Мамаев Вячеслав Иванович
Сукин сын

Lib.ru/Современная литература: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Помощь]
  • Оставить комментарий
  • © Copyright Мамаев Вячеслав Иванович (mayslavin@rambler.ru)
  • Обновлено: 17/08/2009. 2324k. Статистика.
  • Роман: Проза
  •  Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Уважение к минувшему - черта отличающая образованность от дикости. Так, по крайней мере, считал наша национальная гордость, золотая лира человечества Александр Пушкин. Почему мы так жестоко непреклонны, преступно равнодушны к своему прошлому? Родина потому и называется Отечеством, что начинается с семьи. Какое место занимала моя семья в моем многострадальном Отечестве? Сегодня, когда уже нет в живых ни деда, ни родителей, запоздало сожалеешь, что был недостаточно любопытен и внимателен к их жизни, считая их рассказы о прошлом скучными и неинтересными. Их воспоминания слушались в пол-уха, смотрелись в полглаза, воспринимались в полслова. Жаль... В семьях простолюдинов не было принято вести хронологию. Потому я не добивался в своем повествовании исторической достоверности, не следовал строгой привязке к тем или иным историческим фактам. Зная характер и привычки, образ мыслей родителей, я попытался влезть в шкуру своих предков и вместо них прожить ими прожитую жизнь.Достоверности не гарантирую. Мое генеалогическое древо началось с того, что прадеда матери барин сменял другому барину на щенков. Это единственный, доподлинно известный факт в жизни семьи. Остальное дорисовало воображение...


  • ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

    ИЗБАВИ БОГ НАС, ПУЩЕ ВСЕХ ПЕЧАЛЕЙ...

    Глава 1.

      
       Меж древних меловых гор и величественных курганов, по обе стороны Донца привольно раскинулась степь. Простая, неброская красота донецкой степи завораживает путника, привлекает к себе внимание любой мелочью. Вот, высоко в небе, в теплом воздушном потоке лениво парит шулика - коршун-подворник, зорко выслеживая зазевавшуюся добычу. А вот на разогретый жарким солнцем дикарь-валун вылезла понежить смолянисто-черные бока, сбросившая старую шкуру гадюка. Рядом деловито потрошит невесть откуда взявшийся полусозревший колосок ржи суслик и юрко снует туда-сюда озабоченная ящерка.
       Но обманчива безбрежная степная ширь. То крутым взгорком взметнется она ввысь, захватывая дух великолепием простора. То вдруг уйдет из-под ног, пугая темнотой и непролазностью глухого урочища глубокой балки. Да и характер ее под стать - капризный, переменчивый.
       По весне она по-детски звонко звенит, спеша к Донцу, бурными ручьями и полноводными степными речушками. С девичьей наивной непосредственностью и счастливым любопытством выглядывает с проталин изумрудом молодой травы. Лукаво улыбается золотисто-солнечными головками мать-и-мачехи, перемигивается небесной лазурью подснежников, вздрагивает робким трепетом нежных, белесо-фиалетовых цикламен.
       К лету вместо девчушки-вертихвостки, тебя уже встречает невеста на выданье. Как к лицу ей богатый зеленый бархат тучного многотравья. Как переливаются разноцветьем мониста и ленты полевых цветов - ромашково-белые и васильково-синие, ярко-желтые и пурпурно-алые. И все это праздничное великолепие отражается, искрится и множится в плавном речном потоке. А какой чарующий у этой красавицы голос! Заливистый жаворонок высоко в небе упорно спорит со сладкоголосой иволгой, спрятавшейся в прибрежном краснотале. В слаженный стрекот цикад и кузнечиков басовито вклинивается хозяйственный гул шмеля. Под пересвист суетливых сусликов о чем-то строго выговаривает в густой траве своему непослушному выводку встревоженная перепелка.
       Осенью степь покоряет своей степенностью и размеренной тишиной. Такой тихой, что слышно как звенит и, кажется, вот-вот лопнет от напряженной немоты воздух. Лишь изредка потревожит эту умиротворенную тишину прощальный клекот журавлиного клина или беспокойное гоготание гусиной стаи, собравшихся на зимовку в дальние, более теплые края. В это время степь как состарившаяся мать - убеленная серебром ковыля, высушенная и огрубевшая под ветрами-суховеями и жгучим солнцем. Она то пахнет на тебя жаром, словно отдавая без остатка любимому дитяти тепло и ласку материнского сердца. То вдруг всплакнет нудным дождем, пригорюнившись от неизбежности скорого расставания. А то и холодом обдаст, точно осердившись за проступок или неразумную шалость.
       Зато зимой встреча с ней, словно с опустошенной горем, одичавшей от тоски вдовой. Леденит душу ее истошный вой и стенания. Промерзшая, голая, голодная, злая. Остервенело швыряет она в лицо горсти жесткого снега вперемежку с землей и сухой травой. Пытается свалить с ног, сбить с пути. И гонит, гонит прочь за горизонт сорванные с насиженного места неприкаянные колючие шары перекати-поля.
       Так было и с людьми в то тяжкое, бесправное время, помеченное мрачным клеймом рабства. Сколько человеческих судеб кроилось по злой воле хозяина, точно новыми межами делилось целинное поле. Сколько бедолаг отрывалось жестоким сатрапом от материнской груди, от родного корня и разбрасывалось по свету безродными горемыками, перекати-полем. И тасовались холопские души в угоду барской прихоти словно карты в засаленной цыганской колоде...
      
       ... В господском доме третий день царил переполох. Виданное ли дело! Больше десяти лет никуда не выезжавший за пределы своего поместья барин - отставной штаб-ротмистр, а ныне орловский, средней руки, помещик Степанищев Григорий Васильевич - вдруг собрался в дорогу. Да ни куда-нибудь , там - в соседнее село или до уездных Ливен, а в Украину, на малороссийские земли Дикого поля. Решил барин навестить своего старого друга и сослуживца по гусарскому полку, малороссийского помещика и новоиспеченного шахтовладельца Семена Михайловича Шахновского.
       В воскресенье вечером, полистав по обыкновению после вечерней трапезы численник, Григорий Васильевич наткнулся на пришедшее от старинного приятеля свежее письмо. Шахновский делился своими новостями, особенно подробно описывал новое занятие строительство шахт и добычу угля. "Попомни, Григорий мои слова, - писал он сослуживцу, - за заводами и мануфактурами будущее. Не зря еще великий государь Петр Алексеевич повелевал рудному делу большое внимание уделять, заводы ставить. Без крепкой промышленности мы так и будем у матушки Европы и Америки за хвост держаться. Как наши холопы щи лаптем хлебать. А у нас этого угля, что в беспутицу грязи...".
       - Ишь ты, какой промышленник нашелся, - саркастически хмыкнул Степанищев. - В полку почитай первый гуляка и картежник был. Рубака, конечно, тоже отчаянный. Как лихо он турецкие головы в первую кампанию сносил. Ж..пы неприятелю не показывал. А теперь, вишь, заводчиком заделался. Уголь рубит, шахты открывает. Сколько же мы не виделись?..
       Барин задумался, что-то подсчитывая в уме и видимо вспоминая прожитое.
       - Верно четверть века прошло, - прикинул он. - А может, действительно, взять да и навестить этого задрипанного капиталиста. Ведь в тех краях прошла молодость. Да и дома не держит никто. А тут и повод есть. Рождество приближается. Далековато, правда ехать...
       Путь, действительно, предстоял не близкий. Верст тридцать от имения до Ливен будет, а там по большаку - Муравскому шляху - почитай верст шестьсот до Бахмута, где и познакомились на военной службе молодые гусары Бахмутского полка Степанищев и Шахновский. Дальше еще степными сакмами предстояло добираться верст шестьдесят к Лисьей балке, на Белую Гору, где и расположилось над Донцом полученное еще прадедом Шахновского от государыни Елизаветы Петровны родовое село.
       Домашних забот и преград у Степанищева тоже не было. Лет пять прошло, как Григорий Васильевич овдовел. Алевтина Даниловна хоть и была на десять годков моложе мужа, но словно свеча буквально высохла, стаяла на глазах от горячечной хвори. Однако, в большей степени, от внутреннего страдания и тоски прежде времени закатилась и погасла на исходе летнего дня ее ясная звездочка.
       Вернувшись с турецко-русской войны, молодой штаб-ротмистр пустился во все тяжкие, устраивая хмельные загулы и не пропуская мимо ни одной женской юбки. Поэтому Степанищев-старший, опасаясь за беспутную перспективу сына, быстро сосватал ему юную прелестницу Алечку - дочку соседа. Впрочем, и после женитьбы не остепенился Григорий Васильевич. Колесил с друзьями по всей губернии, сорил отцовскими деньгами и жениным приданным налево-направо.
       Маленькая, хрупкая женщина, казалось, сразу смирилась с гусарской разнузданностью мужа, его репутацией кутилы и распутника. Тихо и покорно несла на себе крест хозяйки дома, жены и матери. Без увещеваний, без шумных скандалов вела хозяйство и всю невыказанную нежность и заботу передавала детям. Господь, видимо, сжалился над бедняжкой.
       В благодарность за смирение, покорность и исковерканную жизнь послал ей сына и двух очаровательных дочек. Именно ей, потому как Григорий Васильевич кроме исполнения время от времени супружеского долга не обременял себя родительскими заботами. Даже первенец Васенька так и выпорхнул, повзрослев, из родительского гнезда без отцовского участия в воспитании. Сын закончил кадетский корпус и по первому разряду артиллеристское училище. Теперь молодой прапорщик Степанищев "воевал турка" на севастопольских бастионах.
       Пришел срок, разобрали и дочерей. Старшая Настя вышла замуж за молодого профессора Московского университета, а младшая Лидочка очаровала как-то гостившего у них приятеля сына - знатного шляхтича. Теперь живет в далекой польском крае, где-то под Варшавой. Выросшие, остепенившиеся дети, оскорбленные отцовским равнодушием, больше льнули к родственникам по материнской линии и не надоедали отцу своими визитами и весточками.
       Сам же Григорий Васильевич относился к такому поведению детей крайне спокойно. Нет, и ладно. И не нужно. Никаких проблем-забот, сам себе хозяин. К чему лишние хлопоты, расходы на содержание. На себя хватило бы.
       Несмотря на бурную, потрепанную молодость, Степанищев в свои пятьдесят три года выглядел достаточно свежо и моложаво. Хоть и обозначалась плешь на затылке, хоть и проредили чуб большие залысины, но все еще лихо топорщились посребленные сединой по-гусарски закрученные усы. Хоть и выпирало из-под шелковой кружевной рубашки солидное брюшко, стан его был крепким и гибким. Куцые, мясистые пальцы некогда крепко державшие эфес палаша не утратили своей цепкости. И эту барскую цепкость хорошо знали носы и уши дворовой детворы, а также задницы и груди молодых холопок.
       Годам к сорока Григорий Васильевич, конечно, немного остепенился. В поведении появилась некая хозяйственная рассудительность, серьезная расчетливость, солидность. Пожалуй, что добрую службу в этом сыграл его непомерный гонор.
       Дело в том, что с младых ногтей (от кого только взялось!) Степанищев старался показать себя гораздо значительнее, чем был на самом деле. Еще бы. За душой ни гроша, во владении деревушка - две улочки с переулочком, зато в манерах... Что твой ясновельможный князь с мешком золота!
       После смерти отца он вдруг заметил, что в его карманах ветер гуляет, а рабочий стол в кабинете забит долговыми расписками. Доставшееся в приданое с женой имение все больше приходит в упадок и запустение. Пользуясь барским попустительством, разбегались холопы. Тут-то и пригодилась ему опыт армейской службы: хоть и гулена, а по воинским показателем у полкового командира числился на хорошем счету.
       С азартом игрока взялся Степанищев за восстановление своего хозяйства и ... втянулся. Крутой нрав, крепкая рука, а порой и крепкое русское слово превратили полуразвалившееся поместье в подобие военного поселения с муштрой и феодальными порядками. Григорию Васильевичу понравилась роль удельного князька, когда одного взгляда, слова, кивка было достаточно, чтобы тот час было выполнен любой приказ, удовлетворена любая прихоть.
       Меньше года потребовалось ему, чтобы навести порядок в имении, отладить хозяйственный механизм. И вот уже обширная плодородная нива, раскидистый фруктовый сад, рыбные пруды, винокурня и мельница приносят доморощенному феодалу неплохой устойчивый доход. С придирчивой дотошностью считал и пересчитывал он свои барыши. С недоверчивой подозрительностью самолично проверял содержимое амбаров и комор. Прикупал, припасал, строил. Уже не так охотно принимал у себя собутыльников, перестал выезжать сам. Все реже тянулась рука к запотевшему графинчику, чтобы наполнить объемистую чарку...
       Одного лишь не остудили хозяйские хлопоты - страсти закоренелого блудника. Ни одна девичья душа омылась горючими слезами, испорченная барской похотью. В бессильной злобе и ненависти сжимали мозолистые кулаки почерневшие от горя родители, посылая всяческие проклятия своему господину. Но не в силах они были ни спрятать, ни защитить, ни спасти от поругания честь несчастных дочерей. Раньше Степанищев еще как-то соблюдал элементарные рамки приличия и свои греховные потребности удовлетворял скрытно, где-нибудь за пределами имения. После смерти жены стареющий любострастник вовсе потерял всякий стыд и приказывал тащить приглянувшуюся девушку прямо в господские покои...
      
       Беспокойно сновала туда-сюда дворовая челядь, охваченная преддорожной суетой. То и дело в комнатах, на дворе, а то и в хозяйственных постройках слышался зычный хозяйский голос, отдававший краткие, по-военному четкие приказы-команды по подготовке к дальней дороге:
       - Прошка, заправь овса лошадям. Да еще мешка три в дорогу засыпь, не лишними будут...
       - Васька, а ты проверь подковы. У Чалого, кажется, левая задняя дребезжит...
       - Настька, вели бабам опару ставить. Чтоб к утру подовики были готовы. Да по больше! А то отощаем в дороге, хоть и пост на дворе...
       - А-а, стерва, чуть с ног не сшибла, - зло прикрикнул на внезапно вынырнувшую из-за угла девку-подростка.
       Остервенело замахнулся наотмашь и осекся. Искушенный взгляд греховодника сразу заметил, оценил, как повзрослела, изменилась, похорошела вчерашняя девчонка - дочка вдовы-белошвейки Авдотьи. Даже просторный сарафан не мог скрыть гибкого стана, округлившихся, упругих, созревших сочными яблоками, грудей, а русая коса, толщиной с руку, величаво ниспадала по ложбинке спины к крутым бедрам. На бархатистых щеках горел яркий румянец, а серо-зеленые омуты глаз смотрели на барина чуть насмешливо и открыто.
       - Ты вот что, Стешка, того..., - покряхтывая, стараясь скрыть охватившее волнение, начал было мямлить потеплевшим голосом Степанищев, но, спохватившись, острожал. - Смотри, куда бежишь, вертихвостка. Что дел нет? Носишься по двору как угорелая. Так я быстро работу найду, бездельница. Беги лучше, к матери, пущай рубашки новые приготовит, в багаж уложит. И вот еще что... Найди-ка мне старосту. Скажи, что я его в кабинете жду...
       Старостой в деревне был семидесятилетний Кондратий Зуев. Несмотря на солидный возраст этот сухощавый и жилистый старик был довольно подвижен и легок в ходу. В нем удивительно сочетались природная смекалка и крестьянская прижимистость, неторопкая рассудительность и живая общительность. Обычно о таких говорят - "и вашим, и нашим".
       Зуев непостижимым образом даже в открытой ссоре мог поддержать обе схватившиеся в перепалке стороны, увести от конфликта и в конечном счете укорить драчунов - а из-за чего, собственно, разгорелся весь сыр-бор. Он всегда был в курсе всех настроений, событий, слухов. Мягко поддерживал сетования на строгость барина, сочувствовал в горе, вместе радовался удаче. В конечном счете тихо, но жестко поставит задачу, что никто не осмеливался его ослушаться.
       Хозяйственный и расторопный мужик в гусарскую бытность барина был приставлен к нему отцом в качестве денщика и соглядатая. За долгие годы службы Кондратий показал незаурядные способности выкручиваться и решать житейские вопросы в самых затруднительных ситуациях, мастерски распутывать интриги и решать деликатные поручения хозяина. За это, последнее, качество Степанищев особо ценил старого слугу и безоговорочно доверял ему свои сокровенные помыслы...
      
       Степанищев рассеянно перебирал лежавшие на столе бумаги. Подносил к глазам то одну, то другую, не различая текста, не вчитываясь в смысл. Мысли витали где-то далеко, а перед глазами насмешливо сияли серо-зеленые омуты дворовой девки. За дверью послушался осторожный шорох.
       - Входи, Кондратий, входи. Не топчись за порогом,- угадав пришедшего, барин позвал старосту в кабинет. - Дверь прикрой поплотнее. Больно много ушей любопытных развелось. Разбаловал ты, Кондратий, народ. Ох, разбаловал. Шастают без дела, а работа стоит...
       - Да что вы, барин, понапраслину разводите, - запричитал старик, взволновано комкая в руках заячий треух. - У меня не забалуешь. Все пристроены, все под присмотром. Со скотиной управились. Накормили, напоили. Девки, вона, за рукодельем сидят от утренней зорьки. Да и к дороге, почитай все готово. Так что напрасно гневаетесь.
       - Напрасно гневаетесь, - передразнил старика Степанищев. - А эта дылда Авдотьина чего по двору лентяя празднует, ворон считает, кошек гоняет, барина не примечает...
       От нараставшего возбуждения Григорий Васильевич даже складной рифмой затараторил.
       - Упаси бог, барин. Стешка - не лентяйка, - вступился за девку старик. - На птичнике очень даже споро управляется. Да и у матери мастерство белошвейки очень даже ловко перенимает. Рубашку к Рождеству вам расшила так, что от материнской работы не отличишь. А бегла тогда по делу, я послал. Вас не доглядела - за это взыщу...
       - Ладно-ладно, - миролюбиво махнул рукой хозяин. - Это я так, для порядку. Садись. Так, говоришь, все готово к дороге?
       - Почитай, готово, барин,- вновь подтвердил Кондратий и начал обстоятельно докладывать как подготовлены возки, в каком состоянии лошади, какие припасы в дорогу приготовлены и кто будет сопровождать хозяина в дороге.
       - Ладно-ладно, - снова перебил старика Степанищев и отвернулся к окну, теребя закрученный ус и обдумывая свой главный вопрос к нему.
       - Слушай, а сколько годков-то Стешке? А то гляжу заневестилась уже, - как бы невзначай, походя продолжил он прерванный разговор. - Говоришь, будет искусница в шитье не хуже матери?
       - Дык, кажись, шашнадцатый от Покрова пошел. Я ведь в святцы не заглядывал. Коль нужда, можно свериться. А девка точно сметливая. На лету любое дело схватывает. Что шить, что кашеварить, что так, по хозяйству. Не по годам проворна. Заневестилась? Дык, дело молодое. С лета приметил. С Антошкой Понаморем, плотницким сынком, хороводится, по вечерам у плетня лясы-балясы точат. Антошка-то парень тоже рукастый, с башкой дружит. Топором вровень с отцом машет и мебельшик знатный. По столярному, ему, пожалуй, в округе равных не будет. Ах, барин, славная пара получится..., - мечтательно протянул староста, но вдруг, осенный внезапной страшной догадкой, сдавленным голосом подытожил: - Грех такую портить...
       - Но-но, мудри да не перемудри, - осадил сникшего старика Степанищев. - С чего ты взял, что кто-то кого-то собирается портить. Стареешь, Кондратий, стареешь... Чего это вздумал барину перечить. Сам знаешь... Мое слово последнее. Как скажу, так и будет. Ступай пока...
       Барин смерил старосту тяжелым, не предвещающим ничего хорошего, изучающим взглядом и безразлично кивнул на дверь.
       На отяжелевших, как-то сразу ставших безвольными и неподвластными, ногах Зуев, по-стариковски шаркая, высунулся из барского кабинета. Горькая обида мутной пеленой застила выцветшие от времени глаза. Мальчонкой был забран он в барский дом. Всю жизнь отдал роду Степанищевых. Считай больше тридцати лет верой и правдой служил одному только Григорию. Сколько барчуковых грехов, безропотным организатором и свидетелем которых он был, лежит и на его нечистой душе. Впервые, за долгие годы пришло к одинокому старику, прожившему всю жизнь бобылем, раскаяние и сострадание к бесправной холопской доле. Впервые и он остро осознал, всем своим раболепским существом прочувствовал, что значит противиться барскому капризу и впасть в немилость.
      
       Прошел день, другой. Жизнь в господском доме текла своим чередом. По утрам Степанищев по-прежнему вызывал к себе старосту, внимательно выслушивал доклад о выполнении его распоряжений и обычным, будничным тоном отдавал новые. Казалось, что он забыл о том злополучном разговоре и больше не возвращался к деликатной теме. Только теперь, будто невзначай, в связи с неожиданно возникшей потребностью он отсылал старика подальше с глаз и все больше держал возле себя вертлявого, цыганистого вида конюха и возницу Прошку Рябцева.
       Так в хлопотах и напряженном ожидании завершилась эта неделя. Вернувшись с воскресной заутрени, барин послал за старостой.
       - Все, Кондратий. Батюшка на дорогу благословил, молебен отслужил, завтра по утру еду, - объявил Григорий Васильевич окончательное решение. - Хозяйство на тебе остается. Присматривай как следует. Держи народ в строгости. И так зимой стараются баклуши бить, как медведи в берлоге на печи спать да лапу сосать. А без барина совсем распояшутся, своевольничать начнут. А работа всегда есть. Лес заготавливать надо. Скотину доглядать как следует, чтоб без урону. И вот еще что. Стешку в дом, к Агате приставь. Той и помощница, и ученица будет, а то сама уже не управляется, ничего не успевает. Девке тоже пора к делу пристраиваться. Сам ведь нахваливал. Мол, мастеровита и сметлива не по годам. Да, чуть не забыл. Зайди к Понаморям. Пусть Антона в дорогу соберут. С собой возьму. Мало ли чего в дороге случиться может...
       - Воля ваша, барин, - согласно склонил седую голову староста. - Осмелюсь только напомнить... Никола Пономарев, Пономарь то бишь, с сыном сейчас новый приделок строят. Сами же велели им к весне управиться.
       - Не умничай, - прикрикнул на Зуева барин. - Ты смотри, взял моду перечить. До весны еще вся зима впереди. Николе найдешь подручных. А мне тоже мастеровой нужон. Говорю же, в дороге всяко может быть. Путь не близкий, срок долгий. Тут и швец, и жнец, и на дудке игрец пригодится. Выполняй...
      
       Среди прочих крестьянских изб - убогих и покосившихся, почерневших от старости, - небольшая в два окошка избушка Пономаревых светлела простой, но опрятной нарядностью. Радовали глаз причудливые резные наличники, заливисто запрокинул на коньке гребень, вырубленный искусной рукой мастера, деревянный петух. Да и дым из печной трубы шел по-особому - легко и напористо, с какой-то веселой бесшабашностью. Сюда то и направился по барской воле деревенский староста Кондратий Зуев.
       Семья у Николая Пономарева небольшая. Он с женой, да сын. Троих деток господь прибрал в разную пору еще во младенчестве. Да и как их было уберечь. Дитю ведь внимание нужно, присмотр. А где ему взяться присмотру. Мария - жена - то с барской скотиной на подворье занята, то на поле с бабами хребет гнет. Дитя закутает в какое-нибудь тряпье и за собой тащит, приткнет где-нибудь в сторонке. Вот где и застудила, где не доглядела мальцов. Только один середнячок - Антошка - и выжил. К восемнадцати годам вытянулся, в плечах раздался. Что крепкий, молодой дубок посреди поля. Лицом чистый да румяный, взглядом озорной да лучистый. Добрый, уважительный, работящий. Матери отрада, отцу помощник, деревенским девкам присуха.
       - Мир вашему дому, достатка и радости, - бодренько приветствовал домочадцев староста, отряхивая от снега запорошенные валенки. - Здоровы были...
       - И вам не болеть, Кондратий Демьянович, - обернулась от печи, хлопотавшая с ухватом над чугунками Мария.
       - Спасибо на добром слове,- вторил ей поднявшийся со скамьи Николай, откладывая в сторону блеснувший бритвенно-острым жалом топор и оселок.
       Из закутка, где стоял столярный верстак, выглянул и молча поклонился старосте Антон.
       - А чего это вы за работой? - одобрительно усмехнулся Зуев. - На дворе воскресенье. Господь в этот день повелевал отдыхать...
       - Дык, чего ж на печи бока пролеживать, без дела плесенью покрываться, - неопределенно пожал плечами Николай. Зимой ночи длинные, еще належимся. А так, когда руки заняты, оно веселей время коротать. И потом, Демьяныч, ты же нам сам наряд выдал на барский пределок. Вон с Антошкой оконные переплеты ладим. Ты же сам первый взыщещь, если к сроку не управимся.
       - Так то, оно, так, - согласился староста. - Взыщу, взыщу...
       Перекрестившись на висевшую в красном углу икону пресвятой Богородицы, он прошел к стоявшей вдоль стены лавки и присел к столу, оценивающе осматривая избу. Внутри она казалась значительно просторней. Обихоженная умелыми, заботливыми руками, изба имела достаточно пространства и для жилья, и для работы. Большая русская печь делила избу надвое. В большей половине была жилая светлица. Бесхитростная крестьянская утварь поражала добротностью и разумной достаточностью. Резные полки по стенам, украшенные вышитыми салфетками и полотенцами, хранили скромный скарб - глиняную посуду, берестяные короба для припасов и прочие житейские мелочи. Под божницей стоял небольшой деревянный, обитый по краям медными пряжками сундук. Вдоль передней стены протянулась широкая лавка, у которой стоял небольшой, гладко струганный стол. В углу, поближе к печи, стояли полати, укрытые цветастым лоскутным одеялом и небольшой горкой набитых ржаной и гречишной половой подушек.
       - Зима нынче снежная. Поля хорошо укрыла снегом. Знать озимые тучные будут, - продолжил дальше разговор Зуев.
       - Хорошо бы, - усмехнулся в кудрявую рыжеватую бороду плотник. - Без хлебушка оно, как-то скучно...
       - А что, Мария, оголодали? Чем мужиков-то своих кормишь? - окликнул вопросом староста вернувшуюся к своим чугункам хозяйку.
       - Да пока, слава Богу, щи да каша в печи не переводятся. Живот со спиной в обнимку не гостит ...
       - Добро,- удовлетворенно кивнул Кондратий. - Но ты, пожалуй, дойди до коморы. Муки возьми, я распоряжусь...
       - Ой, спасибо, Кондратий Демьянович. Ой, спасибо, - запричитала Мария. - Дай бог тебе здоровья и долгие лета. Пироги поставлю. Заходи на пироги. А может сейчас с нами пообедаешь. Я и щей свежих наварила. Похлебай горяченького...
       - А что, не откажусь, - согласился староста, снимая полушубок. - Давайте-ка, мужики, к столу подвигайтесь. Разговор есть...
       Николай с Антоном присели по бокам Зуева, и, ожидая, пока Мария разливает по мискам щи, выжидающе смотрели на старосту.
       - Так что говоришь, работа с пределком движется? - оттягивая вопрос о главном, снова вернулся к делам тот. - Так-так, так-так... Оконные переплеты, говоришь, заканчиваете? Так-так, так-так...
       - Да не томи душу, Кондратий,- не выдержал, встревоженный недобрым предчувствием Николай. - Чего пришел-то? Случилось чего ли? Беда какая?
       - Беда не беда, но и дело лебеда, - постукивая ложкой по столу, пробормотал словно размышляя старик. - Ну, вот что, Николай. Я на неделе пришлю тебе мальца тимофеевского. Он мальчонка смекалистый, головастый. Вот и будешь его обучать плотницкому делу, передавать свои премудрости. А ты, Мария, собери-ка Антона в дорогу. Завтра с барином поедет в обозе. В Украину будет его сопровождать...
       Словно от тяжелого удара, поник и сгорбился Николай. Тонко вскрикнув, с перекошенным в немом ужасе лицом грузно осела у печи Мария.
       Опрокидывая на пол миску с горячими щами, подхватился с места навстречу матери Антон.
       - Ты чего, дед? - ломающимся от волнения голосом выкрикнул парень. - Какая дорога? Как завтра? А я? А моя работа? Я же уже наличники почти закончил. Кто отцу помогать будет? Мать тоже бросить? А Стеша? Как от нее уезжать?..
       - Ишь как заскулил, "внучок"? Отец... Мать... Как я без них буду..., - озлобляясь больше от досады, язвительно передразнил Антона староста. - Неча меня в дедули свои сватать. Не родня. На то барская воля.
       И, уже с искренним сожалением, сокрушенно добавил:
       - А твою Стешу есть кому потешить...
       - Да, ты..., - только и выдохнул Антон, помутневшим рассудком кинувшись с кулаками на старика.
       - Цыц, сопляк, - рыкнул Зуев, откинув сучковатой клюкой парня в угол. - Куда, дурья башка, суешься. Плетью обуха не перешибешь. Не лезь на рожон. А то, что барин решил тебя с собой взять, тебе же, дураку, на руку. Покрутись рядом, помозоль ему глаза, расстарайся, угоди службой. Глядишь, подобреет, согласится выдать за тебя Стешку. Вернетесь, свадьбу сыграем. Еще благодарить меня за совет будешь, дуралей.
       Подхватив тулуп, староста посунулся к двери. На пороге, натягивая на голову треух, обернулся:
       - Эх, отправил бы тебя, стервеца на конюшню. Вожжами бока попарить. Да жалко. В дороге чесаться будут. Ладно, беги к Стешке, попрощайся. Только барину на глаза не попадись.
       С тем и вышел, не прощаясь.
      
       Жалобно скрипнув, закрылась за старостой дверь. В избе повисла гнетущая тишина.
       У Пономаревых Стешу Назарову давно почитали своей. Иван Назаров - отец Стеши, плотничал вместе с Николаем. Дружбу водили, вместе в любом деле держались. Да и бабы их - Мария с Авдотьей- друг друга не чурались, о своей бабской доле в складчину судачили. Мария постарше от молодой жены Ивана была, учила несмышленую как хозяйство вести, с дитем управляться.
       Как-то зимой послал барин Ивана с мужиками лес под новое строительство заготовлять. Не уберегся мужик. Оступился неловко, угодил под падающую сосну и сгинул. Осталась молодая Авдотья вдовствовать с дочкой-ползунком на руках. Николай с Марией как могли, помогали. Поддерживали семью друга. То избу покосившуюся подправит, то Стешке нехитрую игрушку-забаву смастерит.
       Девка-то, считай, и росла у них на глазах. Часто ее оставляли под присмотр более старшего Антона. Так и росли вместе. Под верстаком, на пахучих сосновых стружках. В семье привыкли к этой смешливой, озорной пигалице. Скучали, если долго не забегала, по милой, беззаботной болтовне, заливистому девчоночьему смеху. В тайне мечтали, что дети вырастут, поженятся и создадут свою, большую и дружную семью. Но страшная новость ударила по надеждам тяжелым обухом, прошлась по живому кровавой межой.
       Невидящим взором уткнулся куда-то в угол Николай, в горестных думах комкая в кулаке клочковатую бороду. Распластавшись на полатях, уткнулась в подушки Мария. Лишь подрагивающие плечи выдавили безмолвные рыдания несчастной женщины. Антон так и остался стоять посреди светлицы. Безвольно опустив руки и уронив на грудь кудрявую голову. На столе дымились нетронутые щи, да кошка торопливо подлизывала с полу разлитое варево.
       Тряхнув головой, плотник очнулся от оцепенения. Поднялся с лавки, подошел и бережно приобнял жену.
       - Полно, горевать мать, - попытался он ее успокоить. - Плачь, не плачь, слезами тут не поможешь. Такая наша холопская доля - барской прихоти потакать. Собирай Антошку в дорогу. Даст бог, обойдется.
       - Ох, не увижу я больше свою кровинушку, - в голос запричитала Мария. - Ох, не увижу...
       - Да ты что, мать, рассудком тронулась,- осерчал Николай. - Чего мелешь, неразумная. В солдаты, что ли, сына отправляем? На чужбину его переселяют? Чай вместе с барином едет. Вместе и возвратится. Не на веки вечные уезжает...
       - Нет, неспроста барин Антошку с места срывает, неспроста, - стояла на своем женщина. - Греховное задумал потаскун плешивый. Чтоб ему в аду гореть, в гиене огненной плескаться. Положил блудливый глаз на Стешеньку, кровинушку нашу, деточку малую. Вот и думает как ему сподручнее девку испортить, позором покрыть...
       - Да окстись ты, дура старая, стукнул кулаком по столу вышедший из себя Пономарев. - Подумай мозгами своими куриными. Степанищев ведь завтра в дорогу собирается, а девка здесь остается. Что ж он ее, святым духом того... Прости господи, покрывать будет. Прав Кондратий, ехать надо Антону с барином. Послужить ему усердно, в доверие войти, благосклонность получить. Да такому доброму молодцу он сам Степаниду в награду предложит.
       От сказанного отец даже повеселел, точно уверовав, что все именно так и будет.
       - Не робей, Антошка. Служи исправно, расстарайся перед барином. Заработай свое счастье. А пока беги, попрощайся с девкой. Дорога дальняя, неизвестно сколько барин гостить собирается. Видать, не скоро свидитесь. Только задворками к Авдотьиному подворью проскочи, чтоб не заметил кто. А то найдутся угодники донести барину, что ты белым днем по девкам шастаешь.
       Антон подхватился с места, Накинув на плечи старый зипунишко, взялся за дверную скобу.
       - Погоди, сынок, - остановила его мать.
       Мария метнулась к сундуку. Судорожно что-то разыскивая, заполошно стала выкладывать на лавку сложенные аккуратной стопкой праздничную одежду и другие дорогие для семьи вещи. С самого дна достала крохотный белый узелок.
       Развязав тряпицу, Мария выронила на ладонь сына небольшой серебряный перстенек с камушком-самоцветом. Заслуженный кем-то из предыдущих поколений за верную службу, он был самым ценным богатством в скудном хозяйстве Пономаревых.
       - Возьми. Это мне от матери перешло, а та от своей приняла. Передай Стеше наше благословение, - перекрестив, поцеловала мать сына. - И колечко на палец одень. Как знак вашего сговора. Пусть невестой тебя с дальней дороги дожидается...
       Антон ушел. В закутке сердито зашуршал по доске рубанок: Николай с несвойственным ему остервенением продолжил прерванную старостой работу. Словно продолжая с кем-то яростный, непримиримый спор, отступал и снова исступленно вгрызался острым лезвием в податливую древесину плотник. С торопливой опаской валилась под ноги оробевшая от хозяйского гнева янтарная пахучая стружка.
       Мария опустошенно вновь опустилась перед сундуком. В глубокой задумчивости принялась перекладывать только что спешно выложенные на лавку вещи. Здесь было все самое сокровенное для семьи. По сути в этом маленьком ворохе одежды была собрана вся жизнь Пономаревых. Девичий сарафан и нарядный кокошник - они были на ней, когда стояла перед алтарем с Николаем в день свадьбы. Доставшаяся от матери цветастая шаль с кистями. Выходной кафтан Николая, пара нательного белья. Отрез беленого холста. Под руку попалась вышитая детская рубашонка. В этой рубашке они принесли маленького Антона к крестильной купели и молили Богородицу уберечь сына от печальной участи двух предыдущих.
       Мария подняла глаза к образам. С иконы на нее глядел скорбный образ благодатной Девы Марии с младенцем на руках.
       - Пресвятая Владычице моя Богородица, - зашептала бедная женщина одну из молитв, - святыми Твоими и всесильными мольбами отгони от меня, рабы Твоей уныние, забвение, неразумие, нерадение и все скверные, лукавые и хульные помышления от помраченного ума моего...
       Мария перебирала все знакомые ей молитвы, но от волнения путаясь, все больше переходила на обычный, земной диалог с образом, по-бабьи поверяя святой собеседницы свою материнскую боль и взывая к ней о помощи.
       - Матерь Божья, царица небесная, - молила несчастная, - ты такая же мать. Кому как не тебе знакома боль сыновних мук. Ты также страдала и оплакивала горькую участь своего сына. Помнишь, как ты помогла, сохранила нашу кровинушку. Уберегла его от немощи и хворостей. Даровала разум ясный, стать могучую, руки мастеровые. Для чего, Владычице? Чтобы барин-ирод грязными сапогами топтался по чистой душе? Чтобы в угоду своей греховной похоти отбирать у нас малую радость любить и быть любимым? Помоги, Владычица! Прикрой наших деток своим святым покровом от злодейских помыслов. Укрепи нашу веру и урезонь, облагоразумь супостата...
       Словно в дурманящей дреме передвигалась женщина по избе, складывая в дорожную котомку убогие пожитки сына, повторяя как заклятие: "Спаси и сохрани. Спаси и сохрани...".
      
       Обогнув избу, Антон метнулся через огород к овражку. Летом там, в зарослях ивняка, журчал вырвавшийся из лесного ключа юркий ручей. Даже зимой крепкий мороз не мог утихомирить его проворную прыть. Нет-нет, средь снежного покрывала дымились студеностью его полыньи. Здесь бабы по обыкновению полоскали холсты. Но такое место было чуть ниже, за поворотом. И парень мог не опасаться случайной встречи с сельчанами.
       Снежной целиной Антон прошел вдоль пологого края оврага и вскоре свернул к Авдотьиному огороду. Сторожко оглядываясь, поднялся к избе. Еще издали он услышал доносившееся из избы пение.
       Полно те, иголочка,
       В коробочке лежать,
       Пора тебе, иголочка.
       Дары припасать.
       Ладо, ладу,
       Кому мы поем,
       Тому честь воздаем, -
       - слаженно выводили знакомые женские голоса. Антон прислонился к стене, переводя дух, прислушиваясь к происходящему в избе и как бы собираясь с духом занести любимой горькую весть. Песня в избе на время смолкла. Послышался веселый смех. А за ним зазвучал уже новый мотив:
       Раз в крещенский вечерок
       Девушки гадали:
       За ворота башмачок, сняв с ноги, бросали;
       Снег пололи; под окном
       Слушали; кормили
       Счетным курицу зерном.
       Ярый воск топили.
       "Чего это им вздумалось гадальные петь, - удивился Антон. - До святочных то еще семь верст до небес, до все лесом...". А песня лилась своим чередом:
       В чашу с чистою водой
       Клали перстень золотой.
       Серьги изумрудны;
       Расстилали белый плат
       И над чашей пели в лад
       Песенки подблюдны...
      
      
       ... Кузнец
       Скуй мне злат и нов венец,
       Скуй кольцо златое.
       Мне венчаться тем венцом,
       Обручаться тем кольцом
       При святом налое.
       "Да в самый раз про перстень с кольцом затянули",- горько усмехнулся парень.
       Потянув дверную скобу, Антон вошел в избу.
       Скромное убранство избы Назаровых мало чем отличалось от Пономаревых. Та же опрятная, но убогая простота. Лавка, стол, полати. Беленая печь с горшками, чугунками и ухватами. Разве что по стенам были развешены нарядные шелковые рубашки. Но и те скоро перекочуют в барские сундуки, оголив место для новой работы белошвейки. В отличие от плотницкой избы, пропахшей стружкой и столярным клеем, в избе Назаровых веяло свежевыглаженными рубашками да жаром прокаленного чугунного утюга.
       Как раз им сноровисто орудовала Авдотья, подпевая, забавлявшейся с рыжим котенком у окна, Стеше, когда в избу вошел Антон.
       - Здорово, бабоньки, - с напускной бодростью, степенным басом приветствовал он домочадцев. - По какому случаю песни поем...
       - Ой, доченька, гляди-ка кто к нам пришел, - от неожиданности едва не выронила утюг Авдотья, разглядев в темном дверном проеме знакомую фигуру. И тут же, справившись с волнением, хитро подмигнула дочери и притворно всплеснула руками: - Вот охальницы чего натворили. До святок жениха, добра-молодца наворожили...
       Зардевшаяся Стешка подхватилась с места и, радостно обхватив гибкими руками, повисла на шее Антона. Смущенно уткнувшись в холодный и влажный от мороза ворот зипуна, она с лукавым озорством поглядывала на парня, стараясь угадать какое впечатление произвели на него слова матери.
       - Сегодня ты что-то рано свиданичать пришел. Отец не заругает, что ясным днем без дела шляешься, по девкам шастаешь, - подтрунивала над Антоном Авдотья. Но, будто вспомнив о чем-то важном, неотложном, спешно засобиралась. - Ладно, голубки, поворкуйте тут в тепле без меня. А мне нужно...
       - Погодь, тетка Авдотья, - остановил ее на пороге Антон, бережно отстраняя от себя девушку. - Я на минутку, по делу. Важному делу...
       Почуяв неладное, Авдотья растерянно осунулась на стоявший рядом мешок с зерном и немым вопросом уставилась на парня.
       - Случилось чего, что ли? Говори скорей, не томи душу, - пробормотала ослаблено.
       - Случилось ли, нет. Бог рассудит,- не по годам веско ответил Антон. - Зуев к нам с утра наведался. Сказал, что барин распорядился Стешку в господский дом забрать. Как бы в помощь Агате. А меня Степанищев с собой, в Украину, забирает.
       - Господи, - только и смогла выдавить побелевшими губами Авдотья. Перед глазами все поплыло, закусив край платка, женщина грузно стала валиться на бок.
       Ей ли не знать, что означало в имении Степанищевых для дворовой девки приказ - "перевести в барский дом".
       Юная Дуняша считай таким же подростком как Стеша в полной мере хлебнула "ласкового барского внимания".
       Помнит, как однажды вечером бесцеремонно ворвались к ним в дом барские слуги. Как на глазах обезумевшей матери, подхватили ее в одной нижней рубахе и увезли в ночь к потаенной лесной стороже. К пьяному кутежу, к барской потехе, на поругание.
       Помнит, как потом, все по той же барской воле, спешно поставили под венец со стареющим бобылем Иваном Назаровым. Хорошо, тот тихим, незлобливым мужиком оказался. За тот короткий срок, что отвел им господь для семейной жизни, ни разу не услышала Авдотья от мужа грубого, бранного слова, ни встретила укоряющего злобного взгляда. Жалел и берег молодую, несмышленую жену Иван, словно пытаясь тем самым облегчить страдания невинной растерзанной души. Лишь все больше замыкался в себе, каменея лицом, неподвижно сидел на крыльце, когда обнаглевший помещик время от времени вызывал к себе молодую белошвейку для "примерки" и, походя, по-хозяйски проверял, что у той под подолом...
       Ни разу не попрекнул свою Дуняшу Иван. Унес с собой в могилу душевную боль и тайну. Ту страшную тайну, которую сегодня Авдотья даже под страхом смерти никому бы не раскрыла. Лишь одна она знала, что в жилах ее дочери течет и его - барина - кровь...
       - Мама, мамочка, что с тобой, - беспокойно трясла ее за плечо встревоженная Стеша.
       Авдотья постепенно пришла в себя. Четкие очертания вновь приобрели вещи в избе и склонившиеся над ней испуганные лица Антона и Стеши.
       - Ничего, детки, ничего, - успокаивающе махнула она рукой и попыталась улыбнуться. - Ну, впала мать в беспамятство. С кем не бывает. Ничего, все уже прошло.
       Устало поднявшись, Авдотья прошла к столу и села на лавку, приглашая присесть рядом и детей.
       - Что ж, давайте сядем рядком и поговорим ладком. Антон, ты сказал, что у тебя важное дело...
       - Да, я уже сказал, что завтра уезжаю с барином. Не знаю как долго продлится эта поездка, но..., - Антон на миг замешкался, будто решаясь произнести самые главные слова. - Одним словом, тетка Авдотья, я люблю Стешку. Вернее, мы любим друг друга. Конечно, сейчас не время для сватовства. Рождественский пост на дворе, дорогая дальняя, барин... Но я ему, отслужу. Уговорю отдать за меня Стешу. Родители тоже согласны, передают свое благословение. Благослови нас и ты, тетка Авдотья. Вобщем, отдай за меня Стешу...
       Закончив признание, парень судорожно сглотнул и вопросительно уставился на Назарову.
       Авдотья в свои тридцать с небольшим не утратила привлекательности и девичьей свежести и по облику мало чем отличалась от дочери. Впрочем они и жили как две подружки - озорные, веселые, беспечные, - не обращая внимания на нищету и невзгоды. И вот теперь у нее просят руки ее повзрослевшей дочери и она должна дать подобающий ответ.
       - Детки, мои милые, головушки неразумные, - прижала она к себе молодежь. - Разве же могу я перечить вашему счастью. Для матери нет большей радости, чем видеть здоровыми и счастливыми своих детей. Буду и я молить бога за вас...
       Авдотья поднялась и достала с божницы икону. Перекрестив, стоявших перед ней на коленях Антона и Стешу, проникновенно молвила:
       - Благословляю вас, детки мои. Храни вас Господь.
       Антон достал из-за пазухи переданную матерью тряпицу и развернул ее. Взяв в руки перстенек, он бережно надел его на палец взволнованной девушки.
       - Ну вот и сговорились. Теперь ты моя невеста перед богом и людьми. Дожидайся меня. Дождись...
       Торопливо расцеловав дорогих и, ставших теперь родными и близкими, ему людей Антон спешно покинул избу.
       И точно как утром в избе Пономаревых, теперь уже в доме Назаровых повисла напряженная тишина. За окошком смеркалось и избу наполнял сумрак. Авдотья зажгла лучину, затеплила остывшую печь. Опомнившись от всего происшедшего, взглянув на сверкнувшее в отблеске пламени кольцо на пальце, по-бабьи тонко завыла, запричитала Стеша.
       - Поплачь, доченька, поплачь, - подсев к дочери, прижала ее к груди Авдотья. - Облегчи душу от муки расставания. А потом наберись терпения и жди своего суженного. Поплачь, а я тебе пока спою.
       Покачивая дочь словно засыпающего ребенка она затянула старую заунывную песню, которую пела еще ее мать провожая в рекруты своего сына:
       Ты прощай-ко, мое рожоное милое дитятко,
       Моя любима удалая наживная головушка!
       Как обневолили тебя не в порушку, да не во времечко,
       Моего полетного, ясного сокола,
       Из-под моего правого крылышка!
       Ты пойдешь, моя любимая, удалая, наживная головушка,
       На чужую-дальнюю сторонушку,
       Что ль по дальней широкой дороженьке;
       Шириной дорожка тридцать сажень,
       Длиной дорожка - конца краю нет!
       Догорев, погасла лучина. На дворе стояла глубокая ночь. Изба чернела темнотой. Лишь светлоликий месяц заглядывал в маленькое окошко, внимательно вслушиваясь в жалобные стенания песни:
       Уж как я, многопобедная головушка,
       Я, горюша горегорькая,
       Как я сяду-то под свое любимое косящато окошечко,
       Я покукую кокушицей,
       И как вспомню про тебя, мое рожоное дитятко,
       Моя наживная, удалая головушка,
       Мое солнышко закатное.
       Моя звездочка ненаглядная!...
      
