, и поохотились тогда их Мурка с соседской кошкой. Намышковались киски до одури. Так, что потом обильно срыгивали где не попадя непереваренную добычу, мучаясь от вздутия. Опорожнив утробу, охотницы с отвращением мотали головой, не в силах смотреть на результаты своего обжорства. Зрелище, конечно, было омерзительное, но, тем не менее, совместными усилиями стратегический запас корма был сохранен.
       Скотина перезимовала сытно, вольготно. Вон, остатки прошлогодних запасов благоразумно подняли на горище сарая. Мало ли, пригодится. По всему выходит, что так и случится.
       После кратковременного февральского потепления, март завьюжил холодами, не хуже крещенской стужи. За зиму снега и так выпало немного, а тут обнаженная, стосковавшаяся по теплу и влаге земля, стыла, вымерзая, еще больше.
       Обычно, принарядившаяся, как невеста на выданье, апрельская степь в этот год пугала убогой, черно-серой неприглядностью. Где ни где, сквозь прошлогодний сухостой, скупо пробивались чахлые кустики молодой зелени, с мольбой взывая к небесам о ниспослании затерявшегося тепла...
      
       ... Денис снова потер в глубокой задумчивости щетинистый подбородок, окидывая рассеянным взглядом свою усадьбу.
       - Пожалуй, надежда на урожай в этом году мала..., - пробормотал он удрученно. - Отсеялись в холодную пашню, а покосы тоже жидкие стоят. Когда еще трава вызреет. По-хорошему бы недели через две пора и косы доставать...
       - Может до Михайла тебе сходить? - неуверенно предложила ему Ульяна. - Может он в лесу тебе делянку яку выделит, для покоса...
       - До колдуна? - хмыкнул Денис и бросил насмешливый взгляд на жену, от которого она залилась густым румянцем. - А шо?! Неплохо было бы хотя бы пару прошлогодних стожков "наколдовать"...
       - Опять за слова цепляешься..., - нахмурилась укоризненно Ульяна. - Теперь уже и сказать ничего нельзя. Вот останемся без сена, тогда колдуй, не колдуй, а худобу хоть под нож пускай. Голодной в сарае ее зиму держать не будешь...
       - Та хиба я против?! - отмахнулся Денис. - Хиба у меня душа не болит. Сам ума не приложу, шо робить. Як ото кажут: "не мала баба хлопот, купила порося". Так и у нас приплод гарный получили, а як его выходить, выкормить, поломаешь теперь голову... Если в степу не накосим, то и лес не спасет...
       Досадливо крякнув, Денис вытащил из-под навеса старый плотницкий ящик еще с отцовским инструментом и направился к сараю. Примеряться, где делать новый загон для телят...
      
       - Гарно вышло! К месту..., - похвалила работу Ульяна, когда к вечеру все было готово.
       Окинув удовлетворенным взглядом загон, свежевыструганные ясли и камышовый навес от дождя, женщина помялась в нерешительности и повернулась к мужу.
       - А, может, все-таки пристроим сарай? - предложила несмело. - Пока есть година свободна. В поле работы зараз нема. Отсеялись, косить еще рано... А, Денис? Шо скажешь?
       Но Пономарь не ответил. Неспешно сложив обратно в ящик инструмент, он молча похлопал изгородь загона, точно проверяя на прочность, и также молча повернулся к хате, пристально вглядываясь, оценивая, родное жилище...
       - Ты чего молчишь? - не унималась Ульяна. - Дывись, погода вроде установилась. Сухо, тепло. Пошлем хлопцев с подводою в глинище, за глиной. Стара солома есть. Саман зробим... Если шо, Ивана гукнем с семьей на толоку... А? Зато голова под зиму болеть не будет, куда худобу ставить. Да ты шо, оглох? Не чуешь, шо я кажу?
       Уязвленная безразличием мужа, Ульяна вспыхнула гневным румянцем и раздраженно дернула его за рукав.
       - Да чую я, чую..., - поморщился Денис, по-прежнему думая о своем. - Саман, кажешь, треба зробить? Це ты гарно придумала. Только не для сарая, а для... хаты...
       - Для як... якой хаты? - опешила жена и недоуменно повернулась к своей мазанке.
       - Прав Михайло, треба строиться! Тесно нам стало..., - пояснил свою думку Денис, вспомнив прошлогодний разговор со старшим братом...
      
       ...Лесник сидел в лесу безвылазно и редко встречался со своей родней. Как раз отелившаяся сегодня Квитка тогда и свела их вместе. Управившись с лечением коровы, мужики сели выпивать магарыч. Разговор поначалу за столом не клеился. Вроде и родные братья встретились, а поговорить не о чем. Михайло - молчун, та и Денис не сильно болтлив. Вот и завел старший разговор про хату
       - Тесно живешь, Денис! - едва усмехнувшись, повернулся он к младшему брату. - Семья, вон какая, большая. Наверное, не развернетесь, когда все вместе в хате собираетесь...
       - Ничего, привыкли..., - отмахнулся тогда Денис, разливая по стаканам мутный самогон. - Мы же росли в тесноте, не передрались... И мои не передерутся. Вырастут, разбегутся, свои дворы заведут. А нам с Ульяной и этого хватит. Были бы гроши, чтобы хлопцев в жизни определить...
      
       И вот сейчас этот разговор вспомнился, как наяву. Денис еще раз окинул оценивающим взглядом отцовскую хату. Сколько лет она стояла, год от года врастая в землю, сейчас никто не знал. Никто в семье не знал, кто и когда заботливо поднимал эти глинобитные стены, укрывал и перекрывал очеретом крышу. Почти шестьдесят лет прошло с той поры. как заброшенной усадьбой досталась она родителям от сердобольного барина в награду за усердную службу. Может быть уже давно осыпалась как степной курган. Только заботливые, хозяйские руки, сначала матери, а потом жены, продлевали ее существование.
       После зимы Ульяна обмазала глиной, замешанной с кизяком, обвалившиеся углы, щедро выбелила крейдой стены. Очеретовая крыша, обновленная два года назад, еще не успела прогнить и почернеть. Выгоревший на солнце сероватые пучки очерета лишь слегка оттеняли девственную белизну мазанки. Белым, невесомым облачком гляделась хатка сквозь молодую листву садочка. Но даже в своей нарядной опрятности она удручала своей приземистостью и ветхостью.
       Она, словно древняя старушка, достав из скрыни девичьи наряды, приоделась и выбралась праздничным днем на улицу, устало присела на завалинку, чтобы, как знать, может в последний раз полюбоваться на белый свет. Сколько ей еще осталось жить, старая не знала, зато хотела убранной и нарядной встретить свой смертный час...
      
       Денис, глядя на стены родного угла, тяжело вздохнул. Как не гляди, отслужила свое старушка. Прав брат. Надо строиться. Тесно стало. Это ему, последышу, было вольготно с родителями, когда старшие братья отделились. А теперь у самого семья, точно опара на дрожжах поднялась. Семеро! Может и этому не конец, еще будут... Вон, у кума аж четырнадцать, а Иван только посмеивается.
       Да и случай для стройки подходящий. Последних три года с урожаем принесли кое-какой достаток. А зараз какой фарт выпал! Надо же обе коровы и по двух телят пронесли. Хиба не радость крестьянскому сердцу. Как только распорядиться с этой худобой? Лето покормить, подрастить и продать к осени? Или все же в своем хозяйстве оставить. Бычков на волов запустить. Свое тягло будет. И телочка... Лишнего молока в большой семье не бывает.
       Впрочем, можно и по-другому. Бычков продать и купить лошадь. Правда, гарна кобылка и гарных денег стоит. Полсотни серебром, не меньше. Хотя в Боровском можно и дешевле сторговаться. Там сестра сейчас живет. Она с мужиком своим может подсказать, где и у кого выгоднее взять...
       Лошадь - это хорошо. Ее и в подводу, и с плугом. Это не с волами морочиться...
      
       - Денис! Ты шо строиться надумал?! - окликнула его ошеломленная неожиданным известием Ульяна.
       Пономарь вздрогнул, прерывая череду нелегких размышлений и возвращаясь к действительности. Тьфу, думал об одном, а задумался совсем по другому поводу...
       - А шо, мать?! - весело встряхнулся он. - Раз собирать толоку, так давай собирать для настоящего дела! А не так, ради баловства...
       - Да ты шо, сказывся! - всплеснула руками женщина. - Шо это тебе в башку тюкнуло?!
       - А шо? - куражливо пожал плечами Денис. - Дывись, сколько новых хат на Белой горе поднялось. На каменном фундаменте, под черепичной крышей. Светлые, просторные. А мы як в погребе живем...
       - Камень, черепица..., - насмешливо передразнила мужа Ульяна. - А где гроши возьмешь на светлую и просторную хату?
       - Гроши, гроши..., - озадаченно пробормотал Денис, на миг задумавшись, но тут же оживился. - Слухай, мать, а ну доставай из скрыни зуевский кошель...
      
       Зуевский кошель... Странно, что еще ни разу в своем повествовании мы не вспомнили о мимолетно появившемся в этом рассказе кожаном мешочке, вроде кисета, который, между тем, в семье был известен под названием "зуевского кошелька".
       Почти полвека минуло с той поры, когда на Белой Горе неожиданно объявился с барским поручением к Шахновскому отставной степанищевский староста Кондрат Зуев. Вместе с письмом к пану, старик тогда привез земной родительский поклон горемычному Антону Пономареву, подло проданному барином своему другу за двух щенят и печальную весть о смерти возлюбленной.
       Сейчас трудно объяснить спонтанный душевный порыв по сути черствого и бессердечного холуя, преданного барского слуги, отдавшего несчастному, брошенному на чужбине парню все свои сбережения.
       Что подтолкнуло его на столь беспечный поступок? Угрызения неожиданно проснувшейся совести? Осознание своей сопричастности и вины в барских подлостях и омерзительных поступках? Одолевшая тоска одиночества? Предчувствие скорой кончины?
      
       ... Антон с Зуевым вышли со двора на сельскую улицу, уже теряющую очертания в сгущающихся сумерках.
       - Ну, прощевай..., - сухо кашлянув в кулак, пробормотал Кондрат.
       Он как-то враз понурился, сгорбился, похлопал окаменевшего Антона по плечу и вышел со двора на сельскую улицу. Однако, сделав несколько шагов в сторону панской усадьбы, вернулся обратно.
       - Ты вот что, парень! Брось, не горюй! - волнуясь, горячо и сбивчиво зачастил он. - Стешку уже не вернешь. А ты еще молодой. Жить только начинаешь. Новую жизнь... И эта жизнь у тебя вся впереди. Живи только честно, открыто, по совести. Не как я свою жизнь прожил, а как отец твой живет. Как, вот, эти люди живут (староста кивнул на хату Данилы). Чтобы добрый след после тебя на земле остался, а не собачье дерьмо. Гляжу, ты приглянулся здесь всем. Уважают, хоть и соплив еще. Как своего приветили, худого слова не скажут. Даже барин, слышал, ценит твое мастерство и усердие. Вот так и живи, Антон. Человеком живи, а не холуем мерзким...
      
       Он затоптался снова на месте, порываясь было уйти, но снова остановился, торопливо полез за пазуху...
       - Вот, возьми, - протянул парню звякнувший деньгами кисет.
       - Что это? Зачем? - удивился Антон.
       - Это вроде моего приданого, или наследства, что ли, - горько усмехнулся Кондрат. - Бери-бери. Новую жизнь начинаешь, сгодятся. Это - честные деньги. Я барину по вере служил, на чужое глаз не ложил.
       - А как же ты, дядька Кондрат?..
       - Что я? Мне, старику, уже много не нужно. Да и немного мне осталось в этой жизни. Все, будь...
       Зуев решительно махнул рукой и неожиданно, как-то неловко и неумело приобнял, прижал к груди оторопевшего Антона, но тот час торопливо оттолкнул его от себя и заспешил прочь...
      
       До сих пор удивительна та необъяснимая щедрость Кондрата. Как ни как, в кожаном мешочке оказалось около ста рублей серебром. Антон настолько оторопел от свалившегося на его несчастную голову богатства, что так и не решил, как им распорядиться. После женитьбы кошель с серебром перекочевал в семейную скрыню и практически забылся.
       Семье вполне хватало того, что давало небольшое домашнее хозяйство, постоянная опека и помощь родителей с лесного хутора да кое-какие заработки, которые получал Антон от пана за мастерски исполненную столярную работу.
       Не тронула Ганка деньги и в трудное время одиночества. Когда по подлой воле барыни и ее сынка Антона силком отправили в армию. Тогда невыносимо долгих четыре года о нем не было ни слуху, ни духу.
       Впервые Пономаревы подрастратилась, когда родилась дочка и они решили обзавестись своей коровой. Потом, после одного неурожайного года, пришлось покупать зерно для посева, потом прикупить десятину земли (семья ведь росла). Зуевский подарок пришелся кстати.
       Помогли деньгами родители уже семейному Николаю на обзаведение. Собрали приданое для заневестившейся Катерины. Тоже потратились, не скупясь. Не хотели, чтобы люди смеялись, чтобы на дочку косились, бедностью попрекали.
       За дочерью поставили на ноги Варфоломея с Макаром. Подняли хлопцам и хаты, и хозяйство. А когда неожиданно сгорел от хвори Николай, не забыли дед с бабой и о сиротах.
       Как же иначе?! Такова родительская доля. Давать жизнь и пестовать, пока сами живы, детей. Жить ради них и для них...
       Последний раз изрядно похудевший зуевский кошель доставался из скрыни Ганкой незадолго до смерти. Тогда она и передала младшему сыну семейное наследство со строгим наказом не развеять его по степи, а пустить в дело крайне необходимое и для семьи полезное...
      
       "Пожалуй, приспело это дело...", - подумал Денис, принимая от жены увесистый мешочек. Тускло блеснув в лучах заката, тяжело звякнуло, вываливаясь, о столешницу содержимое. Заскорузлые, грубые, привыкшие больше к сохе, чем к деньгам, мужицкие пальцы, с легким, волнительным подрагиванием перебирали золото-серебряное родительское наследство.
       Знающий человек наверняка проследил бы долгую историю в этой небольшой горсти монет. Может, восхитился бы их нумизматической ценности. Уж тем более несказанно подивился тому, как они оказались в бедной селянской хате.
       Скорее всего, это был военный трофей ловкого и оборотистого денщика, отправленного на воинскую службу с молодым, беспечным барином. Походя срезанный с пояса у мертвого янычара в первую русско-турецкую компанию, он стал легкой и удачной добычей. Наверняка прежний хозяин - басурман, отличался необычайной алчностью и был одержим страстью наживы.
       Где и когда опустил иноверец в просторное кожаное чрево свою первую захваченную монету? Каким образом, из каких походов добавлял к ней остальные? Гульдены и дублоны, кроны и франки... География всего света читалась по величественным профилям прежних монархов. Появление империалов и ефимок, даже медных алтынов и грошей, свидетельствовало о смене хозяина.
       На долгие годы кожаный мешок стал для Кондрата не только предметом вожделения и надежд на сытую, обеспеченную жизнь, но и поводом для постоянной тревоги и настороженности. Как бы барин не прознал и не отобрал, чтобы тут же спустить на карты и вино. Или, не приведи господь, кто бы не срезал с мертвого, как это довелось ему самому сделать...
       Уже став деревенским старостой, обзаведясь собственной избой, хитрый и проницательный Кондрат, оборудовал потаенную схоронку, куда и спрятал подальше от чужих глаз свое богатство. Время от времени, завесив окошко, он доставал из тайника кошель. Высыпал содержимое перед собой на стол, неспешно перебирал, складывал по кучкам, пересчитывал, при случае добавлял новые монеты и снова прятал. Для чего? Для кого? Неужели для сиюминутного порыва, расчувствовавшись перед совершенно чужым ему мальчишкой-сопляком?!...
      
       ... Натруженные, мозолистые руки в неторопкой раздумчивости перебирали холодно мерцающие кругляши. Темный, неграмотный мужик с любопытством вглядывался в чужие, незнакомые профили и пытался сообразить, какими же средствами он сейчас располагает и на что их должно хватить.
       По примерным прикидкам выходило рублей семьдесят. Сумма немалая. Интересно, сколько стоит песчаник, дикий слоистый камень? Куда за ним лучше ехать? В Николаевку или Тошковку? А черепица... У кого выгоднее брать? У Василя Кривули или Степана Клочко?... Треба еще лошадь с подводою... Может Михайло поможет? Даст своего битюга так, без грошей...
       Хм-м, все не так просто, как казалось сначала. Вытяг из скрыни гроши и все, хата готова... Не-е-е, поломаешь голову, как к этой мороке подступиться. Один вопрос потянешь, а за ним еще полное решето, как горох из дырявого мешка насыпется...
       Денис усмехнулся, качнул озадаченно головой, почесывая затылок. "Не мала баба хлопот...". Надо бы завтра кума Ивана гукнуть, с ним посоветоваться. Он хоть и бабник, гулена известный, но башковитый мужик, смекалистый. Что-что, а дельный совет даст и помощь всегда окажет...
      
       С утра, справившись с домашними делами, Иван Вороненко собрался сходить до Донца. На днях он приглядел в прибрежном байраке молодой лозняк. Прямой, как стрела, гибкий, как змея. Как раз такой ему и нужен, чтобы подлатать старый тын. Наточив легкий плотницкий топорик и прихватив веревку, Иван заглянул в приоткрытую в хату дверь и предупредил Федору, шоб не шукала его.
       - До обеда вернешься? - поинтересовалась жена.
       - Не знаю... Як с делом справлюсь..., - прозвучало в ответ уже с улицы.
       - Зато я знаю твои дела..., - недовольно пробурчала Федора, возвращаясь к своим горшкам. - Небось, опять к кому-то тропку приглядел, кобель шкодливый...
       Горький женский упрек прозвучал, разве что для малой Феньки, ничего еще не смыслящей в людских отношениях и лупоглазо пялящейся на расстроенную мать из своей люльки.
      
       Иван не стал идти напрямки, через огород, спускаясь крутояром прямо к реке. Он вышел со двора и неспешно пошел вдоль сбегающей вниз сельской улицы, в конце которой, прямо за околицей, и начиналась огибающая подковой сельский пригорок та самая балка с молодым лозняком.
       Улица была тиха и безлюдна. В погожий летний день не до гулянок. У каждого во дворе есть своя нужда, сыщется для хозяина работа. Потому спокойно, без задержек, Иван спустился по улице и почти дошел до намеченного места. Осталось еще пройти два двора и свернуть за угол, только...
       - Здравствуй, сосед! Куда это так торопишься, что никого не замечаешь, не привечаешь..., - вдруг раздался за спиной насмешливый женский голос.
       От неожиданности Вороненко вздрогнул и запнулся на месте. Досадливо закусив губу, он нехотя обернулся. Хотел, было, что-то буркнуть в ответ, но... передумал.
       В нескольких шагах от него, прислонившись спиной к распахнутой калитке, стояла Валька Зинченко. Солдатская вдова. Видать, она недавно только поднялась с постели или по-домашнему не стала одеваться. На ней была лишь нижняя рубаха и легкая юбка. На голые плечи наброшена небольшая летняя косынка-треуголка.
      
       Раньше Иван как-то не обращал на молодую вдову никакого внимания. Оставшись одна, на руках с малолетним, болезненным сыном, Валентина восприняла вдовство как божий перст и смирилась с такой судьбой. Все свое существование она посвятила Афоне. Сторонилась сверстниц и соседок. Избегала посиделок и пересудов. Зато стоило где зареветь обиженному ребятней сыну, она тут же вылетала со двора разъяренной фурией и набрасывалась на обидчиков. Из края в край по Белой Горе слышался тогда ее пронзительно-визгливый голос.
       Если Ивану доводилось в это время проходить мимо, он брезгливо морщился и торопился поскорее скрыться или обойти стороной скандалистку. Сейчас Валька привлекла его, знавшего толк в женских прелестях, внимание.
       Роста чуть выше среднего, солдатка выглядела ошеломляюще. Плавно покатые, мягкие плечи светлели из-под косынки румяной девичьей белизной. А упругая, крепкая грудь вызывающе лезла сквозь глубокий вырез. Даже просторная юбка не скрывала манящей округлости бедер.
       Круглые, пухлые щеки играли озорными ямочками. А в темно-зеленых омутах больших глаз под мохнатыми ресницами плясали чертенята. Темные, густые волосы были не заплетены в косу, а связаны на затылке тугим узлом. Край этого узла разметался по плечу мягкой метелкой. Сочные, цвета спелой вишни губы были слегка приоткрыты и между ними жемчужно белел аккуратный плотный ряд ровных зубов. Над верхней слегка оттопыренной губой темнел пушок, придавая женскому лицу особое очарование и привлекательность.
      
       Молодуха покусывала травинку и игриво улыбалась. Без тени смущения она разглядывала топтавшегося перед ней мужика. Кровь ударила в виски искушенного жуира. Сердце в груди гулко загупало. В горле запершило, перехватило дух от нахлынувшего вожделения.
       "Надо же! А Валька - баба в соку! Как я ее раньше не приметил...", - запоздалое сожаление мелькнуло в мозгу.
       Иван нервно кашлянул, приходя в себя и шагнул навстречу...
      
       - Чего мимо пробегаешь? Не замечаешь..., - снова повторила свой вопрос Валентина. - Ты же вроде с моим Тимохой в дружках ходил...
       - Было дело... Парубковали когда-то, - глухо отозвался Вороненко жадно пожирая взглядом пышное тело вдовы.
       - А чего не заходишь? Мабуть обещал другу за семьей приглядеть, когда его на службу забирали..., - прищурилась с издевкой Валька.
       - Так когда заходить? - развел руками Иван. - Вон, семья яка... В своем дворе дел невпроворот... С ранку и до ночи в работе. Это тебе, дывлюсь, зорювать до обеда есть година...
       - А ты шо? Под боком у меня ночевал? Знаешь когда встаю, когда лягаю?! - вскинулась вдова. - Мой двор и мое дело! Шо хочу, то и роблю... Тебе яка забота. Ледаща я или работяща...
       Молодуха вспыхнула румянцем, резко отбросила, сломав, соломину. Однако, не ушла. Вскинув голову она в упор уставилась на Ивана. Призывно, насмешливо и... вызывающе маняще.
       - Так я хиба шо..., - стушевался старый ловелас. - То так для складу, в шутку...
       - Шутковать вы все горазды! - хмыкнула Валентина и по лицу пробежала тень печали. - А допомогти... Никому нема дела до одинокой бабы. Все на одних руках...
       - А тебе хиба помощь нужна? - оживился Иван, подвигаясь ближе.
       - А хиба нет! - передразнила его женщина. - В сарае загорода для коз совсем развалилась. Сидало для кур треба...
       - Так я того... Зараз повернусь... за инструментом сбегаю..., - засуетился Иван, на ходу соображая, что ему делать.
       Он судорожно взглотнул и облизнулся. Точно голодный зверь на внезапно попавшуюся добычу.
       - У доброго хозяина инструмент всегда при себе..., - насмешливо прищурилась Валька и сделав выразительный кивок Ивану.
       - А-а... Так и то правда! - с готовностью откликнулся мужик. - Такой инструмент у меня всегда наготове...
       Воровато оглянувшись на пустую улицу (никто не наблюдает ли за их беседой), он вплотную приблизился к смеющейся Вальке, хлопнул ее по упругому заду и юркнул на вдовий двор...
      
       - Иван! Иван! Выглянь на минутку!
       Денис подошел к тыну и крикнул в соседский двор, вызывая к себе кума.
       - Чего тебе? - выглянула с хаты Федора.
       - Федора! Здорово!
       - Слава богу! И вам не хворать...
       - А где кум? Покличь его, дело есть...
       - А черт его знает, где? Майнув недавно со двора, только его и бачили! - досадливо махнула рукой соседка. - Сказал, шо пошел лозу рубать. Надумав тын ремонтировать. А так кто его знает, куда посунется. Ты же его знаешь... Куда ... покажет, туда его ноги и понесут...
       Федора хотела выругаться, но сдержалась. Лишь показала соседу многозначительный жест, что и Денису стало неловко.
       - Да ты шо, кума! - покраснел он. - Иван уже давно остепенился, не таскается по бабам. Дывись, який хозяин. Все в дворе уже переробив, а теперь тын в огороде ладить взялся. Не сидится ему без дела...
       - Та хозяин, хозяин! - поморщилась Федора. - Хиба вы, мужики, будете друг на друга наговаривать. А ты чего хотел? Может со старших кого на допомогу прислать?
       - Нет, не надо! Я с Иваном побалакать хотел, порады спытать... Ладно! Як прийде, нехай до нас заглянет...
      
       ... Осиротевший без хозяина двор Зинченко дышал убогостью и запущенностью. Изо всех углов бросалось в глаза отсутствие мужских рук. В одном месте хилый колышек едва поддерживал покосившийся тын. В другом неумелая женская рука пыталась еще что-то подладить, все это дышало зыбкостью и недолговечностью.
       - Да-а-а... Поруха..., - озадачено протянул Иван, почесывая затылок. - Як у тебя еще хата не завалилась, не придавила вас с сыном...
       - Ото сам теперь бачишь, як погано без мужика жить..., - сокрушенно развела руками Валька и закатила глаза в притворной скорбности.
       - Ладно, сиромаха, не прибедняйся! - хохотнул Иван, игриво обхватывая вдову за талию. - Пойдем, показывай свой сарай. Шо там с загородой...
       - Да, нет... Лучше до хаты..., - зардевшись, выдохнула Валька. - Там у меня... тоже допомога нужна...
       - Ну, до хаты, так до хаты..., - беспечно махнул рукой Вороненко и, не отпуская от себя вдову, увлек ее за собой...
      
       Внутреннее убранство Валькиной хаты тоже не отличалось особым достатком. Все так же скудно и бедно. Простая глиняная посуда на почерневшей от времени деревянной полке, пара чугунков на печи... Но здесь все же чувствовалась заботливая женская рука. Горница дышала чистотой и опрятностью. Тщательно выметенный глинобитный пол глянцево блестел. Обеденный стол застелен белой полотняной скатертью. Лавка вдоль стены была застелена цветастым домотканым рядном, а скорбный лик богородицы в углу убран вышитым рушником. На самодельной деревянной кровати, уже убранной после сна, высилась горка взбитых подушек. А от печи тянуло ароматным варевом.
       "Хм-м, зря бабу обидел, - сконфуженно подумал Иван. - Тоже с утра на ногах. Прибралась и уже отготовилась...".
       Почесав озадаченно затылок, мужик, тем не менее, не забыл ради какого случая зазвала его вдова. Повернувшись в тесноте прохода, чтобы пропустить вперед хозяйку, он тут же цепко облапил ее, пропуская под мышками широкие ладони вперед, к груди. Однако тут же одернулся назад и кашлянул конфузливо. В углу на лавке сидел Валькин малец.
       Впрочем, Афоня не обратил внимания на вошедших. Он сосредоточенно играл с таким же как сам тощим и невзрачным котенком, дразня его привязанным к нитке птичьим перышком, вероятно, вытащенным из подушки...
      
       - Афоня! Ты чего это в хате киснешь, жопу на лавке паришь? - с притворной бодростью окликнул его Иван и приветливо улыбнулся.
       На самом деле в его душе закипала досада, что этот сопливый, желтушный пацан враз нарушил все его похотливые намерения.
       - Шо, за зиму на печи не насиделся? Вон, яка гарна погода на дворе встала..., - мотнул Иван головой на улицу. - Мой Семка с Ванькой Пономарем уже с утра на Донец побежали, рыбачить... Кажуть плотва гарно зараз берет...
       - И правда, сынок! - всколыхнулась, пряча волнение, Валентина. - Сбегал бы тоже с хлопцами на рыбалку. Поймал бы для кошеня якого пескаря або красноперочку. Дывись, яке оно тощее. А может наловишь и мамке на юшку...
       - Ага! - недовольно насупился Афонька. - Чем я тебе ловить буду. У меня ни удочки, ни крючка нема...
       - А ты до хлопцев беги..., - посоветовал Иван. - У Семки есть лишняя удочка. Он тебе даст...
       - Ага, даст! - еще больше надулся мальчонка. - Они с Ванькой все время меня прогоняют, не принимают играть. Дерутся, когда я побачу, шо они курят в кустах...
       - Курят?! - теперь уже нахмурился Иван, никогда не знавший этой пагубной заразы. - Вот я им, сатанам, губы кизяком намажу, шоб знали як баловством заниматься...
       Он гневно погрозил в окно огромным кулачищем, будто сам сейчас застал мальчишек в непотребстве. Однако, естество брало свое. Мужик нетерпеливо затоптался на месте и снова обратился к упрямому Афоньке.
       - Ничего, сынок, не бойся, - как можно ласковее проворковал он. - Бежи на речку. Скажи Семке, шо батько приказал ему выделить тебе удочку...
       - А червяков?...
       - ... и червяков..., - согласно кивнул мужик. - И шоб они тебя приняли до себя и не обижали. А если будут драться и обижать, я им так жопы крапивой напарю, шо неделю на лавку не сядут...
       - Ладно, скажу! - радостно взвизгнул Афоня и стремительно сиганул между матерью и гостем из хаты...
      
       Проводив насмешливым взглядом прошмыгнувшего мимо мальчонку, Иван повернулся к замершей посреди горницы хозяйке.
       - Ну, показывай, шо в хате робить треба..., - осипшим от волнения голосом негромко скомандовал Вороненко.
       - Шо робить? - тягуче, точно во сне переспросила Валентина, делая вид, что вспоминает.
       Будто невзначай она провела рукой по щеке, шее, волосам. Под чуткими пальцами тугой узел тут же распался и волосы волной плеснули по спине. Та же рука плавно скользнула вдоль стана вниз и следом, чуть слышно шурша, поползла долу юбка, бесстыже обнажая короткую нижнюю рубаху. Казалось, Валентина не заметила этого...
       - Шо же робить..., - крутнулась она по комнате, выставляя на показ свою наготу, дразня и все больше распаляя замешкавшегося в пороге Ивана. - Яку же я рабо...
       Но уже не успела договорить, придумать какую работу для мужских рук она нашла в своей хате. Крепкие объятия прочно сковали ее тело. Одна рука уже вовсю хозяйствовала в полногрудой пазухе, другая с нахальной бесцеремонностью лезла под подол. Валька охнула и затрепетала будто выброшенная на берег рыба. Рот, тяжело дыша и ловя воздух, широко раскрылся, но тут же был полностью залеплен горячий поцелуем.
       Дрожа от возбуждения, она прикрыла глаза и слабо уперлась руками в мужскую грудь.
       - О, боже! Ванька! Бесстыдник! Ты шо это выдумал?! - зашептала она в страстной истоме. - Хиба тебе своей Федоры не хватает?! А других баб на Белой Горе?!! Выдумал до одинокой, беззащитной вдовы таскаться, паскудник!
       Влажные губы еще бормотали бессвязные слова упрека, а руки уже крепко обвивали мужскую шею, прикипая своей грудью к широкой мужской груди. Маленький слегка курносый нос уткнулся в мокрую от пота рубаху, жадно ловя широко вздымающимися ноздрями терпкий мужской дух...
      
       Иван слегка отстранился, насмешливо и самоуверенно глянул на безропотно покорившуюся женщину. И снова привлек ее к себе. Точно крупные капли начинающегося ливня, страстные мужские поцелуи легли на женские щеки, шею, грудь. Не в силах больше сдерживать свою страсть, опытный любовник легко, как пушинку подхватил подломленную и безвольную Вальку и в два шага перенес к постели...
      
       - Ой! Мамка! А шо это вы робите?! - словно гром, словно выстрел, крикнуло, взвизгнуло, выбухнуло за спиной.
       Иван ошалело отпрянул, отвалился в сторону, непонимающе тараща глаза. Валька тонко вскрикнула и подхватилась, будто ужаленная, торопливо оправляя на оголенных ногах подол рубахи.
       Рядом с кроватью стоял Афонька и изумленно глядел на мать, бесстыдно раскинувшую в стороны голые ноги и копошащегося над ней дядьку Ивана.
       - А! Бисова детина! - в сердцах вскрикнул Иван, пунцовея от злости. - Ты шо тут робишь? Чего еще не на речке?...
       - Так я того... Хотел спытать, где мне червяков накопать? - растерянно залепетал Афоня.
       - Тьфу, сатана! - сплюнул в досаде незадачливый потаскун. - Я же тебе сказал, шо Семка все даст. Хлопцы все с собой взяли...
       - А прикормку треба..., - заканючил Афоня, топчась на месте. - И я есть захочу...
       - О, господи! - не выдержала уже Валентина. - Возьми в кадушке, в сенях макухи и, вон, на столе, хлеба... Бежи уже, а то без тебя всю рыбу хлопцы выловят...
       - Мам! А шо вы робили? Чего ты стонала? - не унимался Афонька.
       - Тьфу, зараза! Тебе яке дело? - не выдержал Вороненко, сердито сдвинув брови. - А ну, геть с хаты, пока я за батога не взялся...
       - Сынок! Ничего страшного..., - подскочила к сыну, успокаивая, мать. - То у меня голова заболела, закружилась. Чуть не упала. А дядько Иван спас меня. Подхватил, положил на кровать и лечил меня, шоб не хворала. Беги, сынок! Беги до хлопцев, гуляй...
      
       Тихо у Донца... В полном безветрии вода не колыхнется. Лишь едва заметная рябь плавного течения показывала, что река не спит, а нехотя, лениво тянет свои воды дальше. А вот поплавки рыбаков заснули. Клева как не было. Вот только что, полчаса назад, мохнатый венчик ободранного гусиного пера то и дело бешено плясал, пуская круги по водной глади. Резво нырнув в глубину, он проверял проворность ловца и в случае удачи награждал его юркой плотвичкой или воинственным окуньком. А тут замер как вкопанный, не шелохнется.
      
       Вытащив удочку, Семка сменил на крючке раскисшего, недвижимого червяка более привлекательной наживкой, смачно плюнул на нее и снова забросил в воду.
       - Тьфу! Черт! - досадливо чертыхнулся раздраженный до нельзя мальчишка. - Спать что ли пошла, зараза...
       - Ага! Спать..., - язвительно хмыкнул, отзываясь Ванька. - Вон, до Тимохи Манца перебралась... Шо ей там медом намазано, паскуде?!
       Он завистливо покосился в сторону, где в нескольких шагах от них конопатый Тимоха Манец безостановочно, раз за разом, ловко выдергивал из реки трепещущие, продолговатые серебряные листочки.
       - Везет же гаду! - процедил сквозь зубы побелевший от злости Семка.
       - Везет... Ты что? Тимоху не знаешь? - вскинулся в ответ малый Пономарь. - Его посреди улицы возле лужи посади, он и от туда рыбы натягает. Заговор, что ли, какой рыбий знает?
       - Заговор?! Слухай! - оживился вдруг Семка, ближе подвигаясь к другу. - А ты дядьку Михайла распытай. Хай тебе научит... А шо? Бачив, як в прошлом году он с гадюкой управлялся, вашу Квитку лечил? Даже не шикнула на него тварь ползучая, а корова, вон, аж двух телят принесла... Вот бы и нам так выучиться...
       - Так у матери своей и учись. Дывись, яка она у вас знахарка. Все до нее лечиться едут. От всякой хворобы людей спасает. Мабуть тоже все заговоры знает...
       - Моя мамка не такая, як твой дядько Михайло. Она с молитвой врачует. Всю боль от хворого на себя принимает и потом сама болеет. Это так через нее чужая хворь выходит. А твой дядька даже лба не крестит, наверное с лешаком и ведьмой дружбу водит. Вон, какие глаза у него дремучие, дикие...
       - Ха! Тоже мне знахарь нашелся! Много ты в этом разбираешься..., - возразил Ванька другу. - Тому, знаешь, сколько учиться надо. Колдуном не так просто стать... Эх, чем бы рыбу прикормить...
       Ванька озабоченно почесал затылок и огляделся по сторонам.
       - Интересно, чем Тимоха к себе рыбу приваживает...
       - Да разве он, жила, скажет... Давай лучше покурим... Я вчера такой махорки у нашего Степки вытащил! Горлохват, а не табак...
       Семка приподнялся и вытащил из кармана вышитый холщовый мешочек, в котором хранил ворованную у братьев махорку и бумагу для самокрутки.
       - А кисет у кого вытащил? - подкузьмил его Ванька. - Или Гашка вышила?
       - Чего это мне Гашка будет кисеты расшивать? - передернул плечами Семка, торопливо наслюнявливая бумагу. - То нехай она вашему Петьке вышивает... Она все по нему сохнет... Не дождется, когда вырастет и замуж за него выскочит...
       - Петька сам еще соплив, женилка не выросла, чтобы брать вашу Гашку замуж..., - ревниво, с обидою, пробурчал Ванька, прикуривая свою самокрутку.
       Он специально наклонился как можно ниже, пряча покрасневшее от смущения лицо. Еще и сделал вид, что не раскуривается, чтобы Семка не заметил, что это он неравнодушен к его сестре...
      
       - Ага! Вот вы где! Здорово! Все курите?! Пока батько не баче...
       Радостно-торжествующий возглас и легкий приветственный толчок в спину ввел пацанов в состояние ступора. Семка поперхнулся дымом и натужно закашлялся, страшно тараща глаза. У Ваньки от неожиданности едва раскуренная самокрутка и вовсе вывалилась из рук. Она упала прямо на штаны, буровя дырку и обжигая ногу...
       - А-а-а! ...твою мать! - дико взвизгнул, но, совсем по-взрослому, выматерился незадачливый курильщик.
       Ванька подхватился с места и отчаянно затряс ногой, освобождаясь от горящей самокрутки.
       - Ха-ха-ха! - залился беззаботным смехом довольный выходкой Афоня. - Шо? Налякались?!
       Приятели оторопело уставились на тщедушного наглеца, не понимая откуда он вдруг тут взялся. Но еще больше удивляясь его самоуверенному и даже нахальному поведению. Сколько подзатыльников и пинков они ему отвесили, сколько насмешек отпустили в адрес вдовьего сына. Этот хилый сопляк все время обходил десятой дорогой неприветливых приятелей, опасаясь очередной стычки. А тут...
       Афонька как ни в чем не бывало, не понимая от куда от вдруг тут взялся.егося как ни в чем не бывало между .или вонственным окуньком. ������������������������плюхнулся в середку между изумленными дружками, по-хозяйски устраиваясь на своем месте.
       - А где моя удочка? - с наивной непосредственностью поинтересовался он, азартно потирая руки.
      
       - Ш-шо-о-о? - ошеломленно прохрипел Семка, обретая наконец дар речи. - Где твое шо? Ах ты сучий вы... вы... Г- гад... Блоха тифозная... Шо тебе тут надо?!!
       Мальчишка от негодования не мог найти слов. Он бледнел, краснел, зеленел, покрывался багровыми пятнами, опешив от такой неслыханной наглости.
       - Удочка..., - как ни в чем не бывало повторил Афоня и счастливо ощерился гнилыми, щербатыми зубами. - Я пришел с вами рыбу ловить... Котенку и мамке на юшку...
       - Шо-о-о?!! Ты? С нами? Ловить?!! Кому? Мамке?!! - грозно насунулся на мальца Ванька. - В постели своей лови! Мабуть до сих пор ночами в кровать ссысся... Ты случаем не с печки сегодня упал. Головой не тюкнулся? Так мы тебя зараз в речке остудим, вылечим...
       - Ничего я не падал! - надулся обиженно Афоня и на всякий случай опасливо отстранился. - Меня дядька Иван сюда прислал, до вас...
       - Який еще дядька? - протянул Семка, уже нетерпеливо сжимая кулаки.
       - Твой батько! - гордо вздернул нос Афоня. - Сказал, бежи до хлопцев на Донец... Рыбу будете вместе ловить... Сказал, чтобы ты мне удочку дал, а то...
       - Шо "то"? - нахмурился злобно меньший Вороненко.
       - Сказал, что крапивой выпорет..., - робея, пролепетал Афоня, пятясь на руках в сторону. - Но я не скажу ему, шо вы тут курили...
       - Конечно, не скажешь. Потому, что мы тебя зараз.... - угрожающе двинулся в его сторону Ванька, корча ужасные рожицы.
       - Подожди..., - перебил его неожиданно озабоченный Семка и присел возле побледневшего, перепуганного мальца. - А чего это вдруг мой батько тебя к нам послал?
       - Так его мамка позвала помочь ей во дворе?
       - Чего помочь?
       - А я откуда знаю..., - беспечно пожал плечами Афоня и пояснил как само собой разумеющееся. - Я когда в хату забежал про червей спытать, они на кровати были. Мамке плохо стало, голова закружилась, так твой батько ее лечил...
       - Ну, да! Дядько Иван мастер баб лечить..., - похабно хохотнул Ванька, затягиваясь поднятой с земли самокруткой. - А ты бачив, Афоня, чем он ее лечил? Шо он...
       - Заткнись! - перебил приятеля побледневший Семка. - Не твоего ума дело. Не твой батько, вот и не суй свой нос, пока я его не расквасил...
       - Это еще надо..., - вызывающе выпрямился было Ванька, но осекся, встретив яростный, испепеляющий ненавистью взгляд друга. - Та я хиба шо... Я так... Шутки ради...
      
       Сконфуженно бормоча оправдания Пономарь послушно ретировался и с нарочитой озабоченностью бросился к удочкам.
       - Вот, гад! Не клюет... Покормить бы чем...
       - А я макухи принес! - радостно провозгласил Афоня. вытаскивая из кармана большой кусок. - И хлеб у меня есть... Может вы есть хотите...
       - Макуха - это хорошо! Молодец! Правильно, что прихватил..., - неожиданно похвалил его Семка. - Только не кричи так громко, всю рыбу разлякаешь...
       Он неожиданно обмяк, подобрел взглядом и по-дружески подвинулся к съежившемуся в напряжении Афоне.
       - Хочешь, я тебе свою удочку отдам? - предложил от притворно-ласковым, добродушным голосом и обнял опешившего мальца за плечи.
       - Угу! - кивнул тот головенкой.
       - А хочешь с нами дружить? Мы тебя в свои игры брать будем, от хлопцев белогорских защищать?
       - Семка! ты шо?! На фига нам этот сопляк недоношенный сдался? - пришел черед удивляться Ваньке.
       - Заткнись, дурак! Не с тобой балакаю..., - зыркнул на него Семка и снова повернулся к обомлевшему Афоне. - Хочешь дружить?
       - Угу!...
       - Вот и гарно! - оживился Семка. - Вон, бери мою удочку, теперь она твоя. Только...
       - Шо? - снова напрягся Афоня.
       - ... дывись, шоб про то, шо батько до вашего двора ходил, никому не рассказывай! - строго приказал мальцу Семка. - Понял? Не дай бог узнаю, что проболтался кому...
       - Да я! - испуганно перекрестился Афоня, сжимая в руках вожделенное удилище.
       - Вот-вот... Узнаю, язык выдерну, на этот крючок насажу и заставлю рыбу ловить или в жопу засуну, чтобы сказки мне рассказывал. Понял?
       - Угу!
      
       Разбросав по воде прикормку, мальчишки взялись снова удить, но клева по-прежнему не было. Да и настроение у рыбаков было испорчено. Лишь один Афоня азартно возился тощим задом по земле, заворожено глядя на неподвижный поплавок и что-то беззвучно шевеля губами.
       Ванька обиженно дулся на друга, сердясь, что тот накинулся на него из-за какого-то сопливого безотцовщины, с которым никто в селе не водился.
       Семка помрачнел и замкнулся в своих невеселых мыслях, удрученный столь гадкой, постыдной новостью. Опять по селу пойдет молва, что Иван Вороненко до Вальки-вдовы таскается. Мать будет при всяком удобном случае укорять батька в беспутстве. Хоть и не было в их семье шумных скандалов и ссор, но тягостный дух напряжения и нервозности уже витал в воздухе.
       - А, зараза! Не ловится! - раздраженно плюнул он, поднимаясь. - Все, хватит! Ничего больше не высидишь...
       - Да ты что, Семка! - удивился Пономарь. - Только прикормили! Подожди, зараз полезет... На голый крючок...
       - Надоело! - отмахнулся Семка. - Кошке наловил и хватит...
       Он наклонился к берегу, доставая из воды свой садок с добычей.
       - А я еще ничего не поймал! - заканючил Афоня растерянно.
       - Ну, так лови! Я же тебе удочку отдал... На, вот, еще...
       Он сунул руку в плетенку и достал несколько небольших рыбешек.
       - Сломай лозину и нанижи. Нехай в воде полежат, пока рыбалишь... Может, сам еще чего вытащишь... Хватит и котенку и мамке...
       Семка через силу, вымученно усмехнулся, встал на ноги, отряхнул с колен землю, подхватил садок и, не оборачиваясь, медленно поплелся к селу. Так тоскливо и гадко на его душе еще не было...
      
       Иван вернулся домой под вечер. Устало свалил под тыном тяжелую вязанку сырого лозняка и вытер пот со лба. Из хаты выглянула жена.
       - Ты где блукав? Ты шо, целый день вот этот оберемок лозы рубал?!! Или до самой Устиновки за нею ходил?! - изумленно протянула Федора, недоверчиво поглядывая то на лозняк, то на мужа.
       - А ты думаешь, так легко выбрать ровные стволы для тына. Кривых веток я тебе и возле двора нарубаю..., - огрызнулся Иван, отводя в сторону взгляд.
      
       Ему казалось, что щеки предательски полыхают следами жарких вдовьих губ, а его губы топорщатся разваренными варениками от страстных поцелуев.
       - Что-то не задался у меня день сегодня..., - пожаловался он и, уже более спокойнее, продолжил, оправдываясь. - Представляешь, запнулся о корягу, чуть не упал. А топор из рук выскочил, загубив. Залетел, зараза, в бурьян, едва нашел. Пока его шукав, веревка где-то спала. То одна напасть, то друга... Ничего толком не зробив, а вымотался, як собака...
       - И вот это ты целый день по балке топор свой шукав? - насмешливо прищурилась Федора, не веря не единому слову мужа. - Ты хотя бы мне этих сказок не рассказывал. Дывись, яка сиромаха несчастная выискалась! Топор он загубив, веревка у него спала...
      
       В притворном сочувствии она всплеснула руками и покачала головой. Но тут же нахмурилась, раздраженно плюнула в сторону неловко топтавшегося мужика. Круто повернувшись на месте, она пошла к хате, ворча что-то себе под нос.
       - Хотя бы брехать складно научился..., - донеслось до слуха Ивана. - Опять возле какого-то бабского порога зацепился, а мне про топор свой бреше...
       - Да тебе что бреши, что правду кажи, одинаково. Хиба ты чему поверишь..., - буркнул он вполголоса, провожая недобрым взглядом жену. - Хиба от тебя шо утаишь. Ты же как сквозь стену дивишься, все бачишь. Ведьма, как есть, ведьма...
      
       Теперь уже сам он досадливо плюнул себе под ноги. И надо же ему было вляпаться с этой Валькой. Хотя, горяча зараза, оголодала без мужика... Вспомнив вдову и подумав о том что сейчас ему предстоит дома, Иван недовольно крякнул и поморщился, словно от зубной боли. Он в сердцах глубоко вогнал топор в стоявшую рядом колоду, глубоко вздохнул и с понурым видом поплелся вслед за Федорой в хату. По пути его мозг лихорадочно соображал, что же на самом деле имела Федора. То ли по бабской привычке облаяла его, просто для порядку. То ли и вправду догадалась о согрешении...
      
       Несмотря на многочисленную семью, в хате было немноголюдно. Мрачная и разозленная давешним разговором Федора сердито гремела возле печи чугунками. В детском углу нянчилась с малышней усердная материна помощница Гашка. Возле окна сидел напыжившийся, словно воробышек, Семка.
       - А остальные где? - поинтересовался Иван.
       Но жена не ответила. Лишь еще сильнее задвигала своими горшками.
       - Та кто где, пап..., - отозвалась из угла Гашуня. - Кто с работы еще не пришел, кто на улице...
       - А ты чего дома сидишь? - повернулся батько к Семке. - Или захворал?
       Но мальчонка только молча зыркнул на него и отвернулся. Иван недовольно нахмурился и хотел было цыкнуть на сына за непочтительность. Это еще что такое! Сопляк паршивый на батька бычиться! Он грозно шагнул, было, к лавке, но...
       - Вечерять будешь, работник?! - сухо бросила ему Федора, не поворачиваясь.
       - Буду..., - Иван остановился на шаге, обмяк и пробормотал как бы жалуясь. - Целый день не жравши... Хоть бы кусок хлеба с собой сунула...
       Он повернулся к рукомойнику, тщательно вымыл руки, пригладил всклоченные на голове черные как смоль кудри и прошел в передний угол к образам.
      
       Что-что, а к вере Иван Вороненко относился с почтением. Никогда не садился за стол не перекрестив лба и строго следил и требовал того от детей. Особенно усердно клал поклоны, когда случалось согрешить прелюбодейством. Вот и сейчас с благоговейным трепетом он поклонился скорбным святым ликам, осенил себя размеренным, широким крестным знаменем и принялся читать молитву.
      
       - О всемилостивая Госпоже Царице Богородице, от всех родов избранная и всеми роды небесными и земными ублажаемая! - негромким монотонным голосом обратился он к лику богородицы. - Воззри милостивно на предстоящие пред святою иконою Твоею люди сия, усердно молящиеся Тебе, и сотвори предстательством Твоим и заступлением у Сына Твоего и Бога нашего, да никто же отыдет от места сего упования своего тощ и посрамлен в надежде своей...
       - Шо, паразит, нашкодничал, а теперь помочи у царицы небесной просишь?! - раздался за спиной насмешливый голос жены.
      
       Иван напрягся, под кожей на щеках нервно заиграли желваки, ноздри широко вздулись. Однако он не стал прерывать молитвы, а продолжал читать с еще больше страстью и нажимом.
       - ...В семействах людей всех и во братии нашей мир огради и соблюди, в юных братство и смиренномудрие утверди, старость поддержи, отрочество настави, мужество умудри..., - возвысил он голос и снова осенил себя крестом. - ...сирыя и вдовицы заступи, утесненныя и в скорбех сущия утеши и охрани, младенцы воспитай, болящий уврачуй, плененныя свободи, ограждая ны выну от всякаго зла благостию Твоею и утеши милостивным Твоим посещением и всех благодеющих нам...
       - Кого же ты, шкодник сегодня ублажал, что так заступницу об утешении благаешь? - не унималась Федора, воинственно подбоченясь у печи.
       Вся ее маленькая, хрупкая фигурка трепетала от негодования, а лицо пылало от праведного гнева.
       - И он мне еще брешет, шо топор в бурьяне шукав! - яростно выговаривала она мужу. - Лучше бы ты там свой ... сучок загубив...
       Спохватившись, что в хате дети, Федора не стала употреблять более подходящих грязных ругательств, вовремя подобрала приличное сравнение.
       - А-а-а... Замолчи, нечистая сила! Не мешай мне с богородицей балакать! - не выдержав рыкнул на жену Иван. - Господи! Прости мою душу грешную и облагоразумь неразумную...
      
       Перекрестившись, он со спокойным достоинством и чувством исполненного долга подсел к столу и взялся за ложку. Желая сменить неприятную тему, он добродушно улыбнулся и подвинулся к мрачному Семке.
       - Ну, чего ты надулся як индюк на гусака?! - спросил сына, потрепав такой же как у него кудрявый черный чуб. - Был на рыбалке? Рыбы на юшку наловил?
       Семка зло мотнул головой отстраняясь и сердито засверкал на отца широко распахнутыми глазенками.
       - Ага! Наловил! С тобой багато наловишь..., - срывающимся, пронзительным голосом выкрикнул он.
       - Семка! Засранец! Ты як с батьком балакаешь? - удивленно вскинул бровь Иван. - Крапивы по жопе захотел?
       - А ты? Да ты... Из-за тебя..., - выкрикивал с обидою Семка, не в состоянии подобрать нужных слов упрека. - Я Афоньке удочку свою отдал, чтобы он...
       Мальчишка задохнулся и на миг умолк, собираясь с мыслями и духом. Иван побледнел, чувствуя неладное и перехватил инициативу.
       - Ну и молодец, шо отдал! Где же хлопцу удочку брать. Без батька растет и старших братьев у него нема... Все только гоняют да обижают, а ты правильно поступил...
       - Ага! Правильно..., - снова взвился Семка. - Это ты его до нас с Ванькой прислал, шоб он не мешал тебе его мамку лечить...
       - Ах ты, выродок! С-сучий пащенок! - не выдержав, вскипел Иван и треснул сына ложкой по лбу. - Ты шо это батька вздумал попрекать... Вот я тебе зараз...
      
       Взбешенный таким неожиданным разоблачением, багровый (от стыда ли, от ярости ли) Вороненко потащился из-за стола, пытаясь схватить сына за шиворот. Но Семка ловко увернулся и выскочил от стола первым. Глаза его наполнились слезами. Но это были слезы не боли, а незаслуженной обиды.
       - Шо, бить будешь?! Бей! - захлебываясь, выкрикнул мальчишка. - Только я тогда больше не буду с тобою жить. До бабы пойду, или совсем из села убегу. Думаешь, гарно, когда про тебе всякую гадость хлопцы рассказывают. Я и Афоньке-рахиту удочку отдал, дружить обещал, чтоб только он никому ничего...
       Семка не договорил. Громко всхлипнув, он залился горючими слезами и выскочил на улицу...
      
       В хате повисла тягостная тишина. Даже малышня, лопотавшая о чем-то своем с Гашкой умолкла и испуганно таращила глаза на батька. Иван в полной растерянности и замешательстве топтался посреди горницы.
       - Тьфу! Надо же! Как с утра не заладился день, так..., - пробормотал он сконфуженно и бросил виноватый взгляд на замершую у печи жену.
       - Э-э, нет! Бачу, даже дуже заладился..., - протянула она торжествующе. - Теперь все сложилось до кучи. И топор, и веревка, и лоза... И Валька-вдова... Дывись, який у нас во дворе знахарь объявился! Чем же ты ее лечил, бедолагу?! Шо у нее за хвороба такая приключилась, шо она лучшего лекаря, кроме тебя не нашла?
       Федора, медленно вытирая о фартук мокрые руки, вскинула снизу вверх вызывающе-вопросительный взгляд. Иван потупился и отвел в сторону виновато опущенные глаза.
       - Так где сказал запнулся? Обо что? - насмешливо прищурилась жена, заглядывая ему в лицо.
       - Федора, да ты что! - отшатнулся Иван. - Правду тебе кажу, вот тебе крест! Шел, по своему делу, а тут Валька окликнула. Говорить, загорода в сарае развалилась, коз загонять некуда. Сама не в силах сделать, просила подсобить...
       - А як же она тебе одного со всей Белой Горы выбрала?
       - Так кажу же тебе, шо мимо ее двора шел...
       - И запнулся?
       - Тьфу! Не запнулся, а гукнула она. Я же с ее Тимохой когда-то парубковал. Когда его на службу забрали, обещал за семьей присмотреть, помогать...
       - Что же раньше не помогал? Или уже запинался возле ее двора не раз?
       - Федора!
       - Шо, Федора?! Когда же ты наблукаешься?!! Дывись, дитине уже за тебя стыдно, а ты все оправдание шукаешь... Вон и Денис не успел тебя дома перехватить. Майнув со двора, только тебя и бачили. У кума дело спешное, а у тебя свое, потешное... Хиба же ты блудни на помощь соседу поменяешь...
       - Все, хватит! Замолчи! Думай, шо кажешь. Или язык без костей, все перемелет. А если бы я на войне сгинул, а ты одна с семьей осталась, чтобы за помощью до кума или до друга моего не повернулась...
       Считая, что привел достаточно веское оправдание, и уже не рассчитывая на ужин, Иван махнул рукой и вышел из хаты...
      
       Гашка огляделась по сторонам и прислушалась. За углом раздался приглушенный всхлип. Под старой яблоней, на охапке прошлогодней соломы, ничком лежал Семка и плакал.
       - Семк, а Семк..., - осторожно тронула его за плечо сестра и участливо спросила. - Шо? Больно тебя стукнул стукнул?
       - Еще чего! - шмыгнул носом Семка, поднимаясь. - Я еще не так сам стукался...
       Он сердито вытер рукавом мокрые от слез глаза и сел, поджав к подбородку коленки. На лбу у него темнела большая лиловая шишка.
       - Ого какая! - сочувственно покачала головой Гашка и бережно коснулась синяка мягкой ладошкой.
       - У-у-м-м..., - болезненно простонал брат и отстранился, морщась.
       - А говоришь не больно! Знаешь, какой гул пошел, когда батько тебя треснул. Я думала голова твоя расколется, как гарбуз...
       - Ага, расколется! - хвастливо усмехнулся Семка, успокаиваясь. - Она у меня крепкая, сто лет ничего с ней не будет. Ты чего прибежала? Жалеть, что ли?
       - Да, так... Спросить..., - смущенно покраснела Гашка и отвернулась.
       - Чего спросить? Про Петьку? - лукаво прищурился Семка. - Так он с нами никогда не рыбачит и вообще... Это Ванька все про тебя расспрашивает. Видно сам в тебя втюрился...
       - Ну, чего сразу про Петьку! И Ванька?! Нужны она мне..., - еще больше вспыхнула Гашка. - Может я совсем про другое хотела узнать... Про рыбалку... Ты, правда, Афоньке удочку отдал?
       - Отдал..., - помрачнев, нехотя обронил Семка.
       - Это чтобы он..., - полушепотом, побледнев начала было уточнять Гашка.
       Однако брат не ответил. Он отвернулся в сторону и уткнулся взглядом в соломенную кучу, точно что-то выискивая. Однако тут же повернулся к сестре просветленным лицом.
       - А знаешь... Наверное и правильно..., - выдавил с каким-то внутренним облегчением. - Ну, кто ему еще поможет. Жалко пацана. Никто с ним не водится. Все по шее да по шее. Матери надоело бегать по селу, его защищать. А тут он такой радостный прибежал. Макухи притащил для прикормки, хлеба поесть. Не жадный пацан, добрый...
       - И ты, братик, у меня тоже добрый! - растроганно прошептала Гашка. - Молодец ты! Я даже не думала...
       Не договорив, с детской искренностью она порывисто подвинулась, чмокнула Семку в чумазую щеку, резво подхватилась на ноги и убежала, оставив брата в полном замешательстве...
      
       Мог наткнуться на плачущего сына и Иван. Кто знает, как поступил бы тогда он? В сердцах упрекнул бы за невольное разоблачение, устроил бы выволочку за вызывающее поведение, по сути понимая, что не прав прежде всего сам. А может быть пожалел и приголубил, как сердобольная Гашка. Повинился бы перед неразумным дитем, понимая, что и впрямь пришло время остепениться. Негоже с седой бородой таскаться по чужим дворам, выставляя на посмешище свою семью, которой порядком надоела недобрая молва о распутном батьке...
       Да, мог встретить Иван сына, если бы свернул за угол и пошел к перелазу. Которым обычно пользовались соседи, переходя со двора на двор по внезапной нужде. Но раздраженный и злой, пристыженный и растерянный Вороненко с ходу выскочил сразу на улицу. Он был готов идти, бежать куда угодно, прыгать с кручи головой в Донец, только бы унести подальше, сбросить, смыть с себя противно-липкое, омерзительное чувство вины...
      
       Угрюмый, помрачневший от внутренних переживаний мужик остановился посреди улицы, понуро уткнувшись в землю, точно старый, уставший от работы и жизни бугай, размышляя, что же ему делать дальше.
       "Денис с утра прибегал, тебя спрашивал. Хотел кум порады спросить, так хиба от тебя дождешься. Майнув со двора, шо и следа не оставил..." - вдруг вспомнилось укорливое ворчание жены.
       Иван поморщился и передернулся, представив сердитое лицо разгневанное жены. "Интересно, чего куму треба было, - подумал он, - если спозаранку уже гукав. Треба зайти узнать...". И он с явным облегчением на душе шагнул к соседской калитке...
      
       - Здорово, кум! Федора сказала, шо ты шукав меня? - стараясь придать лицу беспечное выражение с притворной бодростью зашел он к Пономарям. - Шо за нужда у тебя?
       - Да есть один разговор. Думка одна вчера приспела..., - пояснил Денис, здороваясь с кумом. - А ты куда это утром со двора пошел? Я не успел тебя перехватить...
       - Да так, по делу..., - покраснев, уклончиво буркнул Иван. - Задумал тын поправить. Решил лозы нарубать... А оно не задался день у меня. То одно, то другое. Только до двору вернулся. Вон и с Федорой от того погрызлись...
       Истиной причины семейной ссоры тертый в конфузах Иван раскрывать не стал.
       - Так что у тебя стряслось? - повернулся он снова к Денису. - А то, бачишь, сразу пришел, даже вечерять не стал...
       В пустом животе предательски уркнуло и Иван украдкой сглотнул слюну, надеясь перехватить чего-нибудь у кума. Но тот намека не понял.
       - Да ты, вот, тын решил поправить, а я хату..., - усмехнулся в ответ Денис. - Понимаешь, строиться задумал. Помнишь, в прошлом году Михайло сказал. Шо хата для семьи мала стала. А ты сказал, шо хлопцы повырастают... Ну я и решил не дожидаться. Порада нужна...
       - Подожди, подожди..., - остановил его Иван. - Стройка - дело серьезное. На ходу не решишь, совета не найдешь и... без стакана не разберешься...
       - И то так! - согласно кивнул Денис. - За столом оно и разговор лучше идет. Эй, Ульяна! Собери на стол! Кум голодный в гости зашел...
       - Да-да, кума треба гарно накормить. Чтобы добрую пораду дал..., - поддакнул враз повеселевший Иван. - А то знаешь, как оно в жизни бывает...
      
       Обрадованный возможностью спокойно поужинать и переждать грозу в доме, он проворно поспешил в соседскую хату вслед за Денисом.
       - Помнишь, кум ту байку про толоку? - спросил он Пономаря, весело хохотнув.
       - Это яку?
       - Да ты послухай... "Задумав мужик крышу перекрыть. Позвал кума на допомогу. Приходит утром кум. Дывиться, кума на крыше сидит, очерет укладывает, а мужик под грушей, в холодочке, лежит, дремлет. "Здорово, кум! Чего это кума сама работает, на солнце жарится, крышу перекрывает, а ты в холодочке, на мягкой перине прохлаждаешься?" - удивленно спрашивает мужика кум. "А як же иначе! - пожал плечами мужик. - Вдруг война не сегодня-завтра случится, а я не отдохнувший, замотанный работой буду... Лягай рядом, отдыхать перед войной будем...". Гарно, шельма, придумал, а? Ха-ха-ха...
      
       Иван задорно рассмеялся, хлопнув Дениса по плечу.
       - Действительно, гарно..., - сдержанно усмехнулся Денис. - Только причем тут война? Я же новую хату для семьи собираюсь строить, а не на войну идти...
       - Так то же байка такая! - хохотнул беззаботно Иван и тут же посерьезнел. - В жизни, кум, оно всякое случиться может. Сегодня так, а шо завтра будет? Хиба угадаешь... Вон, глянь, какой закат... Полыхает, как пожарище. Брат твой тогда тоже говорил, что закатная звезда недобрым огнем полыхает, порохом тянет...
       - Так то, наверное, ветрено завтра будет..., - отмахнулся Денис, глянув на багровое зарево на горизонте. - Сам бачишь, шо нет в этом году годины путной. Весна сиротская прошла и лета толком еще не было...
       - Да покланяешься в этом году землице, чтобы хоть что-то в клуню дала..., - согласился Иван. - Да нехай шо будет, только бы не войны... Негоже детей сиротить, баб вдовами оставлять...
       Вновь вспомнив Вальку, разговор с ней и ее порушенный двор, он сконфуженно крякнул, будто устыдившись минутной слабости и совсем не мужской чувственности.
       - Чтобы не было, а живым жить..., - по-своему рассудил Денис. - Если и случится на войну идти, так хотя бы семья в новой, просторной хате останется. А там... Что бог даст...
      
       Пузатая бутыль первача постепенно убывала, пустели и миски со щедрой закуской. Настроение мужиков было благодушное и умиротворенное. Будто и не было досадливых домашних проблем и размолвок.
       За неспешной, размеренной беседой кумовья-соседи обсудили все проблемы предстоящей стройки, порой срываясь в горячий, до хрипоты, спор, доказывая свою правоту или верное решение. Время от времени они выходили во двор, оглядывали старую, приземистую хатку, примеряясь, как и откуда сподручнее браться за работу, а заодно и остудиться от духоты неожиданно выпавшего застолья.
       Поздней ночью изрядно захмелевший Иван вернулся в свою хату. Семья спала. Стараясь не шуметь он крадучись подался к своей кровати. Однако не удержался, мотнулся в сторону, задевая в темноте какие-то горшки и прочую утварь. Что-то оглушительно грымнуло, падая. Он замер, окаменел, не в силах пошевелиться. Слава богу, никто не проснулся. Лишь пискнула, но тут же сонно засопела, причмокнув самая меньшая Фенька.
       - Ты шо, зараза, за день не нагулялся?! - зло прошипела с постели Федора. - Блукаешь до полуночи, спать не даешь. Лягай уже, угомонись...
       Она сердито повернулась на кровати, отворачиваясь к стене и освобождая для него место рядом.
       Иван пьяно икнул и улыбнулся. В темноте, просто сам себе. Довольно, счастливо. И еще вздохнул с облегчением. Слава богу, обошлось. По крайней мере, сегодня в его доме войны уже не будет, гроза миновала...
      
       Да, гроза миновала. Отшумела, отгремела, проходя стороной. Остались лишь следы-отметины. Обломанные ветром ветки, капли дождя на траве, лужи на земле, а еще ссадины-занозы в душе...
      
       Федора тяжело переживала очередное беспутство мужа, хотя виду не подавала. По-прежнему хлопотала во дворе по хозяйству, принимала с нуждой-хворобой соседей или заезжих просителей, словно заботливая наседка, ревностно обихаживала свой многочисленный выводок, чтобы были накормлены, обстираны, вымыты.
       Да и с Иваном вела себя так, точно ничего не случилось. Спокойно и рассудительно вела непринужденный разговор о домашних проблемах и делах. Кому из детворы, что нужно справить к зиме, что предстоит переделать в хозяйстве, какие виды на урожай и как содержать скотину. Все это обычные вопросы, которые требовали постоянного общения, совета, помощи, без чего невозможна нормальная семейная жизнь.
       Мудрая женщина прекрасно понимала, что гнев, слепая ревность, постоянные ссоры и упреки в этом плохие помощники. Только благодаря ее покладистому характеру и смирению, а с другой стороны непреклонной твердости и решительности, жестко пресекавшей всяческие пересуды и не позволявшей глумиться над царившем в доме мире, семья жила дружно и сплоченно.
       И лишь когда оставалась одна, она давала волю чувствам. Стенала и плакала, сетуя на непростую долю, корила в душе мужа-распутника и просила господа призвать его к благоразумию... Последний поступок маленького Семки, позволившего себе с мальчишеской порывистостью осудить отцовское поведение, вызвал в ее душе бурю противоречивых чувств.
       С одной стороны, ей претило своевольство сына (это их с отцом дело и они сами с этим разберутся!) и вопиющая непочтительность к отцу. Все-таки они воспитывали в детях уважительное отношение к старшим, как бы они не были в чем-то повинны. Придет время, сами будут устанавливать свои правила и жить по ним. Пока же, живя на родительских плечах, надо выполнять родительские требования и порядки.
       Однако, с другой стороны, ее тронула и глубоко взволновала решительность ребенка, с которой он выступил даже против отца, защищая честь и доброе имя матери. Стало быть, если даже детям кажется поведение батька отвратительным, значит, пора ему угомониться (не парубок уже за молодухами таскаться!) и показать подрастающим сыновьям пример отцовской добропорядочности...
      
       Вспомнив о муже, она то хмурилась, то светлела лицом, слегка улыбнувшись, то снова мрачнела. Что и говорить, видный мужик - Иван Вороненко. Считай, первый парубок на селе был. Высокий, статный, румяный, с черными, мягкими кудрями, с завораживающей улыбкой и добродушными ямочками, как у девки, на щеках. А глаза! Чертовы омуты а не глаза! Так и полыхают бесовским огнем.
       Сколько девичьих сердец он разбил безответной любовью, сколько испортил доверчивых девок. Сколько выгодных партий было для него открыто. В каждом дворе, с готовностью и радостью приняли бы от него сватов. А вот, гляди, выбрал ее... Маленькую и хрупкую, как девчонка. Тихую и трепетную, как зайчонок.
       Может ее глаза оказались более колдовскими и завораживающими, чем его? Может это она околдовала и пленила его своей неброской, но такой очаровывающей привлекательностью? Так что это она сама приняла на себя этот крест и теперь нести ей его по жизни покорно и безропотно.
       Впрочем, разве то обуза?! Вон, сколько детей у них! Полон двор. Это же великое материнское счастье - дети. А они без любви не рождаются...
       Подумает так Федора, вздохнет печально, смахнет с глаз слезу горючую и снова хлопочет по хозяйству. Слава богу, мир и согласие в хате, все живы, все здоровы. Не приведи, господь, страшной беды под порог, лишь бы войны не было...
      
       Спустя несколько дней к Вороненкам неожиданно заглянула Валька Зинченко. Робко протиснувшись на двор, она нерешительно затопталась у калитки, не смея пройти дальше. Побледнев, она теребила дрожащими пальцами перед собой небольшой узелок и растерянно оглядывалась по пустому двору.
       Казалось, еще мгновение и она развернется и стремглав бросится прочь, кляня себя за неудачную затею. Но Валька, набрала полную грудь воздуха и отчаянно шагнула вперед, к хате.
       Не успела она сделать и двух шагов, как из-за угла, показалась Федора. Она, по всей видимости, возвращалась с огорода, где рыхлила выбившуюся из земли картошку. Увидев нежданную гостью, Федора вздрогнула и остановилась. Тень отчуждения и неприязни пробежала по ее лицу.
      
       - Здравствуй, Федора! Вот пришла..., - запинаясь и краснея, поздоровалась Валька.
       - Бачу, что пришла..., - сухо отозвалась хозяйка.
       Она медленно сдвинулась с места и, не глядя на гостью, прошла мимо, к сараю, под навес, прибрать на место тяпку. Валька еще крепче прижала к груди свой узелок и проводила Федору растерянным взглядом.
       - Я к тебе пришла..., - начала она было снова, но осеклась встретившись с суровым и неприступным взглядом женщины.
       - Чего пришла? - коротко бросила Федора, всем своим видом показывая, что беседовать с этой гостьей у нее нет никакого желания.
       - Я хотела тебе спасибо сказать..., - смущенно пролепетала Валька и залилась румянцем.
       - Ты, глянь, яка новость! - изумленно всплеснула руками Федора и насмешливо вскинула бровь. - Это за что же вдруг ты меня благодарить решила.
       - Да за детей! - боясь, чтобы не выгнали ее со двора, торопливо пояснила вдова. - За Семку вашего...
      
       Словно вода, прорвавшая плотину, хлынули из нее сбивчивые, но такие искренние и проникновенные слова признательности, что опешившая Федора обмякла и просветлела.
       - Який гарный хлопец, ваш Семка..., - зачастила, звонко затараторила Валька, сама едва сдерживаясь от слез. - Моему Афоне тут недавно удочку подарил, рыбы дал. Ты же знаешь, Федора, какой он у меня слабенький и болезненный. Хлопцы сельские только и смеются над ним, издеваются над дитем. А хиба он виноват, шо родился недоношенный и шо хворает часто. Слабенький, безответный. Я уже устала за ним по селу бегать, ограждать его от побоев и насмешек. А ваш Семка...
       Валька растроганно шмыгнула носом, вытерла краешком платка навернувшиеся слезы и улыбнулась.
       - Вот божья дитинка! Раньше и сам Афоню обижав, а тут под свою защиту взял. Вон, каждый день его на Донец рыбачить таскает, плавать научил, няньчится с ним, як с родным. Ты представляешь, ожив хлопец. Будто заново родился. Смеяться в голос стал, балакать без умолку. Только про вашего Семку и рассказывает. Какой он добрый и гарный друг. Ой, Федора, дай бог ему здоровья... И тебе спасибо, шо такого гарного хлопца воспитала... Та и вообще, гарни у вас дети, Федора...
      
       Выговорившись, Валентина снова всхлипнула, вздохнула и нерешительно замялась.
       - Я тут утром оладьи пекла Афоне. Та, думаю, и твоим тоже... Не обессудь, прими гостинец, еще горячие. Чем богата, тем и...
       Она неловко протянула узелок замершей Федоре. Но та стояла, не шелохнувшись.
       - Возьми! Я же от души, от чистого сердца...
       - Пошли вон, в холодок сядем..., - неожиданно предложила Федора, кивнув на лежавшую возле хаты колоду. - А то я с ранку в огороде поралась, заморилась... У тебя як картошка, всходит? У нас что-то не дуже...
       - Да и у меня также.... - охотно обозвалась Валентина и вздохнула с облегчением. - Ясное дело, в холодную землю посажена...
       Женщины присели. Перекинувшись несколькими словами о домашних делах, они замолчали. Дальнейший разговор не клеился. Обе понимали, что не только дети стали причиной этой встречи, но и еще, нечто более серьезное, неприятное стоит между ними. Но ни та, ни другая не осмеливались затрагивать эту больную тему.
      
       - Чула я, шо ты вроде захворала..., - наконец нарушила молчание Федора, понимая, что ей суждено разрубить навсегда этот чертов узел. - Шо с тобой случилось? По-бабьему или так...
       Она бросила испытующий, проницательный взгляд на вдову, давая понять, что ей все известно и скрывать и оправдываться нет смысла. Валентина густо залилась краской стыда и низко опустила голову.
       - Прости, Федора, виновата я перед тобой..., - глухо пробормотала она, не поднимая глаз. - Дуже виновата...
       - Чем же ты провинилась? - будто не понимая, удивилась Федора.
       - Был у меня твой Иван..., - прошептала побелевшими губами окончательно сникшая Валька.
       - Ну и как? Вылечил? - насмешливо поинтересовалась хозяйка, хотя на душе у нее было не до смеха.
       Упрекать, срамить, доказывать свое право на богом данного ей мужика совсем не хотелось. Она чувствовала, что вдова пришла к ней без злого умысла, с искренним покаянием, но подленький червь уязвленного бабьего самолюбия грыз душу, назойливо скреб сердце, вызывая раздражение и досаду. Потому и насмешничала, куражилась, сознавая свое превосходство.
       - Не знаю, Федора, как все это случилось, - сокрушенно вздохнув, обронила Валька. - Точно помутнение какое-то на меня нашло, разума лишилась. Столько лет одна и одна...
      
       - Чего же замуж не вышла? - резонно возразила Федора. - Гляди, видная с себя... Женихи еще табунами под двором должны ходить.
       - Какой там замуж! - горестно вздохнула в ответ Валентина. - Думала же Тимоха вернется, его все ждала. Да, видно, не судьба, сгинул бедолага на чужбине, в проклятой войне. Афоня слабенький родился. Его выхаживала. Ему и жизнь посвятила. А вдовья судьба не сладкая. Не дай бог никому такого испытать. Вдова и случайному мужицкому щипку рада...
       - Чего же женатого зацепила? - нахмурилась, не сдержавшись от упреков, Федора. - Хиба на Белой Горе мало свободных мужиков. Кто не против вдову приголубить...
       - Федора! - укоризненно вскинулась Валентина. - Разве я потаскуха какая, чтобы подолом по селу развевать?! Может мне этого случая на всю оставшуюся жизнь достаточно будет... Может я за эту минутку господа и о прощении просить, и благодарить буду... Кажу же тебе, несладкая вдовья доля. И не дай бог тебе испытать того же. Чтобы провожать на войну и не дождаться домой близку людину... По мне, вернись сейчас Тимоха домой, я бы на руках его носила, ноги ему мыла и ту воду пила... Пусть хоть хромой, хоть безрукий, хоть кривой, только живой. Вон, Юшка с ним же вместе уходил на япона... Хоть без глаза, а вернулся живой домой. А мой пропал... Так что и спасибо тебе, и прости...
      
       Печально вздохнув, вдова поправила на голове косынку и тяжело поднялась с колоды, отряхивая юбку. Федора, уже совсем иначе, с бабьим сочувствием поглядела на гостью.
       - Ладно, Валя! Бог тебе судья! Нема у меня зла на тебя..., - махнула она великодушно и вдруг насторожилась. - А ты часом не понесешь? Шо делать тогда будешь?
       - А шо делать? Ничего..., - задорно улыбнулась в ответ сквозь слезы Валентина. - Травить не стану. Буду рожать! А шо? Одного выходила и другому место в хате найдется... Ты сама, вон, сколько родила... Дети всегда в радость. Пусть родятся, растут, живут. Только бы войны не было...
       Враз помрачнев, осунувшись, Валентина опустошенно махнула рукой, прощаясь, и усталой походкой потащилась со двора.
       - Так кто же ее привечает, лиходейку! - согласно кивнула вслед Федора. - В гости ее никто не зовет, у порога с хлебом-солью не встречает...
       Оставшись одна, она еще долго сидела под хатой на старой, потертой колоде. Погрузившись в глубокое раздумье, она растерянно смотрела на белеющий вдовий узелок и, будто заклинание, бормотала: "Не надо лиха, не надо... Человек последним готов поделиться. Рубаху с тела снять, последний кусок хлеба отдать, только бы жить в мире и покое...".

    Глава 3.

       ... Война!
       - Война?! Хм-м, какое занятное словечко! - усмехнется иной беспечно. - Короткое и звонкое! Как капля слетевшая с листа... Как новогодняя хлопушка... Вой-на! Дзинь! Бац! Бом! Вой-на! Ха-ха!
       Для такого горе-оптимиста война - забава. Такому, как говорят, война - "мать родная". С детства привык с диким гиком носиться с приятелями, играя в "казаки-забойники" и "войнушку", не задумываясь о страшной сути недетских забав.
       - Война?! - тревожно встрепенется другой, постигая глубинный смысл и весь ужас происходящего.
       Действительно, нет слова проще и страшнее, чем "война". Горе, беда, смерть - это всего лишь производные, которые несет вслед за собой кровожадная злодейка. Тревожным гулом канонады, заревом пожарищ, тошнотворным запахом гари, крови, тления человеческой плоти...
      
       Какая тяжкая участь в пору военного лихолетья выпадает на женскую долю. Проводить на рать, на верную гибель сына, мужа, отца. Дождаться или овдоветь, остаться одной в осиротевшем без хозяина доме, взвалить на себя бремя мужских обязанностей. Еще хуже оказаться под оккупацией, попасть в рабство, терпеть насилие и унижение и при всем этом несмотря ни на что растить, оберегать, лелеять детей.
       Конечно же, любая мать, услышав о войне, отшатнется в страхе, выбросит в защите руки и с мольбой скажет: "Хочу покоя, не надо лиха...".
       Пока же еще тихо и покойно было на русской земле. Спокойной, размеренной жизнью, как и тысячи других сел жила Белая Гора. Но полыхнула недобрым светом закатная звезда, появилась и начала расти темная грозовая туча, затягивая лазурный, солнцеликий небосклон своей пугающей, беспросветной чернотой...
      
       Оставим ненадолго наших героев, дадим насладиться оставшимся коротким промежутком мирной жизни, позволим спокойно решать наболевшие семейные и отнюдь не военные проблемы.
       Тем временем, по сложившейся привычке, сделаем небольшой исторический экскурс. Посмотрим со стороны, как буквально через несколько дней всего лишь один негромкий, револьверный выстрел оглушительно взорвет мир, откроет не просто новую страницу в жизни каждого землянина, а новую эпоху. Противоречивую, жесткую, беспощадную...
      
       ...Событие, послужившее формальным началом масштабной мировой бойни, произошло 28 нюня 1914 года. В этот день в Сараево, центре Боснии, сербским националистом был убит наследник австрийского престола эрцгерцог Франц Фердинанд, племянник Франца Иосифа.
       Эта трагедия не стала случайностью. В начале XX века в Австро-Венгрии получило развитие националистическое движение славянских народов, вдохновителем которого была Сербия, небольшое христианское государство, завоевавшее независимость в результате долгой борьбы с Оттоманской империей и стремившееся к объединению всех балканских славян. Идея такого объединения оказывала большое влияние на славянское население Австро-Венгрии.
      
       В конце июня 1914 года на территории Боснии, быв-шей турецкой провинции, сначала оккупированной, а затем и аннексированной Австро-Венгрией, проходили маневры австрийских войск. За учениями наблюдал Франц Фердинанд, являвшийся генеральным инспектором армии. 28 июня, на следующий день после завершения маневров, Франц Фердинанд отправился вместе с супругой на машине в Сараево с официальным визитом к местному губернатору.
       Торжественный въезд Франца Фердинанда в боснийский город пришелся на день всесербского национального траура "Видовдан", который ежегодно отмечался сербским народом, почитавшим за долг помянуть славян, погибших в 1389 году в битве с турками. Сербские националисты, жаловавшие австрийцев не больше турок, заранее расценили появление австрийского престолонаследника в центре Боснии как сознательное оскорбление всех балканских славян.
       Австрийские военные знали о таких настроениях. Франца Фердинанда предупредили, что его поездка сопряжена с риском, однако эрцгерцог пренебрег опасностью, посчитав ее одной из тех голословных и несерьезных угроз, которые в изобилии сыпались на правителей и политиков...
      
       ... Утром вереница автомобилей медленно катила по набережной реки Милячка. Толпы народа приветствовали высоких гостей, размахивая австрийскими флагами. Один из зрителей, а это был Неделько Кабринович, попросил полицейского показать автомобиль эрцгерцога. Не успел полицейский ответить, как увидел летящую в автомобиль гранату. Водитель успел нажать на педаль газа, граната отскочила от брезентового верха кабины и разорвалась под колесами второго автомобиля. Кабринович бросился в реку, но его вытащили и арестовали.
       Эрцгерцог снова не придал особого значения инциденту и настоял на продолжении намеченной программы. После обеда в городской ратуше вереница автомобилей двинулась по набережной в обратном направлении. Где-то на середине пути водитель переднего автомобиля сбился с пути и повернул направо, на улицу Франца Иосифа. Кто-то из группы сопровождения приказал водителю затормозить. Кортеж на малой скорости задним ходом попытался выбраться из пробки.
       Автомобиль эрцгерцога остановился напротив гастрономического магазина "Мориц Шиллер деликатессен", где как раз в этот момент оказался еще один заговорщик - сербский студент Гаврило Принсип. Террорист выхватил револьвер и дважды выстрелил в эрцгерцога. Первая пуля поразила графиню Софию, вторая застряла в позвоночнике ее мужа. Он еще успел повернуться к жене со словами: "София, София, не умирай. Останься жить для наших детей". Но через несколько минут оба скончались...
      
       Россия была занята своими внутренними делами и к войне не была готова, но она, как и в 1877-78 годах, не могла оставаться равнодушной к судьбе братского народа. По повелению Императора, Русское Правительство 12 июля официально заявило о том, что "Россия не намерена бездействовать, если Австро-Венгрия попытается силой навязать Сербии свою волю".
       Регент Сербии престолонаследник Александр, глубоко веря, что его призыв найдет отклик в благородном сердце российского императора Николая II, телеграфировал ему: "Мы не можем защищаться, посему молим Ваше Величество оказать нам помощь возможно скорее...".
       Государь, в своем ответе королевичу Александру, ставил его в известность, что все усилия будут направлены к тому, чтобы избежать надвигавшуюся войну.
       Однако, "... если вопреки Нашим искренним желаниям Мы в этом не успеем, - писал в своем ответе Николай II. - Ваше Высочество может быть уверенным в том, что Россия не останется равнодушной к участи Сербии...".
      
       В ответ на австрийскую мобилизацию и ультиматум Сербии, государь повелел ввести "предмобилизационное положение". Все воинские чины, находившиеся в отпуску, были вытребованы в свои части, а войска из лагерного расположения вернулись в свои стоянки.
       На второй день после объявления Австро-Венгрией войны Сербии, 16 июля, Государю Императору было представлено на выбор и на подпись два указа: об общей мобилизации или частичной мобилизации четырех округов, войска которых предназначались к действию против Австро-Венгрии. Этот последний вариант был элементарной мерой предосторожности против вооружившегося соседа.
      
       Чтобы понять весь драматизм ставшей перед императором дилеммы: сразу же общая мобилизация или сперва частичная - надо иметь в виду, что производя частичную мобилизацию, Россия не могла произвести общей мобилизации, ибо мобилизационное расписание Русской Императорской Армии не предусматривало частичной мобилизации отдельных округов.
       Мобилизовавшись только против Австро-Венгрии, Россия рисковала бы впоследствии быть беззащитной против Германии, так как четыре округа мобилизовались бы только ценой расстройства трех северо-западных округов.
      
       Надежда государя на миролюбие Вильгельма II была столь велика, что он подписал указ о частичной мобилизации, назначив первым ее днем 17 июля. Частичная русская мобилизация затрагивала только Австро-Венгрию, но Германии надо было найти предлог к объявлению войны. В первый же день русской частичной мобилизации, то есть 17 июля, Русскому Императорскому Правительству стало известно о мобилизации германской армии.
       Это известие коренным образом изменило обстановку. После доклада государю министра иностранных дел о необходимости объявления общей мобилизации, наступило тяжелое молчание.
      
       - Это значит обречь на смерть сотни тысяч русских людей. Как не остановиться перед таким решением! - сказал Николай II, а потом с трудом выговаривая слова, добавил. - Вы правы, вам ничего другого не остается, как ожидать нападения. Передайте Начальнику Генерального Штаба Мое приказание об общей мобилизации.
       В 7 часов вечера первого дня частичной мобилизации последовал Высочайший Указ о всеобщей мобилизации сухопутных и морских вооруженных сил России. Первым днем этой общей мобилизации было назначено 18 июля.
       20 июля в Зимнем дворце состоялся молебен и объявление манифеста по случаю начавшейся войны.
      
       "... следуя историческим своим заветам, Россия, единая по вере и крови со славянскими народами, никогда не взирала на судьбу их безучастно, - говорилось в манифесте. - С полным единодушием и особою силою пробудились чувства русского народа к славянам в последние дни, когда Австро-Венгрия предъявила Сербии неприемлемые для державного государства требования.
       Ныне предстоит уже не заступаться только за несправедливо обиженную родственную нам страну, но оградить честь, достоинство, целость России и положение ее среди Великих Держав.
       Мы непоколебимо верим, что на защиту русской земли дружно и самоотверженно встанут все верные наши подданные.
       В грозный час испытания да будут забыты внутренние распри. Да укрепится еще теснее единение Царя с Его народом, и да отразит Россия, поднявшаяся как один человек, дерзкий натиск врага..."
      
       Когда Высочайший манифест был прочтен, Император обратился ко всем присутствовавшим в Николаевском зале Зимнего дворца.
       - Со спокойствием и достоинством встретила Наша Великая матушка Русь известие об объявлении войны..., - привычно мягким, задушевным голосом молвил государь. - Убежден, что с таким же чувством спокойствия мы доведем войну, какая бы она не была, до конца. Я здесь торжественно заявляю, что не заключу мира до тех пор, пока последний неприятельский воин не уйдет с земли нашей!...
      
       Вот такой поворот! Когда Гаврило Принсип выпустил две пули в эрцгерцога Франца Фердинанда, он надеялся освободить Боснию от ига австро-венгерской монархии. Однако убийца и не подозревал, что в действительности произвел первые выстрелы мировой войны...
      
       Срежиссированный изощренным, садистским разумом неведомого драматурга, кровавый спектакль с "незатейливым и забавным" названием "Война", методично сменяя одну зловещую сцену другой, более ужасающей длился долгих четыре года и три с половиной месяца. Сатанинское действо развернулось на театральных подмостках, площадью около 4 миллионов квадратных километров, покрывших территорию ряда европейских государств.
       Эта война по количеству участников, а также по числу жертв и масштабам разрушений превзошла все другие войны, бывшие до того в истории человечества.
       В зловещую игру были втянуты народы более 30 государств с населением в один миллиард (!) человек. Под безжалостными жерновами ненасытной мельницы погибло и умерло от болезней и ран около 2,5 миллионов только наших, русских солдат, Более 3 миллионов искалечено. Всего война унесла 13,6 миллионов человеческих жизней, свыше 20 миллионов стали инвалидами.
       Политическим следствием первой мировой войны для российской империи стали две революции и гражданская война, приведших к невиданной разрухе и нищете, свержению монархии и установлению так называемой "пролетарской диктатуры", не менее жестокой и кровавой. За четыре года участия России в первой мировой войне и последующей трехлетней гражданской войны население страны уменьшилось на 10,9 млн. человек. Все это еще будет в истории нашего многострадального народа. После... Пока же...
      
       ...Весть о начале войны вызвала в России бурю эмоций и огромный патриотический порыв. Об этом с глубокой проникновенностью говорил членам Государственного Совета и Государственной Думы растроганный государь.
       - Приветствую вас в нынешние знаменательные и тревожные дни, переживаемые всей Россией. Германия, а затем Австрия объявили войну России, - обратился монарх к собравшимся в Зимнем дворце сановникам и депутатам. - Тот огромный подъем патриотических чувств, любви к Родине и преданности Престолу который, как ураган, пронесся по всей земле Нашей, служит в Моих глазах и, думаю в ваших, ручательством в том, что наша Великая Матушка-Россия доведет ниспосланную Господом Богом войну до конца!..
      
       Николай обвел повлажневшим взглядом замерший зал.
       - В этом единодушном порыве любви и готовности на всякие жертвы, вплоть до жизни своей, Я черпаю возможность поддерживать свои силы и спокойно и бодро взирать на будущее..., - продолжил государь свою речь. - Мы не только защищаем свою честь и достоинство в пределах земли своей, но боремся за единоверных и единокровных братьев-славян. И в нынешнюю минуту я с радостью вижу, что объединение славян происходит также крепко и неразрывно со всей Россией. Уверен, что вы все и каждый на своем месте поможете Мне перенести ниспосланное испытание, и что все, начиная с меня, исполните свой долг до конца! Велик Бог Земли Русской!...
       Последние слова государя потонули в несмолкаемом, восторженном приветствии.
       - Ура! Ура! Ура! - дружно грянуло под сводами дворца...
      
       ... - Я серб по крови и горжусь этим! - любил при случае повторять покойный Семен Михайлович Шахновский.
       Когда в 1876 году сербский народ поднялся на борьбу против Оттоманской империи, старый воин, не раздумывая, передал в "Славянский комитет" значительные денежные средства в поддержку восставших, а позднее снарядил, вооружил и отправил за свой счет группу ополченцев-добровольцев, влившихся в армию генерала Скобелева. В составе того отряда, прибавив себе годков, ушел "воевать турка" и юный Михайло Пономарев.
       Спустя несколько лет, Шахновский будет искренне оплакивать трагическую судьбу павшего от рук подлых заговорщиков императора-реформатора Александра II. Пугая тогда загадочными революционерами-террористами Антона Пономарева, Семен Михайлович будто воочию видел, что ждет в будущем империю.
       Знал бы он, что именно серб будет тем самым революционером-террористом и станет причиной вселенского молоха, а также кровавой череды революционных потрясений, в корне изменивший мир! Знал бы?!
      
       ... Итак, в лето четырнадцатого Белая Гора жила привычной, размеренно-неторопкой жизнью. Сетовала на жидкие покосы, с тревогой смотрела на невзрачные хлеба.
       "Год на год не приходится" - резонно рассуждали селяне и думали, как выкручиваться в предстоящую зиму. Чем скотину кормить, как самим с голоду не опухнуть. Проверяли запасы, латали дыры в хозяйстве, строили планы на будущее...
      
       Денис Пономарев задумал строиться. Возле Донца уже бурел сырыми боками сложенный штабель подсыхающего самана. У двора росла куча дикого камня-песчаника под новый фундамент.
       Вот уж воистину говорят, "одна голова хорошо, а две лучше...". Казалось, только вчера терзался сомнениями и прикидывал, как сподручнее подступить к работе. Позвал для порады кума.
      
       - Слухай, кум, зачем тебе грязь возле двора разводить с этим саманом?! Это же такая морока! Глины навози, воды натягай..., - сметливо рассудил Иван, когда они обсуждали уже решенный вопрос постройки, и предложил. - Давай его прямо возле Донца будем делать. А шо? Дывись, як гарно... Все рядом, и глинище, и вода. Солому и кизяк туда спустить легче, чем в село, на кручу, глину тягать. Себя и худобу зря мучить... А так... Готовый саман потом к двору перевезем и сразу на фундамент ложить будем... А?
       - И то, правда, кум! Ну ты, и башковитый мужик! - удивился сообразительности соседа Денис. - А я голову ломаю, где еще лошадей брать или бугаев, чтобы глину возить, пока за камнем для фундамента ездить буду...
       - А ты думал! - самодовольно усмехнулся в ответ Вороненко. - Я тебе еще другое скажу...
      
       Большую толоку решили не собирать, а мобилизовать на работу многочисленную детвору обоих семейств.
       - Мужиков треба накормить, напоить, еще и отблагодарить..., - рассуждал Вороненко. - Опять же от дела домашнего оторвать, упросить, шоб пришел на помощь. А тут... Наши хлопцы все равно без дела сейчас маются. То на речке, то на гулянке... Тут тебе и забава, и работа. Наковырял глины, охолонул в Донце. Замесился, вымазался, вода рядом, нырнул, выкупался, опять-таки отдохнул. Бабы кулеш на костре сварят... Красота! Праздник, а не работа!!
       - Так, так..., - согласно кивнул Денис. - И тут ты прав! Только в толк не возьму одного... Ты за мою хату печешься больше моего?! С чего бы это?
       - Ха-ха! Так у меня же может и интерес больший твоего..., - весело рассмеялся Иван.
       - Это еще как? - удивился Денис и настороженно покосился на кума.
       - А вот как! Я же наперед свою выгоду загадываю! - лукаво подмигнул ему Иван. - У меня же семь девок в семье поднимаются. Так?
       - Так...
       - Значит могу хоть одну в твой двор пристроить. Так?
       - Н-ну, так...
       - А чего это ты вдруг растерялся? - съязвил Иван. - Или родичаться не хочешь? Вон, они вроде уже приглядываться друг к другу стали. Петька, Гашка... Может еще кто надумает...
       Вороненко шутливо толкнул кума в бок и рассмеялся, потешаясь над его растерянностью.
       - Да я хиба шо... Малые еще дети у нас, сопливы, шоб родичаться..., - пробормотал Денис в замешательстве, не зная, как и отвечать.
       - Ничего сегодня малые, завтра в самый раз..., - задорно махнул рукой Иван. - Они быстро растут. Но там... Что бог даст... Да ты чего раскис?! Или шуток не понимаешь?
       - Да я хиба шо... Хиба я против..., - все повторял сбитый с толку Денис. - Породичаемось... Я рад...
       - Та бачу, як рад..., - насмешливо протянул Вороненко. - Вон, аж онемел от радости...
       Вдоволь натешившись, он, наконец, принял серьезный вид.
       - Поставим тебе хату, Денис, и на наш двор перейдем. Мне, ведь, тоже расширяться нужно... Вот и вся выгода! - пояснил он свою затею. - Так что давай так распределимся. Ты со старшими камнем занимайся, а я младших на саман организую...
      
       В последнее время Ивана Вороненко было не узнать. Что повлияло на него, неизвестно. Усовестился ли горячей перепалкой с малолетним сыном, внял ли наконец постоянным укорам жены, вразумил ли от беспутства господь... Только некогда пылкий и заводной греховодник вдруг превратился в степенного и благочинного отца большого семейства.
       Впрочем, старший Вороненко и прежде не чурался работы и слыл неплохим хозяином. Он усердно вел скромное, небогатое хозяйство, был хорошим батьком для детей. Тянулся из последних сил, чтобы обеспечить семье сносное существование.
       Но сейчас в нем словно проснулись дремавшие до этого душевность, заботливость, распорядительность, дух опекуна-воспитателя. Теперь он просто стремился быть в постоянном окружении семьи и радостно млел от такого счастья...
      
       - Ну-ка, хлопчики, веселее тягайте! Что это вы сегодня, як мухи мореные?! Давайте, кто швыдче..., - подбадривал он мальчишек, ловко наполняя им бадейки сырой глиной. - Зараз натягаем на замес, а там девчата прибегут, отдохнем и танцевать начнем...
       Иван весело подмигнул ребятне, смахнул со лба капельки пота и с силой вогнал заступ в податливый грунт. Сюда, к Донцу, на "саманное производство", образовав что-то вроде временного лагеря, он взял с собой подростков. Тут с ним были пономаревские Петро и Ванька, его Василь, Мишка, Семка и девчата - Дунька, Женька, Гашка. К пестрой ватаге примкнул и вдовий сын Афоня, крепко сдружившийся с неразлучными приятелями.
       Глядя на этого увлеченного мальца, который с трудом тягал тяжелую для его тонких ручонок бадью, стараясь не отстать от остальных, Иван добродушно посмеивался и нахваливал старательного работника.
       - Молодец, Афоня! Гарный работник! Давай, давай! Набирай силу! Вырастешь, мамке тоже новую хату поставишь, а мы тебе помогать будем..., - подзадоривал он рдевшего от похвал пацаненка.
       Но, вспомнив о Валентине, краснел и сам от смущения о былом конфузе. Он украдкой бросал взгляд в сторону полевой кухни, где хлопотала жена, опасаясь не услышала ли она его слов.
       У кострища, готовя обед, попеременно кашеварили Федора с Ульяной. Кто-то из них в это время приглядывал за дворами и кормил команду "каменщиков" Дениса.
      
       - Слухай, кум! А, может, сразу две хаты поднимать будем. Мою и твою..., - азартно предложил вдруг Денис, наблюдая с каким воодушевлением работают их семейные бригады. - А шо? Какая разница на одну хату саман робить и камень возить или на две?! Зато разом новоселье справлять будем...
       Довольный неожиданно осенившим его предложением, он радостно кинулся к Ивану.
       - Подожди, дай с одной сначала справиться..., - остудил его пыл Иван. - Хиба детвора наша двужильная. Вон, без роздыху который день роблять... Поставим одну хату, отдышимся, с силами соберемся и... тогда подывимся. Помнишь же байку?! Про кума? "... а вдруг завтра война, а я неотдохнувший...".
       - Я же говорил тебе, давай толоку соберу, а ты "сами справимся"..., - упрекнул его Денис, хмурясь. - Как раз на две хаты и приготовили ли бы материал...
       - А я и зараз кажу, шо справимся... с одной..., - усмехнулся в ответ Иван. - Потом будет година и другу поднимем. Береги гроши, кто знает, что завтра еще будет. А у меня их и нет пока... Так шо, кум, не мешай! Иди в свое дело, а мы тут сами, со своим разберемся...
      
       Точно опытный полководец, он легко и уверенно руководил своим босоногим войском, умело распределяя на хрупкие детские плечи задачи и нагрузку. С утра мальчишки вытаскивали из ямы на специально вытоптанную площадку глину, потом засыпали ее соломенной трухой, добавляли кизяк и воду и оставляли на время раскисать.
       Немного отдохнув, бригада принимались "танцевать", разминая и перемешивая в однородную массу это мокрое, пахучее месиво. К вечеру, под руководством Ивана, мальчишки азартно наполняли глиняной массой, тщательно утрамбовывая, специальные формы, из которых потом вывалятся подсохшие аккуратные прямоугольные брикеты-"кирпичи" самана...
      
       Иван поднялся из-под вяза и окинул насмешливо-снисходительным взглядом блаженно распластавшихся на траве работников. Сморенные усталостью и припекающим солнцем мальчишки смежили глаза и лежали недвижимо. Со стороны они напоминали маленьких озорных ягнят, которые вволю нарезвившись на пастбище, теперь мирно дремали под зорким присмотром добродушного пастуха.
       - Ну, шо, детвора! Пошли танцевать?! - с притворной игривостью, окликнул их Вороненко.
       Мальчишки не отозвались, а замерли, напряглись, застыли, стараясь урвать хотя бы еще одну-единственную, дополнительную, лишнюю минуточку такого сладкого отдыха.
      
       Сердобольный отец прекрасно понимал состояние детворы. Ох, как нелегко подниматься, не отдохнув как след от утреннего урока! Ох, какая вязкая и прилипчивая эта разморенность, которую не так просто стряхнуть и открыть осоловевшие глазенки, поднять тяжеленные веки. Но рачительный хозяин понимал и другое. Летом день год кормит и важно успеть вовремя справиться с намеченной работой. Пока стоит погожая година, пока без хлопот можно сделать, высушить, прибрать к месту...
       Но разве окриком, строгим приказом, нагоняем заставишь малую, неразумную детвору работать на подъеме, весело, с огоньком?! Самому в детстве несладко приходилось и в наймах, и на панщине. Под строгим присмотром черствого хозяина или неприветливого старосты. Тяжелое, нелегкое было у него детство. А разве у его детей оно лучше? Разве им сейчас живется сытнее, вольготнее? И кто, как не отец с матерью поймет состояние детской души? Кто теплее и нежнее обнимет, приголубит, пожалеет?
       Но проклятая работа стоит, ждет людских рук, сама делаться она не будет. И отцу-бригадиру, военачальнику надо поднимать свое воинство на новый штурм.
       - А кто со мной купаться? Давайте, наперегонки, в воду! - вдруг лукаво прищурился Иван, подворачивая халявы домотканых штанов и направляясь к реке. - А ну, за мной, бегом! Окунемся и танцевать!...
       В тот же миг с пронзительным визгом голосистая орава метнулась в плавный поток. Стремительно сиганула в темную пучину, разбрасывая мириады искрящихся на солнце брызг. На минуту-другую исчезла из виду, чтобы вынырнуть где-нибудь к середке Донца и размашистыми саженками рванула назад к берегу.
       Вскоре тесный ребячий круг увлеченно топтал, пританцовывая и подшучивая друг над другом, новый замес глины...
      
       Ванька Пономарев неожиданно оказался рядом с Гашкой Вороненко. Порозовев от смущения, он потупился, уткнувшись взглядом себе под ноги. Мальчишка с преувеличенным усердием принялся топтаться на месте, разминая раскисшие комья. Время от времени он украдкой бросал зачарованный взгляд на девчонку, которая, впрочем, была так увлечена работой, что не обращала на него никакого внимания.
      
       За прошедший год Гашуня заметно изменилась, похорошела. Ее миниатюрная, сухощавая фигурка еще была по-детски угловатой и нескладной, но уже стала заметна пробивающаяся девичья округлость, плавность и грациозность.
       Мальчишка, как бы ненароком, осторожно подвинулся ближе, едва не касаясь лицом гашкиной шеи и кос. Он широко вздувал ноздри и втягивал в себя волнующий запах чистой свежести и солнечного тепла, исходивший от девичьих волос. Этот аромат был настолько силен, что его не мог перебить терпкий запах соломы и резкий дух коровяка.
       Опьяненный дурманящим запахом, Ванька качнулся и непроизвольно коснулся рукой Гашку за талию.
       - Ты чего? - быстро обернулась та, нахмурившись...
      
       Вот уж воистину, говорят, что на Руси зря имена не дают. Гашуня, или Агафья, как было записано в церковной книге при крещении, своему соответствовала безоговорочно. Внешне добрая, смирная, покладистая, она была довольно энергичной, сноровистой и усердной в работе по дому.
       Помогая матери вести домашнее хозяйство, Гашуня стремилась привнести в домашний быт частичку своего душевного тепла, сделать его чистым, теплым, уютным. Вдумчивая и любознательная девочка была крайне восприимчива и чувствительна к окружающему миру. В то же время с малых лет в ней проявлялся достаточно настойчивый и твердый характер. В общении она была сдержанной и независимой и в то же время прямолинейной и неуступчивой в суждениях и оценках...
      
       ... - Чего тебе? - обожгла Гашка Ваньку суровым взглядом, одернувшись от случайного прикосновения.
       - Ничего..., - густо покраснел парнишка, отступая в сторону. - Это я нечаянно... Поскользнулся...
       - А-а... Ну, ладно... Гляди, не падай, а то и я упаду... Не хочу сарафан вымазывать...
       Простенькое холщовое платье светилось опрятной белизной и нарядной вышивкой по вырезу. Подол был аккуратно подоткнут к поясу, обнажая до колен белые ноги. Гашка дружелюбно улыбнулась сконфуженному Ваньке и отвернулась, продолжая работу.
       От этой мимолетной улыбки, но предназначенной только ему, Ванька ошалел. Он отчаянно заплясал, заработал ногами, будто вовсе и не на муторной, монотонной работе, а где-нибудь на веселом, праздничном игрище. Польщенный благосклонностью, он предпринял уже преднамеренную попытку снова подвинуться ближе...
      
       - Ха! Кто же так месит?! Эх, вы, мелкота! - неожиданно раздался насмешливый голос.
       Со стороны села к маленьким глиномесам с самодовольным видом приближался Петька Пономарев.
       Заметив Петьку, Гашуня покраснела и непроизвольно, быстро поправила на голове слегка растрепавшиеся волосы, прихорашиваясь. Это не ускользнуло от ревнивого взгляда Ваньки. Мальчишка недовольно напыжился и силой вдавил пятки в расползающееся месиво.
       - Ну, шо работнички! Поросята и то лучше в земле роются..., - не унимался, куражась, Петька.
       - А ты сам где блукаешь?! Чего нам не допомогаешь? - сурово осек насмешника Иван. - Они, вон, какие молодцы. Стараются, от работы не отлынивают... А ты? Дывлюсь, ты не дуже до работы тянешься... Мне такого зятя и даром не нужно... Як только батько тебя не выпорет! На месте Дениса я бы давно тебе жопу крапивой нажег...
       Мужик смерил небрежно-насмешливым взглядом паренька и подбадривающе подмигнул своей бригаде. Дескать, глядите-ка какой ревизор тут выискался! Барин! Сам не работает, а другим указывает...
      
       - Дядь Вань, да я хиба шо..., - испуганно забормотал Петька, оправдываясь.
       Он растерянно огляделся по сторонам в поисках защиты. Заметив, что возле костра хлопочет тетка Федора, неожиданно успокоился и даже ухмыльнулся.
       - Меня же мамка с вечера до бабки Евдокии, в лес вырядила, - спокойно выложил свою привычную отговорку. - Треба было старой помочь во дворе...
       - А хиба Михайла нема дома? - засомневался Иван. - Он же сам там хозяйство ведет...
       - Так нет, я же к бабе ходил..., - залепетал Петька растерянно. - У дядька свои дела...
       Уличенный во лжи, он лихорадочно соображал, чтобы еще придумать в свое оправдание.
       - Як там бабка живет? - неожиданно вмешалась в разговор Федора. - Давно ее не бачила...
       - Та ничего, еще двигается, - облегченно вздохнув, метнулся Петька к Федоре. - Велела привет тебе передавать. Спрашивала, лечишь ли ты еще народ... Сказал, шо лечишь...
       - Треба старую уже сюда, на село, забирать..., - кивнула в ответ Федора и вздохнула участливо. - Нечего ей там в лесу уже делать. Нехай под боком живет... Михайло сам по себе, як бирюк... А к ней разве набегаешься, когда в своем дворе дел полно...
       Считая, что высказалась достаточно резонно и убедительно, Федора повернулась обратно к казану, где закипал кулеш...
      
       - Ну-ка, подвиньтесь, дайте мне место! - с нарочитой беспечностью крикнул Петька, примеряясь половчее запрыгнуть в самую гущу глиномесов.
       К нему вернулась прежняя самоуверенность и наглость. Хитрецу все-таки удалось обмануть доверчивых соседей и избежать наказания за отлынивания от работы. Вместе с тем пакостливую душу жгла досада, что дядько Иван прилюдно высмеял его. И перед кем?! Перед своими сопливыми дочками. Вон, Гашка как на него смотрит. Дура! Чистюля! И чего пялит свои зенки?! Тоже мне невеста, из кислого теста выискалась! Нужна она мне...
      
       Мстительно прищурившись, Петька приноровился и прыгнул между Ванькой и Гашкой. При этом, он как бы неловко качнулся и толкнул девочку в спину. Не ожидавшая такого подвоха, Гашка нелепо взмахнула руками и плашмя повалилась в месиво, ткнувшись в грязь прямо лицом.
       - Ха-ха-ха! Гляди-ка, какая красавица! - раздался над ней злорадный Петькин смех. - Вот это тебя угораздило... Что же ты такая нерасторопная?!
       Несчастная Гашуня медленно поднялась на ноги. Щека и волосы было густо вымазаны глиной. На белом сарафане неприглядно бурело огромное грязное пятно. Широко распахнутые от стыда, горя и незаслуженной обиды глаза моментально наполнились слезами. Гашуня молча глотала их и растерянно топталась, не зная что ей делать. Лучшее для нее было провалиться на месте, испариться, бесследно исчезнуть с лица земли, только бы не стоять здесь всеобщим посмешищем.
       - Ничего, ничего, доця! - метнулась к ней Федора. - Не переживай! Выстирается, еще чище будет. Глина полезна... Глиной самые грязные пятна выводят...
       Мать заботливо вывела из круга сникшую и крайне расстроенную дочь и бережно вытерла фартуком лицо.
       - Беги, вон туда, за лозняк, до Донца... Умоешься и простираешь платье. Солнце уже высоко, быстро высохнет...
       Гашуня вдруг охнула и стремительно сорвалась с места. Федора оглянулась на замерших работников и укоризненно покачала головой. В лагере повисла неловкая пауза.
      
       - Ты что же, гад, сделал?! Ты за что девку обидел! - неожиданно раздался звонкий оглушительный вопль. - Да я тебя, с-сука-а-а!
       Ванька коршуном налетел сзади на брата, свалил его в мешанину, ткнул лицом в грязь. Петька от неожиданности опешил, хотел вывернуться, но не тут то было. Оседлав Петьку сверху, Ванька стал наносить кулаками яростные по бокам и спине. Заметив, что Петькино лицо ткнулась в еще не размешанную в общей массе коровью лепешку, он остервенело схватил брата за волосы и стал исступленно тыкать его носом в дерьмо.
       - Вот тебе сволочь, вот! Жри говно, жри... Гадина-а-а! - бесновался возмущенный выходкой брата Ванька. - Кто тебя просил сюда вмешиваться... Як гарно без тебя было...
       - Ванька! Стервец! ты шо делаешь?! - обеспокоено кинулся разнимать дерущихся Иван. - Ты чего это драку затеял? Подожди, сынок! Успокойся! Не надо... Может он нечаянно?
       - Ага! Нечаянно? Знаю я, как он нечаянно делает! - не унимался, трепыхаясь в крепких мужских руках, Ванька, и дрожа от нервного возбуждения. - За нечаянно бьют отчаянно...
       - Цыц! Гляди, какой защитник нашелся! - грозно прикрикнул Иван. - Это же брат твой! Разве можно так с братом?! Ты же убить его мог. Задохнулся бы хлопец в грязи и все...
       Петька сидел посреди кучи, размазывал по щекам грязь и отплевывался.
       - Ну, Ванька! Погоди, сучонок! Я с тобой еще поквитаюсь..., - злобно прошипел он угрозы и мстительно осклабился. - Шо? Втюрился, женишок?! Не нравится, шо Гашка на меня, а не на тебя заглядается? Я тебе...
       - Гляди, как бы мы тебе..., - перебил его Семка, решительно подвигаясь ближе к хмурому Ваньке.
       - Ага! - поддакнул и Афоня, пристраиваясь рядом.
       - Да, плохи твои дела, парень! - протянул Вороненко, обращаясь к незадачливому шутнику. - Лучше отойди! Тут тебе спуску не дадут...
       Петька пренебрежительно хмыкнул, неспешно поднялся на ноги и вызывающе сплюнул. Но это не испугало друзей, они лишь плотнее стали друг к другу и крепче сжали кулаки. Проказник, бормоча под нос ругательства, уныло поплелся к речке, отмываться...
      
       - Да-а-а, дела! - озадаченно протянул Иван, переваривая случившееся. - Надо же! На ровном месте, из ничего пожар полыхнул. Поругались, подрались и разбежались...
       - Нечего таким хитромудрым быть! - буркнул ему в ответ Семка. - Этот Петька такой гад! Все время хочет себя лучше других показать. Улыбается, кланяется, а сам напакостить норовит. От того с ним и дружить никто не хочет...
       - Ну, да! Друзей по повадкам выбирают, делом проверяют..., - согласно кивнул отец и повернулся к Ваньке. - Успокоился, забияка?!
       Вороненко подошел ближе и ласково потрепал мальчишку за вихры.
       - А ты, тезка, молодец! Гляди, не сробел перед старшим, заступился за дивчину. Як настоящий мужик поступил..., - серьезно, без насмешки, похвалил он младшего Пономарева. - Спокойно за тобой жинке будет... Так и впредь поступай!
       Иван повернулся к жене.
       - Вот, Федора, якого зятя нам треба...
       Ванька вспыхнул и метнулся в сторону, пытаясь спрятать от посторонних глаз смущение. Вместе с тем пылкое мальчишеское сердце клокотало от переполнявшей его радости...
      
       ...Гашка в лагерь не вернулась. Опрометью метнувшись к Донцу, она забилась в самые заросли и навзничь рухнула на влажную узкую полоску прибрежного песка, давая волю слезам. Лицо бедной девочки полыхало пламенем, а в ушах набатом гремел издевательский мальчишеский смех.
       - Ха-ха-ха! Глядите, какая красавица... чумазая! Что же ты такая нерасторопная клуша! А еще чистюлей представляется!
       Язвительная насмешка била нестерпимо больно, с наслаждением, наотмашь, с остервенением терзала глубоко ранимую душу.
       Гашуня, что есть силы, стиснула голову, зажмурила глаза, чтобы ничего не видеть и не слышать, и завыла. Печально, тоскливо, обиженно.
       За что?!! Чем она так провинилась перед Петькой?! Почему он сподличал, выставил ее на посмешище? Разве она косо глядела на него или грубое слово ему сказала, или, может, ненароком выдала, предала? Так нет же!
       Уже сколько времени бросала украдкой восторженный взгляд на этого смазливого, сообразительного и проворного, но слегка нагловатого мальчишку, теша себя надеждой на встречную благосклонность. Как трепетало ее сердечко, когда случайно или намеренно бросал он на нее мимолетный взгляд из-под мохнатых бровей и сбившегося на глаза волнистого чуба. Какая сладкая истома пробегала по ее телу, когда Петька все так же случайно, походя, касался ее рукой или обдавал горячим дыханием. А уж если вдруг обращался к ней или звал на помощь или в игры!!...
       И вот такая грубость, такое злорадство, такое упоение содеянным.
      
       От лагеря донесся какой-то шум. Гашуня притихла, торопливо вытерла слезы, еще больше размазывая грязь по лицу, и притихла, насторожившись.
       - С-сво-ло-о-чь!!! Ты что наделал гад! Зачем девку обидел..., - донесся до нее чей-то возмущенный крик.
      
       Гашка приподнялась, прислушиваясь. По голосу она узнала Ваньку Пономарева.
       Младший брат Петьки то и дело попадался ей на глаза. Под предлогом поиска или неотложных дел со своим закадычным дружком Семкой, Ванька норовил появиться у них на дворе именно в тот момент, когда и она была там. При этом он все время пялился на нее, как на писанную торбу, но только стоило ей повернуться и глянуть на него, как Ванька тут же краснел как рак, начинал заикаться, плести всякую околесицу и посмеиваться при этом противным, дурашливым смешком, с повизгиванием и икотой.
       Гашка недовольно морщилась, награждала визитера пренебрежительным взглядом и спешила дальше, по своим делам. Не по душе ей был этот мелковатый, невыразительный мальчишка. То ли дело Петька! Но тут...
       Сквозь густую листву трудно было разглядеть происходящее. Но, судя по шуму, оживлению и ругани, между братьями вспыхнула нешуточная стычка.
       Надо же! Ванька, на которого она никогда внимания особого не обращала, не побоялся старшего и более сильного брата. Полез на него с кулаками?!! И почему?!! Он защищает ее!!! Вот тебе и Ванька!
       Гашуня ошеломленно опустилась на песок. Мысли зароились, загудели в девичьей голове, точно встревоженный улей. Как же это выходит?! Кто нравится ей, тот выставляет ее на посмешище и от души потешается. А тот, кого она и на дух не выносит, отчаянно отстаивает ее честь... Может, не так уж и плох он, этот Ванька? Вон, старается незаметно помочь при случае, яблоком или грушей угостит, или еще чего... Чудной!
       Девочка слабо улыбнулась сквозь слезы, припомнив неловкие мальчишеские ухаживания. Но, с другой стороны?... Она вдруг нахмурилась. Чего это он вдруг на Петьку налетел? Из зависти. Может, тот и не хотел вовсе ее толкать. Может, случайно вышло, нечаянно. Вон, Ванька, тоже поскользнулся, едва ее не сбил с ног. А теперь с кулаками налетел. Тоже мне защитник выискался! Не нужно мне никакой защиты...
       Она подхватилась на ноги и метнулась берегом, вдоль Донца, к Устинову колену. Подальше от этих насмешек, стычек и всего остального. Там, в безлюдном в это время месте, она спокойно смоет с себя и грязь, и обиду, и стыд, и ненависть...
       А в лагере пусть ждут, пусть говорят, что хотят, она больше к этой ватаге не вернется, пусть батько хоть на привязи ее туда тащит ...
      
       - Где это Гашка забарилась? - обеспокоено вскинув ладонь к глазам, Федора окинула тревожным взглядом тихий берег Донца. - Гаша! Доця! Иди обедать...
       Однако на материнский зов никто не отозвался.
       - Господи! Да где же она?! - не на шутку встревожилась мать. - Уж не утопилась ли от горя, дурна?! Не приведи господь такого лиха! Гашка! Иди швидче! Кулеш захолонет...
       Федора шагнула от котла в сторону берега, тщетно пытаясь разглядеть сквозь далекие, густые заросли белеющий сарафан дочери. Сидевшие кружком работники, тоже вспомнив об убежавшей Гашке, отложили ложки и дружно повернулись к Донцу. Забыв про обед, они с интересом наблюдали, когда же откликнется и появится на виду осмеянная беглянка.
      
       - Ха! Была причина переживать! Утопла так и утопла... Нехай топиться, если такая дура! - злорадно пробурчал Петька, шустро черпая из своей миски горячее, ароматное варево. - У вас на дворе, вон, сколько девок еще поднимается...
       - Цыц, щенок! - прикрикнул на него разозленный Вороненко и в сердцах, от души треснул насмешника ложкой по лбу. - Ты своих сначала заведи, вырасти, а потом рассуждай кому из них утопиться, а кому с таким дураком женихаться. Эх, мать, чем вот такого зятя придбать, так лучше девок в вековухах незамужних оставить...
       - А ты и вправду, дурный, Петька! - сокрушенно покачала головой Федора, соглашаясь с мужем. - Хиба так можно рассуждать. Для родителей все дети одинаковы. Вон, на руке пять пальцев, по-разному зовутся, но какой из них не порежь, одинаково больно. А дети, як пальцы на руке. За каждого душа болит... Действительно, чего Гашка по тебе сохнет, шо она в тебе гарного нашла?!
       - Так нехай не сохнет! - вызывающе буркнул в ответ Петька. - Подумаешь, невеста нашлась. Из кислого теста. Мне такая дура неповоротливая не нужна! Нехай, вон, по Ваньке присыхает, ему глазки строит. Бачу, ему это дуже нравиться. Из кожи лезет, чтоб до вас в зятья набиться...
      
       От этих слов Ванька побелел и, стиснув кулаки, ненавистно зыркнул на брата.
       - Но-но! - предостерегающе заслонился Петька и подвинулся на всякий случай в сторону. - Не думай, что еще раз получится накинуться. Сзади налететь и дурак может. Твое счастье, что я не успел увернуться, а то бы ты у меня рылом глину месил...
       - Ты своим, глянь, уже гарно намесил...
       На Петьку и впрямь было без слез не глянуть. Все лицо было исцарапано жесткой соломой, нос распух, а под закрывшимся правым глазом чернел огромный синяк.
       Ванька привстал, намереваясь подвинуться к брату ближе, но тяжелая рука легла на плечо и настойчиво прижала на месте.
       - Ешь спокойно, сынок, не горячись! - прозвучал успокаивающий голос дядька Ивана. - Знаешь, як кажуть, "не вороши говно, воно и вонять не будет...". Нехай трошки язык почешет, если он у него так чешется...
       У костра раздался сдержанный детский смешок и тут же стих, уступая место дружно застучавшим о миски ложкам.
       Федора окинула удовлетворенным взглядом проголодавшуюся бригаду, с аппетитом уплетавшую за обе щеки наваристый кулеш и спешно засобиралась.
       - Ладно, обедайте! На доброе здоровье! А я пойду, Гашку пошукаю. Куда сховалась дурна дивчина? Вот характер! Голодать будет, а не придет сама...
      
       Разложив для просушки на упругих ветках лозняка выстиранный сарафан, голая Гашка еще раз пугливо оглянулась по сторонам. Она присела на корточки, стыдливо обхватив руками обнаженные плечи и прикрывая едва обозначившуюся грудь. В то же время девочка с наслаждением подставляла под горячие лучи покрывшуюся мурашками спину.
       Согревшись после купания, она вытащила из волос гребень и принялась расчесывать мокрые волосы. Волнение и обида улеглись, притупились. Время от времени она шмыгала носом, протяжно всхлипывая, приходя в себя после обильных слез.
       До нее вряд ли долетал встревоженный зов матери. Даже если бы она и слышала ее, все равно не обозвалась. Она уже твердо решила вернуться окольным путем в село, домой. Лучше в своем дворе заниматься хозяйством, делать любую, пусть самую противную и грязную работу, только бы не валяться в грязи под насмешливыми взглядами.
       Когда мать нашла ее, она уже заново переплела высохшие, расчесанные волосы в тугие косы. Теперь, раскинувшись на горячем песке, Гашуня закрыла глаза и нежилась под солнцем.
      
       - Так вот где ты сховалась! Чего так далеко убежала? Еле нашла тебя..., - раздался позади радостный голос матери.
       Гашуня от неожиданности вздрогнула, подскочила на месте тугой пружиной и сжалась в комок, стыдливо краснея.
       - Тю! Ты шо, доця?! Матери злякалась?!! - удивленно вскинула бровь Федора. - Не бойся, я сама пришла, никого тут больше нет...
       Женщина облегченно вздохнула, радуясь, что поиски ее увенчались удачей. Она присела рядом с дочерью, оглядываясь по сторонам.
       - Як гарно тут! Давно я сюда не приходила..., - протянула женщина, вспоминая знакомые места.
       Федора мечтательно зажмурилась. Подставив лицо солнечным лучам, расслабленно потянулась.
       - Что-то я вымоталась сегодня... Устала..., - откровенно, будто с близкой подругой поделилась она. - Может и мне окунуться? А шо, правда? Кругом не души... Пожалуй, тоже искупаюсь, охолону...
      
       Обрадовавшись неожиданно пришедшему решению, Федора молодо подхватилась на ноги и стала торопливо раздеваться. Порывисто стянув через голову рубаху, она тут же развязала и спустила на песок широкую юбку, оставшись в одной нижней сорочке. Бросив взгляд на голую Гашку, мать, слегка поколебавшись, подхватила подол и стащила с себя и оставшееся белье.
       Годы и многочисленные роды мало изменили ее. Она была по-прежнему сухощавой и хрупкой. Ее кожа сохранила девичью гладкость и бархатистость, отливая молочной белизной. Лишь слегка округлились, раздались вширь бедра да крупнее стала упругая грудь.
       Гашуня зарделась и недоуменно округлила глаза. В глубоком смущением и в то же время, с любопытством разглядывала она обнаженную мать, впервые увидев ее в таком виде.
       - Шо, доця, колдовские знаки на мамке шукаешь? - усмехнулась Федора, перехватив робкий взгляд дочери.
      
       Знахарские способности женщины были хорошо известны не только в селе, но и далеко за его пределами. Сколько раз у двора Вороненко останавливались дорогие брички и экипажи. Знатные особы не чурались поклониться этой хрупкой, неприметной безграмотной простолюдинке и попросить о помощи. Ее заговоры, молитвы, настои и снадобья помогали больному в самом безнадежном состоянии.
       Федора не отказывала никому. Молча собирала привычный узелок и покорно отправлялась в дорогу, куда бы не позвали. Правда, потом сама лежала в хвори. Слабая, полумертвая, безучастная ко всему. Но, досужие, злые языки, от зависти ли, по злобе ли, приписывали ей родство с нечистой силой и за глаза называли ведьмой.
       - Это старая Евдокия ей все передала..., - со знанием дела шептались по селу. - Ведь ведьме перед смертью надо кому-то свое ремесло передать. Иначе не сдохнет. Вон, уже сколько на белом свете задержалась старая, помирать не собирается. Вот и нашла Федору, родню свою дальнюю. Да еще Мишку, внука, к колдовству приспособила. Тот и вовсе с леса не выходит, с бесами шабашит... Наверное, у них какие-то знаки особые есть... Сатана при рождении пометил, чтобы могли бесовское ремесло перенять...
      
       - Не шукай, доця! - предупредила немой вопрос Гашки Федора. - Нет у меня бесовских знаков. Не ведьма твоя мамка и с нечистой силой дружбы не водит. Бачишь, нет у меня не хвоста, ни пятен...
       - Мам, а чего же тогда тебя люди ведьмой кличут?! - удивилась дочка. - Ты же им добро, а они...
       - То от небольшого ума, дочка..., - вздохнула Федора. - Может, от злости, у кого душа черная и только плохое в жизни видит...
       - А как же у тебя получается так? Был человек хворый и вдруг после тебя на ноги встает и за работу берется, как будто и не болел никогда..., - недоуменно пожала худыми плечиками Гашка. - Ты же ему добро сделала, а люди...
       - Да, бог с ними! Хиба на все злые языки огрызнешься..., - отмахнулась мать. - На то бог им судья. Мне дал господь великую милость помогать людям в беде, я и помогаю. Такая моя доля...
       - И хворать после каждого вылеченного?!!
       - Так я же, доця, бедолагу через душу свою пропускаю. Его беду сердцем своим забираю. Возьму, и, как в печи, сжигаю. Чтобы больше не цеплялась, к человеку, не мучила его. А когда огонь горит, всегда больно. Знаешь же, какой от печи жар идет, руки не сунешь...
       - А дядька Мишка Пономарев? Он что, правда, колдун?!
       - Нет! И он нормальный человек, зла никому не желает. У него свои порядки. А ты что? Тоже хочешь этим заниматься? Давай, буду учить...
       - Нет-нет, мам, страшно...
       - Ну, гляди! А то, ты дивчина способная. И характер у тебя не крученый, як у Женьки с Дунькой. Сможешь...
      
       Федора подобрала в пучок на затылке волосы и легкой, пружинистой поступью подошла к воде. Протянув ногу, она с опаской тронула ее носком, проверяя, не холодна ли? И тут же, ухнув, с тонким бабьим визгом вбежала, с размаху плюхнулась в плавный речной поток.
       - У-у-ух! Красота яка! У-у-ух! С девок в речке не купалась..., - восторженно приговаривала она, нежась в теплой, прозрачной купели. - Надо же, як гарно! Гашунь, иди купаться. Дывись, яка благодать!...
       - Так я уже..., - отмахнулась, было, дочка, удивленно наблюдая за развеселившейся не на шутку матерью.
       - Давай-давай, иди..., - настаивала Федора и приглашающе помахала Гашке рукой. - Когда еще теперь придется...
      
       ...Вдоволь наплескавшись, мать и дочь выскочили на берег и блаженно растянулись на теплом песке, обсыхая.
       - Ну, шо, успокоилась, дуреха? - с ласковой усмешкой повернулась Федора к Гашке и легонько потрепала ее за волосы.
       - Угу..., - коротко буркнула та, кивнув головой.
       Легкий румянец залил девичье лицо и она смущенно опустила голову.
       -Вот и ладно! Вот и молодец! Чего было из-за пустяка слезы лить?! - удовлетворенно кивнула Федора и, подвинувшись к дочери поближе, нежно прижала к себе. - Сколько, доченька, еще таких случаев тебе в жизни выпадет. Э-э-э, устанешь расстраиваться и плакать...
      
       Сокрушенно покачав головой, Федора поднялась, отряхнула с себя песок и стала одеваться.
       - А зараз ты радоваться должна, шо хлопцы на тебя внимание обращают..., - усмехнулась она, натягивая сорочку. - Вон, какая ты у меня красуня!
       - Ага! Выставили на смех твою красуню и рады..., - снова обиженно надула губы Гашка. - Вон, как реготали... "Квашня нерасторопна"! А хиба я специально, меня толкнули...
       - Да успокойся ты, знаю! Ванька, гляди, какой защитник. Не побоялся, отлупил брата, будь здоров, шоб тебя не обижал...
       - А чего он мешается?! Не нужна мне его защита! - еще больше вспыхнула Гашка. - За что он Петьку бил? Может, он нечаянно толкнул, поскользнулся... А этот, злюка, сует свой нос куда его не просят...
       - Э-э-э, вон, ты как! - протянула разочарованно мать. - Да за такого хлопца, як Ванька, двумя руками держаться надо. Вот, где защитник и опора в жизни. Ты не гляди, что росточком мал и не очень вродливый, зато душа у него чистая и сердце доброе...
       - Ага! Доброе..., - передразнила Гашка мать. - Слышала я, как он орал и с какой злостью Петьку бил. Чуть не убил хлопца...
       - Что ты все Петька, да Петька! - обидевшись, вскрикнула Федора. - Что свет клином на нем сошелся! Пакостник он хороший, паршивец! Да он в твою сторону даже и не смотрит. И это он специально все сделал, чтобы над тобой посмеяться...
      
       Вспомнив недавнюю перепалку у костра, Федора недовольно нахмурилась и гневно засопела, поджав губы.
       - Поделом ему хлопцы тумаков навешали. Вот уж кого душа в грязи, так это у Петьки твоего разлюбезного... Такой малый, а дерьма в нем больше, чем кизяка в самане. Хиба разумному человеку придет в голову такое, шо он плел...
       - А шо, мам?!
       - Та, ничего! Не чула и гарно... Не много потеряла, что не слышала, что тот умник о тебе говорил...
       - Шо, мам, плохо?! - с мольбой уставилась на мать Гашка, а глаза ее снова стали наполняться слезами.
       - Ты чего? Опять в слезы?! - удивленно вскинулась Федора и погрозила дочери. - А ну, успокойся! Я тоже хороша! Затеяла этот дурной разговор... К чему? Как будто тебя уже завтра надо замуж выряжать...
      
       Мать виновато улыбнулась и успокаивающе погладила дочку по щеке.
       - Мала ты еще у меня, дочка! Мала и неразумна. Подрастешь, научишься в людях разбираться. Побачишь тогда, что за щербатым ртом и кирпатым лицом золотая душа ховается...
       Федора огляделась, бросила прощальный взгляд на тихий, плавно текущий Донец, будто сожалея, что вольготная, радостная минутка, отданная неожиданному отдыху, оказалась такой короткой. В тот же миг она стала прежней Федорой. Состарившейся, многодетной, нагруженной огромным ворохом материнских забот. Она степенно поправила на голове косынку, оправила складки на юбке и повернулась к дочери.
       - Ну, что? Пошли до гурта... Там твой кулеш уже выхолонул... Небось проголодалась. Я тебе специально гребень от пивня отложила. Ты же любишь...
       - Нет, нет, я не пойду! - испуганно отшатнулась Гашка. - Я в село. Лучше я в дворе буду самую грязную работу делать, но до глины я больше не подойду...
       - Тю! Чего ты боишься! Никто не будет над тобой смеяться. Петька сам постесняется свою рожу побитую показывать...
       - Нет! Я пойду домой! - твердо стояла своем Гашка.
       Она решительно отступила в сторону, серьезно, по-взрослому нахмурила брови и вскинула подбородок, в который раз подтверждая свою непреклонность.
       - Ладно! Иди..., - неожиданно согласилась Федора. - Поможешь Ульяне вечерю приготовить, братьев накормить. Да и за Фенькой приглядишь, что-то она капризничала с ночи. Наверное, замучила Ульяну своим ревом... А я вечером работников накормлю и приду...
      
       Одновременно, не сговариваясь, они шагнули. Каждая в свою сторону. Мать устало, по-стариковски, положив руку на поясницу, поплелась вдоль берега к скрытому за выступающим лозняком лагерю глиномесов. Дочка легко и стремительно, пружинистой поступью, к светлеющей по крутояру тропинке, наверх, к Белой Горе...
      
       Гашка шагала, не разбирая дороги, напрямки пересекая узкую низину. Она ничего сейчас не замечала вокруг и полностью была во власти невеселых дум. Девичье сердце обуревал поток самых разных и противоречивых мыслей. Впечатлительный детский разум никак не мог взять в толк материнских рассуждений.
       Сначала в памяти всплыл некстати затеянный разговор о знахарском ремесле. Девочка замедлила шаг, задумавшись. В размышлении закусила губу.
       А что?! Может и вправду взять да и обучиться у матери этой таинственной премудрости. Тогда уж точно никто не глянет на нее с насмешкой. Все в ее власти будут, с поклоном пойдут, с уважением. У кого хвороба, у кого во дворе беда какая. И лишь она сможет помочь, отвести лихо. Здорово! Разве кто тыкнет тогда пальцем, осклабится насмешливо. Мол, вон Гашка - клуша нерасторопная пошла. Пусть попробует тогда Петька над ней шутки шутить поганые! Одним взглядом остановит поганца!
      
       Вспомнив своего обидчика, Гашка недовольно поморщилась и мстительно прищурилась. Уж тогда она точно себя в обиду не даст. Но тут же на смену злорадству пришла растерянность.
       Погоди, а чего это он в лес зачастил?! Говорит, бабке Евдокии помогает. А может он сам колдуном решил стать. Выпытывает потихоньку у старой разные секреты или с дядькой Михаилом дружбу завел. У нелюдимого лесника тайному колдовскому ремеслу обучается. Вон, в прошлом году, когда их корову гадюка ужалила, он же за ним в лес бегал, за помощью, помогал ему в лечении. То-то так вызывающе нагло ведет себя. Неспроста...
       Может, права мамка. Чего это она вдруг по нему так сохнет. Черная, подлая душа у Петьки. Страшно с таким будет жить. А с виду, так и гарный хлопец. Веселый, заводной, бесшабашный выдумщик. Не то что этот Ванька. Только и знает с Семкой по чужим садам шастать, безобразничать да тайком от батька ворованный табак курить...
       Гашка глубоко вздохнула, встряхнула оцепенение и ускорила шаг. Нет, нелегко самой разобраться в этих житейских хитросплетениях, которых день ото дня становится все больше. Жизнь разбрасывает свои ловчие сети, точно непоседливый, коварный паук, оплетающий вязкой паутиной облюбованное для удачной охоты место ...
      
       Возвращение домой не принесло ей спасительного успокоения, а лишь усилило тревогу, сомнения и душевные терзания.
      
       - Гашка?! А ты чего прибежала? Мать послала? - удивленно встретила ее появление во дворе Ульяна. - Ну, и гарно! Мне как раз помощница нужна! От малых никакого толку, тем более от хлопцев. А тебе, невесточка моя, я даже рада! Хиба лучше тебя кто по хозяйству поможет... Хотя, там, возле Донца куда веселее, чем тут, в дворе...
       - Нет, теть Уль! Уж лучше я тут буду..., - расстроено отозвалась девочка. - Мне там муторно...
       - Чего так?! - несказанно удивилась Ульяна, искренне полагая, что разве неугомонной детворе может быть плохо на приволье.
       - Не могу я больше там..., - хлюпнула носом Гашка.
       Глотая слезы, она вкратце рассказала сердобольной соседке причину своего вынужденного бегства, умышленно упустив при этом последний разговор с матерью.
      
       - Вот сатана! Идолова душа! Паразит, а не хлопец! - вскипела Ульяна, узнав о проделке старшего сына. - И в кого такая зараза изворотливая растет?!!
       - Теть Уль! Может он нечаянно?! - робко возразила Гашка, испугавшись за Петьку. - Не нарочно у него вышло...
       - Не нарочно! Чего ты его защищаешь?! - неиствовала, вышедшая из себя женщина. - Хиба можно жалеть эту тварь паршивую! Лодырь, лоботряс хитроумный! Где он полдня блукал?!! Все при работе, делом заняты, а он прохлаждается!
       - Так он в лесу был, у бабки Евдокии..., - пробормотала растерянно Гашка. - Ты же его посылала, помочь бабе...
       - Я?! Посылала?!! - еще больше удивилась Ульяна и возмущенно всплеснула руками. - Вот брехло чертове! Любую причину выдумает, только от работы увильнуть, делом не заниматься. Да этого паразита разве уговоришь до старой сходить. Пока батогом поперек плеч не перетянешь, не пойдет. Бабка уже сколько раз мне выговаривала, что забыли про нее, не навещаем. А когда ее сейчас навещать?! Столько работы во дворе собралось... Треба стару в село забирать. От Мишки толку мало приглядеть за ней, а тут она все время рядом будет...
       - Вот и мамка так думает..., - поддакнула Гашка. - Петька ей от бабки привет передал...
       - Ага, "привет"! Он, паразит, хоть помнит, как она выглядит..., - недовольно проворчала Ульяна. - Пусть только явится домой, я ему, лентяю брехливому, всю задницу исполосую... Будет знать, как гарных девчат обижать...
      
       Она ласково улыбнулась и обняла, зардевшуюся от смущения Гашку.
       - Ему уже попало, теть Уль... Ванька ваш его поколотил...
       - Ха! Ваня Петьку побил? - неожиданно повеселела Ульяна и лукаво прищурилась. - Ой, девонька, точно тебе на наш двор невесткой идти. Гляди, хлопцы из-за тебя уже дерутся...
       - Да, ну, что ты, теть Уль! - еще больше смутилась Гашка, вспомнив, что недавно тоже самое говорила ей мать. - Не нравится мне Ванька. Какой-то он...
       Не найдя подходящих для характеристики слов она пренебрежительно передернула плечиком и недовольно нахмурилась.
       - А какой?! - удивленно вскинулась Ульяна. - Ты не гляди, что росточком мал и не очень вродливый, зато душа у него чистая и сердце доброе...
       - Вот и мамка точь-в-точь так сказала...
       - Бачишь, материнское сердце не обманешь. Оно все видит, все знает, все понимает...
       - Но, ведь, Петька...
       - Да что Петька?! Хотя... Может и он не плохой хлопец..., - неопределенно пожала плечами озадаченная женщина. - Дури у него еще много в голове. Может, когда вырастет, выветрится. Гарной людиной станет, человечной, душевной, отзывчивой... А шо? Тебе же не завтра замуж идти, не сегодня решать, кого выбирать. Вырастешь, разберешься. Сердце подскажет...
      
       Тепло, по-матерински нежно, Ульяна привлекла к себе растерянную, поникшую девочку. Гашуня доверчиво прильнула к мягкому женскому плечу и, ткнувшись соседке в грудь, растроганно шмыгнула носом.
       - Прямо так и не знаю, теть Уль, что мне делать..., - подавленно пробормотала она.
       - Так что делать?! Расти! - широко улыбнулась в ответ соседка. - Вот вырастите, приглядитесь друг к другу получше, поженитесь. А мы вам, вот так, как сейчас, всем гуртом, хату новую поставим...
       От представленной перспективы Ульяна мечтательно закрыла глаза и радостно, полной грудью вздохнула.
       - ...а вы семью свою создадите. Будете жить мирком да ладком. Внуков нам нарожаете..., - воодушевленно продолжала она строить планы и неожиданно подытожила задушевным голосом. - А сегодняшнюю историю выкинь из головы. Забудь и не переживай напрасно. В твоей жизни, дочка, багато чего предстоит пережить и испытать. На всякую обиду слез не хватит. Дай бог, чтобы только войны не было. Ведь на такое лихо никаких слез не хватит...
       - Теть Уль, а ты откуда про войну знаешь?! - испуганно округлила глаза Гашка.
       - Ой, дочка, сама не знаю и вам, детки, того знать не желаю... Лихо оно и есть лихо. По доброй воле его никто не привечает, в гости не зовет. Само, без спросу, на двор является...
      
       - Ну, что кум? Вовремя управились? А ты сомневался, что не справимся с работой сами. Видишь, идет наше дело, идет! Теперь, вот, гуртом сделаем фундамент и перевезем отсюда до двора саман? Прямо в стену сложим. За неделю хату поднимем. Гляди, какое добро получилось...
       Иван окинул удовлетворенным взглядом внушительный штабель высохших глиняных блоков и шагнул навстречу подъехавшему Денису. Однако Пономарев не откликнулся на радостный настрой соседа. Он нехотя бросил вяло-равнодушный взгляд на готовый к стройке материал и также безучастно поздоровался с Иваном.
       - Денис! Ты чего?!! - несказанно удивился оторопевший Вороненко. - На солнце перегрелся или белены объелся? Может, гадюка по дороге сюда жиганула? Что с тобой?!
       - Все, кум! Кончилась наша стройка..., - удрученно пробормотал Пономарев, с сожалением оглядываясь вокруг. - Не ко времени затеяли...
       - Да что стряслось?! Снег зараз выпадет или дожди хлынут? - настороженно, но насмешливо усмехнулся Иван, не теряя бодрости духа. - Так мы зараз дружно закроем наш саман как следует, не раскиснет. А там погода...
      
       Но, видя, что кум не разделяет его оптимизма, и сам забеспокоился, почувствовав вдруг неладное.
       - Не томи душу, кум..., - взмолился Вороненко. - Что за новость привез...
       - Все, шабаш! Помнишь, ты мне байку рассказывал? Как мужик крышу крыл... Предусмотрительный он оказался. Не успели мы Иван с тобой отдохнуть перед войной...
       - Перед войной?!! - растерянно, полушепотом повторил Вороненко страшное слово и побледнел. - Какой войной?!!
       - Война, кум, война! Герман России войну объявил...
       - Брешешь! - буквально выдохнул пораженный известием Иван, отказываясь верить. - Откуда ты про то знаешь?!!
       - Да лучше бы и не знать! - понуро отмахнулся Денис. - Племянник из Верхнего прибежал. Макар своего Митьку прислал. У них там, на заводе, управляющий объявил указ государев. Мобилизацию царь назначил... В армию... Под ружье народ собирают...
       - Господи! Дождались счастья! - растерянно пробормотал Иван и опустился прямо на глиняный штабель. - Что же теперь делать?
       - Так что делать? Хиба я знаю, что делать... Ждать! Когда на село придут и лоб забреют..., - раздраженно буркнул в ответ кум, присаживаясь рядом.
      
       - Думаешь, и нас забреют?
       - А черт его знает! - неопределенно пожал плечами Денис. - Макар, знать, сам годами не подошел, а вот старшего, Василя, у него забрали... И на заводе у них молодых парубков подобрали. Ото его малый и прибежал сказать...
       - Да-а-а! Дела! Подкинул черт лиха, бодай ему..., - досадливо сплюнул Иван и озадаченно почесал за ухом. - Что же теперь нам делать? Кому лоб готовить?...
      
       ... Война!
       - Война?! Хм-м, какое занятное словечко! - усмехнется иной беспечно.
       - Война?! Господи! Откуда такое лихо?! - тревожно встрепенется другой, постигая глубинный смысл и весь ужас происходящего.
       Действительно, нет слова проще и страшнее, чем "война". Горе, беда, смерть - всего лишь производные, которые оставляет за собой кровожадная злодейка. Тревожным гулом канонады, заревом пожарищ, тошнотворным запахом гари, крови, тления человеческой плоти...
       Не щадит подлая ни старого, ни малого. Кого под ружье приберет, бросит в самое пекло, в жесткую сечу, из которой только удача выведет живым и невредимым. А так сложит воин свою буйну головушку за веру, государя и Отечество. Пропадет без вести, осиротив своих детушек. Или вернется к родному порогу порубленным, посеченным калекой немощным. Сладко ли придется ему в жизни?
       Кто-то и без ружья досыта хлебнет из смертоносного котла неистовой. Тяжкая участь в пору военного лихолетья выпадает на женскую долю. Проводить на рать, на верную гибель сны, мужа, отца. Дождаться или овдоветь, остаться одной в осиротевшем без хозяина доме, взвалить на себя бремя мужских обязанностей. Еще хуже оказаться под оккупацией, попасть в рабство, терпеть насилие и унижение и при всем этом несмотря ни на что растить, оберегать, лелеять детей.
       А старики, а дети?!
       Конечно же, любой здравомыслящий человек, молодой ли, старый, сильный или убогий, родитель или сам себе барин, услышав о войне, отшатнется в страхе, выбросит в защите руки и с мольбой скажет: "Хочу покоя, не надо лиха...".
      
       Тихо и покойно жила доселе Белая Гора. Но полыхнула недобрым светом закатная звезда. Некстати появилась и начала расти на глазах темная грозовая туча, затягивая лазурный, солнцеликий небосклон своей пугающей, беспросветной чернотой...
      
       Страшная весть стремительным смерчем пронеслась по селу. Помрачнели мужики, завыли бабы, притихли, присмирели озорные сорванцы. Замерло, застыло мирное село в тревожном ожидании.
      
       ... Старая панская усадьба дышала запустением. После смерти Шахновского в господском доме больше никто не жил. Наведались сюда какие-то дальние родственники. Похозяйничали, точнее побезобразничали, беззастенчиво растащив по своим углам более менее ценные вещи. На том и закончилась история славного рода Шахновских, почти два века верой и правдой служившей российской империи.
       Сельский староста после семейного дележа загнал в бесхозный дом баб. По сердобольности ли, по хозяйской распорядительности, а, может, просто по должностной обязанности, заставил их навести в покоях порядок. Мало ли кому вздумается наведаться снова, а тут такой раскардаш. С кого спрос? Со старосты! После чего закрыл на окнах ставни, на парадное повесил увесистый замок и все.
       Время от времени он проходил с обходом, проверял все ли в порядке. Гонял вездесущих мальчишек, чтобы не озоровали. Как-то бдительный стражник прихватил одного из сельчан, пожелавшего поживиться за чужой счет. В назидание другим, без всякой жалости сдал воришку в уездный острог. С той поры к панскому дому больше никто не совался. Краска на ставнях давно выгорела. Стены с каждым годом становились все более обшарпанными. Двор и парк все более зарастали непролазным бурьяном.
       Так и стоял панский дом над крутояром, по-прежнему рыжея черепицей, точно распластанная лисица на снегу. Уныло пялился он закрытыми окнами на некогда роскошный парк, спускавшийся террасами к Донцу, на сам Донец, плавный и величавый, на мрачную дубраву по ту сторону реки. Смотрел в настоящий мир с неизбывной тоской заброшенного, несчастного, одинокого старика, с сожалением вспоминая былые, лучшие времена. Те времена, когда блистал ухоженностью и роскошью, вызывая зависть всей округи и теша самодовольство радушных хозяев.
      
       Хотя и была барская усадьба безлюдной и заброшенной, сельчане, когда возникала необходимость, по привычке собирали сход именно здесь. Весть о войне без приглашения собрала на панском дворе почитай все село.
       Сумрачные мужики скопом обосновались у парадного крыльца. Рассевшись на ступеньках, они отчаянно дымили ядреным самосадом и что-то горячо обсуждали.
       Бабы, напротив, разбрелись по двору небольшими группками. Они разделились по-соседски, по-родственному, по иным, только им ведомым признакам. Испуганно тараща глаза, приглушенным полушепотом с уха на ухо передавали друг другу "самую-самую", "достоверную и подлинную", как на духу, новость.
       Молодежь... Парубки и девчата, в отличие от родителей, держались купно. Сбившись в плотный кружок, они толпились у распахнутых ворот, ближе к улице. Время от времени над их толпой раздавался сдержанный, но дружный смех. Видимо, кто-то отпустил очередную остроту или подшутил над кем-то. А так и молодь нерешительно топталась, не зная что делать и как воспринимать происходящее. Она снисходительно поглядывала на озабоченных старших сородичей да украдкой бросала друг на друга, приглядываясь, смущенные взгляды.
       И только беспечная детвора, совсем не понимающая и не желающая понимать трагизма происходящего, носилась с диким визгом между теми, другими и третьими. Шумная ватага корчила всем страшные рожи, кривлялась, толкалась, кричала. Словом, надоедала и мешала размеренному ходу невеселых мыслей...
      
       - Странно! Чего это немчура на нас войной пошла?! - в который раз прозвучал вопрос на "мужской" половине. - Вроде, все время дружбу наш царь с ним водил. Ладно бы там турок или басурман какой, вроде япона...
       - Ха! Дружба дружбой, а табачок порознь... Ты разве не знаешь, как у тех царей бывает..., - с видом знатока отозвался кто-то со стороны. - У них же все по-пански, по-благородному. Улыбаются друг другу, расшаркиваются, кланяются. А сами глазами по сторонам зыркают, где кусок земли пожирнее отхватить...
       - Так разве своего им мало?
       - Выходит, мало... Вон гляди у нас. Юз заводы строит, Сольве строит... Одни иноземцы кровушку нашу сосут...
       - Так эти хоть строят, Дикое поле наше осваивают. Они с машинами приехали, а не с пушками...
       - Так то оно так! Только на содовом заводе приказчики-иноземцы с карандашом хуже, чем солдат с ружьем. Чуть что не по его - штраф, штраф, штраф... Этими штрафами и муштрой в могилу быстрее загонят, чем на войне убьют...
       - Да везде гарно, где нас нет. Наверное, те, кого уже на войну забрали сейчас думают, что лучше бы под приказчиком на заводе жили, нежели под командой на фронте служили...
       - Да-а-а... С японом воевать несладко было, а тут, видать еще горше будет..., - со знанием дела обозвался подошедший к мужикам Юшка-пастух. - Мне до сих пор муторно становится, как вспомню то пекло...
       Мужики понимающе закивали в ответ головами и притихли, задумавшись.
      
       - Так как же все-таки получается?! - не выдержав, снова нарушил кто-то затянувшуюся паузу. - У нас же царица, вроде, тоже немка, родня ихнему царю...
       - Выходит такая родня! Тут в своей семье порой ладу не найдешь, а то между государствами...
       - Чего же они не поделили?!!
       - Да чего... Австрияки на сербов полезли, а те за помощью к нашему царю кинулись. Тот решил защитить братков своих, славян, а немцу то не понравилось...
       - Хм-м... А ты откуда то знаешь...
       - Так у меня же тоже свояк на заводе работает...
       - Это Петро, что ли?
       - Ага... Так им там еще манифест государев читали. В нем все прописано было. Чего и зачем эта война затеяна...
       - Ну, тогда понятно! У нас Шахновский тоже из сербов себя считал. Вон, целую команду на турка тогда снарядил. Михайло Пономарев в ту кампанию ходил. Помнишь, Денис?
       - Откуда! Меня тогда еще и не было. Батько рассказывал, что Мишка сам вызвался, годов себе добавил. А сейчас, вон, берут, желания не спрашивают...
       - Господи! А кого же брать будут?!!
       - Кто помолодше, здоровее...
       - Кажуть, берут хлопцев, кому уже двадцать годков стукнуло и мужиков до сорока...
       - А твоему сколько?
       - Надо посчитать... А тебе?
       Толпа заволновалась, загудела, вычисляя и прикидывая, кому выпадает тяжкий крест.
       - Наш попадает! А твой?
       - Нашему пока годов не хватает...
       - Господи! Когда забирать будут?! Ой, лишенько!
      
       Застенало, запричитало, заволновалось село. Горько охнуло и замерло в томительном и тревожном ожидании.
       Прошла неделя, за ней вторая, минул месяц. Но только ближе к Покровам появились на Белой Горе государевы люди. Какой-то уездный чин, военный и, от чего-то, дьячок. Старосте тут же было велено, не мешкая, собрать мужиков на панском дворе...
      
       ... По распоряжению военного все подходящие к мобилизации по возрасту были выстроены перед домом в одну шеренгу. Набралось таких немного, десятка полтора. Среди них оказался и Денис Пономарев, которому не так давно стукнуло тридцать пять.
       Новобранцы неловко переминались, в ожидании дальнейших команд. Со страхом ли, с настороженностью, бросали они сумрачный взгляд то на приезжих, то на своих, до конца не сознавая своей участи...
      
       - Никак на войну собрался? - неожиданно раздался за спиной Дениса приглушенный, хрипловатый голос.
       Он вздрогнул и быстро оглянулся. Позади него стоял Михаил. Денис окинул брата удивленным взглядом. Его удивило не столько появление старшего Пономарева, как его вид. Михаил зачем то одел свою старую военную форму, медали и был собран точно в дальнюю дорогу.
       Впрочем, удивление быстро сменилось совсем иным состоянием, вот уже столько времени сидевшем занозой в его сердце. Неприветливым чувством досады и раздражения к старшему брату. Лицо младшего Пономарева враз помрачнело и в глазах мелькнула тень отчуждения.
       Собственно, братья никогда особо не питали друг к другу теплых родственных чувств. Встречались крайне редко. От случая к случаю. Когда острая, неотложная нужда случится или еще чего. А в последние время, месяца три, пожалуй, братья вовсе находились в глубокой размолвке.
       Причиной неожиданной ссоры стала все та же злополучная корова Квитка. Денис еще больше помрачнел и досадливо кашлянул, вспомнив тот день, когда спасенная братом от верной гибели буренка на удивление семье отелилась двойней...
      
       ... - Вот, мать, морока с худобой нам в этом году предстоит..., - озабоченно пробормотал Денис, наблюдая, как возбужденная Ульяна возится с новорожденными телятами.
       - Да разве это морока, Денис, когда есть худоба во дворе?! - с радостной беспечностью отозвалась жена. - Люди прибыли только радуются, а ты...
       - А разве я не рад! - досадливо оборвал ее мужик. - Никогда у нас такого еще не было приплода. Только я другое имею в виду... Треба думать, чем в зиму годувать будем всю эту ораву. Дело, вон, к Троице идет, а травы кот наплакал. Земля как след не нагрелась. Тепла настоящего еще не бачили... Ничего не растет толком. С хорошим приплодом гарно жить. Не погано бы еще и с урожаем быть, как прошлые годы...
      
       Денис снова потер в глубокой задумчивости щетинистый подбородок, окидывая рассеянным взглядом свою усадьбу.
       - Пожалуй, надежда на урожай в этом году мала..., - пробормотал он удрученно. - Отсеялись в холодную пашню, а покосы тоже жидкие стоят. Когда еще трава вызреет. По-хорошему бы недели через две пора и косы доставать...
       - Может до Михайла тебе сходить? - неуверенно предложила ему Ульяна. - Может он в лесу тебе делянку яку выделит, для покоса...
       - До колдуна? - хмыкнул Денис и бросил насмешливый взгляд на жену, от которого она залилась густым румянцем. - А шо?! Неплохо было бы хотя бы пару прошлогодних стожков "наколдовать"...
       - Опять за слова цепляешься..., - нахмурилась укоризненно Ульяна. - Теперь уже и сказать ничего нельзя. Вот останемся без сена, тогда колдуй, не колдуй, а худобу хоть под нож пускай. Голодной в сарае ее зиму держать не будешь...
       - Та хиба я против?! - отмахнулся Денис. - Хиба у меня душа не болит. Сам ума не приложу, шо робить. Як ото кажут: "не мала баба хлопот, купила порося". Так и у нас приплод гарный получили, а як его выходить, выкормить, поломаешь теперь голову... Если в степу не накосим, то и лес не спасет...
      
       Тем не менее, вечером, прихватив бутылку первача, младший Пономарев отправился в лес, к брату.
       - Вот задачу ты мне загадал. Корову от смерти спас. Так она за спасибо двух телят нам привела..., - весело хохотнул Денис, здороваясь с лесником.
       - Ну, так радуйся! Разве это задача..., - сдержанно обронил Михайло, недоуменно пожав плечами. - Я здесь причем!?
       - Да как же! Не знаю, как теперь свое стадо кормить. Покосы в этом году плохие, не запасем сена на зиму... Так что, Мишка, выручай...
       - Что телят к себе забрать? Или резать помочь?
       - Господь с тобой! Зачем резать?! - замахал в ответ руками Денис. - Дай мне лучше в лесу какую-нибудь делянку завалящую, чтобы можно было травы набить...
       - А-а-а, так вон ты чего ко мне прибежал..., - протянул насмешливо старший брат. - А я думал на радости магарыч принес... За лечение... Или в гости до брата заглянул, да бабу старую проведать...
       - Так я и это тоже..., - растерялся Денис. - Все заодно... И магарыч, и гости. Разве я когда вас чурался?! Да и Ульяна все время говорит, что треба бабу в село, к себе забирать, чтобы у нее под приглядом была...
       - Угу, угу..., - кивнул в ответ Михайло. - Так, так...
      
       Он с нескрываемым сарказмом глядел на окончательно сбившегося с толку брата, будто потешаясь над его растерянностью и беспомощностью.
       - Ладно! Не выкручивайся..., - снисходительно махнул рукой лесник. - Так и говори, что нужда привела...
       - Так я и говорю... Покос треба..., - пробормотал брат. - Пропадем зимой без сена с таким стадом... Дашь делянку?
       - Не дам!
       - Т-то есть, как не дашь?! - опешил от изумления Денис.
       - А так? Не дам и все. Нема в лесу делянок для покоса...
       - Нема? - протянул в оцепенении младший брат, не ожидавший такого ответа. - Так ты же косишь!
       - Так мне и положено. По моему месту, как леснику. Мне сельский сход делянок в степи не нарезает. Тут, в лесу, что найду, то и мое...
       - Как же мне быть? - подавленно спросил Денис. - В степи в этом году не разгуляешься. А тут... Может, все-таки, найдешь что-нибудь?
       - Нет! - жестко отрезал Михаил, показывая, что дальнейший разговор на эту тему не имеет никакого смысла.
       - Вот ты значит как с братом?! - протянул с обидой Денис.
       А как? Я что - хозяин леса?! - гневно сверкнул непреклонным взглядом Михайло. - Я только для пригляда поставлен, как и дед наш тут приглядывал. Чтобы добро не растащили по соломинке, по веточке. Сегодня ты пришел. Травы спросил. Завтра кум-сват скажет, "дуба мне свали"... Что с лесом будет?!
       - Да что ему сделается?! Твоему лесу! - в сердцах выкрикнул Денис, побелев от негодования. - Гляди! Охапку травы для родного брата пожалел! За добро он печется. Чье добро?!!
       - Какая разница, чье? Твое, мое, чужое... Государево! Я сюда на службу поставлен и буду ее исполнять, как того долг требует..., - тоже озлясь, повысил голос Михайло. - Я за фамилию нашу пекусь. Не хочу, чтобы по углам ее трепали, да по ветру пускали. Мол, Пономари как хозяева чужим распоряжаются...
       - Ну-ну, пекись, исполняй долг. Гляди лучше. Не дай бог чего..., - досадливо сплюнул Денис, неприветливо косясь на брата. - Вот, бачишь, с пустыми руками от тебя ухожу. Чистые у твоего брата руки, чужого ничего не прилипло...
       - Дурак ты, Денис! - хмыкнул насмешливо Михайло. - Семью большую завел, а ума так и не нажил. Неужели ты не можешь понять...
       - А нечего мне и понимать! - грубо оборвал его брат. - Сколь есть ума, все мое! Чужого не нужно! Надо же! Не зря тебя люди сторонятся. Хиба можно с таким бирюком какое дело решить?! Спасибо за привет, колдун!...
       Сердито плюнув под ноги брату и сокрушенно махнув рукой, Денис резко развернулся на месте и поспешил прочь с враз опостылевшего ему лесного двора...
      
       ... - На войну собрался? - снова переспросил лесник.
       Казалось что в густой бороде мрачного и нелюдимого лесника мелькнула легкая усмешка.
       - Так вот, по годам попадаю, под мобилизацию..., - растерянно пробормотал Денис и пожал плечами.
       - Ага..., - вроде как согласно кивнул Михаил и прищурился вопросительно. - А семья? Табор свой куда денешь? С собой возьмешь?
       - Так положено мне, я разве..., - еще больше растерялся младший.
       - "Разве-разве"... Тоже мне вояка нашелся, - проворчал недовольно Михаил, смерив поникшего брата пренебрежительным взглядом. - Ладно! Зараз разберемся, кому чей черед... Бабу Евдокию к себе заберешь... Нечего ей в лесу век доживать. Да одна и не выживет...
      
       Поправив котомку на плече, лесник решительно шагнул к крыльцу, где о чем-то переговаривались между собой уездные гонцы.
       - Ваше благородие! Дозвольте обратиться..., - спокойно, без робости, повернулся он к военному чину.
       - О-о! Да тут, оказывается, и ветераны есть, армейский порядок знают! - оживился офицер, снисходительно улыбнувшись. - Где служил? За что кресты?
       - С генералом Скобелевым, ваше благородие! А крест за Шипку...
       - Ого! Вон, ты когда отличился! Герой! Похвально! Чего надобно тебе, дед?
       - За брата хотел просить... Вон, невысокий, щупловатый стоит...
       - Ну и чего... Пойдет теперь он свои кресты получать. Пусть германца с австрияком бьет также отважно..., - хмыкнул в ответ служивый. - Думаю, не опозорит своего рода...
       - Позора, он может и не допустит. Не такие мы, Пономаревы..., - спокойно обронил Михаил. - Видите, стал в строю безропотно. Только нельзя ему с дому уходить...
       - Это еще почему? - нахмурился офицер.
       - Семья у него большая. Семеро по лавкам. Мал мала меньше... Как без кормильца останется?
       - Что, действительно, многодетный мужик? - повернулся офицер к старосте.
       - Да-да, барин... Истинно Михаил сказал. Семеро ртов у его брата...
       - Так может..., - с надеждой протянул, обрадованный поддержкой старосты лесник.
       - Время сейчас такое, дед! - сухо отчеканил военный. - Вся империя против врага поднимается, а ты...
       - Так я чего! - оживился на то Михаил. - Пусть брат дома останется. А я вместо него пойду...
       - Ты что, дед, издеваешься?! - изумленно вскинулся офицер и с улыбкой обернулся к своим спутникам (видали такого?!). - Тебе годов сколько? Давно ли их считал? Ты свое перед государем отслужил. Почет и уважение заслужил. Вот и отдыхай. Пусть теперь, кто помоложе за Веру, Престол и Отечество порадеет...
      
       Он торжественно вытянулся во фрунт и горделиво вскинул подбородок, считая вопрос закрытым. Но упрямый старик не уходил.
       - Ваше благородие! Я вам дело говорю..., - стоял на своем лесник. - На года мои не глядите. Я на турка сам, по доброй воле, пошел. Без подходящего возраста. И сейчас... Оружие держать еще не разучился. Силушкой бог не обидел, руки крепкие, глаз острый. И знахарству обучен. А он чего?! Кроме сохи и косы ничего в руках не держал. "Сено-солома"!
       Настырность, а, главное, доказательная убедительность старого солдата развеселила офицера.
       - Сено-солома, говоришь?! - улыбнулся он, с любопытством разглядывая то непреклонного Михаила, державшегося спокойно, с достоинством, то понуро маячившего в шеренге его младшего брата. - Да, они, дед, все не больно к бою приспособлены...
       - За всех держать ответ не могу, за брата хлопочу... За него собой жертвую..., - честно признался лесник. - Мне то что? Я, ведь, и пожил на свете, и повидал всего, не дай бог всего того видеть другому. Да и один я, семьей не обзавелся... Уважь, ваше благородие! Сделай милость! Урон для армии невелик будет...
      
       - Слушай! Так ты сам и пригляди за его семьей! - неожиданно предложил леснику земский чиновник.
       До сего времени он с кислой миной стоял в стороне и с легким раздражением наблюдал за разговором. Осенившая его идея показалась ему весьма подходящей. Он даже оживился и дружески подмигнул сумрачному старику.
       - Э-э! Господин хороший! Приглядеть и сосед может. Да и баба сама... Русская баба, ведь, двужильная. В тяжкую годину и за себя и за мужика тянет.
       - Вот-вот... На богоугодное дело твой брат идет. За Отечество, за землю русскую порадеть..., - неожиданно встрял в разговор и дьячок. - Не смущай же его...
       - Я, отче, не парубок на свидании, а он не девка, чтобы смущаться..., - недружелюбно глянул на духовника Михаил. - Ты, верно, в проповедях своих паству на путь истинных наставляешь, семью крепить советуешь. А того в толк взять не можешь, что для дитя малого нет ничего милее родительского плеча.
       Лесник еще раз ожег чиновника со священником угрюмым взглядом и с надеждой повернулся к офицеру. Уж солдат солдата завсегда понять должен.
       - Ваше благородие! В роду Пономаревых трусов и лоботрясов отродясь не было. Мы чтим и закон божий, и слово царское. Как нам велено, так и поступаем...
      
       Голос Михайла предательски дрогнул.
       - Давно дело было, когда барин зеленым парнишкой привез сюда нашего батька и продал за двух цуценят. Взял от батька с мамкой и оторвал, на чужбине кинул. Разве он прекословил? Нет, не сбежал, зла не затаил. Служил новому хозяину верой и правдой...
       Михаил на минуту умолк, собираясь с мыслями и вспоминая прошлое.
       ... - Возненавидела нашу семью барыня, - продолжил он свою исповедь. - Нас уже двое у батька было. Я еще с рук на землю не спускался. Взяла и сдала батька в солдаты, оставила нас сиротами. Из-за чего? Да потому, что не захотел батько стать ее полюбовником. Была у него возможность бежать, спрятаться, затаиться... Не стал... Прошел Кавказ, Польшу, ногу потерял, но калекой вернулся сюда, на чужбину, до своей семьи, к своим детям. Денис, вон, (Михайло кивнул в сторону брата) у родителей последыш, за опору у них рос...
      
       - Что же мне с тобой делать, дед?! - задумчиво покрутил ус офицер. - Хлопотун ты отменный. Только взять тебя вместо брата не могу...
       Он отвернулся к своим спутникам и о чем-то негромко, но оживленно, заговорил с ними, обсуждая сложившуюся ситуацию. Михайло еще потоптался в ожидании, затем досадливо крякнул и хотел было уже уходить, когда офицер снова повернулся к нему.
       - Ладно, черт с тобой, забирай брата! - махнул он рукой великодушно. - Пусть растит свою мелюзгу. Только учти... Станет туго, заберем и его. Никакие уговоры тогда не помогут. Ты, дед, и сам знаешь... Война - штука серьезная. Если захочет, под метелку все со двора выметет...
      
       И тут лесник не выдержал. Тот самый Михайло Пономарев, которого на селе все за глаза называли колдуном и даже побаивались. Тот самый угрюмый, молчаливый, с непроницаемым суровым лицом мужик вдруг преобразился. Он обмяк, растрогался, взволнованно засуетился.
       - Ваше благородие! Милостивец! Благодарствую! Сколько жить еще буду, не забуду твоей милости...
       - Ладно-ладно..., - отмахнулся офицер, ухмыльнувшись. - Иди, забирай брата, пока я не передумал...
       - Ваше благородие! Погоди, минутку! Не хочешь меня вместо брата брать, возьми вот хоть это..., - старик торопливо пошарил в своей котомке и вытащил наружу продолговатый сверток.
       - Что это?!
       Лесник осторожно развернул холстину и на свету тускло блеснули серебряные ножны старинного кинжала.
       - Вот, ваше благородие! Прими от чистого сердца...
       - Откуда это у тебя?! - удивленно протянул офицер с любопытством разглядывая клинок.
       - Отец с Кавказа привез. Горец ему на память подарил, за спасение дочери. Потом со мной на Балканах службу нес. Вам на войне пригодится... И вот еще...
       Михайло снова нырнул рукой в котомку и вытащил небольшую бутылочку.
       - Меня тут колдуном в селе зовут. Врачеванием занимаюсь. Возьми это снадобье. При самых тяжких ранах поможет...
       - Спасибо, дед, уважил! Откупил брата..., - насмешливо пробормотал в благодарность служивый.
       - Я не откуп даю! От чистого сердца на доброе дело..., - помрачнел Михаил.
       - Прости, дед! Пошутил нескладно! - сконфуженно крякнул тот. - Ступай! И так время с тобой потратил...
       - Благодарствую, милостивец! О ком хоть молиться нам во здравие?
       - Из Верхотуровых я... Есть такой военный род. Кстати, мой родич служил когда-то в этих краях. В честь него и меня назвали... Алексеем... Поручик Верхотуров Алексей Николаевич!
       - Удачи тебе, Алексей Николаевич!...
      
       - Хе-хе! Странный, однако, этот дед! Не заколдовал ли он вас, уважаемый Алексей Николаевич! Уж больно легко вы пошли ему навстречу..., - попытался подтрунить над Верхотуровым чиновник, когда они пустились в обратную дорогу.
       - Да-да, что-то бесовское есть в его взгляде..., - поддакнул и дьячок.
       - Обычный мужик, с вполне обычными людскими проблемами, - обронил офицер, задумчиво вертя в руках подарки лесника. - Человеческое обличье, любезнейшие, не нужно терять даже в такое трудное время, как война. Выход всегда можно найти, если полагаться на разум, а не эмоции. Пусть мужик порадуется человеческому великодушию. Кто знает, что завтра уготовано ему и его многодетной семье. Осиротеть его ребятня всегда успеет. Война - не забава. Сегодня поиграли, а завтра забыли. Эта лиходейка, уж если разгуляется, то подберет все и всех. И многодетных мужиков, и немощных стариков. Утроба у нее прожорливая...

    Глава 4.

       На время оживший двор заброшенного панского подворья вновь опустел. Сначала, упруго качнувшись на тугих рессорах, стремительно рванула прочь господская коляска, унося городское начальство. Следом, прощально и жалобно скрипнув ступицами, нехотя тронулись крестьянские подводы, увозя в военную неизвестность притихших новобранцев. С мальчишеским визгом и бабьим подвыванием за обозом посунулись сельчане, провожая в дальнюю и, как знать, возможно безвозвратную дорогу своих близких.
       Денис Пономарев остался один. Проводив удивленным взглядом схлынувшую людскую волну, он растерянно топтался посреди безлюдного майдана. Ошарашенный произошедшим, сбитый с толку мужик не мог понять, как это команда уехала без него и что ему теперь делать дальше.
      
       - Как же я теперь? Что мне делать? - уже в слух недоуменно пробормотал Денис в пустоту.
       - Как что? Строиться! - вдруг услышал он за спиной насмешливый голос.
       Пономарев от неожиданности вздрогнул и резко повернулся. На крыльце заброшенного панского дома сидел брат Михаил.
      
       Попыхивая трубкой, лесник неторопливо пускал клубы ароматного дыма и с язвительной усмешкой наблюдал за растерявшимся братом.
       - Это ты?! Что ты сказал? - удивленно, но словно загипнотизированный, переспросил его Денис.
       - Так то и сказал... Строиться тебе нужно, - спокойно обронил Михаил, затягиваясь. - Ты же новую хату поднимать надумал...
       - Хату?! Какую хату? - оторопел младший, не в силах включиться в разговор.
       - Вот тебе "здрастье"! Да ты братец никак умом тронулся?! Агу! Ты меня хоть слышишь?!! - с издевкой протянул Михайло, потешаясь над братовой растерянностью и передразнивая его. - "Какую хату"? Ты что? Забыл уже? Кто камня до двора натащил? Кто самана наделал? Или то может кум?!
       - Ничего я не забыл! - обиженно огрызнулся Денис. - Ну, навозил! Ну, наделал! Только какая сейчас может быть хата?! Вон, война на дворе...
       - Тю! Дурень! Что война у тебя на дворе? Что герман у тебя топчется, жить не дает?!
       - Нет... Так, вон, гляди, чуть не забрали...
       - Так не забрали же...
       - Ну, и что мне делать? - окончательно сник Денис, не понимая, к чему клонит и на чем настаивает старший брат.
       - Так я же тебе сказал уже..., - повысил голос Михайло досадуя на непонятливость, младшего. - Ты и впрямь дурной или притворяешься?!! Стро -ить-ся!!!
      
       Не сводя с Дениса пронизывающего взгляда, он выразительно, по слогам повторил, отчеканил точно приговор, свое мнение.
       - Так война же! - жалобно и беспомощно снова протянул младший.
       - Дурак! - выходя из себя, что было для него необычным, в сердцах рявкнул Михайло. - Ну и что, что война?!! Герман сюда не придет...
       - А ты откуда знаешь?
       - Знаю! - коротко отрубил лесник. - Может, чего другого не знаю, а это знаю. По крайней мере, сейчас войны тут не будет. Лиха еще хлебнуть доведется, но не сейчас...
      
       Михайло насупился, смежил густые брови и на минуту умолк, собираясь ли с мыслями, а, может, представляя какая беда уже присела, обживаясь на сельской околице. Денис покорно, во все глаза, смотрел на брата, не торопя и не недоедая ему глупыми вопросами. Он хорошо знал старшего. За внешней угрюмостью, отчужденностью и молчаливостью скрывались житейская сметка, трезвый расчет и мудрая рассудительность. Уж, коль Михайло начал что-то пояснять, то выскажется до конца, до полной ясности. Потому младший брат терпеливо молчал и ждал.
      
       - Ты дело подходящее затеял..., - наконец снова обозвался лесник. - Так доведи его до конца. Поставь хату. Кто знает, что завтра нас ожидает, куда судьба нас с тобой занесет... А у тебя семья... Большая семья... Ей новая крыша над головой нужна. Сколько можно в старой халупе ютиться. Может и бабу к себе из лесу предстоит тебе забрать. Совсем одряхлела старая, пригляд нужен...
       - А ты? Разве не приглядаешь за бабкой? - недоверчиво покосился на брата Денис.
       - Да приглядываю я..., - раздраженно отмахнулся Михайло, недовольный, что его перебивают. - Только сегодня мы здесь, а завтра лишь Господь знает, где будем. Война - стерва прожорливая. Без разбору подбирает и старых, и малых. К тому же старой женская допомога нужна, а я что? Мужик, старый бирюк...
       - Думаешь, и до нас черед дойдет? Забреют в солдаты? - с тревогой в голосе поинтересовался Денис.
       - На все божья воля, - уклончиво ответил Михаил. - Хиба я могу знать, что завтра будет. Так что давай... Поднимай хату, пока година стоит. Чтобы к холодам новоселье справить...
      
       Считая разговор исчерпанным, Михаил вытряхнул из потухшей трубки золу, сунул ее за пазуху и, не прощаясь, стремительно скрылся за углом панского дома. Он решил, что для наставлений младшего, "неразумного" брата уделил достаточно времени. Там внизу, под крутояром, за заброшенным, одичавшим парком, на берегу Донца его дожидался старый човен...
      
       С утра пораньше, едва засерело за оконцем, Денис вышел из тесной халупы на улицу. Достал из-под навеса старый, еще отцовский топор и выстрогал колья для разметки будущей строительной площадки.
       - Строиться, строиться... Легко сказать - "бери и стройся"! А когда на уме только и думка, что о войне, то разве сообразишь, где и как эту чертову хату поднимать..., - бурчал он себе под нос, оглядывая то двор, то груду поросшего бурьяном камня, то укрытый соломой штабель самана.
       Озадаченно почесывая затылок, младший Пономарев в который раз мерил шагами родное подворье, замирал то в одном, то в другом углу, что-то прикидывая и осмысливая в уме. И снова пускался по кругу, то ли сомневаясь, то ли не решаясь затевать столь важное дело.
      
       - Ну, будь, что будет! С богом! - наконец решился он.
       Собравшись с духом, Денис обухом топора с силой вогнал кол в землю, обозначая тем самым первый угол будущей постройки. Как ни странно, этот отчаянный, но решительный жест принес облегчение.
       Словно тяжкая, непосильная ноша свалилась с плеч, точно томившиеся в теснине душевные силы прорвали плотину и вырвались наружу. Сразу совсем иным стало и поведение. Растерянность сменилась уверенностью, сомнение и робость - одержимостью.
       Что ж, видимо так и нужно. Война войной, а жизнь не остановишь, живым жить и по возможности оставлять за собой след достойный уважения.
      
       Сосредоточенно прищурившись Денис стрельнул взглядом направление следующей метки и уж было приготовился вбить очередную вешку, как с улице послышалось натужное всхрапывание лошади и скрип колес.
       - Бог в помощь! - раздался из-за тына хрипловатый голос лесника.
       - Да сказал бог, чтоб и ты помог! - бодро отозвался Денис, подходя к калитке. - Здорово, брат. Вот, решил-таки до ума затеянное дело довести...
       - Гарно, что решил, - сдержанно хмыкнул в ответ Михайло. - Я тут тоже решил тебе трошки помочь. Вон, жердей сухих на крышу, для стропил, привез...
       Лесник кивнул в сторону груженной телеги и бросил на младшего брата насмешливый взгляд из-под косматых бровей.
       - ... а то ты, гляжу, ты после сенокоса в лес и дорогу забыл..., - съязвил он.
      
       Денис густо покраснел и насупился.
       - Так чего мне там делать, в твоем лесу..., - буркнул брату в ответ. - У тебя же там даже травы косить нельзя, не говоря уже о чем другом...
       - Ладно, ладно, не заводись..., - примирительно поднял руку Михайло. - Гляди, какой памятливый! Забыл, что я тебе тогда сказал. Не мой лес, государев. Не могу его каждому по травинке, по былинке разбазаривать...
       - А это тогда зачем привез? - язвительно кивнул на жерди Денис. - Тут, пожалуй, не то, что былинка, целая делянка...
       - Это мое дело! - резко осек его лесник. - Раз привез, значит знаю, что везу. Эти жерди не казенные, а мои. То, что мне за службу полагается. И потом... Может они еще дедом приготовлены были, для наших родителей. Так что я ответ за то держу...
      
       Задетый за живое, Михаил обиженно засопел и раздраженно полез в карман, за трубкой. Закурив, он отвернулся от брата и сердито пнул носком колесо телеги. Надо же, на пустом месте размолвка искрой пыхнула. Того и гляди, пожар полыхнет.
       - Так я разве что..., стушевался Денис и попытался оправдаться. - Я же за тебя переживаю... За помощь, конечно, спасибо. Где бы я сейчас эти чертовы жерди искал...
       - Что, что..., - как-то расстроено, по-стариковски ворчал Михайло. - Вот так и берись, помогай, когда твоя помощь не ко двору...
       - Да ты что..., - растроганно кинулся к нему Денис, пытаясь успокоить брата. - Как же это не ко двору. Для меня это такая подмога...
       - А я еще этому дурню очерета нарезал..., - не унимался лесник.
       - А очерет зачем?! - удивился младший.
       - Крышу чем крыть будешь?
       - Так черепицей хотел...
       - Где она твоя черепица?! Черепица больших денег стоит... У тебя что, гроши есть?! Тоже мне богатей выискался...
       - Так у нас еще от батька гроши остались... Я думал...
       - "Я думал"! Сейчас не до жиру, быть бы самому живу..., - оборвал младшего брата лесник. - Гроши семье твоей еще пригодятся. Очерет можно и на свежий поменять, если сгниет, и на черепицу, когда подходящая возможность будет. А сейчас, главное, стены и крыша над головой. С очеретом теплее будет. Что черепица? Глина, она и есть глина. Нет в ней тепла, как в том дереве или даже в соломине...
      
       Лесник пыхнул дымом, замолчал и обошел вокруг груженную телегу, осматривая сложенный на ней груз. Между тем разгружать не торопился. Чувствовалось, что на душе у него неспокойно. Это был тот редкий случай, когда немногословный, сторонящийся людского общения лесной дикарь вдруг захотел простой, задушевной беседы с близким человеком. Умудренный жизненным опытом, с избытком хлебнувший и военного лиха, и житейских горестей, Михайло прекрасно понимал состояние младшего брата, который не то, чтобы растерялся, но с трудом представлял ситуацию, вызванную неожиданной войной и свое поведение в этих условиях.
       Денис тоже почувствовал настроение брата и с готовностью откликнулся на этот порыв. Он воткнул в колоду топор, бросил рядом ненужные колья и потянулся за кисетом.
       - Может, сядем, поговорим..., - предложил он, указывая жестом на завалинку.
      
       Лесник согласно кивнул. Однако не сел, а, войдя внутрь, неспешно прошелся по двору, осматриваясь. Вот оно, родное подворье. Знакомое до последней сухой ветки в покосившемся тыне. Густая борода скрыла, как дрогнул мускул на лице, кустистые брови надежно прикрыли влажную пелену на глазах.
       Что так взволновало этого сурового, невозмутимого мужика? Вспомнилось детство босоногое или возвращение со службы калеки-отца? Может, увидел себя, уходящего с этой хаты освобождать сербов от басурманского ига или встреча с постаревшими родителями, уже потерявшими надежду увидеть его живым? Или все же задумался старый солдат о том, кому теперь черед покинуть это подворье и шагнуть в объятья военной лихоманки.
      
       - У тебя соль есть? - неожиданно спросил он, заглянув в загородку, где пережевывали увядшую кошенину телята.
       - С-соль?! - удивленно переспросил Денис, не поняв смысла вопроса. - Н-не знаю. Треба у Ульяны спросить. Она всем запасам учет ведет... Зачем тебе соль нужна?
       - Не мне..., - обронил Михайло, не отводя озабоченного взгляда от скотины. - Я вот что подумал, Денис...
       Лесник повернулся к брату и глубоко вздохнул.
       - ... треба тебе телят... порезать..., - наконец пояснил он, завершая свою мысль.
       - То есть как так порезать?!! - опешил Денис. - Да ты что! Это же такой достаток в хозяйстве!
      
       Он недоуменно затаращился на старшего, не понимая, от чего вдруг тому пришла в голову такая нелепая мысль.
       - Для чего мне хозяйство рушить?! - загорячившись, принялся он доказывать свое. - Они же маленькие еще. Нехай растут. Может волы будут. В дворе всегда тягло нужно. Или ты думаешь, что если покосы в этом году не сложились, так... Ничего... Может, как-нибудь выкрутимся, перезимуем...
       - Вы то перезимуете, а вот скотина ваша..., - тяжко вздохнул на то Михайло.
       - А что? И скотина тоже перезимует. Не дам с голоду подохнуть..., - упрямо стоял на своем Денис, не слушая доводов брата.
      
       - Я не о том..., - прервал его лесник. - Сколько уже тебе толкую, а ты в толк не возьмешь... Война - штука прожорливая. Для нее что людину, что скотину перемолоть, раз плюнуть. Эта злодейка лучше всякой крысы добро, что тяжким трудом нажито, из всех щелей вытащит...
       - Так она сюда не дойдет. Ты же сам мне говорил..., - удивился Денис. - Как же...
       - А так! - повысил голос Михайло, поражаясь братовой непонятливости. - Вчера тут, на селе, одни гонцы были. Людей собирали. А завтра другие явятся. С подводами и мешками... А может и без них. Все здесь найдут. И лошадей, и телят, и свиней, и зерно, и сено. Ты что же думаешь, для войны только солдаты нужны? Э, нет. Ей, заразе и оружие нужно, а еще и провиант, и фураж. Так что хозяевами зайдут на двор и заберут все, что захотят...
       - Ну что же, на то она и есть война, - сокрушенно вздохнул Денис и покорно опустил голову. - С миру по нитке, голому рубашка. Испокон веков так было, ворога всем миром воевать. Так что если нужно, что же не отдать...
       - Дурак! - пренебрежительно сплюнул Михайло. - Гляжу, ты и впрямь богатеем заделался... задрипанным. Тебе что?! Хозяйство это даром досталось, просто так с неба свалилось?! Спина от работы не болит?! Так какого черта ты свое добро готов налево-направо раздавать?
      
       - Что-то я тебе не пойму, Михаил, - недоверчиво покосился на брата Денис. - То сам на войну сбег. Вчера опять же за меня служить вызвался, а сегодня? По твоему выходит, что эта война такая напасть, что...
       - А тут и понимать нечего, - бесцеремонно перебил лесник младшего. - Так оно и есть... Война - большая напасть и не приведи господь кому ее каши хлебать. Молодым я чего воевать вызвался? Покойный пан позвал народ на помощь. Нашего брата православного от ярма басурманского вызволять. Турок всю кровь с христианской души выпил, все жилы вытянул. На то дело благородное Шахновский никаких денег не пожалел, рудник продал и сам отряд снарядил. Одежой, провиантом, оружием...
      
       Михайло смолк и затянулся дымом, точно припомнив те далекие дни. Денис нетерпеливо заерзал рядом, ожидая продолжения рассказа.
       - А что сейчас? - не выдержав, подал он голос.
       - Сейчас? - обозвался Михайло. - А бис его знает, что сейчас... Наш государь вроде как в братах с немчурой. Якого черта друг на друга полезли, не знаю...
       - Чего же тогда собрался на эту войну, если не знаешь, - недоуменно пожал плечами Денис.
       - Дурак! - снова рыкнул на него брат. - Да нужна мне эта война, как зайцу валенки. Из-за тебя же дурака и собрался. Я что? Один, как перст... Да и жизнь свою уже прожил. Сгинул и ладно, туда и дорога, а у тебя семья...
       - Не пойму..., - растерянно пробормотал Денис.
       - Да что тут понимать! - вскипел невозмутимый Михайло, его уже стало выводить из себя недоумение и тугодумство брата. - У царя своя думка на все. Это только с виду кажется, что он холопам волю дал, от панской неволи освободил. А мужик как был быдлом бессловесным, так им и остался. Над ним всегда хозяин стоит. Его на бойню погонят, он не сопротивляясь пойдет. Ему скажут последнюю рубашку снять, он безропотно снимет. У кого гроши, у того и власть. У кого власть, тот и хозяин. Хозяева меж собой за гроши, за землю, за власть воюют! А мужик кровь льет, жизни лишается. Паны дерутся, а у мужика чуприна трещит...
       - Ну, а делать что?
       - Как что? Семью держать, детей растить, - твердо отчеканил лесник. - Сиротами детям расти не дуже сладко, по себе знаю... Хиба тебе про то не рассказывали?! По злой панской воле мы с покойным Миколой едва не осиротели, когда барыня нашего батька-холопа в солдаты сдала. Мать нашу, царство ей небесное, барчук паршивец чуть со свету не сжил. Потому что не покорилась ему холопка. Это вы уже вольными рождались. А мы с Миколой холопского семени. Хотя... Как были мы рабами, так ими и остались. Вольный раб! А? Как тебе это?
      
       Михайло с грустью, но тепло, по-дружески хлопнул брата по колену и подмигнул.
       - Так что треба тебе резать телят, пока их другие с двору не согнали, - заключил он свой монолог. - Корми свою семью, голодовать она всегда успеет...
       - Разве мы такую прорву мяса съедим? - опешил Денис, озадаченно почесывая затылок. - Оно же пропадет...
       - Засоли..., - коротко бросил в ответ брат. - Я же тебя про соль зря, что ли, спросил. Бочка есть подходящая? Скоро холода. Пока можешь до нас перевезти. На хуторе еще прошлогодний ледник в погребе не стаял...
       - Д-да-а-а! Дела! - протянул младший брат. - Вот озадачил, так озадачил. Голова кругом идет от твоих советов...
       - Ничего, покружится и на место станет, - усмехнулся в ответ Михайло. - Ты давай не рассиживайся. Дел невпроворот. Хату ставить, к холодам готовиться. Поднимай на работу свое войско! Кума на допомогу кличь. Если что, я тоже рядом. Война войной, брат, а живым жить...
       - Так это что бог теперь даст, - неопределенно развел руками Денис. - На все его воля...
       - Ты, Денис, на бога надейся, но и сам не плошай! - назидательно заметил в ответ Михайло. - Бог в голове, крест на теле, а руки в деле... Прежде всего сам о себе думать должен. Вот и думай!
      
       Сомнения, волнения, тревоги... Вот только безмятежная детская душа далека от забот взрослых, тем более от их тревог. А как иначе!? Так человеческой природой заложено, что наивный, несмышленыш смотрит на окружающий мир доверчиво и открыто. Без страха везде сует любопытный нос, не думая о возможной опасности и боли. Даже страшное, уродливое лицо беснующейся вдалеке войны в детском воображении рисуется восторженными, романтическими красками...
      
       - Тьфу, зараза! Падлюка чумазая! Гадина противная! - зло выругался Ванька и в сердцах отбросил в сторону лопату с налипшей на ней глиной. - Чтоб тебе пусто было, сволочь! Надоела хуже грыжи...
       - Да-а-а! Досталась нам с тобой работенка..., - согласно кивнул Семка, вылезая из ямы вслед за приятелем. - Где-то хлопцы сейчас с германом воюют, кресты себе зарабатывают. А тут опять глину месишь... Далась вам эта хата, когда война идет...
       - Так хиба я ее затеял, это все батько..., - поморщился недовольно Ванька. - Лучше бы его на войну забрали...
       - Наш тоже хорош. То смеялся над глупой затеей, а то вдруг: "Давай, кум, гуртом. Разом быстро справимся..." - поддакнул другу Семка, передразнивая своего отца.
       Иван Вороненко, действительно, сначала удивился, что сосед решил все же поднять новую хату, пока не забрали на фронт.
       - Да ты что, кум! Сегодня не взяли, так завтра за тобой придут. А ты что? Не спавши, не отдыхавши воевать пойдешь? Где силы возьмешь? - попытался, было, пошутить Иван.
       - Ничего, на том свете, коль судьба такая выпадет, отдохну, - серьезно, не принимая шуток ответил кум. - Зато дети в новой хате жить будут и батька добрым словом вспоминать...
       - Ну, коль так, тогда давай гуртом, - смутился своей шутки Вороненко. - Гуртом оно, знаешь, как? Легко не то, что ворога бить, но и горилку пить. Подожди, позову своих хлопцев...
      
       На возобновившихся работах по строительству новой хаты Пономарей Ваньке с Семкой припало возить из ярка глину. Для укладки фундамента, обмазки и других строительных нужд. Друзья не шибко обрадовались такой перспективе.
       Для них война казалась загадочным и манящим действом, увлекательной и задорной игрой, которая, увы, проходила без их участия. Они искренне завидовали парням-односельчанам, которых забрали на фронт и горько сожалели о своем сопливом малолетстве.
       - Повезло же нашим мужикам! Тем, кого в армию взяли..., - сокрушенно вздохнул Ванька. - Зараз немчуре по шеям накостыляют и домой героями вернутся. Форма военная! Фуражка с кокардой, ремень с бляхой, а на груди кресты огнем горят, блеском сияют. Вон, дядька Мишка свои медали, что за турка получил, одел. Так все бабы на него загляделись, даром, что старый...
       Пацан шумно шмыгнул носом и мечтательно прищурился, задумавшись о чем-то своем.
      
       - Точно! Гляди, даже он вызвался на войну вместо твоего батька идти, - обозвался вслед и Семка. - А по годам уже в дедах ходит. Наверное, знает, на что решился. Еще бы крестов заработал. Он-то толк в службе знает...
       - Ага, знает..., - уныло согласился и Ванька. - Мы бы тоже смогли!
       - Чего смогли? С немчурой воевать?! - вытаращился на приятеля Семка. - Ты чего?
       - А чего? Разве не хватило сил из ружья пулять? Это не тяжелее, чем из пугача. Помнишь, прошлым летом, как жахнуло...
       - Ага! Это когда тебе батько жопу крапивой надрал. За то, что две коробки спичек из дома стянул..., - насмешливо ухмыльнулся Семка.
       - А тебе твой батько чуть ухо не оторвал, за то, что мне помогал, - огрызнулся Ванька, покраснев то ли от смущения, то ли от злости. - Давай лучше покурим. Осточертело эту проклятую глину ковырять. Липнет зараза к лопате, как репейник к штанине...
       Мальчишки, ловко свернули самокрутки и, раскурив, сосредоточенно задымили. Их необузданное воображение рисовало картины баталий одну заманчивее другой...
      
       Вот, удивительно. Откуда у деревенских, неграмотных мальчишек такое буйство фантазии?! Ведь не знают ни истории, ни географии. Откуда им ведомо, как далеко да и, собственно, в какой стороне находится эта воинственная Германия.
       Они не знали элементарной азбуки, не то, чтобы прочитать хотя бы страницу книжицы. Ну, услышали когда-то сказку от бабки или матери. Ну, подслушали где-то байки мужиков. Ну, случайно попала в руки какая-то картинка или лубок. Тем не менее неограниченная выдумка и поразительное воображение уносило их в такие дали, поднимало до таких высот, что дух захватывало...
      
       - Хе! Сейчас бы на коней нам..., - мечтательно протянул Семка, закинув руки за голову и растянувшись на сухой траве. - Только так бы немчуру гоняли по полю. Бац! Бац! Получи, гад!
       Было прилегший мальчуган, резво подхватился и яростно замахал руками, сражаясь с воображаемым врагом.
       - Ага! А еще лучше в дозор выехать! Разведчиками! - горячо подхватил Ванька. - Подкрался потихоньку к нему... Хрясть по башке дубиной, он и с копыт. Бери его готовенького в полон...
       - Ха-ха! Тоже мне выдумал! - рассмеялся Семка. - Кто же на войну с дубиной идет. Эх, ты вояка!
       - А если случай такой припал вдруг, - обидевшись на насмешку стоял на своем Ванька. - Может, как раз ничего другого под рукой не было. Патроны закончились или сабля сломалась. Вот тогда и любая дубинка сгодится...
       - Сгодится..., - вдруг посерьезнел Семка. - Только кто нас с тобой возьмет на войну. Вон, у меня даже старших братьев, Василя с Иваном, не взяли. Не доросли еще...
      
       - А самим надо на войну пробираться, - неожиданно предложил Ванька. - Дядька Мишка тогда тоже годами не вышел, так сам ушел на турка...
       - Как это самим?! - опешил от неожиданности Семка.
       - А так! Убежать из дому и все! - решительно махнул рукой Ванька. - Я знаешь, что придумал. Нам с тобой в разведчики подаваться надо. А что? Только мы на это и сгодимся! Это солдату будет трудно в лагерь к немцу пробраться. А на нас никто внимания не обратит. Потихоньку залезем к их главному немчуре в дом, вытащим у него ключи или бумаги важные и бегом до нашего царя...
       - Ха! Прям так и до царя?! - съязвил Семка, досадуя, что не ему первому в голову пришла такая мысль.
       - А что, прямо к нему! - подтвердил свое предложение Ванька, не чувствуя подвоха. - Бумаги, ведь, важные, только в царевы руки и надо передавать. Знаешь, как он рад будет. Сразу велит нам офицерские звания дать, форму нарядную выдать с золотыми погонами, кожаные ремни, сапоги хромовые и наган новый...
       - И все?! - снова хмыкнул Семка.
       - Не-а... Еще крест золотой, на грудь. За храбрость! - на полном серьезе добавил Ванька.
      
       Он так увлекся своим рассказом, что уже наглядно представил себя в царском дворце, принимающим щедрые государевы милости.
       - Представляешь, Семка! Возвращаемся мы с тобой на Белую Гору и все рты от зависти и удивления раскроют..., - взахлеб развивал свое воображение Ванька. - Коляска на рессорах, рысак резвый. По крутояру в один миг поднимется. И мы возле двора выходим. Нас уже и не ждут, а тут нате... Живые, здоровые, герои во всей красе!
       Мальчонка даже зажмурился от удовольствия, представив эту картину...
      
       ...Вороной жеребец, управляемый твердой рукой, послушно остановился у родного тына. Мать с отцом поклонились незнакомому офицеру, не понимая, зачем этот барин к ним приехал.
       Однако, узнав в нем родного сына, охнули и радостно бросились навстречу. Обеспокоенные шумом, на двор из хаты высыпали остальные братья и сестры. Петька, узнав брата, позеленел от злости. Завистливо кусая губы, он неловко топтался у крыльца и искоса наблюдал за долгожданной встречей. От соседнего двора вдруг мелькнула стремительная тень и уже через миг Ванькину шею обвили нежные девичьи руки.
       - Что же ты, дурачок, убежал и со мной не попрощался..., - послышался над ухом горячий шепот Гашуни. - Я так тебе ждала, так ждала. Все слезы выплакала, все глаза проглядела. Больше никуда от себя не отпущу...
       Горячая слеза обожгла его щеку, голова от радости закружилась...
      
       - А меня с собой возьмете? - вдруг раздался гнусавый жалобный голосок. - Я тоже хочу...
       Ванька вздрогнул, открыл глаза и раздраженно поморщился. Надо же! Как некстати этот противный Афонька прервал его зачарованные грезы.
       - Тьфу, паразит! Тебе еще чего?! - протянул он с досадой, неохотно поворачиваясь к мальчонке.
       С той поры, как пацаны приняли Афоню Зинченко в свою компанию, мальчонка неотступно, точно привязанная собачонка всюду следовал за ними. Его нисколько не смущало, что зачастую друзья его попросту не замечали. Они чем-то занимались, о чем-то говорили, замышляли, договаривались. Но все это делалось так, как будто они только вдвоем и никого больше нет рядом.
       Кроткая, покорная, бессловесная Афонькина тень в расчет не бралась. Не мешает, не встряет в их дела и ладно. А тут, гляди, и ему славы захотелось.
      
       - Ты куда, сопля зеленая собрался?! - насмешливо протянул Ванька, презрительно смерив взглядом тщедушную фигурку мальца. - Сил что ли набрался? На тебя дунь - улетишь, плюнь - утонешь. Если бы не мы, пацанва белогорская давно бы забила...
       - Я тоже с вами на войну хочу..., - упрямо повторил сквозь выступившие слезы Афоня. - У меня батька на войне убили, так я им...
       Он яростно погрозил куда-то в неизвестность худеньким кулачишком.
       - Кому им?! - скривились в ухмылке приятели-покровители. - У тебя батько на япона ходил, а мы на германа собираемся...
       - Ну и что! - проявил завидное упорство малец. - Может и я хочу быть этим..., как его... фицером. Чтобы погоны золотые и крест на груди...
       - А вот этого не хочешь?! - злорадно осклабился Семка, поднося к мальчишескому носу кулак. - Давно не нюхал, чем пахнет. Подрасти сначала, а потом на войну собирайся. Так что лучше молчи, не мешай, пока по шее не накостыляли...
       - Ладно-ладно, - плаксиво протянул Афоня. - Вот, значит, как вы со мной. Не хотите дружить, тогда и я...
       - Что ты? - насторожились друзья. - Батькам расскажешь, так мы...
      
       Однако видя непреклонность упрямого сотоварища, смягчились и пошли на попятную.
       - Нет, Афоня, подожди, - с притворной душевностью обняли они поникшего и скулившего мальца. - Мы же, правда, тебе добра желаем. Ну, погляди на себя... Какой из тебя вояка?! Потерпи немного, подрастешь, сил наберешься, мы тогда сами за тобой приедем, с собой заберем.
       - Правда?! - доверчиво вскинулся Афонька. - Не брешите?!
       - Ну, да! Ты наоборот нам здесь сейчас помочь должен, придумать что-нибудь, когда мы уйдем, чтобы нас шукать не кинулись...
      
       Считая, что с нежданной обузой вопрос решен, приятели принялись обсуждать план своих действий.
       - Так что, сегодня в ночь и рванем? - нетерпеливо ерзая, предложил Семка. - Как дома спать все укладутся, так и...
       - Ага! Больно ты скорый! Взял и побежал... с пустыми руками, на голодный живот, босяком..., - тут же остудил его пыл Ванька. - Это что тебе, до Устиновки добежать?! Дорога дальняя предстоит, треба подготовиться как след...
       - И долго ты готовиться собрался?! - парировал Семка. - Пока ты собираться будешь, война закончится и все кресты другим раздадут...
       - Ну, хотя бы день-другой нужен, - неопределенно протянул озадаченный Ванька. - Жратвы на дорогу приховать, может из одежки чего...
      
       Строительная суета сыграла для юных заговорщиков добрую службу. Взрослые, озаботясь своим, не обратили внимания на странные приготовления. То в коморе кусок сала исчез, то в ларе одним житником меньше стало, то солонка полегчала. На обувку, пока не настали холода, и вовсе не глядели.
       - Ну, что, сегодня вечером уже можно смываться? - донимал Ваньку нетерпеливый и жадный до приключений Семка.
       - Зачем в ночь идти? Батько рано встает, утром кинется на работу шукать, сразу все откроется, - рассудил более сдержанный и основательный Ванька. - Пойдем за глиной пораньше и оттуда... Пока нас кинутся, уже вечер будет, а в ночь шукать не пойдут. Так что мы уже далеко от дома убежим. Тогда уже точно не найдут...
      
       - Куда пойдем? - зябко поеживаясь от утренней свежести огляделся вокруг Семка. - На Устиновку?
       Пустая тележка с лопатами валялась у глиняного раскопа. Рядом с тележкой на корточках сидел нахохлившийся Афоня. Он жадно следил за приятелями, втайне надеясь, что все же смилостивятся и возьмут его с собой. Однако те будто не замечали его и вели меж собой разговор так, будто только двое их тут и было.
       - Нет, на Верхний, - подумав, махнул в противоположную сторону Ванька. - Там нас никто не знает и станция там... Может на поезд какой удастся сесть, не пешком же столько верст телепать...
       - На Верхний, так на Верхний, - покорно согласился Семка, поправляя на плече свою котомку. - Айда! Чего время зря терять...
       - Айда! - с готовностью тряхнул, поправляя на плече, свою котомку Ванька.
       - Афонь! Ты чего носом пузыри пускаешь? - наконец заметил мальца Семка. - Мы же тебе обещали... Подрастешь и заберем тебя к себе. У тебя и дома пока заботы есть...
       - Какие еще заботы? - обиженно протянул Афонька и шумно хлюпнул носом.
       - Ну, как же! Вон, сеструху нужно нянчить. Кто матери помогать будет. Ей же тоже работать треба, чтобы вас поднимать. А ты вроде за мужика теперь во дворе..., - слегка поморщившись от неприятных воспоминаний, но серьезно, по-взрослому, пояснил свою мысль Семка.
      
       Федора как в воду глядела, когда беседуя с Валькой - солдатской вдовой, к слову предположив, что та может понести от ее Ивана. Весной баба благополучно разрешилась девочкой. Белая Гора шевельнулась от той новости встревоженным ульем. Покачала укоризненно на вдовье беспутство, втихомолку поругала кобеля Ивана, посочувствовала тяжкой доле Федоре (как только бедолага такого распутника терпит!) и утихла. Как будто и не было ничего. Чего уж теперь судить-пересуживать, когда дело сделано. Появилась на грешной земле еще одна жизнь и дай ей бог здоровья. Может ей как раз и суждено познать людского счастья...
       Так что выходило, что Афоня по сводной сестрице приходился теперь Семке родичем.
      
       - Ты уж, брат, нас не выдай..., - весомо, на правах старшего, напутствовал младший Вороненко поникшего Афоню. - На тебя вся надежда...
       - А что я могу? - тонко проскулил мальчишка и сквозь слезы слабо улыбнулся, польщенный доверием.
       - Как что? - подвинулся к нему Ванька. - Ты пока поковыряйся тут, а ближе к вечеру домой беги. Скажешь мамке, что заболел. А если про нас спросят, скажешь, что не знаешь где мы. Остались на глинище. Вот и все... Понял?
       - Угу...
       - Ну, молодец, если понял. Бывай, брат...
       Воровато оглянувшись вокруг, приятели шустро шмыгнули к Донцу, где вдоль берега вилась едва приметная стежка в сторону Верхнего...
      
       Афоня остался один. Он присел на корточки и сжался в комок, испуганно озираясь по сторонам, точно выпавший из гнезда воробышек. Вокруг было пустынно и одиноко. Лишь за Донцом, под порывами верхового ветра, гулко колыхались верхушки высоченных дубов.
       Малец вдруг остро почувствовал свою заброшенность, ненужность, одиночество. Он поежился от страха и пронзительно тонко заскулил. От обиды, от страха, от отчаяния. Его так и подмывало сорваться с места и стремглав пуститься вслед за удалявшимися все дальше друзьями. Однако страх неминуемой расплаты за ослушание оказался сильнее. Афоня упал ничком на жухлую траву и заплакал.
       - Все равно сбегу. Я тоже буду разведчиком. Меня тоже царь наградит за храбрость и у меня будет крест на груди..., - бормотал он сквозь слезы, неведомо кому доказывая свою состоятельность.
      