       ... С утра на господском дворе собралась вся дворовая челядь. На обжигающем морозе пунцовели щеки и обильно клубился пар над головами дворни. Заполошно лаяли на привязи сторожевые собаки, заглушая и без того тихий гомон собравшихся. Народ сгрудился у крыльца, ожидая выхода барина.
       Напротив дома уже стоял готовый к выезду длинный обоз. Начинался он с крытого, устланного мягкой меховой полостью, барского возка, за ним выстроились розвальни для вооруженных слуг и прочей прислуги. Замыкали процессию груженные дорожным багажом, провиантом и фуражом дровни.
       У обоза переминались в томительном ожидании сопровождавшие барина холопы и провожавшие их родственники. У одной из телег стоял с котомкой за плечами, перепоясанный армяком, Антон. Рядом стояли понурый отец и повисшая на плече сына плачущая мать. Чтобы не гневить барина, Авдотья не допустила Стешку к обозу. Стоя в толпе, они издали, от дома, наблюдали за предстоящим отъездом.
       Наконец на крыльце показалась кряжистая фигура Степанищева. В просторной волчьей дохе он казался тучным и неповоротливым. Из-под надвинутой на глаза глубокой бобровой шапки, сверкнул по толпе хищный взгляд выслеживающего добычу коршуна. Барин молча потоптался на месте и было сунулся к обозу. Но тут перед ним вынырнул деревенский священник в потрепанной рясе. Осеняя барина крестным знаменем, он сунул ему под нос крест. Степанищев недовольно поморщился, но, сняв шапку, торопливо перекрестился и нехотя поцеловал распятие.
       Барин еще раз окинул дворню. Цепкий взгляд выхватил из толпы Стешку. Старый, по-бабьи подвязанный, материнский платок сбился набок. Глаза покраснели от слез. Неприглядной лиловой сливой на заплаканном девичьем лице торчал опухший нос. Блеклая, зареванная, сникшая Стешка на этот раз показалась Степанищеву не такой уж привлекательной и вожделенной, как в ту недавнюю, случайную встречу.
       Досадливо сплюнув, барин сердито втиснулся в возок и, прикрывая за собой дверь, резко скомандовал вознице:
       - Трогай!..
       Скрипнув полозьями, как медлительная гусеница по листку, плавно тронулся с места обоз. Застоявшиеся лошади, словно соизмеряя недюжинные силы с зацепленным на тягло грузом, неторопко, шаг за шагом ускоряли движение, переходя на слаженную иноходь. Обильно смазанные полозья легко скользили по плотному снежному насту. Миновав деревянный перелаз через ручей, обоз стал ходко подниматься на пригорок.
       Антон оглянулся. Еще виднелись крыши деревенских изб. Еще бежала по дороге с веселым, беззаботным гвалтом деревенская детвора. Вдруг парень увидел знакомую девичью фигурку, метнувшуюся к перелазу. Стешка, простоволосая, растрепанная от бега, прошально махала на бегу сорванным с головы платком. Глаза застили навернувшиеся некстати слезы, горьким, колючим комом запершило в горле. Приподнявшись на санях, Антон рывком стащил шапку и отчаянно махнул в ответ. Раз, другой и все... Скрылась за поворотом деревня, отчий дом, родители, Стеша. Еще не ведал, да и никто тогда не ведал, что за этим поворотом скрылось его прошлое. Впереди начиналась новая жизнь...
      

    Глава 2.

       С полудня погода неожиданно стала портиться. Выглянувшее было с утра солнце, предательски подмигнув тусклыми лучами, скрылось в белесой пелене сгущавшихся свинцово-серых туч. Пустынный большак тот час окутался мраком. Порывистый юго-западный ветер вначале безобидно гнал навстречу легкую поземку. Но с каждым новым порывом набирая силу, наконец обрушился на путников всей своей мощью.
       Поднявшая метель, словно ведьма на шабаше, закружила в сатанинском танце. В бешеной круговерти, с диким хохотом и подвыванием, она смешала воедино небо и землю, бросала встреч огромные горсти влажного снега, залепляла глаза, нос, уши, нахально лезла в мало-мальскую щель в скудной холопской одежонке. Невидимой стеной пурга упиралась в грудь, вязким холодом сковывала движения и выла, выла, туманя рассудок...
       Шел десятый день пути. Измученные дальней дорогой лошади из последних сил тащили обычно легкую для них поклажу по бесконечному, пустынному большаку. Столетиями утоптанная дорога сейчас была укутана толстым снежным покрывалом. Но несмотря на накатанный зимник, за день удавалось проехать не более пятидесяти-шестидесяти верст.
       К ночи Степанищев старался добраться до какого-нибудь населенного пункта. В крайнем случае до придорожного постоялого двора, чтобы дать короткий роздых лошадям. И сейчас он то и дело тревожно выглядывал из своего возка, обеспокоено подгоняя челядь быстрее двигаться к теплому ночлегу.
       Налетевшая пурга, похоже, решила спутать все карты. Вымотанные не меньше лошадей, промерзшие и полуголодные люди, зло понукали бессловесную скотину, нещадно подгоняя ее кнутами и крепким матерным словом. Бедные твари, склонив до земли гривастые головы, натужно тянули обоз вперед, удивляясь бездушию и людской несправедливости.
       Метель продолжала неиствовать и издеваться над путниками. Испытывая их терпение и прочность. Оголяя в одном месте большак почти до земли, она тут же до небес наметала непролазный сугроб в другом.
       Измучившись, выбившись из сил, обоз кое-как пробился к небольшому леску на краю уходящей в сторону от дороги лощины. Поняв, что дальше ехать бессмысленно и в тепло им сегодня не попасть, Степанищев решил остановиться на ночлег в этом, относительно защищенном от бушевавшей метели месте. Старые военные навыки отставного штаб-ротмистра вновь сыграли добрую службу. Как командир во время военной кампании, старый гусар принялся командовать разбивкой полевого лагеря. Случайно встреченная в пути лощина оказалась весьма пригодной для этого. У нее был один вход. Полуподковой она на несколько сажен пологим краем огибала лесок. Более крутой скат с наметенным сугробом надежно прикрывал от мечущейся по степи метели. А с тылу защищала почти отвесная стена обрыва.
       По приказу барина, слуги распрягли лошадей и загнали в лощину и перегородили вход возами. Барский возок штабной палаткой расположили в центре образовавшегося круга. Несколько человек Степанищев отправил в лес за дровами. Вскоре на утоптанной площадке, разведенный от пука сухой соломы и смолистых сосновых веток оживляющим теплом затрещал костер.
       Дворня сгрудилась у костра. Достав из мешка мороженные ржаные сухари, хмуро жевали, запивая теплой из растопленного снега водой. Где-то наверху тянула свою жуткую песню вьюга, а в закрытой с трех сторон лощине было тихо и от огня тепло. Путники успокоились, повеселели. Возницы ладили торбы с овсом лошадям. Антон с несколькими слугами притащил из лесу еще несколько увесистых сучковатых коряг. Степанищев отдав последние приказания по ночному дозору, слегка перекусив, поплотнее закутался в доху и задремал. Подкинув в костер дров, стали ладиться у огня на ночлег и слуги.
       Однако покой оказался обманчивым, а отдых коротким. Мерно жующие овес лошади, вдруг встрепенулись. Встревожено стригнув чуткими ушами, они беспокойно заржали и стали тесно жаться друг к другу. Вскоре и до людского слуха донесся слабый, но с каждой минутой приближающийся и более отчетливый, ледянящий душу звериный вой. На опушке леса в отблесках костра смутно вырисовывались контуры волчьей стаи.
       - Волки, волки, - заметались по лагерю в панике люди, пытаясь найти надежное укрытие и защиту.
       Вооруженная стража спешно схватилась за ружья. Сухо заклацали курки, делая осечку за осечкой на отсыревшем порохе. Не понимая этой, банально простой причины, обычно грозные и неприступные верные барские прихвостни растерялись. Испуганно и беспомощно они топтались на месте, не соображая, что делать дальше. Прошка Рябцев, в последнее время приближенный Степанищевым и сопровождавший его сейчас в дороге, тот час сбросил с себя давешнюю спесь. По-бабьи тонко взвизгнув от ужаса, он шустро юркнул под барский возок и, свернувшись, в неимоверной теснине калачиком, с щенячьм поскуливанием дрожал мелкой дрожью.
       Разбуженный криком и суматохой из возка выскочил Степанищев. В левой руке вороненой сталью блеснул пистолет. Правая рука крепко сжимала короткий кавалерийский палаш. Что-то, а труса Григорий Васильевич никогда не праздновал. Критические, казалось бы безвыходные ситуации напротив бодрили кровь, концентрировали разум и волю и как лесной родник очищали, выбрасывали наружу скрытые, лучшие черты его непростого характера.
       Пальнув в сторону леса, Степанищев набросился на растерявшихся стражников.
       - Ах вы, бл... ские выродки! Обосрались! Дерьмо собачье! Запорю, сволочи! В куски сейчас изрублю к е... ной матери! - бесновался меж понурившимися слугами барин. - Ну-ка быстро перезаряжай ружья сухим зарядом.
       Выстроив вооруженную группу шеренгой в сторону леса, резко скомандовал:
       - Приготовились. Пли!
       Дружно ударил картечью в черную лесную тьму ружейный залп.
       - Перезаряжай! Целься! Пли! - звучали один за другим зычные приказы. - Целься! Пли!...
       Дым рассеялся. Стая растворилась в непроглядной темноте, постепенно затих и вой. Охваченные паникой, никто не уходил от костра, тревожно вглядываясь в темноту и прислушиваясь к каждому постороннему звуку из разгулявшейся пурги.
       Лошади, в отличие от перепуганных людей, следуя инстинкту самосохранения, сразу сбились головами в круг, чтобы задними ногами отбивать возможное нападение хищников. Лишь пегий трехлеток Гнедко безумно метался рядом. Изловчившись, Антон подхватил болтающийся повод и недюжинной силой осадил молодого жеребца. За время пути, коротая на ночевках время парень успел подружиться с умной животиной. Угощал сухарями из своих скудных подорожных запасов и тихо вел неспешные ночные беседы, доверяя коню свои потаенные мысли.
       - Спокойно, Гнедко, спокойно, - ласково бормотал он на ухо коню, успокаивая. - Испугался, дурашка. Успокойся. Видишь, все обошлось...
       Присмиревший было жеребец, послушно склонил голову и потянулся к парню. Но уже в следующий миг тревожно захрипел и рванулся в сторону. Следом, потеряв от неожиданности равновесие, держась за повод, полетел Антон. Падая, парень почувствовал, как его обдало горячим зловонным дыханием. Над головой проскочила черная тень промахнувшегося волка.
       Матерый хищник, по всей видимости вожак стаи, не отказался от охоты и решил изменить тактику. Пока взоры людей были направлены на лес, он напал на лагерь с тылу, прыгнув с крутого края лощины.
       Волк вскочил на ноги и ощерился. Налившиеся кровью глаза с ненавистью смотрели на человека, который помешал ему заполучить добычу и теперь без тени страха смотрел на него. Вздыбив загривок, хищник угрожающе лязгнул клыкастой пастью и бросился на Антона. Увернувшись, в коротком замахе парень вскинул руку и влет раскроил надвое покатый череп вожака выхваченным из-за спины топором.
       Барин с челядью завороженно наблюдали за этой схваткой, когда с крутого снежного откоса метнулась еще одна тень.
       - Х-х-хек! - с протяжным придыхом сделал ловкий выпад палашом барин и рядом с распластанным мертвым вожаком в предсмертных конвульсиях забилась волчица.
       Некоторое время прошло в томительном ожидании. Путники еще стояли в напряжении, вслушиваясь и всматриваясь в темноту. Однако опасность миновала. Разрозненная стая, потеряв вожака и волчицу-мать, рассеянная выстрелами, убралась восвояси. Степанищев повернулся к Антону.
       - Ну вот, теперь мы с тобой крестники, - усмехнулся барин, вытирая снегом окровавленный клинок. - Обручили нас эти твари. А ты молодец, не оробел. Как эти вояки не обосрался...
       Барин брезгливо поморщился в сторону виновато переминавшихся с ружьями стрелков и грубо буркнул:
       - Хотя бы шкуры поснимайте с трофеев, бездельники. Пока на морозе не задубели.
       Холопы торопливо бросились свежевать волчьи туши, а барин подошел к парню и покровительственно хлопнул по плечу и озорно подмигнул:
       - А что, не хлопнуть ли нам по такому случаю по чарочке? Пожалуй, это дело надо отметить...
       Тут же грозно сдвинув брови позвал приказчика:
       - Прошка! Ты где, стервец, запропастился?...
       - Здеся я, барин, здеся, - угодливо залебезил вылезший из своего укрытия лакей.
       - Здеся-а-а, - насмешливо передразнил его Степанищев и с притворным отвращением поморщился. - Ты хоть говно из порток вытряхни, засранец. Смердит. Тащи сюда вино.
       Наполнив чарки, барин одну протянул Антону.
       - Давай, пей. За смелость хвалю. За добрую службу благодарю.
       Лихо, по-гусарски, барин опрокинул в широко раскрытый рот свою чарку и вслед за ней налил и сразу выпил вторую.
       Не смея отказаться, робко и неумело парень потянул неведомое до сих пор питье. Обжигающая жидкость согревающим теплом побежала по жилам, сладким дурманом ударила в голову.
       Подобрев от выпитого, Григорий Васильевич скомандовал Рябцеву:
       - Прошка, разливай всем. Для сугреву. Как бы то ни было, а из такой кутерьмы выбрались.
       Понурые и мрачные лица слуг повеселели.
       - Благодарствуем, барин. Дай бог, тебе здоровья,- с приглушенным гомоном они оживленно сгрудились вокруг Прохора.
       К Рябцеву (как будто не он только что был всеобщим посмешищем) вернулась прежняя самоуверенность и наглость. Он деловито покрикивал на дворню, по-хозяйски распоряжаясь барскими припасами.
       А хозяин уже в который раз за этот час приблизил к себе Антона, не переставая удивляться хладнокровием и отвагой вчерашнего мальца.
       - Нет, право. Какой ты, однако, отчаянный, - изумленно покачивал он головой. - Такое материще завалил! С одного удара!! Топором!!! Откуда он у тебя взялся?
       - Дык, плотник я барин. Как батяня, - смущенно заулыбался захмелевший Антон. - Топор - наш первейший инструмент. Вот и взял в дорогу. Мало ли чего.
       - Да уж, не мало, - хмыкнул барин и посуровев, заключил назидательно: - Молодец. И впредь служи исправно. Я доброй службы не забываю...
       То ли от выпитого, то ли от неожиданно свалившейся барской милости у парня все смешалось, завертелось, закружилось в голове. Перед глазами враз промелькнули принесший горькую весть о разлуке Зуев, спокойный и рассудительный отец, грустные , заплаканные лица матери, тетки Авдотьи, Стеши. Живой искоркой затеплилась, запорхала в душе надежда. "Вот он, долгожданный час. Улыбнулась мне удача. Пожалуй, пора", - подумал парень и кинулся в ноги к барину.
       - Отслужу, ей богу, отслужу, ваша милость, - зачастил проникновенно Пономарев. - Если бы ты видел, барин, какие наличники узорчатые я к твоему новому приделку смастерил. Жаль вот уехал, к твоему приезду все бы готово было. То ж, порадовался бы. Я еще и по-мебельному могу. Словом, любую службу, приказывай... А за нынешний случай не нужна мне награда. О сущей малости дозволь просить...
       - Что ж, спрашивай, - снисходительно махнул рукой Степанищев.
       - Дозволь, барин, на Стешке жениться. Ну, когда с этой дороги домой возвратимся.
       - На Стешке, говоришь, - озадаченно крякнул барин. - А женилка уже выросла? Сопли высохли?
       Хмель мигом вылетел с головы. Настроение Степанищева испортилось и он начал было выходить из себя, но случайно бросив взгляд на содранные волчьи шкуры, осекся. Снова успокоившись, барин молча изучал взглядом ждущего ответа Антона, что-то вспоминал, оценивал, прикидывал. В памяти всплыл отъезд из имения и зареванная, тусклая девка посреди дворовой толпы в жалкой материнской рванине. "Тьфу, ты господи, ни рожи, ни кожи", - подумал Григорий Васильевич. И отгоняя от себя вдруг подкатившую досаду, согласился.
       - Ладно. Быть по сему. Я от своих слов не отказываюсь. Забирай девку. Она-то сама, согласна?
       - Согласна, согласна, - радостно залепетал ошарашенный неожиданной барской щедростью Пономарев. - Спасибочки, барин, за великую милость. Бога за вас молить будем. Жизнь положим, отслужим...
       - Ладно-ладно, - с царским великодушием махнул рукой барин. - А пока утро вечера мудренее. Надо хоть немного отдохнуть перед дорогой. Совсем вымотала эта кутерьма...
       Степанищев устало и опустошенно всунулся в возок и тот час забылся в тяжелой дреме. Возле костра прикорнули и остальные. Не спалось лишь Антону. Сердце переполняла радость. Как жаль, что не может он прямо сейчас поделиться ею с близкими. Как бы хотелось их порадовать, успокоить. Он подошел к мирно стоявшим лошадям, отыскал Гнедка. Тихонько заржав, тот доверчиво потянулся к парню. Антон достал из-за пазухи сухарь и разломил его на части. Поглаживая гриву, стал скармливать жеребцу хлебные кусочки, что-то счастливо нашептывая на ухо. Гнедко осторожно губами подбирал с ладони лакомство и согласно кивал головой, точно разделяя радость друга.
       Слабея, метель постепенно утихомирилась и под утро стихла совсем. Небо очистилось от свинцовых туч и на нем запоздало засияли звезды и уже побледневший перед рассветом молодой месяц. По утру, как ни в чем не бывало, взошло солнце и белоснежное покрывало степи до рези в глазах заиграло сполохами самоцветов. Отдохнувший барин, важно расхаживал по степной стоянке и сердитыми окриками подгонял дворню к отъезду. Слуги суетливо запрягали в повозки лошадей и выводили обоз на дорогу.
       - А крестничек, - вяло окликнул Степанищев, заметив копошащегося у одной из повозок Антона. - Ну как ночевал? Проспался? Небось всю ночь Стешку свою во сне щупал?
       - Да что ты, барин, - покраснел Антон. - Не спалось мне. Вон обоз караулил. А сейчас повозки поправляю, видать повредили в суматохе. Но уже все готово, можно ехать...
       - Молодец! За усердие и смекалку хвалю, - оживившись, удовлетворенно хлопнул по плечу парня Степанищев и вновь грозно окрикнул слуг: - Вот учитесь, бездельники, как у барина на службе радеть нужно. Ты вот что, Антошка, садись-ка на мой возок, на козлы, рядом с Прошкой. Можешь пригодиться. Вдруг этот заяц (барин презрительно кивнул в сторону съежившегося Рябцева) опять обосрется...
       Снова потянулись уныло длинные версты безлюдного большака. Сидя теперь впереди обоза, гордый барским доверием Антон уже совсем другими глазами всматривался в незнакомую даль. Где оно окончание затянувшегося путешествия? Но лишь к исходу третьих суток, в сгущавшихся сумерках впереди тускло замерцали огни Бахмута...
      
       Избавь нас пуще всех печалей и барский гнев, и барская любовь...
      
       ... Ночная история круто изменила жизнь Антона. Искренне пораженный смелостью и усердием спокойного, не по годам рассудительного и уверенного в себе парня, Степанищев приблизил его к себе и осыпал всяческими милостями.
       В первом же уездном городишке, где после степной ночевки обоз остановился на постой, барин приказал Прохору продать скорнякам добытые в ночной схватке волчьи шкуры и переодеть молодого плотника.
       Так жидкий зипунишко и лыковые лапти заменили добротный полушубок и настоящие юфтевые сапоги. На голове грубосуконную шапку сменила мерлушковая папаха. Вместо домотканых холщевых штанов и рубахи появилась, чусовая пара и цветастая рубашка из мануфактурного сатина с наборным пояском. Эх, видели бы сейчас родители и Стешка, каким добрым молодцем, красавцем писанным он стал, как милостив с ним Степанищев!...
       Даже в поведении появилась некая раскованность и бесшабашность господского любимца. Но все же, но все же... Ошалелый от радостных перемен, потрясенный барским великодушием, Антон с детской непосредственностью и собачьей преданностью ловил каждую команду, пожелание, каприз хозяина. Торопливо спешил тот час исполнить их безропотно, беспрекословно. Наивно и слепо доверился парень барскому великодушию и искренности посул. И только судьба, грустно улыбаясь со стороны, испытывала юношескую покорность, делая барскую прихоть все более изощренной и откровенно циничной...
      
       Самая крайняя на юге Российской империи казацкая крепость-сторожа Бахмутская была построена для дозора за безобразничавшими татарами еще во времена тишайшего царя-батюшки Алексея Михайловича. За два столетия она потихоньку расстраивалась и выросла в уездный купеческий город Бахмут. Несколько раз в год здесь, на перекрестке торговых шляхов и степных сакм, собирались шумные ярмарки. По южному богатые изобилием овощей и фруктов, разнообразием и многоцветьем всевозможных диковинных товаров, колоритным разноязычием.
       Через Бахмут тянулись из Крыма чумацкие соляные обозы. А с открытием своих варниц и соляных шахт чумаки повезли во все концы бахмутскую соль. От чего Муравский шлях здесь упорно именуют Чумацким. Прибыльное соляное производство еще больше оживило промышленное развитие уезда и торговлю. Как грибы после дождя росли соляные варницы и шахты, купеческие лавки и торговые дома, ремесленные мастерские.
       Шли годы, одно поколение сменялось другим. Но практически не менялся патриархальный облик провинциального уездного городка. Все та же каменная церковь, в которую заложил камень великий государь-реформатор Петр Алексеевич. Все те же утопающие в садах беленые глинобитные мазанки. Поэтому вновь появившись в Бахмуте, спустя четверть века, Степанищев словно заново окунулся в прошлое и превратился в прежнего лихого и бесшабашного гусара...
      
       По-свойски уверенно привел он свой обоз по темным узким улочкам уже уснувшего городка к знакомому постоялому двору Иосифа Швейбы.
      
       Когда-то, давным-давно, еще с первыми колонистами-переселенцами прибился к Бахмутской стороже оборотистый жид-маркитан. С дозволения казацкого старшины поставил на крепостном подворье курень и открыл торговлю вином, хлебом, табаком и прочей житейской мелочью. Вскоре расторопный пройдоха занялся доходным соляным делом. Скупая у чумаков соль, он с выгодой перепродавал ее заезжим купцам. Нынешнему хозяину постоялого двора Иосифу Швейбе уже от отца перешли магазин и обширные продовольственные лабазы, просторные поскотины и заезжий дом с пропахшими потом, испражнениями и раздавленными клопами номерами.
       Особой популярностью у охочих до выпивки гусар пользовался шинок с довольно сносной для провинции кухней и богатым винным погребом. Предприимчивый, хитрый еврей под небольшой процент ссуживал деньги, отпускал в кредит вино и столовал проигравшихся в карты либо прогулявшихся офицеров. Еще, за дополнительную плату, "под заказ", обеспечивал распутных девок в номера.
       Сюда-то первым делом и постучался Степанищев, добравшись наконец до Бахмута.
       - Э-гей! Хозяин, открывай ворота, - гулко застучал в закрытые дубовые тесины отставной гусар, разминая затекшее от долгой дороги тело. - Швейба, жидовская морда! Где ты? Долго еще собираешься на клоповных перинах своих нежиться. Открывай скорей, бисерник хренов!
       - Да иду, таки, иду, - послышался со двора заспанный, распевно-тягучий, знакомый голос. - Зачем так лаяться? Зачем поднимать гвалт на весь Бахмут?!
       - Ах ты, жидомордник пейсатый! - взбеленился Степанищев. - Это кто лается? Вот я тебе покажу, кто лается! Уж я тебе покажу, как гостей на морозе выветривать. Ты меня вспомнишь...
       - Добрые гости ясным днем являются, - робея, встревожено возражал из-за ворот шинкарь, суетясь возле примерзшего засова. - А по ночам только тати без приглашения шастают. А пана я что-то не припоминаю...
       - Это я - тать! - задохнулся в бешенстве барин. - Ты, жидовская морда, меня... Гусара?! Штаб-ротмистра Степанищева?!.. Татем обозвал?.. Ну погоди, ермолка облезлая...
       Степанищев с необузданной яростью саданул увесистым посохом по забору: - Открывай, ... твою мать!
       За воротами на миг повисла гнетущая тишина и вслед за ней послышались радостные причитания шинкаря.
       - Вей, вей! Какой, ясновельможный пан, горячий! - залебезил он перед барином, открывая воротину. - Что же, пан так нервируется! Старый Швейба сказал, что непрошенный гость - тать. А ясновельможный пан для старого Швейбы - почетный гость. Как мог старый Швейба забыть такого славного паныча. Старый Швейба всегда был рад такому гостю. Вон таки каким знатным паном господин офицер заделался...
       - Ну-ну, не забыл значит, - остывая от гнева, примирительно буркнул Степанищев и незлобливо ткнул согнувшегося в поклоне шинкаря. - Давай веди в дом скорее, замерз совсем...
       - Конечно-конечно, милости прошу. Для меня это такая честь, такая честь, - засуетился еврей, открывая перед гостем дверь и продолжая свои неспешные рассуждения. - Пан спрашивает, не забыл ли его старый Швейба. Как мог забыть старый Швейба бравого гусара Степанищева. Бог свидетель, каждый день вспоминаю. Ведь славный паныч всегда пользовался добротой и скромным доверием бедного шинкаря. Одалживался по нужде... А сейчас ясновельможный пан богатый, нужду в средствах не терпит?..
       Швейба метнул из-под косматых бровей быстрый, оценивающий взгляд на приехавшего и скромно потупился.
       - А то проклятый турок чуть не пустил по миру несчастного шинкаря.
       - Турок то тут причем, - непонимающе пожал плечами удивленный Степанищев. - Вроде тут ни войны, ни набегов давно не было. Хозяйство у тебя справное, не порушенное.
       - Ну как же! - изумленно всплеснул руками шинкарь, забыв всякую опаску и искренне удивляясь барскому недоумению. - А предыдущая до этой крымская кампания! Пан так торопился воевать турка, что не рассчитался по кредиту со старым Швейбой.
       Шинкарь сокрушенно сложил на пухленьком животике мягкие мясистые ладони, метнув при этом укоризненный взгляд на озадаченного барина.
       - Но, ты, ты..., - только и смог выдохнуть обескураженный таким поворотом барин. - Ты что же? Все эти годы каждый день поминал и пенял мне какой-то паршивый долг?..
       В нем с новой, неукротимой силой закипала ярость.
       - Ах ты, жид - свиное ухо! - ненавистно прошипел Степанишев, угрожающе сжимая кулаки и надвигаясь на перепуганного еврея. - А о тумаках моих помнишь! Может тоже вернуть!! С процентами!!!
       - Чего ж, таки, пан так разнервировался, - опасливо попятился назад съежившийся старик. - Пан спросил, Швейба ответил. Что тут такого. Конечно, старый Швейба помнит все. До сих пор ноют ребра от крепких кулаков пана. До сих пор трещат несчастные седые пейсы от его цепких пальцев. Ну, сказал про кредит. К слову пришлось. К чему так нервироваться? Разве ясновельможный пан позволил бы помереть с голоду бедному еврею, если бы не война. Это проклятый турок во всем виноват. Пан таки на войну торопился и... не успел рассчитаться с бедным Швейбой...
       Хитроумная изворотливость, упрямая настойчивость и маниакальная жадность Швейбы развеселила Степанищева. Его забавляло, как обуреваемый необузданной алчностью старый еврей, старательно плел витиеватые обороты и льстивые эпитеты, неуклонно гнул свою линию. Старый гусар на минуту представил то время, когда их гусарский полк внезапно, по высочайшему повелению, снялся с квартир, уходя на крымскую кампанию. Представил растерянного, трясущегося от жадности шинкаря, горькое уныние на его лице от потерянных денег и ... расхохотался.
       - Надо же! Он каждый день поминал меня! Кредит жалел!! Турка проклинал!!! - хохотал Степанишев и, вытирая выступившие на глазах слезы, поинтересовался: - Ну, и сколько же я тебе задолжал, выжига.
       - Сущий пустяк, ясновельможный пан. Сущий пустяк, - засуетился вмиг оживившийся шинкарь.
       - С набежавшими процентами..., - Швейба закатил к потолку глаза, в мгновение ока что-то в уме сложил, перемножил, что-то накинул и подытожил: - Ну, вот, практически ничего для любезного пана обременительного. Всего-то двадцать пять рублей, ваша милость. Двадцать пять...
       - Двадцать пять рублей? - вытаращил глаза от удивления Степанищев. - Да ты что, сквалыга, очумел? Совсем от жадности умом тронулся. Четвертной ему подавай...
       Но тут же остыв, усталый от дороги и словесной перепалки, согласно махнул рукой.
       - Ладно, черт с тобой, ермолка. Должен, значит должен. Гусары от обязательств не отказываются, - и потянулся в карман за объемистым кошельком. - Вот тебе...
       Обрадованный Швейба с надеждой вытянул шею, алчно наблюдая, как ночной гость перебирает в бумажнике банкноте и мимоходом судорожно подсчитывал неожиданные барыши...
       - Вот тебе... десять рублей. - протянул огорошенному скряге банковский билет. - И на том долг закрываем.
       - Но, великодушный пан..., - заскулил было разочарованный Швейба.
       - Никаких "но"..., - отрезал барин.
       - Таки проценты набежали...
       - Вот твои проценты, - отставной гусар сунул под нос шинкарю увесистый кулак. - Сейчас получить изволишь или погодя...
       Поняв, что большего уже не добьется, а перспектива хорошего тумака более реальна, чем растаявшие надежды на барыши, облапошенный прожига сокрушенно вздохнул и молча пошел зажигать огонь.
       Григорий Васильевич по-свойски прошел в знакомый закуток шинка, бросив на лавку тяжелую доху, присел к столу и огляделся, восстанавливая в памяти знакомую обстановку. Сколько вечеров вот здесь, за этим столом, за картами и бутылкой вина он скоротал с друзьями. Тогда здесь под веселые переборы гитары звучали разухабистые песни прибившегося к полку кривого цыгана. Лукаво и призывно горели глаза блудных девок, призывно трясущих пышными телесами в зажигательном переплясе. Да, веселые были времена...
       - Эй ты, бедный жид, - отогнав нахлынувшие воспоминания, окликнул он шинкаря. - Поесть-то у тебя найдется чего. Или от великой порухи с невыплаченного кредита и крысы в подполе передохли.
       - Ну што пан так лается, - обиженно поджал губы горевавший у буфетной стойки еврей, прибирая деньги. - По виду стал такой важный, такой роскошный, такой великодушный и при деньгах великий пан, а лается, как ломовой извозчик. Конечно, сейчас у старого Швейбы не те разносолы, что было раньше, но хорошо накормить великодушного пана он завсегда сможет. Однако, пан крещеный? На дворе ведь пост. Слава богу, к Рождеству идем, скоромного как бы не положено...
       - Крещеный, некрещеный, - огрызнулся голодный Степанищев. - Тебе, бисерник, какая забота? Пусть пост на дворе и постоит. Может я в душе Господа почитаю. Немощному, воину и путнику и в пост скоромное дозволяется. Слушай, не зли меня. С дороги еле ноги волочу. Живо на стол мечи, что есть в печи. И не скули. Нынче на постой кредит открывать не буду. Угодишь, сполна рассчитаюсь...
       - Сию минуту, великодушный пан, не нервируйтесь, - засуетился повеселевший при упоминании о деньгах шинкарь.
       Ловким движением он застелил стол свежей расшитой скатертью, поставил лампу. Из-за угла тот час вынырнула заспанная кухарка с мисками, ложками и горшками. Через минуту на столе дымился наваристый борщ с чесночными пампушками и гречневая каша, заправленная свиными шкварками. Аппетитно розовела отварная телятина и копченый окорок, сытно лоснилось жемчужное сало и призывно пахли ароматные круги колбасы. Белели ломти пшеничного хлеба и румяные пироги с требухой. С краю стола мерцала инеем запотевшая бутылка перцовой...
      
       Степанищев уже опрокинул в рот полную чарку и, бодро крякнув от обжигающего тепла, смачно захрустел моченым яблоком, когда в шинок, согнувшись в низком проеме, вошли Прохор Рябцев и Антон Пономарев.
       - Чего вам, - нахмурившись буркнул барин, топтавшимся у порога слугам.
       - Доложиться, барин, - заискивающе согнулся в поклоне Прошка. - Обоз на двор завели. Лошади в стойле, повозки под навесом. Людишек тоже примостил...
       Словно верный пес Рябцев с рабской покорностью, бросая голодные взгляды на сытный стол, топтался у порога и ждал скорее подачки от барского стола чем новых приказаний.
       - Ладно, ступай, - сухо кивнул на дверь барин. - За дворней смотри в оба, чтобы не безобразничали. А то за дорогу отбились от рук, засвоевольничали. А тут поле дикое, раздолье. Мало ли кто решит от барина лыжи навострить. Сиганет к ватаге разбойничьей и ищи, свищи. Ступай. Насчет еды распоряжусь...
       С холодным безразличием, теряя к нему всякий интерес, Степанищев махнул приказчику рукой и повернулся к шинкарю.
       - Швейба, скажи кухарке, пусть щей нальет там, квасу, пару-тройку ковриг ржаных. Моей дворне вынесет...
       Пряча досаду, Рябцев поклонился и попятился к выходу. Следом молча повернулся и Пономарев, так и не поняв зачем его-то притащил сюда Прошка. "Пошли к барину, как бы с докладом, - подбивал тот минуту назад парня. - Барин тебе благоволит. Пользуйся фартом. Он сейчас ужинает. Может и нам чего перепадет, пожрем по-человечески. Пойдем, не робей...".
       - Антошка, погоди, - остановил молодого слугу барин. - Останься. Я как раз хотел за тобой послать.
       Жестом Степанищев поманил парня к столу и указал на лавку.
       - Снимай свой тулуп, подсаживайся, - наполняя чарки, барин обвел взглядом заставленный стол. - Давай ешь, небось за дорогу живот к спине прирос. Ешь, мне слуга сильный нужен.
       Антон благодарно кивнул и несмело взял со стола ломоть ситника и небольшой кусок мяса.
       - Да не робей ты, ешь смелее, - подбадривал парня барин, подсовывая тому миски с борщом и кашей. - Вот, выпей-ка чарочку, для аппетита...
       - Благодарствую, барин, - Антон спокойно отодвинул чарку в сторону. - Не надо. Не по душе мне это зелье.
       - Смотри, Швейба, на этого героя, - окликнул Степанищев шинкаря. - С виду поросль зеленая, а здоровому мужику не чета. Матерого волка топором уложил. Барина от неминуемой жизни спас. И, заметь, сквалыга, - сам от награды отказался. Верой и совестью барину служит, как ты, жидомор, проценты не требует.
       Насытившись, опьяневший и отяжелевший Степанищев грузно поднялся из-за стола.
       - Ну что, бисерник, веди на ночлег в свой клоповник.
       - Как таки можно такое говорить, - запричитал шинкарь. - Старый Швейба никогда не положит в грязь дорогого гостя. Старый Швейба приготовил великодушному пану самые лучшие покои. Взбил самые мягкие перины, постелил самые свежие простыни. Ничто не потревожит покой великодушного пана.
       - Ты вот что, старый... Парня тоже где-нибудь в доме определи, поближе. Он для меня сегодня главная надежа, мне с ним спокойнее...
       Спустя несколько минут, сладко зевнув барин захрапел, развалившись в мягких пуховиках..
       Разложив полушубок и подложив под голову папаху, Антон впервые после дома расслабленно растянулся на широкой лавке в жарко натопленной избе. После долгой дороги и приключений эта постель показалась парню самой мягкой и уютной из всех, которые только можно было найти сейчас на всем белом свете. Счастливо улыбнувшись, Пономарев в душе поблагодарил бога за удачно складывающуюся жизнь и уснул.
       Старый Швейба с уважением посмотрел на мирно спящего, по-детски посапывающего парня, бережно подсунул ему под голову подушку и по-отечески, на свой иудейский манер, перекрестил его.
       Вернувшись в шинок, шинкарь заметил торопливо шмыгнувшего от стола на двор Прошку. Воровато опрокинув в широко распахнутую пасть вино, барский приказчик суетливо распихивал по карманам захваченную со стола снедь...
       - Эх, неисповедимы, таки, твои дела, господи! Кто верно служит, а кто славно ужит..., - грустно вздохнул жид и задул лампу...
      
       Скользнувший по лицу солнечный луч разбудил Антона. Пустые номера заезжего дома дышали тишиной и покоем. Лишь из-за стены слышалось мерное похрапывание Степанищева. Парень осторожно поднялся. Натянул сапоги и, накинув на плечи полушубок, вышел во двор. Из приоткрытых дверей конюшни донеслось знакомое ржание. Заглянув внутрь, Пономарев увидел приветственно кивающую из стойла гривастую голову Гнедка. Улыбнувшись другу, парень подошел, нежно огладил холку и достал сухарь.
       - Соскучился, дурашка, соскучился, - потрепал он жеребца за ухо. - Что ж, привыкай. Такая теперь у меня служба, все больше при барине находиться.
       Парень еще раз потрепал Гнедка и вышел на улицу. Бахмутские улицы разительно отличались от родных деревенских. Впереди виднелась лазоревая маковка с крестом каменной церкви. К ней узкими, извилистыми ручейками вместо рубленных изб тянулись приземистые беленые мазанки кое-где рыжевшие осыпавшимися глиняными проплешинами. За покосившимися плетнями-тынами качались под пронизывающим степняком голые ветки фруктовых садков. Чуть дальше за избами и огородами, где-то на окраине Бахмута стояли невиданные до этого высокие закопченные дымари, над которыми клубился и поднимался к небу густой желтовато-белый дым...
       - Молодой лыцарь уже, таки, поднялся,- услышал позади себя знакомый тягучий голос шинкаря Антон. - Лыцарь смотрит, что, таки, представляет собой Бахмут.
       Парень повернулся и уважительно поклонился старику, приятно поразив шинкаря выраженным почтением.
       - Как молодой лыцарь ночевал, не намял ли он бока на жестких, таки, лавках старого Швейбы..., - ласково засуетился рядом жид.
       - Нет-нет, все хорошо, - доверчиво улыбнулся Антон. - Даже дома мне так хорошо не спалось, п-п-пан...
       - Швейба, просто Иосиф Швейба, - торопливо подсказал шинкарь.
       - дядька Иосиф, - усмехнувшись повторил Антон. - Совсем как плотник Иосиф, земной отец Иисуса Христа...
       - Лыцарь знает Библию, житие святых? - изумленно всплеснул руками Швейба. - А как же, таки, звать-величать такого умного лыцаря?
       - Да что ты, дядька Иосиф, неграмотный я, - махнул рукой смущенный парень. - Я тоже плотник и батяня у меня плотник. Антоном меня кличут, Понаморем ( Пономаревы мы по ревизным спискам числимся). А о святой деве Марии и муже ее, плотнике Иосифе, и сыне их, великомученике, господе нашем Иисусе Христе, мне еще бабка рассказывала, когда мальчонкой был... Ты мне лучше, дядька Иосиф, расскажи, что это за дымари у вас такие...
       - А это, любезный Антон, у нас , таки, курят варницы. Под тем, как заметил храбрый лыцарь, "дымарями", варится золото...
       - Как золото, - опешил Антон. - Разве золото может вариться.
       - Ну какой, таки, лыцарь, непонятливый, - нетерпеливо развел руками шинкарь. - Конечно же само золото там, таки, не варится. В тех варницах варится соль. Потом, таки, ту соль развозят по базара и ярмаркам, по лавкам и магазинам и там превращают, таки, в звонкую монету. Таки, в золото...
       Заговорив о деньгах, Швейба, казалось оседлал любимого конька. В нем с новой силой разгорелся азарт торговца. Впрочем этот азарт в нем никогда и не угасал. Опытным взглядом оценщика он окинул доверчиво улыбавшегося парня, словно прикидывая какую выгоду или барыш можно с него получить.
       - Мне таки кажется, что к такой чудной папахе лыцаря не хватает трубки, - начал раскидывать невидимую сеть лавочника хитрый еврей. - Конечно же славному лыцарю нужна, таки, трубка. У старого Швейбы как раз припасена для лыцаря славная казацкая трубка. Она так к лицу будет молодому парубку...
       - Зачем мне трубка, - удивился Антон, пожимая плечами. - Я и курить-то еще не пробовал. Да и дым мне не по душе. Одна маета от этого табака, башку ломит...
       - Тогда, тогда... Тогда лыцарю подойдет.., - закатив глаза, алчный жид судорожно прикидывал, что бы еще предложить парню. - Тогда лыцарю, таки, подойдет кошель..., - но, поймав отрицательный взгляд Антона, тут же поправился: - Нет, лыцарю таки подойдет гребень. У Швейбы есть славный костяной гребень. А у парубка славные, таки, кудри...
       - Да зачем мне гребень, дядька Иосиф, - досадуя от назойливости жида, еще больше удивился Антон. -Что я, красна девица. Перед зеркалом сидеть, гребнем косы чесать...
       - Точно! Ну, конечно, как я, таки, сразу не додумался,- живо встрепенулся Швейба, певуче повторяя: - Красна девица, красна девица... Ну, конечно же, у такого видного парубка дома осталась славная дивчина-зазноба. Как же это старый Швейба сразу не додумался. А знает ли, славный лыцарь Антон, что любят зазнобы? Зазнобы любят звонкие мониста, шелковые цветные ленты. Ах, как, таки, любят они ленты...
       - Да нет же, дядька Иосиф, - нетерпеливо махнул рукой Антон. - не нужны мне ленты. Домой еще не скоро попаду. А попаду... Будут и мониста и ленты... Все будет, попасть бы...
       Парень на миг понурился, задумавшись о чем-то своем.
       - И потом, - встряхнулся снова. - Не зови ты меня "лыцарем". Какой из меня рыцарь. Барский холоп я. Простой холоп. "Герой, в кармане с дырой"...
       - Ну и ладно, ну и хорошо, - примирительно зачастил шинкарь. - Нет денег и ладно. Таки, у тебя есть топор. Славный топор. Продай Швейбе топор. Швейба хорошие деньги даст за топор. Будут у Антона деньги. Будет Антон зазнобе ленты покупать...
       - Э, нет, дядя, - широко улыбнувшись, погрозил шинкарю парень. - Для плотника топор, что для казака сабля. Он ему и кормилец, и поилец. Он ему и друг, и сват, и брат. Плотник без топора...
       Антон не успел договорить, как из дома послышался зычный голос барина.
       - Эй, Швейба! Ты где, ермолка плешивая? Где тебя черти носят. Антошка, сыщи мне этого жидомора.
       - К вашим услугам великодушный пан. К вашим услугам, - заторопился в дом встревоженный шинкарь.
       Степанищев уже сидел за давешним столом. Выпив перцовой, он отхватил себе приличный кусок холодной телятины и с аппетитом завтракал. Шинкарь перехватил у кухарки дымящийся самовар и суетливо водрузил его на стол.
       - Баловство все это! Взяли моду по утрам горячую воду хлебать, - отмахнулся от чая барин. - Ни животу удовольствия, ни сердцу радости. То ли дело добрая чарочка...
       И Степанищев не отказал себе в удовольствии тут же опрокинуть в рот очередную порцию перцовой. Выспавшийся, удовлетворенный обильным, сытным столом, барин находился в приподнятом настроении. Намурлыкивая под нос какой-то бодренький мотив, он на миг приподнимался со стула, осматривал, как полководец поле боя, стол и, подцепив понравившийся кусок, тут же отправлял его в рот, не забывая прикладываться к объемистой чарке.
       Как и накануне вечером, он сразу усадил за стол Антона. И теперь парень тихо сидел с краю, прихлебывая из чашки ароматный чай и наблюдая за барским чревоугодием.
       - Ну вот, кажется подкрепился, - бросил наконец вилку на стол Степанищев, вытирая салфеткой засаленные пальцы и рот. - А теперь...
       Барин заговорщески подмигнул подмигнул Антону и поманил к себе шинкаря. Поражая сигналу полковой трубы, он вдруг продудел: "По-ра по ба-бам, по-ра по ба-бам, по-ра по ба-бам, по бабам пора!"
       - А что, Швейба? - покручивая пальцем залихватский ус, Степанищев огорошил старого еврея вопросом: - Не перевелись ли еще девки в твоем хозяйстве. Или кроме этой сгорбленной кухарки уже никого не осталось. Истопил бы ты мне баню. Да девок прислал. Бока помять, спину поскоблить. А то ведь я в этой дороге коростой от грязи покрылся и в мошонке, наверное, черви завелись от застоя, без бабского внимания...
       - Не знаю, великодушный пан, не знаю, - замямлил было шинкарь. - Мыльню, таки, можно приготовить. А девок...
       - Да полно тебе, сквалыжник хренов, - осерчал Степанищев. - Шевели мозгами, а то я тебе сам такую "мыльню" устрою. Что я не помню, каких ты ягодок нам сюда таскал. Нюх, что ли, на старости потерял. Или из-за денег жаба душит. На вот тебе...
       Барин потянулся за бумажником: - Сказал же тебе, не обижу, коль угодишь...
       При виде денег у Швейбы алчно заблестели глаза.
       - Таки, конечно, можно и барышень. Конечно, потерпеть придется великодушному пану. Не те ноги у старого Швейбы. Потерпеть придется..., - шинкарь ловко подхватил и спрятал за пазуху протянутое серебро и, кланяясь, поспешил со двора.
       - Только получше выбирай, бисерник чертов, - крикнул вдогонку Степанищев. - Мордой ладных, посисястее, да пожопастее. А то приволокешь каких-нибудь чухонок задрипанных. Самого ублажать заставлю...
       - Со мной пойдешь, - повернулся барин к Антону. - Небось тоже с дороги все тело свербит...
       - Помилуй, барин, - густо покраснел, не ожидавший такого поворота парень. В баню, с девками. Не привычно как-то. Может я того... к дороге обоз подготовлю. Чай выезжать скоро...
       - Чего того..., - передразнил Степанищев стушевавшегося парня. - Обозом пусть Прошка занимается, он на то и приставлен, чтобы за дворней смотреть, за хозяйским добром радеть. Что ж, меня девки веником охаживать будут. Они мне для другой надобности. Это я их х... охаживать буду. Давай-ка, иди. Проследи, чтобы все чин чином было. Чтобы протопили как следует свою "мыльню" и подготовили что нужно... для отдыха.
      