       Тогда этот хлипкий заморыш еще не знал, что уготовано ему судьбой. Он не знал, какую спасительную роль ему еще предстоит сыграть в жизни Ваньки и Гашуни. Не ведал мальчишка, что в другой более страшной войне ему придется хлебнуть полной мерой, стать перед нравственным выбором и сделать неверный. Вместо креста на грудь получить позорное клеймо предателя и жить с ним до глубокой старости. Все это будет, потом...
       Пока же его наивный разум не понимал и не принимал все предстоящего. Пока его чистая, непогрешимая душа стенала и печаловалась незаслуженной обидой и пренебрежением.
       Немного успокоившись, Афоня тыльной стороной ладони размазал по щекам перемешанные с соплями слезы и взялся за лопату. Подвинув к краю глинища тачку он неохотно принялся наполнять ее вязкой массой. Ковырнув несколько раз лопатой, он с тоской поглядел на ничтожные результаты своих усилий (жалкая кучка едва прикрывала угол тачки) и в сердцах отбросил лопату.
      
       Он вылез из ямы, приподнялся на цыпочки, вглядываясь в даль и надеясь увидеть маячившие там спины сбежавших мальчишек, неблагодарно бросивших его в одиночестве. Однако край реки, сколько видел глаз, был пуст. Беглецы уже давно скрылись из виду.
       Афоня набрал пригоршню засохших комочков и спустился к Донцу. Темный, остывающий к зиме водный поток невозмутимо и величаво протекал мимо. Мальчишка подошел к краю и с размаху забросил камешки в реку. Каскад фонтанчиков поднялся над поверхностью и тут растворился на ровной глади, на прощание качнув разошедшимися в стороны кругами. Ленивая речная волна обдала босые мальчишеские ноги студеностью. Малец охнул и отскочил в сторону, зябко передернувшись.
       Выбравшись на высокий, обрывистый берег, Афонька в отчаянии оглядел пустующее глинище, воткнутую в сырой грунт лопату, фактически пустую тачку. Он растерянно топтался не месте, соображая, что же ему делать дальше, а, главное, как выгораживать друзей.
      
       Час-другой, что мальчонка слонялся по берегу, выжидая время и вроде как бы охраняя брошенное имущество, ему показались вечностью. А тут еще совсем некстати призывно заурчало в проголодавшейся утробе. Малец заметался, завертелся на месте юлой. Он то садился, то вскакивал. То бросал нетерпеливый взгляд наверх, на крутояр, где вкупе с другими белела и его хата. То, пробежав несколько шагов вперед и вытянув шею, всматривался в пустую стежку, будто пытаясь определить, насколько далеко ушли приятели. То, морщась, неприязненно косился на опостылевшую тачку.
       Наконец, отчаявшись ли, потеряв ли терпение, решившись ли, он резво подхватился на ноги. Подтянув повыше холщовые штаны, Афонька что есть мочи припустил в сторону села...
      
       У своего тына, малец обессилено опустился на землю. В висках гулко гупало, а сердечко его трепыхалось, точно пташка попавшая в силки. Афоня шумно дышал, поджилки дрожали. От напряжения или от страха перед предстоящим испытанием. Успокоившись и отдышавшись, он изобразил на лице страдальческую от боли гримасу и медленно поплелся к хате. Завернув за угол, он нос к носу столкнулся с матерью.
       - Сынок?! - удивленно вскрикнула Валентина. - Ты чего прибег? Что, хлопцы прогнали? Вы же так дружно вместе работали...
       - Не-а-а..., - притворно простонал Афонька. - Семка меня сам домой отправил. Живот разболелся... Ум- м-м...
       Он снова охнул и согнулся в три погибели, прижав руки к упруго торчащему пузу.
       - Господи! Вот еще напасть! - встревожилась Валька. - С чего бы это? Может, утром съел чего, хотя...
       Мать недоуменно пожала плечами. Вроде же и сама утром ела вместе с сыном. Ничего подозрительного или порченного на столе не было.
       - Господи! - озадаченно пробормотала она и зачем-то пощупала его живот. - Где болит? Сильно болит?
       - У-у-у! Вот тут давит, спасу нема..., - изображал боль Афонька. - Еле домой добрался. Хлопцы сказали, иди до дому, отлежись, зачем нам хворый помощник...
       - Бачишь, и они за тобой переживают... Молодцы! Гарные у тебя друзья..., - растроганно хлюпнула носом вдова.
      
       Валентина смахнула краешком платка набежавшую слезу и деловито поинтересовалась.
       - Слухай, может у тебя расстройство в животе случилось? Ты как до ветру ходил? Не жидко?
       - Да не ходил я! - проканючил Афоня, морщась.
       - Так может у тебя запор! Треба молока кислого попить! - забеспокоилась мать. - Иди в хату, ляг, полежи. Я зараз с погреба принесу холодной простокваши...
       Она метнулась в угол двора к погребу, а Афоня со стонами и охами поплелся к хате. Однако, едва переступил на порог, как тут же подскочил к столу и жадно схватил из-под холстины краюху хлеба. На ходу откусив приличный кус, он торопливо заработал челюстями, пережевывая душистую мякоть, но насладиться едой не успел. С улицы послышались приближающиеся шаги матери.
       Афонька воровато сунул кусок за пазуху и с трудом проглотил плохо пережеванный кусок. Он чуть было не поперхнулся и страшно выпучил глаза, когда тот застрял где-то на полпути.
       - Что больно, сынок? - по-своему истолковала его состояние Валька. - Держи кринку, попей. Потерпи, зараз полегчает...
       Сын проворно выхватил из рук матери глиняный кувшин и с жадностью припал к прохладному, кисловатому питью. Сейчас ему не нужно было притворяться. Злополучный мякиш, которым он едва не подавился, благополучно проскользнул по кишкам, куда ему следовало. Он пил с искренним наслаждением, испытывая облегчение.
       - Ну, что, лучше тебе? - участливо поинтересовалась мать.
       - Ага...
       - Тогда, ложись, полежи... Вон, рядом с Веркой..., - мать кивнула на топчан, рядом с которым стояла зыбка дочери. - До хлопцев тогда уже не ходи. Приглядишь за сестрой. А я пойду в огород, трошки покопаюсь. Работа стоит. Разве с нею много сделаешь... Нянька ей нужна...
       Ласково потрепав вихры сына, Валентина агукнула дочери, перевязала на голове платок и вышла из хаты. Афоня с размаху плюхнулся на жидкий соломенный тюфяк, колыхнул зыбку и с наслаждением вытянулся.
       Скосив взгляд на спокойно лепечущую в колыбели сестру, мальчишка снисходительно усмехнулся и удовлетворенно смежил глаза. Оказывается, не все так плохо в этой жизни и страха нет никакого. Все идет по установленному сговору...
      
       - Эй, глиномесы! Хватит лентяя праздновать! - весело крикнул за тын Иван, руководивший укладкой фундамента. - Работа стала, раствор давай!
       - Какой в черта раствор! Вот остатки сейчас выберем и все..., - раздраженно отозвался Денис, не принимая подтрунивая кума. - Что-то наши работники сегодня сплоховали. До обеда должны были тележку притащить, а их до сих пор не видно...
       - А что? Хиба Семки с Ванькой еще не было? - удивился в свою очередь Вороненко. - Хм-м, действительно, странно. Может, заигрались, где-нибудь по дороге, про дело забыли...
       - Вот я им заиграюсь, я им забуду..., - недовольно пробурчал Денис и погрозил куда-то в пустоту.
       - Подожди, кум, не лайся! Хиба сам хлопцем не был, - примирительно остудил его пыл Иван. - Давай, передохнем, а там и глину хлопцы подвезут...
       - Так я разве что! - поморщился Денис. - Година как золото стоит. По такой погоде каждый час дорог. Не дай бог, дожди зарядят или холода начнутся. Вот тогда нахлебаемся...
       - Да и то так, - согласно кивнул Иван. - Зараз разберемся. Если что, сделаем серьезное внушение. Знаешь же, жопа на внушение памятливая...
       Вороненко весело ощерился и выразительно помахал в воздухе сухой хворостиной...
      
       Но ни час, ни другой бесполезного ожидания результатов не дали. Мальчишки так и не появились, сколько их домочадцы вдоль улицы не выглядывали.
       - Петька! А ну, беги до глинища! - выходя из себя, гневно приказал одному из сыновей Денис. - И батога с собой прихвати. Если что, подгонишь этих паразитов...
       Самодовольно ухмыльнувшись, обрадованный отцовским поручением, Петька проворно метнулся через огород к Донцу. Остальные, томясь вынужденным бездельем, разбрелись по углам. Побледнев от досады и злости, Денис нервно мерил крупными шагами двор, сыпля ругательствами и угрозами. Обстановка на дворе Пономаревых накалялась с каждой минутой...
      
       - Вот, паразит! Вот, идолова душа! Вот устроил комедию, так устроил! - ярился Денис, не находя себе места от негодования и досады. - Три шкуры спущу с гаденыша. Нехай только явится домой. Тут работа стоит, а он прятки устроил...
       - Подожди, батько, не лютуй! Мало что могло случиться, - попыталась успокоить его Ульяна. - Может до Донца полезли и ... Ох, не приведи, Господь!
       Подумав вдруг о страшном, она испуганно охнула и перекрестилась.
       - Что ты еще мелешь?! - досадливо отмахнулся Пономарев. - Какой Донец может быть, если осень на дворе...
       - Так, вон какая теплынь стоит, - неуверенно пробормотала Ульяна.
       - Ну и что! Вода уже холодна! - огрызнулся муж и раздраженно скривился. - В такую воду силой даже пацанов не загонишь. Это точно куда-то с хлопцами играть забарились...
      
       Он вдруг насторожился и прислушался. С улицы послышался дребезжащий стук катящейся тележки.
       - О, кажется, идут... Ну, зараз я ему..., - негодующе метнулся батько к калитке.
       Однако через пару минут на дворе появился один лишь Петька. Пунцовый от злости, потный от быстрой ходьбы и напряжения, он с нескрываемой ожесточенностью и досадой втолкнул тележку на середку. Запнувшись о лежащий камень, она пронзительно скрипнула подпрыгнула и шумно завалилась на бок, громыхая лопатами.
       - Ты чего это, сынок?! - обозвалась удивленная Ульяна. - А хлопцы где?
       - Чего, чего... Ничего! - грубо буркнул в ответ Петька. - Нема там никого... Пробегал только зря. Аж до Устинова колена бегал. Пусто. Черти съели ваших хлопцев. Только тележку и оставили...
       - А ты то чего так злишься?! - удивился батько.
       Подросток ненавистно сжал кулаки и злобно прищурился.
       - У-у, гады! - угрожающе пробормотал он. - Надавал бы зараз падлюкам по сусалам...
       - Ха! Кажется, они сами тебе раз уже надавали, - неожиданно вмешался в разговор Вороненко. - А у тебя что, не получилось? Не выдался случай поквитаться?
       Петька не ответил. Он ожег соседа уничижительным взглядом и метнулся до хаты.
      
       - Чего вы до хлопца прискипались?! - подала встревоженный голос и Федора. - Было - не было, какая теперь разница! Где Семка с Ванькой? Куда они запропастились? Что с ними? Вот яка забота теперь...
       - Ну, ты же у нас провидица, вот и реши эту заботу, - ухмыльнулся было Иван. - Тебе же все видно, все ясно...
       - Дурак ты старый! - укоризненно покачала головой Федора. - Я хвори людские бачу, от болячек людей рятую, а не от глупости...
      
       Сообразив, что, действительно, брякнул невпопад, Вороненко густо покраснел и смущенно кашлянул.
       - Да то я так, для разрядки..., - пробормотал он сконфуженно. - А то прямо панихиду уже затеяли...
       - Ну, если тебе так легко и весело, то лучше сходи тогда до Вальки-солдатки, - вдруг предложила ему жена.
       От ее слов Иван дернулся как удара хлыста и покраснел еще гуще.
       - Это еще с какой стати?! - буркнул он и недовольно набычился. - Что я у нее забыл?
       - Тебе лучше знать, - многозначительно поджала губы жена.
       - А-а, нечистая сила! Сколько же ты меня попрекать этим будешь! - вскипел уязвленный Иван. - Ну, случился грех. Так я повинился перед богом. Хиба я думал, что так получится...
       - Да уж где тебе знать... откуда дети берутся! - насмешливо усмехнулась Федора, кивнув в сторону своей хаты.
       - Цыть, нечистая сила! - прикрикнул на нее в конец сбитый с толку Иван. - Нашла время выговаривать...
       - Самое время, - спокойно возразила Федора. - Давай, сходи до Вальки...
       - Тьфу, зараза! Зачем?!! Если тебе так хочется ее побачить, сама и иди...
       - Да ты хоть выслушай до конца! - цыкнула жена. - Хлопец ее, Афоня с нашими якшается, на шаг не отходит. Вот и узнай. Дома он или тоже нет. Если дома, узнай, не бачив ли он сегодня наших. Может, слышал, о чем они меж собой говорили. Хиба трудно самому догадаться...
       - Тьфу! И то правда! - крякнул конфузливо Иван. - А я...
       - Заодно узнай, может ей помощь какая нужна, - наставляла его сердобольная Федора. - А то нашкодил, точно кот проказливый, дите на свет произвел, а чтобы бабе помочь, на то ума не хватает. Сама бедолага с двумя порается...
       - Да угомонись ты в конце концов, нечистая сила! - страдальчески скривился Иван и беспомощно огляделся вокруг.
       - Слухай, кум, пошли вместе! - пришел ему на помощь Денис. - Федора права... Как мы сами не догадались Афоньку попытать надо. Может, дома малец... Ходим швыдче, пока спать не легли. Вон, уже смеркается на дворе...
      
       За старым, покошенным тыном маленькая хатка Зинченко дышала безмолвием.
       - Бачишь, уже спать легли. Значит Афонька дома, - вполголоса обозвался до кума Денис.
       - А ты откуда знаешь? - недоуменно покосился тот.
       - Хиба ты Вальку не знаешь?! - насмешливо хмыкнул Пономарев. - Если ее пацана дома не было, сейчас бы вся Белая Гора на ногах стояла. Она бы во все дворы заглянула. А тут тихо, спокойно...
       - Хм-м, верно!
       Вороненко качнул головой, точно удивляясь, как он сам не додумался до такой элементарности и не совсем уверенно ступил на двор, к хате. Потоптавшись в нерешительности минуту-другую, он негромко постучал в запертую дверь.
       Тишина. Иван растерянно оглянулся на кума и поднял было руку, чтобы стучаться снова, но за дверью послышался шорох.
       - Кто там? - раздался сонный и в то же время беспокойный голос вдовы.
       - Кхе-кхе... Я это, Вороненко... Открой, Валентина...
       - Господи, Иван! Чего тебе нужно?! - испуганно ойкнула за дверью Валька.
       - Да не бойся ты, - поморщился мужик. - Я с Денисом пришел к тебе... По делу...
       - Не ночь-то глядя, - недоуменно пробормотала вдова, возясь со щеколдой. - Дня, что ли не было...
      
       В следующий миг Валентина забелела на пороге. Заспанная, с растрепанными волосами, в одной ночной сорочке, кутаясь в старенькую, потертую шаль.
       -Чего нагишом встречаешь? Хотя бы оделась..., - мельком окинув взглядом полуобнаженную женскую фигуру, смущенно кашлянул Иван.
       - А я ночью гостей не жду! - ухмыльнулась вдова. - Это вы, вон, по чужим дворам без приглашения шастаете. спать не даете...
       - Ты что это, с курами спать ложишься? - хохотнул из-за спины кума Денис.
       - Так чего. Уже темнеет рано. Дети спят и я рядом..., - передернула плечом Валька. - Вам чего не спится...
       - Да не спится, - проворчал Денис и спросил. - А что Афонька хиба дома?
       - Где же ему еще быть? С обеда дома..., - удивленно протянула баба, не понимая, к чему клонят мужики. - Прибежал от Донца, на живот жаловался. Сказал, что ваши хлопцы его домой отправили... А что случилось?
       - Да случилось..., - удрученно протянул Иван. - Наших то как раз и нема дома...
       - Як нема? - еще больше удивилась Валька. - Ночь же уже на дворе...
       - Да вот так..., проворчал Денис. - Тачка с лопатами на глинище брошена, а их и близко нет. Может Афоня чего знает, может слышал чего...
       - Кто его знает, - пожала плечами Валька. - Давайте спросим его. Заходите в хату, зараз разбужу. Только не дуже грымайте, а то я Верку насилу уложила...
       Упомянув о дочери, она бросила на Ивана такой выразительный взгляд, что тот вздрогнул и отшатнулся.
       - Так может мы тогда тут, на улице, - неловко пробормотал он, пячась назад.
       - Та не бойтесь, проходьте уже..., - подбодрила она мужиков, адресуя свои слова прежде всего Ивану. - Не буду я хлопца на дворе студить...
      
       Затеплив каганец, Валька метнулась к топчану, где разметавшись сладко посапывал Афонька.
       - Сынок, а, сынок..., - бережно тронула мать сына за плечо. - А, ну-ка, вставай, сынок...
       - А? Чего? Не буду... Я спать хочу, - сонно пробормотал мальчонка и отвернулся к стене.
       - Афоня, вставай, сынок! Потом поспишь, - настойчивее затрясла его мать. - Я тебя спросить хочу...
       - Ну, чего еще! - капризно захныкал малец. - Я сегодня спать буду. До Донца не пойду. Хлопцев все равно не будет...
       - Подожди, подожди, сынок! Я только спрошу и спи дальше, - встрепенулась Валька и еще сильнее затормошила спящего Афоню. - А где хлопцы делись? Вон батьки их шукают...
       Афоня неожиданно подскочил на постели и испуганно затаращился.
       - Я не знаю, я ничего не знаю, - торопливо зачастил он. - У меня живот разболелся. Они сказали, иди домой, чего хворый работать будешь...
       - Подожди... Ты же сказал, что их не будет сегодня на глинище, значит..., - подсунулся к топчану Денис. - Значит, они тебе сказали, где будут?!
      
       Разглядев в полумраке мужские фигуры, Афоня не на шутку перепугался и вжался в стену.
       - Не знаю я, где они! Ничего они мне не сказали! - сквозь слезы загнусил он.
       - Не бойся, сынок, не плачь! - неожиданно спокойно и душевно обратился к нему Иван. - Мы же тебя не ругаем и не будем наказывать. Семка с Ванькой домой не пришли. А там дома их мамки ждут, плачут, переживают. Ты же свою мамку любишь?
       - Л-лю-блюю-ю-у..., - плаксиво протянул Афонька.
       - Не хочешь, чтобы она плакала, горевала?
       - Не хочу-у-у...
       - Так тогда и их мамки не должны плакать. Так?
       - Так...
       - Ну, тогда скажи, куда они сховались?
       - Они не сховались, они втекли...
       - Втекли?! Куда?!!
       - На войну! Германа бить, чтобы креста получить золотого от царя и фуражку с кокардой, а еще сапоги и ремни...
       - Ну, ремня они точно получат, - пообещал Денис.
       - А я тоже с ними хотел! - в полный голос заревел Афоня. - Я тоже хочу быть этим... лифицером. Чтобы и у меня был наган на поясе. А они сказали. что малый еще. Когда подрасту, тогда и меня с собой возьмут...
       - Тихо, сынок, сестру разбудишь! - шикнула на него мать.
      
       Но было поздно. Разбуженная шумом, в зыбке завозилась, засопела и расплакались маленькая Верка.
       - Ну-ну... Цыть, доця, не плачь! - успокаивающе проворковала малютке Валентина, принимая ее на руки. - Вот, разбудили таки дитя. Теперь колобродить будет...
       Не обращая внимания на посторонних мужиков в хате, Валька выпростала из-под рубашки налитую молоком грудь и сунула ее дочери. Верка, поймав сосок, тут же шумно зачмокала, с аппетитом вытягивая материнское молоко...
       Иван замер, заворожено наблюдая за кормлением. Валька перехватила его взгляд и лукаво усмехнулась. Она как бы невзначай подвинулась ближе, выставляя лицо дочери напоказ. Мол, узнаешь ли, чья порода? Уличенный Вороненко вздрогнул и торопливо отвернулся к Афоне и куму, который продолжал настойчиво расспрашивать мальца.
       - А куда они пошли? В какую сторону?
       - Хотели сначала на Устиновку, а потом решили до Верхнего, - всхлипнул обреченно Афоня. - Там станция... Может на паровоз сядут...
       - Вот сатаны! - в сердцах вскрикнул Денис и осекся под укоризненным взглядом хозяйки.
       - А когда они хоть бежать собирались?
       - Так сразу с утра и пошли, - беспечно махнул рукой наивный малец. - Мне приказали до обеда никуда не уходить, чтобы тревоги раньше времени не было...
       - С утра?!! - опешили мужики. - Сатаны! Куда же их сейчас уже занесло? Где искать теперь этих паразитов...
      
       ...- Ну, бывай, брат. Не поминай лихом, если что, - солидно, по-взрослому хлопнул Афоню по плечу Семка, но, неудержавшись, тут же погрозил кулаком. пнеудержавшись.емка хлопнул по о хлопнул по солидно ньше времени не было. рубашки налитую молоком грудь и сунула ее дочери.��� - Гляди, не выдай...
       Воровато оглянувшись вокруг, приятели шустро шмыгнули к Донцу, где вдоль берега вилась едва приметная стежка в сторону Верхнего...
       Спустя час, может чуть больше, впереди перед путниками замаячили заводские дымари.
       - Гляди, вон содовый дымится! - обрадовано дернул друга за рукав Ванька.
       - Бачу, не слепой! - одернулся Семка. - Что из того? Куда дальше идти? На завод?
       - На станцию... Куда же еще...
       - А ты знаешь, где та станция?
       - Так зараз в Верхнем и спросим, - бодро отозвался Ванька, ускоряя шаг. - Как говорится, язык до Киева доведет.
       - Лишь бы куда в другое место не завел, - недоверчиво пробурчал Семка, поспешая вслед.
      
       Прошло еще около часа, когда мальчишки ступили на безлюдную улицу незнакомого рабочего поселка.
       - Ну, у кого будем спрашивать? - завертел головой по сторонам нетерпеливый Семка.
       В разгар рабочего дня праздных прохожих поблизости не было.
       - Да хоть у кого... - с готовностью откликнулся Ванька, выискивая встречного. - Кто первый встретится, того и спросим... А то, вон, в лавку зайдем. Лавочник подскажет, куда идти...
      
       - Ой, Ванька, смотри! Мужик идет! - обрадовано ткнул пальцем в конец улицы Семка, заметив прохожего.
       - Вот его зараз и спросим..., - оживился Ванька. - Пошли скорее, пока он не свернул куда-нибудь...
       - Эй, дядько! Скажить, будь ласка! - издали закричали они и кинулись мужику наперерез.
       Вдруг Ванька побледнел, запнулся на ходу и испуганно юркнул за спину приятеля. В приближающемся прохожем он неожиданно узнал (надо же такому случиться!) родного дядьку - Макара Пономарева.
       - Ты чего? - оторопел Семка, удивленно озираясь на друга.
       - Ничего. Спроси сам..., - буркнул в ответ Ванька, пряча в сторону растерянный взгляд.
       - Да что случилось?
       - Потом расскажу. Пытай...
      
       - Так что вы хотели спытать, хлопцы? - широко улыбнулся мужик.
       Он уже подошел к путникам и с интересом и любопытством разглядывал их.
       - Да вот, дядечка, хотели узнать, в какой стороне станция находится..., - сладкоголосо протянул Семка, щуря левый глаз.
       - А яка вам станция нужна? - хитро прищурился в ответ Макар.
       - Ну-у, эта... Ну, где паровозы ходят, - пояснил Семка.
       - А зачем она вам?
       - Так посмотреть вблизи на паровозы. Никогда раньше не видели, - тут же нашелся Семка.
       - Так-так, - согласно кивнул в ответ и Макар и заглянул Семке за спину. - а приятель твой чего прячется? Кажется я его где-то уже бачив...
       - Да нет, дядько! Вы что! - испугался Семка и загородил Ваньку спиной. - Не бачили вы его...
       - Да нет, бачив! - твердо стоял на своем мужик.
      
       Он решительно подвинул мальчишку в сторону и ближе подвинулся к племяннику, внимательно его рассматривая.
       - Вы, хлопцы, случаем, не белогорские будете?
       Макар буквально сверлил племянника взглядом. От чего Ваньке стало не по себе. Коленки его мелко затряслись, а виски прошиб холодный пот.
       - Не-а, устиновские мы... В Белой Горе редко бываем, - торопливо пробормотал он. - Извиняйте, дядько, никогда нам...
       Он нетерпеливо дернул Семку за рукав, увлекая за собой. Но тот стоял как вкопанный.
       - Подожди, хлопец! А ты случаем не пономаревский? Не Дениса сын? - заподозрил что-то Макар.
       - Нет-нет, не знаю таких! - отчаянно замахал головой Ванька и резво рванул в сторону. - Пошли, Семка! Никогда нам...
       Последние слова еще висели в воздухе, а Ванька уже юркнув в ближайший проулок. Семка, растерянно потоптавшийся возле мужика, тут же припустил вслед.
       Лишь через несколько дворов, петляя закоулками, он догнал убегавшего приятеля.
      
       - Ты чего это? Рванул от мужика, будто с цепи сорвался..., - с трудом переводя дыхание, спросил Семка. - Хороший мужик, добрый... Смотри, как гарно с нами балакав...
       - Ага! Гарно, - огрызнулся Ванька. - А ты бачив, как на меня смотрел?
       - Ну и что?! На меня тоже смотрел...
       - Так он меня узнал!
       - Кто? Откуда? - изумился Семка.
       - Да, дядько! То дядько Макар был, батька брат...
       - Да ты что? Вот тебе раз! Что же теперь делать?
       - Что делать, что делать... На станцию скорее идти и тикать отсюда, пока он тревогу не поднял...
      
       Макар остался стоять посреди улицы один. Он с недоумением глядел вслед убегавшим мальчишкам и никак не мог взять в толк, что их так испугало.
       - Странные какие-то хлопцы. То навстречу бегут, то тикают як зайцы, - пожал он плечами. - С чего бы? Чем я их напугал? Может, я и впрямь обознался. Сколько не брата, не его семью не видел. А малый все же похож на Дениса... Может он все-таки?... Чего дома нашкодил и сбежал от батькиного гнева. И чего им на станции вдруг понадобилось?. Не дай бог, правда втекли. Как бы до беды не дошло... Что же делать? Следом бежать? Ловить? Так разве теперь я их догоню... Мабуть уже сховались где-нибудь. Треба дома жинку предупредить, может кто с Белой Горы явится...
       Озадаченно качнув головой, он развернулся и пошел обратно, к дому...
      
       Дикий свист, лязг, грохот, густые клубы пара и дыма стоявшие на станции ошеломили деревенских мальчишек. На привыкшие к такому шуму и движению, Семка с Ванькой испуганно жались друг к другу и в ужасе таращили глаза. Самоуверенность и азарт как рукой сняло. Они растерянно толкались, вертели головой по сторонам и не знали, куда сделать следующий шаг.
       - Что делать будем, Ванька? - жалобно протянул Семка, теребя приятеля.
       - Не знаю... Пошли, может спросим кого..., - не совсем уверенно отозвался тот.
       - Чего спрашивать? Уже, вон, спрашивали... На дядьку твоего наткнулись, - сердито вскинулся Семка.
       - Тогда пошли...
       - Куда?
       - Да хоть туда!
       Ванька беспомощно повертел башкой и махнул перед собой рукой.
      
       Неожиданно перед ними из клубов дыма вынырнула рослая фигура солдата. Добродушный малый с рыжими лихо закрученными усами и залихватски заломленной на затылок фуражке из-под которой выбивался густой пшеничный вихор, очаровал пацанов. От удивления они открыли рты и замерли на месте, невольно залюбовавшись воином.
       - О! Здорово, пацаны! А вы откуда тут взялись? - нарушив паузу, первым обратился к ним солдат.
       - Вот... Из Белой Горы пришли, - несмело пролепетал Ванька, во все глаза разглядывая солдата.
       - С Белой Горы? Это хорошо, - весело подмигнул солдат. - А что, хлопцы, у вас там на горе табак растет?
       - Растет, дядько!
       - А что, можете и меня табачком угостить?! - таинственно подмигнул служивый. - Вот кипяточком разжился, а табака на станции не нашел...
       В подтверждение своих слов он вытянул вперед мятый закопченный чайник и с сожалением вздохнул.
       - Есть, дядько, есть! - враз оживился Ванька и торопливо полез в свою котомку.
       - Ты гляди, какие запасливые хлопцы попались! Все у них есть! - в притворном изумлении покачал головой служивый. - Хорошие из вас солдаты получатся...
       Польщенный похвалой, Ванька зарделся и незаметно толкнул в бок Семку. Они обрадовано перемигнулись. Во, как! Значит не зря они на войну собрались. В следующий миг в руках мальчишки показался холщовый мешочек.
       - У нас гарный тютюн, дядя, забористый. Курите на здоровье!
       - Ой, как хорошо! Спасибо, хлопцы, выручили. А то без курева уши опухли... Видите, как вареники стали...
      
       Он в шутку оттопырил пацанам свое розовое, лопоухое ухо и притворно поморщился.
       - Ха-ха-ха! - весело рассмеялись над шуткой мальчишки.
       - Хо-хо-хо! - басом вторил им солдат и снова корчил смешные рожи.
       Страх пропал, на душе повеселело.
       - Дядько солдат, а вы куда едете?! - насмеявшись, поинтересовались мальчишки.
       - О! То большая военная тайна! Вы случаем не шпионы! - скорчил страшную рожу солдат и притворно нахмурил брови.
       - Нет, нет, дядько. Не шпионы! - отчаянно замотал головой испугавшийся Ванька. - Мы это...
       - Вы на войну едете? Мы тоже хотим..., - встрял в разговор Семка.
       - На войну? Это на какую же? - прищурился усмешливо служивый.
       - Так германца бить! - пояснил Ванька, недовольно зыркнув на друга.
       Мол, чего вперед лезешь...
       - Германца! Вон чего вы затеяли! - восхищенно протянул солдат, опуская дымящуюся трубку, а в прищуренных глазах плясали озорные чертенята. - Ай-да, молодцы! Ай-да, герои! Вот бы нашему командиру таких вояк. Да немчура сразу рабежится, по углам, по норам попрячется, едва вас увидит...
      
       Мальчишки не уловили издевки, а насмешливая похвала лишь подстегнула их азарт.
       - Ну, да! Мы знаете какие смелые и проворные! - хвастливо вздернул нос Ванька, живописуя свои достоинства. - Да мы враз к главному немчуре пролезем, самый важный документ у него вытащим и нашему царю доставим...
       - Да вы что?! Правда! - притворно прихлопнул себя по бокам солдат. - Ты гляди какие тут герои оказывается...
       - Ага! Правда! Возьмите нас с собой! - обрадовано загалдели мальчишки. - Мы, знаете, какие хорошие помощники...
       - С собой, говорите..., - переспросил солдат и глубоко затянулся табачным дымом, внимательно рассматривая мальцов.
       - Да-да! Возьмите! Мы все, все..., - с еще большей горячностью запросились те.
       Мальчишкам казалось, что вот он их счастливый случай. Еще минута и они будут сидеть в одной теплушке с этим веселым, словоохотливы солдатом, пить чай из его закопченного, помятого чайника, по-взрослому курить с ним трубки и слушать солдатские бывальщины. А в это время пугающе свистящий и гудящий паровоз будет уносить их вдаль к новой, полной романтики и героизма жизни. В предвкушении предстоящих приключений в мальчишеской душе сладко заныло...
      
       - Нет! Нельзя вам хлопчики! - ударил по ушам отказ. - Не ваше это дело! Малы вы еще воевать...
       Горькие слова обрушились на вскружившиеся головы, словно ушат холодной воды, остужая пыл. Враз померкли радужные краски. Все вокруг показалось уныло блеклым и тоскливым. Лязг и грохот, уже казавшиеся убаюкивающей песней, снова стали пугающими и пронзительно невыносимыми. До этого доверчивый, добродушный и улыбчивый солдат стал серьезным, хмурым и непреклонным.
       - Дядько! Ну, возьмите нас! - заканючили сквозь набежавшие слезы пацаны. - Мы же не помешаем. Мы все умеем... Мы и стрелять, и рубать, и копать... Все... Ну, возьмите...
       - Нет! - твердо отрезал служивый. - Война - не забава. Там смерть... А вам жить и жить. Вижу, хорошие вы ребята. Души у вас чистые. Живите и жизни радуйтесь. Не дай вам бог испытать на себе такой беды...
       Голос его дрогнул. Видать, вспомнил воин своего сына или младшего братишку, провожавшего его на кровавую бойню. В адово лихолетье, из которого не известно, будет ли обратная дорога. Он приобнял понурых пацанов за хрупкие плечи, прижал к себе, ободряюще потормошил.
       - Бывайте, хлопчики! Спасибо за табак. Не поминайте лихом...
      
       Махнув прощально рукой, солдат также неожиданно скрылся в густой дымке, как до этого и появился из нее.
       - И что теперь? - обреченно пробормотал Семка. - Куда теперь идти?
       Вид у него был жалкий. От былой непоседливости, самоуверенности и жажды приключений не осталось и следа. По всему было видно, что ему порядком надоела эта затея и он не прочь вернуться домой. Ванька, напротив, был полон решимости довести начатое до конца. Возвращаться домой под отцовский разбор и братские насмешки ему совсем не улыбалось...
       - К поезду пойдем! - сказал он твердо и решительно. - Там, куда солдат пошел, должен поезд стоять. Который на войну едет... Найдем место, где можно спрятаться. А в дороге нас уже никто не снимет. Айда!
      
       Ванька отважно нырнул в шум и дым. Туда, где до этого скрылся из виду их недавний знакомец.
       К их удивлению, пелена рассеялась и в нескольких шагах от себя они увидели на рельсах готовящийся к отправке состав. Возле вагонов сновали военные, что-то загружая . Кое-кто из солдат стоял в сторонке, покуривая.
       Опасаясь попасться на глаза, мальчишки шмыгнули с открытого места в сторону, обогнули состав и зашли с тыльной стороны. Крадучись, они осторожно пошли вдоль вагонов, подыскивая для себя удобное местечко...
      
       - Вы шо тут делаете, чертенята?! - неожиданно раздался за спиной грозный окрик.
       Пацаны испуганно вздрогнули и живо повернулись на окрик. В двух шагах от них стоял не то путеец, не то машинист поезда. В одной руке он держал масленку, а другой придерживал на плече молоток. Темное, испачканное сажей и маслом лицо, сердито нахмуренные брови, недружелюбный взгляд никак не располагали к взаимопониманию. Надвинутая на брови промасленная фуражка и такая же черная, грязная куртка лишь добавляли грозному облику отчуждения и неприветливости.
       - Баловать сюда явились?! Нашли место для игрищ. А ну, марш отсюда! Не приведи господь, еще под колеса угодите... Еще раз встречу, уши оборву...
       Видимо сердитый мужик принял их за поселковую ребятню, для которых шатание на станции между поездами было делом обычным.
       - Дядь, да мы..., - попытались возразить мальчишки.
       - Марш! Кому сказал! - рявкнул путеец так, что, казалось, заглушил паровозный гудок.
       Ваньку с Семкой от этого рыка точно ветром сдуло.
      
       Они не стали дожидаться исполнения угроз и послушно ретировались. Отбежав на безопасное расстояние, мальчишки прислонились к стене какой-то постройки и отдышались.
       - Вот и нашли подходящее местечко! - разочарованно протянул Семка и яростно погрозил в сторону состава. - У, зараза! Чтоб тебе пусто было, жила чумазая!
       - Ага! С него станется..., - недовольно буркнул и Ванька. - Хиба с таким чертом страшным можно о чем-то договориться...
       - И что теперь? - уже в который раз повторил свой вопрос Семка, полагаясь на проницательность и рассудительность друга.
       - Теперь? - машинально переспросил Ванька, не сводя глаз с дымящегося состава. - А, гляди... Бачишь, с какой стороны паровоз стоит?
       - Бачу! - пожал плечами Семка, еще не поняв, к чему клонит друг.
       - Значит он в ту сторону и потянет вагоны...
       - Ну...
       - Да не "ну!" - рассердился Ванька. - Треба идти в ту сторону, вперед, пока он еще не тронулся...
       - Зачем?!
       - Там на ходу запрыгнем... Залезем вон на площадку между вагонами или на крышу. А потом...
       - Что потом?
       - Потом подходящее место найдем или того солдата. Упросим с собой взять...
       - А если не запрыгнем?
       - Запрыгнем! Бачишь, они не дуже швыдко идут, успеем...
      
       Повеселев от неожиданно пришедшего решения, Ванька поправил на плече котомку и бодро зашагал по шпалам, уже представляя себя едущим в поезде. Семка покорно поплелся следом...
      
       Ровная, как стрела, железка вывела за поселок. Весело переговариваясь между собой, в основном о предстоящих военных сражениях, строя радужные планы, мальчишки неспешно брели вдоль рельс, прислушиваясь не пыхтит ли сзади, догоняя, воинский эшелон. Однако их сопровождала полная тишина.
       Пройдя версты три, они все же остановились и внимательно вслушались. Тихо.
       - Хм-м, когда же он пойдет? - озадаченно почесал за ухом Ванька, недоумевая почему они до сих пор не едут...
       - Кто его знает? Надо было у того солдата спросить, - подал голос Семка.
       - Ага! Так бы он тебе и сказал, - язвительно хмыкнул Ванька. - Слышал же, как он сказал, что то - военная тайна...
       - Что-то жрать уже захотелось..., - не обратив внимания на нравоучения приятеля, протянул Семка и заглянул в свою котомку.
       - Слушай, а давай тут привал сделаем, - оживившись, предложил Ванька. - Вон там, на пригорке. Поедим, отдохнем. А поезд издали услышим, не пропустим...
       - Здорово! Давай! - с готовностью согласился Семка и первым шагнул к намеченному месту привала. - У меня уже ноги гудят...
      
       ... Плотно покрепившись прихваченными из дому запасами, мальчишки с наслаждением растянулись на еще не остывшей земле, подставляя свои хрупкие тельца ласкающим, нежарким лучам осеннего солнца. Пережитые за день события и навалившаяся усталость враз сморила их. Уже через минуту, прижавшись друг к другу они спали сладко и беззаботно.
       Разбудил их методичный стук по металлу, раздавшийся где-то рядом. юные путники резво вскочили на ноги. Ошалело пяля глаза они вытянули шеи в сторону станции, надеясь увидеть приближающийся состав.
       - Господи! Неужели проспали? - едва не плача протянул разочарованно Семка.
       - Нет! Ты что?!! - поспешил его успокоить Ванька, хотя и сам в душе сомневался. - Ты же слышал, какой на станции шум от паровоза стоял. Так кричит, что мертвого поднимет. Его издалека услышишь. Смотри, зараз наверное появится...
       Однако железка была пуста. Зато с другой стороны к ним приближался незнакомый старик. Он шел по шпалам, между рельсами и время от времени стучал по ним молотком, проверяя стыки. Металл окликался ему металлическим звоном.
       - Дедушка, здравствуйте! - кинулись ему навстречу обескураженные мальчишки. - Вы не бачили, поезд тут не проходил...
       - Здравствуйте, здравствуйте, внучки! - охотно откликнулся обходчик, сходя им навстречу с железки. - А это какой вас поезд интересует? Тот, что на Сватово идет, так он еще с утра прошел, теперь только завтра будет. А другого тут не было...
       - Ну, вот, видишь? Не проспали! - обрадовано толкнул в бок приятеля Ванька. - А ты боялся...
       - Ничего я не боялся! - огрызнулся в ответ Семка. - А ты сам?! Тоже подскочил как ужаленный...
       - Так какой вы поезд, хотели побачить, внучки?! - переспросил мужик (вблизи он оказался не таким уж и старым), наблюдая за мимолетной перепалкой пацанов.
       - Да, этот, дед..., дядя! Военный! - с некоторым сомнением пояснил Ванька. - Тот, что солдат на войну везет, немчуру бить...
       - Ах, этот! - протянул понимающе обходчик. - И зачем же он вам понадобился?
      
       Ванька с Семкой вопросительно переглянулись, точно решая, открывать ли незнакомому мужику свою тайну или нет. Но, увидев его доброе расположение к ним, решили поделиться сокровенным.
       - Да тут такое дело, дядя..., - неуверенно начал более нетерпеливый и горячий Семка. - Мы тоже хотим с этим поездом...
       - Куда?!! - притворно изумился железнодорожник, который уже понял причину появления здесь этих мальчишек.
       - Да немца бить! - гневно зыркнув на Семку (опять вперед вылез!), пояснил Ванька. - Мы на станции с солдатом познакомились. Он сказал, что из нас гарные воины получатся. Немцы как увидят нас, сразу поразбегаются, от страха...
       - Да вы что! - хлопнул себя по бокам мужик и едва не расхохотался. - Действительно, герои!
       - Только он нас не взял, - сокрушенно подытожил Ванька. - Говорит, маленькие еще, нечего нам на той войне делать. А как же нечего, дядя!
       Мальчишка судорожно взглотнул и поднял на мужика полные отчаяния глаза.
       - Мы, знаете, какие?!
       - Какие?
       - Отчаянные, смелые и проворные! - с еще большим жаром принялся живописать свои достоинства Ванька. - Да мы враз к главному немчуре пролезем, самый важный документ у него вытащим и нашему царю доставим...
       - Ну, да?!!
       - Точно!
      
       Железнодорожник усмехнулся, покачал головой и опустился на обочину, приглашая мальчишек присесть рядом. Те покорно опустились и доверчиво повернули к нему головенки.
       - Знаете, что я вам скажу, хлопчики..., - спокойно и задушевно протянул он, старательно подбирая убедительные слова.
       Мальчишки заворожено замерли, ожидая, что этот добрый незнакомец сейчас поддержит их и поможет.
       - ... а, ведь, солдат, ваш прав! - неожиданно заключил тот.
       Ванька вздрогнул, точно от удара и отшатнулся, недовольно нахмурившись. надо же, и этот туда! Да что же это за напасть такая!
       - Ну, ну! Не дуйся! - миролюбиво положил ему на плечо тяжелую ладонь обходчик. - Пойми, сынок! Война - не забава. Там смерть... А вам жить и жить. Вижу, хорошие вы ребята. Души у вас чистые. Живите и жизни радуйтесь. Не дай вам бог испытать на себе такой беды...
       - О-о! Мы это уже слышали! Слово в слово..., - разочарованно протянул и Семка. отодвигаясь и пытаясь подняться...
       - Подожди! Гляди, какой горячий! - удержал его мужик. - Время у нас еще есть. Послушайте, что я вам скажу... Вот вы царю помочь решили. Так?
       - Так...
       - Немца бить... Так?
       - Так...
       - А может тот немец и не виноват ни в чем. Ну, этот... Самый главный... Немецкий царь. Уж солдат его, как и наш, русский, так это точно не виноват. Его силой заставили стрелять в такого же, как он, бедолагу...
       - Как это, дядя?!!
       - А так... Вы думаете, что наш царь такой хороший, добрый, щедрый, что за него не жалко на войну пойти и голову там свою сложить? - глянул на притихших мальчишек обходчик и продолжил с нажимом. - Как бы не так! У хорошего царя народ плохо не живет. Вы разве хорошо живете?
       - Хорошо, - кивнули головой мальчишки.
       - То-то я и гляжу, что хорошо, раз из дому сбежали за царя воевать, - усмехнулся мужик. - Ваше "хорошо", все на виду. Штаны в заплатах, ноги босые. А в котомках чего? Черствые сухари да картошка. Читать, писать умеете?
       - Нет..., - растерянно покачали головами пацаны.
       - То-то же! - продолжал свою мысль мужик. - А родители ваши? Небось от зари до зари в работе, спины не разгибают, чтобы концы с концами свести. А что царь? Народ для него как был так и остался рабом покорным. Куда он ему прикажет идти туда и идет. И войну эту затеял для чего?
       - Для чего?
       - Да для своей же забавы. Чтобы у немца-соседа земли чужой забрать, чужим золотом свои сундуки набить. Ему чего... Он же сам саблей махать не будет, из винтовки палить не станет. Он под пушки своих солдат-рабов пошлет, чтобы они сгинули, чтобы их матери дома горькими слезами обливались... Может и тот солдат, какого вы на станции встретили, последние дни на белый свет ясными очами смотрит. Может, суждено ему вскорости сгинуть на чужбине, по злой царской воле...
      
       Путеец на минуту умолк, задумался, видимо, наглядно представив себе эту страшную, неприглядную картину. Судя по всему, это не вызвало у него удовольствия. Он досадливо поморщился и сокрушенно вздохнул.
       - Только не все хотят в рабах жить и свою кровь за такого коварного царя проливать! - вдруг снова заговорил дядька. - Вон, у моего покойного брата сын... Так тот с малых лет против буржуев и царя-кровопийцы выступает. Революционер! Хочет, чтобы всем на жилось вольготно, сытно и счастливо. Климом зовут, Ворошиловым... Слыхали о таком?
       - Ну, еще услышите! Вот это настоящий герой!
       - А где он сейчас?
       - Кто же его знает..., - развел руками рассказчик. - Царь этих революционеров не очень жалует. Все по тюрьмам, да по ссылкам-каторгам прячет, чтобы людей не волновал, супротив него не настраивал...
      
       Мальчишки, понуро уткнувшись в землю, молчали. Ни взглядом, ни возгласом они не выражали ни согласия, ни протеста сказанному.
       - Ну, что? Не пропало еще желание ехать воевать? - усмехнулся мужик.
       - Не пропало! - вдруг твердо ответил Ванька.
       Лучше ему на поле брани сгинуть, на чужбине пропасть, чем вот так бесславно вернуться домой.
       - Ничего! Мы не пропадем, нам свое дело сделать надо...
       - Что будете в таких же, как вы, несчастных бедняков стрелять?!!
       - Нет! Мы до самого главного их немца проберемся и нашему царю все его документы принесем. Тогда и войне конец будет! А потом мы царя упросим, чтобы он нам жизнь лучше сделал...
       - Ну, коль так, тогда придется вам помочь! - неожиданно согласился обходчик.
      
       Поняв, что упрямых мальчишек не удается переубедить, он решил пойти на хитрость.
       - Правда?!! - радостно вскинулась наивные пацаны.
       - А что с вами сделаешь! - в притворном сокрушении развел хитрован руками. - Видать и впрямь надо таких, как вы упорных и отчаянных на войну посылать. Все враги без стрельбы разбегутся...
       - Вот здорово! Спасибо, дядько! - обрадовались мальчишки.
       Они живо подхватились на ноги и перекинули через плечо котомки.
       - Пошли! Мы готовы!
       - Ну, пошли!
       Путеец тоже поднялся и неторопливо пошел вперед, к поселку.
       - Я тут рядом живу..., - пояснил он, оборачиваясь назад к путникам.
       - А мы разве не на станцию идем?!! - опешили те.
       - Зачем? Что там делать?
       - Как же! Там же поезд военный стоит..., - недоуменно пробормотали они, переглядываясь.
       - Э-э, хлопчики! Тот поезд уже давно ушел...
       - Как ушел?!!! Куда? Он же тут не проезжал...
       - Так разве рельсы только в эту сторону. Он туда пошел, на Бахмут...
       - Как же так! - чуть не заревели в голос расстроенные пацаны. - А как же мы?! Паровоз ведь в эту сторону стоял...
       - Так тот паровоз только подал вагоны на станцию, а другой потащил куда следует, - пояснил путеец. - Да вы не переживайте, завтра утром другой пойдет... На нем и поедете...
       - А нас не прогонят? - опасливо поинтересовался осмотрительный Ванька. - Сегодня нам такой злой попался мужик. Грозился уши оторвать, если снова встретит.
       - Так то же вы сами, без спросу возле поездов болтались, а тут я за вас похлопочу, - авторитетно развел руками обходчик. - Как раз завтра мой знакомец в рейс отправляется. Так что, прямо до места вас доставит ...
       - Правда?!
       - Правда... Только переночуете у меня и в добрый путь, - кивнул головой мужик, пряча снисходительную улыбку
       - Вот здорово! Спасибо вам, дядечка! Повезло нам, что вас встретили...
       - Ага! Наверное, повезло...
       Никогда еще не было у Ваньки на душе так легко, радостно и безмятежно, как сейчас. Все задуманное сбывалось в точности и без преград...
      
       - Вот, сатанята! Надо же, чего выдумали! - незлобливо бормотал путеец себе под нос, вглядываясь сквозь темноту в беззаботно спящие мальчишеские лица. - Немца воевать вздумали! Царя-сатрапа ублажать! Им, соплякам, развлечение-приключение, а батькам переживание-волнение
       Убедившись, что его гости крепко спят, он поднялся с лавки и осторожно вышел из своей хибарки на улицу. Плотно прикрыл дверь, на всякий случай подпер ее снаружи и торопливо засеменил в сторону станции...
      
       ...За пыльной, воняющей чем-то едким и незнакомым, шторой было душно. Ванька обливался потом, с трудом сдерживался, чтобы не чихнуть и терпеливо наблюдал из своего укрытия за хозяином кабинета.
       Толстобрюхий, белобрысый немец с пышными седыми усами важно расхаживал из угла в угол и, казалось, не собирался ложиться спать. Не непонятном языке он отрывисто отдавал какие-то команды и распоряжения то и дело входившим в кабинет генералам и надменным чиновникам, что-то записывал в бумаги и делал отметки на расстеленной на столе карте.
       Ванька задыхался, ноги его дрожали от напряжения, но он терпел. Его подмывало высунуть наган и пульнуть прямо в этот ненавистный, жирный затылок, подхватить все, что лежало на столе и бежать. Однако это бы вызвало ненужный шум и выдало его присутствие. Поэтому он терпел и с отвращением вдыхал эту едкую незнакомую вонь.
       Наконец немец затушил свечу и улегся на широкой мягкой постели в углу кабинета. Еще через несколько минут комнату огласил могучий, переливчатый храп. Бесстрашный разведчик осторожно высунулся из своего убежища и беззвучной тенью метнулся к столу. Руки проворно смели в котомку все содержимое. Все! Дело сделано!! Теперь в ставку. К царю!!!
      
       У царских покоев он неожиданно встретил стоявшего на часах добродушного, весельчака-солдата. которого когда-то на станции угощал домашним самосадом.
       - Здорово, земляк! - обрадовался солдат. - Ты откуда тут взялся?! Табачком не угостишь?...
       Ванька торопливо сунул ему кисет в руки.
       - Извини, брат! - с серьезной суровостью сказал он знакомцу. - Дело спешное! Важные документы нашему государю несу...
       - Неужели удалось тебе к главному немцу пробраться и документы у него стащить?! - изумился часовой, припомнив давний разговор.
       - Ну, да! Удалось! Чего тут такого?! - небрежно пожал плечами Ванька, будто каждый день сталкивался с такими рискованными заданиями. - Немчура, наверное, еще спит без задних ног и не знает, что на столе у него пусто...
       Он озорно рассмеялся и показал язык в ту сторону, где остался вражеский кабинет.
       - Ну, ты молодчина! - похвалил его служивый. - Настоящий герой! Ступай скорее к государю! Порадуй его и о народе порадеть не забудь...
      
       Длинными нарядными коридорами в сопровождении царских генералов и министров Ванька уверенно и безбоязненно шагал к царскому кабинету. Вот и она, заветная дверь. Мальчишка бесстрашно взялся за золоченную ручку и вошел внутрь.
       От огромного стола к нему навстречу шагнул сам самодержец. В парадном мундире, сверкая орденами и золотыми эполетами.
       - Кто таков? Как звать-величать тебя, молодец?!
       - Ванькой! - бодро ответил он и тут же поправился. - Иваном Пономаревым, ваше величество!
       - С чем пожаловал Иван Пономарев?
       - Вот, важные документы у вашего супротивника добыл. У самого главного немца...
       - Документы?! Это славно!
       Царь принял из Ванькиных рук увесистый пакет и бегло проглядел содержимое.
       - Да этим документам цены нет! Теперь конец войне. Наша полная победа! Спасибо тебе Ванюша за твое геройство...
       - Ради вас и Отечества старался, ваше величество!
       - Похвально! Что хочешь, проси себе за это...
       - Хочу, чтобы народ наш жил вольготно, сытно и счастливо, - вспомнил слова обходчика и наказ солдата Ванька. - Что бы ты, царь, не пил народной кровушки и не держал народ в рабах покорных...
       - Это еще что за речи крамольные! - вскричал недовольно царь. - Эй, стража! Ну-ка держите этого смутьяна, паршивца-неслуха. Посадите его в острог, а лучше в холодный погреб, чтобы народ супротив меня не настраивал...
       Тут же, откуда не возьмись, появился грозный стражник с черным, прокопченным лицом. Он страшно топорщил черные усы, угрожающе таращил глаза и звенел тяжелой цепью.
       - Ну, слава богу, попался беглец! - вдруг заговорил он отцовским голосом.
       Ванька в испуге отшатнулся и... проснулся. Прямо над ним склонилось сердитое, но довольное лицо батька. А за его спиной маячила рослая фигура дядьки Ивана Вороненко, который уже вовсю тормошил сонного Семку.
       - Батько! Ты тут откуда?! - обреченно пробормотал Ванька.
       - Оттуда, паршивец, оттуда! Дома все узнаешь, - многообещающе погрозил пальцем Денис и схватил сына за ухо. - Ну-ка, живо поднимайся!
      
       Позже, дома мальчишки узнали, что сердобольный и отзывчивый обходчик закрыл их в своей будке, а сам пошел на станцию выяснить, не ищет ли кто двух пропавших из дому хлопцев. Там его и встретил старый знакомый Макар Пономарев с мужиками.
       Неожиданно явившийся к нему среди ночи брат с кумом, подтвердили его тревожные подозрения... Ну, а место для розыска они сами ему подсказали...
      
       Расправа была короткой, жесткой и показательной. Посреди пономаревского двора, возле застывшей новостройки были поставлены две лавки. Под стеной хаты собрались оба семейства. С беглецов спустили штаны и отстегали розгами.
       Свежесрезанная лоза издевательски весело свистела в воздухе и с откровенной бесцеремонностью и бесстыдством плотно ложилась на худосочные мальчишеские задницы, оставляя на нежно-розовой коже багровые рубцы.
       Семка было заорал благим матом. Однако, видя, что его приятель упорно молчит, устыдился собственной слабости, стиснул зубы и едва слышно скулил.
       Ванька в кровь кусал губы, но терпел. Лицо его горело от натуги и стыда. На глазах выступили слезы горечи и обиды.
       Сквозь влажную пелену он видел, как злорадно ухмылялся у крыльца Петька, с наслаждением наблюдая за его унижением. Еще ему показалось, что в общей толпе, презрительно поджав губы, насмешливо ухмылялась Гашуня, потешаясь его бесславным провалом и позором...
      

    Глава 5.

      
       - По вагонам! - внезапно взметнулась и заполошно пронеслась из конца в конец протяжная команда.
       Паровоз пронзительно свистнул, пустил клубы пара и могуче двинул шатунами, точно застоявшийся богатырь повел плечами, разминаясь и проверяя свою силушку. Вагоны вздрогнули, качнулись и нехотя тронулись с места.
       Воинский эшелон, на который так жаждали попасть несостоявшиеся герои, набирая скорость, стремительно летел на запад. В одной из теплушек сотоварищи уезжал недавний Ванькин знакомец - весельчак и балагур солдат. В офицерском салоне ехал на фронт и поручик Верхотуров. В кампании с ним были капитан-артиллерист и какой-то чин по интендантской службе.
       Алексей Николаевич привычно распаковал походный багаж. Да, собственно, какой может быть багаж у человека, для которого вся жизнь - бесконечный поход. Суровый быт ратника не приемлет излишеств. Пара белья, бритвенные принадлежности... И так, кое-что по мелочи, из сугубо личного... Вот и все.
       Неожиданно в руки попался продолговатый полотняный сверток. Офицер с удивлением вытащил его из саквояжа и развернул. На холстине тускло блеснул старинный кавказский кинжал. Тот час вспомнилось незнакомое малороссийское село, группа растерянных новобранцев и странный старик, ветеран давней балканской кампании, что так настойчиво упрашивал его взять на фронт вместо многодетного брата...
      
       - Ваше благородие! Не хочешь меня вместо брата брать, возьми вот хоть это..., - старик торопливо пошарил в своей котомке и вытащил наружу продолговатый сверток.
       - Что это?!
       Проситель осторожно развернул холстину и вытащил на свет старинный кинжал в серебряных ножнах.
       - Вот, ваше благородие! Прими от чистого сердца... Отец с Кавказа привез. Горец ему на память подарил... В благодарность, за спасение дочери. Потом со мной на Балканах службу нес. Вам на войне пригодится...
       Старик снова нырнул рукой в котомку и вытащил небольшую бутылочку.
       - Меня тут колдуном в селе зовут. Врачеванием занимаюсь. Возьми это снадобье. При самых тяжких ранах поможет...
       - Спасибо, дед, уважил! Откупил брата..., - насмешливо пробормотал тогда в благодарность Верхотуров.
       - Я не откуп даю! От чистого сердца на доброе дело...
      
       Припомнив тот мимолетный разговор, Алексей Николаевич усмехнулся, повертел в руках таинственное снадобье, сунул пузырек обратно в саквояж, а сам стал внимательно, со знанием дела, изучать диковинный клинок.
       - Надо же! Какие удивительные метаморфозы преподносит нам судьба! - пробормотал он, не отрывая восторженного взгляда от творения восточного мастера. - Когда-то свирепый и коварный абрек безжалостно бросался с этим кинжалом на неверных чужаков русских, которых считал завоевателями. Потом он же дружеским жестом отдал его своему же врагу, в благодарность за услугу. Потом уже русский солдат пластал этим клинком турецкий басурман, неся свободу брату-балканцу. И вот теперь русскому офицеру надлежит скрестить его в схватке с потомками тевтонских рыцарей...
      
       - Батюшки! Какая патетика! - язвительно хмыкнул за спиной артиллерист. - В век пороха и пушек, в век стремительного технического прогресса вы намериваетесь вести войну этим старым, полуржавым кинжалом. Вы бы, батенька, еще латы с собой прихватили. Мы, ведь, на серьезную военную кампанию едем, а не на рыцарский турнир...
       - Это, не патетика, господин капитан! - сурово оборвал насмешника Верхотуров. - Это боевая история древнего клинка и не более того. Неужели вы считаете, что боевой офицер не вправе знать эту историю, а полагаться только на день грядущий и думать только о том, что он нам готовит...
       - Ну, что вы, поручик! Что вы! Я нисколько не препятствую вашему "научному" интересу и... тяге к археологии! - замахал в притворном конфузе руками капитан. - А где вы откопали, сей раритет?!
       - Мне подарил его старый лесник..., - неохотно, с чувством растущей неприязни, пояснил Алексей Николаевич и вдруг оживился. - Кстати, бывший солдат, заслуженный ветеран, кавалер балканской кампании генерала Скобелева. Удивительный дед! Собрался ехать на фронт вместо своего младшего брата, у которого оказалась слишком большая семья. Между прочим, этот, как вы выразились "раритет" достоин занять подобающее место в коллекции любого знатока и ценителя холодного оружия...
       - Любопытно, любопытно! Что же это за романтическая история?! Окажите честь, господин поручик, расскажите...
      
       Видимо капитан и не думал униматься. Скорее всего, он был по природе общителен и незлобив. А подтрунивать над людьми просто было его давней привычкой. Артиллерист поудобнее расположился на диване и с любопытством уставился на Алексея Николаевича. Всем своим видом он показывал, что готов внимательно слушать его.
       - Да чего, собственно рассказывать..., - поморщился поручик на назойливость соседа. - Случилось мне набирать новобранцев в одном из малороссийских сел...
       Односложными, скупыми фразами Верхотуров кратко изложил свою встречу и беседу с Михайлом Пономаревым.
       - ... вот так этот кинжал оказался у меня, - закончил он свой рассказ.
      
       - Занятная вещица! Весьма занятная..., - неожиданно подал голос и интендант. - Позвольте и мне полюбопытствовать. Я не знаток, но все же... толк в дорогих вещах знаю.
       Маленький, круглый словно колобок, военный снабженец удивительно легко юркнул из своего угла к собеседникам и нетерпеливо протянул пухлую, с короткими мясистыми пальцами ладонь.
       - Пожалуйста! - неопределенно пожал плечами Верхотуров и передал соседу кинжал.
       Судя по тому, как тот взял клинок, как алчным блеском сверкнули его прищуренные в торговом раже глаза, стало ясно в чем он действительно был знаток.
       - Занятная вещица! Весьма занятная..., - бормотал он точно заведенный. - Рукоять, ножны черненного серебра. А каков богатый убор! Каменья! Один к одному!! Больших денег стоит вещица. Очень больших...
       Интендант поднял на поручика взопревшее то ли от духоты, то ли от волнения лицо и в его маленьких карих глазках заплескалась волна неуемной жадности и непередаваемой зависти.
       - Поздравляю вас, господин поручик! Весьма удачное приобретение! Обмишулился ваш глупый старик! Такое сокровище на взятку пожертвовал...
       - Позвольте объясниться, господин..., - потемнел лицом Верхотуров и запнулся, не зная, как обратится к незнакомцу.
       Ему, строевому офицеру было крайне омерзительно величать эту самодовольную тыловую крысу надлежащим образом, приличествовавшим воинскому этикету. Но не искушенный в армейских правилах снабженец не обратил на это никакого внимания.
       - Воскобойников! Порфилий Лукич! К вашим услугам..., - с почтительной учтивостью и подобострастием закивал он головой.
       Верхотуров презрительно поморщился. Этот случайный попутчик, некстати встрявший в затеянный им же разговор, вызывал у него отвращение. Маленький, слегка курносый нос нахально вздернутый между колючих круглых глаз, прячущихся под опухшими веками и косматыми пегими бровями создавали впечатление, что перед вами самодовольный сытый боров.
       Отталкивающее впечатление дополняли розовая лоснящаяся плешь на макушке и такими же румяными пухлыми щеками, обрамленные торчащими в стороны и поросшие светлыми волосами уши. Создавалось ощущение, что это творение природы вот-вот хрюкнет и ненароком выхватит из ваших рук лакомый кусок...
      
       - Позвольте объясниться, господин Воскобойников! - жестко повторил свое требование Верхотуров.
       - А что тут объяснять?! - пожал плечами интендант. - Кажется я предельно ясно определил стоимость вашего приобретения...
       Он вернул клинок хозяину и невозмутимо вернулся в свой угол продолжить незаконченную трапезу. Удивительно (вот что значит снабженческая хватка!), но он уже успел накрыть стол и никого не приглашая, утолял видимо патологический голод.
       - Вы обмолвились о взятке! - стоял на своем Верхотуров.
       - Ах, вот вы о чем! - хмыкнул Воскобойников и опрокинул в рот стопку, а вслед за ней отправив туда же изрядный ломоть ветчины.
       От такой бесцеремонности Алексей Николаевич побелел и до боли сжал кулаки. Его так и подмывало схватить в охапку этого мерзкого толстяка и вышвырнуть его в окно мчащегося поезда.
       - Так здесь же, милостивый государь и без объяснений все понятно..., - между тем соизволил продолжить свои пояснения толстяк. - Какой-то глупый, неотесанный старикан, не зная подлинной цены кинжалу, легко отдал его вам в качестве взятки, чтобы вы оставили в покое его братца. Это же так понятно и естественно...
      
       Воскобойников развел руками и его голова утонула в покатых плечах. Странно, как этот окопник не может понять элементарных вещей!
       - Оставьте при себе ваши гнусные домыслы, сударь! - угрожающе обронил Верхотуров, не замечая, что сжимает в ладони злополучный кинжал.
       - Мой домысел, милейший, у вас в руках...
       - Это подарок!
       - Дорогой подарок с умыслом - это та же взятка! - безапелляционно отмахнулся толстяк, поворачиваясь к своей еде.
       - Неужели вы полагаете, что я не в состоянии отличить искренний человеческий порыв от корыстной выгоды?
       - Искренность, милейший, в наши дни - полная химера! - цинично протянул снабженец. - Кстати, о выгоде... Не уступите мне эту вещицу. Я вам приличные деньги за нее дам...
       - Это подарок! Подарок, сделанный от чистого сердца!! - твердо, чеканя каждое слово, сказал Верхотуров. - А я не купец! Чужым доверием и своей честью не торгую!
       - Надо же! Жаль! Такая великолепная сделка могла получиться! - разочарованно протянул Воскобойников с сожалением наблюдая, как поручик прячет обратно в саквояж столь привлекательный товар.
      
       - Послушайте, господин Воскобойников, а вы каких корней будете? - неожиданно повернулся к нему снова Верхотуров.
       - Не понял...
       - Ну, какого вы сословия? Из дворян?
       - А-а-а... Нет, что вы! Помилуйте..., - замахал руками туповатый интендант. - Мы из мещан. Торговцы, по москательной части... Батюшка усердием и прилежанием в купцы выбился. Капиталец сколотил. Нужным людям подмазал, чтобы меня в люди вывести. Вот я теперь по вопросам снабжения нашей армии...
       - Понятно! - не скрывая насмешки, протянул Верхотуров. - А я вот из военного рода! Уже седьмым коленом ратным делом Отечеству служим. Тем гордимся, тем и дорожим...
       - Э-э, с пустым брюхом и голым задом много не наслужишь! - по-своему истолковал это откровение интендант, вспомнив об отложенной трапезе. - Война войной, а ...
       Он не договорил, а может и не знал, что стоило по такому случаю сказать. Потому торопливо сунул в рот очередной кус и усердно заработал челюстями...
       - Ну, судя по вашему виду, можно быть спокойным! - насмешливо протянул Верхотуров, наблюдая как жадно поглощает свои припасы Воскобойников. - Наша армия будет и одета, и накормлена...
       - Пока человек сам о себе не позаботится, никто ему не поможет. На бога надейся, но и сам не плошай! - совсем по-мужицки заметил мещанский выходец. - А с вашей показной гордостью и бесполезным великодушием много не наживешь...
       - А что? Разве плохо проявлять великодушие к ближнему или даже к врагу? - вскинулся Верхотуров. - Каждое чувство вызывает ответную реакцию. На зло отвечают злом, на добро добром. Что плохого, постыдного в том, что я пошел навстречу бедному мужику и не забрал от семьи его брата. Вот вы, были когда-нибудь в бою, участвовали в сражении?
       - Что вы? Помилуй, бог! - испуганно отшатнулся Воскобойников. - У меня даже от новогодней хлопушки мурашки по коже бегут...
      
       "Хорош вояка, нечего сказать! И таких идиотов еще на фронт посылают, офицерскими погонами удостаивают..." - с отвращением подумал Верхотуров, но виду не подал.
       - То-то же! - назидательно поднял он палец. - А ведь вы офицер! Кадровый военный...
       Последние слова Алексей Николаевич произнес с особым нажимом, но недалекий мещанин, не заметив скрытой насмешки, не обратил на то никакого внимания. Только согласно качнул головой и приосанился.
       - Каково же простому солдату?!
       - А что солдат? Что ему прикажут, то и будет делать, - напыщенно перебил Верхотурова Воскобойников. - На то он и солдат, чтобы жить по команде...
       - Э-э, сударь! Одно дело выполнять команды в лагерях или на зимних квартирах и совсем иное на поле брани. Когда головы из окопа от вражьих пуль не высунешь, когда от разрывов глохнешь, прародителя вспомнишь, не то что свою семью. Молишь Господа, чтобы еще хотя бы минуту жизни подарил, лишний вздох позволил...
       - Это вы к чему? - опасливо покосился на боевого офицера перепуганный тыловик.
       - Да к тому, что не сладко не войне! - горько усмехнулся Верхотуров. - Не забава это, а горький удел, который неизвестно когда оборвет твою нить. Вот и тот дед это прекрасно понимал. Потому и не пожалел столь дорогую реликвию. Она ведь ему не серебром и каменьями дорога была, а как память об отце. А он отдал. Знал, что лишний день, неделя, год, проведенные кормильцем возле семьи дорогого стоят...
       - Как это все красиво и...
       Воскобойников покрутил в воздухе рукой, подыскивая еще подходящее определение, но не нашел, а скучно зевнул и потянулся к своему графинчику.
      
       Верхотуров презрительно и с сожалением смерил взглядом этого забившего в угол подсвинка. Его заплывший жиром мозг и толстую шкуру трудно было пробить нормальным человеческим сопереживанием.
       - Возможно, я был не прав, пойдя на поводу у мужика, смалодушничал! - повысив голос, все же продолжил свою мысль Алексей Николаевич. - Но за это малодушие мне его семья по век жизни благодарна будет. И потом... Смалодушничал я, не поддастся на уговоры иной. Война - прожорливая злодейка...
       Он с издевкой кивнул на неопрятный столик с объедками и смерил уничижительным взглядом его хозяина.
       - ... она подберет все и всех. Не сегодня, завтра приедет на село другой... Без совести, без чести, без стыда... Выберет все, до последнего зернышка, до последней нитки, осиротив малолетних несмышленышей в угоду кровожадной и алчной лиходейке... Вот уж кто на взятки падок. Такого мздоимца еще поискать нужно!
       - Ах, как трогательно! - кривляясь, похлопал в ладоши уже захмелевший тыловик (воистину Васька слушает да ест!) и пьяно икнул. - Слушай, поручик! Продай мне нож! На кой он тебе! Не ровен час потеряешь... А вещица то дорогая!
      
       Беспардонность и настырность барышника начала выводить Верхотурова из себя.
       - Сударь! Соблюдайте приличие! - повысил он голос и порывисто шагнул к наглецу. - Вы мне не тыкайте. Я с вами в вашей москательной лавке не сидел, капиталы не сколачивал... Мне мужицкий подарок гораздо приятнее ваших грязных денег. Это боевое оружие! Ему иное предназначение. А если вы еще позволите вольности в мой адрес, то, поверьте, я без сожаления, а с наслаждением воткну его в ваше прожорливое горло. Не сомневайтесь, рука не дрогнет и расплаты не испугаюсь. Война спишет мне этот грех...
       - Что вы, что вы, господин поручик! Помилуйте! Ничего предрассудительного. Как вам будет угодно..., - испуганно залепетал Воскобойников теснее вжимаясь в угол и трезвея.
       - Господа, господа! Что за баталия?! До фронта еще далеко! - послышался за спиной бодрый голос артиллериста.
       После рассказа Верхотурова он в глубокой задумчивости ушел в тамбур курить и вернулся как раз к апогею перепалки.
       Судя по всему он тоже не испытывал симпатии к интендантскому чину, а потому с наслаждением молча наблюдал, как боевой офицер ставит наглеца и хапугу на место.
       - Да, вот, пришлось краткий курс офицерской этики прочесть, - сконфуженно развел руками, приходя в себя Алексей Николаевич.
       - Может в картишки?! - предложил капитан. - Скоротаем время...
       - Покорнейше благодарю! Не любитель..., - виновато покраснел поручик. - Я лучше почитаю. Недавно попался любопытный труд Сухомлинова. К сожалению не успел прочесть до отправки. Хочу наверстать. Когда еще представится такая возможность? Фронт - не курорт. Что там предстоит? До книг ли...
       - А я с удовольствием! - с готовностью дернулся навстречу Воскобойников, обрадовавшись, что вспыхнувший конфликт удалось быстро потушить.
       - Извините, сударь, не могу! - насмешливо поклонился в его сторону капитан.
       - От чего же! - огорчился тыловик. - Вот и карты у меня, и деньги...
       - Боюсь, сударь, что у нас в колодах разные масти и ставки другие... Честь имею!
      
       Воскобойников враз сник, насупился и обиженно пыхтя вернулся на свое место. Считая, что уделил снабженцу достаточно внимания, капитан снова повернулся к Верхотурову и дружески улыбнулся.
       - Жаль! Но, настаивать не буду. Желаю приятного времяпрепровождения в столь "достойном" обществе...
       Он бросил полный желчи и презрения взгляд в сторону незадачливого попутчика и выразительно поморщился.
       - ... А мне такой дух слишком тяжел. Пойду, поищу компаньонов. Я буду, недалеко. Понадобится союзник, зовите без обиняков. Кстати, мы еще не познакомились. Капитан Миненков... Сергей Никитович...
       - Очень приятно! Верхотуров... Алексей Николаевич! Рад знакомству...
       - Потом будешь радоваться, поручик! На передовой! Когда спасибо артиллерии скажешь, пехота!
       Он задорно подмигнул и протянул ему руку.
       - Да, война, все расставит на свои места. И всех..., - улыбнулся в ответ Верхотуров и крепко пожал протянутую руку...
      
       ... Война - не забава. Знал, о чем говорил и о чем печаловался поручик Верхотуров. Кому, как не ему, хорошо знакомому с замешанным на порохе и крове духе войны, знать, что приготовила коварная лиходейка.
       Кровавая бойня зажженная одним лишь пистолетным выстрелом день ото дня набирала обороты и давно вышла за рамки локального конфликта и приобретя печальную славу мирового коллапса. Что есть мочи раскручивала она свой чудовищный маховик, безжалостно бросая в адскую топку все, что требовал ее неуемный, прожорливый аппетит.
       Семка с Ванькой, сбегая на войну, надеялись, что это увлекательное приключение - дело нескольких дней и боялись, что немца побьют без них, забрав себе лавры победы. Однако, не успели оглянуться, как прошло уже два года, а боевым действиям, проходившим с переменным успехом не видно было и конца.
      
       Фронт настойчиво требовал все большого количества боеприпасов, оружия, людей и продовольствия. У населения реквизировали скот, фураж, облагали непосильными налогами. Был введен дополнительный военный налог. Цены на все продукты и предметы первой необходимости росли прямо на глазах.
       Дня не проходило, чтобы на Белой Горе не объявился очередной сборщик податей или мобилизатор, который уже вселял животный ужас. Отношение простого народа к кровопролитной, никчемной войне в корне поменялось. Если вначале весть о войне вызвала у обывателей любопытство и интерес, то со временем мужик понял, какое непосильное бремя ему пришлось принять на свои плечи. А, поняв это, недовольно закряхтел, зароптал... До каких пор можно терпеть это паскудство, нет больше мочи терпеть...
      
       Уже многие дворы белогорцев поредели на своих постояльцев. Появились даже семьи, в которых пришлось доставать из скрынь черные вдовьи платки, а хаты огласились горькими стенаниями об убиенных душах дорогих сердцу людей...
       С вороненковского двора ушли на фронт старшие сыновья - Василь и Иван. Хлопцев, которым еще не приспела пора идти в армию, но уже достаточно взрослых мобилизовали на работы в шахтах и на заводах. Войне нужен был металл, а для металла нужен был уголь. В забое оказались Антон и Сенька Пономаревы, трое вороненковских подростков.
      
       Мобилизовали в обоз и Дениса с кумом. Как многодетным отцам им все же удалось избежать фронтовой участи. Однако их обязали возить уголь на литейку и выполнять другие задачи тылового обеспечения. На свое хозяйство времени уже не было.
       Да и какое там хозяйство в военную пору. Поскотины стояли пустые, в мучных ларях, амбаре и погребе шагом покати. Давно выветрился мясной дух из дубовой бочки, где по настойчивому совету старшего брата Денис засолил мясо вовремя зарезанных телят.
       Новая хата Пономаревых стояла холодной и голодной. Не лучше дело было и у более многолюдной семьи Вороненко. Ульяна с Федорой выбивались из сил, чтобы хоть как-то свести концы с концами и хоть чем-то накормить голодную ораву.
       Кое-как выручало врачевание Федоры. Только чем могли заплатить ей оскудевшие односельчане, а баре все больше полагались на грамотных эскулапов и к знахарке обращались только в случае крайней нужды или из отчаянья.
       Сердобольная женщина часто отказывалась от платы соседей. Даже то немногое, что удавалось заработать, бескорыстно делила с Пономаревыми. Уж очень крепко связала их семьи многолетняя дружба.
      
       Однако ни взаимная поддержка, ни каторжный труд, ни любые ухищрения как-то выкрутиться не спасали. Лето шестнадцатого выдалось необычайно трудным и безрадостным. Прошлогодний недород и постоянная обираловка для нужд фронта доводили до отчаянья.
       С каждым днем жизнь становилась все тяжелее и невыносимее. Скудные запасы овощей и чего-то мало-мальски съестного иссякли, а до нового урожая было еще далеко. Поразительно, но исконный кормилец - крестьянин в поисках прокорма и заработка кинулся в города и рабочие поселки, на заводы и шахты.
      
       Пришел черед и младшим становиться к настоящей работе, чтобы поддерживать семью, а порой и разгрузиться (как это не кощунственно звучит) на лишних едоков. Случай помог пристроить и Гашуню...
      
       ... "Городская усадьба" Шахновского в Верхнем, недолго пустовала после его смерти. На пороге нового тысячелетия она обрела нового хозяина. Здесь поселился управляющий угольной компании "Шахова и сыновья" Никита Апполинарович Миненков.
       Заезжему горному инженеру, приглашенному на работу богатой заводчицей сразу приглянулся солнцеликий особняк посреди тенистого парка, притягивая своей домашней уютностью и некой праздничностью. Даже деревянный флигель-терем с резными наличниками пришелся большому семейству по душе. Настолько, что новые хозяева не стали ничего менять в облике усадьбы. Зачем, если все было так удачно и тщательно продумано и спланировано старым барином.
       Накануне нового одна тысяча девятьсот шестнадцатого года господский дом огласил крик младенца. Это благополучно разрешилась бременем невестка - жена младшего сына Миненковых.
       Всего месяц не дождался этого счастливого мига Андрей Миненков. Выпускника химического факультета Петербургского университета, специалиста по взрывчатым веществам, мобилизовали в действующую армию и молодой прапорщик убыл на фронт, предоставив заботы и хлопоты о беременной жене родителям.
       Двое старших сыновей Миненковых - Владимир и Сергей - уже воевали. И теперь Никите Апполинаровичу помимо служебных дел предстояло еще командовать многочисленным дамско-девичьим обществом. Несмотря на почтительный возраст, управляющий был бодр, энергичен и весьма крут нравом. Впрочем, на семью где царила атмосфера взаимного уважения и покоя, это не распространялось. Да и домашними делами управляла жена - Зинаида Дмитриевна. Женщина волевая и властная.
      
       Первенца, к вящему удовольствию счастливого деда (наконец-то внук родился, продолжатель фамилии!), назвали Никитой. Малыш родился здоровеньким крепышом, со спокойным характером и отменным аппетитом. Как и заведено, многочисленные тетки, няньки под неусыпным оком Зинаиды Дмитриевны холили, лелеяли и пестовали самого младшего члена семьи. А тот и рад стараться. Точно в сказке рос не по дням, активно набирал в весе и вобщем не вызывал у домашних тревоги.
      
       Беда пришла внезапно, в мае. Точно так, как случается первый майский гром. Неожиданно, средь бела дня. Упитанный бутуз проснулся утром вялым, ко всему безучастным, а, главное (чего до сего дня не было!) отказался есть. Вскоре ребенок закапризничал, зашелся неудержимы плачем, что тоже было удивительно для домочадцев, а к вечеру уже вовсю полыхал в жару.
       Спешно вызванный в дом лекарь внимательно осмотрел младенца, но видимых причин болезни не обнаружил.
       Всякие инфекции исключались по определению. Никто посторонний не мог зайти в детскую без особого на то разрешения. Даже круг домочадцев был ограничен для постоянного общения с ним.
       Простуда?! Но и здесь неукоснительно соблюдались жесткие правила и о сквозняках не могло быть и речи.
       Скорее всего, у ребенка начали резаться зубы, предположил доктор. И с этим предположением все в доме замерли в тревожном ожидании развязки.
       Однако улучшения не наступало. Малышу с каждым часом становилось все хуже и хуже. Он таял на глазах, как тает комок снега под лучами жаркого солнца. Устав от плача, он лишь тонко поскуливал осипшим голосом и жалобно пялил на склонившихся над ним людей доверчивые глазенки. Ну что же вы?! Неужели вы не в состоянии помочь мне?! Уймите эту боль, дайте облегчение.
      
       От этого взгляда у несчастного деда сердце рвалось на части. Он, обличенный безграничной властью, управляющий огромной массой работных людей, способный всего лишь окриком, а то и просто взглядом усмирить взбунтовавшуюся, озлобленную толпу, умеющий найти выход из самой безнадежной ситуации, был жалок и бессилен перед бедой родного внука.
       К исходу второго дня мальчик окончательно выбился из сил и впал в забытье. Доктор беспомощно развел руками.
       - Увольте, Никита Апполинарович! Что хотите со мной делайте, не могу я помочь, - взмолился он. - Лучше в лазарете с раненными. Там хотя все на виду, все ясно. А здесь?! Что за хворь, откуда?!! Не могу понять. Нужен специалист...
       - Где?!! Где он этот специалист?!!! - вне себя от гнева и отчаяния рявкнул Миненков. - Душу, мерзавец, вытрясу, жизни лишу, если не спасешь внука.
       - Лишайте! Лучше уж умереть, чем мучиться бесполезно..., - покорно склонился лекарь.
      
       Никита Апполинарович обмяк и понуро ссутулился. Тяжело шаркая, хозяин прошел к двери и вызвал слугу.
       - Вели коляску заложить! В Харьков едем..., - распорядился он. - Уж там я найду этого чертова специалиста...
       - Полно вам, голубчик! Какой Харьков?! - остановила его порыв жена. - В таком состоянии Никитушку мы и до Бахмута не довезем...
       - А что прикажите делать, дорогая! - раздраженно вскинулся Миненков. - Сидеть рядом с колыбелью и спокойно наблюдать, как он умирает?!!
       - Успокойтесь! - остудила его пыл внешне невозмутимая жена. - Эмоции в такой ситуации плохой помощник.
       Зинаида Дмитриевна подошла к замершему в ожидании дальнейших указаний слуге и на миг задумалась, что-то припоминая.
       - Вот что... Немедленно гони на Белую Гору, - наконец вымолвила она. - Спроси там бабу Ворониху. Спешно привези ее сюда...
       - Кого привезти? Знахарку?!! - изумился Никита Апполинарович и раскрыл рот, не находя слов для возражения.
       - Да, голубчик! Знахарку! - спокойно ответила ему жена. - Я много о ней наслышана лестного. Удивительная кудесница! Просто чудеса творит. Вон, в тринадцатом, в Николаевке у Депрадовичей дочку считай с того света вытащила. три дня не отходила. А тоже думали все. За священником послали, соборовать... Сейчас только она способна помочь нашему Никитушке...
       - Ну, поступайте, как знаете! - отмахнулся раздраженно Миненков, выходя из комнаты. - Дикость какая-то, честное слово! Мальчика будет врачевать неграмотная, грязная баба! Только шарлатанов-чернокнижников и ведьм в нашем доме не хватало...
      
       В представлении высокообразованного интеллигента народные знахари-врачеватели были кем-то вроде негативных героев из сказок, приносящих только вред честным людям. Злобные, нелюдимые, страшные и... косматые, нечесаные, грязные. Представив себе такое страшилище Миненков с отвращением передернулся. Бр-р-р...
       Каково же было удивление Никиты Апполинаровича, когда в дом тихо и робко вошла маленькая сухощавая, совсем не старая женщина. Бедно, но опрятно одетая. Густые, темнорусые волосы заплетены в тугие косы и уложены на голове величественной короной. Сверху повязан легкий белоснежный платок. В руках такой же чистый, белый узелок.
       Встретившись с суровым, неприступно-настороженным взглядом хозяина, она смущенно покраснела, поклонилась и вдруг усмехнулась. Миненков оторопел. Да-да, лицо этой темной селянки озарила улыбка, полная душевности, искренности и доверчивости. Странно, но от этого жеста и у него будто застрявшая льдинка из сердца выпала и растаяла. Враз исчезло сомнение и напряжение, а на душе стало тепло и покойно. Он, сам того не замечая, учтиво поклонился в ответ и поспешно удалился, чтобы не смущать таинственную гостью...
      
       Федора подошла к колыбели и с материнским состраданием оглядела малыша. Разметавшись по постели, тот раскинул в стороны пухлые ручонки и безвольно распластался на спине, не подавая признаков жизни. Женщина вздохнула, покачала головой и развязала узелок. Вытащив пучок сушенной травы, она обстоятельно наставила прислугу, как следует сделать отвар. Затем достала свечу и маленькую, величиной с ладонь икону, потемневшую от времени. Положив левую руку на мокрые сбившиеся локоны бесчувственного мальчика, Федора обратилась к скорбному лику
       - ... О всемилостивая Госпоже Царице Богородице, от всех родов избранная и всеми роды небесными и земными ублажаемая! Воззри милостивно на предстоящие пред святою иконою Твоею люди сия, усердно молящиеся Тебе, и сотвори... - проникновенно и размеренно полились слова молитвы.
       Не в силах совладать с любопытством, из своего кабинета высунулся Миненков и крадучись, на цыпочках, пробрался к детской. Тишина. Он с величайшей осторожностью приоткрыл дверь и просунул внутрь голову. Однако строгий предостерегающий жест жены остановил его на полпути. Никита Апполинарович послушно ретировался и замер в коридоре, прислушиваясь.
       - В семействах людей всех и во братии нашей мир огради и соблюди, в юных братство и смиренномудрие утверди, старость поддержи, отрочество настави, мужество умудри, сирыя и вдовицы заступи, утесненныя и в скорбех сущия утеши и охрани, младенцы воспитай, болящий уврачуй, плененныя свободи, ограждая ны выну от всякаго зла благостию Твоею и утеши милостивным Твоим посещением и всех благодеющих нам..., - сквозь непритворенную дверь разобрал он молитвенные слова.
       - Чудеса! - озадаченно прошептал он. - Знахарка и вдруг молитва. Странно! Колдовство и божье слово... Право, чудно!
       - О, мужественнейшая дево! О, крепкая мученице святая Параскево! - донеслись тем временем из детской слова новой молитвы. - Святыми твоими молитвами буди нам грешным помощница, ходатайствуй и молися о окаянных и зело нерадивых грешнецех, ускори на помощь нам, ибо зело немощни есмы. Моли Господа, чистая девице, моли Милосердаго, святая мученице, моли Жениха твоего, непорочная Христова невесто, да твоими молитвами пособствовавши, мрака же греховнаго избывше, во свете истинныя веры и деяний Божественных внидем во свет вечный дне невечерняго, во град веселия приснаго, в немже ты ныне светло блистаеши славою и веселием безконечным, славословящи и воспевающи со всеми небесными силами Трисвятительное Единое Божество, Отца и Сына и Святаго Духа, ныне и присно и во веки веков. Аминь...
       Никита Апполинарович пожал плечами, так и не поняв смысл происходящего, но на всякий случай истово перекрестился и так же на цыпочках удалился в свои покои.
      
       Как бы не было велико недоумение просвещенного хозяина, но факт остается фактом. Часа через два жар у младенца спал, а к утру он очнулся и жадностью припал к соске.
       - Голубушка! Спасительница! Вы волшебница! - восхищенно тряс в своих ладонях хрупкие руки Федоры растроганный произошедшим Миненков.
       В этот миг его трудно было узнать. Посеревший, осунувшийся после бессонных ночей и переживаний, заросший седой щетиной, с всклоченными в беспорядке волосами, он буквально дрожал от радостного возбуждения. Куда девались чопорность высокопоставленного чиновника, барственная надменность, когда он благодарно целовал руки простой бабе, крестьянке.
       - Ну, что вы, барин! Какая я волшебница..., - устало улыбнулась в ответ Федора, краснея от неловкости и пытаясь выпростать из холеных барских рук свои заскорузлые ладоши. - Все в руках божьих. Милостива оказалась матушка заступница, царица небесная. Она защитила своим покровом от гибели ангелочка вашего... Я всего лишь хворь его приняла...
       - Спасибо, спасибо! - никак не мог успокоиться хозяин. - Ну, как же! Вы такое для нас сделали... Это просто чудо!
       - Хиба то чудо! - усмехнулась снисходительно Федора. - Своих четырнадцать душ на ноги поставила. Так что мне детская душа до последних закоулков ведома...
       - Сколько?!! - замер пораженный Никита Апполинарович.
       - Четырнадцать..., - буднично повторила Федора и пожала плечами, мол, что тут особенного. - Двое сыночков уже на фронте с немцем воюют...
       - Удивительно! - пробормотал Миненков, не сводя с селянки восторженного взгляда.
      
       Сейчас ему казалось, что перед ним не простая крестьянка, а мадонна, сошедшая с алтаря.
       - Дорогой, оставьте же, наконец, нашу спасительницу в покое! Видите, она едва на ногах стоит от усталости, - снисходительно усмехнулась Зинаида Дмитриевна, наблюдая за эмоциональным порывом супруга. - Вы совсем ее затормошили! К тому же вам давно пора собираться на службу, а вы в таком виде...
       Хозяйка притворно нахмурилась и укоризненно покачала головой.
       - Да-да! - опомнившись, засуетился Никита Апполинарович. - Покорнейше прошу простить! Дела обязывают...
       Он учтиво раскланялся перед Федорой, как перед сиятельной особой и стремительно вышел из комнаты.
       - Дорогая, угостите нашу гостью чаем! Непременно! - обернулся он уже на пороге и повелительно поднял кверху указательный палец.
       - Да идите же уже! - повысила голос и хозяйка. - Мы сами здесь разберемся, без вас. По-женски...
      
       - Как же вам, Федора, удается с такой оравой управляться?! - сочувственно покачала головой Зинаида Дмитриевна, когда женщины, оставшись одни, вели меж собой неспешный задушевный разговор на равных.
       - А чего там! - отмахнулась шутя та. - Тяжело было с первыми четырьмя, потом легче стало...
       - Как это?!!
       - Няньки подросли, помогать стали, - пояснила Федора. - А с помощниками и жизнь веселее...
       - А сейчас как?
       - Да что как?! - неопределенно кивнула в ответ. - Вот, старших - Василька и Ваню в солдаты забрали. Троих хлопчиков на шахту пришлось отправить. В забое работают...
       - Дети?! В забое?!! - изумленно округлила глаза барыня, точно ей был в диковину детский труд.
       - А что сделаешь?! - скорбно улыбнулась Федора. - Не с голоду же помирать. Война все углы вычистила, все лари освободила...
       - Ну, это на благое дело, - поучительно кивнула Зинаида Дмитриевна. - Мы вот тоже в лазарет передали бинты и марлю. Да и так пожертвовали десять рублей...
       - Да-да, благое дело! - насмешливо протянула Федора. - Девчата вот тоже по наймам расходятся, чтобы было чем младших братьев и сестер кормить...
       - А знаете что? - вдруг встрепенулась хозяйка. - Я тоже могу вам помочь. Возьму, пожалуй, одну из ваших дочерей в прислуги. Судя по всему, девицы у вас обучены и опрятны. А что? Полный пансион и жалованье... Как вам такое предложение?!
       - Ой, спасибо! - радостно откликнулась Федора. - И то верно! Как раз Гашуня вам подойдет. Она у меня любимица. Хозяйственная, работящая, старательная и очень уважительная дивчина. Не пожалеете...
      
       Едва только засерело за окошком, Ванька осторожно сполз с постели и тихонько шмыгнул на улицу. Сегодня они договорились с Семкой с утра по раньше идти на Донец рыбачить. Судя по погоде, теплой и сумрачной (видать на дождь) поклевка обещала быть хорошей.
       Хотелось бы! Уже сколько раз рыбаки возвращались домой ни с чем. Точно эти проклятые фуражиры не только все дворы на продовольствие вычистили, но и всю рыбу из Донца вытащили. Даже заморыша-пескаришку или сопливого ерша на развод не оставили.
       Вспомнив о неудачах, Ванька раздраженно поморщился и сердито засопел. Так хотелось принести домой хороший улов, сварить наваристую юшку. Наестся досыта самому и накормить от души домашних. Кануло в Лету вольготное прошлое урожайных довоенных лет. Когда и хлебушек на столе не переводился да и наваристый мясной борщ будоражил умопомрачительным ароматом разгулявшийся аппетит. Обеспокоенная мать едва ли не спала с полотняным мешком, зорко охраняя от порчи и чрезмерной траты, последние запасы ржаной муки, из которой вперемежку с молодой лебедой делала жидкую затирку на обед.
      
       За этот год Ванька вытянулся, но сильно отощал и выглядел вроде живого скелета, обтянутого кожей. Казалось, дунь посильнее ветерок из степи и сорвет с места унесет мальчишку прочь, как сухую былинку. Этот неприглядный внешний вид выводил мальчишку из себя.
       "Пугало в огорода и то красившее" - недовольно кривился он, увидев в воде свое отражение и тут же расстроено мутил воду, чтобы не видеть отраженное страшилище. Собственно, самому ему было наплевать, как он выглядел. Тощий ли, толстый, щербатый ли, кирпатый Ваньке было все равно. Вот Гашуня, которая еще больше похорошела, едва ли не заневестившись, могла от него отвернуться...
      
       Вспомнив о соседской девчонке, Ванька смущенно зарделся и огляделся по сторонам, точно заподозрил, что кто-то со стороны читал его мысли и вздумал насмехаться над его чувствами. Но двор молчал предрассветной тишиной.
       Мальчишка вытащил удочку и достал из-под крыльца ржавую банку с червями. В животе предательски заурчало. Он готов был проглотить этих копошащихся, отвратительных тварей, лишь бы утихомирить изнуряющий голод. Глянув с тоской на набиравшие силу зеленцы на яблоне, Ванька судорожно, с сожалением взглотнул слюну и полез через перелаз на соседний двор за приятелем.
       Семка беззаботно спал под навесом на пахучей копенке сена и даже не думал подниматься.
      
       - Эй, соня, ты чего дрыхнешь?! - зло шипя, накинулся на него Ванька. - Всю поклевку проспишь. Договорились же пораньше на речку идти...
       - А-а, я сегодня не пойду, - сонно боднулся Семка и перевернулся на другой бок.
       - Это чего еще?!! - несказанно удивился Ванька и снова с силой дернул приятеля за плечо. - Ты что удумал, козел?!!!
       - Сам ты козел! - огрызнулся Семка, подхватившись на месте. - Не могу я сегодня на рыбалку идти. Мамка велела дома остаться. Гашку надо до Верхнего проводить... У-у, зараза, поспать не дал...
      
       Он хотел, было, подняться, но снова как подкошенный рухнул на душистую постель.
       - Погоди, погоди..., - обеспокоено затормошил его Ванька, почувствовав неладное. - Гашку до Верхнего?! А чего ей там треба. Хиба сегодня базарный день. Так и торговать вам тоже вроде нечем...
       - Да не на базар! - раздраженно буркнул Семка, понимая, что спать ему уже не дадут. - Мамка работу ей нашла. В прислуги идет, до панского двора...
       - Гашка в прислуги! - растерянно повторил вслед Ванька и подавлено плюхнулся на сено рядом с другом. - А как же...
       - Что как? Рыбалка? - не понял огорчения приятеля Семка. - Ничего, мы с тобой на вечернюю зорьку сходим. Я быстро управлюсь. Вечером, знаешь, какой клев будет! Рука устанет удочку тягать!
       - Вот тебе и..., - не слушая его, сокрушался Ванька.
       - Да не хнычь ты! Сказал же, что вечером пойдем! - ободряюще хлопнул его по плечу Семка. - Думаешь мне такое удовольствие тащиться с узлами в Верхний. Я и так хотел отговориться, но мамка захворала. Ты же знаешь, как она хворает после того, как кого полечит. Я сам думал, что рыбки свежей ей принесу, чтобы поправилась скорее, а она вот с Гашкой...
       Но в конец расстроенный друг думал сейчас совсем не о рыбалке...
      
       ... Расправа была короткой, жесткой и показательной. Посреди пономаревского двора, возле застывшей новостройки были поставлены две лавки. Под стеной хаты собрались оба семейства. С беглецов спустили штаны и отстегали розгами.
       Свежесрезанная лоза издевательски весело свистела в воздухе и с откровенной бесцеремонностью и бесстыдством плотно ложилась на худосочные мальчишеские задницы, оставляя на нежно-розовой коже багровые рубцы.
       Семка было заорал благим матом. Однако, видя, что его приятель упорно молчит, устыдился собственной слабости, стиснул зубы и едва слышно скулил.
       Ванька в кровь кусал губы, но терпел. Лицо его горело от натуги и стыда. На глазах выступили слезы горечи и обиды. Сквозь влажную пелену он видел, как злорадно ухмылялся у крыльца Петька, с наслаждением наблюдая за его унижением. Еще ему показалось, что в общей толпе, презрительно поджав губы, насмешливо ухмылялась Гашуня, потешаясь его бесславным провалом и позором...
      
       Противно взвизгнув, розга без жалости обожгла уже полыхающую огнем задницу. Ванька вздрогнул и зажмурился, приготовившись к следующему удару.
       - Все, хватит с них! - неожиданно буркнул отец и отбросил измочаленный прут в сторону. - Вставай!
       Ванька сполз с мокрой (от пота или мочи?) лавки и поспешно натянул штаны. Он стоял перед отцом низко опустив голову, боясь поднять глаза, чтобы снова не встретиться со мстительной ухмылкой Петьки и уж тем более с презрительной насмешкой Гашуни.
       - Ну, что? Понял, что значит из дому без спросу отлучаться?
       Ванька молча мотнул согласно головой.
       - Ты что мне как телок головой мотаешь? - повысил голос Денис. - В голос кажи, чтоб все слышали.
       - Понял! - через силу выдавил пересохшими губами Ванька, не поднимая головы.
       - То-то же! Гляди у меня! Еще какую комедию устроишь, запорю до смерти. Лучше один раз слезой поплачу, чем постоянно терпеть твои выходки буду. Понял?!
       - Понял...
       - А зараз геть с глаз моих, паскудник!
       Ванька сорвался с места, точно стрела, пущенная тугой тетивой. Он проворно шмыгнул за хату. Не разбирая дороги, он рванул огородом к перелазу и дальше по крутояру, едва не кубарем, дальше к Донцу. Здесь, никем невидимый он дал волю слезам и скопившейся от нестерпимой боли обида. "Вот зараз с разгону, головой в Донец и все! - лихорадочно била по вискам злость. - Утоплюсь! Не хочу с таким позором жить...".
      
       Сзади послышался шум приближавшихся шагов. Мальчишка оглянулся и тут же повалился на землю, сваленный налетевшим на него Семкой.
       - Ты чего?! - в сердцах накинулся на него Ванька.
       - А ты?! Сам побежал же, а я вдогонку..., - удивился друг. - Думаю, чего буду один посреди двора возле них стоять... Ты куда?
       - Куда, куда! - огрызнулся Ванька. - В Донец!
       - Чего?!!
       - Утоплюсь! Вот чего! Думают я теперь буду спокойно смотреть, как они смеяться надо мной будут. Вот им, а не смешки!
       Он скрутил внушительную дулю и яростно ткнул в сторону села.
       - Петька, сука стоял ржал как жеребей довольный. Рад паскуда, что батько за него с нами рассчитался. И Гашка, дура ваша...
       - Что Гашка?!!
       - То же улыбалась как дурочка, - недовольно проворчал Ванька. - Во, как здорово, хлопцы с голыми жопами посреди двора лежат!
      
       Кривляясь и корча гримасы, он изобразил, как их домочадцы (особенно Петька с Гашкой) потешались, глядя на их экзекуцию.
       - Ха-ха-ха! Ну, ты прямо скоморох на ярмарке! - рассмеялся Семка, забыв о боли. - Здорово у тебя получилось. "О-хо-хо, глядите, как они жопами сверкают...".
       Подражая другу, стал кривляться и Семка.
       - Ха-ха-ха!
       Развеселившись, мальчишки стали корчить рожи, паясничать, непотребно ругаться и посылать воздушные дули в сторону села. Это занятие притупило обиду и стыд.
       Семка вытер выступившие уже не от боли, от смеха слезы и полез в карман. И тут же извлек на свет тощий кисет.
       - О! У нас еще и табачок есть! - обрадовано протянул он. - Ну, что, курнем, брат.
       - Курнем! - с готовностью отозвался Ванька.
       Он радостно плюхнулся на землю, но тут же с благим матом взвился обратно: истерзанный розгами зад точно кипятком обдало.
       - Что больно?! - участливо поинтересовался Семка, осторожно опускаясь рядом.
       - А ты сам попробуй! - в сердцах толкнул его приятель и степь снова огласилась истошным воплем.
       - Ха-ха-ха! - покатывались друг над другом незадачливые приятели.
       Топиться желание пропало так же неожиданно и легко, как и пришло...
      
       После наказания друзей разлучили.
       "Не приведи, господь, еще что выдумают", - предусмотрительно решили родители. Ваньку снова заставили возить на стройку глину, а Семке, с молчаливого согласия Федоры, Иван придумал другое задание...
      
       ... Встревоженные внезапным исчезновением сыновей и узнав об их намерениях, кумовья с невеселыми мыслями покидали вдовий двор. На выходе Иван замедлил шаг и оглянулся. Валька стояла у крыльца, зябко кутаясь в старую шаль. Мужик смущенно кашлянул и подошел.
       - Тебе чего еще? - севшим от волнения голосом обронила молодуха.
       - Спросить хотел...
       - Похожа ли? - насмешливо скривилась вдова, кивнув в хату, где уснула дочка. - Так у нее на лице все написано...
       - Да я не о том! - досадливо поморщился Иван, а темнота скрыла, как лицо его залилось стыдливой краской. - Может помочь чего нужно по хозяйству...
       - Так ты уже помог! - снова подтрунила его Валька.
       - Ты чего меня за язык дергаешь? - осерчал Иван. - Я что ли один в том виноват?!
       - А я, Ваня, тебя и не виню, - спокойно обронила Валентина. - Наоборот, даже спасибо тебе сказать хотела. Что раньше мы с Афоней одни да одни были, как два сыча. Старый и малый. А теперь у нас забава есть. Вырастет Вера и мне помощь, и Афоне не самому на белом свете оставаться. Родной человек рядом будет. Есть с кем радость разделить, на беду пожаловаться...
       - Так ото и я, о помощи..., - снова пробормотал Вороненко. - Трудно одной с двумя управляться, без мужских рук...
       - А ты что на постой к нам собрался? В приймы? - засмеялась Валька.
       - Дура ты, Валентина! Все тебе смеяться бы..., - огрызнулся Иван. - Сама же казала, что Тимоха другом для меня был и я обещал помогать тебе... Словом, если в чем нужда станет, пришли Афоню. Подсоблю или хлопцев пришлю...
       Он хотел еще что-то добавить, но лишь сокрушенно махнул рукой и поспешил вслед за удалявшимся кумом...
      
       - На глинище с Ванькой больше не пойдешь! - после поимки беглецов строго приказал он провинившемуся сыну.
       Семка пожал плечами и хотел было уже шмыгнуть с отцовских глаз, но тот его задержал.
       - Возьми топор и ступай за лозняком. У Зинченко тын завалился, починить треба...
       - А я тут причем?! Я туда не ходил, его не ломал! -протестующее мотнул головой Семка и вызывающе прищурился.
       - Что-о-о?! Ах, ты сукин сын! Щеня паршивое! Батьке перечить вздумал, нечистая сила?! - побагровел Иван.
       Вне себя от гнева он схватил наглеца за шиворот и уже замахнулся отвесить ему увесистую оплеуху. Ходить бы Семке с опухшей рожей, не появись на пороге мать.
       - Сынок! Хиба так можно с батьком разговаривать?! - спокойным, сдержанным голосом упрекнула она сына, вовремя перехватив при этом увесистую ладонь мужа.
       Мягко, но настойчиво она отстранила возмущенного Ивана в сторону, а Семку нежно, по-матерински прижала к себе.
       - Батько дело говорит, - ласково прошептала она на ухо сыну. - Ты же Афоню опекаешь, чтобы шкодники его не обижали. Хлопец мал еще, какой из него помощник. Вот и помоги приятелю. Это я предложила отцу тебя послать и тетке Вале обещала, что ты придешь...
       Она подняла проницательный взгляд на мужа и тот, благодарный, с признательностью кивнул ей в ответ.
       - Ладно, помогу, - буркнул матери в ответ Семка и, обращаясь уже больше к отцу, поинтересовался. - Топор-то наточенный? А то замучаешься тупым тюкать...
       - Наточенный, наточенный, - усмехнулся Иван, остывая от гнева. - Сам гляди, осторожно с ним, чтобы не поранился...
      
       Ванька изнывал от одиночества. Тоскливо, без всякой охоты, наковыряв в яме глины, он выбросил сырые комья на тележку и со злостью ткнул лопату в жесткий, трудно податливый грунт. Однако заступ упруго спружинил и отскочил назад, не больно, но ощутимо задев мальчишку черенком.
       - У-у, падла, еще и ты пинаться будешь! - в сердцах выругался он, отшвыривая бездушный предмет в прибрежные кусты. - Поваляйся там, зараза! Глаза бы мои тебя не бачили! Когда эта каторга уже закончится.
       Хмурясь и кривясь от растущего раздражения и злости, он достал из-за пазухи узелок с самосадом и свернул самокрутку.
       - Пошли все к черту! Подождут..., - недовольно бурчал он, раскуривая. - Что я нанялся на них горбатиться в этой проклятой яме?! Им там гуртом гарно, а я один...
      
       Ванька демонстративно разлегся на сухой траве, закинул руки за голову и, пуская вверх колечки дыма, стал сквозь них наблюдать, как по небу низко проплывали тяжелые облака. "Все, последние дни теплые стоят. Наверное, скоро дожди зарядят, - подумал он. - Вон, какие тучи бегут. На них только посмотришь, мороз по коже продирает. Бр-р-р...". Мальчишка зябко передернулся то ли представив небесный холод, то ли от тянувшей от земли прохлады. Он хотел перевернуться на бок, но замер, услышав доносившееся издали пение.
      
       Ой у полV криниченька,
    Там холодна водиченька.
    Ой там Роман воли пасе,
    Катерина воду несе
    ...
      
       - старательно выводил задорную песню девичий голос, который показался Ваньке подозрительно знакомым. Он торопливо затушил окурок и проворно подскочил на ноги, оглядываясь кругом. Однако певицы не увидел.
      
       Роман воли покидаT,
    Катерину переймаT.
    Ой став Роман жартувати
    З вVдер воду виливати
    ...
      
       - послышалось уже ближе, а в следующую минуту Ванька увидел на тропинке, огибавшей кустарник, идущую к Донцу... Гашуню.
       Завидев приближающуюся девочку Ванька густо покраснел, точно его неожиданно уличили в чем-то непотребном и растерянно заметался. Встречаться с Гашкой, тем более один на один никак не входило в его планы.
      
       "Вот, зараза прямует в эту сторону. Будто ей другого места нет" - досадливо поморщился он, забыв, что рядом был самый удобный спуск к реке, где бабы обычно полоскали белье. Смущенный неожиданным появлением Гашки, он не обратил внимания на тяжелую корзину в ее руках. А та, не видя его и ничего не подозревая, бодро шагала прямо на него и беззаботно пела:
      
       Буде бити ще й лаяти,
    Ще й Романом докоряти.
    - Де ж ти, доню, барилася,
    Що й вечерять спVзнилася?
      
       Отчаявшись где-то укрыться от нежелательной встречи, Ванька отрешенно выдохнул и вызывающе нагло шагнул навстречу.
       - Ну, и где ты барилася, чего до мамки спизнылася? - с напускной строгостью, угрожающе хмурясь, окликнул он Гашуню.
       - Ой! - испуганно вскрикнула она, оборвав на полуслове пение и от неожиданности выронила корзину из рук. Выстиранное белье вывалилось на пыльную землю. - Ванька?! Ты чего лякаяшь, дурак?!! Вот, из-за тебя все белье в грязи вымазала...
       В отчаянии она опустилась на корточки и принялась поспешно собирать постирушки.
       - Да какая тут грязь?! Земля сухая! - сконфуженно пробормотал Ванька, бросаясь ей на помощь. - Зараз быстро в воду опустим... Ничего с твоим бельем не будет...
      
       Вдвоем они торопливо складывали сырые тряпки назад в корзину. В этой спешке им время от времени непроизвольно приходилось касаться друга руками. От этих прикосновений горячая волна захлестывала бешено колотящееся Ванькино сердце. От счастья ли, от стыда мальчишка краснел все больше и больше. Чтобы Гашка не заметила его смущения, он низко наклонил голову, боясь ненароком встретиться с ней взглядом.
      
       Управившись, Гашуня взялась за дужку, но Ванька опередил ее.
       - Подожди... Давай я донесу, - пробормотал он и не дожидаясь ответа, споро потащил тяжелую корзину к воде.
       Поставив ношу и проверив на всякий случай устойчивость, он отступил в сторону, точно чего-то ожидая.
       - Спасибо... Теперь я сама! - смущенно поблагодарила его Гашка.
       Однако Ванька замер на месте, заворожено наблюдая за девчонкой.
       - Ты чего?! - удивилась та.
       - Так может еще чего помочь треба?
       - Нет, иди... Я сама...
       - А вдруг корзина перевернется или подать нужно будет...
       - Да иди ты! - прикрикнула нетерпеливо Гашка и покраснела. - Мне же подол подвернуть треба. Что же я платье в воде мочить буду?!
       - А-а-а! Ну, ладно! - тоже покраснел Ванька, сообразив в чем дело. - Если что, гукнешь...
       - Ладно, иди. У тебя своя работа стоит, дожидается. А то снова батько порку устроит...
       Упоминание о наказании больно кольнуло Ваньку, он неприветливо покосился на Гашку, намереваясь сказать в ответ на насмешку что-то грубое. Однако Гашка даже и не думала смеяться, а посмотрела на него дружелюбно, с сочувствием. Воинственный пыл сразу пропал.
       - Хорошо! Я тоже быстро управлюсь, - согласно кивнул он головой и предложил. - Вместе домой пойдем... Ладно?!
       - Ладно! Иди уже, работай!
      
       Никогда еще сырая, капризная глина не была для Ваньки столь легкой и податливой как сейчас. Лопата буквально мелькала у него в руках, а увесистые комья тяжело плюхались о дно телеги. Когда он, наконец, разогнулся и, шатаясь, мокрый от напряжения вылез из ямы, то с удивлением обнаружил, что тележка заполнена доверху.
       Гашуня сидела на краю обрывистого берега и неспешно переплетала косу, наблюдая, как плавно и величаво протекает мимо Донец.
       - Ну, что управился?! - приветливо улыбнулась она навстречу приближавшемуся Ваньке.
       - Угу..., - кивнул он, с трудом переводя дух.
       - Я тоже! - ответила Гашка и посмотрела в сторону глинища. - Важко копать?
       - Та, ерунда! Тоже мне работа. Раз два и готово! - самоуверенно махнул рукой Ванька, ощущая, как противно дрожат колени от усталости. - Все равно что малышне в песке ковыряться...
       - Ага! Я и гляжу, что легко..., - снисходительно улыбнулась на мальчишеское бахвальство Гашуня. - Мокрый, будто в Донце скупался...
       - А что?! Самое время охолонуть в воде! - не на шутку расхрабрился мальчишка.
      
       Он тут же стащил через голову рубаху, пытаясь с разгону сигануть в реку.
       - Да ты что, дурень?!! - испуганно округлила глаза дивчина. - Вода холодная!
       Она пружинисто подхватилась на ноги и расставила руки, преграждая дорогу бесшабашному смельчаку. Ванька споткнулся и замер в шаге, дурашливо улыбаясь.
       - А ты чего? Испугалась?!
       - Дурак! - незлобиво буркнула Гашка, отступая в сторону. - Выдумал купание осенью. У меня ноги чуть судорогой не свело, пока белье полоскала...
       - Так я бы быстро. Мне зараз жарко. Бачишь, вспотел как...
       - Пошли лучше домой, "жаркий"! - протянула она насмешливо. - Там, наверное, уже заждались тебя...
       - Ну, пошли! - кивнул согласно Ванька и вдруг кинулся Гашке наперерез, хватая вперед нее корзину. - Нет, нет! Давай я ее на тачке повезу. Тяжелая, важко на гору тащить...
       - А тебе не важко будет! Вон, груженная доверху!
       - Ха! Да она как пушинка! Толкай себе..., - отмахнулся мальчишка, устраивая поудобнее тяжелую ношу.
       - Ну, давай хоть толкать помогу...
       - Чего тут толкать?!! Афоня бы сам справился, - отказался Ванька и бесшабашно схватился за оглобли.
       Но тачка даже не шевельнулась, замерев на месте, как вкопанная.
       - Что, легко?!!
       - Да, зараз! - покраснел от натуги и стыда Ванька, силясь сдвинуть проклятый возок. - В яму попала, зараза! Сейчас вытолкну...
       - Давай, помогу...
       - Я сам!!!
      
       Неимоверным усилием ему все же удалось стронуть тележку с места и она натужно скрепя и больно отдавая на кочках по рукам, медленно тронулась с места.
       - Ну, вот! Сказал же что она легкая! - тяжело дыша, обозвался мальчишка и украдкой вытер обильный пот на лбу. - Сама катит...
       Гашка шагала рядом, искоса наблюдая за старательными потугами самозваного помощника. Некоторое время они шли молча, слушая дребезжащий стук колес по твердой, каменистой тропе.
       - Вань! Я тебя чего хотела спросить..., - подала голос Гашуня.
       - Чего? - насторожился тот, замедляя шаг.
       - А тебе дуже больно было?
       - Когда?
       - Ну, когда вас батько с Семкой пороли...
       - А-а-а! - покраснел Ванька и подозрительно покосился на девочку. - Тебе то чего?! Я бачив, как ты смеялась с Петькой. Гарно было смотреть, как других стегают?!
       - Дурак!! - зарделась Гашуня и обиженно поджала губы. - Это может Петька ваш и радовался, что вам досталось, все обиду держит за то, что вы за меня вступились. А я... Знаешь, как мне страшно было?! Еще только первый раз батько тебя ударил, а мне показалось, что это меня стукнули... Так загорелось, так запекло, я даже заревела. Женька с Дунькой смеяться надо мной стали. Так я губы себе кусала...
       - Зачем?
       - Чтобы не плакать! А то потом дразнить будут, проходу не дадут...
       - Я тоже кусал...
       - А ты чего?!
       - Чтобы не кричать! А то потом дразнить будут, проходу не дадут...
       Они переглянулись и рассмеялись.
       - Дразнишься?!
       - Нет, правда! Будут все смеяться. На фронт сбежал, а порки не выдержал...
       Гашка с восхищением посмотрела на Ваньку и ободряюще кивнула, соглашаясь.
       - Ты, молодец! Настоящий герой! Не как наш Семка. Орал на всю Белую Гору...
       - Эх, жаль не получилось нам на войну добраться! - польщенный похвалой. горячо откликнулся Ванька. - Я бы этим немцам показал, где раки зимуют. Я бы самому главному такое...
      
       Он так распалился, увлеченный рассказом, что прозевал кочку. Груженная тележка пружинисто подпрыгнула. Деревянная п-образная ручка тележки выскочила из мальчишеских рук и больно стукнула по скуле. Ванька ошалело мотнул головой и ошарашено пуча глаза снова цепко схватился за коварную ручку. Непостижимым образом он успел-таки перехватить, поймать ее до того, как тачка опрокинулась.
       - У-у-у, падлюка! - взвыл он и сердито пнул в колесо ногой.
       В другом бы случае он бы бросил этот злосчастный, проклятый возок. В сердцах пустил бы его с берега, в Донец, зашвырнул куда подальше, заругался бы самыми грязными, мужицкими ругательствами, плевался бы и пинался, вымещая злость. Но сейчас рядом стояла Гашуня и стыдиться перед ней, показывать свою немощь или слабость ему никак не хотелось...
      
       Стиснув зубы, морщась от боли, он озабоченно оглядел тележку и, главное, не свалилась ли с нее корзина с бельем. Слава богу, все осталось на месте, лишь несколько комков подсохшей глины скатилось за борт.
       - Фу! Вот, зараза, перепугала! - облегченно вздохнул он. - Думал, сейчас полетит все вверх тормашками. И чего это ей вздумалось брыкаться?!
       Скула невыносимо ныла, щека горела, поджилки тряслись. Но Ванька старался вести себя так, будто ничего особенного не произошло и подобное "поведение" тележки вполне соответствует ее строптивому характеру.
       - Ну-ка, глянь! На что там колесо наскочило, - попросил он Гашуню.
       Однако девочка смотрела не на дорогу и возок с грузок, а на него. Глаза ее страдальчески расширились и наполнились слезами.
       - Ванечка! Бедный! Как она тебя стукнула сильно! - выдавила она. - Гляди, щека посинела. Тебе больно?!!
       - Ерунда! Бывает и хуже, - терпя и бравируя отмахнулся он. - Тебя хоть не зацепило?
       - Нет...
       - Тогда пошли, чего среди дороги торчать...
      
       Некоторое время они снова шли молча, внимательно следя за дорогой, как бы чего непредвиденного не случилось. Изредка перебрасывались пустыми, ненужными фразами, хотя у Ваньки крутилось и готово было сорваться с языка нечто важное, давно наболевшее.
       - Слышь, Гашк..., - наконец, несмело кашлянув, обратился он к дивчине.
       Бросив на нее искоса колеблющийся взгляд, Ванька глубоко вздохнул и вдруг выпалил.
       - ... а давай дружить!
       - Дружить? - удивилась девочка. - Это как?!
       - Ну, как..., - растерялся и Ванька. - Как обычно дружат. Вот, как мы с Семкой...
       - А-а... так я не курю, рыбалку не люблю и с хлопцами не дерусь, - лукаво прищурившись, усмехнулась Гашуня.
       - Так я не так думал, - покраснел Ванька. - Как, вот, хлопцы с девчатами дружат ...
       - А не рано нам?!
       - А чего рано?! Мы же не жениться собираемся...
       - Ну, если жениться не будем, тогда давай - весело рассмеялась Гашуня, не сводя насмешливого взгляда с вконец сбитого с толку мальчишки.
       Но этот взгляд его нисколько не обескураживал. Сердце радостно трепетало от переполнявшего счастья...
      
       С той поры жизнь Ваньки круто изменилась. Он старался всю неотступно следовать за Гашуней. При случае принести из сада случайно сохранившуюся грушу или яблоко, помочь ей что-то принести или просто перекинуться парой-другой слов. Даже с закадычным другом Семкой стал общаться значительно реже.
       Удивительно, но мальчишка, втайне был рад, когда Иван Вороненко усылал сына куда подальше, чтобы тот не общался с проказливым выдумщиком-соседом. Впрочем, Ваньке было не до романтических историй и приключений. Сейчас он только и грезил соседской девчонкой и представить не мог, как бы без нее прожил хотя бы день.
       Желание сбежать на войну давно улетучилось не оставив и следа, как сошли с худых ягодиц следы жестокой порки за своевольство. Собственно, изменилось и само отношение к войне. Она уже не казалась таким безмятежным, увлекательным приключением, как виделась раньше. А вскоре и вовсе повергла мальчишку в удручающее, подавленное состояние...
      
       Денис Пономарев вместе с кумом работал возницей при шахте. По мобилизации в обоз их обязали возить уголь на литейку. Фронту требовалось все больше металла для оружия и снарядов.
      
       ... Загрузив очередную телегу, Денис проверил упряжь на волах и уже собирался тронуться в путь, когда из конторки высунулась желтушная рожа приказчика.
       - Эй, мужик, погоди! Как тебя?
       - Пономарев... А что?
       - Да вот что, Пономарев... Ты зараз последнюю ходку делаешь?
       - Ну, да!
       - Тогда слушай... Когда разгрузишься, вымой как след телегу и соломой застели.
       - Зачем?!
       - На станцию завтра поедешь с утра. Там эшелон придет с раненными. Будешь в лазарет свозить...
       - Как прикажешь! Раненых, значит раненых...
      
       Вернувшись домой, он позвал к себе Петьку.
       - Съезди, сынок, до Донца... Треба бричку вымыть и заодно волов напоишь...
       - А чего ее мыть?! Все равно завтра уголь возить, - попытался отговориться от работы ледащий Петька. - Мне треба...
       - Шо тебе треба, я сам знаю! - повысил голос батько. - Делай, что велено. Уголь завтра я возить не буду, а бричка чистая нужна...
       - А может, вон, Ванька..., - канючил Петька, надеясь все же избежать неприятного занятия. - Он на Донце днюет и ночует...
       - Вот Идолова душа! - вскипел Денис. - А может ты батога хочешь?! Геть со двора, делай что велено. Ивану я другую работу найду...
      
       Отругав упрямого лентяя, он повернулся к младшему и поманил его к себе.
       - Ну, что, не забыл еще, как на станцию бегал?
       - Не забыл..., - неохотно буркнул тот.
       - А еще хочешь? - усмехнулся батько.
       - Зачем? - насторожился Ванька. - Чтобы опять при всех порол?
       - А-а-а... Не забыл значит науку, - рассмеялся Денис и пояснил. - Нет, со мной... Может допомога понадобится...
       - А чего надо?
       - Я, сынок, еще сам пока не знаю. Но ты принеси от скирды соломы, в бричку постелить нужно...
       - Ладно, принесу зараз...
       - Добре и спать ложись. Завтра рано подниму...
      
       Ранним утром, еще затемно, они выехали в Верхний. Уже подзабытый станционный шум, грохот, лязг и суета навеяли мальчишке неприятные воспоминания. Ванька крепко вцепился за борт брички, вжал голову в плечи и с тревогой наблюдал за дальнейшим развитием событий, не понимая, зачем батько потащил его сюда в такую рань.
       Денис искоса наблюдал за поведением сына и добродушно посмеивался. Он умышленно не стал говорить сыну, какая работа сегодня предстоит. Мужицким умом, между тем, сообразил, что вид раненных и покалеченных солдат, привезенных с фронта, куда так рвался его горе-герой, будет для него гораздо большей наукой, чем прилюдная порка...
      
       Ждать пришлось недолго. Вскоре к перрону подошел состав. И к механическим звукам и металлическому звону добавился людской гомон. Откуда-то появились мужики с носилками и женщины в белых косынках с красными крестами. Двери теплушек открылись и из них стали подавать обмотанных бинтами тяжелораненых солдат и трупы, скончавшихся от ран по дороге. Те, кто был в состоянии, спускались на землю сами.
       - Пойдем, сынок, наша работа началась, - подогнав поближе к поезду свою бричку, позвал Ваньку отец.
       Но тот будто онемел, оглох, прикипел к месту. Крики и стоны, тошнотворный запах крови и гниющей человеческой плоти повергли его в шок.
       Дома не раз он видел смерть. Но это была другая смерть. Ну, кошка душила пойманную мышь. Ну, мать рубила голову петуху, отец колол борова или резал теленка. Предсмертный крик и визг погибающих животных был вполне объясним и привычен. Но человеческую кровь, море человеческой крови и страданий, гул стонов и стенаний от невыносимой боли, он видел впервые.
       Безумно вытаращив глаза, мальчишка ошалело вращал головой, не понимая, что за сатанинский шабаш сейчас происходит. У него было лишь одно желание. Зарыться с головой в солому, превратиться в одну из этих жестких колючих соломин, рассыпаться в труху, только не слышать этих стенаний, не видеть этого ужаса, называемого в официальной статистике "людскими потерями войны".
      
       - Что страшно? - окликнул его батько.
       Но Ванька не отозвался. Только пугливо вздрогнул и еще крепче схватился за бричку.
       - Ладно! Сиди там! За волами приглядывай! Чтобы заразы не пошли куда..., - махнул ему Денис, стерев с лица язвительную усмешку. - А я пойду, помогу бедолагам до возов добираться. Вон, гляди, еле передвигаются вояки наши, навоевались, нахлебались лиха до отрыжки. Скалечила проклятая война несчастных и желания их на то не спросила...
      
       Ваньку колотила крупная дрожь. Ужасающая своей откровенностью, неприкрытой обнаженностью живая картина человеческой боли ошеломила до самых глубин доселе самонадеянного и бесшабашного мальчишку.
       В его деском, наивном мозгу просто не укладывалось, что не блистательным героем, а вот так, разодранным в клочья, окровавленным, беспомощным можно возвращаться с войны. Потускнело, померкло, стерлось в мальчишеском воображении золото эполет и праздничный блеск крестов.
      
       Еще большую оторопь в его мятущейся душе вызвали обрывки разговоров, переговаривавшихся между собой фронтовиков. Пока медлительные и нерасторопные волы уныло тащили по поселковым улицам телегу к лазарету, многое услышал и узнал Ванька.
       Как захлебнулась и смялась, полегла на поле конная лава драгун под кинжальным пулеметным огнем неприятеля. Какую мясорубку устроили немцы, накрыв русские позиции массированным артобстрелом. Какие адские условия они создали для пленных русских солдат в своих концлагерях, где люди мрут как мухи от голода и болезней. А еще про странный дым, который немец пустил на окопы противника.
       - Представляешь, какая это гадость! - делился с соседом очевидец. - Забивает нутро напрочь. Если сразу не задохнулся, так потом кровью исхаркаешься, чахоткой стаешь...
       Словно в подтверждение своих слов раненный зашелся долгим надсадным кашлем.
      
       Слушая фронтовую бывальщину, Ванька все теснее жался к отцу и невидящими, широко выпученными глазами глядел на дорогу. "Во, как проняло! - украдкой косился Денис на сына. - Теперь уж точно наука по гроб жизни будет...".
      
       - Вань, а Вань! Что с тобой?!
       С трудом приходя в себя от пережитого, Ванька не сразу сообразил, что вернулся домой и его позвали. И не кто-нибудь, а Гашуня. Она со двора увидела, как соседи подъехали к своей хате и Ванька, как-то странно и неуверенно сполз с брички. Встревожившись, она выскочила на встречу, узнать что случилось...
       - Ты чего такой?!
       - А? Что? Ты что-то спросила? - растерянно переспросил он, неожиданно увидев перед собой дивчину и судорожно соображая. как она тут появилась.
       - Да что с тобой? - не на шутку забеспокоилась Гашуня. - На тебе лица нет. Волки за тобой, что ли, гнались или в преисподнюю спускали?
       - А? Не, не спускали, - отчаянно закрутил он головой, блуждая настороженным, беспокойным взглядом.
       - Так чего тогда?
       - Ой, Гашк! Ты не представляешь... Я такое бачил, такое слышал! Это такое!!! Что не приведи, господь...
       - Да, что, что?
       - Там, на станции...
       - На станции? - нетерпеливо дернула его Гашуня и вдруг испуганно округлила глаза. - Ой! У вас на соломе кровь! Откуда?!!
       - Да то, дочка, мы раненных со станции в лазарет возили, - пришел на помощь онемевшему Ваньке отец. - Ото он и вылякался, насмотревшись...
      
       Мужики ушли в хату, а Гашка с возросшим любопытством снова кинулась к Ваньке.
       - Ой, как интересно! Вань, расскажи...
       - Чего рассказать? - нехотя обозвался мальчишка.
       - Ну, что там, на станции бачив. Что сильно пораненные солдаты приехали? А как поранены? Это что, как ножом палец порезать или..., - нетерпеливо тормошила она друга, засыпая вопросами.
       - Что ты! Не так..., - начал было рассказывать Ванька. - Там, там...
       Он взмахнул руками, широко раскрыл рот и... застыл. Вновь представленная наяву станционная толчея, крики, стон, омерзительный запах войны повергла его в новый глубокий шок.
       Ванька надувал щеки, пучил глаза, разводил руками, немо мычал и не мог выдавать из себя ни слова. Гашуня истолковала поведение друга по-своему. Видно, не столь страшно и интересно там было, если даже толком рассказать не может.
       - Ну, не хочешь рассказывать, не надо! - обиженно поджала она губы и прищурилась насмешливо. - Гарна же у нас дружба получается!
       Недовольно мотнув головой, так, что коса стегнула оцепеневшего Ваньку по щеке, она стремительно скрылась на своем дворе...
      
       Ванька злился. Он люто ненавидел и презирал себя. Испортившиеся из-за пустяка дружеские отношения с Гашуней восстанавливались медленно и неохотно. Казалось, дивчина совсем охладела к нему и просто не замечала. Привет-привет, пока-пока, вот и все. Никакой доверительности, никакой откровенности, никаких теплых, признательных улыбок.
       За последний год Гашка сильно изменилась. Похорошела, расцвела. Ростом, как и мать, она не тянулась кверху. Зато хрупкая, стройная фигура приобрела округлость линий. Уже заметно вырисовывалась под рубахой упругая девичья грудь, а крутые бедра плавно покачивались при ходьбе. И сама походка из детской порывистой и ныряющей преобразилась в величавую, размеренную поступь.
      
       Ванька тяжело вздыхал и страдальчески морщился, украдкой любуясь похорошевшей подругой. Возможно, он давно бы наладил прежние отношения, но попросту стеснялся приблизиться к девушке. Сам он выглядел как гадкий утенок. Отощавший донельзя, угловатый, ссутулившийся, нескладный.
       "Пугало в огорода и то красившее" - недовольно кривился он, разглядывая в воде свое отражение и тут же расстроено мутил воду, чтобы не видеть отраженное страшилище. Собственно, самому ему было наплевать, как он выглядел. Тощий ли, толстый, щербатый ли, кирпатый Ваньке было все равно. Вот Гашуня, которая едва ли не заневестилась, могла от него окончательно отвернуться...
      
       ... В животе снова утробно заурчало. И так громко, что даже Семка подозрительно покосился на тощего приятеля.
       Этот утробный рокот вернул Ваньку к реальности. Он очнулся от грустных размышлений и глянул с сожалением на копошащихся в банке червей. "Какая к черту теперь рыбалка, если тут такое...", - расстроено подумал он и с отвращением швырнул банку в кусты.
       - Да ты что? Зачем?!! - вскинулся, срываясь вслед Семка. - Они нам вечером еще пригодятся. Надо только в холодок их спрятать. Погоди, я вернусь...
       - Толку с того! - уныло обронил друг.
       Обреченно махнув рукой, он безучастно опустил плечи и поплелся обратно на свой двор...
      
       - Слухай, батько! Треба и нам что-то решать, - обеспокоено вздохнув, вечером обратилась к вернувшемуся с работ Денису. - Вон, Федора уже Гашку свою на работы в Верхний отправила, нашла место в прислугах... Треба и нам хлопцев куда-то пристраивать...
       - Да я уже думал об этом, - согласно кивнул в ответ Денис, озабоченно хмурясь. - Макара снова на станции встретил, побалакав с ним. Говорит, на заводе много мужиков в армию забрали, рабочих нет. Одни бабы, та детвора. Управляющий парубков шукает... Тех, кому еще время под призыв не пришло...
      
       Услышав разговор родителей, Ванька замер в закутку, напряженно прислушиваясь и ожидая, какое решение они примут.
       - На завод? - охнула Ульяна. - Там же пекло! Грязь, жарко, сыро... Невестка рассказывала...
       - А ты чего хотела? Свежего воздуха?! - насмешливо скривился Денис. - Вон, в степу его багато. Только хиба воздухом наешься? Ничего... Макар всей семьей там, на заводе работает. И старые, и малые... Привык... И наши привыкнут...
       Он нахмурился, задумавшись, словно еще раз обдумывая уже созревшее решение.
       - И что ты про это думаешь? - нетерпеливо прервала его молчание Ульяна.
       - Так то и думаю. Треба посылать...
       - Кого?
       - Меня! - не выдержав, выскочил из своего угла Ванька. - Давайте я пойду на завод работать...
       - Тебя?! Ты?!! - хором воскликнули удивленный родители. - Да ты хоть представляешь, что это такое?!
       - А что? - самоуверенно и беспечно пожал плечами Ванька. - Сил у меня достаточно хватит. Хиба плохой из меня помощник?
       - Неплохой, сынок, - кивнула головой Ульяна. - Только тебе важко на заводе будет, мал ты еще...
       - Да, треба еще подрасти, - согласился и Денис. - И худущий какой! Кожа да кости. От ветра шатаешься. Какой из тебя работник?! Такого не возьмут... Нет, сынок, на завод мы Петра пошлем... Он старше. Хватит ему на селе дурака валять, где попало шляться. Пора за ум браться. А ты...
       Денис еще раз внимательно оглядел тощую фигуру сына и покачал головой.
       - Ты до дядька Михайла в лес пойдешь, в помощники..., - решил батько. - Пусть он тебя приучает к своей науке. Может, заменишь когда-то его. Там в лесу хоть грошей не платят, зато накормленный будешь...
       - Ага... Как глину тягать, так не малый был. А как на завод, так подрасти треба! - недовольно пробурчал Ванька.
       Его абсолютно не волновали ни каторжные условия труда на заводе, ни то, чем предстояло там заниматься, ни добровольный отказ от вольготной лесной жизни. Главное, там, в Верхнем, сейчас Гашка. И ему хотелось быть рядом с ней. Знал бы он, как в этот самый миг душа Гашуни рвалась назад, в Белую Гору...
      
       ... Чопорная служанка ушла докладывать хозяйке о приходе новой работницы и Гашка осталась в просторной прихожей одна. Она пугливо оглядывалась по сторонам, сожалея, что сюда в этот дом ее привела не мать. С ней бы ей было гораздо спокойнее. Семка поспешно бросил в угол узел с ее вещами и быстро сбежал, оставив ее наедине с неизвестностью.
       В господском, богато убранном доме Гашке была впервые. Когда-то она слышала восторженные рассказы стариков о богатстве городской усадьбы Шахновского. Широко размахнулся в Верхнем Семен Михайлович. Отстроил на зависть. Дескать, построил не в пример старому дедовскому дому, что угрюмо высился на крутояре над Донцом, пугая своей безжизненностью.
       Гашка, когда случалось проходить мимо, опасливо косилась на глухо затворенные ставни каменной громады и пыталась представить, какая богатая и нарядная жизнь когда-то бурлила за этими стенами.
       Но то, что она увидела воочию, поразило ее воображение. С замирающим сердцем она глядела на огромные картины в массивных, золоченных рамах, мягкую мебель, обитую искрящимся атласом. С украшенного замысловатой лепниной потолка спускалась огромная хрустальная люстра, заливая ярким светом все пространство.
       "Господи, если у них уже с порога начинается такое богатство, то, что можно тогда увидеть во внутренних покоях..., - подумала она, с благоговением рассматривая все это великолепие. - И это здесь мне предстоит работать?!".
      
       Ответить себе она уже не успела. Сверху, по лестнице к ней навстречу спускалась строгая дама. Это была хозяйка дома - Зинаида Дмитриевна Миненкова.
       Гашка вздрогнула, покраснела и как могла, поклонилась хозяйке.
       - Ну, здравствуй! - властным, грудным голосом поздоровалась барыня и поманила девочку к себе. - Подойди ближе...
       Гашка торопливо шагнула вперед, с опаской косясь на блестящий паркет. Хозяйка снисходительно усмехнулась, обратив внимание на замешательство девочки, однако не проронила ни слова. Надменно вскинув голову, она невозмутимо ожидала, когда та приблизится к ней на достаточное расстояние. Гашка сделала еще пару нерешительных шагов и замерла.
      
       Зинаида Дмитриевна приблизила к глазам лорнет и внимательно разглядывала сквозь толстые линзы робко замершую перед юную особу.
       - Хм-м, а ты действительно недурна собой! Опрятна. Видать, умеешь следить за собой..., - наконец подала голос хозяйка. - Как зовут?
       - Гапка! - поклонилась девочка и добавила. - Дома Гашкой, Гашуней зовут...
       - Чему обучена? Что умеешь делать? - задала снова вопрос хозяйка.
       - Так чему мамка научила, то и умею, - смущаясь, развела руками Гашуня. - Готовить, стирать, в хате убираться...
       - Хм-м, "в хате"! - усмехнулась барыня. - Здесь тебе, голубушка, не хата! Здесь все должно сиять идеальной чистотой. Поняла?
       - Да, барыня, поняла? - поспешно поклонилась Гашка.
       - Не называй меня барыней! - раздраженно поморщилась хозяйка. - Меня зовут Зинаида Дмитриевна. Так и будешь меня звать. Поняла?
       - Да, Зинаида Дмитриевна. Поняла...
       - Вот и хорошо! - благосклонно кивнула та и продолжила наставления. - Работать будешь на кухне. Посудомойкой... Возможно, придется помогать поварихе... Жить будешь в людской, с остальной прислугой. Это там, в деревянном флигеле... Место тебе укажут. Кормиться будешь при кухне...
      
       Гашуня внимательно слушала назидания хозяйки, стараясь не пропустить ни слова. То, что она будет работать на кухне, ее даже успокоило.
       "Слава богу! - подумала она. - До кухни я привычна. А тут, в доме порядок наводить, чистоту идеальную?!! Это же на в своей хате веником махать по земляному полу. Тут, вон, какой блеск кругом стоит. Хоть глаза зажмуривай! Ой, лихо! Не дай бог, что не так сделаю...".
      
       Здоровенная повариха Устя господствовала на кухне господского дома безраздельно. Даже властная и непреклонная в своих действиях Зинаида Дмитриевна опасалась вступать с ней в споры. И все благодаря скверному, неуживчивому характеру кухарки.
       - Шо? Не нравится? - громыхала на весь дом дородная баба. - Вот бог, а вот порог! Я пошла... Шукайте себе лучшую. Нехай она вам кланяется, нехай она вас слухает. А я приду и погляжу, что вам на обед настряпает!
      
       Знающая себе цену Устя, прекрасно понимала, что ее никто и никогда не выгонит. Слава о ее кулинарных чудесах уже давно вышла за пределы этого дома. И каждый, кто хоть раз побывал здесь в гостях и отведал ее стряпни был бы только рад переманить искусную повариху к себе.
       Зинаида Дмитриевна терпеливо сносила кухаркины разносы, молча вздыхала и отыгрывалась потом на других. В душе досадуя на свою беспомощность в общении со строптивой поварихой, она устраивала "домашнюю ревизию" и строго взыскивала по всяким пустякам и незначительным проступкам с остальной прислуги.
       Слуги это вскоре поняли и сделали свой вывод. Едва заслышав Устино: "Шо? Не нравится?! Я пошла... Шукайте себе лучшую...", тут же предусмотрительно прятались в укромном уголке или под благовидным предлогом уходили из дому, что переждать когда спадет накал хозяйкиного раздражения.
       И вот к этой сварливой бабе Гашуне предстояло идти в помощницы...
      
       - Ну, и чего ты распотешилась посреди кухни, как барыня! - грымнуло на Гашку, едва она переступила порог.
       Девочка испуганно сжалась, забегала глазенками и задрожала, как загнанный зверек. От печи и дымящихся кастрюль на нее угрожающе насовывалась мощная великанша.
       - Я тебя спрашиваю! Чего стовбычишь?! - воткнув руки в бока, грозно вопрошала ее неприветливая и сердитая кухарка. - Ждешь, что дудками с барабанами встречать будут... Или может поклоны тебе ложить нужно?! Или на игрища гулять пришла?! А! Наверное, ты рученьки боишься свои нежные попортить?!
       Желчно ухмыльнувшись злобная бабища откровенно потешалась над бедняжкой. Гашка застыла в страхе, не смея вымолвить ни слова.
       - Чего молчишь? Ты что? Глухая или немая? Иди, вон, ставай до работы. Блукаешь непонятно где... Посуды немытой гора лежит... Грязищу на кухне развела.
       Несчастная Гашка недоуменно огляделась. На господской кухне было опрятно и чисто. Однако, сварливая Устя упрекала ее так, будто она не впервые позволила себе плохо отнестись к своим обязанностям.
       Девочка еще не знала, что Устя не такая уж страшная и злая. Что умеет и она по-доброму, душевно улыбнуться, приголубить, пожалеть, защитить перед хозяйкой. А грозность?... Это был обычный способ общения кухарки с окружающими, к этому надо привыкнуть. Единственно, к чему Гашуне не нужно было привыкать, так это к тяжелой и грязной работе.
      
       Опасливо покосившись на рассерженную повариху, она проворно метнулась в угол, к мойке и привычно схватилась за тряпку. Посуды было не так много, как ругалась Устя. Но это была не обычная в ее понимании посуда. Дома ей приходилось иметь дело с закопченными чугунками, глиняными мисками и горшками, деревянными ложками. А здесь!
       От разнообразия фарфоровых суповиков, тарелок, блюдец, чашек рябило в глазах. Все это искрилось позолотой и радужно светилось затейливыми узорами. На вид фарфор был настолько хрупким и изящным, что, казалось, тронь его и он рассыплется, как свежий снег осыпается с неосторожно тронутой ветки.
       А столовое серебро?! На Белой Горе у Гашуни была одна единственная щербатая деревянная ложка, которой хлебалась и борщ, и тюря, и рассыпчатая каша. Тут же своей многочисленностью приборы вполне могли спорить с посудой. Ножи, ложки, вилки. Большие, поменьше, совсем маленькие...
      
       - Мой чище и протирай насухо! - снова задрался за спиной грозный окрик-приказ всевидящей Усти. - Чтобы ни пылинки, ни соринки. И пальцы свои стирай, чтобы потом глаза посередке не мозолили. В чистую тарелку, как в зеркало смотреть можно...
       Гашка покорно мотнула головой и еще старательнее заработала тряпкой.
       - Осторожно! - грымнула Устя. - Гляди, не разбей чего... Это тебе не горшки в хате совать. За такую тарелку тебе всю жизнь рассчитываться придется... Эй, Нюрка, подойди до новенькой. Покажи ей, как треба посуду мыть...
       К Гашке подскочила юркая девчонка-подросток, чуть старше ее возрастом. Разбитная Нюрка украдкой показала язык крикливой поварихе и задорно подмигнула Гашуне. Гашуня благодарно улыбнулась в ответ и тут же трусливо поежилась от последовавшего окрика.
       - Ну, вы там! Не прохлаждайтесь! Работайте, как следует. Дуже быстро спелись, сороки...
      
       - Что, страшно?! - наклонившись к ее уху, шепотом поинтересовалась Нюрка. - Не бойся! Это она с виду такая, а так ничего, терпеть можно... Привыкнешь... Протирать вот этим рушником будешь. Смотри, как надо... А потом вот сюда все разложить нужно...
       Посуда мелькала в проворных руках девушки так, что у Гашуни сердце замерло от страха. Ей казалось, что еще миг и тарелка выпадет из рук и разлетится вдребезги. Но Нюрка управлялась с посудой уверенно и спокойно.
       - Не бойся! И ты привыкнешь, - подмигнула она, перехватив встревоженный взгляд новенькой.
       - А куда столько приборов? - несмело поинтересовалась Гашуня. - Вот эта вилочка и ножик... Совсем маленькие? Это что, детские?
       - А это, чтобы паны конфетку могли разрезать к чаю...
       - Разрезать конфету?! Зачем?!! - искренне удивилась Гашуня.
       За свою недолгую жизнь ей один или два раза приходилось попробовать этот диковинный деликатес, когда родители привозили к празднику с ярмарки самые дешевые, простенькие конфеты. Получив свою заветную помадку или подушечку, она тут же отправляла ее целиком в рот и долго-долго держала за щекой, наслаждаясь необычайным вкусом и ароматом...
      
       - Да чтобы не вдавилась идолова душа! - неожиданно подала голос Устя. - Чтобы конфета поперек горла не застряла. Вот и режет. Ты мой, девка лучше мой того ножика. А то попадется гостю грязь, носом крутить начнет, а там сопля выскочит, ему дурно станет...
       Гашка недоуменно пялила глаза и не понимала: шутит или правду говорит эта могущественная ворчунья. Не знала плакать ей или смеяться.
       Впрочем, трудолюбивая, старательная девочка быстро освоилась и привыкла к новому месту работы. Ей уже не казались столь пугающими постоянное ворчание и окрики поварихи. Не страшили ежедневные горы хрупкой посуды, с которой она теперь справлялась быстро, уверенно и сноровисто.
       На кухне она появлялась в числе первых и уходила позже других помощниц. Придирчиво оглядывала, хорошо ли вымыла все и протерла, в надлежащем ли порядке разложила по местам. Да и днем, не любила сидеть без дела. Тут же бралась за щетку и терла сверкающий чистотой пол или бросалась помочь с чисткой овощей. Она даже не заметила, что Устя кричит в ее адрес все реже, а с добродушной ухмылкой наблюдает за усердием прилежной девочки.
      
       - Ну, как новенькая? Привыкает? Справляется? - поинтересовалась как-то у нее заглянувшая на кухню хозяйка.
       - Ничего... Расторопная дивчина, - сдержанно отозвалась Устя, искоса глянув на притаившуюся в углу Гашку. - Оботрется трошки, будет толк...
       И хотя эти слова были произнесены сухо, буднично, а глаза поварихи глянули на нее холодно и безучастно, теплее и лучше похвалы она и не желала. "Расторопная дивчина!" - ликовало и пело в ее маленьком счастливом сердечке...
      
       Появление новой работницы в доме с любопытством восприняла не только прислуга, но и многочисленные домочадцы. Особенно заинтересовались ею старшие внучки хозяев - двойняшки Серафима и Антонина.
       Девочки жили замкнуто, поскольку воспитывались на дому. Гуляние и игры проходили на внутреннем дворе. Визиты в гости или на массовые гуляния, где можно было встретить ровесников, были крайне редки и опять же под присмотром взрослых. Поэтому круг их постоянного общения ограничивался малолетними сестрами и кузинами, с которыми было скучно и неинтересно.
       Гашуня была их сверстницей. Впрочем, интерес сестер к ней подогревался совсем другим. Девочка пришла в их дом извне, из другого неведомого им мира, узнать о котором было так любопытно. Поэтому они с нетерпением искали удобного случая, чтобы затащить новенькую в свою комнату, поближе с ней познакомиться и обо всем расспросить.
      
       Время шло, а такого случая не представлялось. Гашка все время была занята работой. Да и вряд ли она догадывалась о проблеме праздно скучающих и изнывающих от любопытства сестер.
       Наконец, потеряв всякое терпение, двойняшки улучили удобный момент и сами заглянули на кухню.
       - А вам тут чего треба? - удивленно, но не менее грозно окликнула их Устя, когда сестры деловито протиснулись в пределы ее "царства".
       Барышни не знали, а может и не хотели знать, о крутом нраве поварихи, которого остерегалась даже их строгая бабушка. Поэтому, не обратив внимания на ворчание хозяйки кухни, они неспешно и бесцеремонно прошлись между столов, вдоль огромной плиты и многочисленных шкафов, внимательно оглядываясь и кого-то разыскивая.
       Это было поразительно! Впервые за многие годы работы в этом доме своенравная и непокорная Устя растерялась и покорно сникла. Она не воспротивилась столь откровенной бесцеремонности в своей вотчине?!!
      
       Ошеломленная повариха изумленно замерла на своем месте и молчаливым взором сопровождала незваных визитерш. А те по-хозяйски заглянули во все уголки, пока не обнаружили возле мойки раскрасневшуюся и мокрую от жары и работы Гашуню.
       Новая работница склонившись на парящей водой сноровисто орудовала тряпкой перемывая грязную от обеденного стола посуду. Она что-то намурлыкивала себе под нос и так была увлечена работой, что даже не видела, как здесь, появились хозяйские внучки, как недовольным возгласом их встретила Устя, а потом вдруг наступила странная тишина.
       - Вот она! - удовлетворенно переглянулись двойняшки и оживленно шагнули к посудомойке...
      
       Гашка, вымыв очередную тарелку, собиралась отложить ее в сторону, как сзади кто-то решительно дернул ее за подол. От неожиданности она вздрогнула и едва не выронила фарфоровое чудо на пол. Сердце ее обмерло от страха. Она зажмурилась и тут же осторожно приоткрыла глаз. Слава богу! Пальцы крепко сжимали злополучную посудину. Целую и невредимую.
       - Нюрка! Ты чего?! Хиба так можно?! Чуть тарелку из за тебя..., - сердито вскинулась Гашуня, думая, что это товарка вздумала над ней подшутить.
       Она схватила мокрую тряпку и резко развернулась, замахнувшись, но рука тотчас безвольно опустилась, а глаза расширились от изумления. За спиной, в шаге от нее стояли две нарядно одетые девочки, удивительно похожие друг на друга. С большими белыми бантами на голове и накрахмаленными крылышками передника на плечах они были похожи на двух прелестных ангелочков, сошедших с красочной картинки.
       - Ой! Вы кто?! - опешила Гашка.
       - Я - Сима!
       - А я - Тоня! Ты та самая девочка, которая на днях пришла к нам работать?
       - Да...
       - Ты нам нужна! Пошли с нами!
       - Куда?! - растерялась Гашуня и беспомощно оглянулась по сторонам.
      
       - Это куда ей еще идти? Зачем она вам понадобилась? - обрела, наконец, дар речи и повариха.
       - По очень важному делу! - нахмурившись, невозмутимо ответили сестры. - Нам нужно ее кое о чем расспросить.
       Безапелляционный тон, с которым двойняшки говорили с Устей, снова поверг ее в шок. Она хотела, было, возразить что-то, сказать сердитое, неприветливое, но непослушный язык точно прилип к гортани, выдавив наружу какой-то короткий, невразумительный клекот. Полное пренебрежение и невозмутимость юных особ на глазах рушили твердыни ее незыблемого авторитета.
       - Пошли! - девочки едва ли не силой потащили Гашуню с кухни.
       - Тетя Устя! - жалобно протянула та.
       Она не могла понять, откуда появились эти девочки, что они от нее хотят. Она знала только то, что у нее есть работа и взывала к своей суровой покровительнице, если не о помощи, то, по крайней мере, испрашивая разрешение уйти.
       - Да иди уже! - обреченно махнула Устя, оскорбленная до глубины души столь бесстыдным пренебрежением. - Хиба я могу противиться хозяйской воле. Не дом, а содом какой-то стал! Осталось еще малого мне на голову посадить и на все волю дать... Ото гарна забава сопливому будет!
      
       Обиженно бурча, она сокрушенно вздохнула и устало поплелась на привычное место к плите.
       - Гляди, девка, только не долго блукай! - повернулась она к Гашке. -Тут работа сама не делается. За тебя никто делать ее не будет!
       - Ой! - испуганно замерла на месте девочка, не зная как быть.
       - Ничего, пошли! Мы быстро! - настойчиво тянули ее за собой двойняшки.
       - Куда же я в таком виде?! - растерянно оглядела себя Гашуня. - Подождите, я хотя бы в порядок себя приведу...
       - Ну, давай скорее! - досадливо притопнули ножкой барышни.
       Гашка метнулась в угол. На ходу сняла грязный, сырой фартук. Тщательно вымыла руки, умылась и торопливо расчесала, привела в порядок волосы. Искоса глянув на нарядных сестер, она с сожалением посмотрела на свое старенькое, невзрачное платьице. "И зачем я им такая понадобилась?! Чего они еще выдумал?!! Ох, нелегкая доля прислуги панам потакать...", - с тоской подумала она.
      
       Между тем, довольные своей выдумкой двойняшки, сгорая от нетерпения и любопытства, притащили Гашуню к себе. Оказавшись в своей комнате, они с разбегу плюхнулись на мягкие диваны и весело забарахтались, шаля и подразнивая друг друга.
       Гашуня нерешительно замерла у порога, не решаясь больше сделать ни шагу. Она впервые ступила в пределы хозяйских покоев. Дрожа от страха, изнывая от неведения, девочка бегала испуганным затравленным взглядом по невиданному убранству детской комнаты.
       Прежде всего она поразила ее своими размерами. Здесь вполне могли спокойно разместиться две, а то и три их хаты. Три больших окна, завешенных ажурной тюлю и светло-бежевыми шторами выходили в сторону небольшого парка.
       У дальней стены рядышком стояли две большие кровати под атласными пологами. Высоко взбитые перины были застелены стеганными атласными одеялами, а поверх громоздилась горка всевозможных подушек. Возле каждой кровати стояла тумбочка с ночником под изумрудным абажуром.
       В проемах между окнами стояли шкафы со стеклянными дверцами, за которыми виднелись книги и игрушки. Напротив, у стены стоял большой платяной шкаф, где, по всей видимости хранилась одежда сестер.
       Зато добрая половина комнаты была свободной и представляла собой игровую зону. Она была застелена большим светлым ковром с пушистым ворсом. По краям и у последней стены стояли мягкие детские кресла и диваны, а между ними невысокие стеллажи с игрушками. Чего, чего, а игрушек в этой комнате было много. Глаза разбегались от всевозможных кукол и всего другого, чему для сельской девочки и название придумать было трудно. "Моим бы девчатам хотя бы одну из этих кукол поиграть. Пусть самую маленькую...", - с горечью подумала Гашуня, глядя на этой детский рай.
      
       - Ты чего там стоишь?! Иди к нам! - нарушил ее размышления радостный возглас сестер.
       Гашуня боязливо глянула на ковер и не решилась шагнуть на него.
       - Иди, иди, не бойся! Это у нас для игр. Его каждый день нам чистят! - залились беспечным смехом девочки, заметив нерешительность Гашуни. - Иди, садись рядом...
       Гашуня несмело приблизилась, но сесть на дорогую обивку дивана было выше ее сил. Она приметила небольшую деревянную скамеечку и осторожно опустилась на нее. Поджав под себя босые ноги с потрескавшимися пятками, она прикрыла их подолом и съежилась, как жалкий, беспомощный воробышек перед сильной, самодовольной кошкой. Сима с Тоней и впрямь не торопились. Сестры с откровенной беззастенчивостью разглядывали бедную девушку, точно заморскую диковину невесть как оказавшуюся в их комнате и раздумывали, как можно ею распорядиться. Выбросить сразу ввиду убогого вида, либо все-таки куда-то применить.
      
       - А как тебя зовут? - наконец соизволили поинтересоваться они.
       - Гапка... Гашуня! - покраснев, пролепетала та.
       - Гапка?! Ха! Как занятно! - засмеялись сестры. - Гапка- лапка! Гашуня, хм-м, нюня?! Нет, нет, лучше - лапуня! Ха! Складно получилось! Здорово?!
       Но Гашка неопределенно пожала плечиком, не поняв смысла словесной игры, затеянной двойняшками.
       - Что, не нравится? - насторожились те. - Ну, ладно тогда... Расскажи лучше, откуда ты появилась...
       - С Белой Горы...
       - Белой Горы?!! - удивленно переспросили Сима с Тоней. - Ух, ты! А она очень высокая? И почему белая? От снега? Там что, много снега...
       Они подумали, что эта девочка действительно сошла с некой горы, которые они видели на картинках в своих книжках.
       - Что? Какого снега? - растерялась Гашка.
       - Да на твоей же горе...
       - А-а! Так это село у нас так называется. Оно на крейди стоит...
       - На какой крейде?!! - округлили глаза двойняшки и недоуменно переглянулись.
       - Да, мел это так у нас называют... Мы им печки белим и стены у хаты. Потому так и называют село...
       - Ух, ты, как занимательно! А чем ты там занималась?!!
       - Да так, разным. Мамке помогала, с младшими братьями и сестрами нянчилась, играла...
       - Играла?!! Вот, здорово! А в какие игры вы играете? Какие у тебя игрушки есть? Вот, к примеру, у тебя есть такая кукла...
       Одна из сестер проворно шмыгнула в угол и подхватила большую нарядную куклу с фарфоровым, будто живым личиком.
       - Ее зовут Ксения, - представила она. - Она умеет кланяться и говорить "ма-ма"...
       - Да, ну! Что вы! - стыдливо покраснела Гашуня. - У нас старые игрушки. Мама когда сшила, а братьям батько из дерева вырезал...
       - Что?!! У вас нет игрушек?!! А такая комната? Вы где играете?
       - Прямо на полатях и играем, когда холодно. А так во дворе, возле хаты.
       - На полатях?!!
       - Ну, это такая широкая деревянная кровать. Мы с сестрами там спим...
      
       Чувствовалось, что эти ответы погасили любопытство и интерес двойняшек. Им было удивительно, как это можно жить без детской с таким изобилием игрушек и тесниться на каких-то жестких полатях, когда есть вот такая удобная и мягкая постель и ее не надо с кем-то делить.
       Случалось иногда и Симе с Тоней забираться друг к другу в постель. Побаловать, посплетничать или пофантазировать перед сном, но спать?!! Это же так тесно и неудобно! Поэтому тщеславие взяло верх и они не преминули похвастать своими куклами.
       - Знаешь, какой у нашей Ксении богатый гардероб? У нее есть убор на бал, для прогулки, даже зимняя шубка с шапкой и муфточкой. А у твоих кукол есть одежда? - перемигнувшись, ехидно хихикнули сестрицы.
       - А как же! - не уловив подвоха, кивнула Гашка и охотно пояснила. - Мы сами их наряжаем. Шьем им и платья, и юбки, и...
       Закончить она не успела.
       - Сами шьете?!! - дружно вскликнули пораженные сестры.
       - А чего тут особенного, - буднично пожала плечами Гашка. - У нас всегда так принято было. Девчата сначала куклам учатся шить, потом себе...
       - Ух, ты! Как это занятно!
       Насмешливый тон враз сменился восторженной заинтересованностью.
       - И что, легко ли шить?
       - Да нет ничего сложного! Сидишь себе, только иголкой махаешь...
       - Ой, а из чего вы шьете?
       - Куклам? Так из чего придется... То мама старый платок свой отдаст, то лоскут какой сыщет...
       - Ах, какая прелесть! Надо же, как занятно самим рукоделием заниматься! Как мы раньше не додумались до этого...
       - Да-да, - поддакнула одна другой. - Как раз нашей Ксении свадебного платья не хватает. Помнишь, мы хотели ее на следующей неделе выдать замуж за Жоржа...
       - Ну, конечно! - воскликнула другая, оживившись. - Сшить ей новое платье будет весьма кстати...
      
       Глядя на переговаривавшихся между собой двойняшек, Гашка нетерпеливо ерзала на скамеечке, ожидая, когда же, наконец, ее отпустят. Сестры настолько загорелись обсуждением новой идеи, что, вроде, как и забыли о ней. И она тихонько кашлянула, напоминая о своем присутствии.
       - Ой, Гашуня! Как здорово ты придумала! - радостно кинулись они к ней, дрожа от возбуждения. - Нам надобно срочно сшить для Ксении новое платье к свадьбе...
       - Ой, барышни! Мне же на работу пора возвращаться. Меня же тетка Устя заругает, - с мольбой в глазах обратилась она к девочкам.
       Однако тех уже охватил азарт нового увлечения и они не хотели слушать никаких отговорок.
       - Не бойся! Мы бабушке скажем, что ты нас шитью учила. Она разрешит, - успокаивающе махнули они. - Давай, не мешкая, приступим к делу...
       - Но у нас же нет ни иголки, ни ниток, ни материала...
       - Иголки, нитки, материя! - на минуту задумалась более энергичная Антонина, беря инициативу в свои руки. - Так, Сима! Беги в мамину комнату. Возьми у нее коробку с рукоделием... А материя?
       Она быстро окинула оценивающим взглядом комнату и вдруг остановилась на тонкой ажурной занавеске, покрывавшей подушки на ее кровати.
       - Вот то, что нам нужно! - радостно воскликнула она, сдергивая покрывало.
       - А бабушка с мамой ругать не будут? - беспокойно обозвалась Гашуня.
       - Ну, что ты! Бабушка распорядиться новое положить! - беспечно отозвалась Тоня, расстилая на полу приговоренную ткань...
      
       Зинаида Дмитриевна тем временем совершала привычный обход дома. Сейчас по пути у нее была кухня. Вздохнув и приготовившись к обязательной перепалке с поварихой, она изобразила на лице деловитость и озабоченность и вошла в помещение.
       - Как у нас дела с ужином? Никита Апполинарович просил сегодня приготовить..., - начала она с порога и осеклась.
       Оказалось, что это ее обращение прозвучало в пустоту. У плиты никого не было. Это обстоятельство сильно удивило и обескуражило хозяйку. Странно, Устя никогда не покидала своего места и не позволяла ей сделать и трех шагов в своей вотчине. Сейчас Зинаиде Дмитриевне никто не препятствовал. Пораженная хозяйка прошла по кухне дальше и то, что она увидела поразило ее еще больше.
       Крупная дородная баба согнулась над мойкой и молча мыла посуду!
       - Устя! Что случилось?!! А где посудомойка?!! - изумленно пробормотала госпожа и в полном недоумении и растерянности огляделась вокруг.
       - Это вы меня спрашиваете, где эта чертова дивчина?! - злобно грымнула, расправляясь Устя и обожгла сконфуженную хозяйку злорадным взглядом. - Это вы у своих любимых внучек спросите, где у нас посудомойка!
       Появление на кухни Зинаиды Дмитриевны вернуло ее к действительности и она, закусив удила, понесла по наезженной колее.
       - Вот дожили, так дожили! - завелась она. - Кто хочет на кухню является. Кто хочет командует. Что? Так покомандовать хочется? Пожалуйста! Кто станет до плиты? А я куда? Вон бог, а вон порог! Шукайте себе лучшую повариху. А то уже в посудомойки разжаловали...
       - В чем дело, Устя? Где Гашка?
       - Идите у внучек своих разлюбезных спросите! Воспитали хозяек на мою голову! Еще Никиту принесите, сверху посадите, чтобы тоже тут командовал...
       Рассерженная донельзя Устя картинно склонилась перед хозяйкой всей своей грузной тушей и демонстративно отвернулась обратно к мойке...
       Вот он! Тот самый классический случай! Взведенная перепалкой с поварихой Зинаида Дмитриевна нервно вышла с кухни и пошла искать жертву, на которой можно было бы "спустить пар". Впрочем, жертва была уже известна...
      
       Непослушная иголка выскальзывала из пальцев или больно кололась, не желая лезть туда, куда ее пытались послать неумелые руки. Сима с Тоней, высунув языки усердно пытались освоить хитроумную науку шитья и завистливо смотрели, как ловко мелькает игла в опытных руках маленькой домработницы.
       - Нет! Это непостижимая наука! Лучше, Гашуня, давай ты сама...
       Разочарованно вздохнув и сокрушенно покачав головой, сестры переложили свое "рукоделие" на колени маленькой швеи. Блеск в глазах взбалмошных барышень потух, энтузиазм пропал также стремительно, как и появился. Они поудобнее устроились на своих диванчиках и со скучающим видом следили за сноровистой работой Гашуни...
      
       - Это что здесь происходит?! Кто позволил?!! Что за самоуправство?!!!
       Появление Зинаиды Дмитриевны в детской было столь неожиданным, что растерялись даже внучки. Суровый вид бабушки, раздраженно помахивающей в воздухе лорнетом и гневно сверкающие в холодном прищуре глаза не предвещали ничего хорошего.
       Гашуня испуганно подскочила с места и поклонилась. Шитье вывалилось из рук и раскрой плавно опустился к ногам бесстыдно белея неопровержимой уликой. Сима с Тоней поспешили сунуть за диван злополучную материнскую коробку с рукоделием.
       - Тебе кто позволил покидать кухню? Это что за своеволие и непослушание?!
       - Но, бар... Зинаида Дмитриевна! - едва не плача, подняла на нее непонимающий взгляд Гашуня.
       - Молчи, мерзавка! Вот оказывается какой коварный змееныш за этим ангельским личиком прячется. Быстро же ты освоилась в доме!
       - В чем я виновата! Я же не по своей воле! - Гашуня с мольбой повернулась к двойняшкам, точно призывая их в свидетели.
       Но бесстыжие девочки, как ни в чем не бывало, отвернулись от нее и отчаянно замотали головой.
       - Мы здесь ни при чем, бабушка! Она сама предложила сшить платье Ксении...
       От такой подлости Гашуня обреченно опустила голову и зарыдала. Горечь незаслуженной обиды душила ее. Несчастное маленькое сердечко разрывалось.
       За что? Никто и никогда за ее короткую жизнь не посмел упрекнуть ее в непослушании или в безделье. Разве она не усердна в работе, не исполнительна, не послушна? Почему ее ругают и пеняют за то, в чем она не виновата?
       - Нечего меня тут слезами жалобить! - резко бросила ей хозяйка. - Прочь отсюда! Я с тобой еще разберусь, хамка!
       - Да-да, накажи ее бабушка! - с готовностью откликнулись льстивые внучки.
       - А с вами, голубушки, мы сейчас поговорим! - повернувшись к ним, нахмурилась Зинаида Дмитриевна.
      
       Хлюпая носом, с мокрым от слез лицом Гашуня стремительно влетела на кухню и кинулась в свой угол с грязной посудой. Она резко сдернула с крючка фартук, с какой-то злой одержимостью повязала его и схватилась за тряпку. Она сердито хватала тарелку за тарелкой, яростно терла их и, не глядя, буквально отшвыривала в сторону. Сейчас ей было глубоко наплевать, вывалится ли из рук и разобьется ли эта хрупкая роскошь. Искренняя и чистая душа девочки клокотала от злости.
       Значит, им все можно?! Значит, им дозволены любые шалости, любой каприз? Значит, они могут делать что хотят и за это им ничего не будет? А что сделала она? С разрешения Усти ушла с работы, потому что так того захотели барышни. Зашла в детскую, потому что ее туда насильно привели. Застали за шитьем, потому что ее заставили шить. И поэтому она самовольная и непослушная мерзавка?! Хамка?!!шла в детскую, потому что ее туда насильно привели. зи, любой каприз?то хррла их и не глядя буквально отшвыривала в сторону.��� Господи! Так кто же я?! Раба! Вольная раба... С которой и обращаются как с подлой, бесправной холопкой...
       - Шо, дивчина, нагулялась? - послышалась за спиной ворчливая насмешка поварихи. - Бачу, навеселилась с барышнями до слез...
      
       Когда Гашуня влетела на кухню, Устя опешила и встревожилась. Никогда она не видела свою маленькую помощницу в таком состоянии. Честно говоря, ей сразу приглянулась эта симпатичная, смышленая девчонка. Расторопная, старательная, уважительная, послушная.
       Она растопила зачерствевшее сердце бездетной бабы, заронило туда зернышко доброты. Понимала суровая, тертая жизнью Устя, что не от хорошей жизни появилась она здесь. Но скверный характер не позволял ей открыто демонстрировать свое расположение и привязанность, хотя всем сразу стало видно, что в сторону посудомойки она кричит значительно реже...
       - Чем же тебя барышни так ублажили, что даже нос распух от реву? - хмыкнула Устя.
       Гашка шумно всхлипнула, хлюпнула носом, но не удержалась и снова пустилась в рев.
       - Те- тя-я-а Устя-я-а-а! - жалобно протянула она сквозь хлынувший из глаз поток. - Хиба я виновата?! Хиба я сама с ними пошла?! Они же меня сами позвали, сами попросили...
       - Тихо, тихо, детка! Цыть! - встревожилась повариха и привлекла к себе плачущую Гашуню. - Это же надо так! Чем же эти паразитки тебя так расстроили?
       - Девочки сказали, что я сама все... Барыня обругала меня. Сказала, что я своевольная, непослушная хамка, - захлебываясь, выдавила Гашуня.
       - Вот, заразы неблагодарные! Вот паразиты бессовестные! - грымнула на всю кухню Устя, прижимая к пухлому боку рыдающую девчонку. - Это же надо до чего человек может дойти! Им жинка такое доброе дело сделала. Дитинку от смерти спасла, горе от дома отвела, а они. Нашли, как отблагодарить, благодетели! Дочку на каторгу забрали и издеваются над бедолагой как хотят! Ну, подожди мне, мудрая благородица! Зараза старая! Я тебе втолкую...
      
       Устя зажала в мощном кулаке свой фартук и ненавистно погрозила в сторону закрытой двери, предположив, что там сейчас стоит пристыженная хозяйка.
       - А ты не плачь! - склонилась она над Гашуней, усердно вытирая грязным фартуком ее мокрый нос. - Впредь наука тебе будет, как с панами якшаться. Запомни на всю жизнь, рыбка. "Убереги, господи, мою бедную голову и панская любовь и панская гроза...". Никогда, детка нам с панами в любви и мире не жить. Грязное быдло мы для них. Как были рабами, так тварями покорными и остались. За кусок хлеба спину гнуть да задницу лизать согласны...
       Повариха слегка отстранила от себя девочку, внимательно оглядела и задорно подмигнула.
       - Не бойся, детка! Я тебя в обиду не дам, - обронила она вдруг дрогнувшим, проникновенным голосом. - Слушай! А хочешь я тебя своим премудростям научу?!!
       Устя даже рассмеялась от неожиданно пришедшего решения.
       - А что? Посуду панскую ты уже гарно научилась мыть. В разор этих паразитов не ввела. Треба теперь дальше учиться. А то помру, кто их кормить будет? Я тебя, девонька, так готовить научу! Ты у меня из простой земли будешь такое готовить, что даже цари от твоей еды язык проглотят, полопаются от обжорства...
       Знала бы эта сварливая неприступная баба, как пригодится Гашуне в жизни ее наука! Это ее кулинарное искусство спасет Гапкиных детей в жестокий Голодомор. Этому мастерству впоследствии будем восхищаться и мы, ее внуки.
       Гашуня не ответила. Она благодарно подняла на свою покровительницу мокрые глаза, сквозь слезы улыбнулась и облегченно всхлипнула...
      
       Между тем, Зинаида Дмитриевна испытывала чувство неловкости и досады. Она прекрасно понимала, что эта наивная и прилежная сельская девчонка ни в чем не виновата. Путанные объяснения внучек, их беззастенчивое вранье и попытка оправдаться лишь укрепили ее в этом мнении.
       Властная и надменная хозяйка дома была обескуражена. Ей было досадно и неловко. Неужели ей нужно извиниться перед за свою бестактность перед сопливой посудомойкой? Это выше ее сил. Однако эта невыносимая ворчунья Устя ей теперь жизни не даст. Изведет своей желчью и упреками. По сути, эта несносная баба захлопнула перед ней, хозяйкой, вход на кухню. Так что же делать? Как быть?
      
       - Где Гашка? - стараясь сохранять спокойствие, спросила Зинаида Дмитриевна.
       - Где же еще быть, бедной дитинке? На своем месте! Посуду за хозяевами перемывает, - недружелюбно буркнула в ответ повариха.
       Устя обожгла хозяйку ненавидящим взглядом и демонстративно повернулась к кастрюлям.
       Зинаида Дмитриевна вздрогнула точно от удара, побледнела, но сдержалась
       - Мне нужно с ней поговорить? - как можно спокойнее объявила она о своем намерении.
       Сказано это было тихо, четко. Спокойно. Однако, для кухарки эти слова прозвучали как сигнал вестовой трубы, как команда к атаке.
      
       - Ба! Ты, гляди! Хозяйка с посудомойкой поговорить надумала! - в притворном изумлении всплеснула руками Устя.
       Воинственно подбоченясь, она вышла на середину кухни и с вызовом, сверху вниз уставилась на хозяйку.
       - Удивительное дело! Чем же это дивчина вам так приглянулась, шо уже другой день вы с ней набалакаться не можете?! Что же это за разговоры у вас такие гарные, шо девка слезами захлебывается?!!
       - Устя! Ты забываешься! В конце концов всему есть предел! - повысила голос Зинаида Дмитриевна.
      
       - Правильно! Всему есть предел! - неожиданно согласилась с ней Устя и покорно мотнула головой. - Можно бедную кухарку отругать, что обед к сроку не поспел. Можно прислугу в комнате распушить, что грязь пропустила, пыль не стерла. На кучера накричать, что коляску к крыльцу не подал. А дивчина, мала и беззащитная причем? Над ней зачем издеваться. За то, что она как ягненок покорный пошло туда, куда его потянули. Вы бы сначала своих барышень выучили порядку и прилежности, а потом на дивчину собак спускали...
       - Устя!!
       - Что, Устя?!! Мать ее такое дело для вас сделала, а вы вот так над ее дитем издеваетесь. Свое чадушко вам жалко до слез, а чужое ничего, стерпит. Так по вашему?! Дивчина, як золото. Послушная, старательная, расторопная... А ее как хамку бесстыжую... По щекам, по щекам!
       Справедливые упреки, действительно, как увесистые пощечины стегали пристыженную Зинаиду Дмитриевну. Лицо ее покрылось пунцовыми пятнами и терпеть эти, пусть и заслуженные унижения. Она была не в силах.
       - Довольно! - резко, срываясь в визг, крикнула она и притопнула каблучком. - Слишком много на себя берешь! Не тебе указывать, как мне себя вести в своем доме! Немедленно пришли ко мне эту девчонку!
      
       Круто развернувшись и сердито шурша подолом, Зинаида Дмитриевна стремительно вышла из кухни, напоследок громко хлопнув дверью.
       В помещении повисла гнетущая тишина. Только слышно было, как потрескивали дрова в печи, да клокотало варево в кастрюлях.
       Гашка испуганно выглянула из своего угла. Высоченная Устя, устало опустив полные плечи и безвольно свесив книзу руки стояла посреди кухни и невидяще глядела на закрытую дверь.
       - Тетя Устя! Что теперь будет? - осторожно дернула ее за подол Гашуня.
       - А? Да, ничего? - очнулась, приходя в себя от оцепенения, повариха. - Иди, детка, не бойся... Все гарно будет!
       Хотя произнесла она это не совсем уверенно, но ободряюще погладила помощницу по голове и перекрестила.
       - Подожди! Давай, один заговор прочитаем на всякий случай... Повторяй за мной... "Иду на суд. Впереди гроб несут. На улице стоит дворец..."
       - Ой, тетя Устя! Ты прямо, как ворожея! - не выдержав, озорно хмыкнула Гашуня.
       - Молчи, егоза! - недовольно цыкнула на нее повариха. - Будешь тут и ворожеей, и чертом с рогами, когда при тебе дите съесть собираются. Зараза проглотит без соли и не подавится. Так что не умничай, а повторяй... "... стоит дворец, закрытый на двенадцать дверей, двенадцать замком. Так закрой же им, господи, зубы и губы!".
      
       Устя закончила читать приговор, недоверчиво оглядела Гашуню и покачала головой.
       - Нет! Пожалуй, этого мало, - вздохнула она тяжело. - Давай, еще одну молитву... Повторяй... "Отрицаюсь тебе, сатана... Гордыне твоей и служению твоему... А сочетаюсь тебе, господи! Во имя отца, и сына, и святого духа...". Все, теперь иди с богом!
       Она еще раз перекрестила Гашуню, пригладила ее волосы и осторожно подтолкнула к двери...
      
       Зинаида Дмитриевна нервно ходила по комнате, в волнении хрустя костяшками пальцев. Когда в дверь осторожно постучали.
       - Войдите!
       Гашка пугливо проскользнула внутрь и замерла на пороге.
       - А, это ты! Проходи!
       Но девочка отчаянно мотнула головой и осталась стоять на месте.
       - Проходи, проходи! Я не кусаюсь... Как видишь, я не собаку не похожа, - скривила она губы в легкой усмешке и глянула поверх девичьей головы на дверь.
       Видимо, намереваясь увидеть там незримого оппонента.
       Гашуня неловко потопталась на месте и несмело сделала несколько шагов навстречу хозяйке.
       - Что обижаешься за вчерашний выговор?
       - Нет..., - мотнула головой Гашка и опустила голову, покраснев.
       - Правильно! На хозяйку нельзя обижаться. Хозяйка и поругает, хозяйка и пожалеет... Она знает, что делает. Правда?
       Девочка снова согласно кивнула, но головы не подняла.
       - Я знаю, что ты не виновата и я погорячилась, наказывая тебя...
      
       От этих слов Гашуня вздрогнула и напряглась. Чтобы это значило?
       - Серафима с Антониной поступили нечестно в отношении тебя и раскаиваются в своем поступке, - продолжала между тем барыня. - Но они тоже еще достаточно глупы и неразумны, чтобы на них обижаться. Ты меня понимаешь?
       - Да, - еле слышно выдавила Гашка.
       - Вот и хорошо! - оживилась Зинаида Дмитриевна. - Не нужно держать зла на душе. Добро никогда не забывается. Как тебе работа? Не тяжело, не устаешь? Устя не допекает?
       - Нет, все хорошо, спасибо! - наконец подняла на хозяйку глаза Гашуня. - Я к работе привычная. А тетя Устя добрая. Она меня поварским премудростям учить начала. Чтобы я тоже хорошей поварихой стала.
       - Это хорошо, что вы нашли с ней общий язык, - усмехнулась хозяйка. - Не каждому это удается...
      
       Она по привычке раскрыла свой лорнет и внимательно оглядела девочку, будто пытаясь обнаружить у нее неведомый для нее секрет общения с непокорной и своенравной поварихой. Но, увы. Ничего необычного и загадочного она не увидела. Однако, внимательный взгляд хозяйки остановился на одежде маленькой домработницы. Простенькое платье, несмотря на грязную работу, которую выполняла Гашуня, было чистым и опрятным.
       - У тебя есть еще платье?
       - Нет, - развела руками девочка. - это одно у меня...
       - Как же так? - искренне удивилась Зинаида Дмитриевна. - Ты постоянно с грязной посудой и водой, а платье чистое. Ни одного жирного пятна. Как это тебе удается?
       - Так я вечером. После работы его постираю, а к утру оно уже сухое и чистое...
       - А переодеваешься во что? Не голышом же ты ходишь по дому?! - подивилась аккуратности девочки барыня.
       - Так у меня старая юбка и рубаха есть. Я вечером в них переодеваюсь, когда никто не видит..., - улыбнулась этой маленькой хитрости Гашуня.
       - Ну-ка, пойдем со мной! - неожиданно оживилась Зинаида Дмитриевна.
      
       Она живо подхватила опешившую девочку за руку и потащила в другую комнату. Там на диване лежал ворох девичьей одежды. Видимо, готовясь к этому разговору, хозяйка уже просмотрела гардероб своих внучек и отобрала кое-что из ненужных вещей.
       - Мне кажется, это должно быть тебе впору! - возбужденно произнесла барыня, перекладывая нарядные платья. - Сима с Тоней уже выросли из этих платьев, а младшим они еще велики... Когда вырастут, то, пожалуй и носить не станут. Как? Нравится?
       - Это мне?! - восхищенно, не веря своему счастью, пролепетала Гашуня.
       - Тебе, тебе! - снисходительно улыбаясь, великодушно кивнула хозяйка. - Бери! Если что велико будет, подошьешь. Ты, как я видела, и шить мастерица! А то тебе и на улицу выйти не в чем. Одно платье на все, про все. Вдруг придется в город послать, с поручением. Вот еще и обувь есть! Примерь...
      
       В этот день Гашка не могла дождаться, когда закончится рабочий день. Едва управившись с работой, она побежала в свой закуток разбирать и примерять обновки.
       - Ну, ты прямо настоящая барышня стала! Тебя и не узнать! - усмехнулась Устя.
       Сидя напротив, повариха перед сном расчесывала гребнем вымытые волосы и любовалась своей любимицей.
       - Гляди только нос не задери, а то теперь забудешь про грязную, ворчливую повариху. Близко к ней не подойдешь...
       - Да что ты, тетя Устя! - метнулась к ней благодарная Гашка. - Хиба можно тебя забыть. Ты такая гарная, такая добрая. Как... Как ... мама!
       - Ладно, подлиза! Тоже мне выдумала маму! - растроганно хлюпнула Устя. - Лягай уже спать или всю ночь будешь обновы примерять... Завтра рано треба вставать. На работу, а не на гулянку...
      
       Гашуня заснула быстро и безмятежно. На душе было легко и покойно. Сегодня ей снились цветные, радостные сны.
       "Хм-м, надо же было такое выдумать?! Мама! - не могла прийти в себя от проникновенной детской искренности растроганная Устя. - Не дал господь своей дочки, так хоть чужая теплым словом обласкала...".
       Она склонилась над спящей Гашкой, пытаясь разглядеть ее милые, душевные черточки. Горючая слеза скатилась по полной бабьей щеке и упала на девичье лицо. Гашуня вздрогнула, но не проснулась. Причмокнув по-детски губами, она повернулась на бок и сладко засопела...

    Глава 6.

       ... Ванька хотя и был не робкого десятка, а тут вдруг оробел. Ему не часто доводилось бывать на лесниковом подворье. Тем более общаться с нелюдимым, чудаковатым и странным в поведении дядькой, которого все на селе считали колдуном, приятелем нечистой силы. А тут, по прихоти родителей, ему предстояло теперь жить рядом.
       Мальчишка опасливо толкнул скрипучую калитку и замер посреди пустынного двора лесного хутора. Он в нерешительности топтался на одном месте, не зная, что делать дальше. Старая лесникова хата с обшарпанными, давно не белеными стенами и еще более древний, вросший в землю флигель дышали безмолвием, точно в них уже никто не жил.
       Ванька растерянно огляделся по сторонам и несмело приблизился к крыльцу.
       - Б-бабушка! - севшим от волнения голосом негромко позвал он прабабку, старую Евдокию.
       Однако на этот тихий полушепот никто не откликнулся. Тишина. В отчаянии Ванька снова повертел вокруг головой, не смея переступить порог хаты без приглашения.
       - Ба..., - попытался он сделать новую попытку.
       - Кричи громче! Стара на ухо туга стала. Не чуе..., - неожиданно раздался за спиной басовитый мужской голос.
      
       Ванька вздрогнул, резко обернулся и оцепенел. Мурашки испуга пробежали по худому, ребристому хребту. В двух шагах от него стоял дядько Михайло. Одной рукой лесник придерживал на плече увесистую жердь, а другая крепко сжимала блеснувший острым лезвием топор. Цепкий, пристальный взгляд из-под густых, косматых бровей внимательно изучал маленького гостя. Его брови казались строго и неприветливо нахмуренными, однако в глазах теплилась веселая смешинка, да в бороде пряталась снисходительная усмешка.
       Мальчишка изумленно таращил глаза на дядьку, не понимая, откуда тот появился. Так неожиданно и бесшумно.
       - Я кажу, кричи громче, - снова подал голос лесник. - Чего под нос шепчешь? Сил нет голос подать. Так баба тебя никогда не услышит, будешь посреди двора топтаться...
       - Здравствуй, дядько! - краснея от смущения, поздоровался с ним Ванька.
       - Здорово, коль не шутишь, - усмехнулся Михайло. - С чем пожаловал?
       - Вот... Батько прислал до вас... Работать... В помощники..., - теряясь под пристальным дядькиным взглядом, сбивчиво пояснил мальчишка.
       - В помощники, говоришь?! - хмыкнул в бороду лесник, насмешливо оглядывая тощую фигуру племянника. - Ладно, добро! Мне допомога нужна... Что ж, пошли в хату, помощник...
       Михайло сбросил с плеч прямо среди двора увесистую лесину, воткнул в колоду топор и поднялся на крыльцо.
      
       - Миша, это ты? - старчески кряхтя, обозвалась до внука из горницы старая Евдокия.
       - Я, баба, я..., - спокойно откликнулся ей Михайло. - Кому же еще тут быть...
       - А с кем это ты там, на дворе зараз балакав?
       - Бачишь, глуха, глуха, а все слышет..., - лукаво подмигнул лесник Ваньке и повернулся в сторону светелки. - Гость у нас... Денис с Белой Горы сына прислал к нам. Пожить да по хозяйству помочь...
       - Петю?! А где же он?! - оживилась старуха. - Внучек, проходь сюда. Что-то давно ты старую не навещал.
       Из горницы донесся торопливый шорох и какое-то движение. Видимо, Евдокия сама собралась выйти навстречу своему любимчику.
       - Нет! - досадливо поморщился Михайло, недолюбливавший ушлого племянника. - На кой черт мне сдался здесь этот прохвост. Никакого толку от этого лоботряса нет. Только морока да шкода одна...
       Раздраженно качнув головой, будто гоня прочь неприятные воспоминания, он повернулся к Ваньке. Осторожно взяв мальчишку за плечо могучей ладонью, Михайло вывел его перед собой, навстречу бабке.
       - Вот... Младшего своего Денис прислал... Ивана...
      
       - Ой! Ваня! Так я тебя еще маленьким бачила! Вот таким... Когда ты еще в колыске ножками бултыхав..., - всплеснула руками старуха, подвигаясь ближе.
       Она выставила перед собой сухие, почерневшие, узловатые ладони, показывая, каким маленьким был тогда Ванька.
       Годы наложили заметный отпечаток на Евдокию. В ссутулившейся, столетней старухе было не узнать прежнюю, статную и дородную лесничиху. Ту, на которую, в свое время, с вожделением заглядывался не один мужик.
       Густые темно-каштановые волосы поредели и выбелились сединой. Круглое, румяное лицо с играющими на нем добродушными ямочками изрезали глубокие морщины. Пухлые щеки запали, алые губы поблекли, а гладкая бархатистая кожа высохла и стала подобна жесткому, пожелтевшему пергаменту.
       - А ну, подойди ближе, внучек, - прокряхтела она скрипучим старческим голосом. - Дай баба на тебя посмотрит...
       Евдокия почти вплотную подвинулась к Ваньке. Подслеповато щурясь, она стала разглядывать замершего перед ней мальчишку.
       - Господи! Худой-то какой! Кожа да кости! Шо там дома тебя не кормят?! - сочувственно квохтала она, ощупывая Ваньку костлявыми пальцами. - Денис с Ульяной с ума сошли, что ли? Який с этой бедной дитины помощник?! Його самого треба...
      
       - Ладно, баба, не ворчи! Разберемся что к чему, - перебил старушечье ворчание Михайло и кивнул Ваньке. - Ну-ка, подвигайся до столу...
       - Зачем?!!
       - Зачем, зачем... Помогать будешь! - буркнул в ответ Михайло. - Я сам с утра не евши. И потом...
       Лесник хитро прищурился и подмигнул.
       - Мне же тебя проверить надо...
       - К- как проверить?! - удивился Ванька, побледнев от страха.
       - Знаешь, как в старину работников проверяли?
       - Н-нет...
       - Так вот их сначала за стол сажали и кормили. Смотрели, как новый работник ест. Если шустро ложкой работает, значит и в работе расторопный. А если в тарелке ковыряется, в шею гнали. Толку с такого не ждали. Понял?!
       - Угу...
       - А если понял, тогда марш за стол!
      
       Со спокойной неторопливостью Михайло достал с полки посуду. Несмотря на внешнюю грузность и неуклюжесть все у него выходило ловко и сноровисто. Вот, точно у мага-кудесника появился в руках горшечек, из которого в подставленное блюдце тягуче полезла янтарно-солнечная лента пахучего меда. И тут же другая рука откуда-то из угла выставила на стол кринку с молоком. Едва ее дно коснулось столешницы, как тут же рядом забелел в миске творог. Еще миг и вслед за блеснувшим ножом прямо в руки к Ваньке свалилась увесистая краюха мягкого, душистого хлеба.
       - Ешь...
       Приглашение к еде еще висело в воздухе, а голодный мальчишеский рот уже был забит до отказу.
       - Ну-ну, не торопись! Ешь спокойно. Не надо так рьяно за "работу" хвататься! Никто за тобой тут гнаться не собирается, - насмешливо хмыкнул Михайло, наблюдая за жадно жующим племянником. - Не перестарайся... Я и так бачу, что гарный помощник пришел...
       Но оголодавший мальчишка, казалось, его не слышал. Макая в мед хлеб, он другой рукой забрасывал в рот изрядную щепоть рассыпчатого творога, умудряясь при этом глотнуть и молока из кувшина.
       - Хорош помошничек! - то ли радуясь, то ли сокрушаясь пробормотал под нос Михайло. - Такому только подавай "работу" ...
      
       Озадаченно почесав затылок, он топтался у порога, раздумывая и принимая одному ему ведомое решение. Наконец, глубоко вздохнув, вышел во двор. Взгляд упал на колоду, в которой торчал недавно воткнутый топор. И этот взгляд, видимо, утвердил лесника в принятом решении.
       Михайло подхватил топор и поспешил к загородке, где за плотным плетнем переговариваясь меж собой, деловито копошились куры.
       Пернатая стая по привычке метнулась под хозяйские ноги, ожидая корма. Тут же пеструшки с заполошным кудахтаньем метнулась по углам, когда одна из незадачливых товарок беспокойно забилась в человеческих руках. Они недоуменно жались к забору, испуганным взглядом наблюдая, как бедолагу зачем-то уносят прочь. Глупые птицы не знали, что так непонятно, но страшно стукнуло по дереву и почему так коротко и дико вскрикнула их подруга.
       Спустя несколько минут, возле печи в деревянной бадейке дымился кипяток, а старушечьи руки привычно ощипывали мокрую, обезглавленную тушку.
       - Надо же який худой хлопец! - сокрушенно качала головой Евдокия. - Голодом что ли решили заморить дите?!
       - Да что ты такое говоришь, баба! - укоризненно качнул головой Михайло. - Хиба в нашем роду были такие нелюди?! Да Денис с Ульяной сами голодными ходить будут, а детей накормят. Ты же сама знаешь, что так нас батько с матерью воспитывал, да и себя вспомни... Хиба ты о своих детях не беспокоилась? Да и нас, внуков, выхаживала, когда трудно было. Время зараз такое. Война!
       - Так и я про то..., - согласно кивнула головой старуха. - Война никому радости в дом не несет. Сколько же она подлая еще идти будет?
       - Да вот, зараза, уже который год тянет из мужика жилы, - нахмурился, помрачнел Михайло. - На селе уже все дворы начисто вымели для этой паскудницы, а ей все мало и мало. Того и гляди и до нас, в лес доберется...
      
       Война, что печь, растопленная сухими березовыми поленьями. От лучины полыхнет, затрещит маслянистая, точно жиром пропитанная береста. Голодные языки пламени жадно оближут аппетитное дерево. Вырвется из трубы густой столб черного дыма. Минута-другая и вот уже зашумело, затрещало, загудело, обдавая нестерпимым жаром огнедышащее жерло. Рвется наружу, беснуется разгулявшееся, необузданное пламя, готовое принять и тут же превратить в пепел новую порцию поленьев.
       Военная топка, ни на миг не утихая, полыхала уже третий год. Фронт крайне настойчиво и повелительно требовал все большого количества боеприпасов, оружия, людей и продовольствия. С маниакальным упорством бездушные сборщики податей и мобилизаторы, появляющиеся с завидной регулярностью без особых церемоний реквизировали у бедного населения чудом сохранившийся скот, фураж, провиант, уводили из семьи взрослеющих сыновей. То и дело объявлялся новый налог, без которого всевозможные подати и так висели на шее мужика непосильным бременем. А цены на все продукты и предметы первой необходимости, точно сорвались с цепи. Становясь все более недоступными, они росли, как опара на дрожжах.
      
       Затяжные боевые действия оказали крайне отрицательное влияние на состояние дел в России. В конце 1916 - начале 1917 годов стало вполне очевидно, что экономика страны истощена и находится на грани катастрофы. В частности, к этому времени малороссийские металлургические предприятия не давали необходимого количества металла для оборонных заводов, хронически не хватало угля и руды, не были загружены работой другие отрасли промышленности. Железные дороги не справлялись даже с военными перевозками, на предприятиях резко упала производительность труда, снизилось качество производимой продукции, так как квалифицированных рабочих, мобилизованных в действующую армию, заменили женщины, подростки, военнопленные. В сельском хозяйстве не хватало мужчин, инвентаря, лошадей, сокращались посевные площади, сбор урожая зерновых, в плачевном состоянии находилось животноводство. В городах у хлебных лавок выстраивались длинные очереди. Начался товарный голод, от возросших цен на предметы первой необходимости, процветала спекуляция.
       Отношение простого народа к кровопролитной, никчемной войне в корне поменялось. Если вначале весть о войне вызвала у обывателей любопытство и интерес, то со временем мужик понял, какое непосильное бремя ему пришлось принять на свои плечи. А, поняв это, недовольно закряхтел, зароптал... До каких пор можно терпеть это паскудство, нет больше мочи терпеть...
       Народные массы все более активно выражали возмущение продолжающейся войной, хозяйственной разрухой в стране, в целом прогнившим и отсталым политическим и социально-экономическим режимом самодержавия. По всей империи развертывались волнения среди различных слоев населения. Обычным явлением в условиях военного времени стали забастовки, поджоги помещичьих усадеб и экономий в деревнях, восстания мобилизованных в армию, случаи дезертирства.
      
       Обстановка в российской империи была под стать той самой печи, растопленной сухими березовыми поленьями. Однако, ни всплеск народного недовольства, ни голод, ни иные лишения не могли сравниться по трагизму с тем горем, которое несли с собой неминуемые на войне людские жертвы.
       Уже не на один двор на Белой Горе черный ворон принес траурную весть о гибели кормильца. Не одна сельская хата огласилась истошным бабьим воем и причитанием, а светелки потемнели от черного цвета вдовьих платков.
       Ненасытная и кровожадная смертушка на поле боя принимала в свои холодные объятия всех. О семье, о малых детушках не спрашивала, роду-звания не разбирала. Зловещим оскалом заглядывала, насмехаясь, и в убогую халупу, и в блистательный терем-дворец. Не обошла своим вниманием безносая и дом Миненковых...
      
       Хмурым октябрьским утром, когда за стеной гудел студеный и промозглый степняк, беснуясь в голых ветках обнаженного парка, а стекла окон были мокрыми от мелкой измороси, у парадного настойчиво зазвонил колокольчик.
       С излишним усердием вытирая на пороге грязные сапоги и стряхивая с башлыка дождевые капли, в прихожую протиснулся сумрачный курьер. Стараясь не встречаться взглядом с удивленным хозяином, он как-то суетливо сунул ему в руки казенный пакет, а, получив роспись о получении, поспешно ретировался, отказавшись от предложенной чарки.
       Никита Апполинарович, теряясь в догадках и растущей в душе тревогой, торопливо прошел в свой кабинет и вскрыл плотный конверт...
      
       "...С прискорбием извещаем, что 26 августа 1916 года в битве с неприятелем... пал смертью героя... капитан Миненков Сергей Никитович...
       В ходе тяжелых, изнурительных боев у города Верден капитан... являл примеры доблести, мужества, отваги... достойные русского офицера..." - запрыгали, замельтешили перед глазами строки казенной бумаги.
       "...государь-император Николай Александрович выражает вам соболезнование по случаю тяжелой, невосполнимой утраты и глубокую признательность за достойное воспитание подлинного патриота Отечества...".
       - Что?! Что это такое?!! - в полной растерянности и недоумении пробормотал Никита Апполинарович, отказываясь верить прочитанному.
       "...С прискорбием извещаем... пал смертью героя... капитан Миненков Сергей Никитович...", - несчастный отец снова и снова пробежал затуманенным взором по пугающим своим ужасным смыслом строкам, надеясь, что все это неправда. Ему казалось, что вот сейчас он смахнет с глаз пелену, тряхнет страшную бумагу и все это исчезнет, сотрется, рассыплется в пыль. Однако бездушная бумага зло колола влажные от навернувшихся слез глаза, немилосердно жгла предательски задрожавшие руки, с садистским наслаждением рвала на части взвывшую от горя душу.
      
       - Зинаида Дмитриевна! Зина! Голубушка! Где вы? Будьте любезны... пожалуйте ко мне! - срывающимся голосом позвал он жену в открытую дверь.
       - Никита?! Дорогой! Что с тобой?! - удивленно вскинула бровь тот час явившаяся на зов супруга. - Что-то случилось? Тебе плохо? На тебе лица нет...
       Никиту Апполинаровича, действительно, было трудно узнать. Куда девались привычный аристократизм и барственная надменность, хладнокровие и выдержка. Сильный, властный и энергичный мужчина, гроза заводской черни сейчас выглядел жалким, беспомощным, постаревшим. Посеревшее лицо застыло мертвенно-бледной, безжизненной маской. Бескровные губы дрожали, а по запавшим щекам текли крупные слезы.
      
       Беспокойный женский взгляд быстро скользнул по комнате и напряженно замер на гербовом листе бумаги, что безвольно выпал из ослабевшей руки. Зинаида Дмитриевна вздрогнула и побелела. Чуткое материнское сердце поняло все.
       - Кто? - обреченно и коротко обронили помертвевшие губы.
       - Сережа...
       - Где? Когда?
       - 26 августа... Под Верденом, - словно во сне повторил слова извещения муж и добавил. - Это во Франции, голубушка. Сгинул наш сынок на чужбине и схоронен в чужой земле. Где искать теперь его могилу?
       Никита Апполинарович жалобно, по-детски всхлипнул и поднял на жену мокрое от слез лицо.
       - Ох, какое горе к нам пришло! Что делать будем, голубушка?! - простонал он.
      
       В отличие от мужа, Зинаида Дмитриевна горькую весть восприняла гораздо спокойнее. Мужественная женщина оказалась более сдержанной и стойкой перед ударом судьбы. Сразу осознав, какую тяжелую утрату понесла ее семья, она лишь коротко охнула и на миг поднесла к губам кружевной платок, подавив рвущийся их души стон.
       Возможно, позже, оставшись одна, она и даст волю своим чувствам. Женщина всегда остается женщиной. Какой бы стойкой и мужественной она не была, ничто женское ей не чуждо. Смочит горючими слезами подушку и ею же заглушит материнские стенания. Переберет в памяти, точно яблоки в корзине, все воспоминания о погибшем сыне и проклянет злодейку, плеснувшую черным трауром в их благополучное семейное гнездо. Все это наверняка будет, но позже. Сейчас, видя состояние мужа, нельзя давать волю чувствам. Это может лишь усугубить обстановку в доме и усилить боль утраты.
      
       - Не надо, Никитушка! Возьми себя в руки! - мягко тронула она за плечо подавленного и раскисшего от горя мужа. - Слезами беды не исправишь, сына не вернешь. На то она и война. Видать, так богу было угодно, нас бедой испытать. А что делать будем?
       Зинаида Дмитриевна умолкла, задумавшись. Ведь и вправду необходимо было что-то предпринять. Печальная весть в аккурат на сороковины пришлась. Да и мало ли иных хлопот и деликатных вопросов предстояло им теперь решать.
       Теребя в руках сухой платок, она опустилась на краешек мягкого кресла у мужниного стола и отрешенным взглядом уставилась в пустоту. Между тем мозг лихорадочно работал, выстраивая четкий и ясный план дальнейшей жизни.
       - Перво-наперво следует панихиду заказать. Отслужить заупокойную..., - наконец снова подала она голос, перечисляя наиболее важные моменты. - Как никак сорок дней уже прошло, как Сережа погиб. Отошла его душенька в царство небесное...
      
       Женщина осеклась, ибо спазм жесткими тисками перехватил горло. Никита Апполинарович тут же не преминул шумно хлюпнуть носом.
       - Никитушка! Я же просила! - укоризненно качнула головой Зинаида Дмитриевна. - Не время сейчас... Вели приказчику за батюшкой в храм съездить. Дома службу заупокойную проведем. А я насчет поминального обеда на кухне распоряжусь. Ой! Как же я забыла...
       Она обескуражено округлила глаза и всплеснула в ладоши, запоздало вспомнив нечто важное, неотложное.
       - Оленька! Совсем я ее из виду выпустила..., - напомнила она мужу о невестке, жене погибшего сына. - Ведь надо же ее известить о случившемся. Господи! Несчастная вдова! Как она воспримет эту страшную весть?! А девочки?!! Лизонька с Машенькой... Бедные сиротинушки! Но они еще малышки-несмышленыши. А Оля такая впечатлительная...
       Сокрушенно покачав головой, Зинаида Дмитриевна подняла вопросительный взгляд на мужа. Однако Никита Апполинарович по-прежнему сидел безучастный ко всему.
       - Ладно! Пойду уж сама к ней, - махнула рукой женщина, еще раз убедившись, что сейчас муж ей ни помощник, ни советчик. - Бедная девочка... Не знаю, как она выдержит такой удар?!...
      
       Дом управляющего охнул и замер в скорбном молчании. Страшная новость, вырвавшись из хозяйского кабинета, стремительно полетела по всем углам и закоулкам. И прежде всего добралась она до кухни. Звон посуды, грохот кастрюль, бульканье и шкварчание на печи вдруг перекрыл пронзительный женский вскрик и громкие рыдания. За ним послышался слаженный детский рев. Однако, точно по команде, они тут же стихли.
      
       - Ой! Тетя Устя, что это? - испуганно округлила глаза Гашуня.
       В последнее время она неотлучно находилась у плиты, рядом с поварихой, которая, как обещала, стала усердно обучать ее поварскому ремеслу. Девочка оказалась смекалистой и способной ученицей. Она на лету схватывала кухонные премудрости, старательно постигала кулинарные тайны. Уже через несколько дней расторопная Гашка ловко орудовала разделочным ножом, четко усвоила мудреную рецептуру многих блюд. Теперь она сама уверенно сновала между разделочным столом и плитой, зорко следя за тем, чтобы не выкипело, не подгорело, не сбежало в многочисленных сковородках, горшочках, кастрюльках.
       Непонятный шум из господских покоев, пригвоздил на месте суетившуюся у плиты юную стряпуху, заставив в страхе прижаться к надежному боку своей покровительницы - дородной поварихи.
       - Никак кто-то из детворы что-то натворил или поранился ненароком? - высказала девочка свое предположение, вспоминая, как ее младшие братья и сестры, балуя, занозят палец или порежут ногу о жесткую траву или острый камень.
       - Нет, Гапка! Тут что-то другое..., - насторожилась и Устя, прислушавшись. - Так, детка, только по покойнику воют. Видать, война-лихоманка кого-то из сынков хозяйских прибрала...
      
       Тот час, словно подтверждая правильность ее слов, на кухню вошла хозяйка. Зинаида Дмитриевна уже успела переодеться в траурные одежды. Глухое черное платье с высоким стоячим воротом и черная газовая вуалетка резким контрастом оттеняли бледные, с желтизной, запавшие щеки. Бескровные губы были плотно поджаты, а у глаз появились темные полукружья. Тем не менее, осанка госпожи не потеряла своей подтянутой стройности, а положение головы прежней величественной и горделивой приподнятости.
      
       - Зинаида Дмитриевна! Матушка! Никак беда в наш дом заглянула?! - заполошно кинулась к хозяйке грузная повариха. - Никак покойник...
       - Да, Устя! - скорбно слегка склонила голову барыня. - Сергей Никитович погиб...
       - Батюшки! Горе-то какое! - участливо вскрикнула повариха и с истовым сочувствием перекрестилась. - Господи! Упокой душу новопреставленного раба божиего Сергия... Прости ему прегрешения вольныя и невольныя и даруй ему царство небесное...
       - Спасибо тебе, милая, за сочувствие и сострадание! - растроганно поблагодарила повариху Зинаида Дмитриевна. - Надо бы нам насчет поминального обеда что-то придумать. Как раз сорок дней прошло со дня его гибели. Сегодня вечером мы намерены друзей и близких пригласить. Сережу помянуть... Да и для домашних бы, прислуги и прочих... Все так неожиданно и...
      
       Хозяйка не договорила и сокрушенно махнула рукой, готовая вот-вот расплакаться и дать волю своим чувствам.
       - Зинаида Дмитриевна! Дорогая! Ну что вы! - бросилась как могла утешать ее Устя. - Не волнуйтесь! Хиба от меня кто-нибудь голодным когда уходил. Все сделаем чин по чину, как и положено в такой ситуации. Вы даже и не думайте ни о чем. Лучше бы пошли да прилегли. Вон, еле на ногах стоите. Да и деток, сиротинок успокоить надо. А мы тут сами разберемся, справимся. Иди, голубушка, иди...
       Приобняв поникшую хозяйку за плечи, Устя мягко, но настойчиво подтолкнула ее к порогу, бормоча на ухо простые бабьи слова успокоения.
       - Хорошо, хорошо, спасибо..., - покорно кивала ей в ответ хозяйка и вдруг попросила. - Пришли ко мне пожалуйста Гапку. Мне нужно дать ей кое-какие поручения. Ты не против?
       - Ладно! Зараз скажу, чтобы переоделась и пришла...
      
       Надо сказать, что после истории с Гашкой и хозяйскими внучками прежние натянуто-воинственные отношения между хозяйкой и строптивой поварихой в корне переменились. Зинаида Дмитриевна стала более терпимой к ворчанию Усти, а та, в свою очередь, стала более покладистой и сдержанной.
       Обе женщины с удивлением обнаружили, что доверительность и душевность, теплота и искренность вовсе не мешают ведению хозяйства, а как бы даже наоборот. Хозяйка не стеснялась спросить совета у простой бабы, а та не только охотно просвещала свою барыню, но и (невиданное ранее дело!) стала прислушиваться к ее мнению. Видимо, Гашуня светлой, счастливой кошкой пробежала между ними после той памятной истории.
      