       ... Разомлевший, румяный от пара барин лежал на широком полке и удовлетворенно покряхтывал под звонками шлепками ароматного дубового веника.
       - Ах, хорошо! Ах, благодать какая! Ну-ка Антошка, врежь еще. Да парку поддай еще, поддай парку, - подзадоривал он слугу.
       Плеснув из ковша на раскаленные камни, Антон старательно охаживал широкую барскую спину.
       - А что это ты передо мной в порках вертишься, словно девка не целованная срамоты стыдишься, - заметил вдруг барин, что Антон не снял с себя нательное белье. - Ну-ка, живо расстелешься.
       - Да ты что, барин, - попунцовел от стыда парень. - Девки же...
       - Ну и что девки. Они для того сюда и приведены, чтобы на нас, голых мужиков, глядеть и не только глядеть...
       Барин приподнялся и ущипнул за пышный зад поближе сидевшую рядом девицу. Та от неожиданности взвизгнула, две другие, вертя голыми телесами, жеманно захихикали.
       Выйдя в предбанник, Антон нехотя стащил белье и горестно вздохнув снова сунулся в баню, стыдливо прикрываясь веником.
       - Чего ты дурак прикрываешься,- миролюбиво пробурчал барин. - Думаешь они мужского хозяйства не видели. Эти все видели, - и он снова принялся лапать девок.
       Антон обреченно опустил веник и стыдливо потупившись замер у двери.
       - Слушай-ка, а женилка у тебя, действительно, выросла! - насмешливо протянул Степанищев, с хозяйской бесцеремонностью, словно цыган племенного жеребца, рассматривая голого парня. - Стешке твоей должна понравиться. Вона, какой петух славный. Не то, что мой стручок сушеный.
       Барин бесстыже потряс перед хихикающими девками своим истаскавшимся хозяйством, словно приглашая их в свидетели этого срамного состязания. Пунцовое от стыда лицо парня пылало жарче банных камней и он беспомощно топтался на месте, моля в душе бога, чтобы скорее закончилось это испытание.
       - Да не красней ты как красна девица, - по-свойски успокаивал его барин. - Это же все житейское. Ты что думаешь, бабы нас почитают за стыдливость. Да они мужскую силу любят и власть над ними. Ни бабе нужна ласка, а ее п... де смазка.
       С этими словами Степанищев облапил и завалил на полок одну из девок, наваливаясь на нее своим грузным телом. Повернувшись к другим, скомандовал:
       - Ну-ка, девки, принимайте мальца. Научите его уму-разуму. А то, видать он в этом деле совсем зеленый...
       Голые распутницы с хмельным хохотом кинулись к Антону и опрокинули на лавку. Парень попытался вырваться. Но пышные, скользкие тела увертывались и снова тесно прижимались к молодому мужскому телу. Проворные руки заученно и бесстыже лезли в укромные места, мягкие, сочные губы залепили рот, не давая вздохнуть. И закружилась, замелькала перед глазами срамно, назойливо, похотливо обнаженная женская сокровенность. Кровь картечью ударила в виски, стыд кипятком обжег душу и еще какое-то незнакомое, неведомое ранее чувство пронзило девственное, непорочное тело юноши.
       Очнулся парень уже в предбаннике. Прикрывшись рубахой, он судорожно пил квас из поддерживаемого одной из девиц ковша. Рядом, поддерживаемый под бока другими девками, стоял довольно улыбающийся барин.
       - Угорел, что ли, от бабской ласки, - усмехнулся Степанищев. - Видать, здорово тебя разобрало. Постарались девки. Понравилось ли?
       Не дождавшись ответа, барин разочарованно махнул рукой и вышел.
       оддерживаемый под бокаминникеронзило молодое тело юноши.олодому телу.вку. чок сушеный.атного дубового веника.й.равилам.ми Рос
       Антон остался в бане один. С потолка выстывающей мыльни тяжело падали на пол капли воды, отбивая мерный, неспешный такт: - Кап... кап... кап... Опустошенным, застывшим взглядом парень уставился на стену. На закопченной поверхности всплывали сменяя одно другим знакомые образы, словно ведя с ним бессловесный горячий спор. Вот появилось, сначала расплывчато, потом все яснее и четче лицо Стешки. Хихикнув, она с девичьим озорством посмотрела на голого Антона. Вначале приветливое и веселое, оно вдруг сменилось презрительной усмешкой, потом и вовсе грозно нахмурилось.
       - Ну что, миленок, спекся. Короткой оказалась твоя память на обещания, пустым сговор. Продал нашу чистую любовь за барскую прихоть...
       - Нет, родная, - пытался оправдаться Антон. - Не продавал я нашей любви. Никого дороже тебя нет для меня. Ты единственная...
       Но образ любимой девушки уже растворился. На смену ему появилось хохочущее лицо барина.
       - Что укатали тебя девки, - самодовольно топорщил он свои усы. - Понравилось?! Забудешь теперь свою Стешку.
       - Нет, не забуду. Умру, не забуду, - рвалось из сердца.
       - Ничего, терпи сынок, - услышал он печальный голос отца. - На то она наша холопская доля, терпеть. Служи усердно барину, он от своего слова не откажется.
       - Да служу уж, служу,- встрепенувшись, буркнул Антон. - Где только терпения набраться...
       Набрав полный ушат ледяной воды, он со злостью опрокинул его на голову, словно пытаясь смыть с себя похоть, в которой словно в дерьме его только что вываляли...
      
       В доме Степанищева уже поджидал накрытый к обеду стол. Аппетитный аромат источал только что вытащенный из печи густой казацкий кулеш. Глянцевито блестели округлые бока набитого кашей и потрохами молочного поросенка. Теснились миски с соленьями - грибами, капустой, редькой, мочеными яблоками и прочей снедью на радость глазу, в угоду изголодавшемуся чреву...
       - Ну и кухарка у тебя, чертов сквалыжник, - обвел одобряющим взглядом ломящийся от еды стол Степанищев. - Любая ресторация позавидует такому разносолу. Может уступишь, по сходной цене...
       Польщенный шинкарь сожалеющее закатил глаза и развел руками. Увы, и ему не всякий товар под силу.
       Вслед за барином шумной стайкой впорхнули возбужденные девицы и с распутной бесцеремонностью потащились к столу. Но Степанищев грозно цыкнул и указал шлюшкам на дверь.
       - Пошли прочь! Сделали свое дело и будет. Устал я от вас, потаскухи. Швейба, гони к черту этих б...дей! Да посмотри, где там Антошка запропастился. Что-то раскис малец с непривычки.
       Вскоре, несмело переступив порог, вошел Пономарев. Не смея поднять глаз, он смущенно переминался у двери, взволновано комкая в руках папаху.
       - Оклемался, братец, - оживленно окликнул его барин. - Чего топчешься у порога, проходи к столу. Чего краснеешь? Ну распечатали бабы первачка. Эка невидаль! Слушай-ка, а ведь мы с тобой теперь молочные братья! Надо же! Ты знаешь, кто такие - молочные братья?! Это мужики, которые одну бабу топчут!
       Степанищев хлопнул себя по коленям и расхохотался, наблюдая за впечатлением, которое он произвел на Антона.
       - Ну что ж, давай выпьем по такому случаю. Такое событие обязательно нужно отметить.
       В отличие от вчерашнего ужина, парень не стал отказываться и отодвигать в сторону предложенную чарку. С отчаянной решимостью он опрокинул в рот обжигающую жидкость. Набежавшее тепло словно волной смыло робость и стеснение. Антон уверенным жестом отломил полкруга колбасы, походя захватил попавших под руку закусок и, усевшись рядом с барином, на полный рот заработал челюстями. Злость и остервенение, точно защитная реакция на происходящее били из него неукротимым ключом. Степанищев со снисходительной усмешкой одобрительно кивнул и снова наполнил чарки...
      
       ... Спустя час барин с холопом сидели за столом пьяно обнявшись в одних нательных рубашках и плели друг другу всякую несуразицу.
       - Ну что, брат, выпьем! - пьяно икнув, поднял осоловелые глаза на Антона Степанищев.
       - Выпьем! - согласно махнул рукой парень и сшиб под стол блюдо с остатками поросенка.
       Звякнули чарки и под стол уже полетела очередная пустая бутылка.
       - А давай, брат, споем! - на миг протрезвев, предложил вдруг барин.
       - Давай споем! - с готовностью кивнул парень и детским фальцетом затянул:
       То не ветер ветку клонит.
       Не дубравушка шумит,-
       То мое сердечко стонет,
       Как осенний лист дрожит.
       Не житье мне здесь без милой.
       С кем пойду теперь к венцу?
       Знать, судил мне рок с могилой
       Обвенчаться молодцу...
       - Не-а, не так, - пьяно покачал головой Степанищев и густым баритоном прогудел: "Знать в жаркой баньке мне с бл... щей, кувыркаться молодцу...". - Слушай, Антошка, что ты тоску наводишь. Повеселей чего знаешь?
       - Знаю! - снова кивнул головой парень и, набрав в грудь воздуху завопил:
       С ярмарки ехал ухарь-купец,
       Ухарь-купец, молодой удалец...
       - "...Встретил он девку и целке п..ец" - похабно подхватил, перебивая, барин и рассмеялся. - Нет, Антошка, хреновый ты певец. Вот, послушай, я тебе нашу, гусарскую спою. Наш человек - Денис Васильевич Давыдов - написал. Слыхал о таком? Ну, тогда слушай.
       Барин посерьезничал. Оправил пышные гусарские усы, пьяные глаза подернулись поволокой и из широкой груди полились проникновенные слова романса:
       Не пробуждай, не пробуждай
       Моих безумств и исступлений,
       И мимолетный сноведений
       Не возвращай, не возвращай!
       Не повторяй мне имя той,
       Которой память - мука жизни.
       Как на чужбине песнь отчизны
       Изгнаннику земли родной.
       Не воскрешай, не воскрешай
       Меня забывшие напасти,
       Дай отдохнуть тревогам страсти
       И ран живых не раздражай.
       Иль нет! Сорви покров долой!..
       Мне легче горя своеволье.
       Чем ложное холоднокровье.
       Чем мой обманчивый покой...
       - Ну как, понравилась песня, - покосился барин на доверчиво прильнувшего к его плечу парня. Тот не ответил. Степанищев удивленно отодвинулся и развернул к себе слугу. На лице пьяного вдрызг Антона застыла благостная улыбка. Он спал...
       ... Антон спал и ему снился дом. Пришла весна, зазеленел нарядным убранством овраг. Внизу весело звучал звонкоголосый ручей из лесного ключа словно соперничая с заливистым соловьем, что спрятался в ближних зарослях краснотала. У перелаза стояла Стеша в белом подвенечном сарафане и нарядном кокошнике. Самого Антона, спускаясь по склону вел под руку барин, прижимая другой рукой икону для благословения. Добродушный и милостивый, он проникновенно выводил мотив: "Не пробуждай, не пробуждай...". И всем вокруг было легко, радостно, светло. Антон еще раз улыбнулся во сне.
       - Значит, понравилась, - заключил барин, пьяно мотнув головой. - Эй, Швейба, зови дворню. Пусть парня спать уложат. Ишь, как сопит пьянчужка сопливый.
       Потрепав добродушно за кудри спящего Антона, барин прижал к груди его голову и, расслаблено привалившись к стенке, затянул новую песню На сей раз простую, мужицкую:
       Загулял, загулял, загулял,
       Мальчонка, парень молодой, молодой...
       Барин сонно клюнул носом, встрепенулся и продолжил было снова: - "Загулял, загу...", - но утих и захрапел в хмельном угаре.
       Швейба выскочил в челядскую и через минуту вернулся с барскими слугами. За ними прошмыгнул в надежде поживиться и Прошка Рябцев. Пока шинкарь с дворней возились с уснувшим барином, проворный приказчик суетливо подскочил к уже знакомому столу, окинул его голодным взглядом и, торопливо хлебнув из недопитой чарки, с жадностью принялся обгладывать объедки барской трапезы...
       Слуги бережно, стараясь не потревожить спящего хозяина, подняли его в спальню и осторожно уложили в уже разобранную постель, тихо прикрыв за собой дверь. Пьяного Антона, напротив, небрежно втащили волоком за шиворот и грубо швырнули на лавку. Безвольно повисшая голова парня гулко стукнулась о доски.
       - Эй, осторожно, таки, - обеспокоено укорил Швейба за грубость. - Человек, таки, а не куль с зерном.
       - Цыц, жид, - злобно прошипели мужики, - ты нам не указ. Не куль с зерном, а мешок с дерьмом. Барскую ласку терпит, стерпит и мужицкую...
       Презрительно сплюнув, дворовые потянулись к выходу, оттерев к стене оробевшего еврея. Как шкодливый кот, захваченный на месте преступления, воровато облизываясь юркнул следом и Прошка...
       - Прост как свинья, а лукав как змея, - сокрушенно заключил шинкарь и против обыкновения сердито плюнул под ноги, как это только что сделали барские слуги...
      
       Сладко вино, да горько похмелье... С трудом открыв отяжелевшие веки, Антон силился понять что с ним случилось. Почему вдруг уплыла из под ног земля. Почему вдруг зашатался и угрожающе стал надвигаться на него потолок. Почему в ознобе, по-старчески мелко, задрожали молодые, крепкие и надежные руки. Откуда взялся этот непонятный ком, подкативший к горлу и настойчиво рвущийся вон. Кубарем скатившись вниз на непослушных ногах, парень, следуя инстинкту, ничком склонился над стоявшим в углу помойным ведром, освобождая разрывавшееся нутро от омерзительной блевоты и вместе с ней выплескивая наружу не менее отвратительные воспоминания вчерашнего дня...
       - Что, брат, хреново? - хмуро посочувствовал высунувшийся из своей комнаты барин с обвязанной мокрым полотенцем головой. - Мне тоже не лучше. Состояние такое, будто дерьма нахлебался или кавалерийский полк во рту на постое ночевал...
       Зябко кутаясь в стеганный халат, Степанищев жадно припал к ковшу с ледяным рассолом.
       - Фу-у-у, кажись, отлегло маленько, - облегченно выдохнул барин и протянул ковш Антону: - Будешь?
       Парень было протянул руку, но очередной приступ рвоты швырнул его обратно к помойке...
       - Ничего, ничего, - понимающе усмехнулся уже оживший барин. - С непривычки бывает. Научишься и водку жрать, и девок драть...
      
       - А что сегодня желает, таки, великодушный пан, - елейным голоском пропел шинкарь, угодливо поднеся Степанищеву на подносе чарку перцовой и тарелку с мочеными яблоками. - Может снова насчет баньки распорядиться...
       Хитрому еврею уже второй день не давал покоя пухлый бумажник барина. Душа прожженного торгаша и сквалыги страдала и маялась. Она судорожно искала проторенную дорожку и надежный способ, чтобы выудить побольше банкнот из вожделенного кошелька. Когда Степанищев брезгливо отмахнулся от продолжения банной истории, Швейба приуныл. Горестно вздыхая, обнюхивающей трусцой охотящейся лисы он по обыденной привычке осматривал свое обширное домашнее хозяйство. Неожиданно пронырливый взгляд зацепился за припорошенные снегом повозки Степанищева под навесом. В маленьких, колючих глазках скряги вспыхнул алчный блеск. Швейба вдруг оживился, юрко крутнулся на месте и, словно вспомнил о чем-то важном и неотложном, торопливо засеменил в дом.
       Степанищев уныло мерил комнату шагами, мрачно размышляя, чем бы ему скоротать этот день, когда в приоткрытую дверь осторожно просунулась пейсатая голова жида.
       - Великодушный пан, таки, скучает, - участливо пропел Швейба. - Пану, таки, муторно...
       - А ты что? Повеселить меня приперся, чертов бисерник, - хмуро огрызнулся Степанищев. - Что, петь-танцевать будешь?..
       - Великодушный пан, таки, смеется над старым Швейбой,- скромно потупил глаза жид. - Какой, таки, из старого Швейбы танцор?! Да и голос старого Швейбы вряд ли понравится великодушному пану.
       - Да уж, действительно, осточертел ты мне своим скрипом, - согласился Степанищев. - Так, какого хрена тебе нужно?
       - Старый Швейба, имеет к великодушному пану коммерческое предложение, - с какой-то особой торжественной решимостью заявил вдруг шинкарь. - Не желает ли великодушный пан стать компаньоном старого Швейбы...
       - Как-кое предложение? Чьим-чьим компаньоном? - полезли на лоб глаза от удивления у ошарашенного Степанищева. - Ты белены с утра объелся или как?
       - А чему, таки, великодушный пан удивляется, - спокойно возразил шинкарь.
       Он уже нащупал свою золотую жилу и теперь только смерть могла заставить его отказаться от задуманного. - Да, старый Швейба имеет выгодное коммерческое предложение и предлагает великодушному пану стать компаньоном.
       Одержимое упрямство скупца позабавило Степанищева. Он взял ковш с рассолом, присел на край кровати и прихлебывая "опохмелительный бальзам", вопросительно уставился на Швейбу.
       - Ну и чего ты придумал, жидомор? - недоверчиво хмыкнул барин.
       - Вчера любознательный слуга великодушного пана с большим интересом расспрашивал старого Швейбу вон про те дымари, что виднеются пану из его окошка, - шинкарь приглашающим жестом кивнул в сторону окна. - Старый Швейба заметил молодому герою, что под теми дымарями варится золото...
       - Да по мне, что золото там варится, что дерьмо парится, без разницы. Ну и пусть варится. Я то тут при чем? - недоуменно пожал плечами Степанищев.
       - Какой же, таки, великодушный пан, нетерпеливый, не хочет понять выгоды, - разгорячено тряхнув пейсами, гнул свое Швейба.
       - Да о какой выгоде ты мне голову морочишь. Вьешься вокруг скользким угрем, - разозлился, сжимая кулаки Степанищев. - Либо говори толком, либо пейсы к чертям собачим с корнем повыдергиваю...
       - Так я ж, таки, толком и говорю, что в тех варницах варится соль, - невозмутимо продолжал жид, на всякий случай отступив к двери на безопасное расстояние. - Великодушный пан покупает ту соль, везет домой и там продает с прибылью. Вот и все дела! У старого Швейбы как раз, таки, есть для великодушного пана подходящий запас соли. Только из глубокого уважения к пану отдам за самую маленькую цену. Только из уважения...
       - Ты сдурел или притворяешься? А может, надо мной издеваешься? - вопросительно прищурился Степанищев. - Куда я, по-твоему, должен деть твой "подходящий" запас соли? По карманам рассовать!? И почему ты решил, что я должен домой ехать. Что же, я две недели сюда тащился только для того, чтобы рожей твоей жидовской полюбоваться. Вот, дескать, соскучился скукой смертельной. Где же ты был разлюбезный Швейба со своим коммерческим предложением раньше... Так что ли?
       - А панский обоз? - спокойно спросил Швейба.
       - Что обоз? Причем тут мой обоз? - не понял Степанищев.
       - Ну зачем, великодушному пану тащить за собой такой большой обоз. Тож, таки, такая большая обуза. Лошадей корми, дворню доглядывай. А тут великодушный пан загружает свой обоз солью и отправляет его домой, а сам спокойно, налегке путешествует себе дальше. Нет, вы посмотрите какую выгоду не видит пан. Осенью пуд соли на ярмарке в Бахмуте стоил 15 копеек. Сейчас, пока тихо и спросу нет, цена упала до 10-ти копеек. Швейба, глубоко уважая пана, отдает ему свою соль по 9 копеек. Дома пан ее продаст по 18 копеек и получит двойную выгоду. Чего еще не понятно пану?..
       Швейба так разгорячился в своих рассуждениях и увлекся коммерческими расчетами, что совсем забыл о страхе и вел себя чуть ли не ровней Степанищеву, уже представив его своим полноценным компаньоном.
       - Обоз отправить домой, говоришь, - Степанищев задумчиво покрутил ус, выглядывая из окна на дымящиеся солеварни.
       "А ведь дело говорит, чертов жид, - размышлял он. - Чего, действительно, за собой обузу таскать. И правда, загрузить соли, продать и оправдать дорожные расходы. Но с другой стороны..."
       - А как же мне до Лисьей балки добираться без обоза, - уже вслух спросил Степанищев.
       - Осмелюсь спросить великодушного пана, а что за оказия ведет его к Лисьей балке? - полюбопытствовал шинкарь.
       - Да старый друг мой и сослуживец Шахновский давно уже в гости звал, да все не досуг было. А тут собрался. Пожалуй, завтра в путь тронусь.
       - Покорнейше прошу прощения. Не к Семену ли Михайловичу Шахновскому спешит великодушный пан.
       - Да, - искренне удивился Степанищев. - А ты откуда знаешь его!?
       - Кто же в Бахмуте не знает пана Шахновского! - всплеснул руками шинкарь. - Считай, таки, все соляные варницы сегодня ему принадлежат. Вон, на площади, слева от церкви, каменный дом. Пан Шахновский к осени отстроил. Как раз две недели назад пан Шахновский изволил приехать самолично из Лисьей балки, со своего имения в Бахмут, с инспекцией солеварен...
       Швейба не успел договорить, как неожиданно увесистая оплеуха отбросила его в угол комнаты. Следом, бешено вращая бельмами грозно надвигался Степанищев.
       - То есть, как так приехал!? Две недели назад!! Жидовская морда, ... твою мать! Сволочь! Уши поросячьи!! Какого же хера ты меня в своем клоповнике маринуешь...
       - Таки ж, великодушный пан не спрашивал, - потирая ушибленные бока и уворачиваясь от барских кулаков, кряхтел Швейба. - Откуда знать бедному шинкарю по какому делу приехал пан...
       Злобным пинком Степанищев вышиб несчастного еврея из комнаты и зычно крикнул в распахнутую дверь:
       - Антошка, хватит прохлаждаться. Вели лошадей запрягать. Готовь мой возок. К другу, в гости, едем...

    Глава 3.

      
       Удивительна и необыкновенна судьба донецкой степи. Изрезанная, как межами, вдоль и поперек шляхами и сакмами, она жила глубокой, захватывающей, невероятной своими проявлениями жизнью. Время вместе с безмолвными свидетелями - седыми курганами и "каменными бабами" - вело нескончаемо долгую летопись степной истории. Истории, полной превратностей и трагической борьбы, радостных побед и горьких неудач.
       С первой половины XIII века необъятная степь становится ареной борьбы русских с Золотой ордой. Разрушительные набеги ордынцев привели к запустению и обезлюденью степи, превратив ее в Дикое поле.
       После падения Орды Дикое поле отделяло Русское государство от Крымского ханства. Теперь уже крымские татары по трем дорогам - Кальмиусскому, Муравскому и Изюмскому шляхам - совершали грабительские походы на русские и украинские земли.
       В конце XV - начале XVII вв. началось освоение Дикого поля украинскими и русскими крестьянами - беглецами. Беглый люд устремлялся от барской кабалы в степь с плодородным черноземом, обилием дичи и рыбы. А главное, в поисках вольной и счастливой жизни. Они обживали поросшие лесом речные долины и балки, осваивали нетронутые земли, отражая татарские набеги. Так появилась Слобожанщина - Слободская Украина. Сюда, в период освободительной войны украинского народа против шляхетского господства и братского объединения с Русским государством, стало уходить много крестьян, казаков, горожан. Переселенцы получали поддержку со стороны правительства, стремившегося прикрыть свои южные границы. Новоприбывшие наделялись землей, получали помощь деньгами и зерном для посева. Они сохраняли право на казачью военную организацию.
       Но вслед за стихийными народным потоком шла военно-правительственная колонизация. Для укрепления сил на южных рубежах, борьбы с татарами и ликвидации казацкой вольницы, а также ускорения хозяйственного освоения южных степей царское правительство заселяет их иноземными колонистами. Правительственный Сенат весной 1753 г. издал указ о поселении на свободных территориях на правом берегу Донца между реками Бахмутом и Луганью сербов, болгар, венгров и других выходцев из Балканских стран православного исповедания, бежавших из-под турецкого ига и находившихся на территории Австрии. Повелением императрицы Елизаветы была утверждена новая волость - Славяно-Сербия.
       Из поселенцев, которых привели воинские командиры Иван Шевич и Радко Прерадович были сформированы два гусарских полка. В числе первых в той команде был и молодой ратник Ивица Шахович, ставший в одночасье по необъяснимой воле полкового писаря Иваном Шахновским. В последствии новообращенный украинец был пожалован государыней Екатериной Великой за храбрость и преданность дворянством и офицерским званием, но новое имя за ним так и закрепилось, как и пожалованные императрицей земли. Так в донецкой степи пустил корни род Шахновских...
      
       ... Лошади резво вынесли возок на городскую площадь и, перемахнув ее в два приема, остановились у каменного двухэтажного особняка. Степанищев, не дожидаясь пока Антон осадит лошадей, на ходу выскочил наружу и по-молодецки взбежал к парадному.
       - А-а, дьявол, - чертыхался он, топчась у закрытой двери и нетерпеливо дергая витой шнур входного колокольчика. - Вымерли все, что ли? Или с ночи не проснутся?!
       Барин остервенело забухал сапогом в дверь.
       - Чего изволит пан! По какому делу? Как доложить?.. - залепетал выскочивший навстречу перепуганный слуга.
       - П..шел прочь! Как доложить, что доложить, - прохрипел Степанищев, грубо отодвинув оторопевшего лакея в сторону. - Я сам о себе доложу...
       Уже в гостиной, сбросив прямо на пол тяжелую волчью доху, он загромыхал на весь дом:
       - Где этот капиталист задрипанный! Собирается он друга встречать-привечать или нет!
       - Вот уж, действительно, Гришку Степанищева, как горбатого, только могила исправит, - донесся откуда-то сверху веселый голос хозяина. - как был ворчуном и грубияном, так им и остался.
       По широкой лестнице навстречу Степанищеву порывисто и легко сбежал Шахновский. Рослый Семен Михайлович напротив друга выглядел худощавым и стройным юношей. Румяное, гладко выбритое лицо дышало здоровьем и свежестью. Густые, смоляные слегка курчавые волосы едва тронула седина. А карие глаза лучились молодым задором и энергией. На удивление этот малороссийский провинциал был одет с модной европейской изысканностью. Элегантный шерстяной костюм, шелковая рубашка и цветной шейный платок свидетельствовали о хорошем вкусе и утонченных светских манерах хозяина.Лишь одно роднило его со старым, армейским другом - залихватски закрученные, черные, как смоль, гусарские усы...
      
       Друзья крепко обнялись и горячо, по русскому обычаю троекратно, расцеловались.
       - Ну, здравствуй! Здравствуй, бирюк старый! Решился-таки выбраться из своей глухой берлоги, - приветствовал Шахновский неожиданного гостя. - А я слышу, что на постоялом дворе какой-то грозный барин остановился. Куролесит, страх на всю округу наводит. И невдомек мне, что это господин штабс-ротмистр Степанищев собственной персоной объявился, молодость вспоминает...
       Шахновский слегка отодвинулся и не выпуская старого друга из объятий стал внимательно его рассматривать.
       - Изменился, Григорий Васильевич, изменился. Заматерел, что тот волк-одиночка. Усы только прежнего Гришку Степанищева и напоминают. Да характер буяна тоже прежний...
       - Не знаю, насколько я сам заматерел, а вот двух матерых волчищ пока к тебе добирался со слугой в степи завалил, - самодовольно покручивая усы, прогудел Степанищев.
       - Что забияка ты отчаянный, давно известно, - снисходительно похлопал друга по плечу Шахновский. - Но, вот, что еще и хвастунишка немалый, слышу впервые. Если бы тут слоны водились?! Наверняка сказал бы, что и со слоном справился...
       - Что-о-о!!! Ты мне не веришь?!! Столько лет меня знаешь и не веришь?!! - вскипел Степанищев. - Значит, вру я по-твоему! Ах ... твою мать! Антошка!!! Где ты там, тащи наши трофеи. Эй, ты, как тебя там, ну-ка зови скорее сюда моего слугу.
       Разъяренный барин схватил за шиворот подвернувшегося лакея Шахновского и швырнул к двери.
       - Я вру! - метался он по гостиной как загнанный зверь. - Это я, Степанищев не справился с волками! Это я на охоте обосрался!!! Ну где там Антон?!
       - Да успокойся ты, ураганище. Весь дом верх дном поставил. Верю-верю, - с притворным испугом замахал руками развеселившийся буйством друга Шахновский. - Ну буян, ну не угомонная душа. Вот уж, действительно, не властны годы над твоим характером...
       И Шахновский увлек еще не остывшего сослуживца наверх, в свой кабинет.
      
       Просторный кабинет хозяина поражал скрупулезной продуманностью интерьера. Обставленный без излишней роскоши, он располагал не только к работе, но и отдыху, и задушевной беседе. Три выходящих в сад окна обеспечивали достаточно света, а в жаркий летний день тенистой прохлады. Вдоль глухой стены расположились красного дерева шкафы с множеством книг. Ближе к окнам стоял широкий стол с черным кожаным креслом. На зеленом сукне просторной столешницы с армейской аккуратностью лежали стопки деловых бумаг, книги с закладками, рулоны каких-то карт и схем, прочие необходимые хозяину для работы мелочи. В противоположном углу возле дышавшего теплом камина стояла пара глубоких кресел и обтянутый шелком просторный диван. Особый уют и теплоту придавала комнате изумрудно-зеленая шелковая драпировка стен. На высоких, так же красного дерева, резных подставках по углам стояли бронзовые канделябры. А в центре, на наборном паркетном полу, лежал светлый ворсистый ковер.
       Шахновский усадил Степанищева в кресло у камина и достал из шкафа пузатый графин и хрустальные стопки.
       - Ну что, за долгожданную встречу! - предложил он, разливая по стопкам коньяк.
       - Да уж, со свиданьицем, - с готовностью подхватился Степанищев и, чокнувшись, быстро опрокинул содержимое стопки в рот. - Фу-у, клопами отдает. Как можно такое дерьмо пить...
       - Э-э, брат, это напиток иноземный. Французы придумали. Больших денег стоит, - заметил Семен Михайлович, отхлебывая маленькими глотками и смакуя коньяк. - Потому и вкус у него особый, нам не привычный.
       - А что ты хочешь! У этих лягушатников все через ж...пу делается, - с солдафонским простодушием заключил Степанищев. - Как сделано, такой и вкус.
       Шахновский поморщился от откровенного хамства, но промолчал. Григорий Васильевич не заметил недовольства друга и, бесцеремонно подхватив со стола графинчик, снова наполнил свою стопку и выпил.
       - Богато живешь, Семен, богато..., - протянул Степанищев, по-хозяйски оглядывая покои. - С царским размахом...
       - Да полно тебе, какой в доме может быть размах, - сдержанно усмехнулся Шахновский. - Размах должен быть в делах. А это, так себе...
       - Да-да, в делах, - рассеянно пробормотал Степанищев.
       Поудобнее устроившись в кресле, он все еще вертел головой по сторонам, оценивая дом друга и мимоходом прихлебывал из стопки не приглянувшуюся ему обжигающую янтарную жидкость.
       - Мне тут, намедни, тоже дело предложил один "компаньон"..., - пробормотал он просто к слову, не ожидая живого интереса хозяина.
       - Это что же за дело такое ты уже нашел? Кто компаньон? На каких условиях? - встрепенулся Шахновский, услышав о коммерции. - А говоришь, Григорий, не предприниматель. Вон, какая деловая жилка у самого...
       Польщенный похвалой, с видимым самодовольством Григорий Васильевич вкратце пересказал другу утренний разговор со Швейбой.
       - Ай-да, Швейба! Ай-да, чертов жид! - рассмеялся Шахновский. - Никому проходу не даст, старый скряга. Говоришь, соль предлагал по выгодной цене? Из чувства глубокого уважения себе в убыток? Да он моих управляющих на варницах уже до трясучки довел. За каждую копейку до посинения торгуется, свою выгоду из нутра вытянет. Да-а, Григорий, неважный из тебя коммерсант. Уже на первой сделке тебя компаньон чуть не нагрел. Вот после обеда...
      
       Шахновский не успел договорить, как в дверь постучали и в кабинет робко просунулся Антон. Веселая улыбка вмиг улетучилась с враз окаменевшего лица хозяина.
       - Кто такой? Почему без спроса? - процедил он сквозь зубы, пригвоздив парня к порогу ледяным взором.
       - А-а! Это мой крестничек Антон, - оживился Степанищев, выбираясь из глубокого кресла. - Вот он тебе сейчас и расскажет все, подтвердит, как мы с ним с волками расправились. Знаешь, Семен, мы еще вчера с ним такое отчебучили...
       - Да-да, - сухо кивнул Шахновский и, не обращая внимания на болтовню друга, перевел суровый взгляд на замершего рядом с Антом лакея. - Савелий, в чем дело? Ты что забыл, что в этом доме слуги не имеют права проходить дальше гостинной!? Кто позволил...
       - Семен, ты что? - опешил Степанищев. - Этот холоп мне жизнь спас. Если бы не он, матерый как телку бы горло перехватил, уже бы и косточки обглоданные в степи снегом замело. Он сегодня моя главная надежа. Ты не гляди, что молодой, он...
       Шахновский досадливо махнул рукой, прерывая взволнованную тираду гостя и невозмутимо вновь повернулся к своему слуге.
       - Отведи парня в людскую и распорядись насчет обеда, а сам ступай на конюшню к Петру. Он знает, что делать...
       Выпроводив дворовых, Шахновский наконец повернулся к удивленному и растерянному Степанищеву. С пугающей невозмутимостью он принялся укорять Степанищева:
       - Извини, Григорий, но у меня свои порядки и правила поведения. Холоп должен знать свое место. Холопам я привык приказывать и строго требовать неукоснительного повиновения. С ними я свои дела не обсуждаю...
      
       Действительно, Семен Михайлович Шахновский был не из той категории людей, кто "и жить торопится, и чувствовать спешить". Не только в одежде и светских манерах он разительно отличался от своего друга, но и характером он был прямой противоположностью Степанищева. В отличие от грубого и неотесанного мужлана и циничного распутника Григория Васильевича, Шахновский при всем своем аристократическом лоске отнюдь не был сибаритом.
       Человек света, которому присущи невозмутимость и хладнокровие, обязательность и непреклонность, Шахновский как бы подчеркивал незыблемость своей барственности и господствующего статуса. Вместе с тем светская тактичность, обходительность и выдержка мирно соседствовали с такими более "простыми" качествами, как трезвая расчетливость и предприимчивость, бульдожья хватка купчика-скопидома. Будучи дворянином в четвертом поколении, Семен Михайлович очень четко представлял свое место в кастовой иерархии, умел держать дистанцию и никогда не опускался до панибратства с теми, кого считал ниже своего уровня.
      
       ...- Холоп не должен пользоваться великодушием своего хозяина, иначе он становится плохим слугой и работником, - высокомерно завершил свое назидание Шахновский.
       - Я твои порядки, братец, менять не собираюсь, - задохнувшись от неожиданного нахлынувшего гнева, отчеканил побелевший Степанищев. - Но и ты, будь любезен, позволь мне самому решать, как со своими холопами обращаться. Аль забылось, как в турецкую кампанию на одной попоне у костра всем гуртом грудились. Друг друга не сторонились, ни барин, ни плебей...
       Степанищев порывисто поставил на стол недопитую стопку и быстро вышел из кабинета.
       - Антошка, - остановил он выходившего из дома следом за лакеем парня. - Давай доху сюда и возок подгоняй к крыльцу. Едем...
       - Да погоди ты, торопыга, - миролюбиво подхватил за руку Степанищева Семен Михайлович и настойчиво подталкивая его обратно в кабинет. - Григорий, ты что, в конце концов! Из-за какого-то пустяка разругаемся в дым, что ли? Из-за холопов крест на нашей дружбе поставим?
       Шахновский подошел к столу и снова разлил по стопкам коньяк.
       - Ну, мир что ли? - обезоруживающе улыбнулся он, подавая стопку угрюмому Григорию Васильевичу. - Горяч ты, братец, горяч. Тебе бы печью на моих варницей работать, никакого угля не нужно, день и ночь бы соль парили. Кстати, после обеда покажу тебе свое хозяйство и предложение обсудим одно, "коммерческое". Не бойся, я не жид-скареда. Наживаться не буду...
      
       Предприимчивость и расчетливость Семену Шахновскому достались он деда. Это благодя ему, Петру Шахновскому, началась активная хозяйственная деятельность на ранговой даче в районе Белой Горы, который с кипучей энергией созидателя принялся поднимать и обустраивать пожалованные государыней отцовские земли. Этому способствовало и удобное расположение Шахновского хутора - близость леса и реки, и плодородный чернозем под пашню, и выходящий почти наружу угольный пласт. Так поблизости от зажиточного поместья появилась шахта, а позже и эти бахмутские соляные варницы, работающие на собственном угле.
       Соляной промысел был весьма доходным. Ведь в этом жизненно важном продукте нуждались постоянно и все. И стар, и млад, и принц, и нищий. От того эти невзрачные с виду сероватые крупинки приносили их владельцу постоянный стабильный доход. "Курочка по зернышку клюет, курочка яйца золотые несет...".
       Процесс получения соли был длительным и трудоемким. Из пробитых в земле колодцев черпали природный соляной рассол. А в варницах, в огромных котлах шла постоянная варка - "кипеж", за которой наблюдал специально приставленный мастер-солевар. Как только в котле появлялись первые кристаллики, туда добавлялась новая порция рассола. И так час за часом, день за днем, непрерывно шел этот процесс. До тех пор, пока рабочие не начинали по команде солевара сгребать к краям котла сыроватую сырую кашицу и вываливать ее на деревянные помосты для просушки. Готовый продукт в рогожных мешках свозили на соляные склады, прежде чем он отправлялся бесконечными и многочисленными дорогами на большие ярмарки и мелкие базары, в богатые магазины и бедные лавки, а оттуда через денежные кошельки мелкими ручейками растекался дальше, в еще более неизвестном направлении. Но с одной известной целью - поддержание жизни. Вот так из воды, огня и дыма получалось золото...
      
       Степанищев с удивлением и любопытством ходил меж котлами вслед за Шахновским, прислушиваясь к его разъяснениям и стараясь вникнуть в неведомый процесс и понять в конце концов, что же за "золото" такое варится в этих пугающе бурлящих чанах, окутанных густым туманом. Но, ничего не поняв, он заскучал и безучастно плелся вслед за оживленным и деловитым Шахновским.
       - Знаешь, одно время соль даже роль денег в некоторых странах выполняла, - не замечая скучающего вида друга, тем временем посвящал его в соляную историю Шахновский. - Представляешь, в Китае из вот этой неприглядной массы лепили "пирожки" и ставили на них императорское клеймо. Вот и готова была монета. Хочешь сам съешь, хочешь другому заплати. А вот видел когда-нибудь звездную дорогу на небе в ясную ночь? Звездочеты ее Млечным путем называют, вроде как боги из кувшина нектар свой разлили. А в Украине та дорога Чумацким шляхом зовется. Это от того, что ехали как-то чумаки с солью к вам, в русские земли, а у них мешок развязался, вся соль по пути и высыпалась. Вот убытков то было...
       Разомлевший и хмельной после сытного обеда и уставший от непривычной прогулки Степанищев с сонным равнодушием согласно кивал в ответ.
       - Какую цену назначил тебе "компаньон"? - легонько толкнул Шахновский в бок заскучавшего друга. - По девяти копеек за пуд? Вот пройдоха. Сейчас ей красная цена не более восьми копеек. Зимой спрос невелик, основной расход уже прошел. Поэтому перекупают подешевле, складируют до весны, когда цены снова вверх пойдут.
       Шахновский с уверенностью заправского солеторговца стал посвящать Степанищева в коммерческие подробности. Почуяв выгоду, тот встрепенулся от дремотного состояния и стал внимательно прислушиваться к рассуждениям приятеля.
       - Слышал, ты обоз за собой знатный тащишь, - между тем продолжал Шахновский. - Дескать, не меньше чем у матушки Екатерины Великой был, когда она решила по империи прокатиться. И старый жид предложил тебе его солью загрузить?
       - Да какой там большой, - замялся пристыженный Степанищев. - Подумаешь, десяток повозок было, с фуражом да провиантом. Что же мне в дальнюю дорогу верхом, одноконь, отправиться нужно было?! Слушай, Семен, может он действительно мне не нужен? Загрузить его солью и отправить домой, к чертовой матери...
       - Знаешь, Григорий, сейчас ты этим обозом вряд ли обогатишься. Тут воистину, "за морем телушка полушка, да рубль перевоз". Чтобы выгода была ощутимой, этим нужно заниматься постоянно, - резонно заметил Шахновский. - В одном жид прав. Нечего тебе за собой обузу таскать. Пока зимник стоит, все же загрузи его и отправь домой, хоть дорожные расходы оправдает. На будущее мы поступим разумнее. И об этом, без спешки, сейчас у меня и поговорим...
      
       За окнами начали сгущаться сумерки, когда друзья вернулись в кабинет и расположившись у теплого камина повели неторопливых разговор о деле, случайно подсказанном хитрым шинкарем.
       - Вот, смотри, Григорий, - увлеченно начал любимые рассуждения Шахновский. - У меня на Белой Горе в имении сейчас только бабы остались, дети малые да старики немощные. Остальной люд весь при деле. Кто уголь рубит, кто соль варит. А чем твои мужики сейчас заняты? У баб возле подола сидят да печкой тараканов считают? А холоп, Григорий, от безделья портится.
       - Ну, у меня не забалуют, - попробовал возразить Степанищев. - У меня все при деле. Кто в лесу, кто на поскотине. Бабы при холстах...
       - Григорий, ты прости меня за грубость, - саркастически усмехнулся в ответ Шахновский. - Но ты, деревенщина неотесанная. "В лесу, на поскотине". Это все обычная рутина, работа внутри хозяйства, просто для его поддержания, чтобы не развалилось. Это все равно, что захотел ты поесть, ты поел. Захотел поить - напился. Такая работа - иллюзия, а не работа. Настоящая работа должна приносить прибыль. Много ли тебе прибыли приносят бабьи холсты да два воза дров, которые в твоих же печках и сгорают.
       - Не пойму, Семен, к чему ты клонишь, - развел руками Степанищев. - И не работают плохо, и работают, тоже не так...
       - Предлагаю тебе настоящее компаньонство. Присылай мне сезонных рабочих на варницы или на шахты. Соль и уголь - товар, продавая который я получаю деньги...
       - А мне-то какая с того выгода? - все еще не понимая, удивленно уставился Григорий Васильевич.
       - Твоя выгода, - переспросил Шахновский и, испытующе взглянув на Степанищева, предложил: - Десятина с каждого пуда соли или угля. В зависимости от того, куда людишек твоих приставим. Глядишь со временем свою варницу купишь или шахту откроешь, а у тебя уже и работники готовые будут...
       - Слушай! А ведь дело говоришь, что-то прикинув и взвесив, оживился вдруг Степанищев. - Дело ведь, брат, говоришь, дело... Пожалуй, я тебе даже сейчас своих мужиков оставлю...
      
       Ранним утром, едва проснувшись в доме Шахновского, Григорий Васильевич позвал к себе Антона.
       - Значит так, Антошка. Беги скоро на постоялый двор к Швейбе и пришли сюда Прошку, Пусть, стервец, немедля сюда поспешает. Мужики же пусть наши повозки проверят как след, к дороге готовят. Дело появилось, Антошка. Ах, какое дело, крестничек. Ты там за мужиками присмотри, построже с ними. А то, видать, без барского глазу обленились, бока пролежали от безделия. Давай, поспешай...
       Выпроводив парня, Степанищев в халате на голое тело широкими шагами мерил комнату и возбужденно потирал руки. В голове барина роились мысли - одна заманчивее другой. От радужных перспектив у него сладко закружилась голова и он весело принялся намурлыкивать какой-то бодренький мотив...
      
       Старый Швейба стоял у конторки и проверял какие-то, только ему ведомые, пометки в старом толстом гроссбухе, когда у окна мелькнула знакомая папаха.
       - Приветствую молодого лыцаря, приветствую..., - слащаво запел шинкарь, выскакивая на крыльцо. - А старый Швейба, таки, уже затосковал без славного героя. Не с кем старому Швейбе словом перемолвиться, не от кого старому Швейбе новостей, таки, узнать.
       Из-под косматых бровей на Антона вперился цепкий, пытливый взгляд прожженого пройдохи.
       - Здравствуй-здравствуй, дядька Иосиф, - приветливо улыбнулся жиду парень. - Когда же мне с тобой лясы точить, разговоры строчить, коли барин все время при себе держит. А новости откуда мне в барской людской знать. В доме Шахновских порядки строгие. Там холопа дальше порога не пускают. Ведаю только, что баре долгие разговоры промеж собой в господских покоях вели. На варницы с обеда наведались. Я, дядька Иосиф, тож поглядел, как "золото варится". Теперь, вот, по делу поспешаю. Барин велел обоз к дороге готовить...
       - То есть, как к дороге, - забеспокоился Швейба. - А как же расчет за постой? Как же мое предложение? Мы же, таки, хотели компаньонами...
       - Все, дядя, - рассмеялся Антон. - Кончилось ваше "компаньонство". Теперь барин с Шахновским какие-то серьезные дела замышляет. Я краем уха слышал, что серчает шибко, дескать, обмануть ты его хотел, поживиться...
       - Я хотел обмануть великодушного пана, - закатил глаза еврей. - Да кто, таки, мог такое подумать. Старый Швейба всегда с полным почтением относился к великодушному пану. Пан всегда пользовался доверием старого Швейбы. Однако, расчет...
       - Я думаю так, дядька Иосиф, - притворно нахмурив брови подвинулся к уху еврея Антон. - Прятаться тебе нужно. А то барин сильно осерчалый. Отдаст сполна по долгам. С процентами...
       И весело, с мальчишеским озорством, подмигнув обескураженному шинкарю, Антон побежал в людскую, где в ожидании томилась остальная дворня Степанищева...
      
       - Здорово ночевали, мужики! - оживленно приветствовал он лежащих на полатях односельчан. - Полно лентяя праздновать. Уж ясный день на дворе. Прошка, собирайся барин к себе кличет. По делу...
       Бодрой настрой Степанищева, давешняя забавная беседа с прижимистым шинкарем да и само погожее зимнее утро создали приподнятое настроение самому Антону. И теперь ему казалось, что это беспричинное веселье и бодрость духа передастся остальным. Но не тут-то было. В полутемном тесном и смрадном бараке со светлой улицы и свежего морозца враз показалось мрачно и удушающе мерзко. Угрюмые помятые лица слуг темнели откровенной неприязнью.
       - Для кого Прошка. А для кого, сопля зеленая, Прохор Петрович, - прохрипел с ненавистью Рябцев, угрожающе высовываясь из своего угла. - Или думаешь, если стал у барина на посылках, так теперь и указывать нам можешь. А что, братцы, не поучить ли нам этого молокососа уму-разуму.
       Хищно осклабившись, Рябцев повернулся к валявшимся на полатях мужикам. Истосковавшаяся от безделия дворня с готовностью было посунулась с мест.
       - А что можно и поучиться. Я насчет учебы не против. Я к учебе завсегда охочий, - с готовностью отозвался Антон, становясь у стены посподручнее. - Только за хорошую науку и отблагодарить не грех. Так что, мужики, извиняйте, если "расцелую" кого слишком горячо. Рука у меня от бати, тяжеловата...
       И парень проворно подхватил попавшийся под руку шкворень. Опасливо косясь, слуги отодвинулись в угол. Из памяти еще не выветрился ночной случай в степи, когда этот малец хладнокровно уложил волка. Незлобливо бурча и чертыхаясь они посунулись вновь на полати. А перед Антоном остался один растерявшийся и оробевший Рябцев. Легонько помахивая шкворнем. Парень презрительно усмехнулся.
       - Так вот, Прошка. Мое дело десятое. Барин приказал, я передал. Пенять мне нечего. Я, в отличие от других, кусков с барского стола не таскаю. Хозяйских объедков не доедаю. Вот для крыс ты как раз за Петровича и сойдешь... Все, мужики, полно ночевать, айда обоз в дорогу готовить...
       Небрежно бросив железку к ногам приказчика, Антон порывисто развернулся и вышел на улицу. Враз сникший Рябцев, позеленев от злости, беспомощно топтался на месте... Дворня, сообразив в чей огород метил парень, одобряюще загудела и, поспешно одевшись, вытащилась вслед за Пономаревым.
      
       Стычка в бараке раздосадовала, но не испортила настроения Антона. Слегка нахмурившись, он деловито огляделся, словно примериваясь с какого бока браться за работу. По привычке заглянул в конюшню и, услыхав навстречу знакомое ржание, прежде всего подошел к Гнедку. Скармливая жеребцу сухарь, окинул взглядом других барских лошадей. Отдохнувшие после долгой дороги, они теснились на привязи, нетерпеливо перебирая ногами.
       - Мужики, вы хотя бы лошадей на воздух выводили размяться от тесноты, да и самим бы проветриться не помешало. А то смердит за версту, - выговаривал с укоризной парень подошедшей дворне.
       - А чего им станется. Стоят и стоят себе. Сено, воду под морду подносят, бока снегом не заносят. Со смраду не задохнутся. Чай тоже не баре, - забурчали обиженно слуги. - Нас же с барином париться в баню не зовут...
       Дворня многозначительно переглянулась, но, поймав вспыхнувший яростью взгляд молодого плотника, тут же стушевалась.
       - А ведь я сам на милость не напрашивался, вьюном перед барином не вился, - гневным полушепотом выдавил побелевший Антон. - Думаете, по нутру мне его затеи. По мне легче с вами в хлеву, чем в барской светлице на пиру.
       "Ишь, стервец, еще и рожу воротит. Не по нутру ему барская милость, - зло пробормотал под нос высунувшийся из дверей Рябцев, услыхав последние слова Антона. - Ну погоди, выродок. Ужо попомню тебе насмешки поганые. Поплачешь еще у меня горючими слезами...". Нахлобучив на голову малахай, Прошка со злорадной ухмылкой выскочил со двора.
       - Ладно, парень, не серчай. Мы ведь не со зла. Понимаем, что не сладко под Степанищевым службу править. Врагу не пожелаешь ни его добра, ни его кары, - миролюбиво загалдели слуги, обступая помрачневшего Антона. - Ты лучше нам скажи, скоро ли в дорогу и долго ли барин еще собирается по чужим краям прохлаждаться.
       - Увы, знаю я не больше вашего. Пока при барине был, он про дорогу словом не обмолвился. А как к Шахновскому попал, так и вовсе его не видел, как вы в людской от скуки томился, - беспомощно развел руками Антон. - Ох, мужики. Здешний барин, дружок степанищевский, пожалуй, похлеще нашего будет. Дворню в кулаке, вот так держит. Дальше порога в господском доме не моги. Все тихо, как мыши, с опаской снуют, не дай бог, случайно барину на глаза попасться. Лакея, который меня к Степанищеву в кабинет привел, на конюшню сослал для порки. Лежит теперь бедолага на полатях стонет. Меня клянет и барина своего...
       - Да уж, за березовую кашу спасибо не скажешь, - согласно закивали мужики.
       - А еще, мужики, посмотрел я их варницы соляные. Ну, там где соль из воды вываривают. Ихний барин нашего вчера на показ возил. Занятие, скажу вам, каторжное. Целый день лопатой ворочать, соляную кашу мешать... Слыхал, вроде барин хочет солью обоз наш загрузить и домой отправить. Старый жид-шинкарь ему все уши прожужжал своей коммерцией.
       - Ох, добро бы, если домой отправит. А то уже за домом стосковались. За бабами с ребятенками. Да и щец горячих, деревенских из печи похлебать. Ведь эта сволочь, Прошка, измором одолел. На пустой воде с сухарями который день сидим. А этот выродок то в дом, то в кладовку жидовскую шастает, а то и к барскому провианту присоседится. Потом всю ночь рыгает от обжорства, гадина...
       - Как же так! - удивился Пономарев. - Я же своими ушами слышал как барин приказ Прошке и шинкарю, чтобы вас накормили с дороги. Чтобы кухарка щей спроворила, хлеба принесла...
       - Эх, Антошка, не всякий прут по закону гнут, - горько вздохнули сельчане. - Ты же Рябцева знаешь. Перед барином он вьюном, а с нами хорем. С чистого не воскреснет, с поганого не треснет. Свое брюхо набил и ладно. Чего уж там лясы точить, айда робить...
       - Э, нет уж, погодите, - решительно рубанул рукой воздух Антон. - Дядька Иосиф! Ты где?!
       - Здесь я, таки, здесь, - суетливо откликнулся откуда-то из глубин своих бесчисленных закутков шинкарь. - Зачем звал старого Швейбу молодой лыцарь. Никак, таки, новости от великодушного пана. Таки, понадобился ему старый Швейба.
       - Да, дядька Швейба, понадобился. Велел барин тебе напомнить, что ты не совсем исправно его поручения исполняешь...
       - Как, таки..., - удивленно вытаращился жид.
       - ... и грозился приехать и пейсы повыдерать, если тот час дворню его не накормишь.
       - Таки, я ничего не понимаю, - развел руками еврей. - Причем тут дворня? С барином мы все дела полюбовно решили. Побойся бога, молодой...
       - Вот, что дядя, - посуровел Антон. - Ты меня господом не стращай. Если ты забыл, то я напомню, когда и что тебе было велено. И помни, дядя, до бога высоко, до царя далеко. А я тебе уже говорил, что я не барин и не лыцарь. Так что если мужиков голодом морить будешь, я сам тебя как курицу ощиплю...
       Ошарашенный и сбитый с толку таким поворотом шинкарь поспешно засеменил на кухню, а пораженные решимостью и напором Пономарева мужики, уважительно перешептывались и уже совсем по-другому смотрели на молодого слугу Степанищева. "Нет, этот парень другого замеса. Такой лестью и угодой себя на замарает. С таких парубков хорошие ватажки получаются...".
      
       ...- Где тебя черти носят, засранец, - накинулся Степанищев на Прошку, едва тот просунул голову в дверь. - Две жизни прожить можно, пока тебя, лоботряса, дождешься...
       - Со всех ног сразу же и помчался, как только Антошка мне передал, что ты зовешь, - покорно склонился в поклоне Рябцев. - Может этот сопляк, где-нибудь по дороге с девкой зацепился и забыл о поручении хозяина...
       - Ты мне Антона сюда не приплетай, - раздраженно махнул рукой барин. - По твоей роже вижу, что глаза только продрал и винищем разит как из бочки. Где нажраться умудрился?
       - Что ты, барин? Ей богу капли в рот не брал, - забожился оробевший Прошка и тут же заскулил плаксиво. - Вот барин все пеняешь мне в нерадении. А я глаз с господского добра не спускаю, чтобы лошади накормлены-напоены были, чтобы в обозе кто из дворни не набезобразничал...
       - То-то и гляжу, что за обозом в оба доглядаешь. От моего походного погребка не отходишь. Видать опорожнил уже досуха, подлец. Ладно, спросу с тебя, что с козла молока. Слушай дело. Решил я обоз обратно домой в Степанищево отправить. Сейчас Антон с мужиками его к дороге приготовит, потом солью загрузим...
       - Ага, так и готовит, - осмелев, нагло осклабился Прошка. - Антошка ваш, герой хваленный, с мужиками сейчас разговор ведет, всякую хулу-крамолу плетет. Не больно он за твою милость радеет...
       - Ты чего сам плетешь, дурак, - нахмурился Степанищев. - Что еще за разговоры такие?
       - Вот я и говорю, - со злорадством откликнулся Рябцев. - Как только пришел. Так и начал. Замучил, дескать, барин. Поперек горла уже его милость. Лучше в хлеву жить, чем барину за столом служить.
       - Поперек горла служба, говоришь? - потемнел лицом Степанищев. - Ладно, разберемся, поглядим кому чин с блином, а кому плеть с клином. Слушай дальше, не влезай поперек барского слова. Сколько у нас с собой челяди? Двадцать душ, говоришь? Так... Трое со мной останутся. На восемь возков ты и еще семеро. Итого одиннадцать получается. Остается девять душ...
       С угодливой преданностью Прошка смотрел на барина и никак не мог взять в толк, что за расчеты тот ведет...
      
       В дверь постучались. В комнату заглянул лакей Шахновского.
       - Барин, там слуга ваш пришел. Спрашивает дозволения зайти...
       - Давай, веди. Вот моду Семен завел. Дворню по докладу допускать. А тут дела отлагательства не терпят. Веди скорей...
       Через минуту вслед за лакеем в комнату вошел Антон. Метнув презрительный взгляд на ухмылявшегося в углу Прошку, парень с достоинством поклонился барину.
       - Все готово, барин. Возки все проверил, все исправно. Лошадей выгуляли, а то застоялись в теснине, баловать стали. Швейбу заставил, чтобы мужиков накормил. Он, паршивец, запамятовал, что вы с дороги ему наказывали, а напомнить никто не удосужился.
       Антон с ненавистью покосился на засуетившегося Прошку.
       - Хорошо, - хмыкнул удовлетворенный Степанищев. - Сноровистый и расторопный ты, однако, слуга.
       Он подошел к парню и снизу вверх просверлил его суровым, изучающим взглядом.
       - А о чем это ты с дворней намедни шушукался, - огорошил вдруг Антона барин. - Говорят, будто тебе уже барская милость невмоготу. Будто бы замучил тебя барин своим расположением. Или врут?
       - От чего же врут! - спокойно возразил Пономарев. - Действительно, был у меня сегодня с мужиками разговор. Поучить меня хотели уму-разуму кой-какие "Петровичи", к почтению склоняли. Вот я и объяснил, что не лестью служу хозяину. А совестью. Я такой же холоп, как и они. Свое место хорошо знаю, не выпячиваюсь. Поэтому мне сподручнее с дворней в хлеву якшаться, чем с барином за столом общаться. Барин, оголодали мужики. Я бы тоже с ними голодал, но подлым ворюгой куски и объедки с барского стола не таскал бы. Так что теперь твоя воля. Я к любой работе привычный...
       - Что так и было?! - грозно повернулся Степанищев к Прошке. - Правду говорит Антон, или врет?
       Приказчик словно онемел от испуга, заметался глазами по комнате и, трусливо съежившись, мелко задрожал в ожидании расплаты.
       - Вижу, что правду! Ну и говно же ты, Прошка, - брезгливо плюнул барин. - Нагадил и сиди тихо, чтобы другим не воняло. Удавил бы как паршивого щенка, но нужон ты мне, мерзавец. Завтра повезешь обоз с солью в Степанищево. Но гляди мне, засранец. Не дай бог тебе провороваться или какой другой урон нанести. Из-под земли, сволочь, сыщу. Три шкуры спущу...
       - В Степанищево пойдет обоз? - встрепенулся Антон и бросился к барину. - Дозволь мне это поручение исполнить. До самого дома не усну, все до последней крупинки довезу в сохранности.
       - Ты, Антошка, мне здесь нужон. Есть еще более важные дела. Не на таких же сволочей мне доверяться, - остановил его барин. - И уймись ты, торопыга. Успокойся. Никуда не денется твоя Стешка, в девках не засидится. Вернемся домой к светлому Христову воскресенью и оженим тебя. Ступай, подгоняй обоз к соляным складам Шахновского, загружайтесь. А мне еще этого остолопа вразумить нужно...
      
       ... - Вот что, Прошка, - сурово повернулся Степанищев к Рябцеву, когда за Антоном закрылась дверь. - Конечно, я знаю, что ты, законченный негодяй. Но есть у меня служба, которая только тебе, подлецу, под силам. С Понаморем, ясное дело, спокойнее было бы. У него руки и чище, и крепче твоих, но... Ты бельмами бесстыжими то не верти, на меня смотри и на ус мотай, что скажу. Значит так. Со мной дальше поедут Антошка, Митька и Трофим. Отбери себе семерых в дорогу. Остальных свезешь к Шахновскому на варницы, Антошка знает куда, и сдашь под начало управляющему. Хватит им дармоедничать, пора и деньгу барину зароблять.
       Степанищев испытующе поглядел на приказчика, стараясь определить, какое впечатление на того произвела эта новость. Но Прошка стоял истуканом и лишь часто, с подобострастной улыбкой угодливо кланялся. "Заставь дурака богу молиться, он и лоб расшибет..." - поморщился барин, но продолжал дальше напутствовать слугу.
       - Теперь насчет домашних дел слушай. Вернешься в Степанищево, возьмешь под свой присмотр дом. Но гляди, сволочь, у меня все под приглядом, - поднес он увесистый кулак к носу отпрянувшего Прошки. - Обнаружу какой урон по приезду, собственноручно засеку до смерти...
       - Не сумлевайся, барин, - залебезил Прохор. - Все сохраню в целости. Досмотр будет исправный...
       - Зуев пусть пока с деревней управляется. Но ты к нему присматривайся. Возможно, заменишь его, когда вернусь. Старик уже не тот помощник. Пора ему на печку забираться да смерти дожидаться...
       - Пригляжу и за Зуевым, - радостно закивал Прошка. - Спасибо за милость великую, барин. Видит бог, отслужу, оправдаю доверие...
       - Не перебивай, антихрист. Вишь, бога вспомнил. Ты хоть креститься умеешь, - снова цыкнул Степанищев на приказчика. - В деревне держи язык за зубами, что мужиков на варницы работать сдали. Заодно присмотрись, возьми на учет, кого еще сюда прислать можно, с осени отправим. Понаморей не трожь, пусть спокойно своим делом занимаются. Там я велел Стешку Назарову в дом перевесть. Пусть Агате помогает по хозяйству и тоже у нее навык перенимает, может вскорости ее заменит. Про свадьбу ничего девке не говори, а то загордится от барской милости. Только гляди, сам девку не испаскудь. Узнаю, яйца с корнем вырву и собакам скормлю. Ну вот, кажись все, ступай...
      
       Выпроводив Рябцева, Степанищев переоделся и поспешил в кабинет к Шахновскому.
       - А, Григорий, доброе утро, - приветствовал его хозяин, отрываясь от бумаг. - Ну, как ночевалось на новом месте? Лучше, чем на постоялом дворе?..
       - Конечно же, с жидовским клоповником не сравнить, - в тон ответствовал Степанищев. - Только я уже часа два, как на ногах. Дела, знаешь... Задал же ты мне, брат, задачку. Вот и решаю спозаранку.
       - Это ясный день ты "спозаранку" называешь, лежебока, - рассмеялся Шахновский. - Да знаешь ли ты, что у настоящего хозяина-предпринимателя дела затемно начинаются и затемно заканчиваются. Ладно-ладно, не сердись. Вона надулся как. Ты же гость, а гостю отдыхать положено. Сколько душе угодно будет. Это нас, "капиталистов задрипанных" чуть свет дела с постели гонят.
       Шахновский насмешливо взглянул на насупившегося друга.
       - Так, что ли, ты меня величать изволишь. Вот видишь, приходится крутиться, чтобы из "задрипанности" выбраться. Да не дуйся ты, в конце концов. Вот уж пошутить нельзя, бирюк старый. А знаешь, Григорий, я ведь когда после той турецкой компании домой вернулся, тоже отдыхать было начал. Ни в чем себе не отказывал. Жил припеваючи, в свое удовольствие. Пока дед - покойный Петр Иванович Шахновский - не приструнил. И знаешь как? А очень просто! Посадил он меня, молодого и лихого гусара, рядышком. Крепенько так взял за руку белую и о-о-очень спокойным, проникновенным голосом, как дитю малому на ночь, рассказал байку. Какую? А вот послушай:
       ... "Жил на свете один богатый человек. Был он человек порядочный и, можно сказать, бескорыстный. Богатство свое усердным трудом нажил. До кровавых мозолей от зари до зари трудился. Пришла пора ему помирать. Дело обычное, никуда от него не денешься. Перед смертью позвал он к себе сына - единственного наследника. Последнюю волю выразить. Позвал, значит, и говорит:
       - Свою жизнь я прожил честно, в трудах праведных. Поэтому богатство тебе передаю несчетное. Но запомни, сынок, еще один совет. Живи так, чтобы люди тебе первому кланялись. Тогда и в твоей жизни будет толк. Будет и тебе почет и уважение...
       Сказал так и помер. Сын, конечно, наследством доволен остался. А вот завещание отцовское по-своему истолковал. Решил жуир, что коль скоро отец богачом слыл, то за богатство его и почитали. Стало быть, чем знатнее он будет представляться. Тем почтительнее к нему будут относиться другие. Сказано-сделано.
       Выспался он всласть. Поел сытно. Оделся нарядно и поехал гулять. Народу себя показать и знаки восхищения принимать, а на улицах то пусто. Весь народ на работу ушел.
       Выехал молодой богач в чисто поле. Хоть там кого встретить. На себя внимание обратить. Смотрит, а там людишек полным-полно. Кто жнет, кто косит, кто в копны сено носит. Барчука никто не примечает.
       - Здорово были, мужики! Бог вам в помощь! - заговорил-обратился тогда он сам. - Это ж чего вы меня приветствовать не желаете.
       - Прости, барин, не приметили. Дел много, спины разогнуть некогда, - услыхал в ответ.
       Задумался, опечалился богатей. В чем же смысл последнего слова отцовского? Если богатства его не примечают, может за щедрость почитать станут. И решил он открыть дом для всех желающий. Заходи любой, пей-ешь. Пойдет слава о его щедрости и станут люди тогда ему кланяться. Но и здесь толку у него не вышло. Потянулся к нему люд все больше никудышний - дармоеды, пройдохи да выпивохи. Дурня нахваливали, а сами его богатство, наследство отцовские так по ветру и спустили. Вот так один и остался. С пустыми закромами. Без гроша в кармане.
       Помыкался, поголодал, помотал нужду барин бесштанный. Делать нечего, надо как то пропитание добывать. На утро, зорька еще не занялась, а он уже с мотыгой в поле. Землю-кормилицу обрабатывает. Глядь и народ на работу потянулся. Кто мимо не идет, всяк поклонится, доброго здравия да удачи в работе пожелает.
       Тут-то и вразумил парень слова отцовские, вещие. Первому кланяются не тому, кто богаче, а тому кто раньше других на работу встает..."
      
       ... - И вот, значит, закончил дедушка свою сказку, взял меня за гусарский ус ласково, подтянул к себе бережно и шепнул на ухо: "Запомни, засранец, если будешь также жить не тужить как этот мудак в сказке, без штанов останешься и под забором сдохнешь. Хрен тебе тертый, а не наследство достанется..." И так он это ласково и проникновенно мне в мозги втемяшил, что до сих пор, как вспоминаю, озноб пробирает, а о веселых пьянках-гулянках и думать перестал.
       Шахновский закончил свою исповедь и дружелюбно хлопнув задумавшегося сослуживца по плечу, улыбнулся:
       - Вот так-то, брат! Ну а ты чего с утра нарешал?
       - Как чего? - угрюмо откликнулся Григорий Васильевич. - видишь тоже учусь уму-разуму у расторопного и предприимчивого друга. Решил не откладывать в долгий ящик твое предложение. Сейчас распорядился отправить на твои варницы девять душ из тех, что с собой привез. Обоз домой отправляю с солью. А осенью, коль жив буду, еще людишек подгоню, как в поле управимся. Найдешь, куда приставить?
       - Найду-найду. - рассмеялся снова Шахновский. - Видишь, братец, и в тебе капиталист просыпается. Эх ты, медведь деревенский...
       - О-хо-хо, тоже мне гоголь нашелся, - передразнил его Степанищев. - Сам-то давно в заморский сюртук вырядился. Слушай, Семен, а чего это дед тебе сказку какую-то мужицкую рассказывал. Что другой не нашлось? А то получается. Что мы теперь мужиков, чуть ли не в ж...пу целовать должны? За то что они такие работящие...
       - Нет, Гришка, ты определенно груб и туп. Смысл ведь не в том, что мужиков щадить и жалеть нужно, а самим не лениться. Жиром не заплывать, мужичьем управлять усердно. И потом ты в историю загляни. Откуда Демидовы, Строгановы пошли? Из мужиков. У меня прадед почитай тоже мужицких кровей. От того и у деда повадки мужицкие сохранились...
      
       ... - Эй, мужики! Не ленись! Давай шевелись веселей, - подбадривал Антон таскавших со склада тяжелые кули с солью сельчан. - Быстро обоз загрузите, скорее в дорогу тронетесь. Чай домой собираетесь. Эх, повезло же вам...
       - Да уж, слава богу, - возбужденно и радостно гудела в ответ степанищевская дворня. - Не чаяли, что скоро свидимся с родной сторонкой. Вона как славно дело-то повернулось.
       Мужики сноровисто сновали от склада к повозкам и обратно, не замечая ни тяжести мешков, ни застилавшего глаза пота, который становился еще солонее и горше от просоленной рогожи. Мыслями они были уже далеко от этих складов. Их не страшила предстоящая дорога по заснеженной и полной опасностей безлюдной степи. Сердце согревала радость предстоящего возвращения домой...
      
       - Ну что? Загрузились? Вот и славненько! - слащаво зачастил вынырнувший невесть откуда Прошка.
       Цепким, звериным взглядом Рябцев пробежался по лицам сгрудившихся у обоза мужиков, словно примериваясь к чему-то заранее определенному. Наглая ухмылка и нарочитая развязность приказчика не предвещали ничего хорошего. Томимые недобрым предчувствием, слуги сбились в плотный круг и напряженно глядели на Рябцева. Однако, наслаждаясь дарованной барином властью, Прошка не торопился. Ухмыляясь, он бесцеремонно ходил по этому кругу и по-хозяйски оглядывал каждого из холопов, зарождая в душе все большую тревогу. Наконец, насладившись произведенным впечатлением, Прохор начал грубо вытаскивать из толпы приглянувшихся мужиков.
       - Ты, ты, ты... - выхватил он семерых слуг. - Разбирайте возки, поедете со мной...
       - А нам что делать, - обеспокоено зароптали остальные. - Барин же весь обоз домой отправляет. Мы тоже...
       - И вы, и вы тоже... домой сейчас отправитесь, - развязно загоготал Прошка. - Ну-ка, живо собирайтесь, дармоеды.
       - Ты что, Прошка, сдурел, - сунулся защищать мужиков Антон. - Чего из мужиков жилы тянешь, чего изгаляешься. Барин их с обозом домой отправляет...
       - Барин домой обоз с солью отправляет, а не с мужиками, - злобно хмыкнул Рябцев. - Возниц я себе выбрал, а лишних мужиков на варницы к Шахновскому отдал, чтобы зря хлеб не жрали, деньги зарабатывали. У них теперь здесь дом будет. Тебе же, сучонку, велел их туда сопроводить. Говорит, ты дорогу знаешь...
       - Что ты сказал, гад, - побелев от гнева Антон схватил Рябцева за грудки. - Ах ты, крыса амбарная! Ах ты, хорек шкодливый! Что милости барской вылизал...
       Увесистый кулак плотника вмиг расквасил нос приказчика, окрасив сугроб алой сукровицей. Сокрушительные тумаки, посыпавшиеся градом, припечатали к земле тщедушное тело Рябцева. Прошка затравленно крутился волчком, стараясь увернуться от ударов и выл по-звериному.
       - Это тебе за сучонка! Это тебе за доносы поганые! Это тебе за проделки крысиные! Это тебе за измор мужиков! Это тебе...
       - Антошка, ты что сдурел, парень! - всполошились мужики, оттаскивая обезумевшего парня от затихшего на снегу приказчика. - Убьешь ведь. Сгноит тогда барин. Ни за что из-за гниды пострадаешь.
       - Ничего этой сволочи не станется, - сердито пнул сапогом свернувшегося калачом Рябцева. - Крысы - тварь живучая. Зато теперь не уснет по дороге, зорче хозяйское добро сторожить будет.
       - Что же теперь с нами будет, Антон, - снова запричитали мужики. - Как же так вышло, пошто барин на такое сподобился...
       - Не знаю, мужики. Ничего не знаю, - скорбно выдохнул Пономарев. - Барская причуда одному богу ведома. А наша холопская доля безропотно ей подчиняться...
       - А как же дом, как же ребятишки наши. Сиротами теперь останутся. Да что же это за жизнь такая горемычная! Ладно, прощевайте, мужики. Свидимся ли еще когда? Низкий поклон от нас передавайте родной сторонке...
       Горючая скупая слеза скатилась по щетинистой мужицкой щеке и, упав, растворилась в соленой рогоже, став еще одной частицей этого бесконечного соленого раздолья...
      

    Глава 4.

       "Вразуми их, Господи, ибо не ведают они, что творят..."
       Тяжело груженный обоз, утопая в сугробах, вытянулся вдоль узкой бахмутской улочки, выходящей на заснеженный простор степного шляха. День отъезда, точно по заказу, выдался ясный и погожий. Слепил глаза искрящийся на солнце снег. Приятно бодрил мороз, поднимая над обозом густые клуба пара от дыхания. Запряженные лошади дружно кивали гривастыми головами и нетерпеливо переминались, ожидая команды возниц, пуститься в дальний путь. На возках бугрились прочно увязанные веревками бурые рогожные кули. Хмурые возницы нервно теребили в руках вожжи в ожидании хозяйского решения, не чая поскорее вырваться из этого, ставшего западней, украинского городка. Они мысленно молили бога, чтобы их миновала участь односельчан, отправленных давеча на шахновские солеварни...
       Степанищев самолично обошел обоз, придирчиво осматривая - все ли ладно подготовлено к дороге. Следом за барином шел и Антон, внимательно следя за каждым взглядом, каждым движением хозяина. Наожиданно парень напрягся. С головы обоза к барину подскочил Прохор. Вид у приказчика был удручающий. Левый глаз заплыл и отливал желтофиалетовым синяком. Некогда маленький заостренный нос теперь синел распаренной свеколиной. Свисала набок распухшая скула.
       - Т-ты откуда такой, красавец, - остолбенел от удивления Степанищев. - Где это тебя так угораздило? Нажрался, сволочь, перед дорогой? Дебош устроил?
       - Никак нет, барин, - почти по-военному прошепелявил Прошка, но, поймав из-за спины барина суровый взгляд Антона, стушевался и испуганно замялил, - Слушайно полушилось, барин. Скользко было. Запнулся и налетел ненароком на дышло...
       - Здорово же ты налетел, - недоверчиво хмыкнул Степанищев. Где же такое дышло нашлось, что в аккурат по всей роже прошлось?..
       Барин подозрительно повернулся к Антону, ожидая найти у того ответ. Но парень недоуменно молча развел руками.
       - Ну, ладно, - снова снова недовольно хмыкнул барин. - Смотри, мерзавец, чтобы в дороге больше не запинался, а то костей домой не довезешь. Ну, все, трогайте с богом...
       Степанищев перекрестил обоз и, повелительно махнув рукой, поспешил к дому. Уже поднимаясь к парадному, он вдруг резко повернулся к Антону. Ничего не подозревавший парень с ходу налетел на барина и ткнулся ему в грудь.
       - Так это ты Прошку так разукрасил, - усмехнулся Григорий Васильевич, вперившись в Антона цепким взглядом. - По глазам вижу, стервец, что ты. Ладно, дело прошлое. Чего хоть не поделили?
       - Да так, вразумил немного перед дорогой, - уклончиво ответил Пономарев. - Наказывал, чтобы лучше за дорогой следил, не спал и обоз оберегал. Кабы не потерялось чего...
       - Ну-ну, пусть так и будет. Надеюсь, что наука ему впрок пошла..., - проворчал Степанищев и, удивленно покачав головой, скрылся за дверью.
      
       Сбросив тяжелую доху на руки подбежавшему лакею, Степанищев поднялся к Шахновскому.
       - Все, Семен, отправил-таки я обоз. Вот и заварили мы с тобой общую кашу, - удовлетворенно потирая руки, доложился он другу. - Какой только навар у нее получится...
       - Получится-получится. Наваристая будет каша, не пожалеешь, - ободряюще рассмеялся Семен Михайлович, поднимаясь от стола. Иначе, какой смысл был затевать всю эту "коммерцию". Что ж! Ты свои дела решил. Я со своими управился. Пришло время отдохнуть. Как раз Рождество на носу. Пора на Белую Гору отправляться, святки праздновать. Мария Андреевна, поди, заждалась уже. Только, Григорий, хочу сразу предупредить. Она у меня женщина особых правил...
      
       Мария Андреевна Шахновская выходила из древних шляхетский кровей Родзяховских. С младых ногтей избалованная барышня привыкла к блистательной роскоши светской жизни Варшавы, Киева, Санкт-Петербурга. Отец Марии, обедневший шляхтич, долго не мог пристроить дочь и подыскать ей выгодную партию. Шляхетский гонор мнил для нее никак не меньше княжеского рода. На крайний случай - какого-нибудь породистого графа.
       На скудные доходы захудалого поместья и небольшое жалованье из королевской казны ясновельможный пан Анджей Родзяховский приодел свою ненаглядную красуню Марысю и возил по всем, мало-мальски приличным, светским салонам, приглядывая достойного жениха. Но как-то не попадались на тот случай свободные князья с графьями. А крутившиеся вокруг юной панянки-прелестницы претенденты, по большей части были либо легкомысленные ловеласы, либо безродные охотники за богатым приданым.
       Время шло. Свежий привлекательный цветочек созрел и стал стремительно превращаться в малопривлекательную перезрелую ягоду. Пан Анджей всерьез забеспокоился и сообразил, что из-за его непомерных амбиций дочь может навсегда остаться в старых девах. Махнув рукой на призрачные надежды, он решил отдать Марысю за мало-мальски приличного дворянина. И такой случай вскоре представился.
       Однажды в Киеве Родзяховский случайно встретился со старым сослуживцем Михаилом Петровичем Шахновским, который приехал туда по хозяйственным делам. Вместе с ним приехал и недавно вернувшийся с турецкой кампании сын - молодой гусарский офицер Семен Шахновский.
       Хотя дворянские корни Шахновских и не были столь глубоки, как Родзяховские, но этот род пользовался благосклонностью со стороны царского двора. Сама Елизавета Петровна пожаловала во дворянство молодого сербского ратника, ставшего в одночасье украинским помещиком. Уже тот факт, что Шахновский, кроме фамилии, и то на польский манер, не имел ничего общего с украинским быдлом, успокаивало и радовало знатного шляхтича. К тому же Шахновские получили от государыни плодородные угодья с богатым угольным пластом на берегу Донца и успешно поднимали не только сельское хозяйство, но и занимались добычей угля и вываркой соли. Так что будущее Марыси рисовалось если не безоблачным, то вполне обеспеченным.
       Обращенная в православие, оказавшая в глуши Дикого поля избалованная и капризная шляхетка долго не могла смириться со своей участью. Она устраивала шумные истерики и скандалы, сцены невыносимой меланхолии и приступов необъяснимых нервных болезней, изводя своими прихотями и капризами окружающих. К тому же был у молодой панянки еще один грешок. Она была непомерно распутна. С младых ногтей познав сладость плотского греха, она не упускала малейшего удобного случая, чтобы удовлетворить свою необузданную похоть.
       Во время очередного истерического приступа и страстных страданий невестки нервы не выдержали у стареющего свекра. С гусарской беспардонностью он обложил утонченную аристократку и беспутную ветреницу отборной площадной бранью и, выхватив из ножен свой палаш, клятвенно пообещал сделать из одной капризницы две послушных половинки.
       Мария Андреевна, на удивление вняла сразу и угомонилась. С той минуты она стала кроткой и покорной женой и снохой. А вся нерастраченная злоба, ненависть, шляхетский гонор, все невыплеснутое презрение и желчь с лихвой выплескивались и растрачивались на многочисленную дворню. За малейшее непослушание и провинность она самолично нещадно драла за волосы провинившихся слуг, лупила чем попадя, а при конюшне по ее распоряжению всегда состоял звероподобный кнутобоец...
      
       - А не отметить ли нам благополучное завершение дел доброй чарочкой? - заговорщески подмигнул Шахновский другу, доставая из шкафа знакомы графин с коньяком. - Впрочем, почему завершение?! Напротив, начало! Да, Григорий, начало наших совместных великих дел!!!
       Заметив, как брезгливо поморщился Степанищев, взглянув на коньяк, Семен Михайлович решительно махнул рукой и взялся за серебряный колокольчик.
       - Савелий, живо тащи с буфета горилку, - скомандовал он вошедшему на вызов лакею. - И захвати с кухни каких-нибудь закусок. Гулять, так гулять...
       В последние дни, когда в доме появился шумный, разнузданный и грубый Степанищев, Семен Михайлович с удивлением заметил, что что-то началось меняться и в нем самом. Как последний снег с вешними водами, с него начала сходить величественная надменность и аристократическая чопорность, растаял холодный металлический блеск в глазах. Наружу, точно очищаясь от несвойственного, наносного, выбиралась и расправляла плечи прежняя молодецкая удаль и гусарская бесшабашность. Словно и не было за спиной прошедших двадцати пяти лет с их нудными великосветскими манерами, со скучными правилами надуманного, иллюзорного приличия, с наводящим тоску обязательным лицемерием и ханжеством...
      
       ... - Давай, брат, выпьем теперь за дружбу! За нашу не умирающую, вечно живую, боевую, гусарскую дружбу! - подняв осоловевшие глаза на Степанищева, Шахновский уже нетвердой рукой в который раз наполнил серебряные стаканчики. - Давай, гусар, поднимем чарки! Ах, подлец, как же я тебя все-таки люблю!
       Семен Михайлович пьяно насунулся на Степанищева и облобызал его.
       Был уже глубокий вечер. Если бы кто из домочадцев ненароком заглянул в кабинет хозяина, то вряд ли бы узнал в этом гусарском биваке прежнюю продуманную изысканность и строгий порядок. Рабочий стол сейчас был заставлен бутылками и всевозможной едой. Кресла и диван от камина были сдвинуты в угол. А сами сослуживцы полуобнявшись расположились на полу, на дорогом персидском ковру и вели неспешный задушевный разговор о беззаботных днях давно ушедшей молодости...
       Неожиданно Шахновский резво вскочил на ноги, трезвея, будто что-то решив или вспомнив нечто важное.
       - Все, довольно сидеть! Едем! Тот час едем на Белую Гору! - сказал, как отрезал. - Савелий! Савка! Вели запрягать немедленно!! Выезжаем!!!
       В миг спокойная размеренность привычного домашнего уклада превратилась в бурлящий, неудержимый вулкан. Никогда еще дом Шахновских не видел такой суеты, беготни, возбужденности. Впервые в доме кипела жизнь! Слуги недоуменного перешептывались, вопросительно кивали на необычно оживленного, а главное, хмельного, барина и, не находя ответа стремглав неслись дальше по неотложным делам.
      
       Спустя час запряженная тройкой резвых рысаков просторная карета Шахновских уже мчалась в ночь, а следом за ней поспешал и Антон на барском возке, не понимая, чем вызван столь поспешный отъезд...
      
       - Ну, ты даешь! - одновременно и восхищаясь, и недоумевая, протянул Степанищев удобно расположившись внутри кареты. - Раз-два, собрался и вперед! А я то грешным делом подумал, что-то не ладное с Семеном за эти годы произошло. Обабился мужик! Лощеный весь какой-то стал, лапидарный. Как бонбоньетка в блестящей обертке. Хоть на божницу ставь. Ан нет, ошибся! Прежний Семка-гусар! Гуляка-рубака!
       - А чего жеребца за хвост тянуть! - с хмельной развязностью бахвалился Шахновский. - Мы же кто? Гусары! И дело наше гусарское! У нас все по-военному. Труба запела и мы уже в седле. Давай, выпьем за гусар!
       Семен Михайлович потянулся к походному сундуку и достал из него объемистую серебряную флягу и такие же стаканчики. Расплескивая от хмеля и качки вино, друзья наполнили чарки и выпили.
       - Ну что, теперь нашу, гусарскую? - лукаво подмигнув, предложил Степанищев.
       - Давыдовскую? "Песню старого гусара"? "Жомини да Жомини! А об водке - ни полслова!" - оживился Шахновский вспоминая знакомые строки. - Давай!
       Привалившись друг к другу, друзья дружно и зычно крякнули, прочищая легкие и над степью понеслись эмоционально-проникновенные слова:
       Где друзья минувших лет,
       Где гусары коренные,
       Председатели бесед,
       Собутыльники седые?
      
       Деды! помню вас и я,
       Испивающих ковшами
       И сидящих вкруг огня
       С красно-сизыми носами!
      
       На затылке кивера,
       Доломаны до колена,
       Сабли, шашки у бедра,
       И диваном - кипа сена.
      
       Освещенная мерцающим лунным светом степная сакма темнеющей полосой убегала вдаль. Тонкая и прямая, как натянутая струна, она словно межа делила надвое заснеженную степную ширь. Прислушиваясь к доносившейся из барского возка песне, Антон с мальчишеским любопытством всматривался в темноту и совсем по-взрослому размышлял о прошлом, о настоящем, о будущем...
       Межи... Сколько их, вот так, как эта узкая ночная сакма, прочерчено по матушке-земле. Отделяющих надел от надела, село от села, улицу от улицы. Они щетинятся вешками-межевиками, темнеют покосившимися плетнями, журчат речками, горбатятся перелазами-мостками. И тогда путь ясен и понятен. Куда идти, где преграду обойти. Но есть и другие межи. Те самые межи, что не увидеть глазом, не потрогать руками, не перешагнуть ногами. Те самые межи, которые перемахнешь и не заметишь, как окажешься совершенно в ином состоянии. Обретешь совершенно иное обличье. Это межи души, межи совести. Невидимой, неощутимой гранью проходят они по человеческим мыслям, поступкам, судьбе. Межи между правдой и ложью, между добром и злом, между верностью и предательством, между свободой и рабством. У какой межи сегодня стоит он сам? Какую невидимую межу ему суждено теперь переступить?..
      
       Круглолицая луна, покачиваясь в такт размашистой иноходи, заглядывала в узорчатое окошко кареты, словно прислушиваясь вместе с парнем к напевным раздумьям старого гусара:
       Но едва проглянет день,
       Каждый по полю порхает;
       Кивер зверски набекрень,
       Ментик с вихрями играет.
      
       Конь кипит под седоком,
       Сабля свищет, враг валится...
       Бой умолк, и вечерком
       Снова ковшик шевелится.
      
       А теперь что вижу?- Страх!
       И гусары в модном свете,
       В вицмундирах, в башмаках,
       Вальсируют на паркете!
      
       Говорят умней они...
       Но что слышим от любова?
       Жомини да Жомини!
       А об водке - ни полслова!
      
       Где друзья минувших лет?
       Где гусары коренные,
       Председатели бесед,
       Собутыльники седые?
      
       Белая Гора встретила путников первыми лучами поднимавшегося со стороны реки солнца. Уставшие от ночного пробега лошади словно нехотя втащили возки по крутому косогору наверх и, пробежав неторопкой рысью еще сотни три сажен по ровному полю околицы, привычно остановились у крыльца барского дома.
       Земли Шахновских протянулись вдоль правого берега Донца среди некогда безлюдных буераков и балок, по многочисленным холмам. На одном из таких холмов названным за внушительность и белесые меловые проплешины Белой Горой было заложено село с таким же названием.
       Господская усадьба расположилась на краю дальнего от сакмы склона Белой Горы, что крутояром спускался к реке. Из окон дома открывался захватывающий дух вид на тенистую дубраву и величественный реликтовый сосновый бор, а за ними все ту же необъятную степную ширь с разбросанными по ней небольшими селами и хуторками. Ранее пугавший своей крутизной склон по воле хозяев и неимоверными усилиями холопов был превращен в роскошный сквер, каскадом террас спускавшихся прямо к воде. Каждая из рукотворных террас была, словно сало чесноком, нашпигована уютными гротами и площадками с ажурными скамейками, затейливыми беседками, ротондами, фонтанчиками, мраморными бюстами и прочей архитектурной причудью, восхищая глаз гостей и радуя хозяйское тщеславие.
       Особенно это тешило болезненное самолюбие госпожи Шахновской. Лишенная светских развлечений, роскошных приемов и пышных балов уязвленная шляхетка решила сама создать для себя более менее сносные условия жизни. С маниакальным упрямством и достойной восхищения настойчивостью, она как заправский архитектор руководила обустройством крутояра, придавая дикой целине обжитую привлекательность и уют. Гордая барыня питала себя призрачной надеждой, что когда-нибудь эта частица светской цивилизации в степном захолустье поразит чье-то воображение.
      