       Собственно, поменялось, а точнее улучшилось тогда отношение Зинаиды Дмитриевны и к самой Гашке. Ей нравилось прилежание, аккуратность и исполнительность юной домработницы, ее добрый, кроткий и искренний характер. А когда она увидела, как девочка искусно подогнала под себя одежду внучек, с какой трепетностью и тщанием она относится к чистоте и опрятности, суровое, неприступное сердце барыни и вовсе растаяло, обмякло.
       - Знаешь, милая, я решила, что тебе довольно уже работать на кухне, - объявила она однажды Гашке свое решение, пригласив к себе.
       - Ой! Почему? - изумленно вскинулась девочка. - Неужели я в чем провинилась перед вами?!!
       - Ну, что ты! Напротив! - рассмеялась Зинаида Дмитриевна. - Ты настолько усердна в работе, настолько аккуратна и ответственна, что я надумала перевести тебя в покои, горничной. Вижу, что ты очень любишь чистоту и порядок, тщательно следишь за этим. Я тоже порядок и чистоту люблю. Мне такая аккуратистка в комнатах как раз нужна. Ну сколько можно с грязной посудой возиться. Согласна?
      
       Зинаида Дмитриевна поднесла к глазам лорнет и с легкой усмешкой взглянула на растерявшуюся девушку, пытаясь угадать, какое впечатление произвела на нее эта новость. Гашуня зарделась, довольная похвалой и неловко переминалась на месте.
       - Так согласна? - повторила свой вопрос хозяйка.
       - Спасибо, Зинаида Дмитриевна за ваши теплые слова, - смущенно пролепетала она. - Не знаю, чем я только я их заслужила. Я так рада, но... не хочу покоях работать. Можно я лучше при кухне останусь...
       - Почему? - изумленно вскинула бровь хозяйка и с несказанным удивлением оглядела девушку. - Ведь у тебя и оплата будет больше чем у посудомойки, и все время в чистом ходить. И работа не столь тяжелая...
       - Спасибо, спасибо, - торопливо поклонилась ей Гашуня. - Только я не только с посудой. Устя взялась меня поварскому делу обучать. Хорошая повариха всякому нужна, сами знаете...
       - Да-да, - растерянно пробормотала Миненкова, не переставая удивляться столь резонным доводам деревенской девки. - Тяга к обучению - похвальное рвение...
       - Значит, мне можно на кухне остаться? - обрадовавшись, уточнила Гашуня.
       - А чему ты еще научиться хотела бы? Грамоте обучена? Читать, писать умеешь? - вместо утвердительного ответа, поинтересовалась Зинаида Дмитриевна.
       - Нет! Не знаю грамоты, - беспечно махнула рукой Гашуня. - Зачем? Для кухарки это не к чему...
       - Слушай! А ты хотела бы научиться читать?! - вдруг оживилась хозяйка. - Ну, чтобы самой книги читать... Ты видела, сколько у наших девочек в шкафу книжек. В них столько интересного...
       - Ой! Я не знаю. Разве такое возможно?! - растерялась Гашка от такого неожиданного предложения.
       - Конечно возможно! - горячо воскликнула Зинаида Дмитриевна, сама загораясь внезапно возникшей затеей. - Ведь есть и поварские книги, в которые можно весьма забавные рецепты найти. Такие, каких даже Устя не знает...
       - Правда? - подозрительно покосилась на нее девочка.
       - Разумеется! Ведь не все она может у себя в голове держать. Чему-то она тебя научит. Что-то ты сама вычитаешь, когда читать научишься. Вот тогда и впрямь искусной поварихой станешь... Ну, как? Согласна?
       - Д-да... Я не знаю... Разве у меня получится? - совсем сбилась с толку растерявшаяся Гашуня.
       - Получится, получится! - заверила ее хозяйка. - Ты девочка прилежная. А я тебе помогу. Вместе с Симой и Тоней. Пора и им перед тобой за свои проказы повиниться, добрым делом сквитаться...
      
       ...Гашуня еще раз придирчиво оглядела себя в большом зеркале, что висело в просторной гостиной. Одернула подол, поправила крылышки накрахмаленного фартука, пригладила туго зачесанные волосы. Убедившись, что с внешним видом у нее все в порядке, она осторожно постучала в дверь хозяйской комнаты.
       - Входи, Гапка! - тот час послышалось изнутри, будто хозяйка сквозь стену увидела, что это именно она пришла.
       Девочка бесшумно скользнула в комнату и замерла у порога. Зинаида Дмитриевна сидела за столом у окна и что-то писала на небольшом листе бумаги. Жестом она поманила Гашуню к себе, не отрываясь от письма.
      
       - Ну, как грамота дается? Не забыла еще уроки? - поинтересовалась хозяйка, закончив свои записи.
       Подняв на Гашуню печальные глаза, она попыталась улыбнуться. Однако на расстроенном, тронутом скорбью лице улыбка вышла жалкой, вымученной гримасой.
       - Нет, Зинаида Дмитриевна, не забыла. Вечерами сижу над азбукой и уже книжку начала читать... Мне девочки подобрали..., - торопливо доложила Гашуня хозяйке о ходе своего обучения грамоте. - Только...
       Она на миг замялась, стушевалась и глаза ее повлажнели от выступивших слез.
       - Как же теперь быть? Мне так жалко, что вы сыночка своего потеряли..., - растерянно забормотала Гашка. - Это так тяжело для матери. Моя мама сильно переживает, когда кто-то болеет, сама его боль принимает и так мучается. А тут... Такое горе, такое горе!
       Искренняя непосредственность и детское сострадание тронули Зинаиду Дмитриевну.
       - Да-да... Спасибо тебе, милая, за сочувствие. Добрая и светлая у тебя душа и сердечко отзывчивое на чужую беду, - растрогалась она и погладила Гашуню по голове.
       Девочка обмякла, ткнулась барыне в мягкое плечо и хлюпнула носом, давая волю слезам.
       - Ну-ну! А вот это уже лишнее, - помрачнела и досадливо поморщилась хозяйка. - На все божья воля. Как бы не было велико горе, а живым жить. Слезами еще никого обратно вернуть не удавалось. Так что немедленно вытри слезы и успокойся. У нас довольно дел...
       Она легонько отстранила от себя плачущую Гашуню и успокаивающе похлопала ее по спине. Сама Зинаида Дмитриевна уже справилась с минутной слабостью и теперь выглядела прежней хозяйкой. Строгой, властной, невозмутимой...
      
       Холодный, промозглый ветер зло швырял в лицо студеный гроздья дождевых капель, нахально забирался под одежду. Зябко кутаясь в шерстяной салоп, придерживая на голове срывающийся широкий капюшон, безуспешно пытаясь увернуться от пронизывающего степняка, Гашуня почти бегом спешила по мокрой мостовой в бакалейную лавку.
       По заданию хозяйки она уже побывала в аптеке, купив настойку пустырника, бром и еще какие-то успокоительные капли для хозяйской невестки.
       "И зачем они эту дрянь потребляют? Такие деньги платят?! - удивленно размышляла она. - Это же надо такой маленький пузырек, а целый полтинник за него отвалила. Мама бы просто так целый чугунок отвара из трав сделала бы, от которого любую хворь как рукой снимает. И деньжищи огромные тратить не нужно. Зато какой дух от тех трав! Один аромат оживляет. А этот?! Фу! Аж в носу свербит...".
       Гашуня поморщилась, передернулась (то ли от холода, то ли от отвращения) и прибавила шаг. Нужно торопиться, чтобы успеть домой к назначенному времени. Сейчас ей предстояло еще купить кориандра, тмина, испанских маслин и анчоусов. Все это, чтобы она не забыла, хозяйка записала на листке бумаги, чтобы при случае она могла сама прочесть и вспомнить.
       "Так вот чего она разговор о грамоте затеяла! - усмехнулась Гашка, вспоминая недавний вопрос хозяйки. - Ну это я и так могу запомнить, без бумажки. Память у меня хорошая! Эка невидаль, "тмин-маслин"! Что я тимьяна не знаю?!"... Радуясь своей сообразительности и расторопности, она беспечно толкнула тугую дверь в лавку Симона Ковтюха, который один в Верхнем торговал пряностями и прочей заморской съестной невидалью...
      
       Приметив молоденькую и пригожую покупательницу, скучавший в углу подручный хозяина Митяй, вдруг встрепенулся и проворно нырнул под прилавок. Нет, он вовсе не думал прятаться от смазливой девчонки. Несмотря на юные года (Митяю по весне минуло всего пятнадцать) и неброскую внешность мальчишка был боек на язык и слыл заправским бабником.
       С появлением в лавки девушки у прощелыги тут же возникла новая затея. А метнулся под прилавок потому, что там возился с новым товаром его напарник. Митяй склонился к занятому работой парню и оживленно толкнул его в бок.
       - Петька, Петька, гляди, какая кралечка к нам залетела! - возбужденно зашептал он ему на ухо. - Не девка, а мед с сахаром!
       - Да, ну! - недоверчиво буркнул тот. - Небось опять треплешься. Тебе любая кобыла в сладость...
       - Ха! Чья бы мычала! - насмешливо скривился ни чуть не обидевшийся Митяй. - ты сначала сам погляди, а потом говорить будешь...
       - Ну, и где твой "сахар"! - приподнялся с места Петька и выглянул из-за прилавка.
       - Вон, гляди... У коробок с пахощами стоит, разглядывает. Видать любит эту заморскую дрянь себе в тарелку сыпать..., - кивнул Митяй в сторону невысокого помоста, где были выставлены разнокалиберные коробки и мешки с многочисленными пряностями.
       - А ничего девка! Фигуристая! - оценивающе прищурился Петька, разглядывая со спины незнакомку.
       - Ха! Фигуристая! - пренебрежительно покосился на него Митяй и подначил. - А кисло тебе закадрить ее!
       - Да раз плюнуть, что тебе высморкаться! - беспечно махнул Петька.
      
       Одернув рубаху и пригладив на голове и без того зализанный в пробор чуб, Петька Пономарев (а это был он) тот час выскочил на середку магазина и картинно раскланялся перед посетительницей.
       - Здрастьте-пожалуйте, мамзель! Барышня-сударыня, девица-душа! Чего ваше сердце возжелало, чего ваши глазки высмотрели?! - залился он сладкоголосым щеглом. - Не желаете ли кофею с марципаном?! А может вам ландрин с мармеладом?!
       Довольный своим красноречием, он задорно подмигнул приятелю. Мол, ну как! Ловко я барышню охмуряю?!
       Митяй снисходительно ощерился и неопределенно махнул рукой. Не спеши, дескать. победу праздновать... Вон, девка еще даже не повернулась к тебе. Это мы еще поглядим, насколько ты в этом деле проворен...
       Погоди, сейчас все будет в ажуре, успокаивающе выставил вперед ладонь Петька и снова повернулся к девушке.
       - Есть анис, есть розмарин... Настоящий витамин! - весело каламбурил он.
       - Нет-нет, спасибо! Мне только нужно..., - мотнула головой девушка, поворачиваясь. - Петька?!! Ты откуда здесь взялся?!!
       - Г- га... шка! - остолбенел, страшно пуча от удивления глаза и заикаясь, заливистый приказчик. - А т-ты сама ч-что тут делаешь?!!
       - Так я давно здесь, у Миненковых в прислугах работаю. Вот хозяйка за покупками послала...
       - А я тоже... тут работаю.
       - В лавке?! Кем? Продавцом?! - изумленно оглянулась вокруг Гашуня. - Тебя же вроде на завод отправляли...
       - Ха! Завод! Тоже мне работа..., - презрительно скривился Петька и тут же самодовольно ухмыльнулся. - Пусть там другие горбатятся. А я не дурак, чтобы за гроши свое здоровье гробить...
      
       ...Прожорливый фронт усердной метелкой подчистил все крестьянские запасы. Опустошил амбары и поскотины, облегчил лари и погреба. Невиданное дело, крестьянин-кормилец, добывавший для всех пропитание, вдруг сам оголодал и праздновал. Нужда заставила землепашца и скотовода искать себе прокорм в городе.
       - Слухай, батько! Треба и нам что-то решать, - обеспокоено вздохнув, вечером обратилась к вернувшемуся с работ Денису. - Вон, Федора уже Гашку свою на работы в Верхний отправила, нашла место в прислугах... Треба и нам хлопцев куда-то пристраивать...
       - Да я уже думал об этом, - согласно кивнул в ответ Денис, озабоченно хмурясь. - Макара снова на станции встретил, побалакав с ним. Говорит, на заводе много мужиков в армию забрали, рабочих нет. Одни бабы, та детвора. Управляющий парубков шукает... Тех, кому еще время под призыв не пришло...
       - На завод? - охнула Ульяна. - Там же пекло! Грязь, жарко, сыро... Невестка рассказывала...
       - А ты чего хотела? Свежего воздуха?! - насмешливо скривился Денис. - Вон, в степу его багато. Только хиба воздухом наешься? Ничего... Макар всей семьей там, на заводе работает. И старые, и малые... Привык... И наши привыкнут... На завод мы Петра пошлем... Он старше. Хватит ему на селе дурака валять, где попало шляться. Пора уже за ум браться...
      
       Отцовское решение повергло Петьку в глубокое уныние. Такой поворот в жизни нисколько не привлекал шалопаистого и ленивого парня. Здесь на селе ушлый прохвост мог найти тысячу причин и уловок, чтобы избежать работы и при этом казаться необычайно занятым.
       На заводе, под присмотром бдительного приказчика, такой номер явно не пройдет. Там быстро тайное станет явным. Лодыря тут же выведут на чистую воду, платить не станут, погонят в шею. Но тогда ему дома не сдобровать. У отца рука тяжелая и старшие братья миндальничать с ним не будут...
      
       "Вот влип, так влип! Как старый петух в ощип! - сокрушался Петька, кляня себя за непредусмотрительность. - Надо было мне давно на хутор к бабке перебраться! Дурень! Жил бы сейчас у старухи припеваючи. Просторно, сытно, тепло! Старая дура как дите малое опекала, во всем потакала бы. Я же у нее в любимчиках был. Теперь Ванька -сволочь там жировать будет. А мне на заводскую каторгу иди... Эх!"
      
       - Не дрейфь, племяш! Это только с виду на нашем заводе страшно, с непривычки оторопь берет. А так ничего... Разлюли-малина! - попытался приободрить Петьку дядька Макар, по-своему истолковав его угнетенное состояние. - Вот на литейке да! Там, действительно, пекло. Железо кипит, беснуется в печи. Жарко, дышать нечем. Чуть загляделся и все... Поминай, как звали. Даже косточки не сыщешь... Дымком вильнет, жаренным пахнет и прощевай раб божий Петруха...
       Развеселившийся дядька изобразил на лице притворную скорбь и дурашливо перекрестился. Он искоса стрельнул лукавым глазом на безучастного к шутке племянника и толкнул его в бок, как бы приглашая разделить удачную шутку. Но Петька с отвращением поежился и неприязненно насупился. Старый рабочий решил, что до смерти напугал наивного деревенского мальчишку и поспешил его успокоить.
       - Так то же на литейке... А у нас?! - стал тут же живописать "прелести" заводской жизни. - Ни жарко, ни зябко. Ни сухо, ни мокро. А воздух?
       Макар вдруг осекся. Видать сообразил, что забрал лишнего. Чтобы не оконфузиться перед племянником, сбавил хвалебный тон.
       Дышать можно..., - неопределенно покрутил пальцами. - В хлеву и то дух хуже. Зато что такое заводская жизнь?!
       Он снова оживился и с превосходством глянул на Петьку.
       - Это тебе не в селе. До солнца встань, после солнца ляг. Сначала худобу накорми- напои, а потом сам за стол садись. Опять же за урожай переживай. Гарна ли пшеничка поднялась, хороши ли покосы выдались. А у нас?! По гудку на работу вышел, с гудком ушел. За заводские ворота вышел и сам себе хозяин. Куда ноги понесли, туда и пошел. В магазин зашел, что захотел, то и взял. Так что выше нос, пролетарий! Такой жизни еще завидовать нужно!
      
       Дядько ободряюще потормошил понурого племянника. Но тот не поднял головы и не заметил, что слишком натянута вышла улыбка на изможденном лице, что в прищуренных глазах на самом деле плескалась горечь.
       На самом деле оказалось, что заводские гудки почему-то издают свой пронзительный, утробный рык, когда за мутным окошком сумерки еще не развеялись или уже сгустились. После тяжелой смены ноги устало плелись только домой, с единственным желанием, рухнуть на жесткую постель и до утра забыться в вязком, тревожном сне. А в заводскую лавку или городской магазин не хотелось заходить только потому, что в карманах гулял ветер и кроме дырки там нечего было искать.
       Возможно, успокаивая и подбадривая юного родственника, старый работяга прежде всего успокаивал и подбадривал себя. Не распознал, не расслышал Петька, а может и не хотел этого делать, что бравый тон Макара ни что иное, как плохо скрытая издевка. Насмешка над самим собой. Над своей тяжкой долей, к которой тем не менее стоило привыкать и с ней смиряться.
      
       Завод привел Петьку в еще более удрученное состояние. Постоянный, назойливый гул, грязь, сырость и вонь не просто ошеломили выросшего в деревенской тиши и природной чистоте парнишку, а ввели в состояние глубокого транса. Но еще больше не привыкшего к грязной и тяжелой работе лоботряса повергло в уныние то, что угрюмый приказчик с колючим, злобным взглядом определил его "чернорабочим" и отправил работать к грузчикам.
       - Ха-ха! Повезло тебе, парень! - весело ощерились чумазые, полуголые мужики, лоснившиеся мокрым от пота торсом. - Работенка у нас не пыльная. Бери больше, кидай дальше! Вон, лопата в углу валяется. Бери, пристраивайся...
       Шершавый черенок быстро сбил ладони в кровь. Спина онемела и заныла от напряжения. А в голове зашумело от непривычного, удушливого смога и смрада.
       Едва держась на дрожащих от усталости ногах, Петька обливался потом и слезами обиды (благо на красном и потном лице их никто не видел) и от души проклинал все и вся. Отца, решившего отправить его на завод. Дядьку, так весело расхваливавшего свою сраную работу. Приказчика, поставившего его на эту работу. Сам завод с его грохотом, грязью и вонью. И всех, кто хоть как-то, ненароком всплывал в его рассерженном, взвинченном разуме.
       "... твою мать! Ну, и на кой хер сдалась мне такая работа?! - не стесняясь в выражениях и грязных ругательствах, неистовала и бесновалась злоба в раздраженной душе. - Вот удружили, так удружили работенку. Господи! И чем я так перед тобой провинился?! За что мне такие муки?!! А Ванька, засранец, сейчас в лесу прохлаждается, парным молочком опивается. У-у, сволота, ненавижу! Бабка тоже хороша! Старая дура совсем из ума выжила, не могла раньше меня к себе забрать. Маши теперь этой бл...ской лопатой, шевели это вонючее дерьмо! Да будьте вы все прокляты, гады, сволочи, паразиты! Всех ненавижу!!!"...
      
       Прошла неделя, за ней вторая, третья. Миновал месяц. Иной бы уже втянулся, приспособился, но только не Петька. Каждое утро, заслышав заводской гудок, он морщился точно от зубной боли, нехотя одевался и уныло плелся позади родни к ненавистной проходной.
       В воскресный день Петька отлеживался в своем углу или бесцельно слонялся в одиночестве по тесному двору. Двоюродные братья пытались было подружиться с ним, но, встретив молчаливое неприятие, отстали и больше не повторяли попыток к сближению.
      
       В субботу на заводе выдавали зарплату. В узкое окошко заводской кассы Петьке высунули серый лист ведомости и карандаш.
       - Распишись! - сухо буркнул изнутри скрипучий голос и заскорузлый палец ткнул куда-то вниз бумаги.
       Петька торопливо крутнул на бумаге какую-то закорючку, даже не успев сказать, что и писать-то он не умеет. Тут же, следом в его ладошку ткнулись несколько мятых бумажек, а сверху тяжело плюхнулась мелочь.
       Напирающая очередь оттерла парня в сторону. Он стоял в уголке и тупо смотрел на деньги. Первые деньги, которые ему приходилось держать в своей жизни и заработанные своим трудом. Кровью и потом!
      
       Парнишка еще не успел ни разглядеть, ни сосчитать свой первый заработок. Не успел даже понять, что это такое и, может, обрадоваться, погордиться собой. Не дали.
       Сначала над ним нависли все те же чумазые, улыбчивые рожи напарников. Их он тоже терпеть не мог и дружбы не водил.
       - Ну, что, Петруха! Первую получку получил?! Обмыть бы полагается... Такой обычай! - нахально ощерились парни и выразительно щелкнули по кадыку. - Магарыч с тебя причитается...
       - Мало ли что кому причитается! Пошли прочь, пропойцы! Больно охочи до дармовой выпивки. Что?! Свои кровные небось пропивать жалко?! Совесть бы поимели. Мальца обирать вздумали..., - раздался за спиной грозный окрик.
       Петька поднял на голос растерянный взгляд и облегченно вздохнул. Широким, торопливым шагом к нему приближался дядько Макар. Суровый вид хмурого, неуступчивого мужика, воинственно сжимавшего крепкие кулаки, не сулил парням ничего хорошего.
       - Да ты что, дядько Макар! Хиба мы чего плохого хотели?! - поспешили оправдаться стушевавшиеся грузчики. - Мы же, как бы, по старому обычаю... Порядок такой... Первый рубль пропей...
       - Порядок?! Ах, вы шалопаи! Сопляки! Я вам покажу порядок! А то, что сейчас сухой закон, вам ведомо?!! Вам что? Государево слово, не указ...
       - Ха-ха! Ну, дядя ты и насмешил. Тоже мне законник выискался, - расхохоталась толпа. - Да у нас в Верхнем в каждой подворотне бабка-винекуриха твой "закон" блюдет. До бога высоко, до царя далеко... Хватанешь стакан и на сухой закон блюешь...
       Парни намеревались свести все к шутке, но Макар был непреклонен.
       - А вот я сейчас околоточного кликну да укажу, кто тут на законы блюет, - нешутейно погрозил он пальцем. - Да приказчику подскажу, чтобы взял на заметку. Вот когда в подвале покисните в выходной день, да еще штраф с вас выдерут, за озорство, тогда поглядим, будет ли у вас впредь охота чужие рубли пропивать...
       Дело принимало нешуточный оборот и шумную, беспечную ватагу как ветром сдуло.
      
       Дядька Макар сердито погрозил парням вслед и подошел к растерявшемуся Петьке.
       - Ты, племяш, держи с ними ухо востро. Эти быстро обдерут до нитки, а потом и спасибо не скажут. С почином тебя! Вот ты и стал настоящим рабочим. Ну-ка, покажи, много ли заработал?
       Дядька бесцеремонно забрал деньги из Петькиных рук и пересчитал.
       - Три... пять..., семь рублей и сорок..., шестьдесят восемь копеек! Не густо, но вполне! - удовлетворенно заключил Макар пересчитав заработок племянника.
       Петька смущенно покраснел и протянул руку, надеясь получить деньги обратно. Однако у его дядьки оказались совсем иные намерения.
       - Нет, нет, погоди! - протестующе отстранил он мальчишескую ладонь в сторону. - Не ровен час, эти паразиты вернутся или сам по несмышлености растратишься. Пойдут твои кровные прахом. Лучше я их бабе своей, тетке Нюре отдам, пусть пока припрячет, а отец приедет, она ему отдаст. Это для семьи приработок. А тебе вот...
       Мужик поковырялся в мелочи и бросил Петьке на ладонь часть мелочи.
       - Держи... Гривенник и еще вот эти... Восемь копеек. Итого восемнадцать. На конфеты и пряники хватит. Первую получку отметить...
       - Дядь, но..., - пытался возразить обескураженный Петька.
       - Никаких "но"! - безапелляционно оборвал его Макар. - Мне лучше знать, что нужно...
      
       Считая вопрос решенным и не требующим дальнейшего обсуждения, дядько повернулся и пошел по своим делам, оставив в полном замешательстве обиженного племянника.
       "У-у, зараза! Тоже мне советчик нашелся..., - недовольно глядел вслед рассудительному родственнику Петька. - Кровосос чертов! Нужна мне твоя помощь и советы, как рыбе валенки! Гляди, какой быстрый! Хоп и спрятал чужие деньги в свой карман. "Пусть баба спрячет, потом отцу отдаст, это для семьи приработок...". Какая тебе разница, куда я свои гроши дену. Я сам им хозяин!"...
       Парень ярился, ругал и передразнивал неуступчивого дядьку, отстаивал свое право, возмущался, но... только в душе. Понимая, что спорить и возражать бесполезно, он не решился в слух высказывать свое недовольство. Ему лишь оставалось пыжиться и сердито сопеть...
      
       - Петенька! Ты чего это, сынок, такой хмурый?! И ешь плохо... Ты случаем не захворал?! - встревожено оглядела его тетка Нюра. - Надо лучше кушать, сынок! Кто же родителям помогать будет, кто будет зарабатывать. Погоди, я тебе горячего добавлю...
       Сердобольная женщина, охая и причитая, метнулась к печи. И пока она отвернулась к горшкам, досталось и ей "на орехи от доброго и уважительного племянника".
       "Гроши мои под подушку спрятала, а еще спрашиваешь, чего хмурый, - зло зыркнул ей в спину Петька. - Корова худосочная! Нашла сынка! Вон, свои есть и опекай их, обирай как хочешь... "Горячего добавлю..." Лучше гроши мои отдай, чем своей проклятой кашей пичкаешь...".
      
       Не дожидаясь, пока тетка подсыплет в миску добавки, он бросил ложку и выбрался из-за стола.
       - Что, не будешь больше?! - вскинулась тетка. - Ну, ладно! Как хочешь... Может домой сходишь, на Белую Гору. Сколько времени родителей не видел. Почитай соскучился...
       - С такой работой некогда скучать, - буркнул в ответ Петька. - Это сколько верст туда топать нужно, а потом обратно. Ноги свои, не казенные...
       - И то так, - согласно кивнула головой Нюрка. - Пока туда, пока обратно сходишь, устанешь, а завтра с утра на работу. Отдыхай, сынок, уже тут. Сходил бы на улицу. Может, с хлопцами погулял бы... А то все во дворе да во дворе...
       "Без тебя знаю, что мне делать!" - огрызнулся в душе Петька.
       Набросив на плечи старую, перелицованную матерью отцовскую куртку, он тряхнул в кармане оставленной ему мелочью и молча вышел во двор. "Конфеты, пряники!" - припомнил он давешние слова Макара и презрительно сплюнул. Он теперь и сам разберется, как ему своими деньгами распоряжаться. Пусть сейчас их отобрали у него самым наглым образом. В следующий раз не получится. В другой раз он умнее и предусмотрительнее будет.
       "Вот вам, а не деньги!", - скрутил он невидимым оппонентам выразительную фигу и шагнул со двора на улицу...
      
       Битый час Петька бесцельно слонялся по улочкам и закоулкам небольшого, захолустного Верхнего, не находя себе достойного занятия. Неприкаянный, злой и обиженный на весь белый свет.
       "Может и впрямь рвануть на Белую Гору? Все таки свой двор, родная хата..., - подумал он, решая, чем занять выходной день. - А что я там буду делать?".
       Мамка охать-ахать будет, жалеть, что сыночек ее на заводе мучается, работой тяжелой жилы рвет. Батько расспросами мучить будет. Что да как. Про гроши спросит. А где те гроши?! Дядька Макар все равно сам ему их отдаст... У старших братьев свои заботы, а младшие ему самом ни к чему... А тут? Друзей нет, все чужое, незнакомое, постылое.
      
       Парнишка тяжело вздохнул. Словом, и так плохо, и иначе негоже. Потоптавшись посреди пустынной улицы, он уныло поплелся назад, к заводской казарме, где жила дядькина семья. Лучше уж забиться в угол, да отоспаться, чем вот так, зазря шататься.
       Не успел Петька сделать и двух шагов, как вдруг услышал чей-то веселый, насмешливый голос.
       - Глядите-ка, хлопцы, какой гоголь на нашем краю объявился! Нос задрал, точно генерал!
       Петька вздрогнул и внутренне напрягся, приготовившись к стычке.
       - Эй, Микитка - драная свитка! Куда правишь, дороги, не замечаешь?!
       Парень стиснул кулаки и, насупившись, обернулся на голос. Через дорогу, в небольшом палисаде, на скамейке сидело трое ребят примерно его возраста. Тройка беспечно щелкала семечки и насмешливо разглядывала случайного прохожего. Заводилой, похоже, был худощавый, рыжеволосый парнишка с белесыми бровями, побитым оспой лицом и щербатым ртом.
       - Ты че, глухой? - ощерился он и смачно сплюнул под ноги. - Чего ходишь нашей стороной?
       - Да так, гуляю..., - сумрачно буркнул Петька и настороженно оглядел компанию. - Других не чапаю. А кто меня тронет, так и сам застонет...
       - Ого! Глядите-ка, а он оказывается речистый малый. Ну-ка, подгребай к нам...
       - Что, бить будете?! - напрягся Петька.
       - Ха-ха-ха! А ты что? Уже в штаны наложил от страха? - закатилась троица, весело перемигиваясь меж собой.
       - Зачем в штаны... Я и в нужник дорогу знаю, - спокойно обронил Петька. - Просто на всякий случай пытаю. Вдруг тоже кулаки почесать придется...
       - О-о-о! Смелый какой выискался, ничего не боится! - снова залились смехом парни. - Иди, не бойся! Мы сегодня добрые, зря не трогаем. Ну, а если только у тебя большое желание есть подраться, так уважим, не откажем...
       - Нет, я тоже сегодня... добрый!
       - Тогда порядок! - ухмыльнулся щербатый. - Здорово, приятель! Присаживайся рядом, потолкуем за жизнь. Митяй, а тебя как зовут?
      
       Парнишка освободил подле себя место на лавке и протянул узкую ладошку для знакомства. Петька осторожно ответил на рукопожатие.
       - Петро..., - глухо кашлянув, назвался он.
       - Ну, Петро, так Петро. Так от куда ты тут взялся?
       - С Белой Горы... На содовом зараз работаю...
       - На содовом?! Это у бельгияк на вонючке?! - оживился новый знакомец и перемигнулся с приятелями. - Видали, как угораздило пацана? Лучше бы ты, Петька, на литейку пошел. Там не замерзнешь и платят лучше. А тут ты кем горбатишься?
       - Да с грузчиками, - уклончиво пояснил Петька.
       Покраснев от смущения, он потупился, не решившись назвать себя "чернорабочим".
       - А-а! Это с теми, кто "бери больше, бросай дальше"! - понятливо кивнул всезнающий Митяй. - Спину наломаешь, а хрен в карман поймаешь. Дадут грош и тому радуйся, что хорош...
       - Ага, - согласно кивнул Петька. - А вы тоже с завода?
      
       Он с любопытством оглядел новых приятелей, которые в ближайшем рассмотрении оказались мало похожими на заводских ребят. И лица их светились свежестью, а не отдавали нездоровой желтизной и изможденностью. И одежонка на них была вполне добротная, сносная.
       - Не-а, - широко ощерился щербатым ртом Митяй. - Мы для заводу не годимся. Хворые! Нам в цеху хребтину гнуть вредно...
       Разбитной малый лукаво подмигнул друзьям. Мол, верно ли я говорю. Те молча, согласно кивнули в ответ.
       - Я в бакалейной лавке Ковтюха в подручных числюсь. Андрюха (Митяй мотнул головой влево) в сапожной мастерской в подмастерьях, а Серега (кивок вправо) так и вовсе у нас в господах...
       Петька удивленно посмотрел на молчаливого подростка в праздничной косоворотке и отутюженных суконных брюках, пытаясь разглядеть в нем барственные черты, но ничего особенного не увидел.
       - Ему его папаша работать не дает. Он у него при деньгах, в рудоуправлении служит. Так и сынка в грамотеи тянет, учиться заставляет. Ну, а тебе как на заводе? Нравится?
       - Какое там! - сокрушенно махнул рукой Петька и честно признался. - Тоска смертная. Каторга. Лучше бы в селе жить, чем на заводе жизнь гробить. Грязь, вонь, грохот... Бр-р-р... Только разве против батькиной воли пойдешь?!
       - Да, друг, тебе не позавидуешь! - сочувственно вздохнул Митяй.
       - Вот и я о том! - вскинулся Петька, с надеждой поворачиваясь к новому приятелю. - Может, мне где другую работу сыскать?! На литейку тоже боязно идти. Дядько Макар говорит, что там все равно, что в пекле. Чуть зазевался и поминай как звали...
       - И то верно!
       - Так может чего подскажите, поможете!
       - Такие дела, приятель, с кондачка не решаются, - неопределенно пожал плечами Митяй. - Хотя... Хорошему человеку завсегда помочь можно...
       - Да я разве что! - с мольбой кинулся к нему Петька.
       - Ну, не знаю... Поживем, поглядим, может чего и сыщем..., - протянул парень, натягивая на лицо маску значимой весомости и обернулся к своим друзьям. - Ну! Что дальше думает делать, шановное панство! Так и будем стену спиной подпирать да семечками двор застилать или есть другое предложение?
      
       Мальчишки неуверенно переглянулись меж собой, не зная, то ли предложить что-то свое или согласиться с уже спланированным решением. Они покорно уставились на своего заводилу, передавая ему инициативу.
       - А не отметить ли нам наше знакомство? - бодро потер руки Митяй и оценивающе окинул взглядом Петьку. - Деньги есть?
       - Есть, немного! Вот..., - с готовностью сунул тот руку в карман и вытащил наружу горсть оставленной ему мелочи. - Восемнадцать копеек...
       - Хм-м! Не густо, - разочарованно хмыкнул Митяй. - Вчера же получка на заводе была. Это что, так бельгияки труд грузчика ценят?
       Он недоверчиво покосился на стушевавшегося Петьку, видимо, заподозрив его в скаредности.
       - Не-а, - густо покраснел тот под пристальным взглядом приятеля. - Я больше получил. Семь рублей и шестьдесят восемь копеек. Семь с полтиной дядька - паразит отобрал. Чтобы я зазря не потратил. Говорит, отцу отдаст. А это, говорит, на конфеты с пряниками...
       - Да-а, повезло тебе с родней! - насмешливо протянул Митяй. - Заботливая!
       Петька беспомощно пожал плечами, словно показывая, что сопротивляться и перечить в той ситуации он был не в силах.
       - Ладно! На безрыбье и головастик в прокорм, - великодушно махнул Митяй, сгребая с Петькиной руки монеты. - Для начала хватит. Айда в трактир, там сегодня заводские гуляют. Может Васька нам еще чего от них вынесет...
      
       - Как в трактир? - испуганно побледнел Петька, припомнив грозное предостережение дядьки Макара, давеча распекавшего его бригаду. - А как же сухой закон?!! Вдруг околоточный поймает, в подвал посадит?
       - Ты чего, сдрейфил?! Штаны еще сухие или "законом" обмочил? - насмешливо протянул Митяй.
       - Ничего, не сдрейфил, - сердито напыжился Петька. - Только знаю, что с этим сейчас строго. Вон, дядько вчера грузчиков так пужнул, что...
       И он сбивчиво передал приятелям вчерашнюю историю, произошедшую у заводской кассы.
      
       - Ха! Закон для дураков писан! А умный всегда сообразит, как его обойти, - рассмеялся, Митяй. - Ты что думаешь, заводские грузчики так испугались твоего дядьку, что по углам забились как тараканы и боятся на свет божий показаться?! Да они уже с заутрени в трактире сидят из чайника стаканы разливают...
       - Ну, так то же чаи гоняют. Это не возбраняется...
       - Ага! "Чаи"! - пуще прежнего залился Митяй. потешаясь над наивностью приятеля. - Ты пойди, хлебни того "чайку". Они прежде чем в трактир идти, уже к Дуньке косоротой по дороге завернули или к Марфе-чухонке...
       - Зачем?
       - Ясное дело зачем! За первачком. Вот и мы сейчас туда завернем...
       - Только к Дуньке, Митяй, не пойдем, - наконец подал голос один из молчавших доселе приятелей, Сергей. - Она табак добавляет в брагу. От ее самогона голову ломит, точно дубиной по ней саданули...
      
       На Петькины деньги удалось сторговать "сороковку" - пузатую, чуть больше полулитра, бутылку мутной жидкости, заткнутой куском грязной тряпки.
       - О, нектар! Напиток богов! - с наслаждением потянул носом Митяй, откупорив бутылку. - На, оцени...
       Он сунул горлышком Петьке в лицо. От бутылки дурно пахнуло. Ни разу не пробовавший в своей жизни спиртного, парнишка с отвращением отшатнулся и поморщился.
       - Фу! Гадость!
       - Ха! Ты сначала попробуй эту "гадость", - со знанием дела язвительно скривился Митяй, обратно закупоривая и пряча за пазуху вожделенную бутылку. - А как распробуешь, еще попросишь. А я не дам, потому что больше не будет...
      
       ... Солнце прокалило воздух и друзья спрятались в скудном тенечке под старой акацией на пустыре за трактиром. Пустая бутылка валялась в сторонке. Однако, на расстеленной на земле куртке стояла наполовину опорожненная другая такая же (у парней нашлись еще деньги на выпивку) и остатки немудреной закуски, которой поделился с ними приятель - разбитной половой из трактира цыганистый Васька. Друзья лежали вокруг этого "застолья" вальяжным полукругом и по очереди затягивались от одной самокрутки.
      
       От выпитого в голове приятно зашумело и закачалось, точно понесло на санях вниз, к Донцу, по заснеженному крутояру или подняло ввысь на больших качелях. Куда-то прочь провалилась злость и раздражение. На душе было легко и безмятежно.
       Петька, глупо улыбаясь, пялился на новых друзей и все молол заплетающимся языком какую-то белиберду. О заводе, на который он хотел накласть жидким поносом, о грузчиках, которых он в гробу видел с их магарычом, о противной тетке, которой тоже не мешало бы изрядно насолить за то, что она спрятала его деньги, не дав как следует погулять с друзьями. А те понимающе кивали ему в ответ и согласно поддакивали.
       - Ну, что, казачки, подкрепились, отдохнули?! - бодро подал голос искушенный в таких мероприятиях Митяй. - Не пора ли развлечься...
       - Пора, пора, пора! - пьяно пропели Андрюха с Серегой, пытаясь подняться на ноги.
       - А разве мы не развлекаемся? По-моему, очень даже..., - икнув, уставился на них остекленевшим взглядом удивленный Петька.
       - Э, друг, это только присказка была. Сейчас ты узнаешь, что такое настоящая сказка..., - расплылся в многозначительной ухмылке Митяй и повернулся к своим товарищам. - Ну, что, други мои, покажем нашему приятелю, в чем прелесть грешной жизни...
       - Покажем!
       - Значит, в Нахаловку, к девкам?!
       - Конечно! Куда же еще! В Нахаловку! К девкам!
       - В Нахаловку, к девкам! - азартно крикнул и Петька, поддерживая общий порыв.
       Он подхватился с места, качнулся и, не удержавшись на ногах, с размаху зарылся носом в пыльную землю.
       - Э-э! Да он, никак раскис?! - присвистнули озадаченные хлопцы. - Что делать будем?
       - Ничего! Сейчас водой остудим, опохмелим, а по дороге сам очухается, проветрится, - махнул рукой Митяй. - Пока дойдем, будет как огурчик. Пошли...
      
       Что было дальше, Петька помнил смутно. Точнее, совсем не помнил. Очнулся он в незнакомом помещении, пропахшем какими-то странными, неведомыми ему ароматами, на полу, поверх жесткой, колючей дерюги. Голова раскалывалась от нестерпимой боли, будто на нее одели в тернистый венец, а затем зажали в тесный обруч. Сердце гулко гупало в грудине, стараясь выскочить наружу, а все тело колотила крупная дрожь. Во рту было сухо, а, главное, омерзительно гадко.
       Ему вдруг припомнилось, как Ванька с Семкой на толоке сшибли его с ног, ткнув лицом прямо в свежий кизяк. А сейчас ему казалось, что этот кизяк не только залепил глаза и нос, но и залез в рот...
       Морщась от отвращения и боли, он с трудом поднялся на ноги и шатаясь шагнул вперед, надеясь в темноте найти выход. Ногой он наступил на что-то мягкое. Неожиданно это "что-то" зашевелилось, засопело и сонно забормотало.
      
       Петька ошалело дернулся в сторону и с размаху плюхнулся наземь.
       - Кто здесь?! - в страхе пролепетал он осипшим голосом.
       - Кто-кто, конь в пальто! - недовольно буркнул в ответ голос показавшийся ему знакомый. - Я это...
       - Кто я?! - не узнал Петька.
       - Тьфу, дурак! Говорю же тебе - я! Митяй! Забыл что ли?!
       - А где я? - вместо ответа снова спросил Петька, растерянно вертя в темноте башкой.
       - В кладовке! У хозяина моего!
       - А как я тут оказался!
       - А ты что мне адрес дал?! - съязвил Митяй. - Разве я знал куда тебя нужно было тащить... И так с самой Нахаловки волокли тебя, борова, на своих плечах...
       В его замутненном сознании отрывочно всплывали обрывки произошедшего. Какой-то заброшенный сарай, незнакомые девичьи лица, жеманное хихиканье, какая-то похабщина и срамота, которые никак не хотели связываться в единую, ясную картину.
       - Ну, что очухался горе-любовник! - насмешливо хмыкнул над ухом Митяй.
       - Вроде..., - неуверенно отозвался Петька.
       - "Вроде", - передразнил его приятель. - Тут, брат, без привычки перебирать нельзя. Что-нибудь одно. Либо водку есть, либо бабу еть. Можно и то, и другое, но с умом и если сноровка есть... Понял?
      
       Вместо ответа Петька глухо простонал.
       - Что плохо? Погоди, сейчас подлечу..., - участливо отозвался на тот стон Митяй. - Вот, держи... Только нос зажми, если противно...
       В руку ткнулся стакан и в нос ударил отвратительный запах самогона. Сдерживая отвращение, Петька через силу опрокинул в рот содержимое. Его чуть было не вырвало, но друг тряхнул за плечо.
       - Глотай и терпи! - напутствовал он. - Дыши глубже. Сейчас полегчает. На, вон, зажуй...
       В руку ткнулся сухарь. Через минуту действительно боль притупилась и Петька усиленно заработал челюстями пережевывая сухарь.
       - Вот еще это погрызи, запах забей. А то воняет, как из нечищеного сортира...
       В руке появился маленький кусочек чего-то гладкого и твердого.
       - Что это?
       - Орех мускатный. Для отдушки неприятных запахов. Грызи, а то сейчас на заводе приказчик мигом вынюхает. Тогда точно штрафных палок нахватаешь...
       - На заводе? - удивленно переспросил Петька, не понимая, о чем идет речь.
       - Ну, брат, ты даешь! - изумленно присвистнул Митяй и его озорной взгляд блеснул в темноте двумя искорками. - Ты что, с неба свалился?! Тебе же на завод сейчас идти, на работу. "Бери больше, кидай дальше". Забыл, что ли? Девки напрочь память отшибли...
      
       Упоминание о работе больно резануло Петькино сердце. Тяжело похмелье, но дума о работе была гораздо тяжелее. Он застонал так мучительно, что его приятель встревожился не на шутку.
       - Э-э, ты чего?! - беспокойно тронул он Петьку за плечо. - Неужели так горько там? Видать и впрямь каторга...
       Митяй попытался разглядеть в густом сумраке выражение лица приятеля, но услышал лишь скрежет зубов.
       - Ладно, не отчаивайся. Может, еще все образуется. Придумаем чего-нибудь. Давай, торопись... Слышишь, уже гудок заголосил. Это у вас, на содовом... Иди, а то и мне не сдобровать, хозяин скоро поднимется...
       Выпроводив Петьку за ворота, Митяй опасливо покосился на темные окна хозяйского дома и прощально махнул приятелю рукой.
       - Заходи, не забывай! - негромко крикнул он вслед и вдруг забеспокоился. - Ой, а своим что скажешь? Гляди, не выдай, а то и мне твой дядька башку свернет...
      
       - Ты где шлялся, паршивец! Всю ночь из-за тебя глаз не сомкнули...
       Внушительный подзатыльник подтолкнул Петьку вперед, едва не опрокинув на землю. В другой бы раз он не преминул кинуться на обидчика и дать достойный отпор. Но сейчас был иной случай. Потирая ушибленное место, он виновато оглянулся. Позади него стоял раздраженный дядька Макар и зло жег недовольным взглядом, а из-за его спины с любопытством выглядывали неулыбчивые братья.
       - Мне что, мало своих забот, чтобы еще за тебя переживать?
       - Дядь..., - попытался было повиниться Петька.
       Но из его рта по чуткому дядькиному носу ударил резкий запах перегара
       - Фу! Да от тебя как из пивной бочки несет, - поморщился Макар и побелел от негодования. - Ах, ты, засранец! Вот, значит, чем ты занимался! Сопли еще не успели обсохнуть, а уже носом в бутылку тычешься. Хорошую же ты себе дорожку выбрал, племянничек. Батьке очень радостно будет узнать, каков у него помощник растет...
       - Но, дядько Макар! Не виноват я! - едва не плача, снова сделал попытку оправдаться Петька.
       - Молчи, сукин сын! - гневно оборвал его Макар. - Мы с ног сбились, его разыскивая. Антон на Белую Гору бегал... Думали туда ушел, загулялся и про работу думать забыл. Перед сменой не спал хлопец и теперь четырнадцать часов на ногах надо выстоять. А это говно прохлаждается, вино непонятно где и с кем хлещет. Погоди, тварь паршивая! Вот, вечером сюда отец явится, мы с тобой, негодник потолкуем. Мы тебе мозги вправим. Жил себе тихо, спокойно, так теперь от племянника позора дождался...
       Макар в сердцах отвесил племяннику еще один подзатыльник. Бормоча под нос ругательства, он торопливо засеменил на свой участок. Петька, бросив ему вслед понурый взгляд, обреченно поплелся на свое рабочее место...
      
       Пот застил глаза, поджилки мелко тряслись, сердце рвалось из груди, а в висках кололо, точно туда вбивали кованные гвозди. Тяжелая лопата казалась еще более тяжкой и верткой, выскальзывала из рук. Напарники, обозленные несостоявшейся выпивкой, мстя за неудачу, сердито цыкали на неповоротливого парнишку и то и дело шпыняли его, подгоняя.
       Пыхтя и краснея от натуги, Петька выбивался из сил, стараясь поспевать за всеми. Украдкой бросал опасливый взгляд на изредка проходившего мимо приказчика. И когда тот приближался, испуганно таил дыхание, чтобы приказчик ненароком не учуял стойкого винного перегара.
       Сквозь радужную пелену прыгавшую в глазах несчастному мальчишке виделся колючий, подозрительный взгляд заводского соглядатая и он торопливо отводил свои глаза в сторону. Но приказчик вдруг превращался в сердитого дядьку Макара. "Погоди, паршивец! Мы сегодня с отцом тебе уши надерем. Жопу в клочья измочалим, - злорадно ухмылялось и грозило дядькино лицо. - Будешь знать, как без спросу шляться, баловством заниматься...".
       Петька в страхе отшатнулся, побледнел, захрипел и упал без чувств...
      
       - Чего это с ним?!
       - А черт его знает! Плюхнулся в обморок ни с того, ни с сего...
       - Живой?!
       - Вроде дышит...
       - Что же делать?
       - Да что... В лазарет отволочь... Пусть там фельдшер с ним нянчится...
       - Ага... Придут сопляки немощные и панькайся с ними. Нет здоровья работать, так и соваться нечего...
       - Ладно, тащите его скорее к фельдшеру. Работать пора. За простой не платят...
      
       В полуобморочном состоянии до Петькиного слуха доносились далекие, встревоженные голоса рабочих. Хотя на самом деле над ним удивленно склонилось несколько человек. К счастью, его напарники вчера тоже изрядно гульнули и не разобрали странного состояния молодого рабочего.
       Петька пытался открыть глаза. Однако веки, налившиеся свинцовой тяжестью, не хотели открываться. Отказывались слушаться также отяжелевшие и безвольные руки и ноги. Тело то колыхалось, будто на волне, то вертелось волчком. Ему казалось, что его настойчиво затягивает вязкая трясина, закручивает бездонный омут. Он попытался, было воспротивиться, вырваться наверх. Однако, снова встретившись с сердитым взглядом Макара и недовольно хмурившимся рядом отцом, покорно отдался во власть стихии...
      
       ...Цепкие, холодные пальцы приоткрыли веко и заглянули в тревожно распахнутый зрачок. Затем они бесцеремонно задрали на груди рубаху, ощупали живот, постучали по выпиравшим наружу лопаткам и следом прижали к спине какую-то круглую деревяшку.
       - Что с ним, Афанасий Петрович? - неожиданно услышал знакомый дядькин голос Петька.
       Он осторожно приоткрыл глаз и сквозь опущенные ресницы увидел стоявшего у стола встревоженного Макара. Дядька напряженно топтался на месте и беспокойно мял в руках старый картуз. Навстречу ему от топчана, на котором лежал Петька, шагнул невысокий толстячок в белом халате и такой же белой, круглой матерчатой шапочке на голове. Это и был заводской фельдшер, врачевавший заводских рабочих и их домочадцев.
       Фельдшер молча уселся за стол и стал что-то записывать в толстом журнале.
       - Что с ним? - нетерпеливо переспросил Макар.
       - Да, собственно, ничего особенного, - блеснул в его сторону стекляшками очков фельдшер. - Обычное переутомление. Сказалась непривычка молодого, неукрепившегося организма к новым жизненным обстоятельствам...
       - Ага! Это точно непривычка, - почему-то тут же согласился Макар и как-то странно глянул в сторону топчана. - Ничего, это дело поправимое! Это мы живо поправим. Как раз и батько его обещался из села заехать, подлечить...
       На последних словах Макар сделал особенный нажим, от которого у Петьки похолодело в груди.
       - А он что давно из села? - поинтересовался фельдшер.
       - Кто? Батько? - не понял дядько. - Так только сегодня и приедет. Оно тут, рядом, на Белой Горе...
       - Да нет, я про больного...
       - А-а... Да второй месяц...
       - Удивительно...
       - Что же тут удивительного?!
       - Да то, как быстро заводской воздух дал о себе знать...
       - ???
       - Понимаете, голубчик... Хрипы у него какие-то странные внутри...
       - Так я же говорю, что сегодня мы его полечим от его болячек...
       - Да-да! Непременно. Горячим молоком и желательно с медом...
       - О-о! Насчет меда не знаю. А то, что будет ему горячее, это точно!
       - Вот и хорошо! - не уловил сарказма фельдшер. - И пусть он мне через недельку снова покажется, я послушаю его...
      
       Петька чутко прислушивался к каждому слову этой беседы. Он прекрасно понимал, что сегодня вечером ему не избежать заслуженного наказания, но в данный момент волновало его совсем другое. "Хрипы у него какие-то странные внутри..." - тревожным рефреном навязчиво бились в мозгу оброненные фельдшером опасения.
       Стало быть, у него не все в порядке со здоровьем. А если так, то на завод ему дорога заказана. Прощай ненавистное клеймо "чернорабочего", прощай навязчивая ватага грузчиков и ненавистная лопата. Прощайте заводская грязь и вонь, с вашим опостылевшим гулом и лязгом. Теперь он сможет устроить свою жизнь по своему разумению, а новый приятель Митяй ему в том поможет. От открывавшихся перспектив у Петьки повеселело на душе. Он мысленно улыбнулся и облегченно вздохнул. Надвигавшаяся отцова расплата уже не казалась столь грозной и болезненной...
      
       Улучив подходящий момент, Петька побежал к Митяю. Ушлый прохвост, коим был подручный лавочника, как нельзя кстати подходил для осуществления задуманного. Он словно рыба в воде ориентировался в человеческих слабостях, был хорошим выдумщиком и заводилой многих сомнительных и авантюрных мероприятий. Поэтому лучшего советчика и помощника сыскать было трудно.
       Узнав в чем дело, Митяя охватил азарт. Точно опытный драматург, он скрупулезно выписал для приятеля роль неизлечимо больного и со стороны с наслаждением наблюдал за происходящим.
      
       По предписанию Митяя, Петька все последующие дни усердно имитировал "грудные хрипы" и болезненность. Он то и дело хватался за грудь, кривясь от нестерпимой боли, то страшно пучил глаза, будто ему было невмоготу дышать, то надсадно, до посинения кашлял. А то, вдруг, побледнев и закатив глаза, падал в обморок.
       - Господи! Что это с дитем приключилось?! Откуда такая напасть взялась?!! - охала и причитала сердобольная тетка Нюра, страдальчески созерцая, как "мучается" в неожиданной хвори несчастный племянник. - Это же надо, как разительно на него заводской дух повлиял. Не ровен час, еще чахоткой изойдет...
       - Полно тебе, дура! Тоже мне чахоточного нашла, - сердито махнул ей Макар. - Ничего, оклемается! Как самогонку жрать, так он здоров, а как до работы становиться. так хворь у него появилась. К гадкому пойлу приучился, привыкнет и к заводу. Сивуха не лучше от заводской вони, принюхается. А нет, так мы знаем, как эту "хворобу" лечить. Жопу розгами распаришь и всю хворь как рукой снимает. Треба снова за Денисом послать...
      
       Макар ухмыльнулся и бросил неприветливый взгляд в угол, где постанывал Петька.
       "Уж больно ты скор на руку, чертов лекарь! Как бы не так, дядя! Не стану я больше свой зад под порку подставлять. Вы умные, но и я не дурак. Лучше тут в углу сдохну, но на ваш завод ногой больше не ступлю", - ярился в бессильной злобе племянник, слушая дядькину речь.
       От злобы и бессилия он застонал и заскрипел зубами с такой выразительностью, точно и впрямь ему было невыносимо больно.
       - А ты что мелешь, старый дурень! - вскинулась, не выдержав, впечатлительная тетка. - Зенки раскрой! Гляди, как мается бедолага. Хочешь, чтобы и он кровью захаркал? Как брат твой покойный, Николай... Не приведи господь, помрет хлопец. Как перед Денисом с Ульяной оправдываться будешь?!
       - Да цыть ты, дура! Нашла о чем переживать. Пономаревское семя крепкое, выживет! - огрызнулся Макар. - А нет, значит худой у него корень...
       - Это чей же еще! - изумленно вытаращилась Нюрка.
       - Тьфу, зараза! Чего за язык цепляешься! - вскипел Макар, почувствовав, что ляпнул глупость невпопад. - Значит, выродок получился, пустоцвет...
       Он сконфуженно почесал щетинистую щеку, покосился на "впавшего в беспамятство" племянника, досадливо сплюнул и стал собираться... за фельдшером.
      
       Афанасий Петрович недоумевал. Он долго и внимательно выстукивал и выслушивал больного, но не находил никаких симптомов тяжелой болезни. Даже ранее настороживших его хрипов не обнаружил. Вероятно, в тот раз был какой-то случайный и скоротечный рецидив или просто ослышался.
       Легкие молодого человека были девственно чисты, а дыхание спокойным и ровным. Сердце билось ритмично, а жар не наблюдался даже в спертой духоте тесной коморки.
       Старый лекарь, умудренный жизненным опытом, не раз вытаскивающий с того света тяжелобольных и покорно закрывавший глаза тем, кому не смог помочь, вдруг ясно осознал, что его и окружающих сейчас просто-напросто дурачат. Перед ним лежал обычный симулянт, нагло инициирующий болезнь и беззастенчиво спекулирующий трепетными чувствами добропорядочной семьи.
      
       Фельдшер стащил с носа очки и в глубокой задумчивости стал усердно протирать салфеткой и без того прозрачно чистые стекляшки.
       - Вот что, любезные! Выйдите прочь, оставьте нас на минутку, - повернувшись, попросил он замерших в напряжении домочадцев. - Мне нужно с глазу на глаз потолковать с этим "больным"...
       Не уловив в словах лекаря разоблачительных ноток, Макар посунулся к выходу, подталкивая перед собой упирающуюся, заплаканную жену. Когда скрипучая дверь закрылась, Афанасий Петрович водрузил очки на место, недовольно нахмурился и повернулся к лежавшему Петьке.
       - Подымайтесь! Довольно паясничать, молодой человек! - негромко, но повелительно скомандовал он и резко рванул с парня лоскутное одеяло.
      
       - Что?! Как?!! Почему?!!! - испуганно подскочил на постели Петька, но тут же упал обратно, принимая болезненное выражение.
       Притворщик понял, что разоблачен, но упрямо гнул свою линию.
       - Не могу! Сил нет! Дышать тяжело, голова кругом идет! - жалобно заскулил он.
       - Хватит! - повысил голос фельдшер и в сердцах пристукнул сухоньким кулачком по краю топчана. - Хватит ломать комедию, молодой человек! Вы абсолютно здоровы, нет у вас никакой хвори...
      
       Добродушный и безобидный интеллигент, он никогда в жизни не кричал на других. Тактичность и вежливость была нормой его поведения и даже к черни он обращался на "вы". Сейчас выдержка подвела его, обманутая душа клокотала от негодования.
       - Немедленно поднимайтесь, негодный притворщик!
       - А хрипы? Вы же сами говорили, что нутро у меня хрипит. Нет мочи дышать, душит..., - пытался оправдаться Петька.
       - Нет никаких хрипов! Это хитрость вас душит и бесстыдство! Как вам не совестно! Зачем вы устроили этот омерзительный балаган?! Зачем вам это нужно. Неужели вам доставляет удовольствие мучить своих родственников?
       - Нет... А чего они меня на этот проклятый завод загнали?! Сдохну я от этой работы..., - сердито пробурчал Петька, садясь на постели.
       - Скорее от лени, чем от работы, - усмехнулся в ответ фельдшер. - Удивительно! Разыграть такую трагедию из-за такого пустяка. Не хотите работать на содовом, идите на литейку. Не хотите на литейку, устраивайтесь по своему разумению, желанию, способностям наконец. Вы же сильный, здоровый, молодой! Но валяться в постели?! Изображать больного?!! Непостижимо...
       Фельдшер удивленно пожал плечами, пытаясь понять психологию и столь странную логику поведения этого, отмеченного червоточиной в душе, парня.
      
       - Ага! Как телка на веревочке привели на завод и сказали, вот твое место, работай. Хиба кто мое желание спрашивал? - обиженно засопел Петька.
       - А что язык свой дома оставил? Смелости не хватило сказать, попросить другое, более подходящее дело сыскать? - насмешливо хмыкнул лекарь. - Сколько ремесел полезных есть... Выбирай любое по душе. Или тоже лень-матушка оседлала, своей дорожкой погнала?
       Петька не ответил, лишь недовольно напыжился и уткнулся потухшим взглядом в темную стену.
       - Ладно! Разбирайтесь, любезный, со своими родственниками сами! - махнул рукой Афанасий Петрович, поднимаясь с места. - Кто прав, кто виноват. Я не третейский судья. Единственно, что могу для вас сделать, так это сказать приказчику, чтобы впредь близко вас к заводу не подпускал... чтобы заразу не распространяли...
      
       Старик решительно поднялся с места и направился к выходу.
       - Афанасий Петрович, что с хлопцем?! - кинулась ему навстречу обеспокоенная Нюрка. - Чего вы там у него выслушали? Что такая страшная хвороба?
       - Не волнуйтесь, голубушка! Все страшное уже позади! - успокоил ее фельдшер. - Надеюсь, к утру он будет на ногах. А там... Там все он него зависит!
       Фельдшер хотел было уже выйти, но остановился и повернулся к Макару.
       - Вот что, Макар Антонович... Отправьте лучше своего племянника обратно на село. Думаю, привычная домашняя обстановка быстро поставит его на ноги. А для завода он, мягко говоря, гниловатый фрукт...
       Старик выразительно заглянул в сумрачное лицо рабочего.
       - Надеюсь, вы меня поняли?
       - Понял!
       - Вот и прекрасно!
      
       - Не пойду я на Белую Гору! - заартачился Петька, когда утром Макар велел ему собираться домой. - Чего мне там делать?
       - А мне здесь тоже дармоедов не нужно! - отрезал непреклонный дядько. - У нас своих забот достаточно, чтобы еще и с тобой, лоботрясом панькаться...
       - Чего со мной панькаться?! - недоуменно пожал плечами Петька. - Я вполне могу и сам устроиться, без вашей помощи...
       - Вот и устраивайся! Вот бог, а вот порог. А в моем доме для тебя больше места нет! - сказал, как отрезал, Макар.
      
       - Не горюй! Пристроим! - бодро заверил Петьку Митяй, когда тот явился со своим нехитрым скарбом. - Айда до Васьки, в трактир...
       - Не, ты что! Я пить больше не буду, - испуганно замахал руками Петька. - Я и так после того раза еле в себя пришел. А если батько узнает, убьет...
       - Дурень! Я же тебя не на выпивку приглашаю. Попробуем тебя половым в трактир пристроить. Васька говорил, им расторопный малый требуется. В аккурат, как ты!
       - В трактир, половым?! - то ли удивленно, то ли разочарованно протянул Петька.
       - А чего? Хорошее место! Тепло, сытно и..., - Митяй широко ощерился и многозначительно подмигнул. - ... если башка правильно варит, то всегда деньга в наваре... Целковый кармане звенит. Сообразительный половой в трактире всегда сыт, пьян и нос в табаке. Ты еще спасибо скажешь за такую работу...
      
       Работа в трактире и впрямь пришлась Петьке по душе. Проворный, смекалистый, нагловатый, не забывающий свой интерес парнишка быстро освоился в пропахшей щами и кашей, табачным дымом и стойким перегаром трактирной кутерьме.
       В связи с действовавшим в стране сухим законом трактирщик не торговал водкой и вином. Однако в выходной день заводской люд по привычке валом валил в знакомый кабак, чтобы отдохнуть после тяжелой недели. Петька уже знал наперечет всех самогонщиц в Верхнем и охотно "выбегал по делу". Это когда мужики, сунув ему в ладонь засаленную бумажку или пригоршню мелочи посылали его принесли "свежей заварки" в чайник. От этих поручений не оставался в накладе и сам посыльный, получая неплохой навар.
       Единственно, что не нравилось брезгливому парню, так это убирать со стола объедки и грязную посуду, скоблить до белизны замызганные полы. Поэтому, когда однажды на него обратил внимание Симон Ковтюх, заглянувший в гости к свату-трактирщику и под настроение предложил работу в своей лавке, Петька, не раздумывая, согласился...
      
       ... - А ты как тут оказался?! - удивленно уставилась на него Гашка. - Тебя же вроде на завод, к дядьке Макару посылали...
       - Ха! Сдался мне тот завод, как карасю черевики! - самодовольно ухмыльнулся Петька, оглядевшись вокруг. - Мне и в лавке не плохо. Тепло, чисто, светло. А дух какой стоит?
       Он поднял голову и шумно потянул носом ароматы, исходившие от бесчисленных коробок и мешков.
       - Разве на селе такой дух встретишь? Не говоря уже о заводе..., - восхищенно протянул парень и поморщился, некстати вспомнив содовый. - Фу! Вонища какая там!
      
       - Ха! Какой ты чудной! - весело улыбнулась Гашуня, с интересом разглядывая переменившегося до неузнаваемости Петьку. - Прямо таким городским франтом заделался. Рубаха сатиновая, чоботы гармошкой и чуб закрученный... Ты на чем его крутил? На дамских буклях, что ли?
       Девушка не выдержала и прыснула в кулачок.
       - Скажешь тоже, на буклях..., - смущенно покраснел Петька и пригладил и без того зализанный чуб. - Нужны мне ваши бабские штучки-дрючки. Да и что в том особенного? Чуб, как чуб. Ты, вон, на себя лучше глянь...
       - А что я? - встревожилась Гашка и торопливо провела рукой по одежде, оглядываясь.
       - Вот ты и впрямь как настоящая барышня стала. Прямо барынька молодая. Мамзель-сударыня! - насмешливо прищурился Петька.
       Он оценивающе окинул сверху вниз ладную девичью фигурку и с притворной почтительностью расшаркался перед Гашкой.
       - Правда?! - зарделась польщенная девушка и стыдливо потупилась.
       - Еще как, правда! - горячо заверил ее Петька. - У меня прямо сердце замлело, как только ты в лавку вошла. Думаю, откуда такую кралечку к нам занесло. Вот счастье кому-то досталось, каждый день на нее глядеть...
      
       Знакомство и дружба с искушенным ловеласом Митяем дало свои легкомысленные плоды. Способный ученик Петька уже и сам мог уверенно крутить мозги и спокойно обольщать девичьи сердца. Нахаловка давно стала для него привычным местом развлечений и любовных шашней. Смазливый и бойкий на язык он пользовался гораздо большим успехом у женской половины рудничного поселка, чем его более опытный, но внешне невзрачный приятель...
      
       - Вот, выдумщик! Скажешь еще, "барышня"! - залилась густым румянцем Гашуня, хотя сердечко ее радостно затрепетало. - Какая из меня барыня?! Прислуга в господском доме, помощница поварихи и посудомойка. Все в одном обличье...
       - Да ты что! Ты просто себе цены не знаешь! - убежденно затараторил вошедший в раж Петька. - Ты внимательнее на себя в зеркало погляди. Таких красавиц писанных еще поискать нужно и то не сразу сыщешь. Да парни табуном за тобой ходить должны и проходу не давать...
       - Да?
       - Да!
       - А чего же ты тогда надо мной насмехался?! - язвительно прищурилась Гашуня, припомнив давнюю историю. - Весело было, когда я носом в глину с кизяком плюхнулась? Сам же специально и толкнул...
       - Я не нарочно! - в свою очередь покраснел и потупился уличенный Петька.
       - Ага, не нарочно. А ржал громче всех. До сих пор в ушах твой издевательский смех стоит...
       - Так то я не над тобой... насмехался..., - пробормотал он сконфуженно.
       - А над кем?!
      
       Петька тоже вспомнил тот досадный и унизительный для него случай у Донца. Явственно представил распластанную на толоке, будто курица посреди дороги, Гашку. В грязном сарафане. Неказистую замухрышку, подурневшую, от слез обиды и стыда. Вспомнил, как налетели на него грозными коршунами Ванька с Семкой, как свалили туда же в замес, как ткнули рожей прямо в свежий коровяк и лупили жестоко, без пощады... Вспомнив, он нахмурился, потемнел лицом.
      
       - То я поквитаться хотел..., - глухо пробормотал он, отводя в сторону глаза.
       - Поквитаться?! С кем?!! С мной?!!!
       - Нет... С Ванькой...
       - С Ванькой?! - искренне удивилась Гашуня. - За что?!
       - А чего он, падлюка, под ногами путается! - в сердцах вскрикнул Петька. - Глаза свои бесстыжие на тебя все пялил. Мне проход заслонял. Может ты мне еще больше чем ему нравилась, а он, сопля зеленая, свой нос вперед сунул...
       - Что же ты тогда меня в грязь толкнул?! - дрогнула голосом Гашуня.
       - Не знаю! - обреченно вздохнул Петька. - Но я не со зла, честное слово! Я до сих пор места себе не нахожу за ту глупость. Как вспомню, так и краснею от стыда. Все корю себя, что дураком был...
       - Правда?!!
       - Еще как правда! - горячо заверил ее Петька и с мольбой глянул на девушку. - Ты уж прости меня, ради бога! Не сердись...
       - Ладно! Чего прошлое поминать, - великодушно махнула рукой Гашуня.
       - Значит мир и дружба?! - оживился враз Петька.
       - Мир..., - согласно кивнула Гашуня и, поколебавшись, добавила: - ... и дружба!
       - Здорово! - обрадовался Петька. - Может погуляем тогда сегодня?
       - Погуляем? - переспросила девушка и вдруг забеспокоилась. - Ой! Нет-нет! По крайней мере не сегодня. У нас в доме траур. У хозяев сын на фронте погиб. Меня хозяйка по делам послала, а я тут заговорилась с тобой...
       - А когда?!
       - Не знаю... Встретимся как-нибудь...
      
       - Хороша девка! Надо же, как она изменилась. Удивительное дело! - протянул Петька, не сводя восторженного взгляда с двери, за которой скрылась Гашуня.
       Очарованный, он еще некоторое время не сходил с места. Наконец, встрепенувшись и придав лицу беспечное выражение, повернулся к прилавку, где затаился Митяй.
       - Вот видишь! А ты говорил, "кисло"... Сладко, еще как сладко! - самодовольство ухмыльнулся он.
       - Так ты что, ее знаешь?! - разочарованно протянул Митяй, с завистью наблюдавший за увлеченной беседой приятеля с пригожей девкой.
       - Ха! Еще бы! Как облупленную! Мы с ней на Белой Горе через забор живем..., - самоуверенно похвастался Петька. - Да если хочешь знать, она с пеленок по мне сохнет, сама на шею вешалась...
       - Да, ну! А что же ты?!
       - Вот тебе и "ну"! Тогда мала была, соплива!
       - А теперь?!
       - Теперь созрела ягодка! Пора срывать...
      
       Петька похабно осклабился и с вожделением глянул на выход из лавки. Ему казалось, что дверь снова откроется и вернувшаяся Гашка покорно бросится в его объятья. Впрочем, видит око да зуб неймет. Юный сладострастник не мог предположить, что жизнь, увы, решила распорядиться совсем иначе...

    Глава 7.

       За стеной кричала, стонала и неистовала заверюха. Казалось, сама природа взбунтовалась против той дьявольской вакханалии, которая бесстыдно хозяйничала на земле.
       Еще вчера вовсю трещали рождественские морозы. Такие зверски и нестерпимые, что рвали в клочья крепкий ледяной панцирь Донца. Разбуженный витязь недовольно парил распахнутым зевом полыньи, выплескивал наружу студеную воду, зализывая раны и снова засыпал, чтобы опять всколыхнуться от треска в другом месте.
       А тут вдруг обмякло, отпустило. Угрюмый, свинцово-черный занавес небосклона пробил нахальный солнечный луч, с любопытством огляделся, освоился, разогнал в сторону тучи и ударил оттепелью. По вологой соломенной крыше посунулась книзу посеревшая снежная шапка и оглушительно зазвенела капель, напрочь забивая задорное воробьиное чириканье.
       Впрочем, пернатые проказники рано обрадовались неожиданному теплу. Уже к следующему вечеру тучи вновь сомкнулись и недовольно насупились. Почувствовав неладное, в страхе попрятались под стрехой, притихли беспечные воробьи.
       Прячась в сгустившихся сумерках, ударил тяжелыми хлопьями мокрого снега набежавший степняк. Сначала легонько, точно исподтишка, играючи. Вдругорядь сильнее и крепче. Следом еще настойчивее и злее.
       И вот уже закрутила, завертела сатанинская карусель. Испуганно затрепетали, заметались из стороны в сторону голые ветки осин. Степенно качнулась, поскрипывая, раскидистая крона могучего дуба, покорным шелестом откликнулась в бору сосновая хвоя.
       А буран, что есть мочи разогнавшись на степном просторе, с неукротимой силой врывался в лесную чащу и ревел, ревел, ревел...
      
       Еще безветренным утром Михайло предусмотрительно проверил вершу и принес домой полведра окуней и другой речной мелочи. По такому случаю старая Евдокия решила побаловать внука наваристой ухой.
       За то время, как Ванька поселился у дядьки на лесном хуторе, он успел "нагулять тело". Перестали выпирать из-под рубахи острые лопатки, приобрели округлые очертание тощие мослы. Лицо посвежело и зарумянилось. Теперь, в таком виде, он был бы и не прочь показаться перед Гашуней. Наверняка повзрослевший и заматеревший парнишка привлек бы ее внимание и она без капризов восстановила прежние дружеские отношения.
       Но, как ни странно, мальчишеская влюбленность остыла, былые чувства притупились, досада от размолвки прошла и Ванька уже не рвался на завод в Верхний, чтобы быть поближе к своей безответной зазнобе.
      
       Он уже привык к лесной, безлюдной жизни. Любознательная, романтичная душа мальчишки, падкая до невероятных приключений и таинственных загадок, словно пересохшая губка жадно впитывала азы лесной науки. Польщенный любознательностью племянника, Михайло тихо посмеивался над неуемной энергией и непоседливостью любопытного мальчишки и охотно обучал его азбуке лесной жизни.
       - Леса не нужно боятся, Ванюха. Тут, в лесу под каждым кусточком и дом, и прокорм, - добродушно наставлял он парнишку. - В городе, на улице или на ярмарке, среди людей быстрее заблукаешь, чем в лесу. Ну, что тот город. Шум, суета, теснота... А в лесу?! Тихо, чисто, просторно. Все на своем месте стоит. Там дерево веткой тебе махнет. тут цветок головой поклонится... Да и всякая тварь живет в согласии, как то лесным законом прописано...
       - А разве есть такой закон, дядько?! - удивленно уставился на лесника Ванька.
       - Есть, Ванюха, есть..., - усмехнулся в бороду Михайло и потрепал мальчишку за вихры.
       - А что в том законе прописано?!
       - Да багато чего..., - неопределенно пожал плечами лесник. - Главное, чтобы пакости никакой не было. Не баловать без нужды, чужого не трогать, лишнего не брать...
       - Это как?! - не понял Ванька.
       - Ну, как..., - развел руками Михайло, соображая как ловчее и понятнее ответить любознательному племяннику. - С душой относиться к тому, что тебя окружает. Вот стоит березка. Так не ломай ей ветку зазря, ради озорства. Гнездо птахи увидел, не рушь его. Ведь даже волк и тот слабую, больную животину ломает. И ему пропитание, и тварь от хворобы больше не мучается...
       - Так может ее вылечить можно было? - наивно возразил Ванька.
       - А ты сначала найди ее..., - рассмеялся Михайло. - Гляди, лес какой большой, хиба в нем всю хворую худобу сыщешь? А волк, как лесной лекарь бегает по этой чащи и шукает...
       - А человек?! Он ведь тоже на охоту в лес ходит..., - не унимался Ванька. - Ты, вон, давеча зайца принес...
       - Ну, так я же одного подстрелил! - оторопел Михайло и покосился на дотошного мальчишку: укоряет он его или просто рассуждает. - Нам же тоже надо что-то есть дома. Плохо, когда без нужды всех зайцев бьют, ради потехи...
      
       Полагая, что лесная наука пригодится племяннику в дальнейшей жизни, Михайло кропотливо и доходчиво рассказывал ему о повадках зверей и птиц, о целебных свойствах трав, о природных приметах. Старому, одинокому мужику, не испытавшему семейного счастья, сейчас как никогда было легко и радостно на душе. В лице племянника он нашел старательного ученика и благодарного слушателя.
       С помощью дядьки Ванька быстро освоился в лесу и в душе ощущал себя опытным следопытом, исследователем лесных тайн. Он уверенно ориентировался на малоприметных лесных тропках, свободно различал травы, узнавал звериные следы.
      
       В жарко натопленной лесной хате было покойно и благостно. Ванька только что закончил ужинать и теперь с удовольствием прихлебывал с блюдца душистый, заваренный лесником на травах, чай. Прислушиваясь к бесновавшейся пурге, мальчишка зябко ежился и еще теснее жался к теплому боку печи.
       Разгулявшаяся вьюга не пугала его. Рядом с надежным и сильным дядькой он не испытывал страха. На душе было легко и безмятежно. Тем не менее, когда сквозь гул ветра послышался встревоженный собачий лай и неясный стук за стеной, Ванька вздрогнул и побледнел.
       - Ты чего злякался, сынок? Кому тут, в лесу в такую непогодь, что делать..., - успокаивающе глянул на него лесник. - Ну, заверюха завывает. А Трезор голос подал, так то, наверное, ветром волчьего духу до двора занесло. Не дает буран серому не месте лежать. Голод на охоту погнал. А у нашей собаки, знаешь же, какой нюх? С другого краю леса зверя почует...
      
       Однако в глазах лесника мелькнула тревога. Накинув на плечи кожух, он вышел из хаты. Ванька отставил на стол блюдце и напряженно уставился на дверь.
       Минуты через две лесник вернулся в хату. Однако, дверь не прикрыл, а прошел вперед. К несказанному удивлению Ваньки следом в дверном проеме замаячила высоченная, ссутулившаяся фигура. Мгновение она помаячила на месте, осматриваясь и тут же уверенно шагнула внутрь...
      
       Это был солдат. На плечах побуревшей от влаги шинели лежал сырой снег. Лица гостя было не разглядеть. Воротник был высоко поднят, а папаха надвинута до самых бровей. В проеме поднятого воротника, скрывая щеки и губы, торчала густая рыжая борода.
       Гость соскреб с плеч снег, бросил комок в стоявшее у входа ведро и торопливо протянул к печи красные от холода руки. Только когда окоченевшие пальцы почувствовали проникающее в них тепло, он повернулся к сидевшему за столом Ваньке и приветливо кивнул.
       - Ну, здорово, братан!
       - З-здор.. ово! - слегка заикаясь от удивления и неожиданности, ответил Ванька.
       - Что? Не узнаешь?! - усмехнулся солдат.
       - Не-е-а..., - отрицательно махнул головой мальчишка и вопросительно оглянулся на дядьку Михайла.
      
       Лесник не успел ответить ему, как на печи послышался шорох и старческое кряхтение. Это очнулась от дремы Евдокия, услышав незнакомый голос в хате.
       - Миша, у нас шо, гость? Или то мне почудилось со сна? - поинтересовалась она.
       - Гость, баба, гость!- отозвался на ее голос Михайло. - Данила пришел, Бондарь!
       - Господи Иисусе! Чур меня! Ты что мелешь?! Откуда ему, бедолаге, тут взяться. Он же уже сколько годков на погосте покоится..., - испуганно вскрикнула опешившая старуха.
       Услышав знакомое имя, она полагала, что речь идет о старшем зяте.
       - Нет, бабушка, это я! Сын Тараса, внука вашего..., - сам откликнулся старухе гость.
      
       Пока дядько Михайло возился возле печи, затепливая огонь и ставя в горнушку чугунок, Ванька с интересом наблюдал за пришельцем. Судя по уверенному поведению, ему доводилось бывать в этой хате. Он уже стащил с себя мокрую шинель и по-хозяйски развесил ее на просушку. Также привычным движением повесил на гвоздь у двери папаху. Присев на лавку, солдат с трудом стащил растоптанные, заляпанные грязью сапоги, сунул их в теплое запечье и босиком прошел в горницу.
       Только тут, на свету, Ванька разглядел и признал в незнакомце сельского кузнеца, доводившегося ему родственником по бабкиной линии. Он враз вспомнил тот день, когда на майдане, возле панского дома сельский староста выкликал из толпы парубков и мужиков призывного возраста.
       В числе первых крикнули рослого, плечистого Данилу. Ванька, глазевший с забора на происходящее, видел, как помрачнел, насупился старый дядька Тарас, как охнула его жена, тетка Фрося, а молодуха-жена, безжизненно повисла на шее, придерживая на руках упеленанного малыша.
       Глупый мальчишка тогда искренне удивлялся, почему так горюют родные, провожая на войну своих мужей, сыновей, внуков. Откуда ему было знать, что вот в таком же возрасте, как был сейчас сам Ванька, дядько Тарас провожал в неизвестность своего отца, проданного на чужбину злобной барыней. Провожал, не зная, доведется ли им снова увидеться на этом свете. И вот теперь снова, по воле судьбы-злодейки, пришел черед старому ковалю для расставания. На этот раз с сыном. И снова он не знал, доведется ли вновь увидеть его живым...
      
       - Давай до столу! - широким жестом пригласил лесник гостя. - И что тебя в такую пургу сюда понесло?! Небось, до косточек пробрало?
       Заметив, как зябко передернулся Данила, Михайло сокрушенно покачал головой, сунулся до стоявшей в углу скрыни и вытащил закупоренную кукурузным початком бутыль с самогоном.
       - Для разогрева..., - пояснил он, стая бутыль на стол. - А то еще, не приведи господь, занедужишь от этой стужи... Это специально для таких случаев сделано, лечебное...
       Служивый резко опрокинул в рот наполненную до краев чарку, удовлетворенно крякнул и с жадностью накинулся на еду. Михайло, наблюдая как ест гость едва заметно качнул головой. Он прекрасно понимал, что это не простой гостевой визит бражника к хлебосольным родственникам, где можно вдоволь "выпить-закусить". Так жадно есть может только изголодавшийся, обессилевший от долгого пути человек. Лесник глубоко вздохнул и снова наполнил чарки.
      
       - Что, дядя, не ждал таких гостей? - усмехнулся Данила, перехватив недоуменно-вопросительный, изучающий взгляд хозяина.
       - Добрым гостям мы всегда рады, а уж родни своей и вовсе никогда не чураемся..., - уклончиво ответил Михайло и подвинул к нему поближе миску с солониной.
       Внутренний голос и разум подсказывали что-то необычное, странное, может даже неладное, но природная невозмутимость и сдержанность удерживали от расспросов, тем более поспешных выводов. И он терпеливо ждал, когда гость сам прояснит эту ситуацию...
      
       - Данила! Внучек! Ну-ка, дай баба на тебя роздывиться..., - подвинулась к столу разбуженная Евдокия. - Какой ты стал?!
       Она приблизила подслеповатые, выцветшие глаза почти вплотную к заросшему лицу правнука. Щурясь, она тщетно пыталась найти в нем хоть какие-то знакомые черты.
       - Тю! Я думала тут гарный хлопец, ладный парубок пришел. А оно какой-то мужик бородатый сидит! - удивленно протянула старуха, проведя сухой, скрюченной рукой по густой щетине.
       Бабкина ладонь, скользнув по лицу, опустилась на плечо внука.
       - А это что на тебе? Гимнастерка? Ты откуда такой взялся?!! Со службы, что ли, повернулся?
       - Так я, бабушка, с фронта, - откликнулся Данила. - Три года с немцем воевал...
       - А что хиба война была?!! - удивилась старуха.
       - Так она и сейчас еще идет... Ох, и попила она нашей кровушки, проклятая...
       - Да-да, - рассеянно пробормотала старая, не понятно с чем соглашаясь.
       Она тяжело повернулась и посунулась было назад, к печке. Но вдруг снова замерла на месте, точно о чем-то вспомнив.
       - Ну, а батько как там? - поинтересовалась она. - Давно я на селе не была. Никого не бачила. Жив ли еще Тарас?
       - Не знаю..., - коротко обронил Данила и бросил на напрягшегося лесника смущенный взгляд. - Я дома еще не был...
      
       ... Тряские дроги, дребезжа на ухабах, медленно тащились прочь из села, увозя притихших новобранцев на станцию. Возбужденная происходящим сельская детвора, беззаботно бежала рядом, провожая обоз.
       Данила оглянулся назад. Там, наверху, за околицей, еще пестрела толпа, вышедшая взглянуть, может в последний раз, на своих близких, которые с каждым шагом смирных битюгов становились все меньше и едва различимее.
       У забора третьей от краю хаты маячили три фигурки - отец, мать, жена. Когда-то дед ему рассказывал, что вот так же выходил сюда со своей матерью и дедом, провожая отца. Оттуда, с того самого места, смотрели как увозят родного человека на чужбину. Туда часто приходили в надежде увидеть возвращающегося изгнанника. Там прадед так и умер, не дождавшись сына. А он? Суждено ли ему, Даниле Бондарю, вернуться целым и невредимым под родную крышу. К молодой жене, с которой так и не довелось вдоволь натешиться своей любовью. К сыну, который даже еще не научился выговаривать свои первые слова - баба, мама, папа. Суждено ли ему увидеть их снова?...
      
       На станции Переездной стоял невообразимый шум и суета. Грузился к отправке воинский эшелон. Прибывших из ближних сел новобранцев распределяли по вагонам. Белогорский коваль, выделяясь мощной статью, высился над толпой односельчан в ожидании дальнейших команд.
       - Кто таков? Как звать? - поманил его остановившийся рядом офицер.
       - Коваль я... Данила Бондарь, - отозвался парень.
       - Это кузнец, что ли? - уточнил офицер. - Молотобоец?
       - Ну, да...
       - Не боишься?
       - А чего бояться?
       - Как же... На войну все-таки едем, не на прогулку...
       - А я, барин, давно уже гулять разучился. За работой никогда о гулянке думать..., - спокойно возразил Данила. - А пугаться батько не научил. У нас в роду пуганных не было...
       - Хм-м, остер ты на язык, коваль! - усмехнулся офицер. - Только я не барин, а ваше благородие. Так в армии обращаться к старшему по званию положено. Поручик Верхотуров... Хорошим кузнецом был?
       - Люди не жаловались...
       - Значит и бойцом хорошим будешь... Пойдешь ко мне во взвод?
       - Пойду, коль возьмете...
       - Лады! Садись в третий вагон, там мои квартируют. Я унтеру скажу...
      
       Так начиналась его фронтовая жизнь. Прямо с колес часть вступила в бой. Привыкать, обтираться, присматриваться не пришлось. Война обстреляла и приучила к своему суровому нраву с первого дня. Кто запаниковал, заметался, скис, полег сразу. Более спокойные и выдержанные выжили, выдюжили, втянулись, привыкли.
       Многое пришлось увидеть Даниле, многое испытать на себе. Глядеть в глаза смерти и видеть чужую смерть. Вжиматься в окоп под яростным артобстрелом и рыть носом землю под кинжальным пулеметным огнем. Играть в кошки-мышки с противником в ходе перестрелки. Подниматься в штыковую или схватываться в рукопашной. Стремительно наступать и также поспешно бросать позиции под ответным натиском.
       Но, самое тоскливое и постылое, кормить в сыром, вонючем блиндаже вшей во время затянувшейся обороны. Когда без движения деревенеют мышцы и тупится разум. Когда передвигаешься только ползком, на брюхе, а о бане и чистой рубахе думаешь как о манне небесной.
       В эти минуты вдруг остро ощущалась своя мизерность и никчемность в этой затянувшейся, бессмысленной бойне. Ради чего столько лет приходится гробить свое здоровье, растрачивать силы, рисковать жизнью. За веру, царя и Отечество...
       За какую веру? Православную? Так разве не святое писание наставляет - не убий... За царя? А что его разве обижают, ущемляют? Сидит себе в столице, во дворце кофеи гоняет. За Отечество? Но какое Отечество на чужбине?!
      
       Или взять того же германца... В чем провинился перед ним, простым сельским ковалем, солдат-немчура по ту сторону окопа? Может и он такой же затурканный работяга. Крестьянин от сохи или рабочий от станка...
       Какая впрочем разница?!
       Токарь ли, пекарь ли, швец или жнец. Оторвали тоже бедолагу от семьи, от любимого дела, погнали воевать за кайзера. А оно ему нужно?! Видать, тоже не очень... Вон, отложил в сторону винтовку и пиликает себе незамысловатую, веселую мелодию на губной гармошке. Дразнит или развлекает?
      
       Конечно же, забитый, неграмотный мужик больше думал о покинутом доме, о брошенном без присмотра хозяйстве, о неприласканой жене, о беспризорных детишках. Все эти идейные коллизии и противостояния ему были глубоко безразличны. Однако в окопах нет-нет да и появлялись агитаторы-шептуны, с тайными бумажками-листовками. да сомнительными книжонками. Они то и нашептывали, они то и убеждали. Ни к чему мужику война. Паны дерутся, а у холопов чубы трещат. Цари меж собой земли делят, а мужик за их каприз свой живот кладет.
       Потаенные листовки и прокламации словно зловредная и бесцеремонная вошь лезли в самое нутро и нещадно жалили за душу, смущая подстрекательскими призывами выступить против царя, "сбросить его с престола и выгнать вместе с ним всю самодержавную шайку".
       "Свобода покупается кровью, свобода завоевывается с оружием в руках, в жестоких боях, - шепотом, по слогам разбирали солдатские губы мятежное и смутное чтиво. - Не просить царя, и даже не требовать от него, не унижаться перед нашим заклятым врагом, а сбросить его с престола... Освобождение рабочих может быть делом только самих рабочих, ни от попов, ни от царей вы свободы не дождетесь... Долой войну! Долой самодержавие! Да здравствует вооруженное восстание народа! Да здравствует революция"...
       - Вона как! Лихо завернули! Николашку долой! Ишь ты! - озадаченно чесали всклоченные затылки фронтовики, косясь на подстрекателей. Не то с уважением, не то с опаскою...
       Агитаторов ловили, для острастки даже расстреливали. Но вскоре появлялись другие и червь сомнения закрадывался в темную мужицкую душу. И впрямь доколе можно терпеть такое паскудство. Не уж государи меж собой полюбовно, по-родственному договориться не могут. Хватит зазря страдать. По домам!!!
      
       Упаднические настроения и разброд, словно нарыв, все больше росли и обострялись. Особенно, к концу шестнадцатого года, когда неудачи преследовали русскую армию и она терпела поражение за поражением.
       В ожесточенных боях под Митавой часть, в которой воевал Данила, понесла большие потери. Тяжело раненный командир батальона подполковник Верхотуров был захвачен в плен. Потеряв любимого командира, остатки части пришли в замешательство. Младшие неопытные, а порой и просто трусливые командиры не сумели собрать воедино поредевшие взвода и роты. Воспользовавшись суматохой и неразберихой, предоставленные сами себе солдаты бросились кто куда. В основном, потянулись в сторону дома. Покинул свою разоренную часть и Данила Бондарь. Правда, бежать с фронта его побудили совсем иные мотивы...
      
       - А что же ты домой не зашел? Дорогу забыл или заблудился? - усмехнулся Михайло, не сводя с Данилы испытующего, проницательного взгляда.
       - Домой, дядя, я с закрытыми глазами дорогу найду, - угрюмо пробурчал Данила и сконфуженно добавил. - Нельзя мне сейчас до дому...
       - Это чего так? Провинился, что ли? Боишься, батько порку устроит? - ехидно поинтересовался лесник.
       - Ты, дядя, шутки брось! - недовольно буркнул гость и вздохнул отрешенно. - Бежал я, бросил к черту эту войну проклятую...
      
       - Бежал?!! - в притворном изумлении всплеснул руками лесник. - Струсил или по дому соскучился? Под теплый женкин бочок захотелось да мамкиных вареников?
       - Зря ты так..., - укоризненно скривился Данила. - Чего ерничаешь?! Знаешь же, что я не трусливой породы. Три года на передовой вшей кормил. Сколько еще можно понапрасну кровь проливать, жизнью своей рисковать...
       - Это как же так понапрасну? - удивился Михайло. - Позорно с армии дезертировал и еще героем себя выставляешь.
       - А вот так и напрасно..., - зло огрызнулся Данила. - Ради чего эта война затеяна? Ради чего я такого же мужика убивать должен? Только из-за того, что он другим языком изъясняется? У царей блажь в голове, а мужику страдай?
      
       - Так испокон веков повелось. Царский указ для мужика закон! - непреклонно стукнул по столу Михайло. - Велел он тебе воевать, значит воюй, а не беги, как заяц трусливый!
       - Я не трус! Я свое честно отвоевал, - запальчиво вскинулся Данила. - Спины неприятелю не показывал, пулям не кланялся. Только война та никчемная! Вот тебе и весь сказ! Да и как воевать прикажешь, когда снабжение из рук плохо шло, в действиях полная неразбериха. Один приказ идет - "наступать!", другой следом спешит - "остановиться!", а третий и вовсе повелевает на другие позиции перейти...
       - А ты думаешь, нам на Шипке легче было?! То патронов не хватает, то одна винтовка на двоих остается. А то мороз жмет, в землю вмораживает, только голову поднимешь, пошевелишься, янычар пулю в лоб закатит...
       - Э-э, дядя, ты ту кампанию с этой вакханалией не путай! Я помню, как дед рассказывал, что русский брат тогда на помощь своим братьям-славянам поспешил, от ярма турецкого вызволять. Ради такого случая наш пан даже свое добро распродал и отряд на благое дело снарядил. Ты же сам в том отряде был...
       - Был! Но не сбежал, как ты...
      
       - Ну, вот! Я ему "стрижено", а он мне "кошено" - раздраженно развел руками Данила, горячась от того, что упрямый лесник не хочет понимать и принимать его доводов. - Говорю же, тут две совершенно разные войны были. Разные идеи... Там ты за свободу славянского народа воевал. А здесь война ради войны. Царская забава, от которой только мужику худо. Вот, гляди, что про войну сказано...
       Данила порылся за пазухой и достал уже изрядно потрепанный желтоватый листок бумаги. Он поднес его к тускло мерцающему светильнику и медленно, по слогам прочитал:
       "Дело русской свободы и борьбы русского и всемирного пролетариата за социализм очень сильно зависит от военных поражений самодержавия. Это дело много выиграло от военного краха, внушающего страх всем европейским хранителям порядка. Революционный пролетариат должен неутомимо агитировать против войны...".
       - Понял?! - понял многозначительно качнул головой Данила, пряча листовку обратно. - Мне, рабочему мужику, резон против этой войны выступать, а не класть за государя голову напрасно. В этой войне, мы не только отвергаем допустимость защиты отечества но и признаем желательность поражения всякого буржуазного правительства для превращения этого поражения в революцию. Вот как!
       - Ни черта не понимаю! - пожал плечами старый лесник. - Слова какие-то мудреные ты тут мне втемяшиваешь своей писулькой крамольной. Ясное дело, что это... Это же...
       Михайло озадаченно почесал затылок, подбирая подходящее определение.
       - ...подлое предательство, клятвоотступничество, - наконец нашел он должную оценку. - Господи! Это же надо так ненавидеть свою родину!
       - Пролетариат не может любить того, чего у него нет, - будто по -писанному отчеканил солдат. - У пролетариата нет отечества...
       - Ага... Отечеству, значит, изменить надо?! Чтобы там эту, как ее... свободу и сладкую жизнь получить. Так, что ли, выходит?
       - Да ты что?! Какая измена?! - воспротивился, отстаивая свое Данила. - Просто захотелось двум царям-кровопийцам поиграть между собой. Кто больше у другого заберет. Мне какой прок от того? Глупо делить войны на защитительные и нападательные...
       - Вон ты как заговорил! - удивленно присвистнул лесник. - Прок ему подавай, идею... Где и речей таких набрался?!
      
       Михайло посмотрел на Данилу так, точно впервые видел его. Что с парнем стало?! Был мужик как мужик. Спокойный, немногословный, мастеровитый. Окромя своей кузнецы другого и знать не желал. В чужие дела нос не совал, крамолы какой на дух не переносил. Работал, залюбуешься. Достойно продолжал ковальскую династию Бондарей.
       А что сейчас с ним стало?! О чем говорит, что доказывает? С армии позорно дезертировал, еще и оправдывается, что правильно сделал. А может он, Михайло, и впрямь чего-то сам недопонимает?! Живет бирюком в лесной глуши, вдали от людских склок и суеты. Может, действительно, пропустил, прозевал нечто важное...
      
       Ему вдруг вспомнился отец. Он, Мишка, тогда ползунком еще был, когда Антон бесследно ушел из дома. Оказалось, что злопамятная барыня в отместку за непокорство решила его в солдаты сдать.
       Был шанс у бедолаги избежать тяжкой участи. Кинулся тогда вдогонку дед с паном, чтобы сыскать, вернуть. Разминулись. Мог и сам батько либо спрятаться. либо сбежать. На свою родину, до родителей.
       Все мог. Но не сбежал, не предал своей совести. Сполна отдал свой долг перед государем. Калекой, но вернулся к своей семье.
       Хватил бедолага лиха с избыточком. Озлобился, переменился от той несправедливости и тяжкой доли отец? Нет, остался прежним. К семье заботливым, к родне радушным, к хозяину уважительным, к царскому слову почтительным.
      
       Вспомнилась и своя жизнь. Совсем молодым парубком стал тогда он в строй добровольцев, которых собрал старый пан для отправки на Балканы. Хлебнул тогда он лиха-горюшка полной мерой. Был и ранен, и контужен. Узнал, что такое турецкий плен и жестокие пытки. Тоже не сломился. Бежал из плена, притащил в часть языка. Награжден от государя за усердие, преданность и отвагу двумя медалями и с почетом отправлен в отставку после того, как закончился службы срок. Ожесточила его военная кампания и турецкий плен? Пожалуй, нет. Что с того, что одиноко прожил жизнь в лесу. Семьей не обзавелся. Но ведь людей не чурался. Сам никому в друзья не навязывался, но и в помощи никому не отказывал. Своей последней рубахой мог поделиться без сожаления, но лес - государево добро оберегал зорко и за озорство спуску никому не давал...
      
       Почему же Данила, человек здоровых корней и здравого разума, вдруг оказался таким... странным и непонятным. Точно с чужой дудки поет, чужие мысли как свои пересказывает...
      
       - Идея, говоришь, другая? - встряхнулся от невеселых воспоминаний и размышлений старый лесник. - Это как же прикажешь понимать? Разъясни старику. Уж больно мудрено ты про себя рассказал...
       - Так, а чего тут непонятного, дядя! - оживился Данила, подвигаясь поближе. - Говорю же тебе. Напрасно та война была затеяна. Государи меж собой чего-то не поделили и вот нашими мужицкими лбами решили про меж собой разобраться...
       - Так это всегда так было, - пытался было возразить Михайло. - Когда кто-то на землю нашу пер, рать на защиту высылалась...
       - А кто на нас сейчас пошел?! - нетерпеливо передернул плечом Данила. - Раздел у царей не получился. Это тебе, это мне... Нашему Николашке и вовсе соваться туда не следовало. А вышло, что брат за брата. Помочь решил...
       - Кому помочь? Какому брату? - не понял Михайло. - Мы тоже...
       - Да подожди ты, "тоже", - оборвал его Данила, запутавшись в объяснениях. - Совсем меня с толку сбил...
      
       Похоже, что ему не хватало грамоты и ораторских способностей, чтобы убедить упертого родственника в том, о чем так много рассказывали на фронте агитаторы.
       С одним из них, Иваном Смирновым, Данила подружился и даже сблизился. Убедительный тон, красочные аргументы и образность рассуждений искушенного в агитационной работе приятеля сначала заронили в чистой, незамутненной душе неграмотного сельского коваля червь сомнения.
       Вначале он задумался над тем, о чем рассказывал Иван. Потом провел свои аналогии и убедился в правоте его слов. Вскоре и сам стал убежденным сторонником его взглядов. Тогда он впервые узнал о революционерах, о партии большевиков, о назревающей в стране революционной ситуации и стремлении большевиков свергнуть царя и установить свою, народную власть в России.
       - Вот, возьми, прочитай... на досуге! - то и дело услужливо подсовывал ему Смирнов то листовку, то тощую брошюру. - Это Ленин написал. Мудрый человек! Он плохого не посоветует.
      
       Уединившись в дальнем углу окопов, Данила прячась от посторонних взглядов с любопытством разбирал эти "мудрые" советы и наставления...
      
       "Политическая деятельность социал-демократов состоит в том, чтобы содействовать развитию и организации рабочего движения в России, преобразованию его из теперешнего состояния разрозненных, лишенных руководящей идеи попыток протеста, бунтов и стачек в организованную борьбу всего русского рабочего класса, направленную против буржуазного режима и стремящуюся к экспроприации экспроприаторов".
       - Хм-м... Мудрено как, однако, - качал головой малограмотный солдат, одолеваемый желанием докопаться до сокровенной сути, которая как бы выражала вековые желания трудового народа.
       "В каждой стране борьба со своим правительством, ведущим империалистическую войну, не должна останавливаться перед возможностью в результате революционной агитации поражения этой страны. Поражение правительственной армии ослабляет данное правительство, способствует освобождению порабощенных им народностей и облегчает гражданскую войну против правящих классов... В применении к России это положение особенно верно. Победа России влечет за собой усиление мировой реакции, усиление реакции внутри страны и сопровождается полным порабощением народов в уже захваченных областях. В силу этого поражение России при всех условиях представляется наименьшим злом".
      
       Данила морщил лоб, стараясь вникнуть в суть читаемого. Глубоко затягивался дымом носогрейки, надеясь прочистить ядреным самосадом путь этих "умных" мыслей к самому сердцу и снова погружался в чтение.
       "...Если мы зовем массы бороться с их правительствами "независимо от военного положения данной страны", то мы тем самым не только отвергаем в принципе допустимость "защиты отечества" в данной войне, но и признаем желательность поражения всякого буржуазного правительства для превращения этого поражения в революцию"...
       Складывая воедино прочитанное и услышанное от фронтового приятеля, сельский кузнец приходил к убеждению, что русский народ живет плохо. Но этого ему и не требовалось понимать, сам на том вырос. Понимал, что действительно мужику хочется хорошей жизни. А вот понять, почему Россия должна проиграть войну, почему нужна только революция для этого, честно говоря, до конца не мог...
      
       - Понимаешь, сейчас идет война царей. Несправедливая, захватническая и грабительская Эта... Как ее? - поморщился Данила, припоминая те мудреные слова, которые так тщательно ему втолковывал Иван. - Импе... Империли... Империалистическая! Вот! А наша задача превратить ее в войну против царей, в гражданскую...
       - Чья задача? Наша?! Это кого же? Меня и тебя?!! - удивился Михайло и оторопело уставился на племянника.
       - Это задача большевиков! - понизив голос, важно ответил Данила и почему-то тревожно оглянулся на дверь.
       - Кого?!!
       - Есть такая партия, дядя. Социал-демократическая рабочая партия большевиков. Она за простой народ горой стоит... Хочет, чтобы мужику-трудяге вольно и сытно жилось, чтобы сбросил он с себя рабские цепи, чтобы сам себе хозяином стал...
       В дрогнувшем голосе Данилы зазвенели нотки торжественности, а в глазах вспыхнул благоговейный огонек. Это не ускользнуло от проницательного лесника.
       - Да?!! Это же надо! - протянул он не то восхищенно, не то удивленно, не то насмешливо. - И что же она делать собирается?
      
       - Перво-наперво царя сковырнуть, - поудобнее расположившись за столом, принялся пояснять Данила. - Сейчас для этого в стране ситуация подходящая. Народ обнищал, обносился и оголодал до предела...
       - Это я уже заметил..., - с усмешкой кивнул Михайло на пустую миску перед гостем.
       - Во-во! - не понял сарказма Данила. - Война все подчистую выгребла. А она, как я тебе говорил, народу ни к чему. Грабительская, захватническая. Солдаты гибнут ни за что. тут бабы с ребятней на заводах жилы рвут. Одному царю и его толстосумам. помещикам и капиталистам, хорошо. Тепло и сытно... Хватит, довольно, попили кровушки! Народ не двужильный все это терпеть...
       - А дальше чего?
       - Дальше?! - Данила судорожно сглотнул, собираясь с мыслями и все больше распаляясь своим рассказом. - Дальше, самое главное. Как только Николашку с трона побоку, так сразу свою власть в стране устанавливаем... Рабоче-крестьянскую...
       - А какой прок мужику от той власти?
       - Так мы же все добро царское меж мужиками поровну разделим. Все, что царь и помещики мужицким трудом себе нажили, перейдет к законному хозяину, к мужику. Скот, земли, зерно, все... К рабочим заводы и фабрики перейдут. Сами, по своему желанию и разумению этим добром распоряжаться будем...
      
       - Землю... А лес? Как с лесом новая власть поступит? - пытливо прищурился лесник, переживая за свое хозяйство.
       - Лес тоже станет народным, - убежденно махнул рукой Данила. - Нужно что мужику, дрова там или бревно какое. Пришел и взял, не страшась, что пан с него спросит и на конюшню потащит для расправы...
       - Интересно, интересно..., - пробормотал Михайло, морщась. - А, к примеру, кузню твою как?
       - Что кузню? - удивился Данила.
       - Ее тоже делить будут. Она же, ведь, тоже панская. Значит одному молот, другому наковальня. Так что ли? - хитро прищурился лесник.
       - Э-э, нет! - протестующе покачал головой Данила. - Кузню еще мой прадед ставил. В ней жизнь всего нашего рода прошла. Значит она наша...
       - А за лесом этим тоже прадед наш приглядывал. Только другой, Житник. Гарно приглядывал, разору не допускал, озорство пресекал. Потому и стоит лес как стена, дерево к дереву, глаз радует, - проникновенно вымолвил Михайло.
       - Вот народ тебе спасибо скажет и прадеда добрым словом помянет, когда за своей нуждой в лес придет..., - подмигнул ему Данила.
       - Гарно же у тебя все получается покачал головой лесник. - Интересная "идея"! Значит, если чужое, бери хватай, по дворам растягивай, а моего не чепай... Так, что ли?!
       - Лес, дядя, не чужим будет! А тоже своим, народным..., - досадливо поморщился на упрямство лесника горе-агитатор. - Стало быть, кто чего захотел, то и взял...
       - Это ты так в своей кузне рассуждай! И там майном своим распоряжайся... Кому чего дать или сделать. А лес, это... лес! Его, как дите кохать и лелеять треба, чтобы он и пользу и насолоду людской душе приносил...
      
       Михайло горестно вздохнул, сокрушаясь, что его собеседник не может понять таких очевидных истин и вдруг нахмурился сурово и непреклонно.
       - Нет, Данила! Чтобы там твои большевики не обещали, чем бы народу голову не морочили, но пока я жив, безобразничать в лесу не дам! - повысил он голос и обжег родича гневным взглядом. - Это что тогда будет, если по-твоему разумению сюда каждый встречный-поперечный шастать начнет? Станет рубить налево-направо, что ему понравится-вздумается? Что тогда от этой красы останется? Нет, не бывать такому паскудству!
       Он гневно рубанул рукой воздух и порывисто поднялся из-за стола.
      
       - А чего это ты так переживаешь, дядя?! - криво усмехнулся Данила, смерив лесника пренебрежительным взглядом. - Мы же твое хозяйство рушить не собираемся. Живи себе спокойно. Только раньше ты на пана спину гнул, а то будешь...
       - Лес к государевой казне относится, это и есть достояние всей империи, добро нашей России-матушки... Я ей служу!
       - Вот и будешь новой, народной власти служить...
       От этих слов Михаила передернуло, по лицу скользнула судорога горечи и досады. Он хотел что-то сказать, возразить, опротестовать, отвергнуть. Но, к сожалению, увидел, что перед ним сидит глухой, равнодушный к его сомнениям и душевной боли человек, который точно молитву повторяет одну и ту же глупость, случайно услышанную или кем-то оброненную. И эта глупость так ему приглянулась, понравилась, прикипела к сердцу, что иных суждений он не хотел и на дух принимать.
      
       Михайло обмяк и устало опустился на лавку рядом с Данилой. Сквозь густые брови бросил на парня пронзительный, изучающий взгляд. Так лекарь оглядывает больного, пытаясь найти причину и корень хворобы, чтобы определиться с лечением и точно подобрать лекарство.
       Нет, его родич не похож на хворого. Глаза хотя и горят лихорадочным огнем, но то не от простуды или горячки. Не скажешь сразу, что и разумом помутился. Впрочем, как знать... На войне тронуться рассудком, что высморкаться. Вон, щеки запали, кожа побледневшая с желтизной. Так то от усталости. Видать, довелось бедолаге хлебнуть лиха за эти годы...
      
       - Слушай, Данила, а откуда ты все это знаешь?! Сам придумал, или надоумил кто?! - осторожно поинтересовался лесник.
       - Да нашелся разумный человек, раскрыл глаза, надоумил! - с готовностью отозвался парень и подвинулся поближе к дядьке.
       - А-а! Слава богу! А тоя думал уже контузило тебя на фронте, мозги на бок сдвинуло! - насмешливо протянул лесник и притворно перекрестился.
       - Да я, дядя такого узнал, такое понял, что мозги и впрямь в башке зашевелились, - не поняв издевки, мотнул головой Данила и судорожно взглотнул, как бы решаясь на отчаянный шаг.
       Он оглянулся на дверь, вопросительно посмотрел на смотревшего на него во все глаза Ваньку. Однако, встретив успокаивающий жест лесника, согласно кивнул в ответ головой.
       - Подружился я в части с одним мужиком. Он, оказывается тоже коваль, только на заводе, - загорелся взглядом Данила и стал рассказывать приглушенным голосом. - Ажно в Нижнем Новгороде, в Сормово работал. Иваном Смирновым, его зовут. Вообще-то он родом питерский, только после революции, что в пятом году была, сначала в тюрьме сидел, а потом под надзор полиции сослали...
      
       Рассказчик возбужденно заерзал на месте, точно заново сопереживая судьбу фронтового друга.
       - Вот, знаешь, дядя, вроде тоже человек рабочий, а голова! Столько в ней всего наложено...
       - Мусора?! - смешком обронил Михайло, вспомнив недавние рассуждения племянника о предстоящей новой жизни.
       - Какого мусора?! - обиженно вскинулся Данила. - Я хотел сказать, что грамотный человек, начитанный, не то, что мы - темнота деревенская. Знаний разных, мудреных...
       - Я и бачу, что мудреных, если так спокойно добро по ветру решили развеять..., - не преминул вставить слово лесник.
       - Да что ты все с лесом своим! Люди о всеобщем благе пекутся, жизнями рискуют, а ты как жид над своей скрыней...
       - Ты тоже не больно кузню свою из рук выпускаешь! - парировал Михайло.
       - Между прочим, Иван с нашим земляком дружбу водит. Климом Ворошиловым... Не чув о таком?
       - Нет, не чув...
       - То-то же! Он из Верхнего родом... Работал у Алчевского в имении, потом в Луганске слесарил... Его сам Ленин поважает...
       - А это еще кто?!
       - Вот видишь, дядя, как плохо быть темным, неграмотным! - торжествующе воскликнул Данила.
      
       Еще раз сторожко оглядевшись, парень подвинулся к самому уху старика.
       - Это есть самый главный большевик! Он и партию создал рабочую, хотя сам панского происхождения. Иван рассказывал, что он с малолетства по ссылкам да по тюрьмам. Потому как супротив царя выступает.
       - Что же он с царем не дружит? Вроде же паны крепко за государя держатся...
       - Его брата еще отец нынешнего государя повесил за революционную деятельность, - сокрушенно вздохнул Данила, поясняя. - Тот хотел тогда царя убить, покушение готовил. Вот этот теперь его дело продолжает...
       - Стало быть, один смуту затеял, а другой теперь за преступника мстить принялся...
       - Дурак ты, дядя! - обиделся Данила. - Человек, говорю же тебе, за народ страдает. И партию рабочую создал, власти добивается, чтобы простому мужику жизнь лучше была...
      
       - Да знаешь, племяш ты мой разумный, я хоть и дурак, а жизнь такая меня вполне устраивает и другой бы не хотел...
       - Это жизнью раба ты доволен?!! - изумился Данила, не понимая, шутит или правду говорит лесник.
       - Э-э, друг, не знаешь ты, что такое рабство! Не ходил ты с холопским ярмом на шее! - протянул Михайло. - Мабуть, батько тебе не рассказывал или ты забыл, слухая сказки своего друга. Не видел ты, как паныч хату подпаливает, чтобы мать малых деток посреди двора разложить и надругаться над бедной холопкой. А я то бачив! И дед твой бачив... Покалечили панские прихвостни мужика. И за что?! Только за то, что ту холопку, свою свояченицу вступился... Думаешь, паныч повинился, ответил за свое издевательство. Как бы не так! Потому что он был хозяин и твоего деда, и моей матери! Он мог со своим быдлом делать все, что ему заблагорассудится. А государь дал волю мужику, чтобы не было больше такого паскудства. Бачив бы ты, як народ плакал от радости и молился во здравие освободителя...
       Михайло покосился на недовольно хмурившегося Данилу.
       - А как твои революционеры за то его отблагодарили, знаешь?
       - ???
       - Что твой друг не рассказывал?! Разорвали бомбой бедолагу... И это за то, что волю народу дал...
       - Разве то воля, когда паны как были, так и остались. А мужик, как жил в нищете, так и живет. Обирают бедолагу, как липку обдирают... Наша, народная власть того не допустит...
       - Придет нужда твоей власти и она будет обирать, не хуже прежней! - отмахнулся Михайло. - По божьим правилам нужно жить. В добродетели, и усердии... О худом не помышлять, на чужое не заглядываться... Только господь волен людской жизнью распоряжаться. Он ее человеку дает, он и забирает, когда ему то угодно...
       - "Никто не даст нам избавленья! Ни бог, ни царь и не герой! - неожиданно нестройно пропел хриплым голосом Данила. - Добьемся мы освобожденья своею собственной рукой!". Слыхал такое! Это рабочий гимн. "Интернационалом" зовется...
       - Да ты дерьмо хоть конфетой назови, а в рот все равно не возьмешь, потому, что оно гадостью остается. Так и смута ваша...
      
       В хате на некоторое время повисла тишина. Слышно было только шипел каганец на столе, да потрескивали, прогорая дрова в печи. Собеседники молчали. Молодой и горячий Данила нервничал и злился. Узнав столько нового от своего просвещенного, политически подкованного друга, он сам еще до конца не разобрался в полученных знаниях. Хотя он и воспринял их безоговорочно, недостаток грамоты и полное отсутствие пропагандистского опыта не позволяли ему последовательно и настойчиво убеждать своего родственника в правоте большевистских идей.
      
       Досадовал и Михайло. Без малого шестьдесят лет живет он на белом свете. За это время пришлось повидать и испытать немало. Холопское бесправие родителей, когда по изощренному капризу барыни и ее сынка едва не остался сиротой. Трудное время возрождения своего хозяйства, когда счастливые, будто заново родившиеся родители, кропотливо вили свое семейное гнездо, прирастая достатком и детьми.
       Случилась беда, позвал на помощь серб и болгарин, откликнулся на призыв. По зову старого барина, гордившегося своими сербскими корнями, добровольно ушел на ту войну. Страшную, леденящую ужасом чинимых безжалостными янычарами зверств. Служил верой и правдой. Служил Отечеству и государю. Служил не задумываясь, а той ли идее служит?! Не задумывался, потому что не спонтанная, невесть откуда вылезшая идея, а сформированные веками и проверенные жизнью заповеди, руководили его действиями.
       Сейчас ему, умудренному жизненным опытом простому человеку, было крайне огорчительно, что какие-то случайные знакомые смогли так легко замутить мозги и сбить с толку рассудительного, серьезного, разумного и мастерового парня, каким он знал Данилу до его ухода на фронт.
       Михайло прекрасно понимал, что этот жаркий спор, вдруг вспыхнувший в его хате с неожиданным появлением племянника, безнадежен. Он будет то затухать, то разгораться с новой силой, не находя выхода и не имея конца...
      
       - Зря ты, дядя, насмехаешься над нашей благой задумкой. Зря в большевистское слово не веришь..., - наконец угрюмо обронил Данила. - За царя-кровопийцу горой стоишь, а в народную власть не веришь...
       - Слушай, Данила! А чего это ты так ревностно за тех большевиков горло дерешь?! Чем они тебя так заманили? Неужели тебе так те сказки понравились, что приятель тебе в окопе рассказывал?
       - Это не сказки, дядя! - сурово нахмурился Данила. - Я верю в большевистское слово. Верное оно... Потому и сам в партию большевиков вступил, буду вместе с ними за власть народную бороться. Так что, извини, не обижайся, если с царем и таким как ты, "верным царским слугам" по шапке дадим...
      
       Услышав последние слова солдата, Ванька, во все уши слушавший этот разговор, испуганно вздрогнул и поежился, подвигаясь к крепкому плечу дядьки Михайла. Гость недобро покосился на лесника. Мальчишке показалось, что он уже примеряется, как сподручнее разделаться с непокорным, упрямым мужиком. Однако, лесник не испугался скрытой угрозы. Он успокаивающе приобнял Ваньку за плечи и повернул к Даниле спокойный, слегка насмешливый взгляд.
       - Хоть ты и не любитель сказки слушать, все же послушай мою байку, - неторопливо предложил он. - Мне ее как-то дед рассказал, а он ее от твоего деда услышал. Про цыгана... Не помнишь такую?
       Вместо ответа Данила недоуменно пожал плечами. Мол, что еще за байка?!
       - Слушай...
       "Жил на селе один цыган. Жена была у него и маленький цыганенок. Работать, само собой, у них охоты не было. Потому хата была убогая, а скрыни пустые. Сидят, значит, сиромахи в холодной хате. Мерзнут и от голода мучаются. Цыган посылает цыганча до колодца. "Принеси воды, хоть напьемся...". Принес пацан воды. Села семья за стол, воду из ведра тянет. Цыганка и говорит: "Ото была бы мука, я бы тесто замесила...". "Да!" - кивнул головой цыган и сглотнул слюну. "А был бы сыр, я бы вареников налепила..." - снова подала голос цыганка. "Да-да!" - еще охотнее закивал цыган и голодная слюна потекла по густой бороде. "А было бы масло, я бы вареники еще и маслом заправила..." - не унималась цыганка. "А я бы их сразу по два, по два!" - не выдержав, заверещал цыганенок. "Не торопись, идолова душа! Подавишься!" - раздраженно прикрикнул на него цыган и в сердцах треснул сухой ложкой по лбу...".
      
       - Хм-м! Ну и что с того?! - пренебрежительно скривился Данила, пытаясь уловить скрытый смысл рассказанной байки. - Робить треба, тогда и не голодовали бы... Не потопаешь, не полопаешь...
       - Молодец, хоть это понял! - махнул рукой Михайло, сожалея, что главного смысла, не торопиться и прежде времени не делить недобытую добычу, его оппонент так и не понял...
      
      
       Бушевавшая всю ночь вьюга стихла ближе к полудню. Ванька поднялся с постели и протер заспанные глаза. Возле печи неспешно топталась старая Евдокия, хлопоча с обедом. Больше в хате никого не было. Неужели ему все приснилось. И неожиданный гость, и долгий разговор двух разгоряченных мужиков...
      
       - Бабуль, а где кто? - удивленно завертел он головой по сторонам.
       - Так а где кому еще быть, - прокряхтела старая. - Дядько, вон, на дворе, снег расчищает. Намело чуть не под стреху...
       - А Данила?
       - Данила с утра пошел себе. Мабуть, до дому...
       - До дому? - протянул вроде как разочарованно Ванька, глянув в окошко.
       А, может, напротив облегченно, радуясь тому, что суровый родич-большевик ушел, а его дядько целый и невредимый остался на дворе.
       - Ты хиба чего хотел от него? - подала голос Евдокия, ставя на стол миску. - Так еще побачишь. Слава богу живой вернулся с войны. Надо же, а я старая и забула про нее...
       Она снова занялась чугунками и горшками, не уточнив о какой войне забыла, да и знала ли о ней вообще...
      
       Наскоро перекусив, Ванька быстро оделся и выскочил на улицу, чтобы помочь дядьке со снегом.
       - Ну, что выспался полуночник?! - встретил его лесник добродушной улыбкой. - И охота тебе была слушать все то...
       На языке у него вертелось пренебрежительно-отталкивающее определение ночного спора, но он лишь неопределенно махнул в воздухе рукой и недовольно поморщился.
       - А куда Данила пошел? Он же говорил, что домой ему нельзя...
       - Черт его знает, куда его ноги понесли, - нахмурился Михайло и с натугой перекинул через плетень увесистый ком слежалого снега. - С такими мозгами дороги не разбирают... Что в моих было силах, я для него сделал. Обогрел, накормил, напоил... Чтобы с тела грязь смыть, воды нагрел, а вот с души... То уже его дело, с какими думками жить дальше...
       Лесник замолчал и с удвоенной энергией снова принялся за работу, чтобы отвлечься от тяжелых мыслей и скрыть от племянника неутихающую в душе досаду. Впрочем, не так это легко было сделать. Старого ведуна и знахаря удивляло и злило то обстоятельство, что он не смог найти разгадки тех нравственных перемен, которые, произошли в сознании его родственника. Надо же! Все хвори знал и средства исцеления. Многие природные тайны были ему доступны, с бессловесной тварью мог запросто общаться и заранее предвидеть беду. А тут вдруг оплошал...
      
       ... - Давай я тебе лучше баню истоплю..., - неожиданно предложил Михайло, когда их спор зашел в очередной тупик. - Чувствую, спать нам все равно сегодня не придется. Может, отмякнешь, от грязи отмоешься. В окопе, видно, думал о чистом белье...
       - Это дело! - оживился и повеселел угрюмый от беседы Данила. - Завшивел вконец за эти годы... А малец, гляди, сомлел. Заснул под нашу болтовню.
       Он кивнул на безмятежно спящего за столом Ваньку.
       - Вот, ради них и затеваем мы все это дело. Чтобы они жили счастливо..., - начал, было, снова о своем Данила.
       - Ладно, угомонись! Пусть пока так поспит спокойно, - отмахнулся Михайло, перенося мальчишку на постель.
       Он подошел к старому, самодельному комоду и принялся сосредоточенно перебирать в нем вещи.
       - Вот, возьми... Это дедово... Тебе должно быть впору..., - положил он на стол нательное белье, рубаху и штаны. - Твое, все равно уже негодное. Да и, судя по всему, ни к чему тебе сейчас в солдатском щеголять...
       - Это ты прав! Переодеться мне и впрямь нужно! - встрепенулся Данила, хватаясь за одежу. - Царские ищейки словно озверели, охоту на нас устроили... Мне от того и домой нельзя. Может, я у тебя поживу какое-то время...
       - Нет, Данила, извини, но я тебя у себя не оставлю, - твердо заявил Михайло. - Лес, хоть и лес, место безлюдное, а у него тоже глаза и уши есть... Мне царь ничего плохого не сделал, чтобы супротив него выступать...
       - Вон, значит, как ты повернул! - протянул Данила.
       - А я и не вилял, - пожал плечами лесник и отмахнулся. - Впрочем, думай как хочешь. Я свое слово сказал...
      
       - Дядь Миш, а что же теперь будет? Как жить будем дальше, если царя не станет? - снова отвлек от работы и раздумий Ванька. - Неужели и правда эти... большевики такое задумали?!
       Лесник распрямился и воткнул лопату в сугроб. Встревоженный племянник топтался рядом и пытливо заглядывал ему в глаза.
       - Кто его знает, Ванюха, что они там задумали и куда это нас вывезет, - сокрушенно вздохнул Михайло и полез в карман за трубкой и кисетом.
      
       Ванька с вожделением глянул на кисет и сглотнул слюну. За то время, что он жил на хуторе, ему крайне редко удавалось покурить. Все время под бдительным присмотром дядьки, да и табак свой давным-давно у него закончился. Залазить к дядьке он опасался.
       - Что, закурить хочешь? - перехватил его тоскующий взгляд Михайло.
       Ванька густо покраснел и мотнул головой.
       - Поганую забаву ты себе нашел, не по годам, - укоризненно покачал лесник и поинтересовался. - И что, давно куришь?
       - Давно... Мы с Семкой уже привыкшие...
       - Нет, поганое это дело. Малый еще, подрос бы, - снова повторил Михайло, но вдруг протянул Ваньке кисет. - А-а, ладно! Кури, сынок, все равно война!
      
       В душе снова колыхнулось и закипело раздражение.
       - Что за власть они придумали, зачем народ мутят? - обронил он с горечью. - В хате четыре угла и каждому поклониться нужно...
       - Зачем? - удивился Ванька, не понимая к чему клонит и что имеет ввиду хмурый дядька.
       - Чтобы грязью хата не зарастала! - воскликнул лесник.
       Он произнес это с таким надрывом, точно решил раз и навсегда освободиться от измучившей его душевной обузы.
       - А тут и тут..., - он показал ладонью на грудь и голову. - Всегда должна быть чистые и ясные думки...
      
       Казалось, что он решил из себя многое выплеснуть, рассказать племяннику о наболевшем, найти в нем не просто родственную, а понимающую, согласную душу. Но едва начавшийся задушевный разговор прервал встревоженный лай собаки.
       За плетнем скрипнули полозья остановившихся у калитки саней, всхрапнула лошадь. Еще через минуту на двор вошел сельский староста Григорий Клочко а с ним какой-то жандармский чин.
       - Здорово, Михайло! Бог в помощь! Что, задала завирюха работы?! - поздоровался староста.
      
       Подходя к леснику, он окинул изучающим взглядом усадьбу, точно кого-то разыскивая.
       - Видишь, как вовремя мы гостя вырядили, - шепнул Ваньке лесник и повернулся к новым визитерам. - Спасибо на добром слове и вам того же! А вас что с дому выгнало?
       Михайло степенно поздоровался с подошедшим старостой и проводил взглядом жандарма, который безмолвно бродил по двору и сосредоточенно оглядывал все углы.
       - Никак потеряли чего? - беспечно поинтересовался лесник, спокойно наблюдая за этими напрасными поисками.
       - Потеряли, потеряли! - отозвался Григорий. - Теперь шукаем того, кто нашел, та сховал...
      
       Староста усмехнулся и бросил на лесника испытующий взгляд, будто пытаясь угадать, знает ли тот, о чем идет речь. Но лицо Михайла было безразлично непроницаемо.
       - Что же такое вы потеряли, что даже в лесу шукать надумали?! - поинтересовался он равнодушным тоном и неторопливо затянулся из трубки.
       - Не что, а кого, - поправил его Григорий и заглянул леснику за спину. где спрятался Ванька. - А это кто? Где такого помощника нашел?
       - Племянник... Дениса младший, Ванюха... Помогает мне по хозяйству, чтобы не скучно одному в лесу было...
       - А ты хиба один живешь? - притворно удивился Клочко.
       - Да, вон с бабой Евдокией еще... Старуха в хате с обедом порается. Как раз вовремя вы явились. Может пообедаем разом?...
       - За приглашение спасибо, но сначала дело, - мотнул головой староста и неожиданно спросил. - К тебе никто ночью не заходил сегодня?
       - Заходил! - кивнул в ответ Михайло.
      
       От неожиданности староста оцепенел, а молчаливый жандарм в два прыжка подскочил к беседующим и вопросительно уставился на невозмутимого лесника.
       - Кто?! Кто заходил?!! - дружно в голос выкрикнули гости.
       - Да как кто, - пожал плечами лесник, будто потешаясь над их нетерпеливостью. - Родич заходил... Данила Бондарь, Тарасов сын. С фронта мужик вернулся...
       Гости торжествующе переглянулись между собой. Дескать, вот оно то, что искали и снова повернулись к леснику.
       - Ну, и где он сейчас. где, где? - нетерпеливо затоптались они на месте. заглядывая через плечо Михаила на крыльцо хаты.
       - Так хиба я знаю?! - развел удивленно руками Михайло, пряча в бороде хитрую усмешку. - Хиба вы с ним по дороге не встретились...
       - Ни с кем мы не встречались! - грубо оборвал его жандарм. - Разве он тебе не сказал откуда явился и куда идет?
       - Так я же вам сказал... С фронта мужик вернулся! - не теряя самообладания, повторил Михайло. - Видать, после контузии, бедолага. А тут еще пурга. С дороги сбился. Слава богу, хоть до нашего двора дорогу нашел...
       - Так он точно ушел? - подозрительно покосился на хату жандарм. - Может спрятался где?
       - Господи! Да зайдите и смотрите, одна старуха там..., - посторонился лесник, пропуская. - Чего мне брехать. А что случилось?!
       - А то, что твой контуженный родич, дезертир и государев преступник! - раздраженно буркнул жандарм. - В розыске он, а ты его спокойно отпустил!
      
       - Здрасьсте-пожалуйте! - в притворном изумлении всплеснул руками Михайло. - На дворе вьюжит, что хата ходуном ходит. Ко мне человек зашел. Голодный, холодный, хворый... Что же я должен был сначала у него выпытывать на пороге, ничего он плохого для государя не сделал ли. А если сделал то и в хату не пускать и вас дожидаться, пока вы его заберете. Да и какой дурак сам добровольно будет рассказывать о своих грехах. Вы такого где-нибудь видели?!
       - Ты, мужик не больно ерничай! - сердито одернул его побагровевший от досады и смущения жандарм. - Гляди, какой умник нашелся. Лучше скажи, куда мог пойти твой "родич"?
       - Так, известно, куда солдат после службы возвращается? - наивно развел руками лесник. - Мабуть, домой посунулся. Я его накормил, обогрел, обсушил с дороги. Отдохнул хлопец и пошел себе дальше... Мабуть соскучился за семьей. Так и вы заходите, вас тоже накормлю, обогрею с дороги...
      
       Но гости лишь сокрушенно махнули рукой на приглашение, раздумывая что им делать дальше.
       - Ага, домой! Соскучился он, паршивец! Как бы ни так! - досадливо поморщился староста. - Нема его дома! Там его уже два дня ждут... Ладно, поехали мы. Спасибо за приглашение, но рассиживаться некогда... Может, перехватим где по дороге, негодника. Ты, Михайло, если он вдруг снова объявится, дай знать...
       - Ладно! Только не пойму, что случилось?! Что он натворил?! - изобразил неподдельное беспокойство Михайло. - С какой стати ему такое внимание?
       - Большевик твой родич, вот что! - зло выкрикнул жандарм. - В революционеры подался, против царя недоброе затеял. То в армии крамольными речами всех смущал, теперь сюда народ баламутить явился. Велено арестовать!
       Он резко крутнулся на месте и, звеня о промерзшую землю шпорами, поспешил к саням. Следом, покачивая головой, засеменил староста...
      
       - Ох-хо-хо! Вот, оказывается, как дело повернулось! - задумчиво потянул Михайло, глядя им вслед. - Говорил же дурню, не торопись хвалиться прежде времени...
       - Что же теперь будет, дядя?! - подал голос Ванька.
       Михайло повернулся, глянул на встревоженное лицо племянника и вдруг озорно подмигнул подбадривая мальчишку.
       - А что будет?! Ничего особенного и не будет... Охота! Один дурак будет бегать точно заяц, ховаться. А другие дурни будут его шукать, чтобы поймать. Вот забаву себе выдумали! А ты что, злякався?! Не бойся, сынок! Это еще не великий страх... Чует мое сердце, что скоро гораздо больший будет...
       Он снова поглядел за плетень, где растворились в лесной тишине скрипучие сани сыщиков, глянул на небо, где сквозь облака пробивался солнечный луч, снова подмигнул племяннику и, как ни в чем не бывало, взялся за прерванную работу...
      
       Петька злился.
       Три месяца прошло с того дня, когда он случайно столкнулся в хозяйской лавке с Гашкой. Увидел заново, разглядел и ... влюбился. Впрочем, влюбился ли?!
       Ну, приглянулась ему повзрослевшая и похорошевшая соседская девка. Появился некоторый интерес, побуждаемый скорее животным инстинктом, что так рано проснулся в его молодой, недостаточно сформированной плоти. А вот затронула ли она, всколыхнула ли истинные душевные чувства? Те, от которых так трепетно и сладко ноет сердце...
       Над этим он как-то не задумывался.
       Все это время Петька старательно искал новой встречи с девушкой. Его обрадовало, что Гашка так легко простила его за прошлые обиды и с радостью согласилась встречаться. Однако, на деле все оказалось не так просто и безмятежно, как виделось вначале.
       Парень вошел в раж и буквально сгорал от нетерпения. Ему казалось, что влюбленная в него девушка сама бросится в его объятия, но глубоко ошибся. Гашка не зашла в лавку ни на следующий день, ни через день, ни через неделю.
      
       Тогда он сам зачастил к дому Миненковых, пытаясь вызвать Гашку на свидание, но все тщетно. Строптивая девчонка точно издевалась над ним, находя всяческие отговорки. То барыня ей дала неотложное задание, то самой ей было неловко спрашивать разрешения, чтобы выйти из дому погулять. Пять-десять минут легкой трепотни у парадного и все.
       Это будоражило и оскорбляло его самолюбие. Еще дотошный Митяй подливал масла в огонь.
       - Что, друг, не по зубам ягодка оказалась? С шипами? - цинично склабился он, наблюдая за напрасными потугами приятеля. - А еще хвалился: "Да мне ее добиться, раз высморкаться! Да она сама за мной по первому зову побежит...". Что-то не больно бежит, твоя краля! Пока что сам вокруг нее бегаешь. Вон, аж вспотел весь, бедолага! Может тебе помощь нужна?!
       - Будет тебе зубоскалить! Тоже мне сочувствующий нашелся! - недовольно огрызнулся Петька. - Всему свое время. Ничего, я шипы обломаю... Мое от меня не уйдет. А ты на чужой каравай не больно рот разевай. Помощник!
       - Так я чего?! Я ничего! Я и подождать могу..., - похабно подмигнул ему Митяй. - Или у тебя к ней серьезные намерения?
       - Какие есть, все мои! Не суй нос не в свое дело. А то его ведь быстро свернуть можно, - недобро зыркнул на пересмешника Петька и сжал кулаки.
      
       Ему вдруг некстати вспомнилось, с какой ненавистью накинулся на него Ванька, когда он посмел обидеть Гашуню. Здорово ему тогда досталось от озлобленных приятелей. Стоит обидеть девушку и сейчас, наверняка ему или кому другому не сдобровать. От такой перспективы его передернуло.
       - Знаешь, сколько у нее защитников? - сурово предупредил он Митяя. - Так что лучше поостерегись ее трогать...
       - А сам не боишься?! - нагло ухмыльнулся тот.
       - То наше дело, мы сами с ней разберемся... полюбовно...
       - Ну-ну, разбирайся. Что-то не больно она спешит взаимностью тебе отвечать..., - попытался было снова подковырнуть незадачливого парня Митяй.
       Однако Петька ожег его таким ненавистным взглядом, что тот поспешно нырнул в кладовку от греха подальше и занялся разборкой товара...
      
       На самом деле Гашуня и не пыталась избегать Петьку. Ее сердце затрепетало и едва не выскочило из груди от переполнявшей радости, когда парень чистосердечно повинился перед ней за прошлое и предложил дружбу. Она видела, с каким нескрываемым восхищением он глядел на нее и это льстило девичьему самолюбию.
       - Ой, девка! И чего это сияешь, как начищенный самовар! Гляди, дом подпалишь, - в притворной озабоченности покачала головой Устя.
       Наметанный глаз сразу заметил перемену в поведении своей помощницы.
       - Ну-ка, иди сюда! Расскажи, что за радость тебя так распирает, - поманила она к себе любимицу.
       - Ой, тетя Устя, ой! Я такая счастливая, такая счастливая! - возбужденно залепетала Гашуня. - Я сегодня знаешь, кого встретила?!
       - Не иначе самого Господа и он тебя своей благодатью отметил, - усмехнулась повариха.
       - Да нет же! - хмыкнула Гашуня, смущенно уткнувшись в мягкое плечо наставницы и пробормотала стыдливо. - Я, знаешь, кого в лавке встретила?!
       - Кого? Митьку, что ли?! Этого шалопая безмозглого..., - подозрительно покосившись на сияющую девушку, недовольно нахмурилась Устя. - Ты девка этого бесстыдника десятой дорогой обходи. Я его давно знаю... У него на уме только одно. Как бычок... Свое дело сделал и в сторону. Что байками своими уже успел тебе голову заморочить?
       - Да нет же! - нетерпеливо передернула плечиком Гашуня, лучась радостью. - Я Петьку сегодня встретила...
       - Это еще кто?! - удивилась Устя.
       - Да наш белогорский сосед. Он оказывается в этой лавке зараз работает...
       Торопясь и сбиваясь, она вкратце пересказала поварихе о неожиданной встрече и об их прежних отношениях на селе.
       - Он у меня прощения попросил за причиненную обиду и теперь дружить предложил, - возбужденно завершила она свой рассказ.
      
       Но, к удивлению, Устя не разделила ее бурной радости.
       - Ладно, девка! Иди, переодевайся и становись до работы, - сдержанно пробормотала повариха, имея свое мнение от девичьего рассказа. - У нас сегодня дел много. Некогда лясы точить. Треба сегодня хозяйке помочь как следует, чтобы все чин по чину было... Переживает бедолага, как бы чего не так... А вечером, как управимся, еще поговорим. Твоя радость потерпит... Что-то я в ней не все поняла. И, честно говоря, не нравится мне эта история. Чует мое сердце, что-то тут не так...
       - Да что ты, тетя Устя! - замахала руками Гашуня, удивляясь, что может быть плохого в этой встрече. - Знаете, какой он!
       - Ох, девонька моя золотая! На мед любая муха падка, - покачала головой повариха. - Только терпеливая пчелка по капельке незаметный сок в улей тягает, чтобы потом все ее трудом восхищались. А если хлопец смог один раз тебя обидеть, то где порука, что и в другой раз ему того же не захочется. Порчена у него душа. С чистой душой никогда подлости не сделаешь. Ни случайно, ни по умыслу...
      
       Всю ночь, точно две близкие подруги, проговорили Устя с Гашуней, обсуждая деликатные вопросы и события минувшего дня. Поселившие в доме скорбь и траур, не могли омрачить той светлой радости, которая переполняла девичью душу. Даже густой сумрак не мог скрыть горящих счастьем девичьих глаз и полыхавших румянцем щек. А рядом блестели печалью женские глаза и в уголках губ светилась скорбная усмешка.
       - Ой, тетечка, я такая счастливая, такая счастливая! - возбужденно шептала Гашуня. - Ты бы бачила, какими глазами смотрел он на меня! А какие слова говорил. Сердце прямо замлело...
       - Дуреха! Как же мало тебе нужно! - сдержанно усмехнулась в ответ Устя. - Глянуть ласково, да слово теплое сказать. Вот и все. Как воск растаешь, а от души то слово сказано, без лукавства тот взгляд и не разберешь...
       - Ой, да что ты, тетечка! - беспокойно завозилась на кровати Гашуня. - Какое там лукавство!
       - Да знаю я этих лавочников! - отмахнулась Устя. - Прохвосты и балаболки! Они с три короба тебе набрешут, чтобы свою выгоду поиметь. Головы заморочить они мастера. Митька-паскудник знает, с кем дружбу водить. Такие друг друга издалека узнают, друг к другу тянутся. Вот и Петька твой, наверное, гарный пройдоха, если Ковтюх его к себе в помощники взял...
       - Ничего он не прохвост! - обиженно засопела Гашка. - Гарный хлопец!
       - Да ты не обижайся, золотко! - привлекла ее к себе Устя. - Дай бог, чтобы оно так и было. Я же тебе только добра хочу. Мамки же рядом нема, оберечь тебя, доброе посоветовать некому...
       - Ой, тетя Устя! Ты прямо как моя мамка! - усмехнулась Гашуня. - Вы что с ней сговорились?! Та мне тоже казала, что Петька для дружбы негодный. Пакостник он хороший, паршивец! Годами малый, а дерьма в нем больше, чем кизяка в самане...
      
       Припомнив давний разговор с матерью у реки, Гашуня закусила в раздумье губу, соображая чему же верить и к чему склониться.
       - Вот видишь! - оживилась Устя. - Материнское сердце не обманешь, оно загодя недоброе чует. А мать у тебя такая, что человека насквозь видит. И душу его, и мысли поганые... Потому и врачует всякие хвори. Так что не торопись девонька. Какие твои еще годы. Успеешь и нагуляться и в людях разбираться. Побачишь тогда, что за щербатым ртом и кирпатым лицом золотая душа ховается...
       - Ну, прямо как мамка! - сонно пробормотала Гашуня, засыпая.
       Она уже не слышала, что ей еще говорила, о чем наставляла беспокойная Устя. В крепком девичьем сне ей снился дружелюбно улыбающийся Петька. Он с восхищением смотрел на нее, говорил ей ласковый слова, предлагал крепкую дружбу и клялся в любви. Она лишь счастливо смеялась в ответ и согласно кивала головой...
      
       Впрочем ее радужным снам не суждено было сбыться. Бдительная Устя стала еще строже следить за своей подопечной, не оставляя ни на минуту без присмотра. Едва стоило Гашуне заикнуться о том, что ей нужно выйти из дома, как на дороге тут же возникала дородная повариха.
       - Куда собралась?! Гулять?! - непреклонно ворчала она. - А работать кто за тебя будет? тебя родители чего сюда прислали? Чтобы ты делом занималась, а не по улице как ветреная девка блукала...
       - Тетя Устя! Ну, я же обещала Петьке..., - наворачивались слезы отчаяния на глазах расстроенной Гашки. - Он же ждет меня! Что же выходит, я обманула его? Ну, тетя Устя! Я всю свою работу сделаю... Хиба я на целый день пойду?
       - Ничего, подождет еще! Гляди, сколько работы у нас. Кто ее за тебя делать будет? - стояла на своем непреклонная Устя. - Вот велика важность, хлопцу она пообещала! Что ты ему обещала?! Ты, вон, лучше Нюрку спытай... Она тоже когда-то Митьке-шалопуту обещала. Заморочил гаденыш девке голову, пока не на паскудил. Слава богу, в подоле не принесла. Вот бы радость родителям была...
       - Ну, тетя Устя! Я же...
       - Все, иди работай. Хватит мне нервы трепать! Если он и впрямь за тобой скучает, сам прибежит...
      
       Однако, даже когда Петька, потеряв терпение, стал едва ли не каждый день слоняться под окнами дома управляющего, Устя не отпускала Гашуню дальше парадного.
       - Иди, погляди на своего красеня и чтобы через пять минут назад! - звучало строгое, как приказ.
       Но и этого бдительной Усте казалось недостаточно. Тогда, к удивлению Зинаиды Дмитриевны, она предложила приставить Гашуню нянькой к малолетним дочерям погибшего сына. Тем более, что овдовевшая невестка хозяев от горя слегла.
       - Ольга Павловна хворает. Деткам много внимания уделять не в силах, - пояснила она хозяйке свое предложение. - А лучше Гашки помощницы не найти. Девка опрятная, аккуратная, добрая. Знает толк в обращении с малыми детьми. Своих сестер в семье, считай она вынянчила.
       - А как же на кухне? - удивилась Зинаида Дмитриевна. - Ты же ее в поварихи готовила. И она сама не захотела, когда я предложила ей в покои перейти...
       - Сейчас пойдет, - заверила Устя, будто это зависело только от нее. - Я ей скажу... Она девка разумная, поймет, что так нужно. А на кухне?! Так туда дорога ей никогда не закрыта... Как учила ее, так и буду учить. Как раз будет для маляток сама готовить...
      
       Предложение понравилось всем. Зинаиде Дмитриевне тем, что без хлопот удалось решить возникшую проблему с присмотром за детьми. Неугомонной Усте тем, что нашла способ оградить свою любимицу, от назойливых ухаживаний сомнительного кавалера. Даже маленьким Лизе и Маше понравилась юная няня. Малышки сразу привыкли и полюбили свою новую воспитательницу. Такую добрую, ласковую и занятную.
       Привыкла к новым обязанностям и Гашка. Собственно, привыкать было не к чему. Это было ей знакомо, доступно и увлекательно. Она любила возиться с маленькими детьми, придумывать для них всевозможные забавы и развлечения. Поэтому она сразу привязалась к девочкам, еще не понявшим, что потеряли родного человека. Гашка всеми силами старалась создать для них атмосферу душевного тепла и заботы, чтобы отвлечь от горьких вопросов и притупить боль потери...
      
       Такой поворот событий не понравился только Петьке. Надежды вытащить Гашуню на свидание становились еще более призрачными...
      
       Короткий зимний день клонился к ночи. Сумерки быстро сгущались. Петька злился и неиствовал. Очередной визит к девушке снова закончился неудачно. Едва они успели перекинуться парой слов, как в прихожую выскочили две сопливых девчонки, видимо хозяйские внучки, и плаксиво позвали Гашку в комнату. А та дурочка рада стараться. Обеспокоено охнув и запричитав, что малявки могут простыть (вдруг в парадное с улицы морозного ветра занесет!), она быстро попрощалась с земляком и торопливо увела детей в покои...
       Парень раздраженно шагал по слякотной, безлюдной улице, подставляя разгоряченное лицо под порывы обжигающего холодом ветра. Он остервенело рубил воздух рукой и яростно бубнил под нос ругательства, которые только приходили ему на ум.
       Не выбирая дороги, не замечая ничего и никого вокруг, незадачливый ухажер брел, куда глаза глядят. Меньше всего ему хотелось возвращаться сейчас в лавку, чтобы маяться в тесной коморке и снова выслушивать циничные насмешки Митяя.
      
       "Может на Нахаловку сходить? - размышлял расстроенный Петька. - Там девки более сговорчивее и покладистее... Не то что эта упрямая и трусливая Гашка. Вот связался с дурой! Без разрешения боится лишний шаг сделать!".
       Он остановился на перекрестке, решая сворачивать ему в проулок, ведущий к шахтерскому поселку или нет.
      
       - Петро?! Пономарь?! Это ты или не ты? - прервал его раздумья чей-то удивленный голос.
       Петька вздрогнул и оторопело огляделся по сторонам. Кто бы это мог быть?! Не так уж и много было у него в Верхнем приятелей и знакомых.
       Внимательно вглядевшись в вязкие сумерки, он увидел стоявшего у глухой стены дровяного склада незнакомого бородатого мужика. Его лицо скрывала борода. На голове плотно сидел лисий треух, показавшийся Петьке знакомым и не менее знакомый кожухок...
       - Это ты, Петро?! - снова обозвался к нему мужик.
       - Ну, я! - настороженно ответил парень. - А ты кто? Откуда меня знаешь?!
       - Что, брат, не узнал? Сильно я изменился? - усмехнулся в ответ мужик.
       - Да, не припомню такого родича, - честно признался Петька, пытаясь найти в лице незнакомца знакомые черты.
       - Да Данила я, Бондарь! Коваль белогорский. Дядьки Тараса сын. Помнишь такого?
       - А-а... Помню... Теперь узнаю, - все еще неуверенно протянул Петька. - А ты откуда тут взялся? Тебя же вроде на фронт забрали, еще в четырнадцатом...
       - Забрали, забрали, - кивнул в ответ Данила и сторожко огляделся по сторонам. - Слухай, давай за угол зайдет, с чужих глаз. Побалакать треба...
       - А ты что в Верхнем делаешь? Давно домой вернулся? Чего не на Белой Горе? Там же кузня у тебя? - забеспокоился вдруг Петька и испуганно оглянулся.
       - Ты чего? Злякался, что ли? - рассмеялся Данила и дружелюбно положил ему на плечо широкую ладонь. - Не дрейфь! Что я, злыдень какой?! Хиба мне с родичем потолковать не о чем?! Дело у меня есть... Только лишние глаза мне ни к чему... Да и чего нам на ветру мерзнуть...
      
       Кузнец мягко, но настойчиво увлек парнишку за угол.
       - Что ты меня так разглядываешь? Одежку узнаешь? - перехватил он его подозрительно настороженный взгляд. - Угадал... Деда Житника одежа. Мне дядько Михайло ее дал...
       Петька поднял на Данилу испуганный, недоумевающий взгляд, не в силах произнести ни слова.
       - Понимаешь, брат нельзя мне зараз дома показываться. Я тут сейчас, так сказать, на скрытном положении, - пояснил кузнец. - Понял?
       Петька согласно кивнул головой, хотя всем его видом было ясно, что он ни черта не понимал и казалось даже начал сожалеть, что сразу не повернул домой...
       - Тут, брат, такие дела сейчас назревают. Не сегодня завтра революция в России грянет. Кышнут Николашку, с трона...
       - Это царя, что ли?! - изумленно вытаращился на него Петька.
       - А то кого же! Я и с фронта по такому случаю бежал. Надоело за кровопийцу понапрасну жизнью своей рисковать. Надо свою власть, народную устанавливать, освобождаться от рабства. Чтобы жить сытно и вольготно...
      
       - Хорошо бы! - глубоко вздохнул Петька, подумав о своих, сокровенных чаяниях.
       - Видишь, даже тебе это ясно! - оживился Данила. - А дядько твой ни в какую. Уперся как баран... Говорит, это грех на царя руку поднимать. Я супротив государя не пойду. Просил его на время укрыть у себя, отказался. Сказал и так достаточно для царева врага сделал. Обогрел, накормил, одел. Я ведь все солдатское там на хуторе сжег. Все насквозь завшивело да и в глаза солдатское бросается...
       - Да, дядько Михайло такой! - протянул Петька, вспомнив, как неприветливо встречал его лесник. - А что же ты теперь будешь делать?
       - Как что?! Нашел тут товарищей по партии... Я же на фронте в партию большевиков вступил. Есть такая рабочая организация, которая за интерес простого народа ратует. Вот, имею задание готовить тут, в Верхнем рабочий народ к революции, агитацию проводить супротив царя. Хочешь мне помочь?!
       - Помочь?! - оробел Петька. - Н-не знаю... Разве я смогу? Что делать нужно?
       - Да сможешь, сможешь! - подбодрил его кузнец. - Вот у меня листовки есть. Прокламации. В них все про преступную, грабительскую войну прописано, которую цари меж собой ведут и из мужика последние жилы тянут, чтобы свою кровавую игру дальше вести...
      
       - Так я неграмотный, читать не умею! Как же..., - протянул неуверенно Петька, колеблясь, стоит ли ему ввязываться в эту авантюру.
       - Не беда! Тебе нужно будет их на заводе раздать, меж рабочими... Ты где работаешь? На литейке или на содовом?!!
       - Нет-нет! - испуганно замотал головой Петька. - Мне на завод нельзя! Я работал на содовом. Захворал, еле на ноги поднялся. Едва чахоткой не изошел... Приказчик сказал, чтобы больше на пушечный выстрел к проходной не подходил...
       - Ладно! А где у тебя тут приятели есть?! - озадаченно почесал затылок Данила. - С заводскими дружбу водишь?!
       - Д-да-а, так! - неопределенно пожал плечами парнишка. - Я, ведь в бакалейной лавке сейчас работаю... Вон, разве что на Нахаловке...
      
       Он брякнул первое пришедшее на ум, видимо вспомнив о своих любовных свиданиях.
       - В шахтерском поселке?! Тоже хорошо! - оживился Данила. - Пусть и шахтеры к заводским подключаются. На руднике тоже неплохо забастовку организовать... Им, пожалуй, тоже не сладко там живется...
       - Да, гадюшник еще тот! - согласился Петька, оценивая жизнь шахтерского поселка со своей колокольни.
       - Вот-вот! Держи листовки. Раз туда идешь, раздашь друзьям. А если кто прихватит, как раз и неграмотность пригодится. Скажешь, нашел, принес... на раскурку, - рассмеялся своей сообразительности Данила. - А так говоришь, в лавке работаешь?
       - Ага!
       - Покупатели есть?!
       - Вроде заходят...
       - Неплохо... Можно и в лавке им товар в эту бумажку завернуть... О, брат, так мы с тобой такое можем завернуть! Это хорошо, что я тебя встретил. Вижу, что дядькиного упрямства в тебе нет..., - возбужденно потер руки Данила и ободряюще подмигнул Петьке. - Погоди, друг! Сделаем революцию, так ли еще заживем!
      
       ... Торопливым шагом, едва ли не вприпрыжку, Петька спешил к Нахаловке. Впрочем, радостно-безмятежным или восторженно-приподнятым его настроение назвать было трудно. Парнишка то и дело встревожено озирался, шарахался в сторону, пугаясь даже собственной тени.
       В душе боролись противоречивые чувства. То его распирала гордость за причастность к важному делу, то терзало сомнение, правильно ли он сделал, что ввязался в преступную авантюру. То кружилась голова от безмерной удали и отваги, то вдруг начинали мелко дрожать коленки от подступившей к горлу трусости...
      
       Под рубахой лежали запретные листовки. Эх, знал бы этой самонадеянный парнишка, что в них было написано, к чему звали, точно бы обмочился от страха и наотрез отказался бы выполнять столь рискованное поручение. Среди листовок, обличающих войну, была и инструкция "Задачи отрядов революционной армии". Составленная Лениным еще в 1905 году для первой русской революции, она подробно разъясняла, что нужно делать рабочим и вполне соответствовала новому моменту, о котором рассказывал Петру Данила.
       "...Отряды должны вооружаться сами, кто чем может (ружье, револьвер, бомба, нож, кастет, палка, тряпка с керосином для поджога, веревка или веревочная лестница, лопата для стройки баррикад, пироксилиновая шашка, колючая проволока, гвозди (против кавалерии)... Даже и без оружия отряды могут сыграть серьезную роль: ...забираясь на верх домов, в верхние этажи и т.д. и осыпая войско камнями, обливая кипятком... К подготовительным работам относится раздобывание всякого оружия и всяких снарядов, подыскание удобно расположенных квартир для уличной битвы (удобных для борьбы сверху, для складов бомб или камней и т.д. или кислот для обливания полицейских...). ...Отряды революционной армии должны как можно скорее переходить и к военным действиям в целях 1) упражнения боевых сил; 2) разведки слабых мест врага; 3) нанесения врагу частичных поражений; 4) освобождения пленных (арестованных); 5) добычи оружия; 6) добычи средств на восстание (конфискации правительственных средств)... Начинать нападения, при благоприятных условиях, не только право, но прямая обязанность всякого революционера. Убийство шпионов, полицейских, жандармов, взрывы полицейских участков, освобождение арестованных, отнятие правительственных денежных средств и обращение их на нужды восстания... немедленное разжигание революционной страсти толпы...".
      
       Свернутая в трубочку стопка тонкой бумаги неприятно скребла и обжигала голое тело, точно за пазуху положили раскаленный уголек.
       Петька в страхе крепко прижимал к груди ладонь. Ему казалось, что злосчастные листовки уже прожгли дыру и настырно лезли наружу, напоказ постороннему взгляду. Однако дорога была тихой и безмолвной, лишь пронизывающий ветер тонко посвистывал в ушах.
       Тяжело дыша от быстрой ходьбы, парень добрался до шахтерского поселка. Мимо убогих лачуг и приземистых, темных хаток извилистой улочкой он привычно направился к рабочей казарме.
       Еще издали он заметил мерцающий свет в окнах длинного, обшарпанного барака. Значит внутри теплилась жизнь и шахтерские семьи после трудового в тесных клетушках решали какие-то свои житейские проблемы.
      
       Петька замедлил шаг, чтобы отдышаться и сообразить, как ему половчее справиться с заданием Данилы. Ведь оно совсем было не похоже на тот скоротечный флирт и порочные забавы, ради которых они сюда регулярно наведывались с Митяем.
       Возле шаткого барачного крыльца на лавочке сидел сгорбленный старик. Он нещадно дымил забористым самосадом и надсадно кашлял. Набрав в легкие воздуху, Петька решительно шагнул к крыльцу, намереваясь спокойно прошмыгнуть внутрь барака.
       - Стой! - остановил его твердый, явно не старческий голос. - Ну-ка, иди сюда, паря!
      
       Петька побледнел и неохотно подвинулся к старику. Приглядевшись, он с удивлением отметил, что перед ним сидел вовсе даже не старик, а мужик примерно батькиного возраста. Глубокие морщины на лбу, впалые пигментно-желтые щеки, бескровные губы и только зрачки молодо светились из глубоких глазниц...
       - Ты куда это намылился?! - грубо поинтересовался мужик.
       - Туда! - растерянно мотнул головой Петька в сторону барака и неуверенно замямлил. - Мне это... Того... Ее... Маньку можно?
       - Маньку?! - сурово переспросил невольный сторож. - Маньку можно! А вот Верку нельзя!
       - Это почему? - машинально удивился Петька.
       - Мала еще, не выросла! - лукаво подмигнул мужик и весело рассмеялся. - Соплива, в постель ссытся! Ха-ха-ха!
       У Петьки отлегло от сердца. Он сообразил, что мужик шутит и остановил его больше от скуки, нежели заподозрив что-то неладное.
       - Ладно! Садись, охолонь! - миролюбиво указал мужик на свободное место рядом. - Вон, как запыхался, точно жеребец загнанный. Что с Манькой тогда делать будешь?
      
       Он покосился на покрасневшего Петьку и подмигнул скабрезно.
       - Так я это... По делу..., - пробубнил он сконфуженно.
       - По делу?!! - протянул мужик. - Вона что! Ты случаем не свататься надумал. А то Савва жаловался. Дескать, зачастил какой-то ухарь к дочке. Как бы не понесла деваха... Это не о тебе речь?!
       - Нет, нет! - испуганно замотал головой Петька. - Это не я! У меня другое...
       - А-а, другое! Тогда ладно... А то Савва грозился этому пакостнику ноги вырвать и еще кой-чего... Понимаешь?
       - Угу..., - мотнул головой обескураженный Петька.
       - А ты чего скис, паря?! - толкнул его в бок мужик. - Тебе же бояться нечего, если ты не при чем...
       - Да я так...
       - А что у тебя за дело?
       - А-а... Так это..., - неуверенно протянул парнишка, видно собираясь с духом и наконец решился. - Вам, дядько, бумага на раскурку не нужна?
       - Бумага? На раскурку? - недоверчиво покосился на него мужик.
       - Ну, да! Я тут... нашел по дороге... стопку. Может пригодится...
       - Что ж, покажи. Может и сгодится..., - как-то странно хмыкнул мужик.
      
       К Петькиному удивлению, он вдруг посерьезнел, приподнялся на месте и сторожко огляделся по сторонам.
       - Давай! - коротко скомандовал шахтер, убедившись что ничего подозрительного в округе нет.
       Петька сунул руку за пазухи и торопливо вытащил стопку листовок. Он тоже испуганно оглянулся и также торопливо сунул бумагу в широкую мужскую ладонь.
       Мужик осторожно развернул скатку и поднес листки к тусклому отблеску из окна.
       - Ага! Вот оно! Значит, есть, не забыли передать..., - удовлетворенно пробормотал он, разглядывая принесенное.
       Петька не понял, чему так обрадовался рабочий. Вероятно он и впрямь принял его за кого-то другого.
       - Спасибо, паря! - тепло, по-дружески улыбаясь, повернулся к нему тот. - Гарна раскурочка! Приноси еще, если попадется. А это...
       Мужик ткнул пальцем в листовки и тут же бережно убрал их в карман.
       - ... это мы используем по назначению. Так своим и передай!
       - Ладно! - улыбнулся в ответ Петька.
       Ему вдруг стало так легко и весело на душе. Надо же, как, оказывается, просто можно выполнить ответственное и рисковое задание. И ничего страшного в том нет. Принес, отдал и с плеч долой!
       - Я тогда еще к вам забегу...
       Он сорвался было с места, до нельзя довольный таким удачным поворотом, но вдруг мужик перехватил его за руку.
       - Э-э, паря! Ты куда?! А как же Манька? - хохотнул он насмешливо и заметив недоумение в Петькиных глазах, подмигнул лукаво. - Иди-иди, не бойся! Савва зараз на смене, в забое... А эта шалава дома сидит, скучает, хахаля поджидает. Нет, наверное, это все-таки ты!
       Мужик еще раз подмигнул покрасневшему Петьке и шутя погрозил пальцем.
       - Ох, гляди, паря! Поймает тебя Савва! Ой, поймает!...
      
       Дня через два со стороны шахты послышался тревожный гудок. А через час весь город знал - шахтеры забастовали. Еще через пару дней в бакалейную лавку Ковтюха заглянул Данила.
       Петька не сразу узнал его, хотя кузнец сбрил бороду и принял обычный вид, который знали на Белой Горе. Остались только пышные рыжеватые усы. И одет он был по-другому. Вместо мехового лисьего треуха шапка-пирожок из стриженной овчины. Деревенский полушубок сменило шерстяное пальто с каракулевым воротником. Не новое, но вполне добротное. Сейчас Бондарь был похож на городского обывателя и только большие, мозолистые, натруженные руки выдавали в нем рабочего человека.
      
       - Что, брат, не узнал? - усмехнулся Данила, потирая покрасневший с мороза гладко выбритый подбородок. - Примелькался я тут своей бородой, полиции глаз намозолил. Пришлось маску поменять и обнову... Да ты знаешь и надоела уже борода. Чесать замучился... А ты как?
       - Порядок! - бодро откликнулся Петька и осторожно покосился в угол, где работал Митяй.
       Впрочем, тот был так увлечен своими делами, что не придал значения появлению в лавке незнакомого мужика (ведь, не смазливая барышня!) и не обратил внимания на оживленную беседу с ним приятеля.
       - Знаю, знаю! - понизив голос, удовлетворенно шепнул Петьке кузнец. - А ты молодец! Расторопный парень. Видишь, как от твоей работы шахтеры всколыхнулись. Здорово! Не сегодня, завтра и литейка шумнет. А там, глядишь, остальные поддержат. Вот так, парень, революция и делается!
       - Так разве я возражаю! Я всегда готов! Для меня это дело, что раз высморкаться! - самодовольно хмыкнув, выдал свое привычное бахвальство Петька. - В поселке просили еще листовок подбросить...
       - Обязательно, обязательно подбросим! - заверил Данила и беспокойно глянул на Митяя. - Только ты смотри, осторожно... А то знаешь как бывает? Когда все хорошо и легко получается, человек бдительность теряет и как мышь, хлоп, и в мышеловке...
       - Да мне на Нахаловке все ходы-выходы знакомы! - самоуверенно похвалился Петька. - Я, если что, оттуда ужом выскользну...
       - Осторожность все же не помешает..., - остудил его пыл Данила. - Вот, я тебе еще бумаги на "раскурку" принес... Сообрази, как ими распорядиться. Кстати, помнишь мы с тобой о покупателях говорили? Попробуй...
       Убедившись, что Петькин напарник по-прежнему занят своими делами, Данила осторожно вытащил из-под пальто увесистую пачку и быстро передал ее Петьке.
       - Ладно! Обязательно попробую... А вы тоже заходите! - нарочито громко ответил ему Петька, моментально спрятав опасную передачу под прилавок.
      
       - Чего ты попробуешь?! - подал голос Митяй.
       Проводив взглядом вышедшего из лавки покупателя, он подошел к приятелю.
       - Да вот, странный мужик! Спрашивал, нет ли у нас... Тьфу, с головы уже вылетела эта гадость, про которую он спросил, - с готовностью пояснил Петька, на ходу сочиняя небылицы. - Говорит, что хорошо мясо с ней жарить. Чудак! Было бы мясо, мы бы его и так пожарили... Без всякой приправы! Правда?!
       - Ну...
       - Ха-ха-ха! - Петька весело рассмеялся, старательно уводя Митяя от дальнейших расспросов...
      
       Оставшись один, парнишка надежно перепрятал листовки в укромном углу, размышляя, как сподручнее и в этот раз справиться с заданием.
       Польщенный похвалой Данилы и уже сознавая свою исключительность и незаменимость в революционной борьбе, он рисовал в своем воображении красочные картины своего геройства и самоотверженности. Тщеславный разум уже представлял его не иначе, как отважным героем, вожаком, от которого враги дрожали в страхе, а все знакомые и близкие друзья приятели смотрели с уважением и завистью. Даже Гашка и та не в силах была скрыть своего восхищения... Гашка?!! Гашка, Гашка...
       Вспомнив о капризной, неуступчивой девушке, Петьку вдруг осенило. Он стал судорожно соображать. В его изобретательном и изворотливом разуме уже завертелась весьма заманчивая идея...
      
       - Ой, Петя, я опять не смогу сегодня выйти, - виновато потупилась Гашуня, встретив своего приятеля в парадном. - Знаешь, Лизонька заболела. Простыла где-то... Теперь вот кашель забивает, мокрая от горячки... Приходится все время рядом с ней сидеть... То попить подать, то в сухое переодеть...
       Она расстроено рассказывала ему о возникших проблемах, боясь, что он снова не поверит ей и начнет либо ругаться, либо насмехаться.
       - Ладно! Понимаю..., - неожиданно покорно кивнул Петька, соглашаясь с доводами подруги. - Чего уж там... Работа есть работа!
       Гашка изумленно расширила глаза. Надо же! Никогда раньше такого он ей не говорил. Только злился и обижался, что она отказывается выйти к нему на свидание. Значит, он действительно искренне стремился к общению с ней, не имея ничего предрассудительного. Неужели, и правда он изменился к лучшему. Повзрослел и пропала ребяческая беспечность, самодовольство, вредность. Вот, а мамка и Устя говорят, что душа у него нечистая. А он...
       - Ты правда не сердишься?! - слабо улыбнулась она сквозь навернувшиеся от растроганности слезы.
       - Нет, не сержусь! - мотнул головой Петька. - Я ведь тоже только на минутку сегодня заскочил. Гостинец тебе принес... Дела у меня важные...
      
       Он вытащил из кармана и протянул замершей от удивления девушке небольшой кулек.
       - Ой! Что это?! Да так..., - изображая неловкость, пожал плечом хитрец. - Конфеты... Ты любишь сладкое?!
       - Конфеты! Мне?! - округлила глаза ошарашенная Гашка. - Надо же! Я даже вкуса их не помню...
       - Ну, вот вспомнишь! - буркнул Петька.
       - Спасибо! - воскликнула Гашка и неожиданно для себя и Петьки звонко чмокнула его в щеку.
       Этот порыв смутил обоих и они стыдливо отшатнулись друг от друга.
      
       - Тогда я пошел... Пора мне! - стал прощаться красный как рак Петька, бережно потирая ладошкой место поцелуя.
       Он принял нарочито серьезный, озабоченный вид и отступил к выходу.
       - И так задержался уже. Дело не ждет...
       - А что за дело?!
       Наконец-то! Петька самодовольно ухмыльнулся в душе. Именно этого вопроса терпеливо ожидал изобретательный пройдоха. Ради него он старательно разыграл всю эту комедию и стоически выслушивал ту сопливо-слезливую чушь, которую только что плела эта глупая девка...
      
       В парадном кроме них никого не было. Тем не менее, Петька настороженно огляделся по сторонам. Убедившись в полной безопасности, он вытащил из-за пазухи пачку листовок и протянул Гашке.
       - Вот, гляди! -шепотом сказал он.
       - Что это? - округлила глаза Гашка.
       Взяв один из листков, она пробежала по нему глазами. "До-лой ца-ря... Ко-нец по-зор-ной вой-не! Вся в-ла-сть Со-ве-там" - медленно, по слогам прочла она бросившиеся в глаза заголовки.
       - Ой, Петя! Это чего?! - испугалась она.
       - Ты что, читать умеешь?!! - гораздо больше нее удивился пораженный Петька.
       - Да! Меня хозяйка со старшими внучками учила, - не без гордости сообщила Гашка, отвлекшись от листовки. - Азбуку я быстро выучила. Даже книжку одну прочитала. Правда, маленькую... Сейчас писать учусь...
       - Так вот тебе почему времени для меня не хватает! - обиженно протянул Петька, но тут же спохватился. - Ой, прости! Глупость сказал... Молодец! Учись! Потом и меня научишь... Ладно?!
       - Конечно! - радостно согласилась Гашка, не успев даже воспринять обидную реплику, сорвавшуюся с уст друга. - Как только время появится, так и научу...
       - Ага! А мне вот приходится распространять эти прокламации, - сокрушенно вздохнув, пояснил Петька.
      
       Он снова придал своему лицу значительность и крайнюю озабоченность предстоящим делом.
       - Я Гашка революционерам помогаю, - многозначительно шепнул он испуганной девушке.
       - Да ты что! - только и выдохнула изумленная подруга.
       Широко распахнув и без того большие глаза она ошалело смотрела на Петьку, точно видела его впервые. Казалось сойди сейчас с небес ангел, она удивилась бы меньше.
       - Ага! - важно приосанился тщеславный парень. - Так что мне сейчас не до азбук! За счастливую жизнь боремся! Чтобы всем хорошо жилось. Без панов и рабов...
       - Ой, Петя, это же так опасно. Я боюсь за тебя!
       - Тю! Чего тут страшного?! - самоуверенно хмыкнул Петька, уже забыв, что только что торопился уходить. - Отнес листовки куда следует, передал кому нужно. Ну, забастовку еще затеял. На заводе или шахте. Чтобы хозяева жилы с работяг не тянули, а там...
      
       Представляя, что это именно он организовывает в Верхнем все рабочие выступления, он складно плел Гашке небылицы и вдруг осекся, не зная элементарного, ради чего была затеяна эта буза. К счастью, Гашка не обратила внимания на эту заминку. Пока девушка приходила в себя от рассказа о таинственной деятельности друга, он деловито оглядывался в парадном, прикидывая, что ему делать дальше и как себя повести.
       - А ты мне не хочешь помочь?
       - Как?!!
       - Ну, распространять эти листовки...
       - Ой, что ты! - замахала руками Гашка. - Я боюсь! Страшно!!!
       - Ладно! Я пошутил! Не женское это дело, - солидно кивнул он, даже не представляя сколько женщин вовлечено и участвует в нарастающем революционном движении.
      
       Петька обратил внимание на стоявший у стены журнальный столик с лежавшими на нем газетами.
       - Что это?! - как бы невзначай поинтересовался он.
       - Почта хозяйская... Недавно почтальон принес. Горничная должна Никите Апполинаровичу в кабинет отнести...
       - Хозяину?
       - Ага!
       - Надо же! - удивленно качнул головой Петька, неясно что этим выражая.
      
       Тем не менее, решение уже возникло. Улучив момент, когда Гашка отвлеклась, он ловко сунул меж газетами одну из листовок. И только после этого вдруг начал спешно прощаться сам...
      
       К обеду Никита Апполинарович приехал домой в крайне раздраженном состоянии. Вторую неделю стояли шахты. Шахтеры отказывались спускаться в забой, требуя повышения заработной платы, сокращения рабочего времени и улучшения обеспечения рудничного магазина товарами первой необходимости. А в последние дни к этим требованиям добавились еще и политические лозунги об уничтожении монархии, прекращении войны и передачи власти каким-то "Советам".
       Управляющий был далек от политики. Особенно после известия о гибели среднего сына он и вовсе стал весьма болезненно воспринимать любую информацию о войне. Однако, нахождение в действующей армии еще двух сыновей заставляло его внимательно следить за развитием затянувшихся фронтовых событий и, естественно, с нетерпением ожидать их скорейшего завершения.
      
       Утром к нему в управление заехал пристав и с порога стал бестактно выговаривать об участившихся случаях распространения на рудничном поселке листовок крамольного содержания, призывающих к революционным действиям и свержению государя. Никита Апполинарович в свойственной ему манере безаппеляционно указал полицейскому невеже на дверь и порекомендовал самому с большим тщанием заниматься сыском преступников, а не приглашать его в этот вонючий гадюшник. Поскольку у управляющего шахтами достаточно иных, более важных проблем.
       - Это я у вас должен спросить, любезнейший, почему рабочие безобразничают, почему стоят шахты и заводы и почему зачинщики всех этих безобразий до сих пор безнаказанно гуляют на свободе?!! - побелев от негодования, жестко чеканил каждое слово управляющий. - Ведь именно за это вы получаете свое жалование из государственной казны. Мое же дело обеспечить бесперебойную добычу угля, а не вынюхивать в паршивом кубле смутьянов и саботажников...
       Миненков был прекрасным горным инженером, организатором производства. По сути, он был ярким представителем первого слоя русской буржуазии, который знает, как зарабатывать и умеет зарабатывать деньги...
      
       Отобедав, Никита Апполинарович, по обыкновению, просматривал свежие газеты и почту. Присев за рабочий стол в домашнем кабинете, он взял из стопки "Ведомости" и порывисто развернул.
       Глаза любопытствующе пробежали по заголовкам, но тут же удивленно опустились вниз, с недоумением наблюдая, как из середки газеты на стол скользнул тонкий лист желтоватого цвета...
      
       Гашуня вместе с хозяйкой поила лекарством капризничавшую Лизоньку, когда в коридоре послышался резкий, недовольный голос хозяина.
       - Зинаида Дмитриевна! Голубушка! Где вы? Будьте любезны, пожалуйте ко мне! - казалось, громовым раскатом прогремело по всему дому.
       - Господи! Что на этот раз случилось?! - побледнела женщина, беспокойно передавая прислуге склянки с микстурой.
       Она тоже стала с особой настороженностью относиться к новостям и трепетно прислушивалась к настроению мужа, когда он уединялся с почтой в кабинете. Поэтому, услышав встревоженный голос, не мешкая поспешила на зов...
      
       - Позвольте объяснить мне, что это такое?!!
       Лицо Никиты Апполинаровича покрылось багровыми пятнами. Мясистые, гладко выбритые щеки дрожали крутым студнем, а глаза метали молнии. Зинаида Дмитриевна перевела встревоженный взгляд на стол, куда указывал подрагивающий от возбуждения перст.
       Женщина торопливо подняла со стола злосчастный лист. "Долой царя! Конец позорной войне! Вся власть Советам!" - бросились в глаза сквозь стекла лорнета грозные призывы листовки.
       - Господи! - побледнела хозяйка и продолжила чтение: - "Товарищи рабочие! Сколько можно терпеть унижения чинимые царем-кровопийцей... Прекращайте работу, выходите на улицы, саботируйте выполнение царских указов. Пришло время взять власть в свои руки...".
       - Фу! Какая мерзость! - брезгливо передернулась Зинаида Дмитриевна и с отвращением откинула листовку обратно на стол. - Откуда у вас эта гадость?!
       - Это я как раз и хотел спросить у вас, голубушка..., - с издевкой прищурился хозяин. - Как могло появиться это в нашем доме?
       - Но откуда она взялась на вашем столе?! - вместо ответа переспросила хозяйка.
       - Да вот, вывалилась прямо в руки, из газеты, - поостыв, более спокойным тоном пояснил ей муж и скривился язвительно. - Не думаю, что наш почтмейстер специально вкладывал подписчикам эту гадость... А что? Вот был бы фокус! Пристав у меня, в управлении государственных преступников ищет, а они вот, под носом у него спокойно сидят...
       - Да... Шутки шутками, но ведь как-то же эта бумажка в дом попала..., - растерянно пробормотала Зинаида Дмитриевна. - Нужно Настю допросить. Она почту и газеты в кабинет заносит... Может знает...
      
       - Да что вы говорите такое, барыня! - всплеснула руками пожилая женщина, более десяти лет проработавшая в хозяйских покоях горничной. - Разве я до такого способна?! Разве вы меня не знаете. Чтобы я рылась в хозяйских бумагах и еще что-то туда совала. Да упаси, господь!
       - Тебя Настя никто и не упрекает, - успокоила ее хозяйка. - Просто Никита Апполинарович хочет разобраться, почему в доме происходят такие безобразия. Кто, без его ведома, приносит в дом всякую вредную чушь...
       - Так откуда я знаю..., - развела руками служанка.
       - Может еще кто приходил до обеда? - спросила Зинаида Дмитриевна. - По какой-либо нужде. Не помнишь...
       - Так этот прибегал, Гашкин ухажер, - вспомнив, махнула рукой Настя. - Петрович только принес газеты. Отдал и пошел. И как раз хлопец до Гашки прибежал, ее знакомый...Я положила почту на стол и пошла девку звать... Пока я в комнатах была, они как обычно в парадном балакали. Дальше выходить, ей Устя не разрешает. А потом, когда она его выпроводила, я газеты со стола в прихожей забрала и в кабинет занесла...
      
       ... Гашуня убаюкала больную девочку и принялась собирать разбросанные игрушки. Дверь в детскую приоткрылась и вошла Зинаида Дмитриевна. Гашка предупреждающе поднесла палец к губам и бесшумно подошла к хозяйке.
       - Тихо, не разбудите! - шепотом попросила она. - Еле уложила ее, все капризничала...
       - Хорошо, хорошо... Умница! - мягко положила ей руку на плечо хозяйка и поманила за собой. - Пока Лизонька спит, пойдем со мной. Никита Апполинарович просит...
      
       Девушка с трепетом переступила порог хозяйского кабинета. Ей крайне редко приходилось встречаться с хозяином. Внутренне она побаивалась этого надменного, барственного мужчину. Вот и сейчас хозяин сидел за столом с холодным, точно окаменевшим лицом и поднял на вошедшую тяжелый, неприветливый взгляд.
       Гашуня вздрогнула и побледнела.
       - Голубушка, Никита Апполинарович хотел бы выяснить..., - склонившись к ее уху мягко произнесла хозяйка. - Не знаешь ли ты откуда у нас в доме появилась вот это...
       Зинаида Дмитриевна подошла к столу и подняла желтоватый листок бумаги. Гашуня в страхе отшатнулась. Она сразу в бумажке ту опасную листовку, пачкой которых бахвалился перед ней Петька.
      
       - Значит знаешь?! - строго вскинула бровь хозяйка.
       - З-знаю..., - пугливо пробормотала Гашуня. - Мне их Петька показывал, хвалился. А я ему прочитала, что там написано. Он же читать не умеет... Сказала, что это страшные бумажки и я не хочу их бачить. А он звал помогать ему...
       - Что помогать?
       - Да бумажки эти проклятые раздавать. Я ему сказала, что не буду таким страшным делом заниматься. А он посмеялся над моей трусостью...
       - Так как же все-таки она оказалась у нас в доме?
       - Ой, Зинаида Дмитриевна! Дорогая. Не знаю! Честное слово, не знаю! - залилась слезами. - Вот вам крест. Я же дальше парадного не выхожу и его не пускаю. Может, паразит, обманул меня как-то. Он до выдумок горазд...
       - Видно, что горазд! - досадливо морщась подал голос и хозяин. - Умудрился прохвост сунуть в газеты эту дрянь...
      
       Он с отвращением смахнул листовку на пол. Словно сорванный с дерева сухой лист, бумажка плавно крутнулась в воздухе и мягко опустилась на пушистый ковер.
       - Ладно, ступай! - махнул Гашке Миненков. - А этот мерзавец... Чтобы духу его возле моего дома не было! Узнаю, что еще приходил, выгоню и тебя на улицу. Не погляжу, что все в доме работой твоей довольны. Мне спокойствие в доме нужно, а не крамола. Ясно?! А эту мерзость сжечь!
       Никита Апполинарович бросил на лежащую листовку такой испепеляющий взгляд, что казалось она тут же вспыхнет порохом.
       Гашка покорно кивнув, бросилась за бумагой и, торопливо скомкав ее, попятилась к двери.
       - Хотя постой! - остановил ее на пороге хозяин и протянул руку. - Дай-ка ее сюда. Приставу вручу, пусть знает, что у него под носом творится, а не грязным шахтерским поселком укоряет...
      
       - Вот и правильно! Нечего негоднику в порядочном доме делать! Дерьмо собачье! Сукин сын! Я его сама, если побачу, так с порога швырну, что будет котиться по дороге пока и видно будет. Смотри, что паршивец выдумал! Бедную дивчину чуть под напасть не подвел!
       Разгневанная Устя шумно передвигалась по кухне и не могла успокоиться. Когда заплаканная Гашка прибежала к ней, она не на шутку встревожилась, полагая, что случилось непоправимое с больной малышкой. Однако, узнав в чем дело, разошлась не на шутку. Вот, не зря она подозревала этого паршивого Петьку в непорядочности и несерьезности его намерений. Чувствовало ее сердце, какая гнусная и подлая душонка у этого вертихвоста. Под горячую руку досталось и любимице...
       - А ты тоже хороша! - накинулась она на Гашуню. - Петя, Петя... Вот тебе и Петя. Гарный и пригожий. Поменялся он! Хороший стал! Как бы не так. Вонять может перестал, а как был дерьмом малым так и здоровым остался. Больше вешайся ему на шею. Такой да тюрьмы да сумы и доведет. Гарна получится парочка, если раньше сам не бросит...
       От таких укоров Гашка еще сильнее зашлась в слезах. Она горько по-бабьи взвыла, что даже ворчливая Устя забеспокоилась.
       - Да не убивайся ты так, детонька! - растроганно привлекла она к себе ревущую девушку. - Ничего страшного не случилось. Бачишь, даже хозяин за тебя вступился. Не стал наказывать... А почему? Да потому, что чистая и добрая у тебя душа... А Петька твой... Отольются ему твои слезы. Ох, как отольются...
      
       Между тем сам Петька блаженствовал. Его душу переполняла радость. Шахтеры приняли его как своего, с радостью забрали у него новые листовки.
       - Бачив бы ты, паря, как тут пристав перед нашим управляющим верещал. Бумагами твоими размахивал, - рассказывал ему старый знакомый, которого он встретил тогда у рабочей казармы. - Шукал, откуда они взялись. Пусть шукает, мы уже, бачишь как их "раскурили"...
       - Ха! Да я и самому управляющему на стол "раскурку" подложил! - самодовольно ухмыльнулся Петька. - Пусть тоже "покурит"!
       - Неужели?!! Ну, ты, паря, даешь! - восхищенно выдохнул шахтер, изумленно разглядывая героя. - Смелый ты, однако... А прикинулся ягненком... "Маню можно?" Можно, паря, можно!
       Довольный шуткой мужик рассмеялся. Улыбнулся и Петька припомнив этот разговор и то, как ловко он обтяпал задание в доме управляющего.
       - Ты чего это лыбишься? Сияешь как новый пятак, - подозрительно покосился на него Митяй. - Или ягодку удалось попробовать?! Ну, как?! Сладкая?
       - Сладкая, сладкая..., - рассмеялся в ответ Петька. - Аж губы липнут... Ты лучше делом занимайся, не суй нос в чужой огород.
       - Подумаешь! - обиженно надулся Митяй и отвернулся.
      
       Петька тоже склонился над товаром, фасуя пакеты. На его лице по-прежнему блуждала самодовольная улыбка, а в голове теснились счастливые мысли.
       - Ого! Ни хрена себе! Вот это покупатели к нам пришли! - прервал его благостное настроение встревоженный шепот Митяя и резкий возбужденный толчок в бок.
       - Что, снова барышни? - с веселой беспечностью отозвался Петька.
       Парень приготовился поддержать возможную игривую линию поведения приятеля, а заодно и подтрунить над ним, чтобы тот впредь не насмешничал. Однако, повернувшись к входу, он остолбенел. Беспечная ухмылка сменилась растерянностью. За растерянностью подобрался страх. Кровь отхлынула от лица, коленки противно затрепетали в крупной дрожи, а ладони покрылись липким потом.
       В двух шагах от него стоял местный пристав, а за ним сутулился высоченный полицейский...
      
       От неожиданности Петька выронил из рук лоток и ненароком толкнул ногой громоздившиеся под боком ящики. В лавке раздался грохот падающих вещей и мелкая дробь рассыпающегося товара. Тут же повисла напряженная безмолвная пауза.
       - Эй, остолопы безрукие! Вы что там вытворяете?! Вот я вам покажу, шкодники! - послышался из внутренней комнаты недовольный голос лавочника. - На минуту нельзя без присмотра оставить...
       Спустя минуту показался и он сам. Грузный, толстобрюхий и неповоротливый Ковтюх с багрово-фиолетовым, как спелый баклажан, лицом медленно выполз из своей комнаты. Заметив полицейских, лавочник просветлел лицом, расплылся в угодливой улыбке и засуетился. Куда девалась его неповоротливость. Он легко выскочил вперед и расшаркался перед хмурым приставом.
       - Добрый день, ваша степенность! Давненько вы не заглядывали к старому Ковтюху. Чего изволите?! Как раз свежий товар получили. Могу предложить вам..., - залебезил он перед полицейским чином и ненавистно стрельнул взглядом на замерших за спиной приказчиком. - Вот, если только эти балбесы ничего не напортили...
      
       - Не знаю, не знаю, Сидор! - насмешливо хмыкнул пристав, с любопытством оглядывая лавку. - Может и напортили... Сам же сказал, что их нельзя без присмотра оставлять...
       Обеспокоенный Ковтюх тревожно проследил за взглядом полицейского (заметил, что ли, чего?!) и снова сердито ожег злым глазом своих помощников. Лавочник неловко топтался рядом с гостями и томился ожиданием.
       Между тем, пристав не торопился пояснять цель своего столь неожиданного визита.
      
       - Так, так... Говоришь, свежий товар получил?!! Любопытно, что за товар..., - наконец подал голос пристав и, как бы, между прочим, поинтересовался. - А Петр Пономарев не у тебя ли работает?
       - Да вот же он, перед вами! - кивнул в Петькину сторону Ковтюх, не понимая, к чему пристав вдруг спросил о мальчишке.
       - Этот?! - холодный взгляд изучающе скользнул по окаменевшей мальчишеской фигуре. - Хм-м, вот ты значит каков! Что же это ты, братец, оконфузился?! Вроде, говорят, ловок, расторопен, а хозяйский товар не доглядел, рассыпал...
       Пристав вроде усмехнулся по-доброму, сочувственно. снова окинул Петьку с ног до головы любопытствующим взглядом и повернулся к городовому.
       - Ну-ка, Бородюк, обыщи его..., - буднично и вяло скомандовал он сопровождавшему его громиле.
      
       Петька обмер. Едва только пристав назвал его имя, у него все оборвалось и похолодело внутри. Коленки стали стучать друг о друга, а сердце заколотилось где-то внизу. Когда цепкие пальцы городового коснулись его, Петька с ужасом почувствовал, как что-то горячее побежало по его ногам...
      
       - Ваше высокородие! Пацан кажется того... Извиняйте... обмочился, - конфузливо морщась, доложил приставу городовой.
       - Батюшки! Как же так?! - в притворном изумлении всплеснул руками пристав и сочувственно заглянул в глаза дрожащему от страха Петьке. - Испугался?! А чего испугался?! Страшно?!
       Петька молча кивнул головой и судорожно сглотнул подступивший к горлу ком.
       - А когда управляющему шахт листовку в дом подбрасывал не страшно было? - в голосе полицейского зазвучали металлические нотки и колючий взгляд просверлил мальчишку насквозь. - Отвечай, подлец! Кто на Нахаловку листовки носил? Кто шахтеров к забастовке подбивал? Кто Миненкову на стол прокламацию положил? Отвечать!!!
       - О чем вы? Я ничего не знаю! - дрожащим со слезой голосом протестующее взвыл до смерти перепуганный Петька. - Я никуда с лавки не выхожу. Никакого Миненкова не знаю...
       - Не знаешь?! А на Нахаловке, что третьего дня делал?!!
       - До Маньки бегал...
       - Какой еще Маньки?! Зачем?
       - По делу...
       - Какому еще делу?!
       - Ну, этому..., - густо покраснел Петька. - ... по любовному...
      
       - Да есть там в поселке одна давалка, перепихивается он с ней! - попытался заступиться за приятеля Митяй.
       - А ты заткнись, щенок! - рыкнул на него городовой и погрозил увесистым кулаком. - Нужно будет, их высокородие и тебя спросит...
       - Ха-ха... Что писюн вырос, по девкам бегать?! - хмыкнул пристав и язвительно прищурился. - Чего же тогда обоссался?
       - Не знаю я ничего, а вы меня обыскивать..., - закуксил снова свое парнишка. - Не знаю я никаких листовок...
       - А это? - пристав вытащил из папки смятую листовку и сунул Петьке в нос. - Управляющий показал, что это ты сунул ее в газеты. Слуги его видели...
       - Это я пошутить хотел, над Гашкой, чтобы нос не задирала, - принялся изворачиваться Петька. - Думаю шугнет ее барин, сговорчивее будет...
       - А где бумажку эту взял?
       - Так нашел. По дороге, когда к Гашке шел..., - зашмыгнув сопли, более спокойно ответил парнишка. - Гляжу, валяется. Вот, думаю, разыграю сейчас ей комедию...
       - Только мне комедию тут не разыгрывай, - нахмурился пристав. - Гляди-ка, дурачка нашел, мозги парить! Вот гляди...
       Он зло вытащил из папки еще одну такую же бумажку. Только грязную.
       - Вот эта, действительно на улице валялась, вся грязью заляпана. А эта чистая, как только со станка снята. В доме сказали, что у тебя целая пачка была. Где она? Куда дел?!
       - Не знаю, о какой пачке вы речь ведете..., - снова жалобно заканючил Петька. -Наговорили на меня...
       - Стало быть, в незнанку играть со мной решил?! Ангелочка из себя строишь?!! - недобро прищурился пристав и через плечо подозвал городового. - Ну-ка, Бородюк, тащи этого героя в околоток. Там мы ему язык развяжем... Только пусть портки сменит, а то приморозит свое добро, чем тогда будет свою Маньку пихать...
      
       Третий час длился допрос в полицейском участке. Раздраженный пристав выбивал о столешницу нервную дробь костяшками пальцев и угрюмо глядел на жалко ежившегося перед ним мальчишку.
       Петька с мокрым от слез и соплей лицом моляще заламывал руки и тщетно пытался убедить полицейского в своей невиновности.
       - Дядечка, миленький! Не виноват я! - стенал он. - Оговорили меня... Со зла оговорили... Ничего плохого я не замышлял. Ничего не знаю... Отпустите меня Христа ради...
       - Хватит мне дурака валять. Гляди, какой балаган устроил! Что мне тут с тобой ночь ночевать прикажешь! - нетерпеливо стукнул кулаком по столу пристав. - Сказывай, где листовки взял, кому помогать вздумал и катись тогда на все четыре стороны. Хоть к Маньке, хоть к Варьке...
       - Не знаю. Никто мне ничего не давал!
       - Бородюк! Ну сколько мы еще с ним нянчится будем?! - устало, с тоскливым безразличием повернулся пристав к маявшемуся в углу городовому. - Ну, не хочет он помогать властям со смутой бороться. Не хочет... добровольно. Придется заставить. Тащи его, братец, в пытошную. Может, на дыбе чего скажет...
      
       Парнишка обмер. Он смутно представлял себе, что такое пытошная и как выглядит дыба. Вместе с тем животный инстинкт подсказывал: будет больно, очень больно. А к боли он не привык. Даже те жестокие мальчишеские драки, в которых ему доводилось участвовать крайне редко, какзались ему комариным укусом по сравнению с тем, что предстояло испытать сейчас.
       Петька в ужасе расширил глаза и бросился перед приставом на колени.
       - Дядечка-а-а! Не надо на дыбу! Скажу... Все скажу... Только не пытайте...
       - Ну, вот... Давно бы так! - удовлетворенно крякнул полицейский и ободряюще подмигнул перепуганному пацану. - А то заладил, как пономарь - не знаю, не знаю... Слушай, а у тебя и фамилия подходящая - Пономарев. Не от этого ли, не от упрямства?
       - Не знаю...
       - Так что ты хотел сказать?
       - Это Данила меня смутил... Сказал, отнеси приятелям бумаги на раскурку. Самому некогда, а обещал. Я же не знал, что там в бумажке прописано, не грамотный я...
       - Какой Данила? Уж не Бондарь ли?!
       - Он! - согласно мотнул головой парень. - Он у нас в селе кузнецом работал...
       - А где он сейчас?!
       - Не знаю... Я его случайно на улице встретил. Думал мужик какой, не признал сразу... А я как раз к Маньке на Нахаловку шел. Думаю, что же знакомому не помочь. По пути же. Больше я его не видел...
       - А кому бумаги отдал?
       - Да какой-то мужик забрал. Я его не знаю. Он на околице меня встретил...
       - Опять брешешь?!
       - Честное слово, не брешу! Истинный крест! - истово перекрестился Петька. - Все, как на духу, сказал...
       - Ладно! Подумай еще, может, чего вспомнишь. Бородюк! Закрой-ка его пока в подвале...
       - Зачем в подвале! Отпустите меня... Я же все вам сказал..., - заныл парнишка.
       - Все да не все! Посиди, подумай, вспомни..., - отмахнулся пристав, собираясь уходить. - Надумаешь, позовешь... А мы пока твоих подельников сыщем...
      
       Подвал был тесным, сырым и холодным. Стены и потолок были покрыты сизой изморозью. А несколько ступенек, ведущих от двери вниз, были мокрыми от падающих с потолка капель и скользкими. Петька едва не упал, пока спустился. Он что есть мочи пучил глаза, пытаясь оглядеться. Но напрасно. В маленькое, замызганное окошко под самым потолком, которое было вровень с тротуаром, едва пробивался скудный свет. С окончанием короткого зимнего дня в подвале и вовсе установилась кромешная тьма. Только в дальнем углу пронзительно пищали не то мыши, не то крысы, видимо стараясь протиснуться в теплую середку большого семейства.
       Петька зябко поежился. От страха ли, от холода... Он был совершенно один и не знал, что ему теперь предстоит.
       От столь удручающей перспективы, он поник, съежился в комок, присел на нижнюю ступеньку и заскулил. Так скулят голодные, брошенные матерью щенки, горько сетуя на свою незавидную собачью жизнь. Петьке его жизнь сейчас представлялась именно такой. Он влип, влип основательно и выхода из создавшейся ситуации не видел.
       Пристав обвинил его в преступной деятельности и сговоре с революционерами. И теперь его ожидает расправа. Какая, он не знал, но чувствовал, что жестокая. Не посчастливится ему, если по его указке поймают Данилу и устроивших стачку шахтеров ибо тогда его обвинят в предательстве и измене. По мальчишеской логике он знал, как поступают с ябедами. Еще хлеще будет, если все-таки революция возьмет верх. Предательство и измену ему не простят тем паче.
      
       Горе-революционер стиснул ладонями виски. Уже не скуля, а воя, он залился горючими слезами. Его стенания прервал скрежет отодвигаемого засова. Дверь противно заскрипела на ржавых, давно несмазываемых петлях. В проеме блеснул огонек керосинки.
       - Живой?! - послышался от входа незнакомый, старческий голос.
       - Ж-жив-вой! - заикаясь пролепетал парнишка.
       - Подвинься в сторону! - скомандовал незримый старик.
       Петька соскочил со ступеньки и отшатнулся в угол. В то же время, шурша по-змеиному вниз посыпалась влажноватая и подопревшая солома.
       - Подстели на пол! Околеешь ночевавши, - снова подал голос старик и дверь закрылась.
       Впотьмах Петька судорожно собрал солому в охапку и перенес в угол. Он уже было улегся ничком на утлую постель, завернув голову в куртку, как дверь снова заскрежетала.
       На этот раз старик вошел внутрь и спустился на пару ступеней вниз.
       - Поди сюда! - поманил он узника. - Вот возьми поешь...
       Петька протянул на свет руки и в них воткнулись черствая краюха хлеба и кружка с остывшим кипятком. Хотя мальчишка и проголодался и уже вспоминал с сожалением о том, что сегодня вечером жена лавочника обещала им пшенную кашу со шкварками, тем не менее он не набросился на этот скудный ужин.
       - Дядь, а ты кто? - слабым, жалобным голосом спросил он незнакомца.
       - Кто я? Известно кто, дворник местный. За двором околоточным присматриваю...
       - Дядя, а ты не знаешь, долго меня тут держать будут?!
       - Ну, это от настроения пристава зависит и от того насколько ты ему насолил, - охотно пояснил дворник. - Может день тебя тут поморозит, а может и неделю мариновать. Еще хуже, если решит тебя в Бахмут отправить, в тамошний острог. Но это если уж очень ты его допек. Тогда, парень, я твоей участи не завидую. Тут он тебя просто постращает и все, там тебе точно салазки загнут...
       - Дяденька, я ни в чем не виноват! - заныл перепуганный Петька. - Отпустите меня домой, Христа ради. Вот вам крест святой я больше пальцем тех проклятущих бумажек не коснусь...
       - Здрастьте вам! - удивленно хмыкнул старик. - Я тебя сюда что ли упек?! С какой стати мне тебя выпускать, по какому праву? Отпущу, а потом что?! Самому на твое место садиться. Нет, голубь сизокрылый, уволь... Сам напроказничал, сам и ответ держи...
       - Не виноват я, дядя! - канючил Петька.
       - Не виноват... А кто тогда виноват?! - пробурчал старик. - Если уж вляпался, так других за собой не тяни... Давеча слыхал, что про какого кузнеца говорил...
       Дворник высунулся на улицу, проверить не подслушивает ли кто его разговор. Убедившись, что все спокойно, он снова повернулся к арестанту.
       - Ты притчу про дурного воробья слыхал?
       - Не-а...
       - Тогда послушай и на ус намотай.
       "Под стрехой одной хаты жил воробей. Горлопан и забияка, а мозгов ни на грош. Словом, полный дурень. И вот захотел он свои законы установить, чтобы вся стая, что под стрехой жила его волю исполняла. Надоело это стае. Взяла она да и выгнала дурака из под стрехи. А на дворе мороз стоял. Вот дуралей замерз и камнем вниз. Тут на счастье или на грех корова мимо шла. Захотелось сердешной опростаться. Воробья не заметила и прямо на него свою лепешку и ввалила. А дерьмо то теплое. Отогрелся пернатый. Ожил. Из дерьма вылез и чирикнул весело. Тут кошка рядом. Легкую добычу увидела, прыгнула и конец дураку. Мораль? Коль в гавно вляпался, так сиди в нем сам и не чирикай. Не то голову свернут..."
       - Понял?!
       - Угу!
       - А если "угу", так жуй сухарь и не высовывайся, перед каждым встречным не оправдывайся. Жизнь сама рассудит, кто прав, кто виноват...
       Дворник вышел, дверь затворилась и Петька остался один взаперти. Он сунул в зубы сухарь, усиленно заработал зубами.
       С горем пополам перекусив, он зарылся в солому и забылся тяжелым сном. Перед глазами всплывали одна за одной мрачные невеселые картины, причем из сказки про воробья. Только живность вся была с человечьим обличьем. Вот воробьи-шахтеры выкидывают его задиру-воробья из своего гнезда. Вот корова с головой пристава обдала его дерьмом, а вот кот Данила хищно рвет его на части за предательство.
       Петька тревожно вскакивал во сне, испуганно пялился в темноту и снова впадал в вязкую дурманящую дрему...
      
       Он потерял счет времени. А оно тянулось бесконечно долго. Сколько сидел он в темном, холодном подвале, он не знал. Ночь, сутки, двое? Ему казалось, что его специально заперли здесь и забыли, оставив на верную гибель. Парнишка совсем уже отчаялся, когда проклятая дверь снова заскрежетала. В открытый проем ударил свет, а потом потемнело от загородившей его массивной фигуры городового.
       - Эй, ты! Ты где там? Живой еще?! - окликнул его Бородюк. - А ну вылезай сюда!
       Петька выбрался из соломы и скользя по обледеневшим ступенькам пополз наверх. В глаза нестерпимо бил яркий свет и он зажмурился.
       - Куда вы меня?! - жалобно пролепетал он. - В Бахмут повезете?
       - На кой ляд ты мне сдался! - буркнул в ответ полицейский. - Голову морочить, в Бахмут с тобой тащиться. Ступай прочь, чтоб глаза мои тебя не видели! И гляди не ляпни чего непотребного обо мне... А то и я про тебя рассказать могу...
       Петька с трудом разлепил слезящиеся от рези глаза и удивленно уставился на городового. Тот выглядел несколько растерянно и странно, но тем не менее предупреждающе погрозил парню пальцем.
       - Вы что меня отпускаете? - удивился Петька и нелепо пробормотал. - Почему?!
       - Почему, почему..., - недовольно огрызнулся Бородюк, неловко сутулясь. - Революция в стране. Государь от престола отрекся. Велено всех арестованных выпустить. Только гляди, я тебя предупредил... а сейчас ступай прочь!
       Петька еще минуту растерянно топтался возле своей темницы не сознавая, что же все-таки произошло. Но, вдруг осознав свою свободу, сорвался с места и резво метнулся прочь. Он бежал не оглядываясь, не разбирая дороги, петляя точно пуганный с места заяц, боясь погони.
       Если бы его сейчас увидели его шахтеры и тот же Данила, вряд ли им понравился вид горе-революционера. Он был растерян и беспомощен, сломлен и раздавлен, ничтожен и жалок...
      
       Однако спустя всего несколько дней Петра Пономарева было не узнать. Увенчанный венцом мученика, пострадавшего за дело революции, он стал кумиром шахтерского городка. В прищуренных глазах светилась самоуверенность и решительность, в приподнятом подбородке и развернутых плечах горделивая осанка и превосходство. Все эти дни он неотлучно находился возле Данилы, который по поручению партии занимался общественным переустройством в Верхнем.
       - Молодчина! Настоящее революционное крещение прошел! - похвалил его кузнец, выслушав Петькин рассказ о недавних злоключениях. - Это не беда. Все великие революционеры свои академии в тюрьмах проходили. Стойкость вырабатывали.
       Сам же герой в своем живописании предусмотрительно опустил тот факт, что как раз со стойкостью у него промашка вышла...
       - Ничего, научимся и мы страной управлять. Давай, Петро, вливайся в революцию. Нам сейчас крайне важно. Чтобы разный вредный элемент, вроде эсеров и кадетов, к власти не пришел. Вон, гляди, сколько их сейчас в Совете обосновалось. Это не годится, нам свои, большевистские кадры пропихивать везде нужно...
      
       И Петька стал вливаться, стал пропихивать. Смекалистый мальчишка чутко прислушивался к произносимым на многочисленных митингах речам и жарким политическим дебатам. Внимательно присматривался, чью сторону принимает большинство, кого больше приветствует, почему и мотал на ус мудреную политическую науку. Порой ему и самому удавалось вставить в разговор удачную реплику, в такт поддержать, в строку ввернуть "свое лыко".
       Его рассуждения стали более уверенными, гладкими, доступными. Его движения более твердыми и решительными. А предлагаемые им решения имели под собой здравый смысл и логику. Даже пожилые рабочие почтительно замолкали, прислушиваясь к его мнению и согласно кивали головой.
       Эта работа и положение революционера необычайно увлекли Петьку. Ему льстило, что к нему прислушиваются, с ним соглашаются, поставленные им задачи выполняют. Он дневал и ночевал в шахтерском поселке, активно занимаясь обустройством новой жизни и организации работ на шахтах в новых условиях...
      
       Пришло время снова навестить дом управляющего. Теперь уже совершенно в ином качестве...
      
       Известие об отречении императора от трона повергло Никиту Апполинаровича в глубокое уныние. Он и так выбился, из сил призывая озлобленных рабочих к порядку и пытаясь возобновить работу на шахтах. Кое-как ему удалось утихомирить бастующих, где приняв их требования, а где пообещав в ближайшее время изыскать возможность выполнения остальных условий.
       Как опытный руководитель производства, он прекрасно понимал, что в этих условиях нужна сильная рука и непреклонная воля. Изоляция и примерное наказание зачинщиков, постепенное ужесточение порядка на шахты позволило бы выправить ситуацию.
       Однако революция и свержение государя пустили все эти надежды прахом. Теперь неизвестно чего следовало ожидать от окончательно распоясавшейся толпы. По крайней мере об организованном производстве сейчас не могло идти и речи. К тому же война. Революция, увы, не положила конец этой кровожадной и прожорливой лиходейке. И не ясно, как будет вести себя в отношении ее новая власть...
      
       Звонок парадного тревожно задребезжал, оглашая дом беспокойным звоном. А вскоре в дверь грубо забарабанили.
       - Иду! Иду же! И что это за нетерпение такое! - недовольно ворчала Настя, спеша открыть дверь настойчивым гостям.
       Едва она откинула щеколду, как массивная дверь широко распахнулась и в прихожую бесцеремонно ввалился Петька.
       Румяный от быстрой ходьбы и мороза, он решительно оттер горничную в сторону и прошел внутрь.
       - Молодой человек! Позвольте... как вы смеете! - беспокойно вскричала Настя, увидев, кто ломился в дом. - Немедленно покиньте дом! Вам запрещено здесь появляться!
       - Чего?! - насмешливо ухмыльнулся Петька. - Это кто же запретил?!
       - Хозяин... Никита Апполинарович...
       - Ах, хозяин! - дурашливо воскликнул Петька. - А знаешь ли ты, дура, что революция отменила хозяев. Николашку-царя скинули и хозяев всех вместе с ним турнули. Народ теперь хозяин...
      
       - Это какой же народ?! И над чем он теперь хозяин?! - неожиданно послышался резкий мужской голос.
       Навстречу гостю из внутренних покоев вышел сам Миненков. За его спиной показались обеспокоенные лица других домочадцев и прислуги.
       Сдвинув брови, Никита Апполинарович смерил насмешливым взглядом заносчивого визитера.
       - Простого народа, то есть нас, рабочих и селян, - стушевался перед невозмутимым спокойствием хозяина Петька. - И мы теперь хозяева всего того, что раньше царю-кровопийце принадлежало...
       - Позвольте вам заметить молодой человек, что Государь Николай Александрович добровольно отрекся от трона в пользу своего брата, а не скинули его, как вы изволили выразиться..., - назидательно отчеканил Миненков. - К тому же для дальнейшего определения пути государственного развития нашей России создано Временное правительство, которое и определит что и кому теперь принадлежитК тому же для дальнейшего определения пути государственного развития нашей России сздано но ввалился петька.онная воля. нем. а . Об этом, кстати, в газетах написано. Или вы кроме листовок, которые воровским способом в дома подбрасываете, ничего иного не читаете?
       Петька густо покраснел и напыжился, сконфуженный наступательным тоном хозяина дома.
       - К тому же степень вины государя только суд может определить. Позвольте полюбопытствовать, кем вы уполномочены делать такие резкие умозаключения? Какую власть вы представляете?
      