       Пока опухшие от долгой пьянки и короткого сна старые друзья-вояки выбирались из кареты, на крыльце появилась и сама хозяйка. Искушенный жуир и сладострастник Степанищев, едва взглянув на нее, стушевался и неловко затоптался на месте, пропуская вперед вылезшего следом друга.
       На парадном крыльце дома стояла настоящая светская львица. Блистательная и неприступная, величественная и надменная. Не случайно холопы за глаза прозвали барыню "каменной бабой". То ли сравнивали ее с угрюмыми скифскими бабами, расставленными по древним курганам, то ли с безжизненным изяществом скульптурных изваяний в ее сквере.
       Казалось, что время, однажды изрядно потрудившись над ее внешностью и удовлетворившись результатами своего труда, решило навсегда сохранить свое творение в неприкосновенности. Девичья стройность со временем так и осталась женской сухощавостью, а свежая атласная кожа лица подернулась у глаз возрастной паутиной. Светлорусые вьющиеся локоны обрамляли бледное слегка вытянутое лицо. Скуластый подбородок заносчиво вздернут. Маленький, прямой, заостренный носик хищно раздувался при каждом вздохе-выдохе, а серо-зеленые глаза струились неживым холодом. Бескровные, плотно сжатые губы изогнулись узкой скобкой.
       Плечи госпожи укрывал роскошный темно-вишневого бархата салоп, отороченный черным соболем, а на голове кокетливой короной пристроилась небольшая меховая шляпка, украшенная пучком экзотических перьев и цветов.
       С горделивой осанкой древней римлянки Шахновская молча и невозмутимо наблюдала за происходящим у крыльца.
       Семен Михайлович торопливо подскочил к жене, почтительно поцеловал руку и смущенно кивнул в сторону друга.
       - Вот, Мария Андреевна, позвольте вам представить моего старого друга и сослуживца - отставной штабс-ротмистр, а ныне орловский помещик и мой компаньон Григорий Васильевич Степанищев.
       Шахновская презрительно смерила недобрым взглядом обрюзгшее, подернутое щетиной, неопрятное лицо мужа и с томной величавостью протянула Степанищеву маленькую узкую кисть руки для поцелуя.
       Григорий Васильевич, ожидая пока супруги обменяются приветствиями, успокоился и пришел в себя. К нему вернулась прежняя нагловатость и самоуверенная развязность. "Х-хм... Ты смотри, какая фифочка расфуфыренная, - презрительно хмыкнув, мысленно заключил Степанищев. - Гонору столько, что на сивой кобыле за день не объедешь. Вот откуда у Семена весь этот лоск... Ручки тебе облизывать?! Вот уж дудки!".
       - Пардон, мадам, не привычен-с, - по-гусарски бодро щелкнув каблуками, резким кивком головы приветствовал он Шахновскую.
       Осторожно пожав протянутую руку, Степанищев с настойчивым нажимом опустил ее вниз. В глазах старого гусара блеснуло лукавство.
       - Мы больше к русскому обычаю приучены-с. С добрым здравием, матушка!
       Григорий Васильевич неожиданно облапил растерявшуюся хозяйку и, обдав ее густым перегаром, смачно расцеловал в обе щеки и губы. Опешившая от такой развязной дерзости Шахновская покрылась пунцовыми пятнами и на мгновение потеряла дар речи.
       - О, иезус Мария ! Однако какой пан горячий и решительный, - выдавила она с сильным польским акцентом, брезгливо обмахиваясь надушенным платочком.
       - Вот, Мария Андреевна, такой, значит, и есть он, Григорий ..., - смутившись беспардонной выходкой друга, засуетился, оправдываясь, рядом Шахновский. - Четверть века не виделся со старым другом...
       - Вижу, что давненько не встречались, - холодно отрезала Шахновская. Поэтому и устроили попойку. Казармой от вас за версту несет...
      
       Мария Алексеева надменно вскинула головой и, резко развернувшись, скрылась в доме. Мужчины в растерянности остались топтаться на улице.
       - Здрасте, вам, приехали, ... твою мать! - досадливо сплюнув, выругался Степанищев. - Вы к нам приперлись, а мы вас не ждали...
       - Не кипятись, Григорий, - успокаивал его поникший Шахновский. - Мы же сами виноваты. Нажрались как извозчики, сорвались с места как ни попадя, налетели на женщину, как коршуны и еще хотим от нее какого-то благосклонного расположения.
       - Полно тебе, Семен, - отмахнулся Степанищев. - Что мы дети малые, неразумные! Что нянька за нами не доглядела? Подумаешь, выпили, молодость вспомнили. Впервой что ли?! Забыл, как гуляли! Небу жарко было, черти в аду корчились. А здесь, нате вам - "нажрались, казармой несет...". Одеколончиком припрысните, чтоб не пованивало...
       Путаясь в полах длинной шубы, Степанищев отчаянно жестикулировал руками и нервно ходил взад-вперед, с досадой выговаривая невидимому собеседнику.
       - Подожди-ка, Семка, - вдруг резко повернулся он к Шахновскому и, подозрительно прищурившись, погрозил тому пальцем. - Это ведь твоя затея была, в ночь сюда сорваться! "Домой едем! Запрягать немедленно!! Выезжаем!!!" Твои слова?! Х-хе, это же надо, столько верст в ночь по степи отмотать, чтобы с утра по раньше от бабы п...лей получить! Будьте любезны! Распишитесь за пакет...
       Степанищев с издевкой раскланялся на парадное.
       - Эх, лучше бы мы в Бахмуте остались . Так славно все начиналось. Послали бы Швейбу за девками и гульнули от души.
       - Тише ты, гулена, - испуганно шикнул на него Шахновский, опасливо поглядывая на дом. - Греховодник старый! Какой Швейба? Какие девки? Думай, чего болтаешь...
       - А чего мне думать! Кого мне бояться? Я что думаю, то и говорю. А что говорю, то и делаю, - не унимался Степанищев и снова взглянув на Шахновского, саркастически усмехнулся: - Это тебе, видать, задумываться приходится. Я уж, грешным делом обрадовался, дескать остался Семка Шахновский прежним гусаром. Стало быть, ошибся. Подкаблучник бабий - Семен Михайлович. Подкаблучник и баста.
       - Ну вот! Кто о чем, а голый про баню, - обиженно протянул уязвленный Шахновский. - Кстати о бане. Давай-ка, братец, сходим с тобой в баньку. Попаримся, отмоемся с дороги. Откиснем с похмелья. А то разругаемся ненароком. Ерема! Распорядись, чтобы баню протопили и живо!
       К Шахновскому вернулась прежняя властность и жесткость сурового хозяина.
       - Прошу пожаловать в дом, ваша светлость, - выскочил на крыльцо лакей. - Барыня вас к столу кличуть...
       - Ну вот, видишь! Мария Андреевна уже насчет обеда распорядилась, хлебом-солью гостей привечает, а ты говоришь, - толкнул хмурого Степанищева повеселевший Шахновский. - Женская душа - загадка, тут нужна деликатность...
       Споря и пререкаясь, что-то доказывая друг другу, друзья потащились в дом.
      
       Антон стоял у возка и с недоумением наблюдал за происходящим.
       - Веселое начало, - присвистнул с удивлением парень. - Нечего сказать, теплый прием. Вот так порядки в этом доме! Барин лакея на конюшню отправляет за то, что без доклада меня к моему же хозяину привел. Барыня к гостю задницей поворачивается, потому что тот не ко времени приехал. Что же дальше будет?..
       - Что дальше делать будем, Пономарь, - будто прочитав его мысли, спросили вылезшие из возка заспанные Трофим и Митька.
       После степной истории и, особенно после стычки с Рябцевым, с почтительным уважением к Антону стали относиться даже спесивые барские стражники.
       - Ты у нас теперь вроде как за старшего, - насмешливо осклабились они. - Давай распоряжайся...
       - А черт его знает, что делать, - зло сплюнув, выругался Антон, топчась посреди опустевшего господского двора.
      
       - Чого, хлопче, зажурывся? Чи не радый, шо тут опынывся? - услышал он за спиной чей-то веселый голос.
       Антон повернулся. Рядом с возком стоял добродушный малый лет тридцати и широко улыбался в казацкие черно-смоляные усы.
       - Ну, здорово, друг! - снова обозвался незнакомец, протягивая навстречу широкую мозолистую ладонь. - Как звать-величать тебя, из каких краев прибыл... Я - Данила Бондарь...
       - Да! А я тоже плотник! Всю жизнь с деревом связан..., - оживился Антон, обрадовавшись неожиданной встрече. - Антоном меня зовут... Пономарев... В деревне нас Пономарями звали... Орловский я...
       - Ха! Бондарь, то фамилия такая! А я - коваль!- рассмеялся Данила, сообразив, что новый знакомый принял его фамилию за ремесло. - У меня все в роду ковали. С железом дело имели. А для бочек я разве что обручи клепал...
       - А я думал, ты тоже по дереву..., - протянул Антон, смутившись своей оплошности. - А это Трофим и Митька. Я у своего барина вместе с отцом плотничаю...
       - Шо то ты не дуже на плотника похожий, - усмехнулся Данила, сравнивая свою простенькую свитку с добротным полушубком парня. - Видать в цене у вашего пана плотники...
       - Да это другое, - замешкался, покраснев, Антон. - Это...
       - Так то его барин отметил так, что он ему жизнь в степи спасал, - вмешались в разговор придвинувшиеся к собеседникам степанищевские мужики. - Ты не смотри, что он молодой и сопливый. Сам гаразд сопатку кому-нибудь прочистить, если что не по нему. А в степи глазом не моргнул, как топором волка матерого у барских ног уложил. Теперь вот барин его неотлучно при себе держит. Видать, опасается, кабы еще кто не напал. Антон при нем вроде сторожа...
      
       Мужики дружно загоготали, довольные сказанным.
       - Будет вам, - цыкнул сурово Антон на стражников. - Сами-то чего. Я вам серого не заслонял. Отличались бы, выслуживались. У вас в этом деле толчины больше...
       - Не серчай, Пономарь, мы же не со зла. Просто пошутковали, - стушевались мужики и, виновато потупившись, примирительно хлопнули парня по плечу.
       - Слушай, Данила, - повернулись они к кузнецу. - Подскажи, куда нам пристроиться. А то, вишь, какое дело. Барыня ваша осерчавши, баре тоже того... Дворня, видать с перепугу, разбежалась, попряталась по углам. А нам чего делать? Не замерзать же здесь, посреди двора...
       - Не знаете, шо дальше робить? - встрепенулся кузнец. - Так це мы зараз... Грицько, а ну бежи сюда, сидай на возыка и жени його до подвирья. Нехай там конив выпряжуть та до стойла поставять, а возыка пид навес...
       Данила перехватил пробегавшего мимо мальчугана в отцовской шапке и свитке навырост и отправил с ним на конюшню повозку Степанищева. Вещи, которые уже были выгружены из обоих барских возков, подхватили и унесли в дом вызванные кузнецом слуги. С ними же он отправил в людскую и степанищевских стражников.
       - А цього хлопця я с собой заберу, - усмехнулся он, приобняв Антона. - Вин у мене гостюваты буде. Ходим до мене, Антон. Хата у нас невеличка, но места всем хвате. Я тут недалече живу...
       - Слушай, Данила, - поинтересовался Пономарев. - А что это у тебя за говор такой интересный. Вроде и понимаю, что ты говоришь и не понимаю...
       - Ты шо нашой мовы не разумиешь? - рассмеялся кузнец. - Так вроде как украинска. А там еще намешано всякой твари по паре. Привыкай, может сгодиться...
       Действительно, этнический состав слобожанской Украины был настолько пестрым, насколько разномастные колонисты-переселенцы заселяли пустующие земли Дикого поля. Сербы и хорваты, болгары и волохвы, украинцы и русские. За десятилетия эта разноязыкая масса настолько перемешалась между собой и спрессовалась до такой степени, что сформировала на основе украинской речи свой интернациональный славянский, южнороссийский колорит языка, который теперь был понятен и сербу, и болгарину, и волоху, и русскому...
      
       Переговариваясь и попутно осматривая незнакомые места, шел Антон вслед за новым знакомцем по узкой, протоптанной в глубоком снегу тропинке. Тропка шла вдоль лозовых тынов, за которыми виднелись беленые мазанки под потемневшими соломенными крышами. Вскоре новые приятели свернули к одной из мазанок. Пройдя маленький дворик, они зашли под терраску - небольшой навес на деревянных столбах, где хранилась нехитрая крестьянская утварь - серпы, косы, грабли, деревянное весло и пара удочек, пучки сушеной травы. Отряхнув с ног снег, они просунулись в низкую дверь дома.
       - А я с гостем московским! - весело оповестил домашних Данила. - Принимайте хлопца, которого Антом кличут...
       Несмотря на ясный солнечный день, в хате было сумрачно. Сквозь полумрак и морозные клубы пара, ворвавшиеся следом, Антон с трудом осмотрелся. Обстановка мало чем отличалась от их деревенской избы. В углу от двери расположилась обширная печь, развернутая отвором к окнам. Вдоль тыльной стены к печи были прилажены деревянные полати. Рядом с печью на стене висел резной мисник-шкафчик, в котором виднелась обычная селянская посуда из дерева и глины. Слева в углу стоял такой же деревянный, украшенный кованными бляшками сундук а напротив, в святом углу, убранная нарядными вышитыми рушниками божница с теплившейся лампадкой. Тут же в светлице располагался деревянный топчан, хозяйская постель, а над ним качалась сплетенная из лозы люлька.
       - Здравствуйте, люди добрые! Помогай вам бог, - учтиво поклонился от порога домочадцам Антон, стягивая с головы папаху.
       Привыкнув к сумраку, он разглядел у печи пожилую женщину. Возле маленького окошка на лавке примостился седой дедуган и дымил раскуренной казацкой трубкой. На топчане сидела босоногая девочка-подросток и качала люльку, в которой спал малыш.
       - Это вот и есть моя семья, - обвел рукой домашних Данила. - Дедусь, мама, донька, а там в колыске сынок. Жинка зараз у паньскому доме, вечером прийде. Ну ты, давай, располагайся. А мне ще до кузни потрибно, от барыни наказ сегодня получив. Мамо, пристройте, хлопця, нагодуйте с дороги...
       - Та ладно, иди вже, - махнула рукой женщина и ласково, по-матерински улыбнулась Антону, - Разберемось як-небудь. Роздягайся, сынку, будь як дома.
       От задушевного радушия незнакомой бедной украинской семьи повеяло теплом и домашним уютом. Впервые с того дня. Когда за заснеженным поворотом скрылась родная деревня, Антон почувствовал себя спокойно и беззаботно. Он снял тулуп, сунул его в угол и присел на краешек лавки, осматриваясь внутри хаты.
       - Сидай ближче, москалыку, побалакаем, пока Марфа с обидом пораеться, - посунулся на лавке дед, освобождая место для гостя. - Як там у вас в Московии життя? Гарно, чи погано?
       - Да я, дедушка, в Москве то ни разу не был, - возразил было Антон. - Мы - люди орловские. Барин наш - Степанищев Григорий Васильевич, с орловских. А до Москвы нам, пожалуй, не меньше, чем сюда будет...
       - А яка в биса разница - московские, орловские. Одно слово - Расея. Так ото в Расе, пытаю, чи гарно холопы живуть. Бо дывлюсь в тебе кожушок справный и чоботы гарни...
       - Дид! Якого черта ты до хлопця привязався, - вмешалась мать Данилы. - Тоби не один черт, гарно там, чи погано?! Ты шо на проживання туды вырядывся? Сидишь соби у кутку и сиди. Жди пока миску борщу або каши подадуть. Ты дывись, костлява йому вже в викно помахуе, а вин про Расею розпытуе. Гарно там, чи погано. Тьфу на тебе, старый черт. Не слухай його, хлопче...
       - Замовкны, бисова баба! Тебе забув спытать, с кем мне балакать, та про що, - огрызнулся сердито старый. - Був бы слипый, може не роздывывся тоди... А то ж бачу, що хлопец справный и вдягненный по-людьски. Так може в нього пан не такий злочинець, як наша гадюка, баба камяна. Може ж вин не продае людей за цяцьки, як вона падлюка мого сына в шляхетчину продала. Цяцьок по кручи натыкала и радуеться як дурна...
       Старик сердито сплюнул в сторону невестки и снова повернулся к Антону. В выцвевших старческих глазах блеснул озорной огонек.
       - Балакаешь ты гарно по-москальски. Я теж вмию акать. Ось послушай краще, як я тебе байку про москаля расскажу.
       Старик затянулся из трубки, выпустил дым и начал:
       Раз у бабы перехидный
       Москаль ночував,
       Устав рано й за спасибо
       В баби гуску вкрав.
       Догоняе його баба:
       "Служба! Почекай!
       "А что бабушка мне скажешь?"
       "Так гуску отдай!"
       "Ах ты бог мой!.. Это гуска?..
       Экой я дурак!..
       Вазьми, бабка, ей-ей, думал,
       Что это гусак!"
      
       Дедусь снова выпустил из трубки клуб дыма и засмеялся, наблюдая за тем, какое впечатление на Антона произвела рассказанная байка.
       - Люди добри, ну вы подивиться на цього придурка старого! - всплеснула руками Марфа. Подхватив тряпку, она в сердцах перетянула ею по сгорбленной спине деда. - Ось тоби, старый дурень! К чему ты це розказував?..
       - Шо ж, вже и пожартувать не можу, - закрываясь рукой от нападавшей невестки, обиженно протянул дед. - Ну рассказал хлопцу нашу байку. Шо з того? Чи мало таких баек москальских. И над нами жартують...
       - Так ты ж так жартуй, старый дурень, шоб и другим весело було. А то от твоих жартив кому смех, а кому слезы...
       - Не ругайтесь, тетка Марфа, - примиряюще улыбнулся Антон. - Дедушка не со зла же. Я не обижаюсь. Я ведь тоже человек подневольный, как и вы. Не по доброй воле, а по барской прихоти тут оказался. Дома отец с матерью остались, Стеша. Вот обещал барин по весне поженить нас, если исправно служить буду. А что с мужем вашим приключилось? Где он?..
       Вопрос Антона тупой болью отозвался в душе домочадцев. Разбередил старую сердечную рану. Старик сосредоточенно запыхтел трубкой. Отвернувшись к окошку, пряча накатившие стариковские слезы. Горестно охнув, уткнулась в фартук Марфа.
       - Ох, лучше и не пытай, сынку, - вздохнула она. - Годов, майже, двадцать вже прошло. Данилко ще хлопчиком малым був. Задумала наша барыня - баба камьяна - кручу за паньским домом садочком зробить, шоб усе там як в городськом парку було. Чого только не тянула вона туды со всього свиту. И то ей нужно, и друге ее не встраивало... А Макар ковалем був. Справний коваль, на всю округу. Так вона, падлюка, його и запродала в шляхетчину за фигуры камяни. Старий пан, коли про те прознав, так чуть не вбив гадюку. Вин Макара дуже шанував за майстернисть...
       - Так ото ж я и хотив спитать тебе, сынку, а у вас барыня яка? - повернулся от окна к Антону и дед. - Добрая, чи така злыдня як наша. Никому спокию не дае, не старому, не малому...
       - Нет, дедушка, - взволнованный рассказом, грустно покачал головой Антон. - Наш барин - вдовец. У него своя слабость - девок сильно любит, проходу не дает. Он и барыню своим беспутством раньше времени в могилу свел А покойница женщина обходительная была. Без причины никого не шпыняла. С барином, конечно, туговато. Шумный он, необузданный...
       - Тю! Наша тоже не краще! - отмахнулся дед. - На мужикив задывляется. Шо пан, шо холоп, ей без разницы.
       - Ниякого сорому у блудницы нема..., - горесно кивнула и Марфа, соглашаясь.
      
       Словно вспомнив о чем-то сокровенном, Антон нахмурился и замолчал. Пригорюнившись, молчали и домашние. В колыске было заворочался, засопел и снова притих малец, укачиваемый бдительной маленькой нянькою. Пономарь взглянул на девочку. Та во все глаза смотрела на гостя, от любопытства даже засунув палец в рот. Антон улыбнулся и притворно нахмурившись, погрозил, откусишь, мол, палец. Девочка смутилась и, и стыдливо покраснев, уткнулась в подобранные коленки, искоса поглядывая на парня.
       - Тебя как зовут, егоза? - добродушно спросил тот, погладив подростка по голове.
       - Галя, робко прошептала девочка, доверчиво прильнув к руке парня.
       - Галя-галчонок, - повторил Антон. - а вот тебе, Галя, гостинец от зайчика...
       - От какого зайчика? - округлила глаза девочка, с любопытством наблюдая, что ей достанет гость.
       - Да бежал по степи ушастый, когда я сюда ехал, - стал рассказывать ей Антон свою сказку. - Остановился и спрашивает: "Ты куда, Антон, едешь?". "К Галочке, хорошей девочке в гости еду" - говорю. "Ну раз к хорошей, то передай Галочке от меня гостинец...". Куда же он запропастился...
       Парень порылся в кармане и вытащил оттуда кусок когда-то припрятанного для Гнедка кусок колотого сахара.
       - Ой, баба, смотри, что мне зайчик прислал, - радостно захлопала в ладоши девочка.
       - Тише ты, оглашенная, - пригрозила ей Марфа. - Брата разбудишь...
       Антон еще раз ласково потрепал мягкие девичьи волосы и глянул в окно, точно заметив там мелькнувшее родное лицо Стеши...
      
       ... - И все-таки, Семен, подкаблучник ты, - незлобливо, но с насмешкой заключил Степанищев. - Сдался бабе под начало без боя и все тут...
       Друзья уже третий час сидели в жарко протопленной бане. Всласть напарившись они расслабленно развалились в прохладном предбаннике и, потягивая холодный хмельной пенник, вели неспешный мужской разговор. Сытный обед и вышедшая как ни в чем не бывало к столу радушная хозяйка, разогнали было сгустившиеся тучи в отношениях и замяли размолвку. Оживленная и общительная Мария Андреевна беззаботно шутила и проявляла большой интерес к гостю. Вспыльчивый и легкоранимый Степанищев удивлялся такой перемене и все же сохранил неприятный осадок от случившегося утром.
       - Вот ты мне в Бахмуте рассказывал поучительную историю от деда рассказывал, - продолжал Григорий Васильевич развивать свою мысль. Теперь, Семен, послушай мою байку...
      
       "За бабское коварство и нарушение запретов изгнал господь из рая на грешную землю Адама и Еву. Много воды утекло с той поры. И вот решил однажды всевышний узнать, как же живут люди на земле. Кто у кого под началом. Мужики у баб или все же бабы у мужиков. Послал с поручением архангела Гавриила. Ступай, значит, разнюхай. Посмотри - что к чему. А чтобы не сбился, вот тебе пара коней и корзина курей. Там, где баба на дворе командует - отдашь курицу. Ну, а там, где мужика за хозяина найдешь - отдашь коня. Спустился архангел на землю и пошел по божьей воле. Долго от двора к двору ходил, а мужика в хозяевах так и не нашел. Остались при нем кони и одна курица в корзине. Зашел на последний двор. Смотрит мужик там управляется, всеми делами управляет. Бабе своей через спину батогом врезал, чтобы шевелилась быстрее. "Вот, кажется и нашел место, где мужик командует", - обрадовался Гавриил. Зашел на двор.
       - Здоров был, мужик, - поздоровался и спросил. - А скажи-ка мне, кто у вас тут хозяин?
       - Как кто? - удивился тот. - Я, конечно. Я всем на двое управляю, все в семье меня слушают.
       - Он, он, - согласно закивала женщина, потирая ушибленную спину.
       - Хорошо, мужик. Бери коня. Только они у меня разные - гнедой да вороной. Выбирай!
       - Беру вороного!
       - Погоди, Иван, - крикнула от порога жена.
       Женщина проворно подскочила к мужику и нашептала ему что-то на ухо.
       - Пожалуй, Гавриил, возьму все же ... гнедого!
       - Нет, Иван! Вот тебе курица!.."
      
       ... - Вот так-то, Семен, курица тебе полагается, курица! - рассмеялся Степанищев, опрокидывая в рот чарку с медовухой.
       - Что ты, Григорий, привязался право, - надулся обиженно Шахновский. - Сам-то какой...
       - Как какой? - встрепенулся Степанищев. - Я, брат, наоборот привык. Не под бабой, а сверху бабы...
       Он похотливо подмигнул и расхохотался довольный своей шуткой.
       - Эх, жаль, девок нет. А чего ты девок не распорядился прислать. Я дома завсегда девок с собой в баню беру. Вот Швейба, чертов жид, расстарался, притащил молодок. Вот уж, я попарился тогда...
       - Знаешь, брат, - без обидняков, строго осадил Шахновский Степанищева. - В нашей семье другие порядки. Мария Андреевна - женщина воспитанная и деликатная. К грубому солдафонству и гусарской распущенности она не привыкла. Она - женщина строгих правил. У себя в деревне, Григорий - ты хозяин. Там поступай как знаешь. А здесь, будь добр, соблюдай приличие...
       - Ну как хочешь, - недовольно пробурчал пристыженный греховодник. _ Подумаешь, праведник какой сыскался. Ты что, Семен? Это же милое дело девке подол завернуть, застоявшуюся кровь разогнать. А ты возле своей крали засушенной киснешь, под юбку ее прячешься.
       - Довольно, Григорий, прекрати, - в голосе Шахновского зазвучали металлические нотки. - Я больше не намерен обсуждать с тобой сокровенные стороны своей семейной жизни. Скажу лишь одно - таких женщин, как Мария Андреевна еще поискать нужно...
       - Вот и тешься с ней, - огрызнулся гость и замолчал напыжившись.
      
       Что имел ввиду Семен Михайлович, выговаривая другу за распутство и подчеркивая исключительность жены, неизвестно. Во всяком случае, он и сам понимал, что грешил против истины, указывая на строгие нравы жены. Шахновскому крайне неприятно было вспоминать о том, что Мария Андреевна с юных лет вкусила запретного плода любви и к замужеству при внешней недоступности и шляхетском гоноре славилась повышенной любвеобильностью и была весьма искушенной в похоти. Немало дворни мужского полу угодило под безжалостную руку кнутобойца только из-за того, что не утешили чисто дамский каприз барыни. От того и погрузился с головой в дела Семен Михайлович, пытаясь отвлечься от душевных мук и не замечать тщательно скрываемых причуд жены. Потому едва не зарубил беспутную невестку старый гусар Михайло Шахновский...
      
       ... - И ото бильше вона никого з нас потим, слава богу, не займала, коли старий пан ей чортив дав за Макара..., - завершил грустную историю дед. - Эх, знать бы где он зараз. Чи живий еще, чи вже костомахи в земли гниють...
       В хате повисла гнетущая тишина. Разговор больше не клеился. Видно в этой семье ни на минуту не утихала душевная боль и все эти годы они оплакивали разлуку с родным человеком. "Как же так можно! - сокрушался Антон, размышляя над услышанным. - Взять и разрезать по-живому. Вопреки воле и здравому разуму, в угоду капризу, на потеху прихоти. Кто наделил их правом так жестоко обращаться с людскими судьбами? Кто установил цену человеческой душе? Кто придумал это рабское покорство и бессловесность? Неужели и меня могут вот так по сиюминутному капризу, за понравившуюся игрушку навсегда разлучить с родителями, со Стешей. Или напротив, увести с родного дома отца, маму, Стешу... Неужели такое возможно?.. Господи вразуми..."
       От представленной жуткой картины расставания Антон ужаснулся, сильный озноб прошиб юношеское тело, на лбу выступила липкая испарина. Затуманенным взором он снова обвел хату и встрепенулся. Нет, пошли прочь подлые мысли. Бог не допустит над ним такого паскудства. Пономарев потряс головой, гоня из нее тревогу. Он наклонился к примостившейся у него на коленях дочке кузнеца и заговорщески шепнул ей на ушко:
       - А не сходить ли нам погулять, Галочка? В хате, наверное, скучно сидеть? Как ты думаешь, бабушка нам разрешит?..
       Как соскучившийся по забавам котенок, девочка резво подскочила с места и радостно запрыгала. Сияющие от радости глазенки одновременно с мольбой и надеждой смотрели на Марфу.
       - Ладно, собирайся, - согласно махнула та. - Бежи, дыхни свежего воздуха, коза. И шо за дитина. Абы тилькы бигты кудысь. Одни гульки та играшки на думци. Нет бы бабе допомогти в хати...
       Но эти упреки звучали в пустоту, просто так, для отстрастки. Ибо женская сердобольная душа прекрасно понимала всю горесть обездоленного холопского детства. Еще год-два и заберут на панщину несмышленое дите, приставят к тяжелой, изнурительной работе, навсегда вычеркнув из ее жизни лучезарное, беззаботное детство.
       А пока... Шустро накинув свитку, обвязавшись старым материнским платком и впрыгнув в заштопанные валенки, постреленок уже стояла у порога и нетерпеливо притопывала ножкой, ожидая, когда такой неповоротливый и медлительный Антон достанет и оденет свой полушубок.
      
       Подхватив под навесом самодельные деревянные санки с набитыми железными полозьями, Галя повела парня не на сельскую улицу, а, обогнув хату, по снежной целине через вишневый садок к перелазу в конце огорода, где за плетнем слышались детские голоса. Там Антон увидел, как дворовая детвора с веселым гомоном спускалась на самодельных салазках с крутого косогора.
       - Давай, дядечка, прокатимся с тобой с горы. А то мне одной страшно, - весело защебетало дитя, пристраивая санки к накатанному спуску.
       Глядя на кручу, Антон с опаской стал усаживаться на санки и, усадив впереди девочку, крепко прижал ее к себе и оттолкнулся. Дух захватывало от крутизны и стремительной скорости, с которой понеслись детские санки прямо к реке. Но вместо испуга к Антона вдруг вернулось забытое чувство детской беззаботности и шалости. Озорно вскрикнув-гикнув, он направил сани в сугроб и в тот же миг они уже с хохотом барахтались в снегу. Вприпрыжку они дружно потащили санки наверх и вновь бешенная сила в мгновение ока спустила их к самому берегу...
       - Все, малыш, баста давай передохнем чуток, - взмолился раскрасневшийся от беготни Антон, когда в очередной раз они поднялись с Галей наверх.
       Расслабленно повалившись на снег, он с минуту лежал на холодном саванне.
       - Дядечка, ну, дядечка, - нетерпеливо дергала его за рукав девочка. - Ну, вставай. Давай еще раз спустимся.
       - Ой, Галчонок, дай дух перевести. Укатала ты меня, - взмолился Антон. - Давай-ка, сама попробуй. Не бойся, держись только крепче.
       Антон бережно усадил девочку на санки и осторожно пустил их под горку. Счастливо взвизгнув от смешанного чувства восторга и испуга, малышка стрелой понеслась вниз.
      
       Понамарев выпрямился и впервые за время прогулки осмотрелся вокруг. Внизу обрамленный с одной стороны густым прибрежным лозняком, а с другой подпираемый подходящей прямо к воде дубравой заснеженной змеей вился Донец. Где ни где на стремнинах темнели, клубясь паром студеные полыньи. Словно корабельные мачты парусами, степенно колыхались кроны величественных сосен потянувшегося влево от дубравы соснового бора. А по эту сторону реки широкими рукавами спускались поросшие кустарником буераки.
       - Шо, Антон, на землю нашу раздывляешься, - приобнял сзади парня подошедший Данила. - Гарно у нас. Зараз воно не те, шо весной або летом, колы все цвете и спивае. Но все равно гарно...
       - У нас дома тоже не хуже. И лес есть. И ручей из лесного ключа в овраге поет, с соловьем по весне соперничает. Нет, лучше родного дома ничего нет...
       - Так то оно так, - согласно кивнул коваль. - О, доця и ты тут. С дядьком гуляешь7
       Потеплев взором, склонился Данила к поднявшейся наверх разрумяненной дочери.
       - А мы тут с дядечкой на санках катались. А зараз я сама съехала и не боялась...
       - Ну и гаразд. Бежи вже до хати, бо замерзла и баба переживае...
      
       Девочка убежала, а мужики еще остались стоять у плетня. Данила скрутил самокрутку и раскурил.
       - Ну як тоби у нас? Сподобалось? - поинтересовался кузнец у Антона. - Дедусь не донимал своими разговорами. Он у нас любит побалакать...
       - Ничего. Я у вас все равно что дома побывал. Хорошая у тебя семья, Данила. Вот только про отца твоего с головы не идет, - погрустнел Антон, снова вспомнив дневной разговор в хате.
       - Да, отак нам пощастило, - сурово кивнул в ответ головой кузнец и глубоко затянулся табачным дымом... Минуту-другую он сосредоточенно молчал, терзаемый внутренними страданиями, а потом вдруг его словно прорвало.
       - Представляешь, привязалась лярва до батька, как репей к штанине, - с горечью поведал семейную трагедию Данила Антону, взволнованно затягиваясь самокруткой. - Проходу не давала. Батько видным мужиком был. Высокий, статный, чернобровий. А силища какая, подковы руками гнул. Известное дело, коваль... Только ей до его мастерства було, шо черту до свечки. Кобеля ей, бл...ще, потрибно було, кобеля. Только пан куди вырядиться с двору и починаеться. То одного до лесу тянет, то другого. Так и батько ей на глаза попався, только он на эту доску сухую не позарился, угождать не стал, не подчинился. Она обычно строптивых на конюшню ссылала. Двое порки не выдержали, дух испустили. А батько кнута порвав, сам кату ребра поламав. Потом його связанного так и повезли до шляхетчины...
       Данила порывисто отвернулся и украдкой смахнул набежавшую слезу.
       - Ладно, чего уж теперь тужить, ходим и мы до хаты, - глухо кашлянув, закончил он свои откровения. - Мабуть вже и Катерина, жинка моя, прийшла, вечерять будемо...
      
       Семья коваля уже сидела у стола и ужинала, когда Антон с Данилой вошли в хату. Тусклый каганец едва освещал маленькое помещение. И лица домашних смутно белели в вечернем сумраке. Однако Антон сразу отметил стать и привлекательность дышавшей здоровьем и свежестью молодой женщины. Заметил, как заиграли ямочки на радушном лице, как приветливо вскинулись черные брови над лучистыми карими глазами, светящимися в темноте как две звездочки. Так мог смотреть только человек в душе которого жили любовь, доброта и нежность.
       Хоть здесь улыбнулось Даниле счастье. Старый пан, видимо усовестившись безрассудством беспутной невестки, без колебаний согласился отдать за него старшую дочь лесника - умную, красивую и работящую Катерину. Согревающим солнечным лучиком, освежающим весенним ветерком вошла она в пропахшую горем, омытую слезами хату кузнеца. Теплым, задушевным словом разогнала мрачные думы, светлым, ласковым взором сняла пелену печали, детским лепетом внуков подарила радость жизни отцу и жене никогда не виданного ею Макара. А весь жар женской страсти и любви без остатка дарила своему единственному и ненаглядному Данилке. Открыто и счастливо смотрела она на окружающий мир. С панской горделивостью, словно корону, несла ее прелестная головка окружье тяжелых темно-каштановых кос. Смотрите, мол, и радуйтесь вместе со мной моему счастью. Но как у каждой матери в сердце Катерины уже поселилась тревога. Гнала ее прочь молодуха, не хотела думать о ней. Но подлая не покидала и росла день ото дня вместе с ее кровинушками. Тревога за неясное холопское будущее подрастающих детей...
      
       Сумерки становились все гуще. В маленькое окошко заглянула светлолицая луна. По-стариковски кряхтел дедусь на печи, прогревая ноющие кости. На полатях в запечку затихла сморенная за день Марфа. Раскинув ручонки, счастливо улыбалась во сне Галинка, видимо вспоминая давешнее катание на санках. Катерина вытащила из колыски заплакавшего сына, перепеленала и, выпростав из разреза просторной рубахи упругую грудь, поднесла к ней малыша. Почувствовав на губах материнское молоко, младенец звучно зачмокал и притих. А молодая женщина, нежно склонившись над ребенком, тихо запела одну из старых колыбельных, звучавших не в одной селянской хате, словно сетуя над горькой долей холопа:
       Спи, дитя мое, ти - життя мое!
       Тiлько щастя i долi!
       Будеш цiлий вiк, як той чорний вiл,
       У ярмi i неволi!
      
       Тiлько губонька залепечеться,
       Слаба нiженька стане,
       Слаба рученька перехреститься,-
       Твое горе настане!
      
       Не з дiтьми пiдешь - паньску череду
       Поженеш ти на поле!..
       Не пiсок мягкий, - стерня острая
       Босi ноги наколе!..
      
       Под грустный напев устало смежил глаза и Антон. Сквозь дрему он вслушивался в незнакомые слова, стараясь понять заложенный в них смысл. Усталость после безумной ночной дороги и дневных мальчишеских забав с дочкой Данилы свинцовой тяжестью сковала веки и через минуту он спал крепким сном. Словно калейдоскоп сменялась во сне одна картина другой. Отчий дом сменялся дорогой, улыбчивую Стешку заслонил сердитый барин, веселая и беззаботная Галя, несущаяся с горы на санках и плачущий мальчик Данила возле связанного на повозке отца... Господи, вразуми!..
      

    Глава 5.

       Ночные фантазии уносили Антона все дальше. Вот в спящем сознании снова всплыло любимое лицо Стеши. Девушка торопливо бежала вдоль деревни, протягивая ему навстречу руки. Он тоже было потянулся к ней. Но вдруг в носу защекотало и он... чихнул. Еще не открыв глаза, неожиданно разбуженный парень почувствовал над ухом детское сопение и с трудом сдерживаемый смех. Сквозь слегка приподнятые ресницы Антон увидел, как тихонько прыская в прижатую ко рту ладошку, Галя осторожно подносила к его лицу тоненькую соломинку.
       - Ага, попалась, плутовка, - внезапно подхватился он с места и шутливо сгреб в охапку замешкавшуюся девчушку.
       От неожиданности округлив глаза и пронзительно взвизгнув, она в следующую минуту уже весело смеялась, барахтаясь в объятиях парня.
       - Тихо ты, оглашенная. Малого вылякаешь..., - незлобливо прикрикнула на внучку Марфа, сама потешаясь над детской забавой. - Ты смотри, яка шкодница. Разбудила гостя, позорювать не дала...
       - Ничего-ничего, - бодро откликнулся Антон. - Пора уже вставать, день на дворе. - Ах, ты, шаловница маленькая.
       Он снова с шутливой сердитостью затормошил-затискал ребенка, заряжаясь ее озорством и добрым безмятежным настроением...
      
       - Марфа! Кацап у тебе на постое? - просунулась в дверь пронырливая как у хорька остроносая морда сельского старосты. - В паньском доме вже с ног посбивались його шукаючи, а он тут ховаеться...
       - Тьфу! Марфа, а шо воно в хати так засмердило? - раздраженно обозвався с печи дед. - Чи тхоряка вонючого духу занес...
       - Так тож, диду, тхор наш и прибиг. Якогось цапа вышукуе, а от самого несет як от козла облезлого, - насмешливо ответила невестка деду, словно не замечая вошедшего визитера. - А хлопця нашого чого шукать. Биля викна сидить дитиночка, як картиночка. Ладный та веселый...
       И женщина сердито оттолкнув мешавшего на дороге мужика вышла из хаты.
       Сказать, что в Белой Горе Панаса Пасюка не уважали, значит ничего не сказать. Пасюка ненавидели лютой ненавистью и презирали все поголовно. От сопливых мальцов до седых старцев. В душе маленького, тщедушного Панаса, казалось, не было ни капли человечности. И повадки у него были крысиные, словно подтверждая соответствие носимой фамилии - пасюками украинцы называли крыс. День и ночь шнырял он по селу в поисках наживы и возможности выслужиться перед Шахновской. Затаивался у раскрытого окна или двери, прислушиваясь, что за разговоры там ведут. Совал нахальную рожу в коморы и клуни, проверяя не появилось ли там чего лишнего. То отберет у мальчишек десяток пескарей - скудный улов к убогому столу, то завернет из лесу с грибами и ягодами девчушек на панскую кухню, то со старухи жидкую вязанку хвороста снимет. Еще и батожком из воловьей кожи через спину для острастки перетянет. С иезуитской изощренностью творил расправу и самосуд над немощными. С трусливой опаской искал управы над более сильными у жестокой барыни. Сколько раз подкарауливали его дюжие мужики и молодые хлопцы. От души мяли бока панскому прихвостню, не беря греха на душу смертоубийством. Но тот с крысиной живучестью через день-другой снова вылезал из своей норы. И снова присматривался, прислушивался, принюхивался, вершил свое паскудство...
       - Ты, старый, лежи там мовчки, - огрызнулся Панас. - Бо шоб от тебе не засмердило, коли до конюшни потягнуть. А то я и сам можу...
       Староста поднял батожок и угрожающе им помахал.
       - Ось я тоби сможу, ось я тоби потяну, - замахнулась на Панаса поленом вернувшаяся в дом с дровами Марфа. - Ты це ище при Даниле скажи. Он тоби рожу пасюкову до спины розверне...
       - Но-но, разошлась, - опасливо отодвигаясь построжничал староста. - Шо дома засидилась, язык поточить не об кого. Так я найду работу. Завтра до двора прийдешь, куделю дергать... Так, де хлопец?
       Пасюк бесцеремонно просунулся в светлицу, оглядывая по-свойски хату. Завидев справно одетого, плечистого парня, спокойно игравшего у окна с девочкой, а теперь сурово поднявшегося ему навстречу, он словно споткнулся и растерянно затоптался на месте.
       Самоуверенная спесивость вмиг слетела с его наглой рожи и она расплылась в подобострастной улыбке.
       - Шо ж ты, хлопче, тут сховався. Хто тебя сюда определил? Не по чину тоби ця хата, - залебезил староста под презрительным, неприступным взглядом Пономарева. - Чого до мене не звернувся? Я бы тебя с большей пошаной пристроил бы...
       - Спасибо, мне и здесь неплохо, - сухо осек его Антон. - Чего нужно? Барин, что ли ищет...
       - Та нет, мужики ваши сказали, что тебя коваль к себе забрал. Вот я и пришел узнать, как тебя приняли, нет ли нужды в чем...
       - Ты дывысь який вин турботлывый, - всплеснула с притворным изумлением разгневанная Марфа. - А деж ты вчора був, морда твоя бесстыжа. Все вынышкував, шо барыни на ухо нашептать... Иди геть с хати, идолова душа, бо я тебе зараз на кудели розберу...
       - Зря ты так, тетка Марфа, - обеспокоено обнял возбужденную женщину Антон. - Как бы беды не было. Я таких людей хорошо знаю. От такой гниды всего можно ожидать. Мне то он ничего не сделает, а на вас отыграется...
       - Ничого, сынку. Мы звични. Хуже вже не буде, - отмахнулась, успокаиваясь женщина. - Слава богу, пан приехав. Вин Данилу поважае. При нем Пасюк до барыни не полезет...
       - Ну и ладно, - согласно кивнул головой Антон и засобирался. - Схожу все же до господского дома. Вдруг и вправду барин искать кинется.
      
       Еще подходя к дому, Антон увидел топтавшегося на крыльце Степанищева. Барин о чем-то оживленно разговаривал с хозяином и, судя по живой жестикуляции и громкому хохоту, находился в приподнятом настроении. Остановившись не вдалеке Антон, сняв папаху, почтительно поклонился.
       - А, вот братец молочный появился, - похабно осклабился веселый Степанищев, заметив парня. - Ты, знаешь, Семен, мы с ним в Бахмуте...
       Григорий Васильевич подвинулся к Шахновскому и что-то увлеченно нашептав ему на ухо снова задорно рассмеялся.
       - Григорий, я же просил..., - недовольно поморщился хозяин и. бросив холодный, безразличный взгляд на парня, отвернулся.
       - Зря ты, Семен, воротишься, - возразил Степанищев. - Если бы ты знал, какие руки у этого парня. Золото, а не мастер. Он с отцом такой приделок мне сотворили, что твой царский терем. Загляденье!
       Польщенный барской похвалой, Антон смущенно переминался в стороне, не решаясь приблизиться. Шахновский, не слушая бахвальства друга, жестко отдавал какие-то приказания дворне и Степанищев, разочарованно махнув рукой, повернулся к Пономареву.
       - Это хорошо, что ты пришел. Сейчас со мной поедешь. Семен Михайлович решил меня перед обедом проветрить, мышеловки свои показать..., - посерьезнев, объявил барин.
       Антон удивленно уставился на барина, не понимая, о чем идет речь. Откуда было знать деревенскому парню, что "мышеловками" тогда там называли первые угольные раскопки, которые проводили крестьяне.
      
       До ХVIII века на плодородных землях Дикого поля в основном развивалось скотоводство и земледелие. С открытием природных соляных источников на Бахмутке начали развиваться и промышленные солепромыслы. Однако в условиях степного безлесья острой проблемой для солеварен было обеспечение топливом. Еще в бытность Петра Великого рудознатец Григорий Капустин открыл богатые залежи каменного угля в урочище Лисьей балки. Угольный бум со временем захватил всех донецких помещиков. Обнаружил на своих землях выходящие на поверхность угольные пласты и Михайло Шахновский. Его крестьяне стали добывать "горючий камень" вручную для домашних нужд. Так появились крестьянские "ямки" и "мышеловки". Уже Семен Михайлович образовал на них свой первый рудник, чтобы обеспечивать свои солеварни собственным углем.
       Угольная шахта Шахновского, как впрочем и все рудники в округе, представляла из себя довольно мрачное мануфактурное производство с кабальными условиями работы. Сюда, как на каторгу, Семен Михайлович ссылал провинившихся холопов и беглецов. Поэтому рудник был огорожен добротным частоколом, а к рабочим была представлена угрюмая и бдительная стража. Рудничный двор произвел на Антона удручающее впечатление. С тревожной настороженностью и нараставшим беспокойством вертел он головой по сторонам. Невиданный ими раньше уголь черными горами громоздился на дворе. И на самом руднике было черным-черно. Черными были доски высоченного забора, черными были угольные повозки, черным был снег. Даже старая кляча, понуро двигавшаяся по кругу, тоже была смолянисто черной.
       Условия работы углекопов были поистине каторжные. В кромешной темноте, задыхаясь от тесноты и нехватки воздуха, находясь в постоянной опасности быть заживо похороненным под обвалом, словно кроты вгрызались забойщики кованым обушком в слоистый угольный пласт, выдавая "на гора" основу барского благополучия. Неслучайно уже тогда назвали горючий камень "черным золотом" и считавшие барыши хозяева не особо печалились тяжкой долей шахтера и каким трудом им давалось это "золото". Основными орудиями труда забойщика были кайло, молот и железный клин. А средством доставки угля от забоя к подъёму - тачка или сани. Лишь на подъёме и водоотливе применялась простейшая механизация - ручной и конный ворот, а для подъёма тяжестей - лебёдка.
      