       Парень не ожидал такого оборота. Окончательно сбитый с толку логической последовательностью и непреклонностью хозяина, он готов был отступить и ретироваться, однако заметил в толпе домочадцев взволнованное лицо Гашки. И это придало ему сил. Он приосанился, горделиво поправил на груди красный бант и надменно вскинул подбородок.
       - Я представляю общественный шахтерский комитет, который взял на себя управление шахтами, - важно объявил он. - Комитет поручил мне объявить вам, гражданин управляющий, свое решение. Вам надлежит завтра явиться в управление и объяснить, почему не были выполнены требования рабочих, которые были предъявлены во время забастовки...
       - Позвольте, молодой человек! - повысил голос Миненков, пытаясь поставить на место зарвавшегося визитера.
       - ... Решение это обязательно к выполнению, - не обращая внимание на возмущение управляющего продолжал Петька, неотрывно следя за поведением Гашки. - В противном случае Вы будете привлечены к революционному суду со всеми вытекающими отсюда последствиями. Вам это ясно?!
       - Воля ваша..., - обреченно махнул рукой Миненков, понимая что возражать и спорить в этой ситуации бесполезно. - Что вам еще угодно?!
       - От вас лично больше ничего! - самодовольно ухмыльнулся Петька. - Я только хотел бы забрать у вас служанку. Так сказать, освободить от рабства. Вон, ту... Гашка! Иди сюда...
       - Чего тебе?! - недовольно отозвалась Гашуня, покраснев, смущаясь всеобщего к ней внимания. - Не хочу с тобой балакать. Напроказничаешь, а потом красней за тебя. Не надоело тебе людей беспокоить?!
       - А разве я для себя стараюсь. Я для общего дела, чтобы все бедняки от рабских оков освободились...
       - Какие еще оковы?! - недовольно поморщилась девушка. - Бачишь, ничего нет на руках. Я просто работаю у хозяев и эта работа мне нравится...
       - Ладно! Брось хоть сегодня про свою работу говорить, - раздраженно поморщился Петька. - Пошли на улицу, погуляем. Посмотришь, что в городе делается... Революция!
       - Ой, я не знаю... Мне надо бы хозяйку спросить, - засомневалась девушка.
       - Да хватит уже спрашивать. Сколько можно. Пойми, нет больше ни панов, ни рабов! Все мы граждане свободной России. Все равны между собой!
       - Ой, не знаю...
       - Ну, что заладила "не знаю, не знаю"! - горячился Петька. - Хочешь со мной на Белую Гору? Давно дома не была? Я как раз по делам туда завтра еду. Подводу мне дают...
       - Да соскучилась уже! - призналась Гашка. - Только как я работу брошу. Надо спросить хозяйку, отпустит ли...
       - Ты сама себе хозяйка, что хочешь то и делать должна! - снова вспылил парень. - Пора от рабской покорности избавляться!
       - Гашенька, голубушка и впрямь поезжайте, - неожиданно подала голос стоявшая в стороне Зинаида Дмитриевна. - Давно уже дома не была. Родителей проведай. Я тебе и гостинцы соберу...
       - Вот, видишь, как хозяева теперь запели сладкоголосо... "Голубушка! Пожалуйста!" То-то же..., - самодовольно ухмыльнулся Петька на женский порыв. - Погоди, то ли еще будет! Давай, сбирайся. Я завтра за тобой заеду. Как только с гражданином управляющим в комитете потолкуем...
       Парень многозначительно смерил полным превосходства взглядом побледневшего Миненкова и с достоинством вышел из дому...
      
       - Господи! Никитушка, что творится на белом свете? Что же теперь будет? - подавленно пробормотала Зинаида Дмитриевна.
       - Да, действительно, ужасающая картина! - согласно кивнул ей в ответ муж. - Но это еще не страх... По все видимости, главные ужасы еще предстоит пережить...
       И он обреченно вздохнул, уткнувшись рассеянным взглядом на упруго хлопнувшую дверь парадного и добавил: - Главное впереди...
      

    ЧАСТЬ ВТОРАЯ

    ЧТОБЫ СОЛГАТЬ, ДОСТАТОЧНО СКРЫТЬ ПРАВДУ...

    Глава 1.

      
       Поняв, что ему больше не спать, окончательно разбуженный от зимней дремы Донец недовольно потянулся, с оглушительным треском зевнул и сердито понес свои воды дальше, в поисках более спокойного места. По пути разбушевавшаяся полноводная река подхватывала все, что плохо лежало или не в силах было удержаться и насильно тащила вслед за собой. Куда? Зачем? Это было ведомо только ей...
      
       Так и революция. Точно бурный водный поток, попавший в теснину, она стремительно неслась вперед, подхватывая и закручивая в неукротимый водоворот сотни, тысячи, миллионы человеческих судеб. Те, кто был посильнее и решил пойти наперекор безумной стихии, сумел выбраться из бурлящей бездны и прибиться к берегу. Слабых, безвольных, податливых политический шабаш тащил дальше. Но, главное, эта река, точно лемех прорезала межу, развела в разные стороны, прибила к противоположным берегам не только политических противников, но и близких друзей, родителей и детей, кровных братьев...
      
       - Хватит, граждане господа! Накомандовались! Напились нашей кровушки! Теперь мы все хозяева! Граждане свободной России!...
       Петька самодовольно окинул притихших домочадцев, наслаждаясь произведенным впечатлением. Важно поправив на груди красный революционный бант, он с достоинством удалился.
       - Господи! Что же это такое?! Что же теперь будет?! - побледнела Зинаида Дмитриевна, проводив беспокойно-растерянным взглядом молодого нахала.
       - Не беспокойтесь, голубушка! "Это" - обычное мальчишеское озорство! Бравада перед своей барышней, ну и... перед нами! - поспешил успокоить ее муж.
       Он попытался свести все к шутке и попробовал улыбнуться. Однако лицо исказила вымученная гримаса. Никита Апполинарович досадливо крякнул и помрачнел.
       - Страх и ужас, по всей видимости, ожидает нас впереди, - озадаченно пробормотал он и поспешил в свой кабинет...
      
       Хладнокровный, расчетливый прагматик, Миненков прекрасно понимал, что он имел ввиду. Никогда не полагаясь на эмоции и сиюминутный душевный порыв, привыкший к железной логике неоспоримых аргументов, он с математической точностью представил ужасающее будущее.
       Сейчас, на глазах, в одночасье рухнула государственная машина. Создавалась веками, методом проб и ошибок, а рассыпалась в одночасье. Точно карточный домик разлетевшийся от дуновения легкого ветерка. На смену четкому и строгому порядку с привычными правилами шли хаос, неразбериха и отчаянная злоба.
       Злоба обнищавший, обобранных до последней нитки, крестьян, жаждавших поквитаться за многовековое холопское рабство. Злоба измученных непосильным, каторжным трудом рабочих, получавших жалкие гроши и прозябавших в беспросветной нужде. Злоба уставших от затяжной войны солдат. По сути, тех же крестьян и рабочих, только больных, израненных, огрубевших, оторванных чужой прихотью от родного угла и привычной работы.
      
       Был еще один, пожалуй, самый серьезный страх. Падение абсолютизма нарушило работу органов правопорядка и пенициарной системы. Что такое обоссасавшийся сопляк, который возомнил себя идейным борцом за справедливость после двух дней отсидки в жалком подвале полицейского участка? Пшик, мелочь...
       Февраль семнадцатого широко распахнул прочные ворота тюрем и каторжных лагерей. На свободу выплеснулся поток не только уголовного сброда, но и всех политзаключенных, для которых тюремный карцер стал родным домом, а смертная казнь или бессрочная ссылка или каторга - высшая награда за верность своим убеждениям. Уж они то, действительно, жаждали реванша за ущемление своих прав и свобод...
      
       ... Ненастным мартовским днем из распахнутых ворот Бутырки усталой, пошатывающейся походкой вышел невысокого роста, худощавый мужчина средних лет. Судя по изможденному виду и нездоровому румянцу на бледных, запавших щеках, оставшийся за спиной мрачный острог не был для него благодатным курортом. Мужчина тяжело дышал и то и дело заходился надсадным кашлем.
       Бросив прощальный взгляд на угрюмые тюремные стены он небрежно сплюнул, круто развернулся и, ускоряя шаг, торопливо пошел прочь...
      
       Вряд ли кто из праздно шатающихся горожан обратил на него внимание. Никто из окружающих и предположить не мог, что мимо прошел человек, которому суждено оставить заметный след в российской истории. Впрочем, и наши герои не предполагали, что и в их жизни найдется место для встречи с ним. Хотя в будущем, связанные с этим болезненным мужчиной события получат широкий резонанс, а такие понятия, как "Махно, махновцы, махновщина" приобретут нарицательный смысл и неприглядный окрас.
       Это был Нестор Иванович Махно. Удивительный человек, для которого уже к этому мартовскому дню его двадцативосьмилетняя жизнь до краев была переполнена событиями, которых хватило бы не на одну человеческую жизнь.
       Чтобы помочь матери поставить на ноги многодетную семью, Нестор с семи лет начал батрачить подпаском. Став постарше, пошел чернорабочим на завод. Уже в шестнадцать лет вступил в ряды анархистов и принимал активное участие в первой русской революции. А еще через три года, за участие в терроре приговаривается царским судом к повешению. Однако от висельницы его спас возраст. Ввиду несовершеннолетия (гуманен все же царский суд!) смертную казнь заменили бессрочной каторгой.
       Впрочем, эта гуманность не усмирила бунтаря. Нрав у Нестора был строптивый. Все девять лет отсидки он не давал покоя тюремному начальству, отстаивая свое достоинство. За строптивость и пререкания до последнего дня молодой бунтарь сидел закованный в кандалы, а холодный и сырой карцер к тому же "наградил" его туберкулезом.
      
       Так разве не вправе был такой "сиделец" требовать сатисфакции от "власть предержащих"?!
       Дабы иной читатель с явно выраженными политическими убеждениями не обвинил меня в симпатиях или необъективном представлении этого человека, я умышленно пошел на плагиат и практически дословно использовал воспоминания Нестора Ивановича от третьего лица. Думаю, автор был бы на меня не в обиде. Ведь его существование все-таки оставило след в истории моей семьи...
      
       ... Каторга с ее смирительными кандалами и тяжелая болезнь ни на йоту не пошатнула его убеждений и веру в правоту анархизма как формы организации общественности. Словно на крыльях летел Нестор Махно к родному Гуляй-Полю, чтобы с еще большей энергией и одержимостью продолжить свою борьбу.
       Его сердце трепетало от радостных волнений, от душевной бури, которая толкала сейчас же, немедленно повести по всем кварталам Гуляй-Поля среди крестьян и рабочих пропаганду, разогнать Общественный комитет как правительственную единицу коалиционного правительства, милицию, не допустить организации никаких комитетов и взяться за прямое дело анархизма...
       Бурная деятельность, которую развернул бывший каторжник в родном селе набирала обороты и получила невиданную поддержку со стороны односельчан. Им, разумеется импонировало, что они могут в своей жизни и борьбе за дальнейшее свое освобождение вполне обойтись без посторонней опеки и поступать так, как им вздумается. Полная свобода выбора путей и средств! Разве кто-нибудь, когда-нибудь мог им такое предложить?! Да даже в самом радужном сне такое не предвиделось.
       Махно уже упивался своей безоговорочной победой, как тут в в Гуляй-Поле приехал агент от образовавшегося из состава социалистов-революционеров уездного комитета Крестьянского союза с целью организовать комитет Крестьянского союза.
       Эсер оказался недурственным митинговым оратором. Он нарисовал крестьянам красивую картину будущей борьбы социалистов-революционеров в Учредительном собрании (созыв которого предполагался) за передачу земли крестьянам без выкупа. Для этой борьбы нужна лишь поддержка крестьян. Он призывал их организоваться в Крестьянский союз и поддерживать партию социалистов-революционеров.
       Аргумент агента выглядел заманчиво и грозил обернуться для Нестора если не поражением, то, по крайней мере, существенным колебанием его авторитета. Значит, нужен бой. И он без колебаний вступил в острую полемику.
       С этой целью, Нестор спешно собрал свою группу и поручил единомышленникам подготовить крестьян к предстоящему сходу-собранию, на котором пойдет речь об организации Крестьянского союза.
      
       Собрание проходило оживленно. Польщенный вниманием, эсер сладкоголосо пел дифирамбы и рисовал картины будущего одну заманчивее другой. Завороженные слушатели довольно кивали в ответ. Пришел черед выступить Нестору Махно...
      
       - Мы, анархисты, согласны с социалистами-революционерами в том, что крестьянам необходимо организоваться в Крестьянский союз..., - снисходительно усмехнувшись, согласно кивнул он в сторону важно восседавшего за столом президиума эсера.
       Тот благодушно усмехнулся и кивнул в ответ, полагая, что заручился безоговорочной поддержкой.
       - ...но не для того, чтобы поддерживать партию эсеров в ее будущей диалектической борьбе с социал-демократами и кадетами в будущем (если оно будет) Учредительном собрании, - между тем твердо завершил свою мысль Нестор.
       - Позвольте, дорогой товарищ Нестор! Но я имел ввиду несколько другое..., - забеспокоился, заерзал на месте эсер. - Крестьянский союз необходим для выражения жизненных интересов селян в Учредительном собрании...
       - Организация Крестьянского союза с точки зрения анархизма, необходима для того, чтобы крестьянство влило максимум своих живых, энергичных сил в русло революций. Чтобы оно раздвинуло шире ее берега, углубило революцию и, расчистив пути к ее развитию, определило ее конкретную сущность и сделало бы заключительные выводы из этой сущности, - спокойно отреагировал на эту ремарку Нестор и пояснил: - А эти заключительные выводы трудового крестьянства логически окажутся следующими: утверждением того, что трудящиеся массы села и города, на подневольном труде и на искусственно порабощенном разуме которых зиждется власть капитала и его слуги, наемного организованного разбойника - государства, могут в своей жизни и борьбе за дальнейшее свое освобождение вполне обойтись без опеки политических партий и предполагающейся их борьбы в Учредительном собрании.
       - Но как же! - растерянно развел руками визави, чувствуя, что инициатива уходит из его рук. - Ведь крестьянство должно быть организовано. У него должен быть политический лидер, который бы представлял его во всех институтах власти и, в частности в Учредительном собрании ...
       - Трудовое крестьянство и рабочие не должны даже задумываться над Учредительным собранием. Учредительное собрание - враг трудящихся села и города. Будет величайшим преступлением со стороны трудящихся, если они вздумают ожидать от него себе свободы и счастья, - решительно рубанул воздух рукой Махно и скривился в пренебрежительной ухмылке. - Учредительное собрание - это картежная игра всех политических партий. А спросите кого-либо из посещающих игорные притоны, выходил ли кто из них оттуда необманутым? Никто! Трудящийся класс - крестьянство и рабочие, которые пошлют в него своих представителей,- в результате будет обманут тоже...
       Он на миг замолчал, окинув взглядом притихшую аудиторию слушателей. Она сейчас была в его власти и эту власть он не должен упустить. Ни в коем случае!
       - Не об Учредительном собрании и не об организации для поддержки политических партий, в том числе и партии социалистов-революционеров, трудовое крестьянство должно сейчас думать, - продолжил он с еще большим воодушевлением и пафосом. - Нет! Перед крестьянством, как и перед рабочими, стоят вопросы посерьезнее. Они должны готовиться к переходу всех земель, фабрик и заводов в общественное достояние - как основы, на началах которой трудящиеся должны строить новую жизнь...
       Последние слова проникновенной речи Махно потонули в оглушительных аплодисментах...
      
       Ярко выраженный представитель буржуазного слоя, Никита Апполинарович Миненков не являлся ярым сторонником монархизма. Где-то и ему претила бюрократическая машина абсолютизма. Естественно он видел в ней тормоз для экономического расцвета государства. Однако, промышленник всегда держался в стороне от политики. Он не интересовался и никогда не вникал в тонкости общественно-политического обустройства государства. Его интересовало производство, производство и еще раз производство.
       Тем не менее революционный всплеск не оставил равнодушным и его. Его трезвый, расчетливый разум, привыкший просчитывать ситуацию на несколько шагов вперед, настойчиво подсказывал, что сложившаяся в России ситуация не сулит ничего хорошего. Причем ни одной из противодействующих сторон. Широкая палитра политических течений и взглядов кроме путаницы и неразберихи ничего полезного больше не приносила. Это и беспокоило его, когда он успокаивал и в то же время предостерегал о серьезных последствиях встревоженную жену...
      
       Вернувшись в кабинет, Никита Апполинарович в полной задумчивости подошел к книжному шкафу. Тревожные, беспокойные мысли роились в голове в поисках выхода, а рассеянный взгляд блуждал по корешкам книг, будто там был спрятан правильный, единственно верный ответ.
       Пробежав по названиям хорошо знакомых трудов по горному делу, увесистых фолиантов известных философов, взгляд управляющего вдруг зацепился за тоненькую книжицу. "И.А. Крылов. Басни... - прочел Миненков название и вдруг подумал. - Хм-м, интересно, а что по этому поводу сказал бы почтенный Иван Андреевич. Старик не дурак был и на язык остер...".
       Он достал книжку из шкафа и присел к столу. "Купец", "Бедный богач", "Вельможа и философ", "Откупщик и сапожник", "Волк и ягненок"... Никита Апполинарович внимательно вчитывался в строки, разбирая эзопов язык баснописца и настойчиво ища аналогии нынешнему дню. Он перевернул очередную страницу. "Щука и кот" - прочел он название очередной басни и хотел уже перевернуть страницу дальше. "Какая уж тут аналогия?!". Но пытливый глаз споткнулся о первую строку: "Беда, коль пироги начнет печи сапожник...".
       - Интересно, интересно, - оживленно пробормотал он и буквально вперился в содержание, с чувством читая в слух каждое слово:
      
       Беда, коль пироги начнет печи сапожник,
                А сапоги тачать пирожник,
                И дело не пойдет на лад.
               Да и примечено стократ,
         Что кто за ремесло чужое браться любит,
         Тот завсегда других упрямей и вздорней:
          Он лучше дело все погубит...
      
       - Ай-да, молодец старик! Ай-да, умница! - удовлетворенно крякнул управляющий. - Вот мораль сегодняшнего дня! Написано сто лет назад, а свежо, как только из-под пера...
       Никита Апполинарович снова поднес книгу к глазам и с чувством перечитал:
       ... кто за ремесло чужое браться любит,
         Тот завсегда других упрямей и вздорней:
          Он лучше дело все погубит...
      
       - Верно, Иван Андреевич! Ох, как верно! Не в бровь, а в глаз! Разве можно дождаться прока от тупоголового и наглого прохвоста?! От такого жди только беды..., - он неприязненно покосился на дверь, полагая увидеть там молодого оппонента и огорченно вздохнул...
      
      
       Отречение государя от престола не дало народу ожидаемого облегчения. Напротив, эта неразбериха во власти внесла еще большую сумятицу. И без того, горемычная жизнь точно захлопнувшаяся мышеловка отрезала все надежды на спокойную и сытую, обеспеченную жизнь.
       Временное правительство требовало продолжать опостылевшую войну до победного конца. Пестрые своим составом Советы увлеклись внутренними политическими дискуссиями и затяжными дебатами, не находя компромиссных решений. Спешно образованная в Киеве Центральная Рада заманивала в свои сети малороссийские земли идеей "самостийности и незалежности".
      
       Вконец затурканный и околпаченный, по-прежнему голодный и обездоленный народ попросту взвыл от отчаяния. И этот вой не преминули подхватить большевики. Горький опыт февральских событий, когда они, мягко говоря профукали, инициативу и не сумели должным образом распорядиться революционной ситуацией теперь отрыгивался им отвратительной изжогой и досадой.
      
       Ведь это же надо! Столько сил потратить для того, чтобы поднять народ против царя, раздуть революционное пламя и остаться на обочине, даже не погрев руки от пылающего костра. Не-е-ет! С таким поворотом никак нельзя мириться! Не хватало еще столько лет гробить свое здоровье в тюрьмах и на каторге, рисковать жизнью, чтобы теперь молча наблюдать, как жадно делят властный пирог разные там кадеты с эсерами и прочей анархистской и меньшевистской сволочью!
       Нет, нет и нет! Нужна новая революция и самая беспощадная борьба за власть. Советы должны стать большевистскими и власть в России тоже должна быть только большевистской! Делать это нужно немедленно, безотлагательно. Они снова стали активно звать работный люд на баррикады и смущать новыми стачками и саботажем правительственных решений.
       - Только наша, большевистская партия способна полностью решить все нужды народа! - воодушевленно увещевал Петьку Данила. - Только мы можем реализовать в жизнь все лозунги, поддерживаемые простым мужиком и дать ему то, чего веками жаждала его душа. Землю крестьянам! Мир народам! Заводы и фабрики рабочим!
      
       Отставной солдат и кузнец уже достаточно поднаторел в политической риторике и весьма свободно излагал основные постулаты и положения большевистской программы. Воистину сказано, что стоит дьяволу ухватить тебя за один лишь волосок, и ты навсегда в его власти...
       Это был не прежний неграмотный сельский коваль дезертировавший из армии, потому что разумом понял, сердцем принял линию партии, "горой стоящей за народ", оттого безоговорочно принял ее сторону и стал ее надежным борцом. Вот только язык с непривычки костенел, не приученный к умным и витиеватым речам.
       Природная смекалка подсказала ковалю, что одним душевным порывом желаемого не достичь. Чтобы успешно вести борьбу нужно знать позицию врага. и не просто знать, а уметь находить в ней слабые, уязвимые места. Для этого нужно учиться. Это советовали ему опытные товарищи.
      
       - Нам в университетах прохлаждаться некогда. Наши университеты в окопах да на баррикадах, еще в тюрьмах да ссылках. Все своим горбом, своими руками, - делился с ним сокровенным Иван Смирнов. - Многие наши товарищи так учились и достаточно преуспели...
       Правда, искушенный в "каторжных университетах" революционер не стал пояснять молодому товарищу, только становившемуся на тернистую дорогу революционной борьбы, какие науки ему предстоит постигать. Между тем, Даниле не мешало бы обратить внимание на этот "пустяк".
       Дело в том, что с самого начала своей политической деятельности лидер большевиков Владимир Ленин начисто отметал идейную борьбу цивилизованными методами, предпочитая для реализации своих планов по захвату власти в России и подавлению воли политических противников применять такие авторитарные и антигуманные средства, как террор, насилие, запугивание и психическое воздействие.
       Подобный метод узурпации власти исполком "Народной воли" еще в конце 70-х годов XIX столетия охарактеризовал как "проявление деспотизма". Но Ленина совершенно не смущала реакция широкой общественности на его антигуманные призывы. Очевидно, он хорошо запомнил "вдохновляющие" слова Маркса: "После прихода к власти, - заявлял тот, - нас станут считать чудовищами, на что нам, конечно, наплевать"...
       Вероятно, это сразу успела заметить та самая "эсеро-меньшевистская сволочь", которая смогла более гуманной и доступной программой привлечь на свою сторону народ и прийти к власти после отречения монарха от власти...
      
      
       ... О глубоком изучении политической науки и освоении искусства революционной борьбы в свое время серьезно задумывался и Нестор Махно. Будучи от рождения умным и любознательным ребенком, он решил, что простая отсидка на каторге - "непозволительная роскошь". Поэтому, "прописавшись" в Бутырке, сразу же серьезно занялся самообразованием. За время заточения он изучил русскую грамматику, занимался математикой, русской литературой, историей культуры и политической экономией. Жизнь, факты жизни были другой школой, научившей его узнавать людей и общественные события.
      
       А вот Петьке учеба была не по нутру. На Белой Горе ему не пришлось сидеть за партой. Да и в Верхнем он нашел более привлекательные занятия, по праздной душе. Поэтому, когда Гашка, самостоятельно прочитала листовку, он был крайне удивлен лишь на миг. В следующий это обстоятельство ему уже казалось не столь значительным.
       - Грамоты тебе не хватает, Петро, грамоты! - упрекал его кузнец. - Как же ты будешь с народом работать, если даже прочесть им не можешь то, что написано в листовке. А ведь кроме листовки еще, знаешь, сколько знать нужно?!
      
       Данила только что вернулся из Харькова и Бахмута, где был по партийным делам. Два месяца участия в работе в волостном и уездном Советах, посещение кружков политграмоты, постоянное общение с товарищами по партии, усердное освоение грамоты и самостоятельное изучение большевистской литературы стало для него не просто хорошей школой, а университетом революционной борьбы. Теперь он мог и сам, не страшась, вступить в дискуссию с любым оппонентом и загнать того в угол своими аргументами.
      
       Впрочем, пока все это приходилось делать скрытно, из подполья. Временное правительство, поняв, какая угроза исходит от большевиков, устроило на них настоящую охоту. Естественно, что, как дезертир и большевик находился в розыске и белогорский кузнец.
      
       Тайно вернувшись в Верхний, Данила тут же разыскал своего верного помощника - Петьку Пономарева.
       Парень снова жил в семье дядьки Макара. Собственно такая перспектива Петьке изначально не улыбалась. Возвращаться, это значит выслушать упрек за былые прегрешения и по сути дела повиниться, чего самонадеянному, эгоистичному лоботрясу делать, ну, никак не хотелось.
       Однако, к лавочнику он вернуться не мог по определению. Ковтюх, узнав, что у него под боком живет и ест с ним из одной миски подлый революционер, государев преступник, не на шутку разозлился и наотрез отказался дать расчет за прошлую работу.
      
       Грянувшая в феврале революция не только самым чудесным образом спасла незадачливого бедолагу от уготованной судьбы каторжника, но и вознесла до героических небес, увенчав лаврами кумира. Народная молва щедра на краски. Коль опорочить, не жалеет мрачные тона. Коль льстива, расцветит радугой.
       "Надо же! - не без удовольствия удивлялся пораженный Петька. - Сделал на копейку, а хвалят на рубль!". Его охотно принимали в трущобах шахтерского поселка, щедро делились последним, жадно ловили каждое его слово, прислушивались к его мнению.
       Вместе с тем, почувствовав вкус славы, он возжелал большего. Жить в убогих клоповниках, довольствоваться скудной едой и бесстыжим вниманием поселковых ветрениц уже как-то не хотелось. Растущее тщеславие влекло Петьку к новым радужным горизонтам, которых, увы, не предвиделось.
      
       Ему снова неожиданно повезло. Старший из двоюродных братьев, Николай, состоял в союзе молодых социалистов содового завода и являлся одним из активистов этой организации. Разумеется, когда, появившись в их доме, Петька шалопайничал и не проявлял желания к сближению со своими родственниками, Николай тоже не стал водить с ним дружбы и посвящать в свои дела. Однако, узнав от товарищей по союзу о "геройских похождениях" двоюродного брата и той революционной работе, которую тот якобы "проводил" в шахтерском поселке, в корне изменил к нему свое отношение.
       Улучив подходящий момент, Николай не мешкая разыскал своего "героического" родственника и заключил в крепкие объятия.
       - Молодец, братишка! - крепко пожал он ему руку и доверительно признался. - Честно говоря, я думал что ты того... с гнильцой парень. Шаляй-валяй! Связался с этим прохвостом Митяем и кроме вина и девок тебя больше ничего в жизни не интересует. А ты, вон, какой расторопный оказался...
       - Да, пустяки! - самодовольно ощерился Петька и как бы с пренебрежением отмахнулся. - Подумаешь, дело плевое! Ну, засунул буржую листовку в почту. Ну, побесился он... Ну, поморозился за это немного в кутузке... Что тут особенного?!...
       - Э-э, брат, не скажи! - покачал головой Николай. - Иной лучше в угол забьется и будет покорно молчать и ждать, когда ему кость обглоданную туда бросят. Другой десятой дорогой жандарма обойдет, только бы тот не посмотрел на него с подозрением. А ты, вишь, не струсил...
       - Чего уж там...
      
       Парень притворно смущался, скромничал, отказывался от незаслуженных похвал. Но в душе его колыхалось и тешило радостное самодовольство.
       "Эх! Знали бы вы какой я на самом деле? Наверное, отвернулись бы и руки не подали. А тут, пожалуйста! В обнимку лезете..." - казалось, говорил его торжествующий взгляд.
       Но, к счастью никто не задавался этим вопросом. Ведь, и впрямь никто не знал настоящей истины. Простой, маловыразительной и неприглядной. Не заслуживающей и ничтожной толики того внимания, которое было на него обращено. Ну, сложились так обстоятельства. Ну, слегка подфартило. А как сам он это все прочувствовал, воспринял?! Что сделал для достижения поставленной цели самостоятельно, осознанно?! Такими вопросами не утруждался даже он сам...
      
       - Слушай, Петро! А давай к нам в организацию! - неожиданно предложил ему Николай. - Нам активные хлопцы сейчас, во как, нужны! Сейчас столько работы, столько важных дел! На все рук не хватает...
       Николай так загорелся этой неожиданно пришедшей ему на ум идеей, что не заметил, как поморщился и недовольно передернулся его брат.
       - Ну, так чего?! Согласен?! - возбужденно тормошил он Петьку, нетерпеливо добиваясь ответа. - Не томи, соглашайся. Знаешь, какие у нас в союзе хлопцы?! Ничем не хуже шахтеров. За дело революции жизнь свою готовы положить, только бы другим жилось после счастливо...
       - Опять на содовый! - разочарованно протянул, было, он, но тут же спохватился и принялся неуверенно оправдываться. - Понимаешь, привык я уже к рудокопам. И работа там все время в поселке. А на завод мне идти...
       Петька замялся, лихорадочно соображая, что выдумать для пущей убедительности.
       - Помнишь же, как я захворал тогда? Едва не окочурился от чахотки. А мне сейчас хворать никак нельзя...
      
       - Помню, помню! - усмехнулся Николай и покачал головой. - Доставил ты нам тогда хлопот со своими хворями...
       Петька замер и настороженно покосился на брата. Чего это он?! Сочувствует, шутит или ерничает?! Однако ни иронизировать, ни лукавствовать Николай не собирался. Настроен он был вполне миролюбиво. Заметив, как напрягся Петька, он дружески обнял его и ободряюще постучал по спине.
       - Мать сильно переживала за тебя, - пояснил он. - Боялась, как бы беды не случилось. А ты, молодец, очухался!
       Парень слегка отстранился, заглянул Петьке в глаза и весело подмигнул. И снова тот не понял, что же имел ввиду родственник.
       - Хворать нам сейчас и впрямь нельзя, - прервал его сомнения Николай. - Да и некогда хворать. Работы много...
      
       Он снова, но уже серьезно и озабоченно глянул на Петьку, точно оценивая насколько можно на него положиться.
       - Завод сейчас, считай, стоит, не работает. А жить как-то нужно, - стал посвящать брата в заводские проблемы Николай. - Надо организовать обеспечение рабочих продовольствием, мануфактурой. Нужны также деньги. Хозяева задерживают выплату, пеняют на простои и умышленный саботаж... Так что нужно создавать рабочую кассу, чтобы как-то поддержать семьи... Может быть придется заняться экспроприацией...
       Услышав незнакомое слово, Петька вздрогнул и недоуменно уставился на Николая.
       - Чем, чем?! - удивленно переспросил он.
       - Экспроприацией! - спокойно повторил Николай и отчеканил точно по писанному. - Будем вести организованную борьбу, как велит нам партия, всего русского рабочего класса, направленную против буржуазного режима и стремящуюся к экспроприации экспроприаторов! Понял?!
       - Не очень, - растерянно пожал плечами Петро.
       - Будем забирать у хозяев не только завод, но и все остальное имущество, - видя, что брат не понял о чем идет речь, пояснил старший. Тряхнем и собственников. Лавочников и прочий зажиточный элемент. Нажились на рабочем горбу, пусть теперь поделятся. Как думаешь, Ковтюха следует тряхнуть?!
       - Еще как следует! - мстительно кивнул головой Петька, вспомнив, что не получил расчета за работу. - У этого жилы денег хватает...
      
       Ему понравилась затея. Как, впрочем, уже давно нравилась и сама революционная работа. "Хм-м, здорово, однако! - дивился он. - Только и делай, что ничего не делай! Нужное слово с воодушевлением скажи да вовремя недовольного работягу поддержи, когда он на хозяина косо смотрит. Это тебе не лопатой махать, ни мешки на горбу таскать. Главное, чтобы язык работал бойко и речь вел прочувственно...".
       Не привыкший к тяжелому труду, усидчивости и упорству, особо не обременяя себя познанием не то, что серьезных наук, а элементарной грамоты, Петька, тем не менее, весьма легко схватывал и усваивал все, что приходилось слышать от других.
       Ушлый малый внимательно прислушавшись к разговору, непостижимым образом умел определить верную позицию и прочно запомнить его. Уже после он уверенно оперировал этими сведениями и понятиями, как своими собственными. А уж расцветить, приукрасить, придать убедительности, ему, прирожденному выдумщику, не составляло особого труда. Золотое правило, что язык до Киева доведет, он использовал безукоризненно.
      
       Внутренне согласившись с предложением Николая, Петька между тем не спешил с ответом.
       - Дело конечно стоящее, - протянул он неопределенно. - Только и с горняками у меня еще остались нерешенные вопросы. Им тоже несладко приходится. Бедствуют... Ни денег, ни продуктов...
       - Вот видишь! - оживился Николай. - Одни дела, одни заботы! Ты не думай, что наш союз только о содовом печется. У нас ребята и с депо есть, и на литейке... Мы же по всему Верхнему работу ведем, в села выезжаем... Кстати, за продуктами как раз придется по селам депутацию снаряжать. Помещиков да сельских толстосумов, кулаков да хуторян, потревожить...
       - Так то оно так, - кивнул в ответ Петька. размышляя. - Вот Данилу еще жду. Он должен скоро из Харькова вернуться. У него, видимо, свои задачи будут...
       - Ничего! Мы же одно дело вершим, - убежденно заверил его Николай. - Не думаю, что он в перекос с нами поведет...
      
       Петька, как опытный актер, терпеливо "держал паузу", вместе с тем стараясь не переусердствовать.
       - Погоди, братишка, а ты где сейчас живешь?! - вдруг поинтересовался Николай, меняя тему разговора.
       - Да так... Где придется..., - растерялся Петька, не ожидавший такого поворота. - Шахтеры - народ гостеприимный, приютили...
       - Так давай обратно к нам! Чего тебе по чужим углам скитаться?! - оживился Николай. - В своих стенах и дела решать легче...
       - Д-да я не знаю..., - густо покраснел сконфуженный Петька. - У вас и без меня хлопот хватает...
      
       Впрочем, его смущало и даже страшило совсем другое. Он вдруг явственно представил насмешливо-пренебрежительный взгляд дядьки Макара. Казалось, старый рабочий просверлил его насквозь и увидел его истинную подноготную.
       "Что, паршивец, не хочешь работать?! К революции примазался?! - сурово вопрошал этот взгляд. - Хочешь на чужом горбу в светлое будущее въехать. В грудь стучишь, кричишь, что герой. А какой ты к черту герой?!! Как был подлец с гнилой душонкой, так им и остался. Тьфу!".
       Представив все это Петька, передернулся, побледнел и отчаянно замотал головой. Но Николай воспринял этот отказ по-своему.
       - Пошли, пошли, не робей! Свои, ведь, родные люди... Друг другу не чужие! - ободрил он брата, увлекая за собой. - Мать только рада будет. Она часто о тебе вспоминает, все переживает...
      
       Нюрка и впрямь радостно всплеснула руками, горячо расцеловала блудного племянника и принялась хлопотать с обедом. Макар поздоровался сдержанно.
       - Стало быть, перебесился? Дурь с головы выкинул?! - вполне миролюбиво проворчал он, протягивая Петьке мозолистую ладонь. - Да, брат, жить честно, по совести, не кривя душой - не простая штука. Тяжело быть человеком, а не подлой сволочью... Верно?
       Петька не ответил, лишь коротко мотнул головой. Ему снова показалось, что дядька ни на йоту не верит его исправлению. Он стыдливо потупился, отводя в сторону глаза...
      
       Между тем, радужные надежды на безмятежную жизнь не оправдывались. К чести Временного правительства, разброд и шатания в стране решительно пресекались и строго карались. Правительство призывало продолжать войну и бросить все силы на ее победное завершение.
       Из столицы летели во все концы грозные депеши, предписывающие не миндальничать с саботажниками производства и возмутителями общественного порядка. Снова во всю мощь заработал жандармско-полицейский аппарат.
       Особенно государственные органы ополчились против большевиков, которые, поняв, что упустили из рук инициативу, кинулись рьяно наверстывать упущенное. В безудержном стремлении захватить в стране власть, они усиленно готовили новый революционный переворот...
      
       ... Данила Бондарь вернулся в Верхний. Он знал, что его здесь давно ждут. Ждут не только друзья. По городу, словно собака-ищейка, шнырял вездесущий пристав, пытаясь поймать и упрятать в острог, а еще лучше снова отправить подальше, на фронт белогорского коваля и ему подобных.
       Понимая, что его разыскивают, Данила как и тогда, зимой, не стал наведываться домой, хотя сильно тосковал по жене и маленькому сыну. В период относительной свободы, когда страна опьянела от революционных перемен, ему довелось провести несколько дней под родной крышей. Правда, особой радости та встреча не принесла. Старый Тарас наотрез отказывался понимать новые взгляды сына.
      
       - Сукин ты сын! Опозорил мои седины! - грозно грымнул он на сына, узнав о дезертирстве. - Бондари никогда жопы врагу не показывали!
       - И я не показал, - попытался оправдаться Данила. - Я за другую войну... Не грабительскую, империалистическую, а гражданскую, за счастье трудового народа...
       - Дурак! - презрительно скривился старик. - Наше счастье в нашем ремесле. Мы своим кузнечным мастерством всю жизнь гордились. И прадед мой, и дед, и батько... А я?! Для чего я тебя нашей науке обучал?! Чтобы ты кузню осиротил?! Ты, паршивец, бегаешь по стране как заяц, а я за тебя глаза перед людьми опускаю... Довелось перед смертью краснеть от стыда за сына...
       - Ты не прав, батько! Нечего за меня краснеть! - вскинулся оскорблено Данила. - Может я зараз не меньше, чем на фронте жизнью своей рискую, чтобы моему сыну жилось лучше, чем нам живется...
       - Да что ты о плохой жизни знаешь, паскудник! - усмехнулся насмешливо Тарас. - Заморочили тебе голову какой-то ерундой, а ты и рад слушать. Повторяешь дурницы как тот недоумок...
       - Да вы что с дядькой Михаилом сговорились! - в сердцах вскрикнул Данила. - Тот тоже мне о том же, что ты сейчас толковал...
       - А ты что думал? Ты один такой умный-разумный! Вот я зло увидел, а другие вокруг дурные да слепые. Ничего ни видеть, ни замечать, ни понимать не хотят. Да если бы так было, уже давно бы и царя погнали, и с другого бы спросили...
       Так и ушел Данила из дому, даже не переночевав под родной крышей. Ушел, до глубины души оскорбленный непреклонным упорством и упрямством отца.
      
       Его неудержимо влекло домой. Ему страшно хотелось обнять и приласкать жену, с которой толком не успел натешиться до войны. Ему хотелось подхватить, посадить на колени и поиграть с подросшим сыном, радостно прислушаться к его наивному детскому лепету. Хотелось открыть прокопченную, скрипучую дверь старенькой кузни, раздуть горн и от души ударить молотом по наковальне. Хотелось...
       Данила встрепенулся, мотнул головой, гоня прочь предательские мысли о личном. Его ждали партийные дела, в которых не было места и времени для личного. Коваль глубоко вздохнул и торопливым, сторожким шагом скользнул вдоль безлюдной ночной улицы.
      
       В шахтерской Нахаловке он узнал, что Петька снова перебрался жить к своим родственникам, в рабочие кварталы содового завода.
       - Он теперь в союзе молодых социалистов состоит, - пояснили горняки Даниле.
       - Социалист?! - недоверчиво покосился Данила. - А на какой платформе они стоят?!
       - Да, вроде на нашей, рабочей, - неуверенно ответили ему. - Сказал, что теперь будет за весь рабочий люд Верхнего с властью бодаться. Кажись, вопросами снабжения занимается...
      
       - Вот... Помогаем семьям. Кому продуктами, кому деньгами... Приходится лавочников трясти, из магазинов товар изымать..., прояснил ему ситуацию Петька, когда Данила добрался до Пономаревых.
       - Нужное дело! Как нельзя кстати, - одобрительно кивнул Данила, радуясь за своего помощника. - Народ сейчас в сильной нужде. Эти бесстыжие министры-капиталисты как были так и остались глухи к народному стону. Точно слепые не видят крайней нищеты...
       - Мы сейчас все городские предприятия под свой контроль взяли. Заводы, шахты, мастерские..., - осторожно вмешался в разговор Николай, принимая и на свой счет похвалу. - Но мы не безобразничаем. Берем только самое необходимое...
       - Ничего, не обедняют, - великодушно махнул рукой Данила. - Экспроприация на дело революции - вещь необходимая, без нее не обойтись... А она, друзья, уже не за горами. Потянуло в воздухе грозой. Видите, как зашевелились, злобствуют ищейки буржуазные...
       - Да... Бородюк с меня глаз не спускает, - пожаловался Петька. - Все время возле дома отирается, так и норовит за руку схватить. Он мне еще тогда, в околотке страшил, что спокойной жизни не даст...
      
       Тщеславие парня не могло умолчать о показной мужественности, но скрытая ничтожность предусмотрительно обошло уличение в предательстве и достоверность полицейского предостережения.
       - Ничего, браток! Недолго ему властью уповаться осталось..., - успокоил его Данила. - Скоро, очень скоро наша партия даст сигнал к наступлению...
       - Жаль, людей у нас в союзе маловато, - посетовал Николай. - Разом всего не охватить. Приходится разрываться... С места на место переключаться...
       - Это тоже дело поправимое! Скоро будут у нас помощники и много..., - бодро подмигнул ему кузнец. - Я в Харькове встретил своего приятеля, Ивана Смирнова. Он рассказал, что на фронте не очень призыв временного правительства о продолжении войны приветствуют. Вот, послушайте, что по этому поводу Владимир Ильич говорит...
       Данила достал из-за пазухи газету и пошарил глазами по полосе.
       - Вот, слушайте!
       "В каждой стране борьба со своим правительством, ведущим империалистическую войну, не должна останавливаться перед возможностью в результате революционной агитации поражения этой страны. Поражение правительственной армии ослабляет данное правительство, способствует освобождению порабощенных им народностей и облегчает гражданскую войну против правящих классов.
       В применении к России это положение особенно верно. Победа России влечет за собой усиление мировой реакции, усиление реакции внутри страны и сопровождается полным порабощением народов в уже захваченных областях. В силу этого поражение России при всех условиях представляется наименьшим злом.
       Превращение современной империалистической войны в гражданскую войну есть единственно правильный пролетарский лозунг.. ".
      
       Данила поднял от статьи глаза и посмотрел на замерших родичей, оценивая насколько глубоко дошел до них смысл прочитанного, но парни не проявили никакой реакции.
       - Уходят мужики с фронта, - продолжал коваль свой рассказ. - Штык в землю и домой. Иван сейчас снова туда отправился, агитировать армию против вредного буржуазного правительства повернуться. Позиция большевиков тут одна - превратить войну империалистическую в войну гражданскую...
      
       Слепо повторяя, точно заклятие, один из главных большевистских лозунгов того времени, молодой и потому недальновидный большевик Данила Бондарь даже на миг не задумался о страшной, ужасающей сути сказанного.
       А ведь кому, как ни ему, полной мерой хлебнувшего военного лиха, знать - до чего проклятая штука - война!
       Как она уродует жизнь человека, соприкоснувшегося с ней: одни погибнут в расцвете сил, не познав прелестей жизни; другие смолоду станут инвалидами до конца своих дней; третьи попадут в плен - война без плена не бывает, что бы там ни говорили! - и если выживут, станут надолго считаться людьми второго сорта, предателями родины; четвертые пропадут без вести и о них никто ничего не узнает; пятые, которым повезет и они вернутся невредимыми, вполне возможно, на всю жизнь останутся черствыми, жестокими людьми с надломленной психикой от того, что им приходилось много убивать, - это сделалось их профессией, - и эта моральная травма будет долго их преследовать.
      
       Война ужасна, как ее не назови. Что значит затеять войну гражданскую? Войну, когда сын без жалости рубит отца, брат спокойно стреляет в брата, сосед невозмутимо пронзает штыком соседа, с которым до этого годами жил в мире и согласии.
       И кто додумался до такой кровавой вакханалии, до такого бесстыдного цинизма?! Большевики! Те, кто написал на своих знаменах "Мир, равенство, братство!". Те, кто пуще других рвал глотку за народное счастье! В чем же увидели они это "счастье", каким они себе его представляли?!
       "После прихода к власти, нас станут считать чудовищами, на что нам, конечно, наплевать"...
      
       ... Грозовые раскаты и сполохи сменял пронзительный гул и душераздирающий свист. Багровые сполохи пламени застилали густые клубы черного дыма. Земля то уходила из-под ног, то затягивала вязкой трясиной. Безмятежная невесомость вдруг переходила в стремительную круговерть.
       Неожиданно весь этот дьявольский калейдоскоп исчез. На плечи навалилась свинцовая тяжесть и голова заныла, точно зажатая в тиски. Алексей Верхотуров вздрогнул, приходя в сознание, с трудом разлепил отяжелевшие веки. Взгляд уткнулся в дощатую стену, руки ощупали под собой жидкий соломенный тюфяк.
       Офицер медленно повернул голову, с удивлением оглядываясь вокруг. Незнакомая обстановка абсолютно не напоминала ему ставший родным штабной блиндаж батальона.
      
       Он попытался встать. Но тело не слушалось его. Спина точно приросла к постели. Руки безвольно вытянулись вдоль туловища, а правая нога ниже колена горела огнем. Голова, едва оторвавшись от подушки, тут же бессильно упала обратно. Легкое шевеление отозвалось пронзительной болью по всему телу. Раненный громко застонал и прикрыл глаза.
       - О, кажется очухался! - донесся до его слуха чей-то оживленный голос.
       Верхотуров снова приоткрыл глаза и сквозь мутную пелену увидел склонившееся над собой незнакомое лицо.
       - Где я? - с трудом выдавили сухие, растрескавшиеся губы.
       - Ха! Известно где... В лечебном бараке..., - насмешливо хмыкнул кто-то.
       Алексей Николаевич слабо кивнул, точно соглашаясь не понятно с чем. Его глаза медленно гуляли по потолку, пытаясь все же сориентироваться в неизвестности и привыкая к яви.
       - Здравия желаем, господин подполковник! С возвращением на грешную землю! - прозубоскалило незнакомое лицо. - Мы уж, грешным делом, тут заспорили, сколько вы еще протянете. А вы, извиняюсь, ни туда, ни сюда...
      
       Шутка никак не отразилась на мертвенно-бледном лице раненного. Ресницы и уголки бескровных губ едва дрогнули и тут же безжизненно замерли в скорбном молчании.
       - Не уж представился... от радости?! - недоуменно вскрикнул назойливый остряк.
       - Где я? - натужным, едва различимым шепотом переспросил Верхотуров, уткнувшись неподвижным взглядом в потолок.
       - Нет, жив еще! - азартно оповестил кого-то незнакомец и снова повернулся к раненному. - Так сказали же вам, господин подполковник... В лечебном бараке...
       - Где?!
       - Где, где... Под Сувалками... В Польше! -
       - Как в Польше?! Я же в Курляндии, под Митавой с батальоном стоял! - слабо возразил пораженный новостью Верхотуров.
       - Ха-ха! Все мы где-то, когда-то стояли..., - будто потешаясь над ним, весело рассмеялся некто. - Кто в Курляндии, кто в Финляндии... А вот видите, теперь в этой дыре оказались...
      
       - Да полно вам, поручик, измываться над человеком! Нашли, над кем подшучивать..., - строго осек его густой баритон. - Видите, бедняга только пришел в себя, а вы...
      
       Некто сконфуженно замолчал и отодвинулся в сторону. Над Верхотуровым показалось другое лицо. Крупное, с пышными усами и плотно сдвинутыми к переносице бровями.
       - Позвольте представиться... Штабс-капитан Свищев, Михаил Евгеньевич... К вашим услугам... А тот, ветреный зубоскал..., - он небрежно кивнул за спину. - Поручик Воробьев...
       - Сергей Афанасьевич! - отозвался следом поручик и обиженно добавил. - И вовсе не зубоскал. Что же прикажете тут помирать от тоски?!
       - Благодарю! Подполковник Верхотуров, Алексей Николаевич..., - в свою очередь представился Верхотуров.
       Морщась от боли, он снова зашевелился на постели, предпринимая отчаянные попытки встать.
       - Ну, вот и познакомились! - басовито хмыкнул Свищев, но, заметив, что подполковник тщетно пытается приподняться, бросился на помощь. - Не утруждайтесь... Позвольте, лучше я вам помогу. Здорово же вас зацепило...
      
       - Так где мы все-таки находимся?! Что это за лазарет? - превозмогая боль и отдышавшись от перемены позиции, спросил Верхотуров.
       - В Сувалинском лагере для военнопленных... В плену мы, батенька, в плену! - развел руками Свищев, открывая подполковнику ужасную правду.
       - В плену! - обреченно выдохнул Верхотуров и обессилено закрыл глаза.
       Значит, ему не почудилось. Значит, он и впрямь слышал немецкую речь. Там, в окопе, куда свалился, приняв осколок в грудь. Потом, в краткие промежутки сознания между беспамятством, когда трясся на полу грязной теплушки. Потом уже здесь, когда лагерные врачи оказали ему посильную помощь и доложили руководству лагеря о его состоянии.
      
       Значит, все-таки плен! Какой ужас! Лучше бы ему оторвало тем снарядом голову, что разорвался в трех шагах от него. Лучше бы нашпиговало осколками как чесноком шмат сала и выпустило наружу душу. Лучше бы... Да все, что угодно, чем на радость врагу полуживым и беспомощным валяться на этой утлой койке лагерного лазарета.
       - К сожалению, Алексей Николаевич, ничем утешить вас не могу! - снова подал голос Свищев, обеспокоено оглядывая безучастного Верхотурова. - Ранение в голову, контузия, сквозное в грудь. Но это еще полбеды...
       Капитан умолк, вопросительно уставившись на раненного, точно оценивая, как тот воспримет основную новость...
       - А в чем же беда?! - приоткрыл глаза и изобразил подобие усмешки Верхотуров и внутренне напрягся.
       - Нога..., - сокрушенно выдохнул Михаил Евгеньевич и сожалеюще покачал головой. - Не хочется вас огорчать, но, по всей видимости, у вас начинается гангрена. Утром вашу ногу осматривал хирург. Сказал, что придется резать...
      
       И без того бледное лицо раненого стало белее мела. Однако он справился с волнением и попытался отшутиться.
       - Миленькое дело! Сначала в плен захватили. Теперь и ногу отобрать решили, - язвительно скривился он. - А получше новостей у вас нет, Михаил Евгеньевич?!
       - Получше?! - озадаченно почесал затылок Свищев и развел руками. - Увы, нет! Впрочем... Может это вас как-то порадует... Тут один солдат все добивается вас увидеть. Каждый день пороги обивает, прямо днюет и ночует возле барака... Позвать?!
       - Господи! Неужели Ушаков?!! - оживился Верхотуров и даже сам приподнялся на локте. - Зовите, конечно же! Это мой ординарец...
      
       Спустя минуту, в барак несмело протиснулся долговязый, флегматичного вида солдат. Длинные руки с широкими лапищами-ладонями несуразно свисали вдоль поджарого туловища. Продолговатое, тронутое оспой, лицо дышало некой отрешенностью и умиротворенностью, а в уголках рта застыла благостная улыбка. Казалось оно так и говорило - "Я пришел к вам с миром и от вас не ожидаю зла...".
       Солдат огляделся в сумраке, неловко поклонился повернувшимся к нему офицерам и протиснулся в угол, где стояла койка его командира.
       - Ушаков! Голубчик! - приветственно приподнял навстречу руку одновременно изумленный и обрадованный Верхотуров. - Ты откуда тут взялся?!!
       - Так вслед за вами, ваше высокоблагородие, как и полагается..., - буднично, как само собой разумеющееся, пожал плечами солдат.
       - То есть как это? - опешил от неожиданности Верхотуров. - Ты что же это, сам?! Добровольно?!!
       - Ну, да! Как штыковая закончилась и наши отступили, вы же на позиции не вернулись. Тут еще немец стал из пушек лупить. Потом я вам искать кинулся. Санитары сказали, что среди убитых вас не было и раненным не подобрали. Немцы ведь свой окоп обратно отбили, - спокойно пояснял Ушаков, рассказывая о случившемся. - Потери у нас большие были. Ротные растерялись. Солдаты, видя, что вас нет оружие бросили и врассыпную. А что? Случай подходящий...
       - А ты?
       - Что я?! Вещички свои и ваши собрал и следом...
       - Куда следом?!!
       - Да за вами же! - воскликнул солдат, точно удивившись непонятливости своего командира. - Узнал, что вы в полон забраны и где находитесь! Колону пленных нашел и пристроился. Правда, конвоиры не допускали к вам. Едва не пришибли за настырность. Вот все изголялся, чтобы из виду вас не потерять... Удалось сначала немца уговорить...
       - Как уговорить?! Ты разве по-ихнему понимаешь?! - еще больше поразился Верхотуров.
       - Так а чего тут понимать?! - со спокойной невозмутимостью пожал плечами Ушаков. - У меня случайно червонец в кармане завалялся. Ну, тот, что вы мне еще до войны дали, за службу. А золото на любом языке понятно... Правда, когда в лазарет вас определили, сидеть рядом не допустили. На работу гоняют. Спасибо, вон, господам офицерам, (Нестеров мотнул головой на Свищева и поручика) они мне все про вас рассказывали, не гнали. Это когда я вечером в лагерь возвращался...
       - Ох, Ушаков, Ушаков... Надо же, из-за меня добровольно голову в петлю сунул... Жизнь свою на кон поставил, кровных денег не пожалел, - растроганно пробормотал ошеломленный Верхотуров, судорожно сжимая грубую солдатскую ладонь.
       Недоуменно таращились на чудаковатого солдата и другие офицеры, пораженные услышанным. Уж не святой ли с иконы спустился в этот темный, холодный и вонючий, пропитавшийся тлением человеческой плоти, лекарствами и карболкой дощатый барак и озаривший его блаженной улыбкой и милосердием. Им казалось, что этот смиренный мужик в чистой, стиранной гимнастерке не от мира сего. Это же уму непостижимо: заплатить деньги, чтобы пойти в плен вместе с раненным командиром?!! Когда, где, в какой сказке или яви это было возможно?
       - Ну, братец, такая жертвенность дорого стоит! - только и выдохнул Свищев в свою очередь благодарно пожав, как равному, Ушакову руку.
       - Да чего там..., - смущенно буркнул в ответ солдат. - Ведь столько лет вместе с их высокородием, точно пуповина жизнь нас связала...
      
       Федор Ушаков попал в подчинение к Верхотурову еще в довоенном двенадцатом. На службу он пришел не по призыву, а опять же добровольно... вместо младшего брата, которому как раз пришла пора служить.
       - Какая ему сейчас служба! - махнул рукой Федор, когда его стали расспрашивать сослуживцы. - Девка подходящая подвернулась. Жениться пора! Вот оженится. Двор свой поставит, ребятней обзаведется, тогда пусть и послужит. А зараз соплив еще для солдата...
       - А ты сам-то женат? - попытались подтрунить над простодушным новобранцем.
       Глядя на этого долговязого нескладня с невыразительным лошадиным лицом, солдатня лукаво перемигивалась: разве найдется какая пойти за такого медлительного и неповоротливого "красавца".
       - А то как же! - осанисто кивнул Федор в ответ. - Женат, само собой... Баба у меня хороша на заглядение! И работящая, и рукодельница...
       - Федор, а как насчет этого? - скабрезно усмехнулись пересмешники, подвигаясь ближе.
       - Ничего, ласкова, - невозмутимо кивнул Федор и мечтательно прикрыл глаза. - Сладкая! Как ягодка-малинка!
       - И детишки есть?!
       - Естественно! Что же за семья без детей. Трое..., - горделиво вздернул вперед длинный, острый подбородок Нестеров и неожиданно почесал затылок. - Да, видать, опять на сносях была...
       - Так, стало быть, ты от бабы на службу сбежал? Одолела она тебя своей "сладостью"...
       - Дурилки! - незлобиво покачал головой Федор, удивляясь чужой глупости. - Кто же от такой благодати убежит?! Сказал же брательник младшой жениться собрался. Девка хорошая попалась. Пусть и юнак в сладости понежится. Послужить завсегда успеет. Так и я разве насовсем из дому ушел? Туда-сюда и службе конец. А там вся жизнь впереди. Только поворачивайся. Думаю, женка еще мне мальцов пять-шесть подарит. Вот где радость...
       Впрочем, последние слова потонули в дружном хохоте. Долго еще посмеивались сослуживцы над Федором, подтрунивали над его столь странной логикой рассуждения и жизненной позицией. Не каждому дано понять, не то что примерить на себе обычный человеческий альтруизм.
      
       Но не так простоват и нескладен оказался Ушаков, как думали вначале сослуживцы. Федор оказался весьма смышленым и ловким в освоении армейских премудростей. Хотя на строевом плацу, его длинная, сутуловатая фигура с журавлиной поступью выглядела комично, вызывая раздражение полкового начальства и смех сослуживцев, то в учении ему не было равных. Он метко поражал цели и одинаково легко и проворно орудовал штыком и лопатой, когда следовала команда окопаться.
       Трудно сказать, как он стал ординарцем офицера, что послужило для этого первопричиной. Ясно лишь одно, Алексей Николаевич Верхотуров был прирожденным психологом. Ему удавалось на удивление легко комплектовать свой взвод людьми смекалистыми, расторопными и прилежными. По крайней мере, таковыми их сделать...
      
       Чего-чего, а крестьянской сметки и усердия у Ушакова было предостаточно. Федор относился к той редкой категории покорных и безропотных людей, для которых от природы была присуща жертвенность и стремление быть полезным другим. Ушакова весьма трудно было чем-то ошеломить или ввергнуть в уныние. Его просто невозможно было обидеть или разозлить.
       Для него и солнышко в радость и дождь по душе. Спустись с небес ангел - не удивится, выскочи черт из угла - не испугается.
       Федора просто невозможно было загнать в тупик, поставить в затруднительное положение. Даже уткнувшись носом в монолит, он сыскал бы лазейку для выхода, пусть величиной с игольное ушко.
       Он мог развести огонь на голом камне, добыть воды из песка, найти плоды на сухом дереве и приготовить сытный обед.
       "Ну, прямо бог какой-то!" - недоверчиво хмыкнет иной скептик. Нет, обычный человек. С кристально чистой душой, горячим сердцем и крепкими, умелыми руками. Человек, привыкший делать добро другим...
      
       Незадолго до войны полк, в котором находился взвод Верхотурова, участвовал в учебных маневрах. Дело было к весне. Ветер уже наносил долгожданное тепло. Снег посерел и просел. Солдаты старательно месили его вместо с грязью, выполняя команды командиров.
       Во время одного из учебных боев лошадь Верхотурова чего испугалась и понесла. Ошалелая от страха скотина выскочила речной лед. Подтаявший ледяной панцирь не выдержал и проломился. Лошадь вместе с всадником провалилась. Животное в ужасе заметалось в проруби. Пытаясь выбраться из западни, она нещадно била копытами, кроша вокруг лед и швыряя об острые ледяные края всадника. К несчастью нога офицера застряла в стремени, не давая ему возможности выбраться из ледяной купели.
       Солдаты на берегу оцепенели и только таращили глаза на происходящее. Никто не решался броситься командиру на помощь, опасаясь тоже провалиться.
       Лишь долговязый Ушаков нелепо размахивая руками, широкими шагами рванул к реке. Непостижимым образом ему удалось вытащить Верхотурова на твердый лед за миг до того, как стремнина утащила бедную животину под лед.
      
       За этот геройский поступок по ходатайству спасенного Верхотурова, ротный представил героя к поощрению. Нестеров вполне заслуживал унтер-офицерского звания и иных отличий. Однако полковое начальство сочло этот факт не столь значительным, а может попросту забыло о нем.
       Тогда-то Верхотуров самолично и отблагодарил героя.
       - Прими, братец, золотую медаль от меня, коль в канцелярии не нашлось серебряной, - улыбнулся он, вручая Федору червонец из последнего офицерского жалованья. - Сколько жить буду, не забуду, как ты меня от глупой смерти спас...
      
       - Зря ты, Федор, сюда сунулся! - наконец подал голос Верхотуров. - Лучше бы вместе со всеми ушел. Сейчас, пожалуй, уже дома был бы...
       - Так что это будет, ваше высокородие, если все враз дезертируют?! - возразил ему Ушаков. - Кто тогда с немцем воевать будет? Кто позиции свои держать будет?
       - Стало быть, добровольно в плен к этому немцу идти лучше?! - покосился на него батальонный.
       - Но, ведь вы же не добровольно сюда попали! Кому-то нужно быть рядом с вами, - нисколько не смутился Ушаков, оправдывая свой поступок. - Солдат должен рядом с командиром своим быть и всячески его оберегать...
       - Зря, Федор..., - снова повторил Верхотуров. - Напрасно своей головой рисковал. Сам бы уцелеть еще мог. Мне уже не поможешь...
       - Что вы такое говорите. Вот подниметесь на ноги, а там вместе сообразим, что дальше делать...
       - Нет, братец! Мне на ноги уже не стать, - сокрушенно покачал головой офицер. - По крайней мере на обе... Вон, господа офицеры даже пари заключили, выживу я или нет...
       - Да это шутка была, Алексей Николаевич! - сконфузился Свищев и смущенно потупился.
       - А что? Шутка тоже нужна, - согласно кивнул Ушаков, повернувшись к соседям командира. - Разве можно без шутки в клетке сидеть. Окочуришься с тоски...
       - Верно, солдат! Валяться тут не сахар, - повеселел и молчавший до этого поручик Воробьев. - Только их развеселить трудно...
       - Да, мне только и осталось посмеяться... напоследок, - обронил слабым голосом Верхотуров.
       - Ничего, ваше высокородие, сдюжим! - ободрил его Федор, подвигаясь ближе. - Чего тут у нас?
       Он, точно доктор, сдвинул брови к переносице и окинул деловитым взглядом лежащего.
       - Плохи дела, Федор! От контузии вроде оклемался. Навылет не в счет. Вот нога...
       - А что нога?! Вылечим и ногу, - уверенно заверил солдат, точно знал наверняка удачный исход. - Ну-ка, давайте посмотрим на нее, ваше высоко...
      
       Федор решительным жестом откинул край одеяла и осекся. Зрелище и впрямь было удручающее. Нога офицера невероятно раздулась, стала черно-фиолетовой и покрылась желтоватыми водянистыми волдырями. Даже невозмутимый, ко всему привычный мужик внутренне содрогнулся и судорожно взглотнул подступивший к горлу комок.
       - Что, братец, плохо?! - спросил его Верхотуров, надеясь узнать правду.
       - Да как вам сказать, ваше высокородие! - справившись с волнением, неопределенно протянул Федор. - По правде, хорошего немного, но и страшного...
       - Что-что? - торопил его с ответом Верхотуров. - Говори, не томи...
       - Чего уж тут томить, лечить нужно, - вместо ответа засуетился вдруг на месте солдат.
       Он огляделся вокруг, точно что-то разыскивая. Но махнул рукой и решительно потащил через голову гимнастерку.
       - Ты чего задумал, Федор?! - недоуменно покосился на него Верхотуров.
       - Да лечение же...
       Вслед за гимнастеркой он снял с себя и нательную рубаху. Примерявшись, он тут же располосовал ее на куски.
       - А это зачем?! Чего уж там перевязывать, - попытался возразить удивленный раненый.
       - Нужно..., - коротко обронил Ушаков, продолжая свои приготовления.
       Он снова вопросительно огляделся вокруг и снова отмахнулся.
       - А-а, ладно! Не до приличий..., - пробормотал он и виновато поклонился лежащему и наблюдавшим за ним со стороны офицерам. - Извините, ваше высокородие и вы, господа, тоже извините... Нужда, стало быть...
      
       С этими словами Ушаков подхватил куски рубахи и подвинулся в дальний угол. Он отвернулся к стене и расстегнул штаны. В спертом воздухе давно непроветриваемого помещения вдруг резко запахло мочой...
       - Ты что это вытворяешь, мерзавец! - негодующе выкрикнул Воробьев, брезгливо морщась. - По морде захотел, каналья!
       - Говорю же вам, нужда! Извиняйте, - пожал в ответ плечами солдат.
       Закончив свое дело, он бережно понес мокрую тряпку к постели командира. На глазах возмущенных офицеров Ушаков осторожно приподнял раненную ногу и бережно обмотал ее.
       - Ну, вот! Сейчас вам полегче станет, ваше высокородие! - удовлетворенно обронил он, не обращая внимания на сердитое ворчание.
      
       - Однако ты и выдумал лечение, Федор! Предупредил бы, что ли! - смущенно крякнул Верхотуров, косясь на соседей. - Как ни как...
       - А чего?! Моча - верное средство от таких напастей. Порой придавишь руку или обрежешь, занозу в ногу засадишь или обожжешь. Бывает змеюка жиганет. Распухнет, спасу нет. Так больное место тряпкой сырой от мочи обложишь, а то и просто, извиняюсь, обоссышь и порядок. Глядь и прошло все...
       - Хм-м, как просто у тебя все получается! - усмехнулся язвительно поручик. - Может, братец, дерьма еще прикажешь пожевать. Вместо пилюли. Позвольте. В таком случае опростаться?!
       Офицер дурашливо раскланялся, выражая готовность к услугам.
       - Насчет дерьма не знаю, - серьезно ответил ему солдат, не принимая издевки. - Не пробовал. Коровяком на селе пользовались. Но редко и не во внутрь. А моча... Мочу и пили, когда горловину перехватывало. От нее польза большая. Мне еще бабка рассказывала... О, тряпка высохла. Потянула, стало быть, ваша нога снадобье...
      
       Беседуя с офицерами, солдат между тем заботливо проверял свою лечебную повязку.
       - Ну, как? - повернулся он к командиру.
       - Не знаю..., - неуверенно пробормотал тот, прислушиваясь к своему состоянию. - Вроде не так горит. А то огнем полыхала...
       - А я что говорил! Моча мигом горячку снимает... Жалко только тряпица быстро высохла..., - он озадаченно повертел лоскут перед собой, решая, что делать дальше. - А у меня пузырь пустой.
       Без всякой фальши Федор повернулся к офицерам и просительно протянул им тряпку.
       - Господа! Может, вы поможете?! Смочить бы надо...
       - Ты что, подлец! Издеваться над нами вздумал?! - вспылил уязвленный Воробьев. - Ну-ка, пошел вон отсюда, грязный знахарь...
       - Успокойтесь, поручик! Сейчас все мы в одинаково грязном состоянии, - остановил его Свищев. - Солдат прав! Все средства для спасения хороши. Придет нужда и дерьмо жрать будете! Причем, замечу, добровольно!
       Он повернулся к Нестерову и протянул руку.
       - Давайте, голубчик, вашу тряпку. Обильного орошения не обещаю, но попробую...
      
       Процедуры с мочой немного облегчили страдания раненного, воспалительный процесс замедлился, нога даже посветлела. Однако, намека на исцеления не было. Мрачный прогноз подтвердил и надменный поляк, лагерный врач.
       - Треба резать вашу ногу, сударь! Дело - полный швах! Кончайте это шарлатанство. Или вы потеряете ногу или вы потеряете жизнь. Еще пару дней промедления и за вашу жизнь я ломаного гроша не дам. Выбирайте...
      
       - Увы, Федор! Но гангрена, не заноза. Ее хоть мочой мочи, хоть дерьмом смазывай, она, знай, свое подлое дело делает, - грустно усмехнулся Верхотуров, с отвращением оглядывая кровоточащие язвочки на месте вскрывшихся волдырей. - Ты знаешь, по мне так лучше сдохнуть, чем безногим инвалидом в лагере томиться...
       - Погодите, ваше высокородие, раньше времени тризну править, - прервал его стенания Ушаков. - Кто вам сказал, что моча - живая вода. Брызнул, раз-два и готово. Рану от занозы может и сразу можно вылечить, а тут повозиться надо. Эх, сразу бы за лечение взяться, не запускать. Мне бы сейчас облепихи где сыскать... Хоть бы горсть ягод... Представляете, ваше высокородие, с виду ягодка неказистая и колючками ершистая, а чудеса творит... От любых хвороб помогает. Только разве ее тут, на чужбине сыщешь... Ну, да ладно! Что есть, то есть...
      
       Покачав головой, то ли сокрушаясь, то ли смиряясь, он склонился на вещмешком, который днями перетащил в лечебный барак, под койку батальонного.
       - Что там у тебя?! - вяло поинтересовался Верхотуров, скосив взгляд в сторону ординарца.
       - Да вот ищу что-нибудь подходящее, - озабоченно пробормотал тот, не отрываясь от поисков. - Где-то еще рубаха чистая была... Переодеть бы вас надобно...
       - Откуда это у тебя?!
       - Так я же говорил, что когда узнал, что вы в плену, собрал в блиндаже ваши и свои пожитки и следом...
       - Мои?!!
       - Ну, да! Саквояж, вы уж извините, пришлось бросить... Хоть и знатная штука, ноская, кожа отменная, но слишком уж приметная. Немчура враз бы отобрала. А так кто на солдатский мешок позарится...
       - И что же ты принес с собой, Федор?! - усмехнулся офицер, удивляясь и тешась солдатской расторопностью.
       - Да все и принес! - просто развел руками Ушаков и стал выкладывать на постель офицерские вещи. - Вот, книжка ваша! Помните, все огорчались, что прочитать некогда. Теперь много времени на чтение будет...
       - Да уж, достаточно! - потемнел лицом Верхотуров. - Ты ее мне в домовину не забудь положить, когда подохну...
       - Ну, вот, опять вы за свое! - протянул Федор, продолжая свое занятие. - Вот и бритва. Надо бы вас побрить, а то щетина какая выросла. Сейчас воды сыщу...
       - Погоди, что еще у тебя есть? - остановил его офицер, приподнимаясь.
       - А-а, вот еще кинжал...
       - Тише! - цыкнул на него Верхотуров и настороженно огляделся.
       К счастью в это время в бараке никого не было. Даже Свищев с Воробьевым были где-то на дворе.
       - Как его ты умудрился сюда протащить?! - шепотом поинтересовался он.
       - Обычно, в рюкзаке, - буднично махнул рукой Федор. - Никому мой мешок не нужен был. Разве, что свои безобразничать могли, но я зорко приглядывал... Вот еще пузырек у вас какой-то в саквояже лежал. Я его завернул как следует, чтобы не разбился...
       - Пузырек?! - устало переспросил Верхотуров и вдруг приподнялся на руках, припоминая. - Пузырек, пузырек... Село, старый лесник с медалями и его походная котомка... Ну, да? Кинжал и пузырек со снадобьем в подарок...
       Верхотуров снова явственно представил ту встречу, когда он получил от странного деда диковинные подарки...
      
       ...Лесник осторожно развернул холстину и на свету тускло блеснули серебряные ножны старинного кинжала.
       - Вот, ваше благородие! Прими от чистого сердца...
       - Откуда это у тебя?! - удивленно протянул офицер, с любопытством разглядывая клинок.
       - Отец с Кавказа привез. Потом со мной на Балканах службу нес. Вам на войне пригодится... А вот еще...
       Старик снова нырнул рукой в котомку и вытащил небольшую бутылочку.
       - Меня тут колдуном в селе зовут. Врачеванием занимаюсь. Возьми это снадобье. При самых тяжких ранах поможет...
      
       Как в воду глядел одинокий лесной затворник. Может и впрямь колдун?! Все знает, все ведает. Возможно, и судьбу предсказывает. Вот бы спросить тогда его, что его в жизни ожидает, а он не придал значения ни словам, ни подаркам. Так и пролежали в походном багаже, дожидаясь своего часа. Как же он забыл о них?! Верхотуров встрепенулся, очнувшись от воспоминаний, и жадно потянулся к своим вещам.
      
       - Федор, ты чудотворец! - просиял он, вертя в руках бутылочку. - Видать, сам господь послал тебя мне ангелом-хранителем...
       - Ха! Скажите тоже! - хмыкнул в ответ Федор, не понимая причины неожиданной радости командира. - Нашли себе ангела!
       - Ну не скажи, брат, не скажи! - возбужденно бормотал Верхотуров, пытаясь открыть загадочный сосуд. Может твоя моча и не совсем живая вода. Но, что тут, живая - это точно... Не хуже твоей облепихи врачует. Лесник-колдун твердо обещал, что поможет...
      
       ... Скудный луч дневного света из узенького оконца под самым потолком упал на больничную койку. Алексей Николаевич приподнял голову и оглядел барак. Штабс-капитан Свищев укрывшись с головой, мерно похрапывая, еще спал. Постель Воробьева была пуста. Дела поручика шли на поправку и непоседа с утра уже куда-то уковылял, чтобы как-то скрасить унылое лагерное времяпрепровождение.
       Сам Верхотуров тоже проснулся в хорошем расположении духа. Последние дни он спал на удивление крепко, не мучаясь кошмарами и горячечным бредом. Головная боль прошла, точно с нее сняли вязкую паутину. Стих огонь и в ноге. Кажется он впервые почувствовал свою правую конечность не изнуряющим болью горящим бревном, а вполне живой плотью, отстаивающей свое право на существование. Офицер даже почувствовал, как шевелятся на ней пальцы. "Спасибо тебе, добрая душа! Не обманул, спас..." - мысленно поблагодарил он далекого лесника и улыбнулся.
      
       Алексей Николаевич устроился поудобнее и вытащил из-под подушки книгу. Прав Федор, есть теперь время и почитать. Но, едва он углубился в чтение, как входная дверь скрипнула и в барак, в сопровождении сумрачного санитара, вошел поляк-хирург.
       Холодно поблескивая стеклышками пенсне, врач величественной поступью неспешно направился к койке, где лежал Верхотуров. Заметив в руках раненного книгу он растянул тонкие, бледные губы в змеиной улыбке.
      
       - Пан офицер читает Библию?! - удивленно протянул он приторно-слащавым голосом. - Хм-м... Однако, похвально. Помощь Господа пану зараз крайне необходима...
       - Пан офицер читает Сухомлинова! Уроки турецкой кампании..., - в тон лекарю весело парировал Верхотуров. - Пан офицер учится у Мастера искусству побеждать врага малой кровью...
       - Какой, однако, занятный пан офицер! - насмешливо хмыкнул лагерный врач и кивнул через плечо санитару. - В таком положении и шутить?! Впрочем, это даже хорошо. Нельзя терять присутствия духа перед серьезным испытанием...
       Змеевидная улыбка сползла с надменного, холеного лица и уступила место деловой озабоченности.
       - Все-таки пану офицеру следовало бы помолиться, попросить милости у нашего милосердного Иисуса Христа..., - протянул он, видимо, готовясь сказать главное. - Медлить и оттягивать операцию больше нельзя... Лучше пану офицеру потерять ногу, чем жизнь...
       - А кто вам сказал, что я хочу что-то терять?! - неожиданно бодро отозвался Верхотуров, приподнимаясь на постели. - Нет, пан доктор! Я уж погожу...
       - Пан офицер изволит иронизировать?!
       - Нисколько, пан доктор! - простодушно пожал плечами Верхотуров, лучась беспечной улыбкой. - Я думаю, что еще на двоих похожу...
       - А-а, понимаю! Пан офицер, все еще доверяет шарлатанству своего денщика?!!
      
       По надменному лицу снова зазмеилась отвратительная ухмылка.
       - Напрасно пан офицер тянет время и пытается убедить себя в невозможном. Еще день-два и пан офицер...
       - ... поднимется на ноги! - весело закончил мрачный прогноз врача Верхотуров.
       - Ха-ха! Забавная шутка! Браво! - притворно восхитился врач и вяло хлопнул в ладоши. - Ваш оптимизм, однако, меня поражает... Такая вера в грязное знахарство?!
       - А это вас не поражает, господин доктор! - торжествующе улыбнулся раненный и точно факир откинул в сторону одеяло.
      
       Поляк удивленно вскинул бровь и нехотя подвинулся ближе, чтобы оглядеть раненную ногу.
       - Матка боска! Иезус Мария! - ошеломленно пробормотал он, с изумлением глядя на то место, где еще недавно бурно развивалась гангрена и умирала плоть. - Невероятно! Этого не может быть!!
      
       В один миг слетела спесь и отвращение, куда девался надменный шляхетский гонор и пренебрежение к пленному русскому офицеру. Куда делась та брезгливая мина, с которой врач издали, мельком оглядывал больного. Он буквально уткнулся своим тонким, острым носом в открывшуюся его взору голень. Крайнее удивление и растерянность читались в выпученных поверх пенсне глазах.
       Отек с ноги спал, практически исчезли черные пятна, а язвы затянулись, покрывшись жесткой коркой струпьев...
       - Как же так?! Этого не может быть! - не переставая, бормотал врач, с любопытством оглядывая заживающую рану. - Это же невозможно! Какая глупость?! Чтобы обычной мочой победить гангрену?!! Нет! Чушь какая-то! Чистой воды шарлатанство...
       - Однако, извольте видеть! Результат на лицо! - торжествовал Верхотуров.
       - Ха-ха-ха! Моча - панацея от всех бед! Бред сумасшедшего! - гомерически рассмеялся в конец растерянный врач. - Это невозможно! Чистой воды шарлатанство...
       - Никакого шарлатанства! Вот, все время усердно описывал, - продолжал потешаться над ним Верхотуров.
       Сейчас он ощущал себя расшалившимся мальчишкой-озорником, решившим поквитаться за свои страдания и пренебрежительное отношение.
       - Еще и дерьмишком заедал для профилактики, - мстительно съязвил он и озорно подмигнул проснувшемуся Свищеву. - Не верите?! Вон, господин штабс-капитан может подтвердить. Он во многом мне способствовал...
       - Да-да, особенно хорошо натощак и желательно жидковатого, - в тон Верхотурову охотно принялся пояснять Свищев, сладко позевывая.
       Обескураженный, в конец сбитый с толку врач, пружинисто подскочил на месте и стремительно выскочил прочь. Следом, издевательски толкая в спину, летел слаженный хохот русских офицеров.
      
       - Ха-ха-ха! Не забудьте же, господин доктор! Натощак и пожиже..., - басовито наставлял убегавшего Свищев, сквозь выступившие от хохота слезы.
      
       Когда дверь сердито захлопнулась, Михаил Евгеньевич враз успокоился. Веселая улыбка сменилась издевательской ухмылкой, а в глазах блеснул холодок.
       - Так тебе и надо чертов лях! - недовольно проворчал он в закрытую дверь. - Жопу немцу лизать готовы сволочи, из кожи вон лезут, только бы из-под протектората российской империи выйти, еще и Украину с собой прихватить мечтают...
       - Эка вы его как, батенька! - удивленно качнул головой Верхотуров. - Вроде доктор - неплохой человек, хотя излишне заносчив и амбициозен. Где это он вам успел насолить?!
       - Эх, Алексей Николаевич, Алексей Николаевич..., - сокрушенно покачал головой Свищев, присаживаясь на край постели. - С этим подлым шляхетским семенем у меня давние счеты. Наша семья навечно их в родовой поминальник занесла...
       - За что такая честь, позвольте полюбопытствовать?
       - Мой дед по матери, покойный ротмистр Качалов Михаил Аристархович проходил службу в Варшавском гарнизоне... В январе тысяча восемьсот шестьдесят третьего года ляхи подняли восстание. Первыми были атакованы квартиры драгунской роты, которой командовал дед...
      
       Голос Свищева дрогнул, взгляд помутился, точно он сам был свидетелем тех страшных событий. Штабс-капитан глубоко вздохнул, проглатывая горький ком, и украдкой смахнул набежавшую слезу.
       - Дед вышел к ним безоружным..., - продолжил он свой рассказ. - Он вообще был очень миролюбивым и душевным человеком. Странно, как он выбрал себе армейскую стезю с таким характером. Он не хотел конфликта и распрей. Пытался увещевать распоясавшуюся толпу. А они пригвоздили его вилами к воротам конюшни... А потом кинулись крушить и уничтожать все, что встречалось на пути. Солдат, женщин, детей. Только потому, что они были русскими..., - печально выдохнул Михаил Евгеньевич.
       Он поднял покрасневшие глаза на Верхотурова. В них плескалось боль и отчаяние.
       - Алексей Николаевич, у этой нации нет жалости и чувства сострадания. Только спесь, только апломб, только гонорное шляхетское "я"! Они не знают пощады к беззащитному. У деда было трое детей. Бабушке чудом удалось спасти только кроху-дочку... Мою мать... Вы знаете, у нее до сих пор в глазах стоит страх от того времени. Она так переживала, когда меня призвали в действующую... "Ради всего святого... Только не в Польшу!" - причитала она, провожая меня на вокзале. И вот, пожалуйста. Я в Польше! В лагере для военнопленных... И меня лечит доктор-поляк...
      
       Верхотуров смущенно крякнул, сопереживая с рассказчиком его нелегкие воспоминания.
       - А вы знаете, мой дядя тоже был в это время в Польше, - попытался он как-то сгладить ситуацию. - Его полк перебросили с Кавказа, на усмирение...
       - Да-да... Граф Муравьев тогда тоже проявил твердость, жестко усмирил бунтарей, за что и получил прозвище Вешателя..., - рассеянно кивнул в ответ Свищев и понуро перешел на свое место.
       Видимо, в мыслях штабс-капитан был сейчас далеко, рядом со своей матерью...
      
       Чтобы не теребить расстроенного коллегу, не обострять его переживаний, Алексей Николаевич тактично промолчал и снова углубился в чтение. Впрочем почитать ему в этот день было не суждено.
      
       Дверь барака резко распахнулась. Точно от сильного порыва ветра или толчка. Свищев и Верхотуров изумленно повернули голову к выходу. На пороге стоял взлохмаченный и сильно взволнованный Воробьев.
       Поручик хлопал широко раскрытыми глазами, беззвучно открывал рот и тяжело дышал, запыхавшись от быстрой ходьбы. Весь его вид и выражение лица точно недоумевало. Что же вы тут так спокойно валяетесь и ничего не знаете?!! - говорил этот взгляд.
       - Господа! Господа! - наконец выдавил он.
       Сорвавшись с места, он быстро заковылял по узкому проходу, приближаясь к соседям по заточению. Добравшись до своей койки, поручик с размаху плюхнулся на постель и растерянно уставился на них. Видимо, новость так ошеломила его, что бедолага не мог выдавить из себя хотя бы одну вразумительную фразу.
       - Господа, господа..., - только и слетало с его дрожавших от волнения губ.
       Встревоженный состоянием Воробьева, Свищев метнулся в угол к баку с водой и подал офицеру кружку.
       - Попейте, голубчик, и успокойтесь. Эка вас разобрало. Никак в картишки вдрызг проигрались?! - попытался пошутить капитан, чтобы хоть как-то вывести соседа из ступора.
      
       Однако, Воробьев протестующе замотал головой. Страшно пуча глаза, он жадно глотал воду, пытаясь при этом отчаянными жестами объяснить причину своего возбуждения.
       - Да не волнуйтесь вы так! Спокойно, не торопитесь. Давайте по порядку..., - положил ему руку на плечо Свищев. - Итак, вы были в офицерском бараке. Так?!
       Воробьев покорно кивнул.
       - Так! В карты вы не играли? Так?!
       Воробьев снова послушно замотал головой.
       - Так! Значит вы узнали некую новость, которая потрясла вас до глубины души. Так?!
       - Д-да, да! - выдавил через силу поручик. - Россия...
       - Что Россия? - насторожился Свищев и оглянулся на Верхотурова.
       Алексей Николаевич тоже напрягся в ожидании, приподнявшись на руках над постелью.
       - В России такое сейчас происходит, господа! Такое происходит!
       - Да что же?!! - потерял уже терпение и Свищев.
       - Революция, господа! - потерянным голосом наконец обронил Воробьев. - Точно не знаю, кто затеял все это... Были волнения... Государь отрекся от престола в пользу брата... Михаил Александрович отказался принять власть. Образовано Временное правительство во главе с князем Львовым...
       - Революция?! Россия осталась без монарха?!! Что же теперь будет?!! - едва ли не хором выдохнули пораженные новостью офицеры.
       - Не знаю... Однако сегодня пленных не погнали на работы, - известил их Воробьев о лагерной новости. - Вероятно, Россия выходит из войны... Значит...
       - Значит, домой?!! - с надеждой вскинулся Свищев. - Значит, скоро мы покинем этот гадкий клоповник?!!
      
       Он грузно поднялся с постели и в глазах его заблестели слезы радости.
       - Погодите, дорогой Михаил Евгеньевич! Не обольщайтесь раньше времени, - остудил его пыл Верхотуров. - Мне кажется, что в этой... революционной кутерьме и неразберихе у правительства не скоро руки до пленных дойдут...
       - Да что вы такое говорите, Алексей Николаевич! - укоризненно вскрикнул Свищев. - Неужели правительству безразлична судьба соотечественников?!
       - Увы, дорогой мой, но это так. Как бы горько это не звучало, - сокрушенно развел руками Верхотуров. - Любая революция чревата нелицеприятными последствиями. Вы, ведь сами только что с горечью рассказывали о польской смуте и ее последствиях. Так сейчас и в России... Если государь решился на такой шаг, стало быть, ситуация была критическая. Где уж им сейчас о нашей судьбе печалиться, когда в собственном дому проблем немало...
       - Что же тогда будет?! Что нам теперь делать?! - растерянно пробормотал Свищев и понуро опустился на койку.
       - Ждать! Чем черт не шутит. Может, противная сторона решит сама избавиться от нас, как ненужной обузы...
       - Как избавиться?!! - испуганно вздрогнул Свищев.
       - Да откроет ворота лагеря и выгонит прочь. Идите на все четыре стороны, господа офицеры! - с ироничной усмешкой заключил Верхотуров.
       - А вы, однако, шутник, господин подполковник! - горько усмехнулся в ответ штабс-капитан.
       - Пожалуй, это единственный способ выжить... Не терять духа, - вздохнул Алексей Николаевич и покосился на молчавшего Воробьева. - А вам, сударь, огромная благодарность за новость. Спасибо, обнадежили. Надеемся, что вы нас еще порадуете...
       - Буду стараться! - усмехнулся в ответ поручик и развел руками.
       Мол, все что смогу. От меня тут не много зависит.
      
       И, действительно, жизнь точно решила испытать на прочность терпение пленников. Взбудоражив единожды ошеломляющей новостью, она не торопилась с развитием событий и застыла в томительном ожидании.
       Поручик Воробьев днями слонялся по лагерю, надеясь что-то разузнать. Он то топтался под стенами комендатуры, то пристально вглядывался, кто входит или выходит из лагерных ворот, рассчитывая угадать какие-то перемены. Но, ни конвоиры, ни , тем более, лагерное начальство не спешило оповещать о каких-либо переменах. Военнопленных снова стали выводить на работы.
       Окончательно продрогнув и отчаявшись, Воробьев ковылял в офицерский барак, где той же проблемой томились товарищи по несчастью. Вестей из далекой России не было...
      
       Измучившись в тщетном ожидании, пленники приуныли. Видимо, все же прав оказался Верхотуров. Вероятно, обстановка в стране была достаточно сложной, противоречивой, неустойчивой. Правительству было не до соотечественников-изгоев.
       Чувствуя угнетенное состояние соседей, Алексей Николаевич, пытался хотя бы немного приободрить их. Сам он, чувствуя победу над тяжелым недугом, воспрял духом, находился в приподнятом настроении и был полон оптимизма.
       Увы, того же нельзя было сказать о Свищеве. Вот, что значит - внешность обманчива. При довольно грозной, внушительной стати и сильном, колоритном голосе, Михаил Евгеньевич на деле оказался весьма мягкой, легкоранимой и впечатлительной личностью, податливой на настроение. То он был сама доброта и искренность, то вдруг впадал в уныние и был раздражителен и даже злобен. В таком состоянии, его лучше было оставить в покое и подождать, когда он сам "просветлеет"...
      
       Солнечный луч скользнул по стены и упал спящему Верхотурову на лицо. Он вздрогнул, открыл глаза и тот час зажмурился от яркого света. Впервые за все время пребывания в лагере он просыпался подобным образом. Возможно от того, что солнце впервые заглянуло в их мрачный барак. Или раньше он не обращал на это внимание?!
       Как бы то ни было, но Алексей Николаевич увидел в том добрый знак и улыбнулся. Он сел на постели и снова удивился, что это у него получилось легко и непринужденно. Значит жизнь налаживается, усмехнулся он и глянул на спящих соседей.
       - Доброе утро, господа! - бодрым голосом приветствовал он спящий барак. - Не пора ли подниматься?! У меня такое впечатление, что сегодня что-то должно произойти... Нечто такое значительное!
      
       Верхотуров с наслаждением потянулся, протяжно зевнул и скосил взгляд на койку Свищева. Штабс-капитан укутавшись с головой спал отвернувшись к стене.
       - Михаил Евгеньевич! Просыпайтесь, голубчик! - весело окликнул он соседа. - Труба зовет!
       - Ах, оставьте свои шутки, подполковник! - не поворачиваясь, раздраженно буркнул Свищев.- Какая еще труба?! Какое еще событие?! Разве в нашем мерзком лагере можно ожидать каких-то перемен.
       По всей видимости у Свищева сейчас шла мрачная полоса и "просветления" даже в это солнечное утро не предвиделось. Выплеснув неприветливую тираду, капитан досадливо заерзал в постели и еще глубже нырнул под одеяло.
       Угрюмый тон соседа, впрочем, нисколько не обескуражил Верхотурова.
       - Полно вам, батенька, дуться! Вон, даже солнышко к нам заглянуло, взглядом своим обласкало, - миролюбиво укорил он Свищева в сумрачном настроении. - Не знаю, как вы, но мне кажется, что сейчас откроется дверь...
       - Креститься надо, когда чушь мерещится! - перебив его, сердито проворчал из-под одеяла Свищев.
      
       Но тут дверь, действительно, отворилась, прерывая на полуслове еще не разгоревшуюся перепалку. В утренней, дремотной тишине она скрипнула немазаными, ржавыми петлями так оглушительно пронзительно, что сон улетучился мгновенно. Свищев живо вынырнул из-под одеяла и ошалело уставился на выход. На пороге стоял... ненавистный им поляк.
       К великому удивлению раненных, обычно надменный, с мрачным и холодно-неприступным взглядом доктор сейчас широко и приветливо улыбался пленникам.
       - Доброе утро, панове! - опять же против обыкновения дружелюбно поздоровался он. - Как изволили ночевать?! Как самочувствие?! У какого какие есть просьбы?!
       - Господи Иисусе! Светопреставление! - ошеломленно пробормотал Свищев.
       Широко распахнув от удивления заспанные глаза, он оторопело глядел на сияющего поляка и не понимал, что происходит. Ему казалось, что это архангел спустился с небес и источал великую милость грешникам.
       Михаил Евгеньевич растерянно повернулся к Верхотурову с немым вопросом. Не ваши ли это проделки, господин подполковник?! Но тот лишь весело подмигнул ему, "а я что вам говорил?!", и развел руками.
      
       Появление в бараке врача оказало на Свищева магнетическое действие. Он враз переменился, от досады и угрюмости не осталось и следа. Он оживился, повеселел. Но только лишь для того чтобы подтрунить и потешиться над поляком.
       - Батюшки! Пан доктор! В такую рань?! Какая честь?! - картинно заломил он руки, поспешно поднявшись с постели и притворно приводя себя в порядок. - Вы уж извините, что в таком неприбранном виде вас встречаем. Не ждали! Видит бог, не ждали! Но польщены... Чем обязаны?!
      
       Доктор пропустил мимо ушей сарказм капитана и спокойно приблизился к постели раненных.
       - Сегодня такой день в моей жизни..., - несколько смущаясь, обронил он. - Я счел возможным выразить свою благодарность именно вам...
       - Благодарность?! Хм-м, интересно по какому поводу?! - снова встрепенулся Свищев. - А-а, кажется понимаю...
       Капитан многозначительно ухмыльнулся и подмигнул Верхотурову. Неуемный сарказм так и плескался в его насмешливом взгляде.
       - Вы опробовали наш дерьмовый рецепт и получили поразительный результат! - ерничая и глумливо восторгаясь, подвинулся он к поляку. - Вы перевернули традиционные представления о врачевании? Вас признали светилом медицины? Что ж, такого добра для вас нам не жалко... Алексей Николаевич, где ваш ординарец? Может еще пану доктору что-нибудь присоветуем?!
      
       Врач окинул снисходительным взглядом пересмешника, скупо усмехнулся и подошел к Верхотурову.
       - Вы позволите?
       Не дожидаясь приглашения, он присел на краешек койки, приготовившись объяснить цель своего неурочного визита.
       - Видите ли, пан офицер..., - нерешительно заговорил он. - Ваш товарищ пытается шутить. Но то, бардзо не уместная шутка... Я не знаю, чем я так не угодил ему, хотя может быть у него и есть на то причины...
       Несколько волнуясь, с трудом подбирая нужные слова, врач поднял на Верхотурова смущенный взгляд, надеясь встретить понимание.
       - Я знаю, что сейчас в России происходят большие события. Они не могли не сказаться и на бедной Польше..., - продолжил он.
       - Чем же это вы так обездолены, бедолаги?! - желчно отозвался Свищев, внимательно прислушивавшийся к разговору.
      
       Доктор бросил на него суровый и неприветливый взгляд, но промолчал и снова повернулся к Верхотурову.
       У нас, поляков, сегодня, действительно, знаменательный день, - с торжественным пафосом провозгласил он и глаза его заблестели радостью. - Ваше правительство признало независимость нашей страны!
       - Ах, так вот оно в чем дело! - тут же откликнулся на эту новость раздраженный Свищев. - Конечно! Куда уж правительству до судьбы пленных, ему в первый черед о ляхах думать нужно, чтобы они с тоски не передохли...
       Резко подхватившись со своей постели, он шумно двинулся по бараку, толкая и расшвыривая в стороны все, что попадалось на пути. Что-то злобное и нечленораздельное срывалось с его дрожащих от досады губ.
      
       - А что, собственно, пан офицер имеет против Польши?! - сузил глаза поляк, приготовившись дать отпор. - Чем моя страна так досадила ему, что пан офицер даже на дух не переносит ни польской мовы, ни польского духа... Я раньше тоже никогда не питал дружеских чувств к российской империи, считал ее сатрапом в отношении моего несчастного народа. Но сейчас русское правительство явило гуманизм и великодушие. И наши чувства должны быть адекватны...
       - Ах, ты рожа шляхетская! Жидомор паршивый! - вспылил, выходя из себя, Свищев. - Ты, паскуда, еще спрашиваешь любви и уважения к себе?! За что?!!
      
       На капитана было страшно и больно смотреть. Его большое грузное тело дрожало от возмущения, как крутой студень на блюде. Лицо перекосила гримаса ненависти. Глаза налились кровью, пухлые щеки пошли пунцовыми пятнами, а губы побелели. Казалось, он сейчас вцепится ручищами в худую шею несчастного доктора и не отпустит, пока тот не испустит дух...
       - Да, наверное на всем белом свете нет народа безжалостнее и кровожаднее, чем ваше ляховское семя. Я пока жив буду, не прошу вам гибели моих родных...
       - Что пан имеет ввиду? - побледнел поляк.
       - Семья Михаила Евгеньевича во время Варшавского восстания в прошлом веке потеряла троих человек, - пояснил ему Верхотуров. - Восставшие растерзали его деда и двоих его малолетних детей...
       - Но то была борьба моего народа за независимость. Во время войны всегда есть жертвы..., - попытался возразить доктор.
       - Жертвы должны быть на поле боя, ясновельможный пан! Там все предельно ясно. Там воин противостоит воину... Воевать же с безоружными, тем более с женщинами и детьми, безнравственно..., - нервно вскричал Свищев.
       - Я понимаю вашу боль, пан офицер! И искренне сочувствую..., - примирительно откликнулся доктор. - Но надо быть великодушнее, нельзя столько лет копить злобу и нести ее по жизни, жажда мести...
       Доктор вскинул голову и с некой торжественностью и чувственностью продекламировал:
      
       Вы, злодейству которых не видно конца,
    В Судный день не надейтесь на милость творца!
       Бог, простивший не сделавших доброго дела,
       Не простит сотворившего зло подлеца.
      
       - Откуда это?! - удивленно и в то же время с любопытством вскинул бровь Верхотуров.
       Он готов был услышать какие угодно слова оправдания от гордого поляка, но только не чтения стихов.
       - Омар Хайям... Рубаи... Известный персидский поэт, - охотно пояснил доктор. - Современники его назвали царем философов и доказательства истины. Знаете, существует любопытная легенда. Однажды Хайям позволил богохульство в отношении всевышнего и тот наказал наглеца за святотатство: лицо поэта вдруг почернело. Но тот не оробел, не смирился, а обратился к небесам со словами укора...
       Куровский на миг умолк, припоминая слова и с тем же проникновением прочел:
      
       Кто, живя на земле, не грешил?
       Отвечай!
       Ну, а кто не грешил - разве жил?
       Отвечай!
       Чем ты лучше меня, если мне в наказанье
       Ты ответное зло совершил?
       Отвечай!
      
       Доктор замолчал, смакуя смысл прочтенного и вдруг заключил, обращаясь прежде всего к враждебно настроенному штабс-капитану:
       - Мудрость веков, взывающая к благоразумию... даже непогрешимых!
       - Вон ты как заговорил?! - протянул на то замечание с издевкой Свищев. - Что же ты такой великодушный доселе нос от нас воротил? Не удосужился, как следует раны наши оглядеть, должное лечение предпринять. Вон, господина Верхотурова едва до смерти не залечил. Жив ли был он сейчас, если бы не дерьмовые процедуры, что его солдат выдумал... Вы же, сударь, врач! Где ваша хваленая верность гиппократовой клятве?!!
      
       - Что ж, не спорю, грешен..., - покорно кивнул головой смутившийся поляк. - Но, ведь, я как бы сейчас повинился перед вами, сделал шаг навстречу. Почему бы вам не сделать тоже?! К тому же...
       Доктор на миг замолчал и пытливо покосился на Свищева.
       - Коль скоро вы заговорили о том восстании, в Варшаве..., - в некоторой задумчивости, грустно обронил он. - У меня, ведь тоже, осталась память от того печального времени... Милостью графа Муравьева мой дед был повешен за участие в восстании. Он не был жолнером и у него осталась беременная жена, между прочим урожденная русская... А дед был просто поляк и хотел одного. Свободы для своей Родины. Так что, мы вроде как квиты...
      
       В бараке повисла тягостная пауза. Свищев обиженно и неуступчиво дулся, усевшись на табурет возле бака с водой. Воробьев, закинув руки за голову, безучастно пялился в потолок, никак не реагируя на бурную дискуссию. Поникший доктор отрешенно уставился невидящим взглядом в замызганный пол, а Верхотуров нервно постукивал пальцами о твердый переплет так и непрочитанной книги. И лишь солнечный луч спокойно и безмятежно скользил по серой стене...
      
       - Ну, что же! Будем считать, что объяснение состоялось и стороны остались при собственном мнении..., - наконец оживился и подал голос Алексей Николаевич. - На правах старшего позволю себе продолжить... нашу беседу...
       Он окинул присутствующих любопытствующим взглядом, оценивая их настроение. Поняв, что никто не собирается проявлять инициативы, он мягко тронул доктора за плечо.
       - Простите, господин...
       - Пан Куровский! Станислав Куровский! - с готовностью откликнулся врач и почему-то добавил, покосившись на Свищева. - Назван в честь деда...
       - Итак, пан Куровский вы пришли сюда, чтобы поделиться с нами радостной для вас новостью... Мы вас правильно поняли?!
       - Так! - согласно кивнул в ответ доктор. - Понимая свою вину перед господами и проникнувшись уважением к историческому решению, принятому вашим правительством решил искать примирения и возможности быть как-то полезным...
       - Ну, и какую пользу вы можете нам теперь оказать?! - буркнул со своего угла Свищев.
       - Н-но, я не знаю..., - растерялся врач. - Что может сделать врач для больного?!
       - Да то, что он обязан делать несмотря ни на какие политические симпатии или национальные распри! - зло рыкнул капитан.
      
       Доктор побледнел и беспомощно покосился на Верхотурова, как бы умоляя о помощи.
       - Михаил Евгеньевич! Довольно! Будьте великодушнее! - укоризненно покачал головой Верхотуров, поддерживая Куровского. - Нельзя же с одной меркой ко всем подходить, с камнем за пазухой жить... Если мой родственник, о котором я рассказывал, едва не погиб от руки шляхтича, что же тогда и мне в каждом поляке видеть врага прикажете... Я думаю, что пан доктор и впрямь может быть нам полезен...
       - Чем?!!
       - Ну, хотя бы тем, что даст нам достаточно подробную и достоверную информацию, о том, что происходит за лагерным забором... И там... У нас... В России...
      
       Офицеры словно по команде повернулись к доктору. Смущенный таким вниманием, Куровский покраснел и стушевался.
       - Я, право, не знаю, что интересует уважаемое панство..., - неуверенно пробормотал он.
       - Все! - дружным хором ответили раненные.
      
       Сбивчивый рассказ доктора мало что прояснил пленникам, а главное, не обнадежил их чаяния.
       По отрывочным сведениям, которые Куровский узнал в основном из газет, они поняли, что затянувшаяся война ввергла Россию в глубокий социально-политический кризис, вызванный полным развалом экономики и абсолютным обнищанием народа.
       Доведенные до отчаяния рабочие начали бастовать. По городам прокатилась волна массовых демонстраций. Крестьяне стали насильно захватывать и делить помещичьи владения. Появились случаи столкновения с войсками.
       В конце февраля в Петрограде вспыхнуло восстание. Солдаты в массовом порядке переходили на сторону рабочих. Революционный процесс принял необратимый характер. Восставшие захватили арсенал и ряд ключевых общественно-политических зданий, в том числе и зимний дворец. В результате появления двух властных структур - Временного комитета Государственной думы и Совета рабочих депутатов, в России установилось двоевластие.
       Не в силах противостоять этой вакханалии и усмирить бунт, Николай подписал акт об отречении от престола за себя и сына в пользу брата. Михаил отказался принять царскую власть и вместо думы было образовано Временное правительство во главе с князем Львовым. Спустя несколько дней, царская семья была арестована...
      
       - Самое печальное во всем этом, панове... По крайней мере для вас..., - осекся и виновато потупился рассказчик. - Это то, что ваше правительство заявило о намерении продолжать войну до победного конца...
      
       - Спасибо, пан доктор, утешил! - язвительно пробормотал Свищев. - Вот уж, воистину, услуга за услугу...
       К чести капитана, он внял укору Верхотурова, взял себя в руки и стал вести себя более сдержанно в отношении польского врача.
       - Увы, пан офицер..., - сокрушенно развел руками Куровский. - Все, что знаю. Как говорится, без прикрас...
      
       Он обвел сожалеющим взглядом понурившуюся компанию, не зная чем еще их можно было приободрить.
       - Шановные паны, не стоит однако так печалиться, - сделал робкую попытку успокоения доктор. - Ведь это все-таки лишь намерение, а не окончательное решение. Смею полагать, что те самые Советы не позволят правительству принять такое... непопулярное решение. Ведь, это судьба миллионов ваших соотечественников...
       - Кто его знает, что кому позволят, - обреченно выдохнул, наконец-то подав голос, Воробьев. - Мы - военные, а не политические игроки. Нам вся эта политическая трескотня хуже артиллерийской канонады. На фронте все ясно. Дана команда "вперед!" - бежишь вперед, дана "назад!" - пятишься... А тут...
       Поручик махнул рукой на полную безнадежность и снова умолк, сосредоточенно разглядывая опостылевший потолок.
       - Если это вас немного успокоить, хотел бы еще сказать..., - обмолвился Куровский. - В городе появилась миссия Красного Креста...
       - И что?!
       - Я так полагаю..., - неуверенно пожал плечами доктор. - По всей вероятности, будет идти разговор если не о поголовном освобождении, то по крайней мере об обмене военнопленными, стало быть у вас есть шанс...
      
       Время шло. Но никаких обнадеживающих вестей больше не приходило. Между раненными и польским лекарем с того дня установились если не доверительные, то вполне доступные отношения. Куровский стал снабжать офицеров свежими русскими газетами, которые ему удавалось раздобыть. А в небольшом городке сделать это было не так просто.
       Однако кроме как о политических волнениях, демонстрациях и забастовках, о постоянных стычках правительства и Советов иных новостей в газетах они не находили.
       Наконец, прочитав о ноте министра иностранных дел Милюкова, которая подтверждала обязательства России перед союзниками о ведении войны до победного конца, пленники поняли, что ожидать скорых перемен в своей жизни им не стоит.
       А между тем, перемены зрели. Но совсем в другом месте и в совершенно ином контексте...

    Глава 2.

       Странная, все-таки, эта штука - человеческая натура... В тяжкую годину забывает о многом. О былых обидах, о пережитых невзгодах и неоплаченных долгах. О том, что холодно ему и голодно, что спать ему жестко, а под час бывает не до сна.
       Чем живет в такую пору человек? Силой духа... Откуда берет он эту силу? От надежды...
       Блеснет тонким лучиком малая радость, поманит издали удача, он и доволен. Возблагодарит Господа за милость и душу надеждой теплит. Сегодня мала вышла радость, завтра будет больше.
       Постучится в окошко беда, встретит ее с достоинством. Смахнет слезу, проглотит горечь, перетерпит лихо и снова к надежде взор направляет. Даст бог, завтра обойдет лихоманка стороной. И во всякой ситуации не о прожитом человечина задумывается, сокрушается или печалуется. Все больше вперед заглядывает, на будущее планы строит, на лучшее надеется...
      
       ... Ванька ступил еще несколько шагов, продираясь сквозь густой кустарник, и заворожено замер на краю просторной поляны.
       Пышный изумрудный ковер разнотравья со щедрой россыпью колыхающихся на ветерке цветов-самоцветов раскинулся перед его взором. Золотыми червонцами светились солнечные шары цветущих одуванчиков и трепетных купальниц. Благородными сапфирами синели колокольчики, а скромные ландыши, источая нежнейший аромат, белели гроздьями отборных жемчужин. Все это великолепие резной рукотворной рамкой обрамлял принарядившийся в молодой убор лес.
       А звуки? Казалось, что собравшиеся все вместе птицы, точно певцы хора принялись разом распеваться перед концертом. Каждый своим тоном, кто громче, кто выше. Только один незримый солист выбивался из этого гама, самозабвенно выводя удивительную по силе и вычурности партию. Соловей!
      
       У парнишки даже дух перехватило от этой красоты. Уж не в райский ли сад забрел он ненароком?! И даже хрустнувшая за спиной сухая ветка не вывела его из этого зачарованного оцепенения.
       - Что нравится?! - положил ему руку на плечо Михайло.
       - Ага! - одними губами обронил в ответ Ванька, отчаянно мотнув головой, внимательно слушая и разглядывая лесную благодать.
       - Я тоже это время люблю! - тихо, стараясь не мешать племяннику, поделился с ним своим мнением лесник. - Лето только-только в свою власть вступает. Сейчас каждый кустик на ночлег пустит. Хотя еды мало, да жить весело: цветы цветут, соловьи поют и... красны девки спать не дают...
       Михайло лукаво покосился на парнишку и подмигнул.
       - А, Ванюшка?! Не дают уже девки спать?! - хмыкнул насмешливым вопросом, ожег озорным взглядом.
       - Да ты что, дядь! Какие девки?! - густо покраснел Ванька, смущаясь.
       - А чего?! - притворно удивился лесник. - Гляди, какой парубок стал. Все равно, что молодой дубок посреди поля... Ладный, видный... Пора бы уже девкам по такому гарному хлопцу сохнуть. Вон, у соседа вашего сколько невест растет... Взять хотя бы эту...
       Лесник на миг запнулся, точно знал всех напечет и теперь перебирал в памяти вороненковских девчат.
       - Гашка вроде..., - наконец выбрал (и откуда только знает все лесной бирюк?!). - Я как-то видел ее на дворе... Гарная дивчина! Моторная, работящая и, скажу тебе... на лицо вродливая... Красуня! Не присматривался?! Зря, зря... Приглядись обязательно!
      
       Михайло словно подтрунивал над племянником, изображая то искреннюю озабоченность, то пряча в бороде ироничную усмешку. А тот еще больше краснел, удивляясь, откуда этому, безвылазно живущему в лесу загадочному и нелюдимому мужику известно его неравнодушное отношение к девушке.
       - Дядько Миш! Ну, ты чего дразнишься! - взмолился парнишка. - Разве я чего... А ты шутить взялся...
       - Да разве это шутка?! - изумленно вскинулся Михайло и глаза его как бы серьезно нахмурились. - Погоди, не успеешь оглянуться, как придет пора жениться. А тут и невесту искать не нужно, через тын живет... Что же ты тут, как я, бирюком жить собираешься?! Одному, сынок, ведь тоже не сахар...
       - Я?! Тут жить?!! - несказанно удивился Ванька.
       Он поднял на лесника полный недоумения взгляд и замер не хуже, как перед очаровавшей его лесной картиной...
      
       - А то как же! - кивнул ему (на этот раз вполне серьезно) Михайло и пояснил. - Вон ты как лес полюбил... Помощник ты расторопный, смекалистый, старательный. А главное с душой чистой. Такой для леса хозяин и нужен. Вот я на покой пойду, буду на печи своей безносой госпожи дожидаться, а ты будешь тут всеми делами заправлять...
       Старик снова скосил на племянника озорной взгляд.
       - Ну, а чтобы одному не муторно было в лесу жить, хозяйку привезешь. Как раз вороненковская дивчина для этого тебе подойдет...
       Заманчивая перспектива, нарисованная лесником воодушевила, но и несказанно огорчила Ваньку. Вначале, радостно встрепенувшись, он едва ли не подпрыгнул до небес от счастья, но тут же потускнел, проглотил горький ком и сник.
       - Не подойдет она, дядь Миш..., - сокрушенно выдохнул в ответ парнишка.
       - Что же так?! - уже искренне удивился лесник и озабоченно почесал затылок, глядя на понурившегося племянника.
       - Не захочет... Она теперь такой барышней стала. Все равно, что барыня городская! - скривился огорченный парнишка.
       На самом деле он весьма смутно представлял, как из себя выглядит барыня, тем более, городская. Однако горечь и досада услужливо подсказывали самые нелицеприятные характеристики.
      
       Ему вдруг вспомнилось, как нарядно одетая Гашка появилась на селе в конце зимы. Как раз тогда, когда пришла весть об отречении царя от престола. Для белогорских было в диковину видеть на сельской дивчине городские ботинки и шерстяной салоп. И девичья голова была не повязана не цветастым платком, а кокетливо прикрыта ажурной шалью.
       Румяное от легкого морозца лицо, горделиво приподнятый подбородок, волнистая, темно-русая прядь, выбившаяся из-под шали, заставляли бешено колотиться влюбленное мальчишеское сердце, а восхищенный взгляд туманился дурманящей поволокой. Затаив дыхание, Ванька издали любовался своей недавней подругой, не решаясь приблизиться к ней хотя бы на шаг.
       Но все это радужное великолепие тут же мрачнело и меркло, душа начинала неиствовать, а сердце рваться на части, когда рядом с Гашуней вдруг появлялся Петька. Бедный Ванька буквально лютовал, видя как самодовольно ухмыляющийся братец спокойно и непринужденно разговаривает с девушкой, а та весело улыбается ему в ответ.
       Петька напыщенно пыжился, важно выпячивал грудь колесом, на которой алел красный революционный бант. Парень тоже одет был не по-деревенски. Суконная куртка с теплым воротником, картуз с лакированным козырьком и сапоги гармошкой создавали ему вид бесшабашного ухаря и смельчака.
       Задрав нос, он вертел головой по сторонам, будто говоря всем своим видом - "Ну что, дождались свободы?! Пока вы тут в селе сидели, ничего не ведая о переменах, я ради этой самой свободы своей жизнью рисковал!"
      
       "Тоже мне герой! - раздраженно морщился Ванька, не зная чем бы досадить этому гордецу и нахалу. - Нацепил бант и радуется, как дурень мятному прянику...".
       Впрочем, как бы он не злился на брата, как бы не досадовал на девичье невнимание к себе, к сожалению ситуация была не в его пользу и поправить в ней он ничего не мог. Гашка упорно не хотела замечать Ивана. Два или три выходных дня она была дома, на Белой Горе. И все эти дни, если она не помогала матери по хозяйству, то неразлучно находилась рядом с Петром. Либо участвуя в сельский молодежных посиделках, либо просто прогуливаясь по селу в молодежной ватаге...
      
       - Была у нас с ней дружба... А зараз... Она, дядь Миш, зараз даже не смотрит в мою сторону! - огорченно пожаловался он леснику. - Нужен ли ей деревенский пацан-замухрышка, когда возле нее такой парень вьюном вьется. Глаз не сводит, рта не закрывает. А она и рада! Слушает, да смеется, как дура!
       Ванька недовольно нахмурился и засопел обиженно.
       - Это кто же тебе дорогу перешел!? Уж не ваш ли Петька?! - предположил наугад Михайло.
       - Он! Кому же еще! - буркнул Ванька.
       - Тю! Нашел соперника! - скривился насмешливо лесник. - А я то думал...
       Старый Михайло на миг замолчал, задумавшись. Видать, вспомнил ушлого, себе на уме, племянника, который все норовил сорвать себе какую-то выгоду. Не было у лесника к нему симпатии, не жаловал он этого легкомысленного и хитрого лоботряса. И потому тень недовольства пробежала по морщинистому лицу.
      
       - Зря ты, Ванюха, расстраиваешься. Рано тебе горевать, - поспешил успокоить он парнишку. - Петька может и рожей пригож, да душой не хорош... Какая-то муть у него внутри хозяйничает. С таким, может один день хорошо, да два дня весело. Потом, когда раскусишь и поймешь, что это за человек, так и скривишься как от недозрелой кислицы... Не думаю, что такая дивчина, как Гашка будет большую дружбу с ним водить. Тем более семью заводить... Я тебе, Ванюха, так скажу... Хотя Петро и племянник мне родной, вот, как ты, но такого паскудника-родича мне не нужно...
       - Чего это, дядь Миш?! - испуганно покосился на лесника Ванька. - Может, он только с виду такой... Может, у него... Я бы тоже хотел бы, как он, вот так просто...
       Ванька что-то сбивчиво забормотал, протестуя и доказывая. Видать кровная тяга к родному, близкому человеку была сильнее глупых детских ревностей и обид.
      
       Михайло глянул на разгорячившегося племянника и усмехнулся. Надо же, душа скорбит и терзается, а за своего горой стоит. Вот и пойми ты человеческую натуру...
       - Может и так! - согласно кивнул он головой. - Может, впрямь, то от молодости у него. Дурь в башке плещется, а как повзрослеет, выправится. Бывает же так. Хворь ломает-ломает человека, что без слез не глянешь на бедолагу. А отступит, так красавец писанный на ноги поднимется...
       - Ага! - обреченно отозвался Ванька.
       - Что "ага"! - вскинулся сбитый с толку лесник.
       Он и сам уже растерялся, не зная, кого ему защищать и кого поддерживать.
       - Ты, вот что... Бросай мне эту хандру... А то от твоей тоски сейчас вся эта благодать засохнет, - раздраженно рубанул рукой Михайло. - Гляди-ка, загоревал! Гашка от него отвернулась! Да у вас все только начинается, парень! Она еще посмотрит на тебя. Еще как посмотрит. Вот, чует мое сердце, что вам вместе с ней семью поднимать. Созданы вы друг для друга. Только... пока еще сопливы вы оба. Подрастете, прозреете, тогда и другие взгляды будут...
       - Какие, дядь Миш?! - доверчиво подвинулся к нему Ванька.
      
       Михаил задумался. Нелегко одинокому, бездетному бирюку найти подходящие слова утешения и веские аргументы для поддержки. Тем более в таком деликатном деле, как любовь. Непросто человеку, не испытавшему самому семейного счастья, подсказать, как построить эту счастливую семью. Но перед ним сейчас томился вопросом наивный и доверчивый пацан, которому так нужна была крепкая, мужская поддержка и он обязан был ему в этом помочь.
       - Чистые, искренние, взаимные! - проникновенно, с чувством пробормотал лесник. - Ты, сынок, запомни одно. То, что зараз Гашка с Петькой держатся за руки и смотрят в глаза друг другу, это еще не любовь. С таким настроением семью не строят...
       - А с каким строят?! - жадно хватанул воздух и облизал пересохшие от волнения губы Ванька.
       - С уважительным, Ваня, уважительным, - не торопясь, ответил Михайло. - Когда люди ладят свое семейное гнездо, им таращиться да носами тереться некогда... Они не друг на друга смотрят. Они смотрят в одну сторону. Только так у них выходит все ладно и складно. Что толку очи в очи пялиться. Так и намозолить зенки можно...
       - А разве в одну сторону..., - неуверенно обронил Ванька, до конца не понимая, что хотел сказать ему лесник.
       - Не глядеть, а думать одинаково... Вот что для семьи важно, - пояснил Михайло. - Петька так думать не может. Для него, кроме собственного "я" ничего больше не существует. Он только себя одного любит, поважает и бережет. Ему лишь бы самому хорошо было. Может, когда-нибудь и до него дойдет, что так жить нельзя. А у тебя с Гашкой души как раз, куда нужно, направлены... В одну сторону...
      
       - Хорошо бы..., - мечтательно протянул Ванька и заворожено глянул на лесную поляну.
       Очарованному природной красотой и увлекательным рассказом мальчишке вдруг представился свой двор с просторной хатой и богатым хозяйством. А в хате хлопотливая и радушная Гашка с детьми. Она приветливо и тепло улыбается ему и тут же спешит помочь, едва только он посмотрит в ту или другую сторону. И от того во дворе у них мир, согласие и порядок.
       - Хорошо бы! - снова протянул он и глубоко вздохнул.
       - Так и будет, сынок! - убежденно заверил его Михайло. - Только не закисай в унынии и душой не мутней. Жизнь тебе за чистоту и искренность сторицей воздаст...
      
       ...На берегу маленького озерка, на задворках лесного хутора стоял небольшой деревянный сруб. Это еще Михайло Житник с дозволения Шахновского поставил вместе с зятем Антоном русскую баньку с каменкой. Случись какая хворость, простуда там или ломота, тут же над трубой взвивался в небо веселый дымок, извещая, что сейчас хворобы придет конец...
      
       - Охо-хо-хо! Благодать какая! - удовлетворенно крякнул Михайло с наслаждением растягиваясь на горячем полке. - Никак божьей милостью отмечен тот разумный человек, кто баню придумал... Была моя воля, только тут, в баньке, и жил бы... И телу польза и душе услада! Ну-ка, Ванюха, поддай пару!
       Ванька с готовностью метнулся к кадке. Зачерпнул полный ковш и с размаху плеснул на закопченный до черноты дикарь. Раскаленный камень зло огрызнулся. Видать, не нравится ему, млеющему от жара, холодный душ.
       Угрожающе зашипев, камень в тот же миг обратил мокрую проказницу в клуб нестерпимо горячего пара, что тут же отшвырнул в сторону озорного мальчишку. Он с размаху уселся на пол и широко раскрыл рот, жадно ловя воздух.
      
       - Что, Ванюха, жарко?! - засмеялся Михайло, наблюдая с полка за племянником. - Ничего... Терпи... Жар в бане - первейшее дело. Давай, сынок, забирайся сюда, наверх...
       Лесник подвинулся, освобождая племяннику место рядом. Ванька осторожно забрался на полку и заерзал голой задницей по горячим доскам, привыкая к жару. Особенно не привыкший к банным процедурам парнишка удивлялся, с чего это дядько с утра уже натопил баню и притащил его сюда. Ладно бы был зимний студеный день, а то макушка лета, на дворе с рани духотища стоит...
      
       - Погоди, Ванюха... Еще спасибо дядьке говорить будешь, - точно угадав его недоумение, задорно подмигнул Михайло. - Сейчас тебя веничком похлещу и крылья за спиной почувствуешь, как у ангела, от этой благости... Сегодня день такой и веничек у нас особенный... Аграфена Купальница велит богородской травой да папоротником очиститься от телесной немочи и всякой другой нечистоты... Чувствуешь, какой дух?!
       Вытащив свежий, зеленый веник из деревянного ведерка со специальным настоем, лесник с торжествующих видом потряс им в воздухе и жадно втянул в себя пряный дух. По бане, действительно, поплыл пьянящий аромат чабреца, полыни и мяты, приправленный другими, не менее духовитыми запахами...
      
       Красный, как варенный рак, распаренный и разомлевший после "очистительной пропарки" Ванька выскочил в предбанок и с размаху плюхнулся на скамью у выхода. В открытую дверь с улицы завевал легкий ветерок. Однако, он совершенно не спасал от жара.
       Отирая с лица испарину, Ванька утомленно потянулся за глиняным кувшином с квасом. Он жадно припал губами к посудине и большими глотками потянул ядреный холодный напиток, надеясь остудить полыхающее от жажды нутро.
       - Не торопись! Горло перехватит..., - усмехнулся высунувшийся следом за племянником Михайло. - Нельзя так быстро пар из себя гнать. Иначе он все целебные свойства потеряет. А ты вместо того, чтобы легкой пташкой после бани порхать, будешь квелым как паршивая овца. Соплями и кашлем изойдешь...
      
       Ванька неохотно оторвался от питья и скосил взгляд на Михайла. Он впервые видел лесника без одежды. Не по годам крепкое и мускулистое тело было буквально исполосовано шрамами. Парнишка украдкой, с любопытством разглядывал эти страшные отметины, недоумевая, откуда они могли у него взяться...
       - Что, колдовские знаки ищешь?! - усмехнулся Михайло, перехватив удивленно-вопросительный взгляд Ваньки.
       Парнишка смущенно покраснел и неопределенно мотнул головой.
       - Смотри, смотри..., - махнул в ответ лесник. - У меня этого добра в достатке...
       - Откуда?! - удивился Ванька, не понимая, шутит или правду говорит дядько.
       - Со службы, сынок, со службы! Видишь, как турок своих дьявольских отметин на память мне не скупясь отвалил...
       - Заколдовал?!! - ошарашено выдохнул наивный мальчишка.
       - Ага! Вот это, на плече, ятаганом приложился..., - ткнул пальцем в широкий рубленный рубец Михайло. - Тут вот кожу снимал, когда о позициях наших хотел дознаться...
       - О-ох! Это как же?!
       - Да когда контуженным в плен меня захватили..., - пояснил Михайло. - Допрос устроили. Думали под пытками признаюсь...
       - А ты?!
       - Да что я... Трошки оклемался и убежать хотел...
       - Убег?!!
       - Догнали..., - вздохнул Михайло. - Вот, видишь... Это собаки басурманские ноги рвали, а это копытом примяли, когда турок стал конем топтать...
       - И что дальше?!! - ошарашено прошептал Ванька, цепенея от ужаса.
       - Да про то, сынок, тебя и знать не нужно, - неожиданно прервал свои воспоминания Михайло, заметив как глубоко поразил он ими племянника, а может и сам, внутренне содрогнулся от былых картин пережитого ада. - Как видишь, жив остался. Видать, не смог одолеть чертов турок... Не хватило у него сил на русского колдуна...
       Старик с нарочитой бодростью лукаво подмигнул Ваньке и потянулся за квасом, чтобы скрыть свое внезапное волнение...
      
       Долго не мог уснуть Ванька в ту ночь. Да и сон был у него тревожным и беспокойным. Радостная безмятежность лесного хутора вдруг сменялась кровавой сечей. Добродушное и улыбчивое Гашкино лицо почему-то расплывалось, превращаясь в злобный оскал свирепого турка у которого почему-то были Петькины глаза...
       Спасаясь от преследования, мальчишка выскочил на лесную поляну. Погони не было. Он блаженно улыбнулся, наслаждаясь чарующим птичьим щебетом и неподражаемой соловьиной трелью. Однако, этот удивительный волшебный концерт тут же заглушила ружейная пальба и неистовый собачий лай. Встревоженный переменой, парнишка вздрогнул и зажмурился. Но, когда над ухом неожиданно послышался лошадиный всхрап, Ванька испуганно вскрикнул, метнулся в сторону и... проснулся.
       Воя от страха и боли, он ошалело подскочил на постели, испуганно пяля в темноту широко раскрытые глаза и потирая выскочившую на лбу шишку (во сне он с размаху боднул головой стенку).
      
       - Ты чего кричишь?! Наснилось что ли чего?! - сонно обозвался со своего угла Михайло.
       - Ага! Приснилось! - цокнул дрожащими от страха зубами Ванька. - Такое приснилось, что не приведи господь...
       Зябко передернувшись, он еще раз с опаской глянул в кромешную темноту и прилег, настороженно прислушиваясь. Лесник что-то пробубнил и резко всхрапнул, засыпая. От неожиданности Ванька снова вскрикнул и дернулся на месте. Видать и тогда могучий дядькин храп он принял за лошадиное ржание.
       - Да что же тебе не спится! - в сердцах проворчал Михайло. - После бани обычно спят как убитые...
       - Ага! Наговорил на ночь страстей, уснешь тут..., - огрызнулся Ванька.
       - Надо же, какой ты впечатлительный! Все через сердце пропускаешь..., - усмехнулся в темноте лесник и протяжно зевнул. - Нелегко тебе будет в жизни с таким характером. Треба трошки поспокойнее быть, сдерживать свои чувства...
       - Как тут сдержишься если он прямо в рожу суется..., - обиженно пробормотал Ванька, оправдываясь.
       - Кто?
       - Да Петька-турок, на лошади...
       - Какой еще Петька?! Вот напасть... Турка какого-то выдумал... Ох, Ванька, Ванька, задаешь ты мне хлопот день ото дня...
      
       Поняв, что сегодня ему уже не уснуть, лесник завозился в своем углу, видимо поднимаясь. Кряхтя и позевывая, он посунулся по темной хате, на ощупь определяя путь к выходу. Спустя минуту, звякнула щеколда на двери и та, громко скрипнув, отворилась. Летние ночи коротки и в открытый проем плеснул предрассветный полумрак.
       Михайло вышел на крыльцо и глянул на небо. На светлеющем небосклоне догорали последние звезды, а над верхушками деревьев появилась тонюсенькая розовая полоска просыпающегося солнца. Мужик в задумчивости потеребил бороду, то ли размышляя над тревожным сном племянника, то ли сетуя над столь ранней и неожиданной побудкой. В предрассветной тишине до его чуткого уха донеслись далекие голоса. Веселые и беспечные девичьи вскрики и бесшабашный мужской хохот.
      
       И тут старого ведуна осенило. Господи! Как же он сразу не сообразил. Вот старый дурень. Ведь за Аграфеной Купальницей Иванов день. А меж ними Купальская ночь! Самая загадочная и таинственная ночь, когда Сатана шабашит и всякое колдовство силу обретает. Сила нечистая на гулянья ночные собирается - портить людей и скотину, тешиться над девками и парнями, водить их по лугам, к болотистому голубцу, к дурман-траве клонить.
       К окнам летит и прижимается любопытным носом нетопырь, и лесовик из чащобы выбирается - поглядеть на житье-бытье человеческое. В двери стучит болотная нечисть, засов отодвигает, жутко гукает и хохочет. Оба эти дня, Аграфены и Ивана, почитаются особыми, волшебными и опасными. Но главные чудеса совершаются в ночь на святого Ивана - самую короткую в году.
       В эту ночь и спать-то нельзя, потому как нечисть совершенно распоясывается. Вот почему Ваньке чертовщина всякая мерещилась. А он, старый дурень, забыл, не догадался. Тоже мне колдун...
       Обескуражено хлопнув себя по лбу, Михайло поспешил обратно в хату.
      
       - Ну-ка, Ванюха, поднимайся! Хватит под одеяло прятаться да очи от страха жмурить..., - оживленно подвинулся он к постели племянника.
       - А я и не прячусь, - смущенно отозвался Ванька, не понимая чему вдруг так обрадовался дядько.
       - С именинами тебя, племянничек!
       - Какими еще именинами?! - удивился Ванька.
       Никто раньше не привечал его такими словами, а может и не обращал он на то никакого внимания.
       - Ну, как же! Сегодня ведь твой день. Праздник Рождества Иоанна Предтечи..., - пояснил Михайло. - В честь него тебя и именем таким нарекли...
       - Знаешь, что оно означает?
       - ???
       - Божья милость! - торжественно провозгласил Михайло, поднимая указательный палец кверху. - В Евангелии прописано о чудесном рождении мальчика у пожилой бездетной пары - священника Захария и его жены Елизаветы "И многие о рождении его возрадуются, ибо явился пророк и Предтеча пришествия Христова". Это он возложит в Иордане руку на Того, о Котором пророки предрекали... Что не знаешь об этом?!
      
       - Ой, как интересно! - оживился Ванька, подхватываясь на постели. - Расскажи...
       - Хм-м... Я думал, мать тебе рассказывала..., - озадаченно крякнул Михайло, присаживаясь на край топчана и припоминая библейскую историю.
       - Не знаю..., - неопределенно пожал плечами Ванька. - Мне казалось, что это в честь Иванова дня, когда девки с парнями через костер прыгают...
       - То по народным приметам, - махнул рукой Михайло, припоминая слова из Библии. - А по церковному дело было, стало быть, так...
       "...У стариков не было детей. И они усердно молили Господа о милости. Смилостивился всевышний и послал им ангела с доброй вестью. Старик как увидел сошедшего с небес ангела, испугался (как ты сегодня, хмыкнул лесник). Ангел же сказал ему: "не бойся, Захария, ибо услышана молитва твоя, и жена твоя Елисавета родит тебе сына, и наречешь ему имя: Иоанн; и будет тебе радость и веселие, и многие о рождении его возрадуются, ибо он будет велик пред Господом; не будет пить вина и сикера, и Духа Святаго исполнится еще от чрева матери своей; и многих из сынов Израилевых обратит к Господу Богу их; и предъидет пред Ним в духе и силе Илии, чтобы возвратить сердца отцов детям, и непокоривым образ мыслей праведников, дабы представить Господу народ приготовленный..."".
      
       - Во, как оказывается все мудрено! - восхищенно прошептал Ванька, но тут же недоуменно пожал плечами. - А как же костер и все такое?
       - Дурень! - снисходительно хмыкнул Михайло. - Говорю же тебе, что эти все обычаи и правила с древних времен свой срок ведут, от поколения к поколению передаются. А тут Библия, святое писание! Понял?!
       - Так что мне делать нужно?!! - растерялся Ванька.
       - Что?! - озадаченно переспросил Михайло. - Человеком жить! По человеческим законам и правилам. Божьи заповеди соблюдать, смертных грехов чураться. Чтобы соответствовать своему нареченному имени...
       Лесник искоса глянул на племянника, будто определяя насколько тот "соответствует", добродушно потрепал всклоченные кудри и многозначительно поднял вверх указательный палец.
       - Иоанн! - произнес он с чувством и добавил: - Божья милость...
      
       Впрочем, племянник не спешил проникнуться серьезностью своего предназначения к святому имени.
       - Иоанн, божья милость! - рассеянно повторил он. - Хм-м... Чудно!
       Этой мимолетной реакции вполне хватило ему, чтобы взвесить свою "значительность". Он равнодушно зевнул, почесал затылок и поднял на лесника заспанные глаза. Но в них уже плескался живой огонек. Разбуженное мальчишеское любопытство легкомысленно влекло его к новым познаниям.
      
       - Дядь Миш! Надо же, сколько ты всего знаешь! И это про все-все имена, как кого зовут..., - воскликнул он восторженно и спросил. - А вот, к примеру, твое имя, что означает, знаешь?
       - Мое!? - переспросил Михайло и как бы споткнулся, стушевавшись.
       - Что, не знаешь?! - нетерпеливо и разочарованно дернул его за руку Ванька.
       - От чего же! Знаю..., - побормотал смущенно дядько. - Только, вот...
       Он замялся, не зная, как ловчее ответить.
       - Не знаешь! - весело рассмеялся Ванька. - Или что-то чудное, что говорить не хочешь...
       - Да нет же, знаю! И вовсе не чудное, - жестко отрезал Михайло. - Просто неловко как-то... хвалиться. Словом, Михайло - это очень древнее имя, от иудеев идет и означает ... "равный, подобный Богу".
       - Ого! Ничего себе! - восхищенно присвистнул Ванька. - Значит ты вроде, как бог...
       - Не свисти в хате, дурень! - отвесил ему подзатыльник лесник. - Все добро ветром высвистишь... Вот уж воистину говорят, когда в голове пусто, то и в кармане не густо...
       Он укорливо покачал головой, точно призывая к порядку не в меру расшалившегося озорника. Ванька прыснул в кулачок и покорно притих.
       - Ну какой из меня бог... Тоже выдумал..., - сконфуженно проворчал Михайло. - Разве человек вправе сравнивать себя с богом. Наш заступник, милостивец и судья один на всех. Это просто имя мое такое обозначение имеет. Родители нарекли, а что они подразумевали и кто им подсказал, то только господь теперь и ведает... Мое дело - его не опорочить...
       - А Петька?
       - Что, Петька?! - не понял Михайло.
       - Ну, он это... соответствует своему...
       - А-а-а... Этот соответствует, - кивнул лесник. - Этот уж точно как камень...
       - Какой камень?! - удивился Иван.
       - Так Петро, это и означает - "скала каменная". Не знаю только, к чему ему применить... Руки ли у него крепкие, как камень или характер такой твердый, как глыба, но душа точно черствая и холодная...
      
       Считая, что достаточно посвятил Ваньку во все тонкости и тайны, связанные с людскими именами, Михайло поднялся с места, намереваясь отправиться по своим делам. Только Ванька и не думал успокаиваться на этом.
       - Интересно, а что Гашкино имя означает? - протянул он как бы невзначай, пытливо уставившись в дядькину спину.
       - Вот чертеня! - добродушно хмыкнул Михайло, поворачиваясь. - Что же мне теперь целый день с тобой тут сидеть и про каждого рассказывать... Не бойся, у нее-то как раз все в порядке. В точку имечко - добрая, сердечная. То, что и нужно для тебя...
       - Да это я просто так... Вырвалось ненароком, - с притворным безразличием пожал плечами хитрый мальчишка, понимая, что его вопрос не останется без ответа.
       - Вырвалось у него... Скажи кому другому... Наверное, спишь и видишь девку возле себя, - пробормотал лесник, лукаво поглядывая на хлопца. - Что? Присушила девка? Бачу, что присушила. А все отнекиваешься... Гляди, Ванюха... Федора наверняка своих девчат ворожбе обучила. Так что околдует, захомутает, не почувствуешь как...
       - А разве тетка Федора колдунья?! - недоуменно уставился Ванька на дядьку.
       - Да то я так... Для складности... Пошутил..., - сконфузился Михайло. - Федора - умница. Чудеса творит. Вот уж кто у нашей бабки все лечебные тайны перенял. И сердце у нее горячее, и душа чистая... Людскую беду и хворобу через себя пропускает, на чужие плечи не перекладывает...
      
       - Дядь Миш, а ты колдун?! - неожиданно спросил Ванька.
       Видимо, этот вопрос давно терзал его душу, рвался наружу и никак не мог найти ответа. Сегодня, чувствуя благодушное настроение лесника и его доверительное отношение, мальчишка решил, пожалуй, можно разгадать и эту тайну.
       Он буквально выпалил этот занозистый вопрос и тут же отпрянул в сторону, боясь получить подзатыльник или еще какое-нибудь наказание за дерзость.
       - Чего?!!
       Голос Михаила сел от удивления, брови недоуменно взметнулись вверх и тут же собрались в строгую линию над переносицей, пряча тяжелый взгляд. У Ваньки от страха похолодело в груди.
       "Ну, все! - мелькнула в сознании обреченная мыслишка. - Сейчас боднет вылезшим из-под седых прядей рогом или махнет рукой и в мерзкую жабу превратит... И чего дурак полез с глупыми расспросами. Кто за язык тянул. Да еще в купальскую ночь, когда дружки его лешие вокруг двора ходят."...
       - Так я это..., - робко залепетал он оправдываясь. - Чего тебя на селе колдуном дразнят? Разве ты колдун?! Вон, сколько всего мудреного знаешь. И по Библии, и так...
       Испуганно вжимаясь спиной в стену, мальчишка настороженно следил за поведением лесника, стараясь предугадать его действия.
       - И совсем ты на колдуна не похож..., - бормотал Ванька, едва не плача. - Гарный ты дядько... Добрый и умный. Совсем, как... бог...
      
       Михайло молча стоял посреди хаты угрюмой, неприступной глыбой. Тщетно Ванька пытался разглядеть, какое впечатление произвел на лесника его нелепый вопрос. Предрассветный сумрак делал очертания мужицкого лица размытыми и неясными. Поэтому перепуганный мальчишка не мог видеть, что его наивное любопытство только позабавило старика. На самом деле он не рассердился, не злился, а прятал в бороде добрую, снисходительную усмешку...
      
       - Добрый, говоришь? - наконец обозвался он слегка смущенным голосом.
       - Ага...
       - Значит, говоришь, на бога похож?
       - Ага...
       - Нет, Ванюха, до бога мне далеко. А вот насчет колдуна тут ты в точку попал... Я, ведь, сынок, и впрямь колдун...
       Ванька вздрогнул и отшатнулся, забиваясь в дальний угол.
       - Что не веришь?! - таинственным голосом спросил Михайло и подвинулся ближе, склоняя перед мальчишкой голову. - Вот, потрогай... рожки дьявольские.
       - А-а-а! - протяжно запаниковал, заголосил Ванька и отчаянно отмахнулся от лесника.
       - Да тихо ты, дурень! - обеспокоено буркнул тот, отступая. - Бабу разбудишь, в смерть старую перепугаешь. Да и лес от твоего крика проснется. Ты что, поверил?! Я же пошутил! Ну, парень, ты даешь. Надо же, какой доверчивый...
       Лесник снова присел на топчан и привлек к себе дрожащего мальчишку.
       - Угу... Наслушаешься тут всего, так и не в такое поверишь! - огрызнулся Ванька, унимая озноб. - Я же просто спросил, а ты сразу пугать взялся...
       - Ладно, успокойся. Хотя, с другой стороны, может и вправду я колдун..., - пожал плечами Михайло. - А что? Повадки всякой твари лесной понимаю, в травах толк знаю, приметы разные могу разгадать, заговор от порчи или хвори какой прочитать, снадобье целебное приготовить. А еще душу людскую вижу. Чем она дышит, о чем помышляет. Так что самое, что ни есть, колдовство налицо. Как думаешь?
       - Дядь Миш, а мне можешь сказать, что меня в жизни ждет? - поднял на него доверчивый взгляд Ванька.
       - Ну, брат, ты и загнул! - присвистнул удивленно Михайло. - Это только девки мастерицы себе на суженного гадать. А чтобы парни! Такое первый раз встречаю...
       - Не свисти, дядько... Добро с хаты высвистишь..., - рассмеялся в ответ мальчишка.
       И они оба залились веселым, беззаботным хохотом...
      
       - А все-таки интересно узнать, как дальше жизнь сложится! - мечтательно протянул Ванька, смахивая выступившие от смеха слезы. - Хотя бы одним глазком увидеть, что ожидает...
       - Ишь, какой прыткий! - хмыкнул в ответ Михайло. - Кто же того не хочет... Не зря говорят, "знал бы, где упаду, соломы подстелил бы...". Ладно, давай руку, гляну, что там у тебя написано...
       - На руке?! - удивился Ванька.
       - А то где же!
       Мальчишка недоуменно повертел перед глазами кистью.
       - Ничего нет, чистая!
       - Ха! Ты, парень, на ладошку свою лучше глянь... Видишь, она у тебя вдоль и поперек черточками исполосована. Так то твои стежки-дорожки по жизни размечены. Вся полностью. От пуповины до домовины...
      
       В тусклом отблеске зарождавшегося дня старик склонился над детской ладонью. Заскорузлым пальцем водил он по нежной коже, переходя от одной бороздки к другой, то поднимаясь к растопыренным пальцем, то соскальзывая к запястью. Кустистые брови лесника то смыкались в прямую линию, то выгибались крутыми дугами. Губы беззвучно шептали неведомые мысли.
       - Ну, чего там, дядь Миш?! Ну, скажи! - нетерпеливо теребил Михаила племянник.
       Только ведун не торопился с ответом, а только все что-то нашептывал и все больше и больше хмурился.
      
       - Ну, дядь Миш! Чего ты там увидел?! - дернулся Ванька, изнывая от любопытства.
       - Что увидел, то и увидел. Не девка заневестившаяся, чтобы в гадалки играть. Нечего глупостями заниматься, - буркнул вместо ответа лесник и отпустил руку.
       - А-а... Значит, ничего ты не увидел?! - разочарованно протянул мальчишка.
       - Увидел... Жизнь у тебя будет длинная, как у бабы Евдокии. Но трудная... Хлебнешь ты, парень, лиха в своей жизни... Однако то, что отмеряно, проживешь достойно, людского обличья не потеряешь. Вот и все что я могу тебе сказать...
       Что, на самом деле прочел по мальчишеской руке ведун, что его встревожило и сбылось ли, ни узнать, ни проверить нельзя...
      
       - Да так и я смогу! - уныло отозвался в ответ мальчишка. - Подумаешь, долго... Тоже мне...
       - Ладно! Не вешай нос, сынок! Твоя жизнь в твоих руках. Вот и живи по-своему разумению, - попытался отвлечь его от грустных мыслей Михайло. - Пошли лучше на двор. Я тебе другое чудо покажу...
       - Какое еще чудо?! - вяло и равнодушно обронил Иван.
       - Волшебную росу...
       - Какой от нее мне прок?!
       - А вот умоешься ею, станешь лицом пригожим, тогда и прок узнаешь, когда девки стайкой за тобой полетят...
       - Тоже мне чудо нашел! - безразлично скривился Ванька.
       - Ну, чудо не чудо, а роса сегодня целебная. И травы особую силу сегодня набирают..., - возразил ему Михайло. - Купальская трава любую хворь лечит. Так что пошли, умоемся и пойдем в лес. Тетка Федора тебе за ту траву в пояс поклонится. Да и Гашка улыбнется, что ты про мамку ее не забыл... Эх, Ванюшка, да лучшего чуда кроме самого человека никто ему не сделает. Никакой колдун, добрый или злой, не поможет...
      
       Лес еще спал. Внизу, меж деревьев и густого кустарника, еще было сумрачно и тихо. Солнце едва вызолотило верхушки высоченных дубов, а в скрытых от посторонних глаз гнездах сонно бормотало пернатое царство. Несмотря на столь ранний час, Михайло с племянником уже бодро шагал по едва приметной лесной тропке, следуя одному ему ведомому маршруту.
       Уворачиваясь от хлеставших по лицу росных веток, мальчишка старался не отставать ни на шаг от ходкого старика. А того точно подменили. Шаг у Михаила был легок и пружинист. Острое зрение уверенно разбирало дорогу в чаще. Да и настроение было соответствующее - приподнятое, непринужденное и даже радостное.
       Таким лесника еще никто и никогда не видел. Как тут не вспомнить о чарах колдовской ночи или еще что-нибудь бесовское, загадочное. Но, скорее всего, к нему пришло запоздалое осознание одиночества.
       На закате жизни старому, нелюдимому человеку вдруг остро захотелось семейного тепла, постоянного общения с родным и близким человеком, которому можно было бы доверить все то, что скопилось в его скрытной душе за долгие годы. Появление рядом Ваньки, такого бесхитростного, открытого и искреннего он воспринял как божью милость, решившего скрасить его добровольное затворничество. Доверчивый, любознательный и крайне впечатлительный племянник пленил его огрубевшее сердце. И родной племянник воспринимался им не иначе, как собственный сын...
      
       Размашисто шагая лесной тропой, Михайло отчаянно жестикулировал руками и, оживленно посмеиваясь, все что-то говорил и говорил, то ли наставляя, то ли обучая спешащего следом за ним мальчишку. А угнаться за ним, тем более приноровиться к переменам, надо признать, было нелегко. Время от времени он вдруг резко отступал в сторону и проворно склонялся к неприметному кустику или былинке. То неожиданно замирал на месте, прислушиваясь и вглядываясь в безмолвную лесную стену, затем, поклонившись и пробормотав несколько неразборчивых слов, снова резко срывался с места.
      
       "Гляди-ка! А он и впрямь колдун! - подумал Ванька, удивленно пялясь в широкую спину лесника. - Шагает без страха, точно и нет тут никакого лешака или чертова медянка не прозрела...".
       Поправив на плече котомку и опасливо оглядевшись по сторонам, он прибавлял шагу, чтобы держаться рядом, под надежной защитой дядьки. В мальчишеской памяти цепко держалось старое поверье о том, что в ночь на Иванов день заходить в лесную чащу крайне опасно.
       Многочисленная нечистая сила - ведьмы, оборотни, русалки, колдуны, домовые, водяные и лешие устраивала этой ночью в лесу свой бесовский шабаш. Попадись такой разудалой компании простой смертный, то земной жизнью ему уже не жить. Пропадет бедолага бесследно.
       Но еще страшнее, что в этот день единожды в году слепая медянка получала от Сатаны зрение. И тогда эта ползучая тварь буквально охотилась за людьми, прошибая встреченного точно стрела и жаля смертоносным ядом.
      
       Вспомнив о том, Ванька содрогнулся, ускорил шаг и тут же с размаху ткнулся носом в спину остановившегося Михаила.
       - Ты чего? - удивленно обернулся старик.
       - Да, это... Спросить хотел..., - торопливо выпалил Ванька, скрывая страх и волнение.
       - Опять насчет колдовства?! - усмехнулся лесник. - Ну, спрашивай...
       - Не-а... Другое..., - смутившись мотнул головой Ванька. - Дядь Миш, ты про огонь-цветок знаешь?
       - А-а... Это про цветок папоротника, что ли?! - понимающе кивнул Михайло и озорно подмигнул племяннику. - А говоришь, не про колдовство... Самое, что ни есть! Ведь кто найдет этот волшебный цветок, тому он поможет обнаружить в земле клады, как бы глубоко они не находились...
       - Во-во..., - обрадовался Ванька. - Его как раз в этот день ищут...
       - Так ты, сынок опоздал, - развел руками Михайло. - За этим цветком надо было с полуночи в лес отправляться, а не от чертовщины под одеялом прятаться и от страха добрых людей криком будить...
       - А я виноват, что мне всякая гадость наснилась?! - покраснел Ванька, потупившись.
       - Ну, ничего какие еще твои годы, сыщешь...
       - А тебе разве он попадался?!
       - Нет, сынок, не попадался...
       - Отчего же?! Ведь ты сам сказал, что дружбу с нечистой силой водишь, она тебя не обижает...
       - Ну, насчет такой дружбы я тебе ничего не говорил. Ты уж, будь добр, не завирайся! - нахмурился Михайло. - Знать заговоры для лечения и знать заклятия на порчу - это совершенно разные вещи. А нечисть ко мне не суется потому что уважает...
       - Как это?!!
       - А так! Кто, по твоему, в лесу хозяин?
       - Н-не знаю. Может ведьмак какой?! - неуверенно пожал плечами Ванька.
       - Дурак ты, а не ведьмак! - вспылил Михайло. - Лесник в лесу хозяин. А хорошему леснику любой ведьмак в ноги поклонится, только бы он его из лесу не выгнал...
       - А разве такое возможно?!! - изумился Ванька, снова уставившись на дядьку, как на таинственного колдуна.
       - Все, сынок, возможно. Это уже от человека, а не от колдовства зависит...
       - А от медянки тогда кто нас защитит?! - вдруг хитро прищурился Ванька.
       - От кого? - не сразу понял, что так беспокоило племянника лесник.
       - От слепой змеюки... Которая сегодня зрение обретает и на всякого путника нападает, кто по лесу без спросу шастает...
       - Так то же кто без спросу! - насмешливо протянул Михайло, расплывшись в улыбке. - А мы тут хозяева! Что же мы у всякой гадины дозволения спрашивать будем. А ты, гляжу, никак испугался!
      
       Михайло только сейчас сообразил, чего так настороженно терся возле него мальчишка, не отступая в сторону ни на шаг.
       - Не бойся, Ванюшка, не тронет тебя эта подлая тварь. Пусть только сунется, я ее в клочья порву, в землю вобью..., - успокаивающе приобнял он мальчишку и погрозил суковатым посохом в безмолвную чащу.
       - Как ту гадюку? - наивно поинтересовался осмелевший Ванька.
       - Какую еще гадюку?! - опять удивленно уставился на него лесник.
       - Да которая нашу корову укусила, а ты ее потом от смерти спас, - охотно пояснил хлопец. - Ты ее еще руками разорвал и кровью вымя Квитке помазал. А потом закопал в огороде...
       - А чего вы с Петькой полезли ее откапывать? - вдруг прищурился Михайло. - Я же не велел вам ее трогать...
       - Так а ее там и не было! - опешил Ванька, не понимая откуда о том дядьке ведомо.
       - Знаю... Она землей ушла. Потом мне жаловалась, что вы ее потревожили, не дали раны залечить...
       - Как жаловалась?! - в конец растерялся парнишка, не понимая шутит дядько или говорит правду.
       - А вот так на двор приползла и все рассказала. Пришлось молоком ее угощать, чтобы не обижалась. Не знаю, простила ли...
       - А может и не простить?! - подавленно обронил Ванька.
       - Подлая тварь все может! - коротко бросил в ответ лесник и озабоченно встрепенулся. - Слушай, ты меня в конец заговорил своими расспросами. Давай уже делом заниматься, а то уж день на дворе... "Земля-мати, благослови меня травы брати, и трава мне - мати"...
       Прочитав заговор, Михайло почтительно поклонился земле и принялся внимательно всматриваться в травяной ковер...
      
       Впрочем, сегодня даже важное дело не могло отвлечь его от охватившего желания поговорить. Собирая травы, лесник принялся обстоятельно посвящать племянника в лечебные свойства трав.
       - Гляди, сынок, в оба глаза, слушай в оба уха..., - наставлял он Ваньку. - Такой науки ты ни в одной книжке не вычитаешь. А она тебя большую службу в жизни сослужить может. Сегодня травы не просто лечебную, а волшебную силу имеют. Против них не одна хвороба не устоит...
       Срывая тот или иной цветок или вырывая корешок, он прежде совал его мальчишке в нос. Будто бы потом тот обостренным чутьем, по нюху, должен был сыскать нужный росток.
       - Вот, к примеру, знаешь чабрец... Вчера я тебя веником из него парил. Так вот на Аграфену от него одна польза, а на Ивана другая... Чабрец, собранный на Иванов день, от запоев спасает, любого забулдыгу заставить про шинок забыть. А все просто... Надо бросить траву в горилку и сказать: "Богородская трава, Богородицы голова, вразуми раба Ивана (а может Степана или Демьяна, кого угодно), чтоб хмельного не пил, рюмки не хватал, браги не глотал. Как слово, так и дело. Аминь". Все! Стопку такой горилки гулена выпьет и дорогу в кабак забудет... Понял?!
       - Ага! - кивнул Ванька, потянув носом терпкий аромат травы. - А где у нас в лесу папоротник растет?
       - Так кругом его много... А что?! - удивленно обернулся к нему лесник. - Вон, гляди, у осины куст стоит. И вон еще...
       - Эх! Найти бы его цветок! - мечтательно протянул Ванька, оглядываясь вокруг в надежде, что вдруг да мелькнет в предрассветной мгле диковинный блеск огонь-цветка. - Было бы тогда и богатство, и удача в делах...
       - Дурачок ты! - ласково потрепал его за чуб Михайло. - Разве можно на дьявольскую силу надежду греть. Человек сам свое богатство создает и свою счастливую долю...
       - Как?!
       - Трудом, сынок, трудом...
      
       Солнце поднялось уже достаточно высоко, когда собиратели трав вышли к берегу Донца. На противоположном берегу белело уступом Устиново колено. Берег был пуст. Сельская молодежь, вдоволь навеселившись, разбрелась по домам, отсыпаться после озорной и шумной оргии. Посреди песчаной площадки чернели головешки ночного костра, над которыми еще вились тоненькие струйки дыма. У кромки воды лениво плескались цветы и девичьи венки...
       - Нагулялись, набесились, угомонились..., - пробормотал лесник, оглядывая это обезлюдевшее безмолвие. - Кто радостную встречу себе пригадал, кто разлуку-кручину...
      
       Он обернулся к Ваньке и кивнул в сторону кострища.
       - Ты еще не прыгал там? В игрищах не участвовал?
       - Не-а... Мамка нас не пускала. Говорила, что маленькие еще на такое позорище смотреть...
       - Ничего, подрастешь, попрыгаешь еще... Да и не такое там и позорище. Небось сама, когда молодая была без спросу бегала, - подмигнул Михайло племяннику. - Погоди... Может, тогда дивчина какая на тебя венок по Донцу пустит, загадает на свою судьбу...
       - Ага! Уже заплетает! - насмешливо хмыкнул в ответ Ванька и раздраженно ковырнул носком сырой песок.
       - А что?! Давай я тебя заговору научу..., - неожиданно оживился лесник. - Любую девку, что приглянется тебе присушишь. Хочешь?!
       - Да ну тебя! Тоже мне придумал! - не принял шутки Ванька. - Что я тебе, колдун какой...
       - Ну, не хочешь быть колдуном, тогда давай ополоснемся, - предложил дядько, направляясь к воде. - Духота какая на дворе стоит. Все равно, что к дождю...У меня рубаха от пота к телу прилипла...
       Подойдя к реке, он наклонился и побултыхал в воде рукой.
       - Гляди-ка, теплая! Как молоко парное! Чего же в такой воде не искупаться...
       - А ты что и над Донцом хозяин?! - съязвил Ванька, наблюдая, как раздевается Михайло.
       - С чего ты взял?!
       - Ну, как же! Сегодня у водного лешака именины! Затащит в свои хоромины и будешь раками у него командовать...
       - Ой, спасибо, что предупредил! - в притворном испуге вскинул бровь Михайло, отступая. - А я старый дурень совсем забыл... Постой тут, я пойду поздравлю его... А то и впрямь обидится зеленая борода, что не поклонился ему...
       - Кому?!! - пришел черед удивляться Ваньке.
       - Так водяному же! - отозвался лесник. - Он, вон, в той яме живет...
       Михайло, сокрушенно покачивая головой, подался в сторону небольшого уступа напротив Устинова колена. Там Донец делал резкий поворот и под обрывистым берегом чернеет омут.
      
       Обескураженный чудаковатым поведением дядьки, Ванька недоуменно наблюдал, как тот стал на колени на краю обрыва и принялся что-то говорить в воду. Спустя несколько минут, лесник вернулся назад со спокойной, умиротворенной улыбкой.
       - Все в порядке! Порадовал старика. Доволен, что не забываю о нем. Звал в гости да я отказался..., - принялся рассказывать он о своей "беседе" с водяным. - Сказал, что тут на берегу меня свой именинник дожидается. Так он велел тебе кланяться. Сказал, чтобы ты не боялся в воду заходить. Это ваш общий день. Он Иванов не трогает...
       - Ну, да?! - недоверчиво покосился на лесника Ванька, пытаясь понять, насколько серьезно тот говорит.
       - Точно! - убежденно заверил его Михайло. - Но, на всякий случай запомни молитву. А то вдруг не под настроение когда попадешь ему. Ее читают только раз в год, на Иванов день. Чтобы никогда не утонуть. Запоминай: "Иисус Христос шел по воде. Выше волн и над волнами. Господь всегда с нами. Возьми, Господь, раба Ивана под свое крыло, под свою опеку. Проведи по волне и над волнами. Огороди щитом от водной пучины, от зряшного утопа. Слово крепко, вера вечна. Аминь...".
      
       Лесник перекрестился, стащил с себя рубаху и решительно шагнул в воду.
       - Ух, ты! Благодать какая! Вот, как здорово, сынок! - удовлетворенно ухнув, поманил он к себе племянника. - Раздевайся и спокойно купайся. Давай, быстренько! Не бойся!
       Ванька рывком дернул через голову рубаху и небрежно усмехнулся. Это он, что ли, боится?! Неужели дядько Михайло и впрямь решил, что он испугался какого-то водяного. Как бы не так!
       Естественно, глупо было полагать, что росшая у воды ребятня верит в наивные сказки о водяных и русалках. Несмотря на строгие запреты родителей, самые жесткие наказания и ужасающие предостережения, непоседливые мальчишки по-хозяйски осваивали водное пространство Донца, едва он освобождался ото льда и солнце мало-мальски прогревало прибрежный песок.
      
       Жаркими днями, когда все живое в округе изнывало от зноя, неутомимая пацанва без устали гоняла наперегонки от берега к берегу. С диким визгом терзала самодельную лыковую тарзанку и снисходительно посмеивалась над сопливой малышней, которая робко плескалась на мелководье, старательно соблюдая строгий материнский наказ - "от берега ни на шаг!".
       Здесь же на берегу при них всегда были и удочки, чтобы в случае чего натаскать пескарей или плотвы, поджарить их на хворостинке, утолить голод прямо на берегу и тем самым не тащиться через выгон на гору, домой, чтобы после обеда получить от родителей какое-нибудь поручение.
       Естественно, вечером дома был нагоняй, была и порка за то, что "безмозглый лоботряс день-деньской шлялся неизвестно где, а отцу с матерью хоть разорвись, на все рук не хватает. И когда ирод только за ум возьмется и кому это "счастье" в жизни достанется". Почесывая бока от боли, пристыженное, босоногое воинство сонно разбредалось по углам. А с утра начиналось все сначала.
       Заканчивался же купальный сезон с "белыми мухами", когда слякотная изморось загоняла в сухой, безветренный закуток даже бездомных собак. К тому времени мальчишеская кожа не раз отшелушившись приобретала оттенок печеного яблока, а руки и ноги пестрели бугристыми цыпками, которые затем всю зиму сводили немыслимыми приговорами и средствами заботливые и ворчливые бабки...
      
       Этим летом Ванька уже неоднократно украдкой бегал с хутора к Донцу, чтобы тайком от лесника искурить самокрутку (все же не жаловал Михайло преждевременное увлечение племянника) и, естественно, от души поплескаться в полноводном потоке. Мелководное лесное озерко за лесниковой хатой со стоялой водой ни шло ни в какое сравнение с красавцем Донцом.
       Хорошо знал Ванька и про омут, которому только что уважительно кланялся лесник. Интересно от души или притворялся, рассчитывая на доверчивость племянника?! Сюда действительно мальчишки не совались. Река на этом повороте крутила такой водограй, что с ним не справился бы и опытный и сильный пловец. А еще бывалые рыбаки говорили, что в бездонно речной яме водятся сомы длиной с хорошую бричку и мордой, в которую легко войдет баран...
      
       Зная все это, Ванька решил немного подтрунить над дядькой Михайлом. Вроде испытать его на колдовство и все такое... Он сам затеял эту игру с водяным и теперь исправно играл свою партию в этом спектакле.
       Повторно приглашать мальчишку в воду не пришлось. Он мигом разделся, с размаху влетел в воду. Нырнул, пропал и снова объявился на поверхности за несколько метров от берега. Размашистыми саженками сиганул против течения. Затем, устав, расслабленно перевернулся на спину и отдал себя в полное распоряжение плавного течения, жмуря глаза от ярких солнечных лучей...
      
       Михайло уже давно вылез из воды, обсох и оделся, а Ванька все не хотел расставаться с водной стихией. Он то нырял, доставая со дна ракушки, то стремительно плыл к противоположному берегу и так же стремительно шарахался обратно, увидев белые мазанки села на крутояре. Вернувшись к лесному берегу и погрузившись по шею, лениво плескался на мелководье в теплой воде, не в силах прервать эту безмятежную идиллию.
       - Вылезай! - нетерпеливо позвал его лесник. - Ты что, жить в воде собрался? Так тогда надо было к водяному на поклон идти, в прислуги наниматься...
       - А мне и так гарно! - беззаботно отозвался Ванька. - Лучше у тебя, в помощниках...
       - Так вылезай тогда скорее! Домой треба поспешать, дела ждут...
       - Сейчас вылезу... Еще раз нырну и вылезу...
       - От бисова душа! - укорливо проворчал Михайло. - То не загонишь в воду, а то с воды не выгонишь. Давай, скорее! Неужели не наплескался еще?! Что же целый день на берегу торчать?!
       - Ну, еще немного, дядь Миш! Успеем мы домой...
      
       Неизвестно, сколько еще они припирались бы и спорили между собой, если бы старик не подзадорил мальчишку.
       - Ага! Успеем! Не дай бог чудо прозеваем! - обронил он вдруг ненароком.
       - Какое еще чудо?! - встрепенулся Ванька и живо подплыл к берегу.
       - Так ты же с ночи все чуда от меня просил..., - хитро прищурился Михайло. - Вот я и решил... Что будет тебе чудо! По случаю именин...
      
       - А что за чудо? Ну, скажи, дядь Миш! - изнывал от любопытства и нетерпения Ванька.
       Всю дорогу он умоляюще канючил, уговаривая лесника хоть чуточку раскрыть секрет, но тот был непреклонен.
       - Придем домой, сам все увидишь! - отмахивался он от назойливого племянника.
       Неторопкой, семенящей походкой Михайло шагал обратной дорогой к дому. Позади жарко дышал в спину Ванька. Его так и подмывало сорваться с места и стремглав мчаться на хутор. Лишь боязнь того, что без дядьки он может ничего не увидеть или не распознать обещанного чуда, сдерживала порывы...
      
       Двор по обыкновению дышал безмолвием и встретил хозяев умиротворенной тишиной и покоем. Ничего особенного.
       В камышовой загородке сосредоточенно греблись куры. Они негромко квохтали, переговариваясь меж собой. Изредка тишину нарушал зычный гогот чем-то встревоженных гусей, что паслись на лугу у озера. Да еще жалобно просил питья теленок на привязи. Ну, для порядка раз-другой тявкнет в пустоту Трезор у крыльца.
       Вот и все. Все это видено-перевидено и слышено-переслышено не один раз за время лесной жизни. Какое уж тут чудо. Тоска одна.
       Ванька обвел разочарованным взглядом лесное хозяйство и недовольно насупился. Никак снова разыграл его дядько. Не захотел у реки торчать, схитрил, чтобы побыстрее добраться домой и часок-другой вздремнуть в холодке во время разгулявшейся духоты.
      
       Заметив уныние в глазах племянника, Михайло спрятал в бороде усмешку и неспешно прошел к сараю. Заглянув вовнутрь и в чем-то убедившись, он заговорщески поманил к себе удрученного Ваньку.
       - Чего там?! Свинья? Что я свиньи не видел?! - тускло отозвался он и нехотя подался навстречу.
       - А ты еще раз глянь! - загадочно предложил ему Михайло, посторонившись.
       В темном сарае, действительно, похрюкивала хавронья. Однако, к ее короткому и басовитому хрюку добавлялся какой-то непонятный, пронзительный и тонкий писк.
       - Ой! Дядь, Миш! Так у нее вроде как поросята! - сразу оживился Ванька и шустро нырнул в сарай...
      
       Разумеется, ни о каком чуде не могло быть и речи. Неужели сельскую детвору, по сути рождавшуюся и росшую бок о бок с рогатым и копытным, пернатым и мохнатым, клювастым и рылястым хозяйством, можно было удивить цыплячим писком или блеянием ягненка, скулением слепого щенка или вот таким поросячьим повизгиванием. И, тем не менее, природа крестьянской, а уж тем более, детской, души была такова, что она с неописуемым восторгом и радостью принимала любое прибавление в хозяйстве. Пусть это было не чудо дивное, но это была искренняя радость, сулившая семье благополучие и достаток...
      
       В сарае, на соломенной подстилке, действительно, лежала дородная свиноматка. Округлые еще вчера лоснящиеся под жесткой щетиной бока сейчас поджаро запали и тяжело вздымались от глубокого дыхания. На свиной подбрющине багровели два ряда набухших сосков, в которые жадно тыкалось, ловя материнскую грудь, новорожденное розовое семейство.
       - Гляди, гляди, дядь Миш! Наша Машка опоросилась! - восторженно оповестил Ванька маячившего у входа лесника. - И когда она только успела?! Вроде же с утра ничего у нее не было. Откуда они взялись?!! И так багато!
      
       Мальчишка враз забыл об обещанном чуде. Собственно, он даже и не подозревал, что именно на это и намекал ему у реки лесник.
       Опустившись на корточки рядом с визжащим выводком, Ванька с радостным азартом и изумлением разглядывал неожиданный приплод. Считал и пересчитывал. Принимал на руки то одного, то другого. Без всякого отвращения и брезгливости терся носом о влажный нежный пятачок. Заливисто хохотал, когда поросенок вдруг принимался хватать его за нос, принимая его за материнский сосок или, испуганно вздрогнув, оглушительно взвизгивал, норовя выскользнуть из рук.
       - Дядь Миш! Гляди, гляди, какой резвый! - горячо бормотал хлопец, теперь уже не в силах отвести восхищенного взгляда от этого богатства...
       - Вот... А ты мне не верил, что нас дома ожидает, - отозвался Михайло, не уточняя что имеет ввиду.
       Там, в лесу, возле Донца на самом деле лесник беспокоился не о таинственном чуде, а о благополучном разрешении хрюшки, которого ожидал со дня на день...
      
       - Видишь, как она подгадала. Как раз к твоим именинам... Что? Гарную свинью подложила?! - смеясь, пошутил он.
       - Ага! - счастливо улыбнулся в ответ Ванька и вдруг стушевался. - Только что мы с ними будем делать?!
       - Как что?! - удивленно покосился на него Михайло. - Кормить и растить... Как раз тебе забота появилась. Присматривать за ними будешь... Ха-ха! Вишь какая морока тебе свалилась. Не мала баба хлопот, так поросят приобрела!
       - Ничего! Я справлюсь! - обрадовано кивнул Ванька. - Это гарные хлопоты. Вон, какие они все славные... И приплод большой. Сколько их?! Один, два, три...
       Ванька принялся старательно пересчитывать прибыль, но то и дело сбивался.
       - Ничего... Вот порастут трошки, по родичам рассуем..., - поделился с ним планами старик. - Варфоломею и Макару в город, по подсвинку отправим. Им там зараз голодно с этой войной живется. Катерине тоже... В селе эта злодейка тоже все выгребла. Да и вам тоже нужно... Семья, гляди, какая большая... Ну, а тебе, по случаю именин, свой, особый подарок. Выбирай, какого хочешь...
      
       - Что? Только мой будет?! - встрепенулся Ванька.
       Он протянул вперед руки, перебирая розовые комочки, и жадно забегал глазами по поросячьему выводку.
       - Все гарные! Даже и не знаю, на каком остановиться...
       - А бери вот этого..., - присел рядом лесник и подхватил на руки одного из поросят. - Гляди, какой резвый и хвост закрученный. Гарный кабан вырастет! Мяса и сала будет много...
       - Не-а... Я свинку хочу! - покачал головой Ванька, озабоченно выбирая.
       - Свинку?! - удивился Михайло. - А чего? Кабанчик вроде бы лучше...
       - А что кабанчик?! Зарезал, съел и все..., - деловито рассудил хлопец. - А свинка вырастет и приплод мне принесет. Будет и еда, и гроши, и хозяйству прибыль...
       - Вон оно как! - поразился не детской хозяйской смекалке лесник и с уважением оглядел племянника. - Молодец! Мудро рассудил, сынок! Бог тебе в помощь!
       - Ага! Спасибо! - торопливо кивнул в ответ юный "хозяин" и озабоченно огляделся в сарае.
       - Ты чего?! - перехватил его взгляд Михайло уже поняв, что в голове не по годам башковитого племянника созрел новый план.
       - Так это... Надо бы их с сарая вывести, - неуверенно предложил Ванька. - Душно тут и темно. Да и тесно... Треба на дворе загородку сделать с навесом. Летом им на дворе лучше будет...
       - Сделаем, конечно, сделаем! - с готовностью откликнулся старик, еще раз в душе порадовавшись за расторопного и самостоятельного хлопца. - Вон, у нас старая загорода от овец осталась. Глянь, что там делать нужно... А я тебе помогу...
      
       С небывалым воодушевлением и азартом Ванька взялся за новое поручение. И что удивительно. Обычно мальчишеский запал быстро угасает. Как бы заманчиво и увлекательно не выглядело их занятие. Поиграл, потешился и охладел, сник. Все норовит в сторону вильнуть. А если уж нельзя было отвертеться, то и работал уже нехотя, спустя рукава. тяготясь обременительной обузой. Непоседливый мальчишеский темперамент всегда жаждет новых перемен. С Ванькой вышло иначе.
       Михайло с нескрываемой радостью наблюдал, с каким упорством настырный парнишка занимался новой работой. Он увлеченно строил для своей поросячьей команды легкий, но достаточно прочный шалаш-навес, где можно было бы укрыться от палящего солнца или дождя. На заглядение умело и мастерски, без посторонней отремонтировал плетеную загородку, натаскав от реки свежего лозняка. Каждый день, с утра до вечера, хлопец придирчиво смотрел, не пустует ли корыто и то и дело приносил на двор новую охапку свежей и сочной травы, старательно готовил сытную мешанину...
      
       "Бывают же такие дети, что с малолетства приучены к труду и добровольно тянутся к хозяйству, - думал старый лесник, радуясь усердному помощнику. Иной бы, может, и обиделся такой работе, повел бы недовольно носом. Дескать, записали в свинопасы. Вот другой племянник - Петька, совсем иного склада. Вроде рассудить от одного корня ростки, с одной гряды ягода. А на вкус и цвет совсем разные...".
       Михайло недовольно насупился, припомнив к случаю старшего племянника. До чего же паршивец, хоть младший Иван и защищает брата, не держит на него зла. Бывало прибежит на хутор. Вроде как отец на помощь прислал. А помощи никакой. Бабы воды в хату не занесет, дров не нарубит. А уж о скотине и говорить нечего.
       Тому предложить бы сейчас, вот так как брат, в свинарнике с молодняком заниматься, наверняка бы брезгливо скривился. Еще чего в грязи ковыряться, вонью дышать. А вот Ванька нет, не такой. Похоже, этот заводной хлопец готов был перейти из хаты в свой свиной шалаш и жить рядом с хрюкающим братством, только бы им было сытно, привольно, спокойно...
      
       - Счастливый ты, Ванюшка, человек! - с теплотой обронил Михайло, глядя, как тот хлопочет возле своего хозяйства. - Прямо завидки берут!
       - Это чем же я счастливый, дядь Миш?! - насмешливо скривился Ванька. - Хиба поросята - это и все мое счастье?!
       - Не скажи, сынок, не скажи! - возразил лесник, подыскивая подходящие слова доказательства.
       - Ну и в чем оно?! - нетерпеливо подстегнул его хлопец.
       - В чем? В чем... Правильно, не в поросятах счастье... Вернее, не в них самих..., - раздумчиво протянул дядько. - А в тебе самом. В том, как дело свое делаешь...
       - Как?! - снова встрял в его рассуждения Ванька.
       - Да как?! Гарно! Вот как! - вспылил, выходя из себя, старик. - Вот гляжу на тебя. Молодой, здоровый, до работы жадный. И не одним днем живешь, а вперед смотришь, на будущее загадываешь. Вот этому и завидую...
       - А чего завидуешь?! Разве я тебе мешаю?
       - Дурной ты, сынок! Да ты душу мне радостью греешь, а не мешаешь..., - неожиданно растроганно хлюпнул носом вечно невозмутимый кремень-мужик. - Я к тому, что перед тобой вся жизнь впереди. А мне только назад оглядываться осталось...
       - Ага! Наобещал мне лиха на мою долгую жизнь, а теперь счастью завидуешь, - съязвил Ванька, припомнив ночное гадание по руке.
       - Так, а ты чего хотел?! Всю жизнь сыром в масле кататься? - развел руками Михайло. - У мужика так не бывает. Мужицкая доля на одну лавку счастье и беду сажает. В мужицкой хате смех и слезы из одной миски хлебают, радость и кручина в обнимку живут...
      
       Легкая тень скользнула по морщинистому лицу. Наверняка и сам ведун вспомнил наивно протянутую детскую ладошку, что нетерпеливо дрожала в ожидании радужных предсказаний. Нахмурился, потому что наверняка вспомнил те тревожные черточки, которые не сулили легкой, безмятежной жизни своему хозяину.
       Вспомнив о них, Михайло тяжело вздохнул. Дай бог, чтобы он ошибся. Пусть лучше ему все то недоброе и зловещее, что прочел он по детской руке, померещилось. Пусть этот хлопец найдет свое счастье. Как он того и хочет...
       - Вот так, сынок! Счастье и лихо... Жить-то они, может, и рядом живут, а кому из них панувать и в красном углу сидеть, то уже от самого мужика зависит. Он в своей хате хозяин. Он сам свою долю вершит..., - воодушевленно завершил свою мысль Михайло.
       Мужик добродушно привлек к себе задумавшегося над его словами мальчишку и с отцовской теплотой потрепал его взмокший от работы чуб. Сейчас он не тревожился. Их небосклон был безоблачным и спокойным...
      
       К Спасу на лесной хутор неожиданно завернул староста. Заметив его неспешное приближение еще издали, Михайло внутренне напрягся.
       С чего бы этот визит?! Обычно, Гришка Клочко сам в лес не заглядывал. Собственно, раньше он и дороги сюда не знал. Если была какая нужда, то староста зазывал Михайла на село через родню или кого-нибудь из хлопцев-посыльных, или же передавал поручение. Да и сам лесник, наведываясь на село по своим делам, непременно заглядывал к старосте.
       А тут Григорий что-то "зачастил". Второй раз за год. Правда, в прошлый раз он был не сам, с жандармом. Искал Данилу Бондаря. А сейчас?! Какая причина заставила покинуть село этого хитроватого, себе на уме мужика. Снова кого-то ищет или на Белой Горе произошло нечто из ряда вон выходящее?!
      
       Томясь догадками, Михайло напряженно наблюдал, как ковыляющей, слегка косолапой походкой приближался к его двору староста.
       Меж тем, Клочко не торопился. И можно было предположить, что срочного и важного дела у него не было. Однако острый ревизорский взгляд, которым он цепко озирал округу, а потом, походя, придирчиво осмотрел и двор лесника, подсказывал, что старосте все-таки что-то было нужно...
      
       - Здоров был, Михайло! - степенно обронил Григорий и протянул леснику руку.
       Но сделал это с некой начальственной небрежностью и барственной снисходительностью. Точно говоря, видишь, сам к тебе зашел, с добрым намерением, цени начальственное внимание и милостивое расположение. Но помни, перед кем стоишь и с кем говоришь...
       Впрочем, поведение старосты нисколько не смутило лесника. Не в его правилах гнуть спину перед начальством и проявлять раболепие.
       Ишь, как нос дерет, усмехнулся в бороду Михайло, глядя на напыщенного и самодовольного старосту. Штаны в заплатах, пальцы из сапог на белый свет выглядывают, а гоношится, как туз козырной. Эх, не по Сеньке шапка! Подумал с сожалением лесник, но виду не подал.
      
       - Спасибо! И тебе, Гришка, не хворать! - спокойно, как равному, ответил на рукопожатие и прищурился с любопытством. - Давненько в лесную глушь не забирался. С чем пожаловал?! Никак опять кого-то потерял, сыскать не можешь...
       - На сыски-розыски другие чины в государстве есть! - досадливо поморщился староста, поняв на что намекает лесник. - Приедут, скажут, что помочь нужно, тогда поможем. А так, слава богу...
       - Так что же тогда?!
       - А то ты забыл?! - хитро прищурился, глядя на Михаила, староста.
       - Забыл?! Да вроде никакого меж нами уговору не было, - недоуменно развел тот руками. - У меня пока еще с памятью забот не было...
       - Видать, уже начались..., - рассмеялся в ответ Клочко. - ...если забыл, что зимой к столу приглашал. Только тогда не досуг было. Племянника твоего, паршивца Данилу искали. Господин жандарм все торопил. Вот, до сих пор жалею, что от обеда отказался. Ведь, твоя бабка Евдокия стряпать мастерица...
       - Что есть, то есть..., - согласно кивнул Михайло и покосился на Григория.
       Правду говорит или замышляет чего хитрован. Что-то не больно похоже, чтобы просто в гости, в лес притащился.
       - Ну, так что?! Будешь старосту угощать-привечать или голодным с твоего двора идти?!
       - Нет, голодным от меня еще никто не уходил, - хмыкнул Михайло. - Гостям в этом дворе всегда рады... Добрым гостям...
       Последние слова он произнес с особым нажимом и заметил, как вздрогнул и криво усмехнулся при этом староста.
       - Староста для любого двора добрый гость, - обронил он в ответ, проходя в хату.
      
       Посреди горницы он стащил с головы полотняный картуз, пригладил взопревший редкий чуб и перекрестился на святой угол.
       - Мир вашему дому, покоя и благополучия хозяевам, - почтительно поклонился он и лукаво покосился через плечо на Михаила, вошедшего следом. - Ну, вот! Все у вас оказывается по-христиански в хате. Иконы и лампадка.
       - А разве должно быть по-другому?! - удивленно пожал плечами лесник.
       - Так это... На селе все вас колдунами считают..., - немного сконфуженно пояснил свое недоумение староста. - Бабка Евдокия знахарством промышляла и тебе, как бы знаком колдовской промысел...
       - Знаком, знаком, - коротко бросил в ответ Михайло и хитро прищурился. - А не страшно, Гришка?!
       - Чего? - насторожился староста.
       - Да вдруг обижусь и оберну тебя в кого-нибудь. Ну, скажем, в кабана или барана. Домой прибежишь, а жинка не признает, в сарай загонит, нож приготовит... для свеженины...
       - Да ну тебя, дурень! Придумаешь тоже! - испуганно отмахнулся Клочко и на всякий случай еще раз перекрестился на святой лик в красном углу.
       - Ладно, проходи, к столу. Не бойся! - дружески хлопнул его по плечу Михайло. - Гостей в нашей хате привечают, а не обижают... Баба! Ты где?! Встречай гостя!
      
       На шум оживленного разговора из-за припечка высунулась старая Евдокия.
       - Здравствуй, бабка! Как жива-здорова?! - повернулся к ней Гришка.
       - Та еще жива. Не хочет господь до себя забирать и сатана чурается, - прошамкала беззубым ртом Евдокия.
       Она подслеповато прищурилась и приблизилась почти вплотную к старосте.
       - А ты кто такой? Прости старую... Сослепу не признаю...
       - Клочко... Григорий...
       - Это Петра Клочка, что ли? - оживилась старуха, припоминая старого старосту. - Сын или внук?
       - Внук... Дед давно уже помер...
       - Бачишь, Петра уже нет. Он ведь моложе меня был и багато моложе. А меня все еще грешна земля носит, постоя не дает...
       - Ладно тебе, баба, смерти просить, живи пока живется! - нетерпеливо оборвал ее Михайло. - Ты, вот, лучше гостя привечай. Бачишь, с Белой Горы человек пришел. Там до сих пор твое кухарское мастерство вспоминают, все в гости набиваются. А староста не пускает...
       - А кто там зараз староста?! - спросила у Григория Евдокия.
       - Так он же сам и есть! - вместо Клочко, смеясь, ответил Михайло. - Бачишь, сам пришел, никому не доверил...
       - Староста?! Ну, старосту я зараз нагодую! - засуетилась, потащилась к печи старуха. - Старосте я уважу... Надеюсь, ты такой же, как и дед был. До людей без злобы относишься... Не так, как та подлая скотина - Панас Пасюк... Вот дал Господь такой гидоте жизнь и власть... Гляди, Грицько, дед твой Петро правильный был мужик, уважали его на селе. Так пусть и тебя добрым словом поминают...
       - Всем мил не будешь, баба! - неуверенно откликнулся Клочко. - Кого приветишь, а с кого и спросишь... Так ли?!
      
       Слушая старушечье бормотание, он бросил слегка растерянный взгляд на Михаила, дескать, что он думает по этому поводу? Поддержит бабку или опровергнет?! Но тот к счастью отвлекся от разговора, подавая на стол посуду, закуску и бутыль с самогоном.
      
       - Что там на селе делается? Чем белогорцы живут? - поинтересовался Михайло, разливая первач по чаркам.
       Поинтересовался скорее для приличия, чтобы завести разговор с гостем. Пусть и неожиданным, незваным, но все же гостем.
       - Да разве у селянина работы мало? - охотно отозвался Григорий, присаживаясь к столу.
       Его обрадовало и успокоило то, что лесник не придал значения бабкиным характеристикам прежних старост, а может просто пропустил мимо ушей старческую глупую болтовню. Поэтому Клочко поторопился поскорее поддержать новый разговор и уйти от не совсем приятной ему темы.
       - Ты же сам знаешь. На селе и зимой не больно на печи вылежишься, а уж летом тем более не до отдыха. Откоситься в этом году неплохо получилось, набили сенники травой и отава, слава богу, гарная..., - обстоятельно пояснил староста. - Зараз, вон, начали под озимые пахать, бабы жито жнут... Спасибо, еще погода стоит погожая. Без дождей. Не знаешь, что там на Авдотью ожидается? Ты вроде в приметах гарно разбираешься...
      
       Староста с любопытством глянул на лесника, надеясь услышать обнадеживающий прогноз.
       - Сухо. Постоит еще годинка, - кивнул тот в ответ.
       - Ну, и, слава богу! - обрадовано заерзал на месте Клочко, поднимая чарку. - А то ведь, знаешь как, придет сеногнойка и пиши пропало. Начнет слепец с неба сыпать, не остановишь. Ему говорят - иди туда, где тебя просят, а он идет, где косят. Ему говорят - иди туда, где тебя ждут, а он идет туда, где жнут...
       - Так, так..., - согласился с ним Михайло и успокоил. - Ничего, сейчас не должен дождь помешать, по сухому уберутся. Как с хлебом в этом году дело будет? Какие виды на урожай?
       - Да кто его знает?! Урожай не дуже гарный, но и его хватило бы, если сборщики с амбаров не выгребут...
       - А разве еще собирают?
       - А то как же! Это тебе в лесу хорошо. Никого не бачишь, никого не слышишь. Сам себе хозяин, живешь в свое удовольствие, - зыркнул на лесника староста и в глазах его блеснул недобрый огонек...
       - Расскажи тогда, что вам мешает спокойно жить. Просвети колдуна лесного, - усмехнулся в ответ Михайло. - Может, и впрямь я чего-то не знаю, пропустил важные перемены, в лесу сидячи...
       - Пропустил, пропустил! - язвительно хмыкнул староста.
       Он наполнил свою чарку и зло опрокинул в рот обжигающий первач. Мотнув головой и крякнув, привыкая к крепости вина, Григорий подхватил из миски кусок печеного гуся и яростно заработал челюстями, закусывая.
       Михайло не торопил гостя, давая ему возможность и угоститься, и собраться с мыслями...
      
       - Тут же с зимы такое началось! - наконец подал голос Клочко.
       - Это что Данила так замутил?! - попробовал было пошутить Михайло.
       - Да причем тут твой чертов племянник! - раздраженно отмахнулся захмелевший староста. - Пропал и пропал. Не нашли тогда и ладно. Жандарм уехал, делу конец. В другом месте шукали, меня не чепали и за то спасибо. Заваруха пошла, когда царя прогнали... Про это, небось, слышал?
       Староста покосился на лесника.
       - Про это слышал...
       - Так вот! Является на село твой хваленый Данила и при нем другой твой родич сопливый...
       - Это кто же?!
       - Да Петро Дениса..., - пренебрежительно поморщился Григорий. - На грудь банты красные почепляли. Вот, смотрите, какие мы герои! Николашку турнули. Теперь все что царю принадлежало, будет нашим. Давайте делить! Тарас, правда, быстро его остудил. Выматюкал как следует сыночка и выгнал к чертовой матери из дому. Сказал, лучше кузней, дурень, занимайся, чем в революцию играйся...
       - Послушал батька? - вставил слово Михайло.
       - Ага! - мотнул головой староста. - Собрался за свое ничего и пошел. Говорит, мы еще не все сделали. Мы еще власть заберем у буржуйского правительства и тогда поглядим, чья правда...
       - Да! Неисповедимы дела твои, господи! - протянул лесник, припомнив горячий спор с кузнецом зимней ночью. - Чего хотят, чего добиваются. Был государь, было государство, все ясно было, а теперь. На кого молиться, кому кланяться...
       - Вот-вот! - поддакнул и староста. - Вроде стояла наша Белая Гора на отшибе, никому не нужна была. А тут зачастили. То приехал на коляске видный такой господин. Стал мужиков уговаривать, чтобы те за каких-то там эсеров сторону держали. Дескать, они мужика землей без выкупа обеспечат и будут в столице за мужицкую долю печалиться. Потом приехали еще двое на бричке. В жупанах хохляцких, с довгими казацкими усами. Те стали самостийностью смущать. Мол, мужики, так и так, это земля не расейская, а украинская... Давайте горло драть за независимую Украину. Сколько можно москальскому царю ноги целовать...
       - Так царя же уже нет?! - удивился лесник.
       - А им чего? Далдонят одно: в Киеве Центральная Рада образована, Временное правительство независимость хохлов признала. Давайте к нам...
       - И что?
       - Да показали и им, где бог, а где порог... Когда это мы под украинским гетманом ходили?! Но дальше еще лучше вышло. Пришел на село мужичок невзрачненький, анархистом с Гуляй Поля назвался... И таким сочувственным, трогательным голосочком принялся на нужду селянскую сетовать. Мол, как же вам трудно, бедолаги, под паном живется... Ему говорят, "нет у нас пана, село на казенном коште...". А он свое. Усадьба без дела стоит, сеялки, веялки в сарае ржавеют. Земля пустует. Берите все себе, никого больше не слушайте, никому больше не подчиняйтесь. Вы сами себе хозяева. Как хотите, так теперь и живите...
       - Хм-м, интересно...
       - То-то и оно, что интересно, - вскинулся староста. - Мужики ведь к нему прислушались. Говорят, а такое дело очень нам подходит. Стали усадьбу делить, Коммунию создавать, как тот анархист науськивал...
       - Так что на Белой Горе теперь коммуния?!
       - Еще чего! - самодовольно хмыкнул Григорий. - Правительство тоже не дурное оказалось. Вовремя сообразило, что страна вразброд пошла и очень много желающих за властные вожжи подержаться. Словом, затянуло подпруги, натянуло удила, чтобы не сильно озоровали... Кого в острог определили, кого на фронт, под ружье...
       - Значит, война еще продолжается, - задумчиво обронил Михайло.
       - Конечно! Правительство призвало продолжать ее до победного конца. Снова мужиков у нас забирали. Не слышал?
       Лесник отрицательно махнул головой.
      
       - Ну, да! Ты же брата тогда отторговал. Чего тебе еще..., - попробовал съязвить староста, но осекся под колючим взглядом хозяина. - Вообще-то молодь в основном брали. У твоих родичей, таких не было, малы еще... Данила с Петькой опять пропали. Слышал, вроде в Харьков подались... Вовремя втекли... Казаки сейчас приехали порядок поддерживать. В Верхнем часть стоит. А к нам в село разъезд на днях заезжал, за провиантом. Только что сейчас у мужиков найдешь. В амбарах и клунях пусто... А ты говоришь, как урожай...
       - Да, тяжело мужику приходится..., - сокрушенно покачал головой Михайло, точно примеривая на себе нелегкое бремя. - На своих плечах столько лет войну тащить. А тут еще такое безвластие... Не разберешь, кто государством управляет...
       - Кому как! Кое-кто живет и в ус не дует, никакая война, никакие перемены его не тревожат, - неожиданно обронил староста и совершенно трезвым взглядом многозначительно глянул на лесника.
       - Ты к чему это клонишь?! - насторожился тот. - На кого пальцем показываешь, в чей огород камень бросаешь?
       - А то не догадываешься?! - усмехнулся с издевкой Клочко.
       - Ну, если ты меня упрекнуть решил, то мне стыдиться нечего и пугаться некого, - посуровел лицом Михайло. - За мной что, какие-то недоимки имеются? Или, может, я что утаил от сельской общины. Все налоги и сборы отдал исправно. Ты это хорошо знаешь. Даже за брата Дениса не только "отторговался", но и по недоимкам рассчитался...
       - Знаю...
       - Мне с бабой много не нужно на проживание. А у Дениса, вон, какая семья...
       - А я разве возражаю чего, - вроде пошел на попятную староста. - Только...
       - Что только? - вскипел Михайло. - Ты что думаешь, я свою выгоду с лесу имею?! Мзду беру, приворовываю, казенным добром тайком торгую?! Что-то темнишь ты, Гришка! Сказал в гости, с добрым намерением пришел, а сам в чужое хозяйство нос суешь. А на чужое грех заглядываться. Хотя в чужом саду и яблоки слаще, в чужом хлеву и кабан жирнее. Даже блудная баба считает, что в чужом загашнике и корень длиннее...
       - Я - староста! Мой удел таков! - запальчиво вскрикнул Клочко. - Для меня на селе чужого нет!
      
       Он сердито стукнул кулаком по столу и хотел еще что-то добавить, но не успел, только глубоко вздохнул и замер с открытым ртом. Дверь резко отворилась и в хату с улицы вбежал Ванька.
       - Дядь Миш! Я травы принес! - радостно оповестил он с порога лесника. - Будем мешанину поросятам делать?
       - Будем, сынок, будем! Сегодня гарная мешанина у нас получится! - раздраженно отозвался Михайло.
       Только тут мальчишка заметил гостя.
       - Ой! Здрастьте! - растерянно пробормотал он и перевел недоуменный взгляд на дядьку, пытаясь понять, что произошло.
       - Здорово! - как ни в чем не бывало отозвался Клочко и с наигранной улыбкой повернулся к леснику, изображая удивление. - А это никак Ванька, младший Дениса сын?!
       - Ну, он! Ты же его видел здесь зимой! - огрызнулся Михайло. - Вот удивление увидел! Сказал же тебе тогда, что взял хлопца в помощники, чтобы с голоду на селе не загнулся...
       - Так я разве возражаю! Взял так взял! - с показным благодушием развел руками староста. - Доброе дело! Гляди, какой гарный парубок стал. А что?! В лесу не в шахте санки с углем таскать, не на заводе лопатой махать. Чистый воздух, покой. Рай, а не работа.
       - Работа везде одинакова..., - снова неприветливо обронил Михайло. - Разница в том, как работаешь...
       - И я про то, - согласился с ним староста. - Гляди... Два брата от одного батька. Один работает прилежно, хозяйнует, а другой дурака валяет, озорует. Власти не могут хвоста прижать паршивцу...
       - Ну, я его в хате не прячу, с собой за пазухой не ношу! - отмахнулся лесник. - У меня он тоже в почете не был. Пусть лучше ищут и призовут к порядку, если считают, что так нужно...
       - А может и спрятал! - неожиданно выпалил староста. - Кажешь одно, а делаешь другое. Вон, про поросят же утаил...
       - Тю! Гришка - ты дурак или только притворяешься, хоть и староста! - небрежно поморщился Михайло. - Чего это свое кровное добро должен прятать. Разве что от недоброго взгляда. Так на то у меня и приговор есть...
       - Ладно, ладно! Чего вскинулся, пошутить нельзя, - опасливо замахал руками Гришка, выбираясь из-за стола.
       Он вдруг начал поспешно прощаться.
       - Спасибо за угощение. Давно я так не гостевал. Посидел бы еще. Пора домой уже. Там на селе тоже дела...
       - Не гневайся! Чем богаты, тем и рады. От чистого сердца привечали..., - в тон ему ответил Михайло.
      
       Вслед за гостем он вышел на двор, провожая. Однако, настырный староста не торопился покидать гостеприимный двор. Хмель из его головы выветрился и в нем проснулся азарт сыщика. Он неопределенно топтался у крыльца и повел носом, точно собака, определяя направление добычи.
       - К зиме дело, - обронил как бы невзначай. - Верно говорится, Спас - готовь рукавицы про запас...
       - Да тепло постоит еще, хотя и то верно, о зиме забывать не след, - нехотя согласился Михайло, не чая уже, когда выпроводит порядком поднадоевшего Клочко.
       - Видишь, ты как добрый хозяин загодя печешься. Вон и поросят завел, - неожиданно свернул на свое староста. - Ну-ка, похвались своим хозяйством...
       - Чего там хвалиться! - вяло возразил лесник. - Ты что поросят никогда не видел. Ну, опоросилась свинья нежданно-негаданно. Тоже мне событие на всю округу. Можно подумать, такого на Белой Горе давно не случалось...
       - Ну, не хочешь, как хочешь! - неожиданно согласился с ним староста. - Что-то ты сегодня не дуже приветливый. Треба в другой раз зайти. Бывай... пока!
       Стремительно сорвавшись с места, он заковылял к калитке, вышел за забор и уже через минуту его сутулая фигура скрылась меж начинающими редеть листвой деревьями.
      
       Михайло задумчиво достал из кармана трубку, набил табаком и раскурил. Глядя вслед удалявшемуся Гришке, хотя тот уже и скрылся из виду, он прокручивал в сознании весь прошлый разговор, пытаясь понять, с какой все-таки целью староста наведывался на лесной хутор...
      
       - Дядь Миш, будем поросят кормить?! - прервал его тяжелые размышления робкий голос за спиной.
       Михайло повернулся. На крыльце с полной бадьей уже приготовленной мешанины неуверенно топтался Ванька. Он испуганно пялил глаза на посуровевшего лесника, будто чуя свою вину и стараясь понять, насколько она велика. Уловив состояние племянника, Михайло посветлел лицом и улыбнулся.
       - Будем, сынок! Конечно будем! - подмигнул ободряюще Ваньке.
       Он заглянул в тяжелую бадью и удивленно покачал головой.
       - А ты уже успел все приготовить?! Молодец! До чего же расторопный ты хлопец! - похвалил он мальчишку.
       - Дядь Миш! А чего это староста к нам приходил? Искал кого?
       - Может и искал... Не признался...
       - Не надо было мне про поросят кричать, - сожалея, протянул Ванька. - Но я не знал, что у нас чужие в хате...
       - Ничего. Не бойся. Мы же их ни у кого не украли. Наша свинья их принесла. Нам их и растить..., - успокоил лесник взволнованного нелепой оплошностью племянника.
       Не предполагал старый ведун, что спустя много лет благодаря нелепой, волюнтаристской позиции новой власти уже изрядно побитому жизнью Ваньке придется укрывать домашнее хозяйство от всевидящего ока подобных старосте налоговых инспекторов.
       - Ладно, пошли! Не то наше поросячье войско весь лес на ноги поднимет своим голодным визгом...
      
       Уже достаточно подросшие поросята издали почуяли своего хозяина и встречали его привычным слаженным хрюканьем. Толкаясь и перегоняя друг друга, они ретиво бросились к корыту, едва Ванька успел опрокинуть туда бадью с кормом. Тут же образовалась шумная толчея.
       Наиболее проворные и нахрапистые заняли место получше. Уткнувшись рылом в самую гущу мешанины, они старались захватить как можно больше и как можно вкуснее, громко чавкали, жадно набивая утробу. Благостно повиливая крючковатыми хвостиками, они точно приросли к месту. Казалось, никакая сила неспособна была сдвинуть их с места до тех пор, пока они не насытятся.
       Один, вероятно самый нахальных подсвинок и вовсе бесцеремонно залез в корыто с ногами и считай закрыл от всех доступ к корму. Обиженные родичи сердито поддевали наглеца рылом, гоня прочь, но тот и не думал покидать лучшее место.
       Менее расторопные беспокойно суетились позади, тщетно пытаясь протиснуться к еде. Они обиженно повизгивали, метались из стороны в сторону, даже хватали зубами за ляжки своих равнодушных собратьев. Однако безрезультатно. Коротко взвизгнув от боли, они отчаянно отбрыкивались и держали оборону у корыта насмерть...
      
       - А ну тихо! - строго прикрикнул на них Ванька. - Гляди какой гвалт подняли! Чего деретесь?! Всем хватит... А ты куда паразит залез?!
       Грозно нахмурившись, мальчишка подхватил с земли лозинку и несильно перетянул залезшего в корыто наглеца вдоль спины.
       - Только мешаешь..., - недовольно проворчал Ванька. - Правду говорят, "посади свинью за стол, она и ноги на стол...". А ну, вылезай, живо!
       Однако, свинтус даже рылом не повел, а невозмутимо продолжал свое.
       - Ну, я тебе сейчас! - пригрозил ему раздосованный мальчишка и полез в загородку. - Пошел прочь, бесстыжий! Дай и другим поесть...
       Подхватив отчаянно упирающегося и брыкающегося подсвинка за бока, он решительно выбросил его из корыта. Но тот и не думал отступать. Резко крутнувшись на месте, он сердито хрюкнул, грозно набычился и пулей метнулся обратно, в кучу, настырно пробивая себе дорогу к кормушке...
      
       - Что не слушают?! - усмехнулся Михайло, наблюдая за потугами племянника навести порядок. - Это такая и есть братия. Свинья и есть свинья. Ни стыда у нее, ни совести. К порядку не приучена. Уважения друг к другу не на грош, только сам был бы хорош... О! Гляди, гляди! Опять полез по головам, подлец...
       Лесник ткнул пальцем в загородку, где неугомонный и ретивый поросенок рвался на прежнее место.
       - Вот, видишь, сынок, как оно все в жизни устроено. Смотреть тошно на этот срам, - сокрушенно вздохнул он, обращаясь к подошедшему Ваньке. - А ведь такая поросячья натура и у людей. Грызутся, дерутся, по головам лезут. Только бы первому поспеть, кусок по жирнее ухватить... А кто голодный, обделенный останется, то уже его не касается. Лишь бы мне гарно было!
      
       Он недовольно нахмурился, умолк, снова припоминая беседу со старостой и рассказ Клочко о том, какая неразбериха во власти сейчас творится в России.
       - Наверное, и за власть так дерутся. Глотки готовы друг другу перегрызть, - предположил он.
       - Это ты о ком, дядь Миш? - удивленно покосился на него Ванька.
       - Да все о них же! Революционеры или как их там в черта звать..., - раздраженно буркнул Михайло. - Данила... Куда дурень сунулся. Был кузнец, мастер как мастер. Нет, в революцию его потянуло. За власть народную воевать захотелось. Что он понимает в той власти?! Ладно бы сам, а то еще и малого придурка за собой потянул. У хлопца и так мозги набекрень были, а теперь и вовсе...
       - У кого?! - снова перебил его ворчание Ванька.
       - Да у Петра же нашего! - в сердцах бросил лесник. - Поманили дурака мятным пряником, он и рад стараться. Дело по душе нашел... Хиба при такой жизни может хлопец исправиться, настоящим человеком стать. Ага! Заставь дурня поклоны ложить, он и лоб расшибет... Нет, русскому мужику без царя и крепкой узды нельзя. Дай ему волю, он таких дел натворит, что...
       - Что же будет, дядь Миш?! - беспокойно округлил глаза Ванька.
       - Что будет?! - рассеянно переспросил сбитый с мысли лесник. - Гарного ничего не будет, сынок! Бесовская вакханалия будет! Шабаш, как в купальскую ночь. Вот что будет!
      
       Михайло яростно сжал кулаки и вскинул горящие гневом и неприязнью глаза, что от этого взгляда Ваньке стало не по себе. Он испуганно вздрогнул и отшатнулся, непроизвольно защищаясь, точно от удара. Заметив, что своим порывом напугал племянника, Михайло стушевался. Сконфуженно крякнув, он привлек мальчишку к себе.
       - Не бойся! Тебя я в обиду не дам..., - успокаивающе похлопал по спине племянника.
       - А что же нам делать, дядь Миш?! - протянул тот.
       - Что делать? Что делать... Вот это ты во время спросил, сынок. Нам сейчас нужно... На м надо делать..., - лихорадочно размышлял старик, вспомнив нечто важное. - Вот что! Неси-ка сюда мешки... Знаешь, те, рогожные... Что в коморе лежат...
       - Зачем?!
       - Поросят ховать будем!
       - Куда?! От кого?!!
       Ванька изумленно вытаращился на лесника, не понимая, что это он вдруг затеял. Но тот не ответил.
       Михайло уже был полностью во власти осенившего его решения и деловито примерялся к наевшемуся и успокоившемуся свинству, решая как сподручнее приступить к осуществлению задуманного...
      
       - Эх! Повырастали некстати, - вздохнул мужик озадаченно. - Тяжело таскать будет. Но ничего... Придется поднатужиться, сынок, потерпеть... Только быстро, сынок, быстро...
       - Да что случилось?! Для чего их прятать нужно?! - переводил недоуменный взгляд то на поросят, то на озабоченного дядьку хлопец.
       - Недобрый глаз на них положили, сынок. Ох, не добрый! - пробормотал лесник. - А от такого глаза добро ховать надо. На чужое всегда большая ложка найдется... Так что поспешай. Треба успеть хотя бы поросят в схоронку перенести. Там их сам черт не сыщет...
      
       Сейчас леснику вдруг явственно представился "гостевой" визит старосты. Ему сразу стал ясно и скрытое намерение и понятно, почему тот так поспешно ушел со двора, не настаивая на демонстрации поросячьего выводка. Надо снова ждать гостей, решил предусмотрительный старик, причем непрошенных. И не ошибся...
      
       Не прошло и двух дней, как встревоженный лай Трезора оповестил о приближении чужаков. За тыном послышался лошадиный храп и встревоженные домочадцы вскоре увидели приближающихся по лесной дороге всадников и ехавшую следом телегу.
       - Сынок, бери удочки и геть со двора! - тихо приказал лесник замершему за спиной Ваньке. - Задворками иди... Я тут сам разберусь...
       Мальчишка покорно кивнул головой и легкой тенью скользнул за хату...
      
       Вскоре визитеры спешились у ворот и на двор зашел все тот же староста в сопровождении казаков.
       - Вот, Михайло, оказывается слава о твоем гостеприимстве по всей округе бегает, - растянулся в ехидной улыбке Клочко. - Господин вахмистр меня все допытывается о тебе... Покажи да покажи мне того героя, что государевыми наградами за отвагу отмечен и что вместо брата на фронт идти, немца воевать сам напрашивался...
       Лесник прекрасно понимал, что староста лукавит. Наметанный взгляд сразу отметил, как жадно зашарили по двору в поисках поживы глаза заезжих. Видимо, на селе дела и впрямь обстояли несладко и Григорий повел сборщиков по разведанному. легкому пути. А скорее всего решил хитрован выслужиться перед новой властью. Поэтому Михайло решил принять его, старосты, правила игры, чтобы потом не упустить свою инициативу...
      
       - Ну, так позвал бы. Я на село пришел... Чего зря ноги трудить, лошадей гонять, - спокойно отозвался лесник.
       - Э-э, нет! - еще больше расплылся Григорий. - Им интересно было поглядеть как ты живешь... Да и я сказал, что недосуг тебе, дел по хозяйству по горло. Вон, свинья опоросилась, пригляд за поросятами нужен...
       Староста многозначительно оглянулся на своих спутников. Дескать, что я вам говорил. Глядите, что нам сейчас покажут...
       "Вот, ты, приятель, и раскрылся! - торжествующе хмыкнул в душе лесник. - Не дает-таки тебе покоя мой прибыток. Не спится тебе от чужого благополучия. Не знал сам как подступиться, так казаков с собой притащил. Что, повеселиться со мной вздумал? Что ж, давай повеселимся...".
       - За поросятами?! Ты что, Гришка, ополоумел?! - изумился лесник. - Какие поросята?!! Приснилось, что ли спьяну...
       Михайло удивленно развел руками и недоуменно глянул на казаков, будто не понимая, о чем идет речь.
      
       - Ты чего, Михайло?! - насторожился староста и бросил растерянный взгляд на нетерпеливо топтавшегося рядом вахмистра. - Брось дурить! С какого еще спьяну мне почудилось?! Вчера же вот тут твой пацан тебя спрашивал...
       - Да он меня все время что-нибудь спрашивает. Замучил вопросами, паршивец...
       - Ты Михайло не юли..., - забеспокоился, завертелся на месте Клочко.
      
       Видно было, как он взопрел от волнения. Как ни как дело принимало для него нешуточный оборот.
       - Где Ванька? Вот его и спросим сейчас...
       - А черт его знает где? Работы сейчас нет по двору. Может на рыбалку сиганул. Все ныл, просил до хлопцев отпустить, с приятелями сельскими повидаться...
       - Ладно, бог с ним... Нехай гуляет, - махнул Григорий. - Но ты же сам вчера сказал, что свинья у тебя нежданно-негаданно опоросилась. Еще и показать отказался...
       - Да разве было такое! То тебе мабуть показалось..., - притворно удивился лесник. - Не бы