       - Господи! Никак это вход в преисподнюю, - испуганно отшатнулся Степанищев от бездонной черной дыры шахтного шурфа.
       Шахновский привез гостя на рудник как раз в момент, когда из испугавшей Григория Васильевича дыры клеть подняла старую смену рудокопов. Черные от угольной копоти, с изможденными от непосильного труда лицами и лихорадочно блестевшими глазами, рабочие были мало похожи на людей и повергли Степанищева в искреннее изумление.
       - Да это же черти из преисподней, - испуганно воскликнул он, со страхом отшатнувшись от подъемной клети. - Вот, Антон, гляди и другим потом передашь. В этой норе паршивой окажутся за непослушание. Понял? В шахте сгною, коли слова хозяйского ослушаешься.
       Зловеще усмехнувшись, Степанищев сурово глянул на Антона. Ничего хорошего не предвещал этот взгляд и сердце парня тоскливо заныло от дурных предчувствий...
      
       ...Угрюмый кучер со спокойным безразличием погонял лошадей. Встречная поземка холодила разгоряченное от волнения лицо, но не приносила успокоения. Оглядывая с облучка окрестности, Антон пытался отвлечься от мрачных мыслей, но ничего не выходило. Перед глазами неотступно стоял черный двор рудника и черные, изможденные фигуры углекопов, а в виски кузнечным молотом стучал их надрывный кашель. Следом всплывало зловеще торжествующее лицо барина: "Ослушаешься, не покоришься и тебя ждет это..."
       Парень зябко поежился и тревожно покосился назад. Оттуда, из-за тонкой стенки кареты, уже неслось бесшабашное:
       Говорят умней они...
       Но что слышим от любова?
       Жомини да Жомини!
       А об водке - ни полслова!..
      
       Вечерними сумерками Антон вернулся в хату кузнеца. Навстречу метнулась Галя и завертелась у ног ласковым котенком.
       - Ты дивись, шо робиться?! - с притворным изумлением всплеснула руками Марфа, кивая на внучку. - Не дае проходу хлопцю...
       Женщина подняла смеющиеся глаза на парня и лукаво прищурилась.
       - Шо, синку, присушив соби зазнобу. Теперь не отвяжешься...
       - А шо? И то дело, - живо откликнулся на шутку матери Данила. - Нехай теперь воспитуе соби жинку, породичаемося. А якщо ця мала, то у нас и друга есть.
       Коваль весело рассмеялся и подмигнув Антону, кивнул к запечку.
       - Ганка! Ось дывись, який гарний хлопець у нас гостюе. Може просвататы тебе, пока до леса не втекла...
       - Данила! Ты шо! Ну тебя..., - послышался в ответ смущенный девичий вскрик.
       В светлице рядом с Катериной на полатях сидела девушка лет шестнадцати и покачивала на руках малыша. Это была младшая дочь лесника - сестра Катерины. Увидев незнакомого парня, она густо покраснела, беспокойно заметалась на месте и, бросив укоризненный взгляд на смеющегося зятя, спряталась за спиной сестры.
       - А шо, мамо! - не унимался в конец развеселившийся Данила, оживляя своим настроением домашних. - Катерина! Диду! Может и вправду свадьбу на святки справимо! Оженим Антона на нашей лесняночке и поедет наш москалик до дому с подарунком...
       - Будет тебе, балаболка, - безучастно буркнул Антон, насупившись. - Не до шуток сегодня. И потом... К-какая свадьба, к-какое сватовство... Я же в сговоре уже, меня Стеша дома ждет. Барин обещал...
       Парень бросил пустой, равнодушный взгляд на незнакомую девушку и, легонько отстранив от себя Галочку, понуро прошел к окну и присел рядом с кузнецом.
       - Э-э, что-то ты сегодня не дуже веселий, - озадаченно протянул Данила, оглядывая гостя. - Чи погано с паном гулялось? Чи лихо яке прискипалось? Шо трапилось, друже?..
       - Да уж точно, с горок на санках не катались, - невесело хмыкнул в ответ Антон. - На мышеловки ваши смотрели. Ваш барин нашему свой рудник показывал...
       Сбиваясь и путаясь в мыслях, в горячечном запале Антон рассказал домашним о своих впечатлениях об увиденном на шахте...
      
       - А-а, так Шахновский вас на шахту возил! Это он любит! Чувствуется хозяин! До всего сам доходит и другим показывает. Самих-то в нору, в клети не спускал? - понимающе усмехнулся Данила. - С непривычки, конечно, муторно. Страх и крепкого мужика пробирает. У меня в кузне, вон, тоже и черно, и смрадно, и душно... Одно слово, работа. Ну, посмотрели рудник. Тебе-то какая с того печаль?..
       Кузнец пожал плечами, пытаясь взять в толк такую перемену в настроении Антона.
       - Не о том ты говоришь, не о том, - в сердцах оборвал его Пономарев. - Да, после деревни увидеть завод - солеварню там, шахту - не привычно, в диковинку. Страшно смотреть на ту диковинку, а работать...
       - А шо работать? Хиба на панщине когда легко было работать. От зари до зари горбатишься. Рубаха на теле сопревает...
       - Но пойми же! - не унимался Антон. - Степанищев сейчас в Бахмуте на шахновских солеварнях наших мужиков оставил работать. Как это с деревни, от сохи и в такое... Такое ...пекло!
       Антона будто прорвало. С ребячьей торопливостью он отчаянно жестикулировал руками, подыскивал и не мог сыскать подходящих сравнений.
       - У них же дома бабы остались, ребятня. Взял и отрезал по живому. А тут на руднике? Шахта эта и вовсе преисподняя адова... Нора бездонная, тьма кромешная. Эти углекопы на свет божий вылезли как бабаи какие-то. Черные, вымученные. Глаза как угли в печи горят. У меня сердце от страха зашлось. А барин еще насмехается. Грозит. Мол, на рудник определю, если ослушаюсь. Он же мне обещал... Вернемся, на Стеше женит...
       - Э-э, хлопче, який же ты легковерный, - горестно выдавил в ответ Данила. - Хто мы есть для пана? Холопы! Быдло! Шо он захочет, то из нас и зробе. Мы для нього и тягло, и ярмо, и погоняло. Скажет - будь обушком и будешь уголь в той норе рубать, скажет - будь заступом и будешь землю копать. Скажет - тягни, потянешь, скажет - неси, понесешь. Ты ему и коник, и возик. Ты йому люба тварина, только не людина!
       Кузнец горько вздохнул и стал взволновано набивать табаком трубку.
       - Не дай бог, конечно, шоб воно так повернулось, как он погрожает, - затянувшись клубом дыма, продолжал они свои горестные рассуждения, - но против панской воли ты ничего не зробишь. Все в його власти. Хочет шануе, хочет катуе.. С якой ноги встане, яким глазом гляне. Якшо не будет настроения, хоть вбийся перед ним, а причину найде, шоб виноватым зробить. Ото наш батько хиба по своей воле черт знает где опынывся? Так вот нашей бабе захотилось...
       Данила снова затянулся и замолчал, задумавшись...
       - Он на нашу барыню посмотри. Та, знаешь, как она выкаблучивала, когда вожжа под хвост попала. И на конюшню до ката, и в солдаты. Шо только не вытворяла с теми, кто под дурь ее не подстраивался. А потом нашла кращий способ наказывать. Чуть что не по ее - на рудник, в нору, уголь рубать. Як концы в воду ховала от пана. Булла Людина и нема. Никто ей не перечит, не противится. Один Пасюк на все согласен, да только нормальна жинка разве допусте до себе таку паскуду...
       - От пан не такий, - встрял в разговор и дед. - Вин задарма людину не наказуе. На вид сердитый, строгий, известное дело, но справедливый. Вин на шахту одних арестантив, та беглых отправляе...
       - То-то, я и смотрю, что больно справедливый, - хмыкнул Антон. - В Бахмуте лакея так ли на конюшне отстегали по его справедливости...
       - Значит заслужил, - упрямствовал старый.
       - Заслужил порку за то, что меня, к моему же барину, по барскому приказу привел? - изумился Антон.
       - Подожди, диду, - возразил Данила. - А бегут почему? От хорошей жизни, что ли?
       - Кому зараз солодко? - вздохнул старый. - Шо батькови твоему дуже солодко було. От такой злыдни не захочешь, а побежишь. Но вин же не побиг. А вона, бисова душа, його в кайданы, в кайданы...
       - Хотела и меня барыня на рудник определить, чтобы кандалы там клепал, - обозвался снова Данила. - Слава богу, старый пан еще живой был, не дал. Зараз там своего, из кандальников, коваля держат. Так шо вот такая наша холопская доля. Сегодня мы тут, а завтра...
       - Ох, не нравится мне настроение Степанищева, - горестно вздохнул Антон. - что-то замышляет старый беспутник. Что-то недоброе у него на уме. Не простил, наверное, что Прошку, пса его угодливого, покалечил...
      
       - Будет вам, мужики, раньше времени панихиду заказывать, - укорила беседовавших мужиков Катерина. - Праздник в окно стучится, Рождество на дворе, а они заупокои горюют... Слушай, Антон, батько он Ганку прислал. Передал, что завтра елку выбирать будет для панского дома. Не хочешь с ними сходить, на наш лес посмотреть?..
       Молодица вопросительно посмотрела на понурого парня и в ее глазах заиграл лукавый бесенок.
       - Да не журись ты так. Ни хочешь на нашей девке жениться, не надо. Силком заставлять не будем. А в лесу как раз проветришься, мысли свои тревожные по сучкам там поразвешиваешь...
       Катерина повернулась к сестре. Легонько толкнув ее в бок, заговорщески подмигнула:
       - Ну, шо? Прогуляешь парубка? Може все-таки надумае, жениться, та тут останется...
       Ганка смущенно прыснула. Метнув стыдливый взгляд на Антона, девушка поспешно отвернулась к малышу.
       - Ну вот! Я про Фому, а она про Ерему..., - протянул было с обидой Антон, но, перехватив шутливый взгляд молодой хозяйки, не выдержал и сам рассмеялся.
       - Оце и гарно. Ничего горювать, когда лихо спить. Будем вечерять, - засуетилась по хате Марфа, собирая на стол. - Погорювать мы всегда поспеем... Ця напасть от нас не убежит...
      
       Между тем горячий вечерний разговор взволновал каждого, всколыхнул в груди старые воспоминания, зародил какие-то новые чувства, надежды и сомнения и уже прочно держал всех в своей напряженной, будоражащей власти...
       Скромно поужинав. Домочадцы рассунулись по закуткам и занялись своими бесхитростными домашними делами. Марфа с Катериной занялись пряжей. Достал дратву и старые валенки Данила. Рядом примостился Антон, направляя оселком и без того острое жало своего плотницкого топора. Уже более спокойно, размеренно, плавно потек неторопкий житейский разговор.
       Ганка то и дело украдкой бросала торопливый и любопытный взгляд на гостя. Время от времени она подвигалась к сестре, горячо нашептывая той на ухо нечто сокровенное. После чего из их угла доносился приглушенный смешок.
       - Никак косточки твои перебирают, сороки, - усмехнулся Антону Данила, кивнув на сестер. - Эти теперь не успокоятся...
       Маленькая Галя волчком крутилась по хате, пытаясь хоть как-то обратить на себя внимание взрослых. Польщенная вниманием, которое ей уделили они вначале разговора, малышка наивно полагала, что и все остальные разговоры связаны с ней и не понимала, почему теперь вдруг оказалась никому не нужной. Обиженно надув губки, она подошла к своей юной тетке и затеребила ее за подол.
       - Ганочка, розкажи казочку. Ну розкажи. Ты же всегда мне розказуешь, коли приходишь. А чого зараз не хочешь...
       - Ну як же не хочу, дурненька, - подхватила ее девушка на руки. - Як же не хочу, моя зирочка. Яку тебе розказать...
       Ганка с излишней возбужденностью повернулась к девочке, затормошив, затискав племянницу в горячих объятиях. Она старалась скрыть смущение от того, что оказалась в центре внимания и в то же время радуясь, что этим разговором хоть как-то привлекла к себе Антона. Ей сразу приглянулся этот открытый, бесхитростный парень, так естественно и просто делившийся с ее родней своими мыслями и впечатлениями. Его мимолетный взгляд словно маленькой молнией поразил ею сердечко и теперь полыхавший в груди огонь обдавал жаром ее юное тело от маковки до пят. Девичье самолюбие задевало равнодушие и упрямая настойчивость, которыми он отреагировал на незлобливые шутки близких и в тоже время тянула магнитом та обстоятельность, рассудительность и чистосердечность, с которой парень вел беседу и восхищенно превозносил свою далекую Стешу...
      
       - Давай, Галочка до виконця сядем, - предложила Ганка девочке. - Я тоби казочку про зирочки розкажу...
       Словно по необходимости, а не душевному желанию, осмелевшая девушка уверенно села рядом с Антоном. Усадив девочку на колени, она по-хозяйски устроилась на лавке. Теперь уже парню пришлось в смущении отодвигаться, чтобы освободить побольше места рассказчице. Катерина с легкой усмешкой наблюдала за сестрой. Молодая женщина с удивлением отметила вспыхнувший интерес девушки к гостю и ее по-детски наивные попытки привлечь к себе внимание. Она подвинулась к свекрови и что-то шепнула ей на ухо. Марфа оторвалась от прялки, бросив быстрый взгляд на молодежь. Добрая материнская усмешка просветлила ее лицо и она торопливо перекрестила парня и девушку. О чем подумала в тот миг женщина, что загадала, кого и на что благословила, осталось ее тайной...
       ...- Ось подивись, Галочка, у виконце, - подсунула девушка к окну малышку. - Бачишь месяц и зирочки на небе?..
       - Ой, бачу, бачу, - защебетало дитятко. - Як багато их...
       - Так ото ж, слухай, - начала Ганка свой рассказ, поглаживая девочку по мягким волосам. - Там высоко-высоко на небе находится божий терем. А в том тереме боженька поселил ангелов. Это он каждой живой душе определил своего ангела-хранителя...
       - И у меня есть? - подняла девочка глаза на рассказчицу.
       - И у тебя, и у мамы, и у бабы...
       - А у Антона есть?..
       - И у Антона есть, - с приглушенным выдохом кивнула девушка. Она мельком глянула на парня и покраснела.
       - Ты слухай, не перебивай. Родится на земле новый человек, вот как наш Тарасик, Бог нового ангелочка посылает. Чтобы берег его от греха, от нечистой силы защищал. Вот этот ангел в тереме открывает свое окошко, садится возле него и наблюдает. Как его человек на земле живет. Что он делает, что говорит. Каждое его слово, каждое его дело в божью книгу заносит. Вон, видишь, звездочка моргнула. Это тебе твой ангел привет передает, с праздником поздравляет. Помаши и ты ему ручкой...
       Девочка живо замахала ручонкой, доверчиво выглядывая в окошко.
       - А есть еще Антихрист - сатанинская душа. Он не дает человеку жить праведно, постоянно на грех его толкает. И если человек слабый, не может бороться с сатаной, его душа погибает и зирочка его на небе гаснет. Окошко в божьем тереме закрывается. Давай, Галочка, попросим ангела-хранителя, чтобы он защитил нас от Антихриста. Повторяй за мной: "Ангел мой, сохранитель мой! Сохрани мою душу, укрепи мое сердце на всяк день, на всяк час, на всяку минуту. Враг-сатана, отшатнись от меня...".
       Девушка снова повернулась к Антону и обомлела. Парень пристально смотрел на нее и внимательно слушал. Гулко-гулко загупало девичье сердечко, густой румянец смущения покрыл щеки, на глазах выступили слезы. Скрывая волнение, Ганка резко отвернулась и уткнулась пылающим мокрым лицом в детскую головку...
      
       ... - Давай, Антошка, поспешай! Нечего лодыря праздновать, - подгонял парня разгоряченный работой отец. - К Троице нужно избу поставить. Слышь-ка, барин обещал ведь оженить вас со Стешкой. А новую избу непременно надо свадьбой обновить.
       Антон лишь молча улыбнулся в ответ и еще быстрее замахал топором, отесывая лесину. Слава Богу, не обманул барин. Вот даже надел выделил, лесу на избу дал, чтобы молодые своим хозяйством жили. Оно, конечно, и не к чему бы все это. Авдотья одна живет, да и родители сами. Не потеснили бы. А с другой стороны поглядеть, в радость такая перемена. Своя семья, своя жизнь. Опять же барская милость, уважение. Вот ведь как все повернулось. "Что небось наложил в штаны, когда сказал, что на руднике оставлю, - самодовольно посмеивался Степанищев над Антоном, когда вернулись домой с Украины. - Нет, парень, хорошие работники мне самому нужны. Служи и дале так, Антошка, я не забуду, не обижу...".
       - Да-а, хороший лес, хороша и погода. Даст бог, управимся, - удовлетворенно покряхтывал Николай. - Гляди, как солнышко играет. Это ваши со Стешкой ангелочки смеются, счастью вашему радуются.
       Изба, действительно, поднималась на глазах, как опара в дежке. Вон и крыша под конек подведена. Вона ставни резные к окошкам уже ладят. Радостно улыбающаяся Стеша спешит с кувшином холодного кваса. Антон воткнул топор в бревно и улыбаясь поспешил навстречу.
       Но почему вдруг девушка расплылась словно в тумане? Почему враз потемнело все вокруг? Вот сначала вдалеке, глухо прокатился грохот. Теперь уже рядом громыхнуло оглушительно, с треском, закладывая уши. Антон в ужасе застыл. Расширенными в страхе глазами он наблюдал, как трескучая ослепительно яркая змеевидная молния сорвалась с небес. Хищно сверкнув над головой девушки, она пропала за домом. Вслед за ней тут же от заднего угла поднялся огненный столб и изба стала медленно крениться назад. Парень беспомощно оглянулся вокруг. Тишина и пустынность. Лишь оседающая изба и мертвенно бледное лицо Стеши. Антон вскинулся встреч. Но ноги будто связанные прочными путами даже не двинулись с места. Неимоверным усилием он дотянулся руками до девушки и бережно обхватил ладонями дорогое лицо. Услышав слабое дыхание, Антон с горячей нежностью поцеловал бескровные губы, пытаясь привести любимую в чувство. Но внезапно девушка резко отшатнулась, испуганно округлив глаза, она незлобливо ударила его по щеке:
       - Ты что сдурел?! Чего целоваться лезешь!..
       От неожиданности Антон встрепенулся, подскочил и ... слетел с лавки. Тараща непонимающе глаза и потирая ушибленную щеку, он с удивлением смотрел на невесть откуда взявшуюся Ганку, пытаясь сообразить, что же все-таки произошло на самом деле...
       - Целуется еще! Сдурел что ли?! - бормотала пунцовая от смущения девушка и с притворным недовольством вытирала лицо.
       Спросонья парень не заметил, как светились радостью ее глаза и ликовала душа от нечаянного происшествия.
       - Не серчай! Это я... Нечаянно вышло, - виновато забормотал оправдываясь Антон. - Наснилось видать...
       - Оно и видно, что "видать"..., - насмешливо парировала пришедшая в себя девушка. - Со Стешей похоже всю ночь миловался. Ну, ладно. Это твое дело. В лес пойдешь, что ли? Спросить, вот, хотела...
      
       Солнце осветило и заиграло блеском самоцветов по заснеженному крутояру, с которого только что спустились парень с девушкой. Пройдя петляющей меж студеных полыней тропкой застывший Донец, они вышли на опушку леса. Ступив на берег, Антон оглянулся назад. С низменной противоположной стороны Белая Гора смотрелась суровой снежной кручей, грозно нависшей над рекой. Распластанной на снегу лисой рыжела черепичная крыша панского дома. Обручами-опоясками на толстой бочке темнелись полукружья рукотворных террас барского сквера. По правую сторону от панской усадьбы по пологому склону чернели плетни сельской улицы, за которыми стройным рядочком тянулись кверху желтовато-белые столбы дыма из закопченных печных труб.
       - На село роздивляешься?- охрипшим от волнения голосом поинтересовалась Ганка. - Шо гарно?..
       С того момента, как они вышли из хаты сестры и остались вдвоем, девушка растерялась и не знала как себя вести дальше. О чем говорить, что расспрашивать у этого сторонящегося от нее парня. В лесном хозяйстве отца она привыкла к одиночеству. За домашними хлопотами ей редко удавалось выбраться в село, пообщаться с одногодками. Потому не было у нее близких подруг. Она легко справлялась с конской упряжью, с одинаковой ловкостью держала в руках и отцовский дробовик и весло на вертком човне. Уверенно чувствовала себя в глухих лесных урочищах, а вот в общении со сверстниками и еще такими незнакомыми. как этот неразговорчивый парень, она робела. Лишь с матерью да сестрой она могла без стеснения поговорить о сокровенном, поделиться девичьими тайнами.
       Сейчас ее сердечко ликовало от осознания, что рядом с ней стоит молодой, красивый, сильный парень. Спокойный и уверенный в себе, а не гоношистый губошлеп какой-то. Только вот молчит от чего-то. Видать сильно присушила его далекая зазноба. Вон как сладко целовал ее во сне. Ганка машинально поднесла ладошку к губам, еще хранившем тепло первого в ее жизни настоящего, взрослого поцелуя...
       ... - Действительно, красиво, - согласился Антон и повернулся к девушке. - Что замерзла? Давай руки, погрею.
       Не замечая смущения девушки, Антон осторожно взял в пригоршню ее покрасневшие ладошки и осторожно подул на них, согревая своим дыханием. От горячего пара, от невиданной ранее мужской нежности и переполненных чувств в голове Ганки зашумело, завертелось, поплыло и она ослаблено ткнулась парню в грудь.
       - Ты чего? Что случилось? - встревожено пробормотал растерявшийся Антон, бережно подхватывая оседавшую девушку.
       Слегка отстранив от себя Ганку, парень впервые с момента их нелепого знакомства внимательно посмотрел на нее. Что-то неуловимо знакомое, родное и близкое влекло его к этой юной, лесной красавице. Как напоминала она ему сейчас его Стешу. Только Стеша хрупкая как подросток, лицом светлее и коса русая. А эта...
       Волнистые каштановые волосы густыми завитками обрамляли круглое личико девушки, открывая высокий лоб. На смуглой атласной коже утренней зарей играл румянец. Маленький, слегка полноватый носик задорно торчал меж пухлых щек и насмешливо подрагивал в волнующем дыхании. Рубином алели такие же по-детски пухлые губы. Над верхней, более капризной и обиженно выпяченной, уютно примостилась темным пятнышком родинка. Серовато-зеленые овальчики глаз (такие же!) обрамили длинные, густые ресницы, над ними вопросительной наивностью изогнулись тонкие брови. А в упругом девичьем теле уже просыпалась созревающая женщина...
      
       ... - Случилось чего? - снова спросил Антон, слегка встряхнув девушку.
       - Ничего, подскользнулась просто, - смутившись, обронила Ганка.
       Но тут же, придя в себя, протянула насмешливо:
       - А ты уже обрадовался, шо дивчина до тебе притулились...
       Освободившись от объятий, она шутливо оттолкнула от себя парня. От неожиданности Антон не удержался на ногах. Нелепо взмахнув руками, он свалился в сугроб.
       - Ой, я нечаянно, - испуганно вскрикнула девушка. - Давай руку, помогу...
       Смущенный нелепой оплошностью Антон протянул было навстречу свою руку, но шутливое настроение девушки уже передалось и ему. Вместо того, чтобы подняться, он легонько дернул на себя девичью кисть и теперь они вместе беззаботно барахтались в снегу, по-детски радуясь своим проказам.
       Осыпав Антона новой порцией снега, раскрасневшаяся от веселой возни Ганка выпросталась из объятий парня и выбралась на тропинку. Шумно дыша, она озорно и счастливо наблюдала за копошащемся в снегу Антоном. Господи, неужели это любовь! Неужели и она узнала это незнакомое досель чувство?! Как же естественно и просто оно приходит. Словно костер от маленького уголька полыхнул на ветру и не унимается, обжигая все нутро своим ласковым, согревающим жаром. Но в то же миг девушка притворно нахмурилась.
       - Вот еще! Баловать вздумал. Езжай в свою Рассею и балуй со своей Стешей, - надулась обиженно.
       Но не в силах сдержать распиравшего грудь счастья, прыснула смешком в ладошку и побежала по знакомой лесной тропинке. Следом, недоумевая и ломая голову над переменчивым поведением капризницы, отряхиваясь от снега потащился и Антон. В их оживленном настроении повисла неловкая и тягостная пауза. Ганка досадливо покусывала губы, укоряя себя в том, что так нелепо сама оборвала тонкую нить зарождающихся отношений. Антон ломал голову, подыскивая повод, чтобы еще поговорить с некстати вдруг замкнувшейся девушкой.
       - Интересно, а что же тебе приснилось? - насмешливо бросила через плечо Ганка, первая нарушив молчание. - Странный какой-то сон. То скалился во весь рот, будто печатным пряником тебя манили. То целоваться вдруг полез...
       - Да я и сам толком не понял, - живо откликнулся Антон. - Представляешь, какая чертовщина...
       Обрадовавшись возможности продолжить разговор, он догнал девушку и приноровившись к ее шагу, стал рассказывать свои сновидения.
       - Действительно, чертовщина, - задумчиво протянула девушка. - Надо бы маму расспросить. Она во снах разбирается. Может свяжет что к чему...
      
       ... Петляющая в прибрежном редколесье тропинка забирала все дальше вглубь, к темнеющей впереди дубраве. Наконец, обогнув густой орешник, она выскочила на просторную поляну. Саженей пятнадцати в поперечине, она напоминала большое блюдо, прислоненное хозяйкой к стене для просушки. Левый край поляны спускался к небольшому озеру, которое обнимало ее изогнутой подковой. Дальше по кругу высились величественные дубы. Под защитой могучих великанов уютно примостились тонкоствольные березки и молодые ясени, трепетный осинник и прочая "мелкотравчатая поросль", создающая вкупе непролазную лесную глушь.
       Ближе к озеру, спиной к этой неприступной стене, на высоком, дикого песчаника фундаменте стояла просторная, в три окна, крытая очеретом хата. К входной двери вело деревянное трехступенчатое крыльцо. По левую сторону от крыльца, на широкой террасе под навесом висели пучки трав, ловчие петли и силки, прочая утварь, необходимая в лесном хозяйстве. Вправо от дома, вдоль леса растянутой дугой расположились хозяйственные постройки - амбар и клуня, хлев и конюшня, открытые загоны для скотины, птичник, а дальше несколько объемистых стожков сена. Все это было отмежевано от леса, но, в большей степени от непрошенного гостя и дикого зверя, высоким прочным плетнем...
      
       Этот лесной хутор основал дед Ганки - Омельян Житник. Когда-то ехал по своим делам ли, по господскому ли наказу управляющий одного из многочисленных хозяйств последнего малороссийского гетмана графа Разумовского. Нежданно-негаданного увидел он беззаботно играющего на краю пустынной дороги мальчонку двух-трех лет.
       - Эко диво, - удивился путник. - Откуда могло взяться в этом безлюдии такое милое чадо. Не господь же с небес послал ангелочка...
       Оглядев с возницей всю округу, служивый не обнаружил среди поля более ни одной живой души.
       - Как тебя хоть кличут, бедолага, - не то себя, не то мальца спросил, растерянно протягивая тому пряник.
       - О-о, ме-е, ля-я, - пролепетало нечто несуразное голодное дитя, поспешно засунув в рот угошение.
       - Что ж, Омеля, так Омеля,- согласно кивнул мужик, забирая мальца в повозку. - Будешь у нас Омельяном. А раз в жите нашли, значит еще и Житником. Поехали, там разберемся...
       По пути, управляющий заглянул в оказавшееся рядом панское лесничество. Лесник, еще крепкий старик, жил со своей старухой один.
       - Вот тебе подарунок от гетмана, - посмеялся управляющий, отдавая леснику ребенка. В селе все равно у всех семеро по лавкам. А вас думаю не объест. Да и дело свое будет потом кому передать.
       На том и порешили. Так по сути заново началась жизнь нового крепостного графа Разумовского Омельяна Житника...
      
       В начале 1803 года уже будучи на смертном одре дряхлый Кирилл Разумовский подписал вольную пятидесяти тысячам своих подданных. Среди счастливчиков оказался и двадцатилетний Омельян Житник. Не долго думая, забросил Омелько за спину торбу, поблагодарил приемных родителей за воспитание и пошел по белу свету счастья искать. Откуда вышел, какие края прошел, с кем встречался и кем привечался пока на берегу Донца оказался, никто не знает. Только года через три скитаний оказался он вместе с молодой женой на сносях на дворе Михайла Шахновского. С дозволения пана поставил он в дубраве небольшую избушку и стал за хозяйским лесом доглядывать.
       В середине студеной зимы, когда из темной дубравы доносился жуткий волчий вой, лесную хатку огласил крик новорожденного. Омельян сам принял от жены младенца, острым охотничьим ножом перерезал пуповину. Младенец оказался крупным здоровячком. А вот молодая женщина не вынесла посланных ей природой испытаний. После родов протянула недолго. Трое суток металась она в послеродовой горячке. Трое суток метался и молодой лесник между женой и кричащим голодным младенцем, не зная чем помочь самым дорогим ему людям. К исходу третьей ночи роженица, не приходя в себя, затихла в вечном, непробудном сне . Так ни разу и не увидела, не прижала к груди, не накормила материнским молоком своего первенца.
       Почерневший от горя и усталости Омельян закрыл глаза несчастной, замотал в чистую холстину и сунул за пазуху сына, стал на лыжи и рванул на Белую Гору. Едва сам не провалился в припорошенную снегом полынью, едва не выскользнул в студеную стремнину орущий сверток. Но в последний миг господь отводил от мужика новую беду. Птицей взлетел Омельян по крутояру к панскому дому. Обычно сурового и неприступного лесника сейчас трудно было узнать.
       - Христом богом молю, Михайла Петрович, помоги, - бросился в ноги хозяину дома растерянный с трясущимися руками мужик. - Не дай дитю помереть...
       Нынешний барин, Семен Михайлович, тогда тоже в грудничках был и уже через минуту изголодавшийся младенец жадно терзал мягкую грудь кормилицы. На следующий день лесник окрестил сына в сельской церкви. В благодарность за барское великодушие Омельян назвал его Михаилом. Когда мальчонка немного подрос, лесник не стал оставлять его дальше в барском доме и занялся воспитанием сына сам, передавая ему все премудрости лесной жизни.
      
       Мишка рос, превращаясь год от года из смышленого и проворного мальца в широкоплечего, степенного и немногословного мужика. Бок о бок с отцом доглядал за панским лесом, охотился и рыбачил, расстраивал и укреплял лесной хутор и крайне редко наведывался в село на молодежные гулянки.
       Однажды по надобности оказался Михаил на панском подворье: свежей рыбы занес на кухню к хозяйскому столу. Ненароком столкнулся он с насмешливым взглядом молодой поварихи Дуняхи. Обожгли грубеющую душу лесникова сына озорные искорки карих глаз, раздули в сердце бушующий пламень. С той минуты, где бы не был он, чтобы не делал, неотступно стояли перед ним девичья усмешка и ее лучистые глаза. Промявшись несколько дней, подошел к отцу.
       - Сосватай мне Дуньку, - буркнул коротко.
       Омельян и рад был оженить сына. Сам вдовцом считай жизнь прожил. Да и хозяйство их давно женского пригляда просило. Одно тревожило стареющего лесника. Они ведь с сыном вольные, а Дунька - холопка Шахновского. Не отпустит ее барин на волю, значит и внукам в крепостных ходить...
       - Сватай! Никто кроме нее мне не нужен, - стоял на своем сын.
       Михаил Петрович кухарку отдал, отпустил жить на лесной хутор но вольную не подписал.
       - Живите пока так, потом разберемся, - махнул рукой великодушно.
       Но потом женился молодой пан - Семен Михайлович и появилась капризная и необузданная невестка-шляхетка, с которой было много хлопот. Потом умер благодетель - Михаил Петрович. Так Катерина и юная Ганка вместе с матерью остались крепостными, бесправными холопами. Слава богу, пан к семье лесника милостив и к барщине не принуждает...
      
       За оживленным разговором, Антон с Ганкой незаметно добрались до лесной усадьбы и во двор уже вошли добрыми друзьями.
       За изгородью посреди просторного двора уже стояла запряженная в сани лошадь и вокруг нее в полушубке и лисьей шапке ходил Михаил, поправляя подпруги и оглядывая все ли ладно приготовлено к выезду. На фоне могучих деревьев лесник и сам смотрелся эдаким кряжем, словно вытесанным из крепкого дубового комля, с забронзовелым от ветра, солнца и времени лицом. Заметив пришедшую дочь, лесник улыбнулся. Суровое, мужественное лицо лесника высветлила лучезарная улыбка.
       - Ты где, донька, так забарилась? - добродушно упрекнул он любимицу. - Нам бы по-хорошему домой пора вертаться. А мы еще со двора не выезжали. Мабуть хлопец дуже гарный, привабив...
       Усмехаясь в роскошные казацкие усы, Михайло цепким взглядом охотника окинул ладную, коренастую фигуру гостя и понимающе подмигнул зардевшейся дочери.
       - Гарный, гарный парубок. За такими дивчата только сохнут. Правда, я його первый раз побачив. Не белогорский. Откуда, хлопче, родом?
       - Ну, что ты, тато, пристал до нас! - засмущалась Ганка. - Антон со своим паном до нашего в гости приехал из Расеи. На постое у Данилы с Катериной стоит. Мы и так торопились...
       - Так-так, то я и бачу, шо торопились, - насмешливо проворчал лесник. - В снегу от поспешания вывалялись, як в Донце выкупались. Годи, поехали за елкой. А то, пока будем спорить - месяц вместо солнца на небе выйдет. Дело то недолгое. Я ту елочку уже давно приметил. До обеда, думаю, управимся. А у твоего Антона язык есть или ты вместо него сорокой трещать будешь?..
       - Все у меня, дядя, есть, - спокойно включился в разговор Антон. - И голова. И язык, и топор свой. Так что и поговорить можем, и поработать...
       - Тогда все гаразд, - рассмеялся Михайло. - Тогда мы быстро управимся. Вот что, дочка. Ты дома оставайся, матери с обедом поможешь. Мы с Антоном сами управимся. Видишь, какого помощника мне привела...
       Усевшись в сани, мужики выехали со двора.
      
       Разочарованная решением отца Ганка с сожалением помахала Антону рукой и побежала в хату. Жена лесника Евдокия суетилась у плиты. Когда в дом заскочила возбужденная дочка. Сбросив на ходу платок и свитку, Ганка радостно подскочила к матери и звонко чмокнула ее в щеку.
       - Шо с тобой, доця? - удивилась лесничиха. - Весела така, жваблива. Случилось чего?
       - Ой, мамуся! Сегодня такой день, такой день. Мне так хорошо, - припевая, закружилась, завертелась по хате девушка.
       - Та який же такой день? - непонимающе переспросила мать.
       - Ну-у, праздник на дворе. Рождество, святки. Смотри, как солнышко играет, - спохватившись, что выдает сокровенное, стала оправдываться Ганка.
       - Да нет, донечка, тут шось друге, - подозрительно прищурилась Евдокия. - Так девчата себя только в одном случае ведут.
       - В каком, мама? - мурлыкнула томно Ганка, прильнув к материнскому плечу.
       - Когда влюбляются, донечка. Когда влюбляются.., - грустно вздохнула женщина. - Бачишь, уже и ты выросла. Уже и тоби якийсь хлопець сподобався, або с кем-то подружилась...
       - Ой, мамочка-а..., - мечтательно протянула Ганка, закатив г лаза. - От тебя ничего не скроешь...
       - А хто ж вин? С Белой Горы? - заинтересовалась мать. - Як його зовуть?..
       - Антон. У наших, в селе, на постое стоит. Своего барина сопровождает. Только у него своя дивчина дома осталась,- в свою очередь горестно вздохнула Ганка. - Ему барин обещал поженить их, как вернутся домой. Так что, мама, погостюют они у Шахновских и поедут обратно, до своей москальщины...
       Погрустнев, девушка отошла в свой закуток и ткнулась в подушку.
       - Не горюй, доня, - подошла к ней мать. - Пришла до тебя первая любовь, будет и настоящая...
       Неожиданно лесничиха всполошилась.
       - Ой! Что же мы с тобой тут лясы точим. А там на дворе батько ожидае, за елкой ехать...
       - Уехали они, мама. Меня с тобой оставили. Обед готовить.., - успокоила Ганка мать.
       - Как уехали? Кто? С кем? - не поняла Евдокия, недоуменно глядя на дочку.
       - Да батько и поехал... с Антоном ...
       - С-с Антоном,- недоверчиво переспросила женщина. - А он то откуда взялся?
       - Ну, со мной же и пришел! Чего тут непонятного, - досадуя, пояснила Ганка. - Ты мне пока вот что розтолкуй...
       Словно вспомнив о чем-то важном и неотложном, стараясь не упустить ни одной подробности, девушка рассказала матери странный сон Антона, который, собственно говоря, и сблизил ее с парнем...
      
       Евдокия в молодости переняла от бабки гадание по картам и толкование по приметам. Свекор и муж научили ее разбираться в травах. С годами она и сама многое узнала и поняла. Поэтому слыла на ближнюю округу хорошей ворожеей и знахаркой. Сельчане почитали ее за опрятность и хлебосольство, искреннюю сердечность и безотказность. Не у кого даже в мыслях не было назвать ее ведьмой.
       - Что ж, доня, давай разберемся с твоим парубком. Посмотрим, что ему на роду написано...
       Достав из скрыни старинные карты и другие, только ей ведомые, принадлежности гадалки, Евдокия присела к столу и погрузилась в таинственный ритуал. Расширенными от восхищения и любопытства глазами Ганка пристально наблюдала за матерью. Стараясь постичь неведомое, она нетерпеливо ерзала по лавке, докучая Евдокию вопросами.
       - Ну шо? Ну как? - то и дело срывалось с ее губ.
       Но лесничиха не слышала ее. То, прикрыв глаза, она нашептывала какие-то молитвы, то вдруг живо разбрасывала по столу карты с непонятными простому человеку рисунками и быстро окинув их взглядом снова собирала вместе.
       Наконец, стряхнув оцепенение, она устало прислонилась к стене и глубоко вздохнула.
       - Значит, говоришь, дом видел падающий и молнию над своей девушкой? - переспросила она дочку, собираясь с мыслями. - Погано дело, дочка. Не вернется домой Антон. И дивчину свою живой не увидит больше...
       - Как же так, мама! - испуганно выдохнула Ганка. - А что же с ним будет? Может врут карты? Может обойдется...
       Девушка так разволновалась, что даже забыла, что еще с утра завидовала той далекой сопернице, которая имела большее, неоспоримое право на Антона.
       - Может и врут. Может и обойдется, - согласилась мать. - Хлопцю то, ничего не рассказывай. Не надо зря тревожить...
      
       За своими женскими делами, мать с дочерью не заметили, как пробежало время и домой из леса вернулся лесник с Антоном.
       - Здравствуйте! Помогай вам бог! Мира и благополучия вашему дому! - заходя в незнакомую хату, поклонился парень хозяйке. - Меня Антоном зовут. У ваших на постое в селе. Данила взял...
       - Спасибо, сынок! И тебе доброго здоровья и щастя! - зарделась от такого внимания довольная Евдокия. - Мне о тебе уже рассказали... Во всех подробностях...
       Повернувшись к дочери, она выразительно кивнула головой. Дескать, гляди, какой молодой и такой приветливый и уважительный.
       - Проходи к столу, зараз обедать будем. Наверное наших хохляцких галушек еще не пробовал, - засуетилась лесничиха.
       Накрывая на стол, она исподтишка наблюдала, как спокойно и естественно продолжал парень с мужем разговор о делах житейских, как обстоятельно отвечал на вопросы, как живо интересовался незнакомым ему малороссийским бытом и как тепло и восторженно смотрела на него Ганка. "Така гарна дитина и така погана доля ему выпала..." - вспомнив нечто ей только ведомое, помрачнела Евдокия...
       - Ты смотри, семья увеличилась и стол мал стал, - пошутил лесник. - А что, Антон, может новый сделаешь?
       Пока ездили в лес, Житник успел расспросить парня о доме, о родителях, о ремесле и теперь, казалось, знал всю подноготную Понаморей.
       - А чего, дядька Михайло! - весело отозвался парень, согласно откликаясь на шутку. - Можно сделать и новый. Руки при мне. Материал рядом, а инструмент в хозяйстве, думаю, найдем.
       - Найдем-найдем, все найдем! И на стол, и для стола. Было бы желание. А, Ганка? Как считаешь? Есть желание на новый стол для большой семьи? - подтрунивал лесник над дочерью.
       Пунцовая от стыда девушка уткнулась в свою миску и, не отвечая на отцовские шутки, осторожно черпала ложкой горячее варево.
       Так, в непринужденной домашней беседе, неспешно и размеренно семья пообедала. Евдокия отогнала прочь навязчивые мрачные мысли и глазами украдкой успокаивала и подбадривала дочь.
       - Ну, шо. Я думаю, вы сами с Антоном елку пану отвезете, - хитро поглядывая на дочь, предложил после обеда лесник. - А потом лошадь до дому пригонишь...
       - Конечно-конечно, - радостно поспешила согласиться Ганка. - Дело привычное. Справимся. Правда, Антон?
       Парень молча кивнул в ответ, смущенный повышенным к нему вниманием.
       - А колядовать с молодью пойдете? - поинтересовался лесник. - Завтра вечером же колядки будут...
       - Н-не знаю, - растерялась девушка и вопросительно посмотрела на Антона. - Я же никогда с сельскими не ходила. Может Данила с Катериной соберутся. А ты пойдешь?
       Теперь пришла очередь замешкаться парню.
       - Да я вроде ни колядок ваших не знаю, ни правил, по которым вы колядуете. Я и дома то не особо..., - замямлил он.
       - Ну, пока вы будете выяснять, кто что умеет и кто как колядует, то с пустым столом рождество встречать будете, - вмешалась Евдокия. - Ходим, донька, до коморы. Я зараз сама свою коляду вам соберу. А вы, мужики, идете, уже до двору...
       Накинув на плачи платок и подхватив большую корзину женщина метнулась из хаты. Следом за матерью поспешила и Ганка. Пока лесник с Антоном еще раз проверяли, как увязана на санях пышная елка, не ослабла ли у лошади упряжь, лесничиха уже натужно тащила с дочерью к саням доверху нагруженную снедью корзину. Чего только не наложила в нее щедрая материнская рука. Домашняя колбаса и вяленная рыба, кус сала и ароматный окорок, кринка с медом и горшок со сметаной, сушеные грибы и орехи, козий сыр и лукошко с яйцами. В углу царственно примостилась закупоренная деревянной пробкой четверть ядреного первача.
       - Все собрала, ничего не забула? - насмешливо поинтересовался лесник, наблюдая как жена пристраивает на санях свою "коляду".
       - Ой! Забула! - всплеснула руками женщина.
       Резво крутнувшись на месте, Евдокия поспешила к птичнику. Изумленные домочадцы непонимающе переглянулись и с любопытством наблюдали, что же будет дальше. Внутри сарая послышалось заполошное кудахтанье потревоженных кур и беспокойный гусиный гогот. А еще через минуту на дворе показалась раскрасневшаяся женщина со сбитым на затылок платком. Под мышкой она тащила трепыхаюшую гусыню.
       - Вот, сынок, возьми гуску, - протянула она Антону птицу.
       Но тот вдруг побледнел и отшатнулся назад.
       - Зачем мне гуска?! Не нужно мне никакой гуски, - обеспокоено запротестовал он и беспомощно оглянулся на лесника и Ганки, словно ища у них защиты.
       - Бери-бери, - подбодрил его Житник. Там, в сарае, их еще багато. Який же стол на Рождество без гуся.
       - Так дед же мне рассказывал..., - вконец стушевался Антон.
       - Який дед? Шо розказував? - не поняла Евдокия, покачивая на руках словно младенца гусыню.
       - Да ваш же. То есть Данилы. Ну, про москаля и про бабу с гуской. Что, мол, москали гусей крадут...
       - От старый чортяка! - изумилась Евдокия. - Надо же! Облыгав хлопця не за шо, не про що. Дошуткуеться когда-небудь дидко. Те не беспокойся, бери. На нашем дворе все без злого умысла робиться, от чистого сердца дается. А поганого чоловика у нас и гарбузив хватит... Дай-ка, я тебя, сынку, поцелую. В честь святого праздника.
       Зажмурившись от удовольствия, Евдокия троекратно расцеловала Антона и повернувшись к изумленной дочери, с девичьим озорством подмигнула: смотри, как нужно!
       - Ох, солодко як! Давно с молодым парубком не целовалась...
       - А батожком не разсолодить, шоб губы не послипались, - шутливо нахмурил брови лесник. - Дивись, яка молодица выискалась, на парубков заглядается. Не отдавай, дочка, хлопця. Возле себя держи. Ну, все. Паняйте с богом, не то барыня лаяться буде...
      
       Лошадь нехотя тронулась с места и неспешно потащила легкие дровни со двора. Некоторое время Ганка и Антон шли молча по разные стороны повозки, погруженные каждый в свои мысли. Подумать, поразмышлять им было о чем. Мысли растревоженным роем метались в возбужденном мозгу. Рвались наружу, искали ответа на возникшие вопросы и не находили его.
       Утренняя прогулка с Ганкой, встреча и знакомство с семьей лесника, радушный прием Евдокии притупили в сознании Антона неприятные ощущения давешнего сна. Ганка же, напротив, посвященная матерью в его тайный смысл, терзалась сознанием тревожных толкований вещего сновидения. Девушку радовало сближение с приглянувшимся парнем, влекла его искренняя непосредственность, открытость, чистосердечность, с которой он откликнулся на предложенную ею и ее родными дружбу, веселило наивное мальчишеское упрямство, с которым он отстаивал верность данному сговору. В то же время девичье сердце разрывалось от горечи неминуемого расставания и возможных трагичных перспектив в жизни парня.
       Общение с Ганкой было приятно и Антону. Уже совсем другим, заинтересованным взглядом смотрел он на эту тихую и в то же время озорную, немногословную, но острую на язык, симпатичную смуглянку. Еще в лесу, выбирая с лесником елку и ведя с ним неспешный разговор о делах житейских, он вдруг с удивлением отметил, что не хватает рядом мелодичного голоса, лучистых с лукавинкой глаз девушки. Однако сердце терзалось сомнением и укором. Насколько глубоки возникшие в душе новые чувства, нужны ли они ему, если дома с нетерпением дожидается его возвращения такой же дорогой и любимый человек.
       - Может присядем, - тихо предложила Ганка, робко выглянув из-за лежавшей на повозке елки.
       - Давай, - согласно кивнул Антон, справляясь с обдавшим жаром волнением.
       Они одновременно опустились в сани. Не произнеся не слова, устроились на охапке соломы. Спина к спине, уткнувшись затылком друг к другу, молча наблюдали за тянувшейся дорогой. Повисла долгая немая пауза. Лишь морозно скрипел снег под полозьями да изредка подавала недовольный голос из мешка злосчастная гусыня. Антон и Ганка молчали. Да и нужны ли были какие-то слова. В этот миг говорили их сердца. И судя по счастливым улыбкам на их лицах, это был хороший, душевный разговор...
      
       ... Слегка затесав комель, Антон бережно установил елку в приготовленную кадку с речным песком и прочно закрепил ее специальным крепежом. Оттаивая с мороза, лесная красавица подрагивала иголками, роняя на пол крупные капли растаявших снежинок-слез и наполняя дом хвойным ароматом. Когда днем, на поляне. Михайло указал на нее, зачарованный парень долго ходил вокруг, любуясь стройностью и изяществом, величественным снежным убранством, не решаясь срывать с места такую красоту. Наконец, с сожалением вздохнув, Антон взмахнул острым топором, отделяя дерево от жизненных корней. В этот миг ему показалось, что он услышал ее прощальный, горестный стон. Теперь ей была уготована другая судьба. Уберут ее, как невесту нарядами, яркими игрушками и будет она радовать глаз домочадцев. Но закончится праздник и станет она никому не нужной. Наряды снимут и спрячут до следующего праздника, для новой лесной невесты. Эту же, засохшую и подурневшую, сожгут за ненадобностью. А разве в горемычной холопской жизни не так все устроено? Разве не из-за панского безразличия пропал отец Данилы? А как оказались на солеварнях, на чужбине мужики из его деревни? А он сам? Что ему уготовано?..
      
       Увлекшись размышлениями и работой, Антон не заметил, как в гостиную тихо вошли девушки из панской прислуги и внесли корзинки с елочными украшениями. С любопытством разглядывая незнакомого симпатичного парня. Они поставили в угол корзинки и кинулись к Ганке.
       - А шо це за хлопець? Ой, який гарный! Женатый? Ганка, як, його зовут? А чем он занимается? - жарким шепотом засыпали они вопросами разомлевшую от внимания девушку.
       - Ах, вы, злыдни! Чого це вы тут собрались? - раздался за спиной противный трескучий голос. - Шо больше дела нема, лентяйки, як лясы по углам точить! А ну геть отсюда, сороки болтливые! Вот я вас!..
       От неожиданности Антон вздрогнул и повернулся. Мимо заполошно метнулась стайка дворовых девушек. Посреди гостиной маячила ссутулившаяся, длиннорукая фигура сельского старосты. Сейчас, при ярком освещении панского дома парень смог хорошо разглядеть уже знакомого ему Панаса Пасюка. Землянистое, сморщенное лицо старосты напоминало запеченное яблоко. На нем, хищно подрагивая поросшими волосами ноздрями, крючковато свисал книзу сизый длинный нос. Сквозь редкие белесые ресницы с крысиной пронырливостью смотрели юркие бесцветные глаза. Низкий, покатый лоб обрамляли неопрятные пегие космы, едва прикрывающие розовеющую плешь.
       Погрозив батогом вслед убежавшим девушкам, староста неторопливо повернулся. По-хозяйски поведя по сторонам носом, словно вылезшая из норы крыса, он уткнулся угрюмым взглядом на замершую в углу испуганную Ганку.
       - Ты кто? Ганка, что ли? Лесника младшая дочка? - проскрипел он, подвигаясь к девушке. - А тебе чого тут треба? Шо барыня в гости позвала? Порядка не знаешь?..
       Оцепеневшая от гипнотизирующего взгляда старосты, бедная девушка не могла вымолвить ни слова и лишь все сильнее сжималась с приближением панского лакея.
       - А чем она провинилась? Ее отец сюда прислал. Елку к празднику привезла. Вот, только что срубили, - вступился за Ганку Антон, выходя из-за елки.
       - А-а-а! Москаль! И ты тут! - осклабился противной улыбкой староста. - Як я подывлюсь, освоился ты у нас. Шо, не сидится без дела? Не гостюеться? Или коваль самовольно до работы приставляет, без спросу. Управы на него нет. Мабуть, барыня не знает. Треба разобраться...
       Староста снова повернулся к Ганке, грозно хмурясь и наступая.
       - Дывлюсь я, дуже свободно лесникови бабы жить стали. Шо Катька за Данилой никакого уважения не проявляют, шо ты с матерью в лесу живете, як сдумается. Вон, яка дылда здорова уже выросла и все не при работе. Все гуляешь, все забавляешься. Мабудь забулы, шо то батько ваш - вольный, а вы все - холопы панские. Забулы? Так я нагадаю. Ось после праздника доберусь и до вас. А зараз...
       Пасюк угрожающе поднял батожок и было замахнулся на съежившуюся от страха девушку. Но вдруг рука безвольно повисла в воздухе и выронила палку. Неведомая сила крепким обручем охватила и прочно держала его сухую кисть.
       - А сейчас ты заткнешь свою пасть, крысиная морда, и отстанешь от девушки, - услышал он на ухом тихое, но грозное предостережение.
       Выпучив от удивления глаза, староста испуганно повернул голову. Крепко держа его за руку над ним возвышался побелевший от гнева холоп расейского барина.
       - М-москаль! Ты шо, паскуда, вытворяешь! - заверещал перетрусивший Панас. - Чего суешься не в свое дело! Я барыне...
       - Ты меня не паскудь! Сам лучше знай свое место. Это не твое дело - кто, где и с кем гуляет, и чем занимается. На то барин есть и его воля...
       - Я панский слуга! Меня барыня поставила доглядать...
       - Так доглядай, а не соглядай, соглядатель. У тебя, как погляжу, хорошо получается на других доносить. И еще запомни...
       Антон сгреб за грудки Пасюка и легко поднял в воздух его тщедушное тело.
       - ... Упаси господь, сотворить какое-то зло этой семье, пока я здесь. Рука у меня тяжелая. Если с волчиной степным справиться удалось, то тебя, сморчка трухлявого, щелчком зашибу...
       Антон подтянул к себе перекошенного от ужаса старосту, желая вылить всю свою ненависть этому пакостнику, но почувствовав гнилое зловоние из ощеренного рта, брезгливо отбросил его в угол.
       - Тьфу, да от тебя действительно, тухлятиной несет...
       Парень машинально провел снятой папахой по лицу, словно вытирая обрызгавшую его грязь и взволнованно бросился к Ганке. Он бережно привлек к себе дрожавшую девушку и нежно прижал к груди ее голову.
       - Не бойся, Ганочка. Не бойся, милая. Я тебя в обиду никому не дам...
       С трудом сдерживаемые рыдания девушки, выплеснулись наружу бурным потоком. Обхватив Антона, она крепко прижалась к нему, обильно смачивая слезами его полушубок. Но это уже были слезы счастья, а не страха...
      
       ... - В чем дело, Панас! Что здесь происходит!
       Властный окрик хозяйки раздался как гром среди ясного неба. Антон поднял глаза. В дверном проеме, надменно поджав губы и нервно постукивая по руке лорнетом, стояла госпожа Шахновская. Холодный взгляд барыни морозом прожигал насквозь. Чуть позади удивленно пучил глаза Степанищев.
       - Я хочу знать, кто позволил поднять такой гвалт в моем доме! - ледяным тоном повторила барыня.
       - Это вот москаль пытается свои порядки у нас устанавливать, - обрадованный появлением хозяйки, заскулил, завертелся у ее ног Пасюк. - Никакого почитания к нашим правилам...
       - Однако, я гляжу, не только вы, пан Степанищев, отчаянный мужчина. Но и холопы ваши подстать вам, весьма ... смелы в поведении, - насмешливо повернула голову к гостю барыня.
       - Антошка! Ты что, стервец, тут устроил? - нахмурившись, сжал кулаки Степанищев. - Запорю, паршивец!
       Антон легонько отстранил в сторону заплаканную Ганку, прикрывая ее широкой спиной, спокойно глянул на рассерженную Шахновскую, приложил руку к груди и почтительно поклонился, чем немало удивил хозяйку.
       - Не гневайтесь, ваша милость. Нет тут нашей вины. Лесник поручил дочери елку в дом привезти. Я ей помог. А староста коршуном налетел. Девушек прогнал, наряжать не дал. Ганке невесть за что выговаривает.
       Вспышка гнева прошла. Теперь Шахновскую уже забавляла открытая смелость и не деревенская учтивость молодого, приятного на вид холопа. Сердце распущенной панянки похотливо колыхнулось в стосковавшейся по любовным утехам груди и она милостиво усмехнулась.
       - Хм-м, странно. Однако, Григорий Васильевич, вы не только дерзости, но и обходительным манерам своих холопов обучаете. Похвальная учтивость...
       - Так ведь у нас, у гусар, завсегда так, - удовлетворенно хмыкнул из-за спины польщенный Степанищев. - Можем-с по-всякому. И по-барски, и по-хамски, пардон-с...
       Шахновская поморщилась от грубой шутки и снова повернулась к слугам, надменная и властная.
       - Почему так долго возились. Ночь, считай на дворе...
       - Так ведь выбирали, ваша милость, - пояснил Антон, обрадованный, что гроза миновала. - Что бы покрасивее была, да попышнее. Чтобы глаза ваши радовала. Угодить старались...
       - Старались, да недостарались. Не больно казистую выбрали. Что, во всем лесу лучше не нашлось? Ладно... Панас! Зови девок, пусть наряжают...
       Шахновская надменно вскинула голову и вышла из гостиной. Воспользовавшись замешательством, счастливая Ганка, привстав на цыпочки, чмокнула Антона в щеку и быстро выскочила в другую дверь...
      
       Степанищев проводил взглядом удалившуюся хозяйку, повернулся к Антону и поманил его к себе.
       - А ты парень не промах! Молодец! - похабно осклабился барин, похлопывая по плечу подошедшего Пономарева. - Такую хохлушечку-галушечку охомутал. Гляди, прямо медом девка истекает. Сладка-а-а небось...
       - Полно, барин, - стушевался Антон, пунцовея. - Мне окромя Стеши никто не нужон...
       - Тьфу, дубина стоеросовая, - раздраженно плюнул Степанищев. - Заладил свое - Стеша, Стеша. Что на девке сопливой свет клином сошелся. Сопли подбери да глаза раскрой. Возле него девки, как куры вкруг петуха вьются, а он... Сте-е-ша! Одно слово, дурак!
       Раздасованный барин сердито отвернулся от Антона и нервно постукивая ногой хмуро наблюдал, как, подгоняемые старостой, в гостиной появились девушки. Подхватив брошенные корзинки с украшениями, они стали разбирать игрушки и наряжать елку. Старый греховодник похотливым взглядом окинул суетившихся у елки девок. Глаза его хищно заблестели. Как кот над пойманной мышью он живо повел усами, что-то обдумывая.
       - Слушай, Антошка, - снова посунулся он к парню и заговорщески зашептал на ухо, взглядом кивая на дворню. - Ты бы сообразил мне какую-нибудь девку для развлечения и утехи. Я бы ей серебра на ленты, там какие и другую бабскую дребедень дал. А то я с этими праведниками засохну от скуки, пока домой доберусь...
       - Барин, - взмолился Антон. - Ну, не гож я для таких дел. Мне бы смастерить чего. По дереву... А девки...
       - То-то и вижу, что по дереву, - презрительно ожег его колючим взглядом Степанищев. - Сам ты дерево. Эх, жаль Прошку отправил домой. Уж этот проходимец расстарался бы и своего не упустил...
       - А я что говорил. Просил же меня домой с обозом отправить, - отозвался парень с укоризной. - Как раз каждый бы при своем деле оказался...
       - Ишь ты, мудрец сопливый сыскался, - передразнил его барин. - Он просил, он знал. Уж погодь, отправлю... на рудник у меня пойдешь, если впредь умничать будешь. Ладно, ступай пока, а то девки без тебя киснут. Ну и дурак же ты, Антошка. Ей-богу, дурак...
       Степанищев в сердцах покачал головой. Он еще немного потоптался в гостиной, потом разочарованно махнул рукой и вышел...
      

    Глава 6.

       Между тем "соляной" обоз Степанищева уже добрался до границ хозяйских угодий. Рябцев сразу же прикарманил выданные барином подорожные деньги и особо не обременял себя заботой об отдыхе и кормежке мужиков и лошадей. Подогреваемый алчностью от барских посул, он торопился поскорее добраться до Степанищево и прибрать к своим рукам вожделенное хозяйство. Вот где начнется сытая, беззаботная жизнь. Вот уж попляшут у него на коротком поводке односельчане, вот уж попомнит он всем былые обиды и косые взгляды. С Понаморей вдвойне спросится. Не беда, что барин наказывал Николу с Марией не трогать. Ответят они за своего сыночка, чтобы руки не больно распускал. И Стешка, стерва, тоже за полюбовника своего ответит. Обуреваемый мстительными мыслями и жаждой расправы, Прошка зло щурился и сжимал кулаки.
       Вдалеке, по краю заснеженного поля показались зубчатые контуры чернеющего перелеска. За ним знакомый поворот, широкий луг, спуск к оврагу, а там, наверх, по склону, и Степанищево.
       Рябцев натянул поводья и остановил свою лошадь. Следом подсунулись и остановились остальные. Усталые, голодные и злые мужики-возницы удивленно потащились вперед, к старшему, не понимая причины внезапной остановки.
       - В чем дело, Прошка? Чего остановились? До дома, гляди, уж рукой подать..., - недовольно загудели они.
       - Сам вижу, не слепой, - буркнул в ответ Рябцев. - Вот подпругу поправить надобно.
       Степанищевский приказчик неторопливо топтался у лошади, делая вид, что занят важным, неотложным делом. Краем глаза он наблюдал, пока все соберутся и угомонятся.
       - Ну что, мужики! - наконец повернулся он к сельчанам. - Стосковались за своими бабами? Небось забыли где у них чего находится?
       Прошка вскинул голову и загоготал, радуясь своей шутке.
       - Чего ржешь? Стосковались ли, нет. Забыли, не забыли. Чего тебе с того? - угрюмо загомонили мужики. - Стоим чего посреди поля? Говори, не томи...
       - А ведь я мог и других себе в попутчики выбрать, - недобро усмехнувшись, гнул свое Прошка, не обращая внимания на недовольный ропот. - Из тех, кто на варницах, в Бахмуте остался...
       - Ты к чему это клонишь, Прошка, - насторожились мужики.
       Рябцев зло ощерился и свирепо сверкнул не подбитым глазом, поднимая острый кулачишко навстречу посуровевшим возницам.
       - Не Прошка, а Прохор Петрович! Отныне и впредь так и только так будет. Это для начала...
       Прошка быстро окинул взглядом собравшихся, наблюдая за их реакцией. На их глазах Антон Пономарь уже показал, какой из него Петрович. Но мужики угрюмо молчали.
       - Да мы чего, мы нечего, - загалдели робея.
       - Теперь вот о чем речь у нас пойдет, - продолжил осмелевший Прохор. - О том, что случилось в Бахмуте с мужиками, в деревне ни слова. Барин оставил с собой и все. Больше ничего не ведаем. Об этом гавнюке, Антошке Пономаре, совсем забудьте. Не дай бог, какая сука вякнет, что он в степи отличился или вот про это...
       Рябцев зло ткнул палцем в свой черно-синий синяк под заплывшим глазом.
       - ... Сгною. Барин мне теперь большие полномочия дал. Вместо Зуева теперь я буду. Если кто супротив пойдет, следом за теми в Бахмут поедет, соль для барина парить...
       - Ладно, Петрович, не сумлевайся. Чай, не дети малые. Соображаем что к чему, - опасливо закивали, со всем соглашаясь перепуганные слуги.
       - То-то же. А теперь можно и домой. Трогай по-малу...
      
       Первой приближающийся обоз заметила катающаяся с горки деревенская детвора. Минуту-другую она наблюдала, как на горизонте появились несколько движущихся черных точек. С приближением они все больше увеличивались, приобретая ясные контуры. А через миг в деревню уже неслась неожиданная весть.
       - Едут! Едут! Дед Кондрат, едут! - дружным хором зашумела-загалдела у дома старосты многоголосая орава. Встревоженный Зуев высунул на крыльцо взопревшую лысину, спешно натягивая на ходу облезлую доху.
       - Да тише вы, оглашенные, - махнул он незлобливо на ребятишек. - Всю деревню своим криком переполошили. Толком скажите. Кто едет, куда едет...
       - Вона, сам погляди за околицу. Повозки какие-то едут. Вроде к деревне свернули,- кивнули разгоряченные от бега детишки в сторону оврага.
       - Кажись не наши, - подсунулись к крыльцу и взрослые. - Откуда тут нашим взяться.
       - Наши, не наши, - передразнил недовольно Зуев. - Попробуй отсюда разгляди, да еще встреч солнца. Степанищевского возка, вроде, не видать...
       - Да, нет, наши! - вскричал вдруг кто-то. - Глядите-ка, вон Прошка Рябцев на переднем возке.
       - Точно, Прошка! - радостно согласился другой. - Его нахальную рожу за версту ни с кем не спутаешь...
       - Ой! Бабоньки! Мужики наши ворочаются! - неожиданно встрял чей-то заполошный женский крик. - Вот подарочек-то к празнику!..
       - Погодите, что-то тут не так, - озадаченно почесал затылок Зуев. - Обоз, вроде, наш, а барского возка нет. Как это может быть...
       - Ладно тебе, Демьяныч. Сейчас приедут и все ясно будет...
       Деревня словно по команде сорвалась с места и побежала навстречу приближавшейся к деревне веренице повозок. Впереди вихрем неслась резвая детвора, позади, гулко топая, степенной трусцой бежали взрослые, замыкали процессию семенящие старики из тех, кто еще был на ходу. А уж совсем немощные, опираясь на клюки, нетерпеливо переминались на улице, поджидая известия, кого ныне привела дорога в их деревню...
      
       Узнавая в приближавшихся путниках своих мужиков, толпа оживленно загудела, приветствуя возвращенцев. Бабы с радостными воплями и детня с визгом кинулись к своим мужикам и родителям.
       - Иван!
       - Никита!
       - Антип!
       - Батя!
       - Папаня! Родненьки-и-й!
       Всколыхнулось, разнеслось, смешалось в разномастном гуле и праздничным колокольным перезвоном понеслось над полем.
       - А остальные где! Моего не видать! Пап- ка-а-а! Чего не все приехали! - вплеталось разочарованным речитативом и мрачнело вслед.
       - Да с барином в Украине еще остались. По весне, даст бог, вернутся, - тут же как спасение вылетало успокоительное из-за хмурой тучки разочарования...
      
       Запоздало услышав весть о возвращении мужиков, встревоженной птицей перелетела через мост и смешалась с толпой Стешка. Запыхавшаяся, со сбитым на голове платком она металась среди приехавших и встречавших, поднималась на цыпочки, выискивая родное лицо.
       - Что, Антошку своего высматриваешь, - злорадно ощерился гаденькой ухмылкой Прошка. - Зря. Нету его здесь. Отказался с обозом ехать. Ему барин предлагал, а он отказался. Говорит, послужу еще тебе. Вот служака выискался...
       Рябцев нарочито громко рассмеялся, чтобы привлечь к себе внимание и остальных. Толпа, действительно, притихла и с любопытством прислушалась, чтобы разузнать хоть каких вестей о тех, кого сейчас не было с обозом... Заметив интерес притихших сельчан, Прошка самодовольно ощерился и гордо подбоченился.
       - Он у нас теперь из плотников в банщики записался. Помогает девкам барина в бане парить..., - громогласно объявил пройдоха.
       - Ты чего мелешь, - сердито нахмурилась девушка. - Чего напраслину возводишь на Антошку...
       - Не мелю, а чего знаю, то и говорю, - распалился Прохор, входя во вкус своей трепотни. - Взял его как-то барин в баню прислуживать и девок с собой прихватил. Вот Антону и понравилось. А чего? Чисто, тепло, сытно и девки голожопые бегают рядом. Хоть одна, а за крючок его зацепится. Вот он барина и упросил оставить. Дескать, домой еще поспею, дело молодое...
       Не успел Рябцев договорить своей похабщины, как послышалась звонкая пощечина и скулу ожег несильный девичий удар.
       - Дурак ты, Прошка, - покраснела от гнева Стешка. - И шутки твои дурацкие. Плохо ты Антона знаешь. Не мог он такое сотворить...
       На глазах девушки выступили слезы. Она вновь замахнулась на Рябцева, но тот ловко увернулся. Отскочив в сторону, он потер ушибленную щеку и яростно сверкнул целым глазом.
       - Уж, я-то его хорошо за дорогу узнал, на долго запомню, - едва скрывая ненависть, выдавил он. - Так что была охота связываться. Шутки еще с тобой шутить. А ты, стерва, руки не больно распускай, а то и тебе станется...
       - Ой-ой, напугал. - передразнила его Стешка. - Оно и заметно, что узнал. Наверняка Антон морду тебе разукрасил, чтобы не паскудничал. Худого не наговаривал на других...
       - Но ты! Чего еще выдумала, шмакодявка, - взвился как ужаленный Прошка. - Это меня оглоблей... Лошадь взвилась от испуга. Еле успокоил. А твой Антон... Кишка еще тонка ему против меня...
       Но девушка его уже не слушала. Она кинулась к приехавшим мужикам в надежде хоть что-нибудь узнать о парне. Но те, бросая опасливый взгляд на зорко следившего за ними Рябцева, только отнекивались.
       - Да мы его, считай не видели. Как забрал его Степанищев к себе, так и все. А зачем, почему, не знаем. Приодел его, конечно, барин. Видным таким мужиком стал, осанистым...
       Грустно поправив платок на голове, Стеша вышла из толпы и глотая горькие слезы, поплелась домой. Душа бедной девушки разрывалась от незаслуженного унижения похабством барского лакея и неизвестностью о судьбе Антона. Где он? Что с ним? Как на самом деле обошелся с ним барин? Позволит ли он быть им вместе?
      
       Стычка с девушкой чуть было не разоблачившей его разозлила Прошку. Придя в себя, он с нахальной развязностью засновал между повозками и толпившимися односельчанами и по-хозяйски покрикивая, стал отдавать распоряжения.
       - Все, кончай базар! Гоните сани к амбару! Где староста? Эй, Кондрат, определяй мужиков на разгрузку. Нечего барское добро на улице держать!
       - Хм-м, и давно ты, харя криворотая, мною командовать стал. По какому такому случаю..., - неспешно выдвинулся навстречу Зуев и смерил презрительным взглядом Прошку.
       - А по случаю барского распоряжения. Волей Степанищева поставлен отныне старшим. За домом следить до его приезда и всей дворней...
       - Ну, покажь тогда распоряжение... - спокойно попросил староста.
       - Ч-чего показать? К-какое распоряжение? - опешил Прошка.
       - Бумагу. Чай барин отписал мне, чтобы дела тебе передал и под твое начало сам стал...
       - Нет никакой бумаги, - в конец растерялся Прошка. - Барин ничего не писал, на словах велел...
       - Вот на словах и иди, - пренебрежительно усмехнулся Зуев и отвернулся.
       - То есть как иди! Куда иди? - беспомощно выпучил глаза Рябцев.
       - А туда и иди... откуда вышел, - старик развернулся и показал выразительный, неприличный жест. - Можешь и дальше, коль желание есть. А мне не досуг с тобой лясы точить...
       Прошка снова взвился, озлобясь.
       - Ты что, козел плешивый, себе позволяешь, - ощерился он на старосту. - Тебе что? Слово барское не указ!?..
       - Цыц, недоносок!, - огрел Прохора палкой староста. - Твой батя хер в загашнике искал и на мамку наставлял, когда я уже при барине службу правил. Не ты, щенок, власть мне давал, не тебе и забирать. Вот как раз мне слово барское и указ. Приедет сам Степанищев и рассудит, что к чему. А я ему еще и подскажу, как ты, стервец, за добро его радеешь. Вон мужики еле ноги волочат, от ветра шатаются, видать на строгом посту их всю дорогу держал. А лошади? Ты же конюхом вроде числишься. Хорош конюх! Скотина бедная - кожа да кости, из упряжи вываливается. И такому остолопу я отдам хозяйское добро разбазаривать. Накось, выкуси...
       Зуев ловко свернул мясистый кукиш и сунул его под нос опешившему Рябцеву.
       - Да ты, ты... Мне не веришь..., - завертелся, засуетился тот. - Вот, у мужиков спроси, они все слыхали...
       Рябцев хватал за грудки приехавших с ним холопов и подсунул их к старосте.
       - Чего молчите, остолопы, - горячился он. - Говорите, как дело было, подтверждайте...
       - Точно, Кондрат, - хмуро забубнили те. - Велел барин того... Прош..., Петровичу, стало быть за хозяйством приглядывать.
       - Ладно, коли так, - обреченно махнул рукой старик. - Но все равно, до приезда Степанищева к власти тебя не допущу. Вот за домом и смотри. Дальше не суйся, пока мне сам барин не скажет. Иначе голову снесу. А пока... слушай, что я прикажу. Лошадей на конюшню, накормить и напоить, груз в амбар, сани под навес. Сам за всем проследи и мне потом доложишь...
       Кондрат еще раз погрозил приказчику суковатой палкой и грузно повернувшись, медленно потащился к своей избе...
      
       По-стариковски шаркая, Зуев тяжело поднялся на крыльцо. Зашел в теплую, протопленную с утра, избу. Бросил в угол доху и достал из печи горшок с упревшей кашей. Спокойно, будто ничего не случилось. Достал миску, крупными ломтями нарезал хлеб, достал из закутка соль и пару луковиц. Присев к столу, Кондрат решил было пообедать, но желания к еде не было. Вяло ковырнув пару раз ложкой, он отодвинул миску в сторону и задумчиво уставился невидящим взглядом в темный угол запечья.
       Ничего, кроме отвращения к хлипкому и омерзительно вертлявому Прошке он в тот миг не испытывал. Не было ни страха, ни обиды к его бахвальству. И все же какое-то необъяснимое чувство тревоги поднималось из душевных глубин и нарастающим напряжением застучало в висках.
       Отчего так хорохорится этот проходимец? Неужели и вправду Степанищев решил довериться этому хлюсту? Выходит, не забыл барин стариковских пререканий и решил заменить несговорчивого старика на более молодого и покладистого. Нет, обиды на то не было. Никто и ничто не вечно на этой грешной земле. Может, действительно, и ему, Кондрату Зуеву, бобылю и верному барскому псу пришел черед в одиночестве доживать свой век в этой запущенной, холостяцкой избе.
       Старик горестно вздохнул и выглянул в окошко. Вдоль по улице, к барскому двору потянулся пришедший обоз. На санях, управляя усталыми лошадьми, сидели подростки. Вернувшиеся с дальней дороги мужики, облепленные бабами и малой ребятней, спешили по своим домам. Мимо проехал на своей повозке и Прошка. Глянув на дом старосты, он зло сплюнул и спешно погнал лошадь дальше.
       - И все же не все здесь ладно. Не мог барин мне не отписать, наказы какие-то передать. Надо бы с этим разобраться. И сегодня же..., - задумчиво сделал вывод, обращаясь к самому себе Зуев.
       Словно обрадовавшись враз нашедшемуся ответу, он снова подвинул к себе остывшую кашу и живо заработал ложкой...
      
       ... В опустившихся на деревню сумерках под окошком вернувшегося домой Антипа мелькнула тень. Еще через минуту скрипнула входная дверь и в тесную избушку протиснулась грузная фигура старосты.
       - Мира и благополучия! Хлеб да соль! С праздником, Лукерья! С возвращением, Антип.
       Перекрестившись на образа, Зуев по-свойски посунулся к лавке и присел рядом с хозяином. Под божницей, в переднем углу сидел сам хозяин - низенький, рыхлый и круглый словно колобок. В чистой с распахнутым воротом рубахе, вымытый и причесанный Антип время от времени обтирал рушником обильный пот на лбу и торопливо черпал из миски горячие щи. Зная простоватый, недалекий разум мужика, Зуев не спроста направился именно к нему, уверенный что узнает здесь все, что ему нужно...
       - Спасибо на добром слове, Демьянович! И тебя с праздником, - откликнулась хозяйка, поднося старосте чарку с горилкой. - Гляди, как укатался наш кормилец. Третью миску опорожняет. Наесться не может.
       - Ты, Антип, того. Не слишком над щами усердствуй. А то камнем в утробе станут и подохнешь в корчах, - усмехнулся староста, вытирая бороду после опрокинутой чарки. - С чего это так оголодали? Аль Степанищев на прокорм не выделял харчей? Вроде в достатке всего нагрузили. Иль может Прошка?...
       - Барин, спасибо, не обижал. На постое завсегда распоряжался, чтобы у нас провиант был. И Антошке Понамарю спасибо. Хоть молод, а Прошку уму-разуму учил, а то гад...
       Спохватившись, что сболтнул лишнего, Антип прикусил язык и пугливо затаращился.
       - Ничего-ничего, говори, - успокоил его староста. - Рассказывай все. Где был, чего видел, отчего вернулись...
       - Не гневайся, Кондратий Демьянович. Не можно мне ничего говорить, испуганно зашептал мужичонка. - Прошка пригрозил, слово взял, что молчать будем. Пообещал, что сгубит вместе с семьей, коли сболтнем лишнего. Не губи, Демьяныч...
       - Что же такого страшного вы знаете, что так вас запугали, - удивился Зуев. - Говори, не бойся. Ты знаешь, я не сорока, не полечу, по углам не растрекочу. А знать мне велено. Пока я еще в деревне за старшего остаюсь. Говори...
       Словно вешняя вода, прорвавшая плотину и вырвавшаяся на простор, вылетела из запуганной мужицкой душонки простая, незамысловатая история о холопских мытарствах во время барского вояжа. Сбиваясь и запинаясь, забегая вперед и возвращаясь обратно, повторяясь и испуганно озираясь Антип-простофиля выложил старосте все что слышал и видел за это время.
       - Так что, Кондрат Демьянович, теперь вся деревня под страхом Прошкиного решения жить будет. В его воле, кому следующему на чужбину собираться..., - заключил свой горький рассказ бедолага.
       - Ну, это мы еще посмотрим. Вернется барин, там и видно будет. То ли свадьбы гулять, то ли тризны справлять. А этому прощелыге я еще прижму хвост..., - как можно бодрее подытожил беседу староста, но прежней уверенности в этих словах уже не чувствовалось...
      
       Стариковский сон зыбок. Бывало, смежишь глаза, провалишься на минуту-другую в пустоту и все. Только и того, что глаза закрыты, да всхрапнешь время от времени, а так мечется беспокойная душа по заулкам памяти, теребит прожитое. Заглядывает в грядущее. Сторожкое ухо чутко ловит мышиный шорох в клети, поскрипывание рассыхающегося дерева, стук дождя или завывание вьюги за окном. Ноют старые, изношенные кости, к утру болят залежалые бока.
       В эту ночь Кондрат и вовсе не сомкнул глаз. Все ворочался с боку на бок. Чертыхался на жесткую лавку, жидкую подушку, остывшую избу. А сам все шагал вслед за Антипкиными словами. Наблюдал ночную схватку с голодной волчьей стаей, отправлял мужиков на солеварницы, охаживал клюкой Прошкины бока... Мысли роились и путались. Вот как она жизнь для него сложилась. Верой и правдой всегда служил барам, что прежнему, что нынешнему. Безропотно, подобострастно, с собачьей преданностью с полуслова, с мимолетного взгляда ловил любой приказ и тот час исправно его исполнял. Зорко доглядал хозяйское добро от порухи, от нечистой руки. Вершил свой суд над челядью. Не в страхе, в почтительном повиновении держал деревню. Не обременял барина излишними заботами.
       Что же тогда получается? Когда не перечишь, когда каприз или прихоть хозяина принимаешь за неприложную истину, когда в грош не ставишь чужую человеческую судьбу ради собственного благополучия, тогда тебе хозяйские милости и почет. Но стоит лишь напомнить, что и ты человек, а не бессловесная скотина, что и ты имеешь право на собственное мнение - ненависть и опала. И из-за кого?! Из-за дитя, сопливой девки! Стоило только вступиться и такая награда за многолетние труды и верность...
       Сердито сопя, Зуев в который раз перевернулся, уткнувшись носом в стенку. Смежил глаза, но сон так и не шел. Поняв, что сегодня ему уже не спать, старик поднялся. Зачерпнул из бадьи и попил, остужая студеной колодезной водой пересохшее горло. Накинув на плечи зипун, сходил в сени за дровами и растопил остывшую за ночь печь.
       Неспешно, без суеты старик передвигался по избе, спокойно делая привычную домашнюю работу. Так же спокойно вслед за делами текли и размышления о предстоящей теперь жизни. "Нет, здесь нужно без спешки, без горячки вопрос решать, - успокаивал себя староста. - Нечего лезть на рожон. Кто я, в конце концов? Малец сопливый, что ли? На вроде Антошки? Парень, конечно, молодец. В обиду себя не дал и за мужиков постоял. Но горяч! Без барина самосуд учинил. А Степанищев этого не любит. Ох, попомнит он это Понаморю. Уж, я-то его знаю. За большое добро отблагодарит помалу. Но за малый промах по большому взыщет. Вон как зыркнул, когда только заикнулся про Антошку со Стешкой. Теперь вот через Прошку аукается. А этот стервец натворит еще бед. О себе прежде печется, о хозяйском не больно радеет. Дурни мужики, что по примеру Антона не проучили его в дороге как след. Прошка ведь труслив, слова бы поперек не сказал. Сидел бы сейчас покорно, как побитая шавка на цепи, не вякал. Не воспользовались, дурачье. Одно слово - быдло, скотина покорная и бессловесная. Нет, пока Степанищев далеко, мне по-другому себя вести нельзя. Я староста и других пока не будет...".
      
       Управившись с необременительными домашними хлопотами, Зуев по сложившейся привычке вышел на утренний обход. Деревня еще спала, лишь над лесом слегка побледнел серебристый диск месяца да над горизонтом сияла утренняя звезда. Не торопясь, Зуев прошел деревенской улицей и через небольшой перелесок поднялся к барской усадьбе. Привычно оглядел все хозяйские постройки, проверил замки и засовы на клетях и амбарах. Заглянул в хлев, на конюшню. Изголодавшиеся в долгой дороге лошади мерно жевали душистое сено. Время от времени они тихо ржали, переговариваясь между собой, будто делясь радостью возвращения в родное стойло. Прошки на конюшне не было.
       Аккуратно притворив воротину, Зуев направился к дому. К великому удивлению входная дверь была незапертой. Судя по припорошенным ночным снежком ступеням, из дому еще ни кто не выходил. В отсутствие Степанищева староста держал в доме минимум прислуги. Для охраны да подтопки, чтобы не отсырел. Днем девок пригонял, чтобы за чистотой смотрели. Но чтобы ночью можно было спокойно войти сюда, такого еще никогда не было.
       Дом казался выстывшим и нежилым. Стараясь не поднимать шума, Зуев тихо прошел в людскую. На лавке похрапывал истопник, в своем закутке спокойно посапывали повариха и горничная Агата. Кондрат толкнул спящего истопника. Тот заполошно вскочил, непонимающе тараща испуганные глаза. Пригрозив ему кулаком, молчи сволочь, староста поманил мужика за собой. Выйдя в сени, Зуев резко развернулся и схватил холопа за грудки. Нательная рубаха, расползаясь, затрещала.
       - Ты что же, сволочь, двери настежь держишь! Татей поджидаешь? - зловеще прошипел староста и влепил мужику звонкую оплеуху. - Ты перед барином ответ держать будешь за поруху, свиной потрох?
       - Дак, Демьяныч, я то при чем, - обиженно забормотал истопник, подхватывая на ходу сползающие подштанники. - Прохор Петрович не велел запирать, он последний в дом ворочался. Сильно выпимши был. Может забыл запереть. Я ведь завсегда все исправно делаю. Ты же, Демьяныч, знаешь...
       - Это кого ты так почитаешь-величаешь? Этого пьянчугу-прощелыгу, Прошку Рябцева? - презрительно скривил губы Зуев, будто не ведая о ком идет речь. - Ладно, с тебя взыскивать не буду сегодня, но впредь с тебя вдвойне спрошу и этот случай еще припомню. Ступай, растоплять пора, дом выморозишь. А я пойду с этим Петровичем потолкую. Кстати, где он ночует?..
       - Дак, коморку велел в том крыле приготовить, - с готовностью кивнул истопник в угол за барскими покоями, радуясь, что обошлось.
       - Ладно, ступай...
       Зажав в руках палку так, что побелели костяшки, староста прошел к коморке и ногой толкнул дверь. Изнутри его обдало спертым духом, замешанного на винном перегаре и смердящих газов человеческой утробы. На широком топчане вольготно развалился Прохор и зычно, с переборами, храпел во весь открытый рот. Поморщившись от омерзения, Кондрат с остервенением ткнул его в бок заостренным концом клюки.
       - А! Чего? Кто здесь? - перепугано подскочил Прошка, ударяясь головой о низкий потолок.
       - Дрыхнешь, падла! В грудь стучал, словом барским бахвалился, а сам чего вытворяешь. Псом вкруг дома ходить должен, стеречь барское добро от лихих людей. А ты нажрался как свинья и дверь нараспашку. Заходи кто хочет, выноси, что хочешь. Или думаешь, в угол куда-нибудь забьешься и от ответа перед барином спрячешься. Накось, выкуси. У Степанищева так не выйдет.
       - А я чего? Я ничего! Подумаешь, устал с дороги. Можно подумать, ты больно преданный..., - огрызнулся Рябцев, протирая заспанные глаза. - Так что руки не распускай...
       - Напился тоже с усталости? - злорадно хмыкнул Кондрат. - Не сильно перетрудился, когда в хозяйский погребок за водкой лазил? Оглобля не попалась на пути? Эх, мало тебя Антон учил. Надо было ему совсем башку твою поганую свернуть...
       - Что-о! Т-ты откуда про Понаморя знаешь? - взвился Прошка. - К-кто проболтался? У-убью! Сгною всех!!!
       Беснуясь, Прошка заметался по тесной каморке как загнанный в угол зверь. Казалось, что его бешенные вопли подняли на ноги весь дом.
       - Дурак ты, Прошка, хоть и добиваешься, чтобы тебя Петровичем величали, - спокойно осадил его Зуев. - Я же, тебя, подлеца, насквозь вижу. Кого ты, тварь, провести вздумал. И чего такого в тебе барин нашел? Нет, мало тебя Антон бил, мало. Так что теперь сам мне рассказывай, что было в Украине, и что барин решил. Только все, без утайки...
       ... - Ну, вот, дурашка, так бы давно, - уже незлобливо снова ткнул Прошку палкой Кондрат, когда тот закончил свой рассказ и стал назидать его. - Значит, так... Мужиков без меня больше не тронь. Нечего деревню будоражить, раньше времени пугать. Здесь тоже работы достаточно, было бы кому делать. А кто с тобой вчера вернулся, сами ничего не скажут, застращал ты их до смерти. А вот за домом гляди в оба. Чтобы порядок был и все такое. Взыщу. Еще раз напьешься или в хозяйскую кладовую сунешься, три шкуры спущу. И каждый день чтобы мне доклад был. Где, чего и как. Почему вчера не доложился, как велено было.
       - Еще чего! Ты мне..., - взвился было снова униженный Прошка.
       - Каждый день и обо всем, я сказал, - оборвал его тоном, нетерпящим возражений староста и для убедительности снова треснул Рябцева клюкой. - Считай, что разговор на этом закончен. Смотри, Прошка, ослушаешься, так и барина не дождешься, чтобы подтвердил твои полномочия...
       Зуев ожег съежившегося приказчика угрожающим взглядом.
       - А сейчас иди рожу вымой, да коморку выветри, а то пробздел, хоть топор вешай..., - бросил напоследок староста.
       Брезгливо поведя носом, Кондрат с отвращением поморщился и вышел вон. Спешно высунувшись на крыльцо, староста облегченно вздохнул полной грудью, точно вынырнул из тухлой болотной жижи и зажмурился от яркого солнечного света. Вот ведь как получилось. Из дому вышел затемно. Пока обошел все, пока порядок в доме наводил, дворне вычитывал, на дворе уж ясный день установился. Судя по дымным столбам над темными избяными крышами, деревня оживала после сна. Обычно, в это время он проходил по домам, проверяя как к сроку выполняется заданный урок. Сейчас, в святки работой себя не утруждают, но заведенного порядка Кондрат решил не нарушать. На сей раз он свернул к Авдотье-белошвейке. К ней и ее дочери Стешке этой ночью не раз обращались его мысли.
       - Здравствуй, Авдотья! С праздником! - степенно приветствовал Зуев хозяйку, заходя в избу. - Разговляетесь! Может поднесешь старику чарочку по случаю святого праздника...
       - Отчего же не поднести, - живо отозвалась хозяйка. - Конечно, поднесу, Демьянович. Раздевайся, проходи к столу, присаживайся. Может поешь. Несладко, поди, бобылем вековать.
       - Несладко-несладко, - кивнул несмешливо Зуев, оглядываясь. - А ты что? Приголубить меня решила? Сама тоже, вона, вдовухой-вековухой кукуешь. Так я, вроде, староват для тебя. А дочка где, что-то не видно ее. Или уже на гулянку усвистала спозаранку?..
       - Да к ручью за водой побегла, скоро вернется.
       - А, ну-ну, - снова согласно кивнул старик. - Слышь-ка! Чего это у тебя аршин на полатях гостюет. Покойника что ли накликать захотели?!
       - Ой! Типун тебе на язык, старый. Не приведи, господь, - испуганно всплеснула руками женщина и торопливо перекрестилась. - Видать, Стешка оглашенная кинула впопыхах. А вот и она, егоза...
       Авдотья повернулась к двери, услыхав как скрипнуло крыльцо.
       - Что ж это ты, доченька беду в дом зовешь, - накинулась мать на вошедшую дочку. - Вот если бы Кондрат Демьянович не заметил. Нельзя ведь аршин на постель ложить, не к добру это.
       - Не нарочно же я, - оправдалась покрасневшая девушка. - Мало ли как это случилось. Здравствуй, дядя Кондрат! А беда какая может быть? Антон не вернулся домой. Разве это не беда...
       - Языкаста, палец в рот не клади, - ухмыльнулся староста. - У меня тут недавно один в племянники тоже записывался. А я вас, девка, над купелью не держал, носы сопливые не вытирал. Так что поищи дядек в другом месте...
       Зуев нарочито нахмурился, глянув на румяную взрослую девку. Не столько ее вольное поведение обидело старика, сколько вспомнилась барская похотливость к ней, которая стоила ему незаслуженной опалы. "А ведь, действительно, хороша, стерва. День ото дня созревает", - подумал старик, разглядывая девушку. Большие серые глаза смотрели на мир с доброй детской усмешкой. Морозным румянцем играли пухлые щеки с добродушными ямочками. Такие же пухлые губы горели двумя рубинами над маленьким округлым слегка раздвоенным подбородком. "К приезду барина в самом соку будет. А уж, тот своего не упустит. Да и Прошка не промах. Девка к дому то приставлена. Может опередить шельмец барина, чтобы Антону побольнее досадить..." - сокрушенно завершил свои умозаключения Зуев и глубоко вздохнул.
       - У Понаморей давно была? - спорил он Стешку, стараясь сгладить свою суровость.
       - Так вчера, как обоз приехал, так к ним сразу и зашла, - ответила погрустневшая девушка. - Поплакали с теткой Марией, об Антоне свои догадки составляли. Как ему там при Степанищеве служится. А то Прошка наплел небылиц разных, а мужики, как телки, лишь головой помахали согласно...
       - Это вы правильно сделали, что по-своему рассудили, - похвалил Кондрат. - Так и жить легче и разлуку сносить веселее, когда всяких дурней не слушаешь. Ты вот что, девка. Бегай-ка снова к Николаю с Марьей. Проведай. Скажи, что Антон в полном порядке. Барин им доволен и обещал по приезду вас поженить.
       Кондрат перехватил удивленный, непонимающий и в то же время наполняющийся радостью взгляд девушки и редким случаем по-доброму улыбнулся.
       - Да-да. Так и передай. Не сомневайся, у меня сведения верные. А мне с твоей матерью еще поговорить надобно. По душам...
       Стешка поспешно повязала платок и еще быстрее шмыгнула за дверь.
       - Это ты, Кондрат Демьянович, успокоить нас, баб, решил? По случаю праздника или правду сказал? - пытливо уставилась на старосту Авдотья, подливая в чарку вина.
       - Ты, баба, меня не жалоби. Откровения не пытай, - посуровел Зуев. - Ты же знаешь, мое сердце разогреть трудно. Все что в нем было живого барину по службе отдано. Одно лишь скажу, врать мне корысти нет. Как, впрочем, и от того, что правду сказал пользы тоже мало.
       - Ох, не пойму я что-то тебя, старый. И так тебе не эдак, и по-другому не в строку. Чего зашел-то тогда. Ты, ведь, без дела никуда нос не суешь...
       - Это ты правильно заметила. К тебе я зашел по весьма важному делу... для тебя, - староста многозначительно поднял палец кверху и затем ткнул в сторону Авдотьи. - Помнишь, барин перед отъездом распорядился Стешку в дом перевести. Как бы в помощь Агате...
       - Ну, помню, - напряженно кивнула в ответ Авдотья.
       - Тебе, ведь, самой хорошо ведомо, для чего это делается? - продолжал Зуев.
       - Да уж, куда лучше, - снова кивнула женщина, смахивая набежавшие слезы.
       - Ну так вот, ты не реви, а подумай как девку от позора уберечь, - назидательно заключил староста. - Смотри как она заневестилась. Точно ягода на летнем кусту. Степанищев приедет, увидит и тогда точно шлея ему под хвост попадет. Старого греховодника не остановить...
       - Что же мне делать, Демьяныч, - подняла Авдотья на старика полные слез глаза. - Раз пришел с добром, так и дай добрый совет. Когда меня к барину девкой вез, наверное, не думал, как помочь беззащитной, перед хозяином выслуживался. Чего ж теперь защищать вздумал...
       - Ты, Авдотья, за былое не кори. Каждый свою службу исполняет. Видно и мне пришло время над грехами своими задуматься. А как помочь... Не знаю,- староста беспомощно развел руками. - Знаю лишь одно. Сейчас в барском доме за старшего Прошка остается. А ему, ох как, хочется с Антоном поквитаться за то, что он его изувечил. Этого стервеца и барская похоть не остановит. Так что доглядай как след за дочкой пока. В оба гляди. Одну не оставляй. А там, что бог даст. Я тебя предупредил, и будет...
      
       - Тетка Мария! Дядя Николай! Ой, радость какая! Радость!.. - стремглав влетела Стешка в избу Пономаревых.
       Чмокнув щетинистую щеку плотника и обняв изумленную Марию, девушка закружилась, завертелась по светлице, поднимая радостный переполох.
       - Радость, радость. Батюшки, какая же я счастливая..., - приговаривала она, не останавливаясь.
       - Да уймись ты, сорока-трещетка, - добродушно улыбнулся Николай. - Ничего понять невозможно...
       - И правда, дочка, - поддержала мужа Мария. - Что за радость такая случилась. Вчера вся в слезах пришла, весь вечер с тобой горевали, Антона вспоминали. А сегодня скачешь как оглашенная, радуешься непонятно чему...
       - Ну как же не понять, - нетерпеливо пристукнула ногой Стешка, удивляясь неведению Понаморей. - Антошка наш родненький перед барином отличился, в почете теперь у него. Ой, радость то какая...
       Девушка снова расшалившимся ребенком запрыгала по дому.
       - Да подожди ты, в конце концов, - осерчал Николай. - Доскажи сначала, потом прыгай. Как отличился, чего натворил? Ты откуда прознала...
       - Ой, а я ведь больше ничего и не знаю, - округлила удивленно-испуганно глаза Стеша. - Староста зашел к нам. Говорит, иди к Понаморям, успокой. С Антоном все в порядке и все...
       В избе повисла неловкая пауза. Все непонимающе смотрели друг на друга, стараясь сообразить, а из-за чего поднялся в доме этот переполох. Домочадцы еще раз переглянулись, словно ища друг и друга ответа. Первой не выдержала Стешка. Прыснув смущенно в ладошку, уже в следующий миг она залилась звонким неудержимым смехом, следом басовито захохотал Николай. И вот уже удивленная и растерянная Мария сначала вымученно улыбнулась, а потом махнув тряпкой, охнула и влилась в эту веселый хор своей выразительной грудной мелодией.
       - Ай-да, Стешка! Умора, а не девка, - вытирая выступившие от смеха слезы, покачал голой Николай. - Надо же новость принесла. Ни начала, ни конца и середина пуста. Зато радость великая...
       - Чего я? - оправдывалась девушка. - Велено было ступать, я и побежала. Ой, Зуев же у нас остался. Говорит, мне еще с матерью потолковать нужно. Может ей чего и сказал. Я сейчас сбегаю, узнаю и все расскажу...
       - Погоди ты, - остановил ее плотник, успокоившись от внезапного веселья. - Если староста тебя отослал, значит матери передал то, чего тебе знать не велено. Интересно, чего это вдруг старик надумал к вам зайти. Говорят, с Прошкой у них вчера серьезная стычка была, чуть до мордобоя дело не дошло. И мужики, что с дороги вернулись, молчат как-то странно.
       Николай задумчиво поскреб заросший подбородок, как бы складывая воедино все прошедшие за последний день события и прикидывая в уме, чтобы все это могло значит.
       - Я думаю так, - наконец рассудил он. - Если Кондрат сразу зашел к вам, то и нас теперь не минет. Пока решил старый просто успокоить. Мне наверное больше поведает. Меж мужиков разговор проще идет. Значит, пока ему случай такой не представился.
      
       Долго случай не заставил себя ждать. Спустя два-три дня в пристройку к барскому дому, где работал Николай, заглянул Зуев.
       - Здорово, Николай! - приветствовал старик плотника, оглядываясь кругом. - Движется работа?
       - И тебе того же, - спокойно ответствовал Пономарев, не отрываясь от верстака. - А чего ей помешает! Движется. С Антоном дело бы веселее было.
       - Так я же тебе помощника вроде определил, - удивился Кондрат, не обращая внимания на укор. - Где пацан Тимофея, что-то не вижу его? Я же велел учить мальца плотницкому делу. Своевольничаешь, Николай...
       - А чего мне своевольничать. Учу помаленьку. Только больно мал еще ученик, из-под верстака не видать. Да и какая в голове учеба, если святки на дворе, детвору с горки в избу не загонишь, а ты учи...
       - Но ведь Антона своего с пеленок приучал, - прищурился насмешливо староста. - Иль секретами какими ведаешь, передавать в чужие руки не желаешь...
       - Ты, Кондрат Демьянович, хоть век прожил, а ума не нажил. Когда своих детей не поднимал, то и к чужим любви не выкажешь. Антошка почитай родился и рос под верстаком на опилках. У него в крови, с молоком тяга к этому делу...
       - Что же, ты Марию под верстаком охаживаешь, - осклабился похабно Зуев. - Что там тебе сподручнее? Чтобы от дела не отвлекаться?..
       - Но ты, дядя, - нахмурился Николай, белея от гнева и яростно сжимая в руках киянку - деревянный столярный молоток. - Думай, что брякаешь. Не твоего ума дело, что и где я со своей женкой делаю. Со свечкой стоять рядом не позову. От Степанищева похабства набрался, что ли. Со мной такие шутки не пройдут, не погляжу, что староста...
       - Но-но, - построжничал Зуев и на всякий случай отодвинулся подальше. - Смотри, какой он деликатный. А если я мужиков покличу, да на конюшню, в батожки. Как тогда запоешь...
       - Я тебе не соловей овражный, - угрюмо огрызнулся Николай. - Песнями развлекать не буду. Хочешь, чтобы уважительно относился, то и веди себя соответственно. А такие разговоры со Степанищевым или, вон, с Прошкой Рябцевым веди. Это они до похабщины охочи...
       - Ну, ладно, будет тебе, - миролюбиво проворчал пристыженный Зуев. - Действительно, что-то не о том мы речь завели, точно больше поговорить не о чем.
       Уже спокойно, без опаски староста прошел всередку просторной горницы и присел на доски. Он обвел внимательным, оценивающим взглядом новостройку.
       - Как это у тебя, Николай, получается ладно да складно, - удовлетворенно хмыкнул он. - Вроде и не мудрено, а затейливо. Видать руку настоящего мастера...
       - Да я чего, Кондратий, - замялся польщенный похвалой плотник. - Оно ведь, когда работа в радость, так и получается затейливо. А мастер... Антошка меня уж перещеголял давно. Вот у кого настоящее чутье плотницкое...
       Вспыхнувший было живой блеск в глазах Пономарева потух, всколыхнув грустные воспоминания о внезапном отъезде сына.
       - А я вот и гадаю, в кого же Антон у вас таким характером...горячим, - насмешливо прищурившись, бросил из подлобья изучающий взгляд староста. - оказывается есть в кого. Хоть и башковитый парень растет, а на рожон очертя голову лезет.
       - Ты-то откуда знаешь, - насторожился Николай.
       - Да уж, знаю, знаю. Мое ремесло такое, все знать, - самодовольно прокряхтел старик. - Давай-ка, присядь. Послушай, что тебе расскажу. Что от мужиков дознался, что у Прошки выпытал...
       Не торопясь, со свойственной степенностью и обстоятельностью, как обычно привык чинить доклад барину, Кондрат передал Николаю всю дорожную историю, которую услышал от Антипа и которую потом уточнил в подтверждение у Рябцева.
       - Вот я и говорю, Николай, что больно горяч Антошка. Наломает дров с непривычки. Степанищев, он ведь какой? Добра не помнит, а промашку до смерти вспоминать будет. А парень сейчас размякнет от барской милости, потом чуть где опростоволосится и все, считай что и не был в любимчиках. Ну проучил он Прошку-прохвоста. Ну размалевал ему рожу поганую. Но, ведь, барин того же Прошку старшим с солью домой отправил, велел за домом присматривать. Значит, ко мне у него уже доверия нет. И на Антона наверняка обиду уже затаил. За то, что уже своевольничает тот...
       - Ох, Демьянович, ты так говоришь, как будто за спиной у барина стоял, а он тебе обо всем делился, - с беспокойной недоверчивостью покачал головой Пономарев.
       - Для этого, Николай, не нужно все время за спиной барской стоять, - невесело усмехнулся Зуев. - Достаточно того, что уже не один год барина знаю. Изучил его, как свою душу. Он еще только подумал, а мне уже ведомо, что он делать собрался...
       - Ну, что же! За добрые вести спасибо. За советы тоже. Одного не пойму, Демьяныч, - задумчиво отозвался Пономарев. - Вот всю жизнь ты при Степанищевых верным псом прослужил. Всякого деревенские от тебя испытали. Никогда ты так не откровенничал. С какой радости сегодня вздумал со мной любезничать...
       - Тьфу! Ты, Никола, хоть седой, но дурной, - раздраженно плюнул староста. - Тоже мне любезности нашел. Я ведь предупредить тебя, дурня, пришел. Разве не понял, что моя песня спета. Это пока еще я вас в узде держу. Вернется Степанищев, Рябцев вас хороводить будет. А этому прощелыге, что в свой. что в соседский, а то и барский карман нос сунуть, аль руку запустить, все равно что пальцы обоссать, когда до ветру завернуть...
      
       - Это вы о чем тут разговоры ведете? Кому кости перетираете? - просунул вороватые глаза в дверь Прошка. - Пономарь? Тебе чего тут нужно?
       - Видишь! Что я тебе говорил, - не обращая внимания на появившегося приказчика, повернулся к Николаю в подтверждение сказанному староста. - Всюду ему свой нос говняный сунуть нужно.
       Зуев презрительно глянул на Прошку.
       - Я тебя что звал сюда? Хочешь доложиться сколько водки из барской кладовки сп..ел?! Так я и сам знаю. Пошел прочь! Нужен будешь, позову...
       Староста замахнулся на Рябцева палкой и тот от греха подальше спешно ретировался.
       - Вишь, как командовать ему не терпится. Ждет не дождется, когда меня барин на печку отправит, смерти дожидаться. Вот что, Николай. Пока ты тут работаешь, пригляди за Стешкой, снохой своей будущей. Она ведь в дом приставлена. А этот (староста кивнул в сторону скрывшегося Прошки) проходу ей не даст. Девка - яблочко наливное. А кому интересно надкушенное подбирать...
       Кряхтя, старик поднялся с места и поплелся далее, по своим делам, оставив плотника в глубоком раздумьи над сказанным...
      
       "Так вот что вас тревожит! За Стешку боитесь!" - злорадно усмехнулся Прошка. Снедаемый любопытством и опасаясь огласки дорожной истории, в которой он выглядел не лучшим образом, Рябцев затаился за дверью, рассчитывая хоть что-то узнать о разговоре старосты с плотником. Мстительную душонку распаляла жажда мести за нанесенные Антоном побои и публичное унизительное разоблачение его сопливой девкой. На давала покоя и обида на строптивого старосту, который никоим образом не собирался делиться своей властью и также при всяком удобном случае старался его унизить и высмеять. Даже трусливым, недалеким умишком Прохор осознавал, что не сможет иметь такого же влияния, какое имел в деревне Зуев. Но тщеславие и болезненное самолюбие только подогревало его стремление к власти. В озлобленном воспаленном воображении рисовались омерзительные планы мести. Один нелепее другого и от того более коварные и зловещие...
       "Ничего у вас не получится, как не сторожите. Хрен вам в нос. Накось, выкусите. Не я буду, опоганю мерзавку. Еще и Степанищеву расскажу, как по хозяйским углам с мужиками путалась..." - мстительно размышлял Прошка. Обрадованный пришедшему решению, он осторожно вылез из своего укрытия. Проводив вслед вышедшего из постройки старосту ненавистным взглядом, воровато бросился в другую сторону...
      
       Все последующие дни Рябцева только и были заняты мыслями как сподручнее осуществить свой коварный замысел. Для пущей убедительности своего полного равнодушия к девке он, как ни в чем не бывало, сновал между домом и конюшней, где по-прежнему присматривал за хозяйскими лошадьми. Исправно, с нарочитой покорностью, ежедневно докладывал старосте новости и о делах, которые происходили за день в доме. Даже попытался однажды заглянуть в пристройку к Николаю, полюбопытствовать, как и там идут работы. Но, споткнувшись о ненавидящий, угрюмый взгляд плотника, поспешил побыстрее убраться восвояси, не затевая скандала. Для острастки Прошка таскал из буфета вино и изрядно выпив, или делая вид, что напился, закрывался в своей каморке якобы спать.
       Авдотья приходила в дом вместе со Стешкой и дожидалась дочь в людской, пока та убиралась в покоях. То и дело она обеспокоено выглядывала в пустой коридор, тревожно прислушиваясь к каждому постороннему звуку. Меж тем Прошка в своем закутке припадал глазом к специально проделанной щели в дверях и не менее зорко наблюдал, куда передвигалась по дому и что делала девка...
       - Господи, да что же это я за сторожа возле нее сижу, - горестно посетовала она как-то Агате на мнимую тревогу. - У меня же дома дел не в проворот. Своих уроков непочатый край. Пойду я, пожалуй, домой. Ты уж, пригляди. Коль чего, Николая шумни из пристройки.
       Этот разговор ненароком услышал тихо вышедший из каморки Прошка. В грудях его гулко загупало. Вон он и случай представился. Вернувшись в свой угол, он накинул на плечи полушубок и нарочито шумно посунулся к выходу.
       - Агата! Я на конюшню пошел, лошадей попою. Управляйтесь тут без меня.
       - Ладно! - махнула безразлично вслед горничная. - Что с тобой, что без тебя. Разницы никакой. Сейчас до коморы только схожу и начнем...
      
       Прошка неторопясь вышел на крыльцо, но тут же шустро шмыгнул за угол, наблюдая за домом. Спустя минуту на пороге показалась Авдотья. Повязывая на ходу платок, она потопталась на месте и тревожно огляделась. Не заметив ничего подозрительного женщина быстро пошла в сторону деревни. Следом с корзинкой вышла и Агата. Та сразу пересекла двор и пошла к кладовым.
       Проводив взглядом удалившихся от дома женщин, Прошка воровато озираясь мигом подскочил к двери и осторожно заскочил внутрь. Сердце казалось вот-вот вылетит наружу. Трясущимися руками он задвинул дверной засов и торопливо стащил сапоги. Крадучись, на цыпочках он бесшумно сунулся по дому, прислушиваясь, где сейчас убиралась Стешка.
       По доносившемуся из комнат негромкому пению, он понял, что девушка находится в барском кабинете. Прошка тихо прошмыгнул в господскую спальню, откуда был второй вход. Из-за приоткрытой двери было видно, как девушка протирала пыль на стоявших на столе предметах. Подвинувшись, приказчик притаился за плотной шторой, не переставая наблюдать за Стешкой. Оглядев еще раз кабинет, она вытащила на середину комнаты деревянную бадью с водой. Подоткнув подол, девушка достала тряпку и стала мыть полы. От оголенных девичьих ног у Прошки помутился разум. Вихляющие в такт тряпке бедра жарким огнем распалили страсть похабника.
       Уже нетаясь, он выскочил из своего укрытия и цепко обхватил девичью талию. От испуга Стешка тонко взвигнула, но девичий крик, ударившись о стены, растворился в пустом доме. На миг девушка словно онемела от ужаса. Этого мига хватило для насильника, чтобы овладеть инициативой. Хищно ощеряясь, Прошка ткнул согнутую ничком Стешку в угол, ограничивая теснотой ее движения и лишая возможности сопротивляться. Дрожа от возбуждения, он задрал ей на голову сарафан вместе с нижней рубахой, открывая к обзору обнаженное девичье тело. Похотливые глаза бесстыже шарили по оголенной спине, наслаждаясь зрелищем, спустились ниже, к стыдливо покрасневшим ягодицам и стройным ногам. Распаленный страстью Прошка, не опасаясь по хозяйски запустил вспотевшие руки вниз. Облапил упругую девичью грудь, пошарил по животу, сальными пальцами скользнул ниже.
       Путаясь в сгруженной одежде, не имея сил кричать о помощи, Стешка отчаянно сопротивлялась, стараясь освободить скованные теснотой и одеждой руки. Прошка, чувствуя превосходство, не торопился, наслаждаясь девичьей беспомощностью, словно кот пойманной мышью. Придерживая сопротивлявшуюся девушку одной рукой, другой посунулся к своим штанам, пытаясь освободить дорогу рвавшемуся наружу возбужденному естеству.
       Однако не тут-то было. одной рукой паскуднику не получалось расстегнуть загашник. Матерясь, он прижал девку коленом и торопливо засуетился обоими руками над злосчастными штанами. Этого мгновения хватило несчастной девушке. На ее счастье рядом была печка, отапливающая хозяйский кабинет. А рядом с ней случайно или по божьей милости лежало забытое истопником березовое полено. Изловчившись, Стешка просунулась вперед и подхватила спасительную чушку. Удивленный Прошка, нелепо взмахнул руками, теряя равновесие, стал валиться вперед. Девушка увернулась и без замаха, снизу вверх, врезала поленом по искаженной удивлением и испугом гадкой роже. Рябцев взвыл от боли и ткнулся с ходу в угол. Этого времени девушке хватило, чтобы выскочить на свободное пространство и одернуть сбившуюся одежду. Следом подхватился и Прошка. Размазывая по разбитому лицу кровь он с возросшей яростью кинулся на девушку.
       - Ах, ты, падла! Убью-ю-у! - злобно зашипел он, нападая, но тут же снова полетел в угол от нового удара.
       Не дожидаясь пока насильник поднимется в третий раз, Стешка, вложив всю силу и ненависть, с остервенением огрела Рябцева снова. Закатив глаза, тот грузно осел на месте и завалился на бок, теряя сознание. Отбросив полено девушка выскочила из комнаты и кинулась к двери. Там уже слышался громкий, беспокойный стук. Едва справившись с засовом, Стеша открыла входную дверь и бессильно упала на руки изумленной и перепуганной Агате.
       - Стешенька! Девочка! Что случилось? Почему ты закрылась? Кто тебя обидел? - загалдела обеспокоено горничная с тревогой осматривая растрепанную, измученную девушку в разорванном сарафане.
       - Убила! Убила я его, тетка Агата! Что со мной теперь будет?!
       - К-кого убила? - в страхе прошептала та.
       - Прошку Рябцева. Снасильничать хотел...
       - К-как же так! Он же на конюшню гад ушел! Мы же с матерью сами видели! Господи, не доглядели...
       На крик женщин прибежал встревоженный Николай, сжимая в руке топор.
       - Что случилось? Чего гвалт подняли? - накинулся было он на женщин, но увидев измученную схваткой девушку, понял все без лишних слов.
       - Где эта падаль? - от нахлынувшего гнева лицо плотника пошло багровыми пятнами. - В куски изрублю поганца...
       - Убила я его, дядя Николай. Возле печи в кабинете Степанищева лежит...
       От переживаний и пережитого Стешку замутило. Она бессильно склонилась в сугроб, корчась от приступов рвоты.
       Пономарев кинулся в дом. Вихрем влетел в комнату, но... Прошки там не было. Разъяренный плотник кинулся по дому разыскивая приказчика. Дверь в коморку оказалась запертой изнутри.
       - Открывай, падла!
       - А хрен тебе! Пошел на х...! Я еще барину пожалуюсь, что ты в его доме проказничаешь.
       - Я тебе, бл...ь, пожалуюсь. Я тебе твою жалобу сейчас отсеку и в жопу засуну! Открывай, кобелина блудливая!
       Зашедшийся от гнева Николай размахнулся и с яростью всадил топор в дверь. Острое лезвие пролетело насквозь. В несколько минут дверь была изрублена в щепку. Еще бы одна-другая минута и не уцелела бы Прошкина голова, не появись в доме староста.
       - Николай! Опомнись! К чему произвол в господском доме творишь? Из-за этого паскудника на каторгу захотел! Не боись, он теперь Степанищеву по полной форме ответит. Он теперь сам страхом перед расплатой жить будет...
       Подхватив плотника за руку, Зуев почти силком утащил его в людскую. Здесь на лавке безутешно рыдала Стешка. Староста сердито насупился и снова засеменил к коморке. Заглянул внутрь, но Прошки там не было. Старик нагнулся и увидел под топчаном трясущегося в страхе приказчика.
       - Что? Обосрался, кот шкодливый! Не слушаешь старых людей! Вот так наверное и в степи при барине отметился. Фу, вонище какое! Сидеть бы тебе тут, пока не подохнешь. Да весь дом провоняешь. Вылезай и чтобы духу твоего близко здесь не было. Пусть Степанищев решает, где тебе, мудаку, дальше быть... Хм-м, хорош староста будет! Чего он в тебе только нашел...
       Кондрат брезгливо плюнул и вернулся в людскую.
       - Агата! Я сейчас девок пришлю, чтобы порядок навели. Проследи, чтобы все как прежде было. Да, и пусть окошко, отворят, проветрят воздухом морозным. Смердит, будто сортир казарменный. А ты, Николай, отведи девку домой. Сам, когда поостынешь немного, дверь восстанови, барская чай...
      
       Суматоха улеглась и в доме наступила тишина. Прошка вылез из своего укрытия и с опаской прошмыгнул в людскую. Здесь кроме кухарки и горничной никого больше не было.
       - Набери воды умыться! - грубо приказал он Агате.
       - Еще чего! - огрызнулась горничная. - Ты тут паскудничать будешь, руки распускать, а тебе еще прислуживать. Вон в углу ведро помойное стоит. Как раз для рожи твоей поганой подойдет...
       - Но ты! Чего мелешь! Щас живо язык укорочу, - кинулся было на нее Рябцев.
       - Не тыкай! Тыкалку сломаешь! - с издевкой отрезала Агата. - Иль, может, Стешка уже сломала! Тоже мне мужик выискался!С бабой не справился! Молодец девка, не поддалась. Вона, как морду подравняла. Приехал криворожий, а теперь в самый раз стало. Надо же Антон с одной стороны, Стешка с другой...
       - Ч-чего?...
       - А того! Кондрат велел гнать тебя с дому, чтоб воздух не портил. Так что ступай прочь.
       - Да я тебя!.., - замахнулся было на женщину взбешенный Прохор.
       - Это я щас тебя..., - подхватила Агата от печи ухват.
       Не дожидаясь новых тумаков, Прошка опремтью бросился вон...
      
       ...- Стешка! Стешка! Эй, девка! Ты куда запропастилась окаянная? - донесся с улицы чей-то возбужденный голос. - Долго еще нежиться собираешься! Антон с барином уж давно приехали! На господском дворе тебя дожидается...
       Услышав неожиданную радостную новость, удивленная девушка подхватилась с постели и заполошно заметалась по избе. Как приехал!? Когда!? Ведь барин до весны собирался гостить. Радость-то какая! Теперь Антон ее защитит. Никому в обиду не даст. Никто не посмеет коснуться ее, попытаться опозорить ее девичью честь. Ужо он проучит этого падлюгу Прохора. Ужо он ему покажет, как чужих девок замать...
       Неприбранная, простоволосая, в одной рубахе она выскочила на улицу. Батюшки! Что же произошло за ночь? Откуда такая оттепель посреди зимы? Снег почти сошел. Пронизывающий ветер сердито гнал по небу хмурые свинцово-серые облака. С голой березы навстречу слетел ворон, зловеще каркнув он спикировал на отшатнувшуюся в испуге девушку и слегка зацепив о плечо крылом, метнулся прочь.
       Не обращая внимания на распутицу, Стеша бросилась к барскому дому. "Антошка1 Милый мой! Вернулся!" - стучала в висках лишь одна эта радостная мысль. Босые ноги скользили и разъезжались в стылой грязи. Мерзлая жижа студила и сводила судорогой девичьи ступни, но девушка упрямо неслась к заветной цели. Перелесок, поворот, пригорок. Вот уже и барский дом виден. От распахнутых ворот метнулась тень и неведомая сила подхватила и отбросила девушку в сторону. Еще через миг она почувствовала над собой сосредоточенное сопение и жаркое дыхание Рябцева. Приказчик, плотно прижав девушку к стене амбара, суетливо зашарил по ее телу, стараясь приникнуть сальными руками под рубаху.
       - Что к Антону торопишься! Хрен тебе собачий, а не Антон, - бормотал распаленный страстью насильник. - Моей будешь. В прошлый раз не поддалась, то сейчас не увернешься. Опозорю, на всю округу ославлю...
       Разбитая, окровавленная харя конюха бесстыже шарила жаркими губами по девичьему телу. Стешка изловчилась и саданула Прошку коленом в пах. Рябцев взвыл от боли и отпустил девушку. Воспользовавшись заминкой, она метнулась через пустой двор к дому.
       - Ах ты, сука! - рванулся следом Прохор. - Все равно не уйдешь...
       В страхе девушка заскочила в приоткрытую кладовку и закрыла за собой дверь. Снаружи послышались яростные удары.
       - Открывай, сука! Никуда от меня не денешься! - ярился за дверью Прошка.
       Спустя минуту дверь задрожала под остервенелыми ударами топора. Внутрь коморки сквозь расширяющуюся щель полетели щепки.
       - Не хочешь выходить? Тогда гори там жарким пламенем, - безумно захохотал насильник и в коморку потащились клубы дыма.
       - Антон! Антон! Спаси меня! Избавь от этого ирода...
       - Стеша! Стешенька! Что с тобой доченька! - неожиданно услыхала она беспокойный голос матери и ... очнулась.
       С трудом открыв тяжелые веки, девушка увидела склонившиеся над собой обеспокоенные лица матери и тетки Марии.
       - А где Антон? Кладовку потушили? А Прошка убежал?..
       - Как где Антон? Он же с барином в Украине. Еще не вернулся, - удивились женщины. - О какой кладовке говоришь? Что горело? Ты сама уж третий день в бреду мечешься. Огнем горишь. Вот только пришла в себя. Прошку-пакостника староста на конюшню сослал, до возвращения Степанищева. Николай чуть не изрубил его в куски, сволочугу поганую. Слава богу, с тобой все обошлось...
       - Так это сон был, - вяло пробормотала Стеша, прикрыв глаза. - Ой, мамочка! Какой же плохой, страшный сон...
       По девичьей щеке покатилась крупная слеза.
       - Успокойся, доченька. Все страшное уже позади. Теперь, кровинушка моя, пока Антон не вернется, никуда тебя от себя не отпущу. Вот, тетка Мария пришла. Николай баню истопил. Сходим сейчас все вместе в баньку. Пропаримся, хворь выгоним, грязное и подлое с души и тела смоем. Мария веник из целебных трав приготовила. Будешь, доченька, краше и здоровее прежнего...
      
       Жаркий, духмяный пар приятно обжигал кожу, сладкой истомой пробежал по жилам. Под звонкими шлепками дружно машущих вениками матери и тетки Марии разомлевшая Стешка безвольно свесила с лавки руки и расслаблено смежила глаза. Здесь под присмотром близких людей ей было уютно, легко и покойно.
       - Какая же ты у нас ладная да пригожая. Белая как лебедушка, стройная как прутик ракитовый, румяная как наливное яблочко к Спасу..., - приговаривали женщины, любуясь молодым крепким телом девушки.
       - И на такую красоту да грязными лапищами ирод проклятый полез...
       От этих слов Стешка невольно вздрогнула и инстинктивно сжалась точно для защиты.
       - Ой, прости, доченька. Сорвалось с языка непотребное. Не бойся, лапушка, с нами тебя никто не тронет...
       Напаренные и разомлевшие они еще долго сидели в предбаннике, попивая с ковша ядреный квас и беззаботно судача о своем, о бабском. Время от времени из бани доносился дружный, заливистый женский смех - верный признак, что беда миновала.
       - А давайте погадаем! - предложила вдруг Мария.
       - Как же мы будем гадать, - переглянулись мать с дочерью. - Разве в бане можно?.
       - А как же! На венике, - еще больше оживилась Мария. - Как раз в Крещение на вениках гадают.
       Поспешно натянув на невысохшее тело рубашки, они высунулись в приоткрытую дверь.
       - Бери, Стеша, веник и бросай через себя, - скомандовала Мария. - А я побегу посмотрю.
       Проследив куда веник упал, женщина метнулась в ту сторону. Банный пучок застрял в сугробе вершком кверху, а направление его указывало к деревенскому погосту.
       - Да что же это такое, опять не к добру, - нахмурилась женщина.
       - Ну чего там? - нетерпеливо окликнули ее от бани.
       - Да не пойму что-то. Видать плохо связан был, рассыпался. Не получилось сегодня у нас гадание. Ну да, бог с ним, погадаем на чем-нибудь другом..., - стараясь как можно бодрее, откликнулась Мария.
       Забросив подальше злополучный веник, она поспешила обратно...
      

    Глава 7.

       Гаданием в крещенский вечер завершились святки и в хате лесника. Еще с утра Михайло Житник запряг в сани лошадь, съездил на село и привез к себе в гости всю семью зятя вместе с гостившим у Данилы Антоном.
       - Поехала бы и ты, дочка, с батьком, - предложила Ганке перед отъездом мужа Евдокия. - С девчатами погуляла бы в Белой Горе. Сегодня же последний день святок. Наверное девки вечером гадать соберутся. Знаешь, эти гадания самые верные. Что припадет тебе, то и сбудется...
       - Да ты чего, мать, - лукаво усмехнулся на то предложение лесник. - Разве ее со двора сейчас выгонишь, если Данила с гостем своим, Антоном, на нашем дворе сейчас будет. Какое ей гадание. Ты на лицо ее глянь, там все гадание и написано. Они же у нас теперь як та парочка - Семен та Одарочка. Не разлей вода...
       Довольный своей шуткой, Михайло басовито расхохотался, понимающе подмигивая дочери.
       - Тато, ну чего ты насмехаешься надо мной,- краснея от смущения, обиженно сверкнула глазами на отца Ганка. - Тоже выдумал парочку. Подумаешь, на колядки вместе сходили, да так среди людей на празднике потолкались.
       - Так-так. То-то, я и дивлюсь, что потолкались. Та так натолкались, что минуты без него посидеть не можешь, - не унимался лесник. - Чуть что, "Я до Катерины сбегаю...". Когда гостя в их хате не было, что-то не сильно торопилась до сестры бежать, с детворой поняньчиться. Как по делу послать тебя, так целая история была, сто причин найдешь, отказаться...
       Пунцовая от отцовских насмешек Ганка еще пыталась что-то ему возразить, сказать в отместку что-то колкое, язвительное, но лишь беспомощно махнула рукой и спряталась в своей светелке. Все эти дни она и вправду почти не расставалась с Антоном. С той минуты, когда он защитил ее от противного старосты и бесстрашно вступился за нее перед рассерженной барыней, она просто не мыслила себя без этого милого и близкого человека, чувствовала себя одинокой и беззащитной. "Не бойся, милая. Я тебя в обиду никому не дам..." - эти искренние и проникновенные слова Антона сладкоголосой песней жаворонка ни на миг не покидали ее взволнованной души...
       - Ну что ты, отец, привязался к девке, - почти шепотом укоряла мужа Евдокия. - Видишь, как хлопец ей на душу запал. Сама не своя ходит. А ты издеваешься над дивчиной...
       - Да я то что? - отмахнулся досадливо Житник. - Может мне и самому парень приглянулся. И рукастый, и башковитый. Спокойный, рассудительный, не шалопай или губошлеп какой-нибудь. Не хлюст и барский прихвостень. Своим умом живет и свое понятие имеет. Действительно, гарна была бы пара, нам, старикам, на радость. Так, ведь, чужак!
       - Ну який же он чужак! - воскликнула удивленно Евдокия.
       - Да вот такой! Сегодня он тут возле нас приветствуется, а завтра ищи-свищи ветра в поле. Потому что, с барином приехал. С барином ему и уезжать. Чужой он раб, и Ганка чужа... раба! Вот такие, мать, дела...
       Тяжело вздохнув, вмиг погрустневший лесник возбужденно нахлобучил на голову шапку и вышел из хаты.
       - Та ото же и оно..., - соглашаясь горестно вздохнула вслед и Евдокия, но тут же спохватилась и спешно метнулась к печи, где в горшках и чугунках вовсю варилось и жарилось, кипело, шкварчало, упревало угощение к праздничному столу...
      
       ...За веселым, праздничным застольем в хате и не заметили, как за окном стали сгущаться сумерки.
       - Ай-да сваха! Ай-да мастерица! Приветила, хозяйка, гостей на славу, - довольно посмеиваясь, нахваливал Евдокию осоловевший от съеденного и выпитого дед Данилы. - Накормила, напоила, шо теперь и помирать не хочется.
       - Да кто же, дедусю, тебе до могилы ссовывает? - всплеснула руками зардевшаяся от похвалы лесничиха. - Живи, пока живется. Белому свету радуйся. Вон, смотри внук какой видный, зятек мой дорогой. Деточки-ангелочки, онучаточки, подрастают. Даст бог, еще одну свадьбу справим...
       Женщина лукаво стрельнула глазами в угол, где о чем-то перешептывались, не обращая на других внимание Антон с Ганкой.
       - А чего же не справить, справим, - поддерживая сваху, рассмеялась вслед и Марфа, любуясь молодой парой.
       Заметив, что на них все смотрят, парень с девушкой покраснели и отшатнулись друг от друга, словно и не было между ними задушевного разговора. На мгновение в хате повисла гнетущая тишина, лишь с теплой печи доносился беззаботный лепет маленького Тараса и детская несуразица баловавшей с ним сестренки...
       - Тю, а чего это все замолчали. Праздник на дворе или поминки, - снова обозвался дед. - Выпили гарно, поели справно. Теперь не грех и заспивать. Як ты, сват, считаешь?
       Дедусь повернулся к сидевшему рядом Михаилу и, не дожидаясь ответа, вдруг затянул неожиданно ровным, чистым и сильным голосом:
       У гаю, гаю вiтру немае
       Мiсяць високо,
       Зiроньки сяють.
       Вийди, серденько,-
       Я виглядаю;
       Хоч на годину,
       Моя рибчино!
       Домашние, заслушавшись песней, восхищенными глазами заворожено смотрели на поющего старика.
       Виглянь, голубко,
       Та поворкуем,
       Та посумуем;
       Бо я далеко
       Сю нiч мандрую.
       Виглянь ж, пташко,
       Мое серденько,
       Поки близенько,
       Та поворкуем...
       Мелодичный, задушевный напев стих. Минуту-другую все зачарованно молчали, а потом кинулись к доморощенному певцу.
       - Вот так вот! - задорно подмигнул дед, закончив петь. - Вот як треба дивчину на свидание приглашать...
       - Ну ты, дед, даешь! - дружно загалдели домочадцы. - А все каже - "старый, немощный, помирать пора...". А сам на свидание собрался. Никак дивчину себе на селе приглядел.
       - Дивчину, не дивчину. А до якойсь молодицы може и посунувся бы, - молодцевато подбоченился старый, задорно покручивая седой ус.
       - Надо же, жених який выискался, - изумилась Марфа. - Чего же под окном днями напролет кряхтишь, на болячки жалуешься. Спивай тогда дальше, та повеселее...
       - От чего же не заспивать, - с готовностью откликнулся дед. - Зараз заспиваю.
       Хмельной старик на миг призадумался, загадочно прищурился, обвел присутствовавших в хате лукавым взглядом, азартно хлопнул себя по колену и с молодецким задором вдарил:
       Ой гоп таки так!
       Кличе Гандзю козак:
       "Ходи, Гандзю, пожартую,
       Ходи, Гандзю, поцiлую;
       Ходим, Гандзю, до попа
       Богу помолитися;
       Нема жита нi снопа,
       Вари вареницi".
       Дедусь под шутливый веселый мотив вовсю разошелся. Прихлопывая себя то по коленям, то по плечам, он буквально пританцовывал на лавке и продолжал дальше свою песню.
       Оженився, зажурився -
       Нiчого немае;
       У ряднинi ростуть дiти,
       А козак спiвае:
       "I по хатi ти-ни-ни,
       I по сiнях ти-ни-ни,
       Вари, жiнко, лини,
       Ти-ни-ни, ти-ни-ни!"
       - Ха-ха-ха! О-хо-хо! - зашлись в неудержимом хохоте домочадцы, веселясь над разошедшимся дедом. - Ну, и старый! Ай-да гулена! Вот так уморил!..
       - Ты смотри, а ведь он все на свадьбу намекает, - вскликнула неожиданно Евдокия. - Все песни такие, "подходящие" выбирает. Ну-ка, признавайся, сват, кому на кого привораживаешь...
      
       Улучив удобный момент, Ганка подсунулась к матери и дернула ее за рукав.
       - Мам, может погадаем? - горячо зашептала она на ухо Евдокии.
       - Ха, чего же гадать, когда у нас все в хате. Ты он, хлопця в углу так зажала, что ему и повернуться бедному нельзя, - ехидно рассмеялась мать.
       - Ну, мама! Ты чего..., - сердито зашипела Ганка, стыдливо прячась за материнскую спину и нетерпеливо притопнула ногой. - Когда Катерина в девках была, ты всегда с ней гадала, а меня прогоняли, говорили, что мала еще...
       - От идолова дивчина! - с притворным изумлением всплеснула руками лесничиха. - Бачишь, Антон, яка вона цяця! Палец в рот не ложи, с рукой откусит. Я же тебе с утра предлагала: ступай на село, девчата гадать вечером будут и ты с ними. Так нет. Як же так! Антон прийде, а ее дома нема...
       - Ну, мама! - вскрикнула Ганка и на ее глазах навернулись слезы.
       - Ладно-ладно, успокойся, - прижала к груди дочь Евдокия. - Нехай мужики тут без нас дальше гостюють, а мы пидемо гадать во флигель. Я как раз днем протопила его. Он и Марфе погадаем...
       - А мне чего гадать? - возразила сваха. - Я мужняя жена, не вдова. Я своего Макара дожидаться буду. Чует мое сердце еще свидимся мы с ним на этом свете.
       - Как же! Конечно свидишься, сваха! - с готовностью подхватила и согласно закивала головой Евдокия. - Должен же и дед своих внуков увидеть. И мы рады будем свата своего приветить. Вот и погадаем, когда эту встречу нам поджидать...
      
       На берегу озера, по левую сторону от хаты стояла небольшая избушка, которую с самого начала своей жизни в этих краях поставил Омельян Житник. В ней и родился Михайло. Это потом лесной хутор разросся, появилась просторная хата, но эту сторожку-флигелек рушить не стали, оставив его для хозяйских нужд и всяких непредвиденных обстоятельств. Сюда по своим неотложным гадальным "обстоятельствам", прихватив все необходимое, и ушли из хаты бабы.
       К ночи степняк нагнал к Белой Горе метель. За стеной заухало, загудело, завыло, словно придавая обряду гадания особую значимость и таинственность...
       - Ты смотри, сват, как пурга разгулялась. Темнотища, хоть глаз выколи, - глянув в окошко, повернулся Михайло к деду.
       - Та нехай попуржить, - махнул старый. - Коль на Крещение погода хмарна, то хлеб гарно родиться.
       - И то так, - согласился Михайло. - Мне еще батько казав, что крещенская завирюха к хорошему роению пчел. Так что нужно будет новых ульев сладить. Чтобы напоготове стояли. Как, Антон? Поможешь?
       - Отчего же не помочь, - обрадовался парень. - Конечно, дядько Михайло. А то я без работы совсем уже закис. Сейчас бы дома с отцом барскую пристройку заканчивали. Я там на наличники новый узор придумал...
       Антон мечтательно прикрыл глаза и враз погрустнев, сокрушенно вздохнул.
       - Не журись, хлопче. Даст бог, побачишь ще и батька, и село свое. Погнешь ще спину на пана свого..., - похлопал его по плечу Михайло.
       - Да и Стешка твоя, видать, заждалась, - подмигнул другу Данила. - Сам, небось, тоже стосковался...
       Антон не ответил, лишь неопределенно пожал плечами. Он вдруг с удивлением отметил, что за эти дни как-то ни разу даже не вспомнил о девушке, не задумался как она там. А ведь наверняка уже барский обоз вернулся в деревню. Наверняка и родители, и Стешка всполошились, почему он не приехал вместе с ним. Наверняка мужики обо всем рассказали деревенским. Особенно, видимо, усердствовал мстительный Прошка и теперь в Степанищево все знают про пьянки-гулянки и как, и за что барин его привечает. Перед глазами вдруг всплыл похабно осклабившийся Степанищев - "девку мне, Антошка, девку давай...". От этих мыслей и воображений парня передернуло и он яростно мотнул головой, гоня прочь дурное.
       - Шо с тобой, синку, - встревожено бросились к Антону Михайло и дед. - Шо случилось? Якийсь ты не такой? Сам не свой зробывся...
       - Да я и сам не пойму, - поникшим голосом ответил Антон. - Неспокойно на душе. Что-то жжет внутри, терзает тревога. А не знаю от чего. Совсем запутался во всем этом.
       - В чем? Что тебя тревожит? Что покоя не дает?...
       - Да все это!
       Пономарева словно прорвало. Сбиваясь, путаясь в своих мыслях, горячась и огорчаясь, он старался объяснить своим новым друзьям свое состояние.
       - Зачем! Почему все это происходит! Зачем понадобилось барину именно меня взять с собой, когда я обычный плотник, а не лакей. Когда мне привычнее и милее топором махать, а не вино пить и девок к нему в покои водить. Ведь для других дел я ему здесь совершенно не нужен. А от безделья голова кругом идет. Да, я рад, что встретился и познакомился с вами. Спасибо за доброту и радушие ваше. Но никакой, даже самый радушный прием в гостях, не заменит привычной родной крыши, отца, матери... И потом... Ганка... Она славная, хорошая, милая. Но зачем все эти шутки о сватовстве, свадьбе, гаданиях. Даже если и понравилась она мне... Ведь я же чужой для вас, для нее. Холоп я барский. Захочет Степанищев, женит меня на Стешке, когда домой вернемся. Захочет, по дороге на варницах соляных в Бахмуте бросит, как тех мужиков, что ненужными в дороге оказались. А захочет, завтра на шахту, в адову нору отправит, потому что не угодил. Девку для утех привести отказался...
       Антон умолк, понуро опустив голову. Удрученно молчали и остальные, задумавшись над этой горькой, бесхитростной исповедью.
       - Да-а, дела-а! - сконфуженно протянул Михайло, первым нарушив молчание. - Я ведь тоже Евдокии с утра сказал. Гарна пара, та не для нас. Потому что рабы панские. Як паны захотят, так и зроблять...
       - Ничего, господь разберется. Ему сверху виднее, - прокряхтел со своего угла дед Данилы. - У него все расписано, кому что положено. Где кому быть и с кем быть...
       Дедусь отхлебнул из чарки и снова запел. Негромко, вдохновенно:
       Ой волохи, волохи,
       Вас осталося трохи;
       I ви, молдавани.
       Тепер ви не пани;
       Вашi госпадарi -
       Наймити татарам,
       Турецьким султанам,
       В кайданах, в кайданах!
       Годi ж, не журiться;
       Гарно помолiться,
       Братайтеся з нами.
       З нами, козаками;
       Згадайте Богдана,
       Старого гетьмана;
       Будете панами...
       - Дедуня, а что это за песня? Что-то я не слыхал раньше ее, - спросил удивленно Данила, когда дед закончил петь.
       - Про дружбу, внучек. Про большую людскую дружбу, - усмехнулся старый. - Только дружбой, миром и согласием в делах силен человек. В единстве с другом любого ворога одолеет, любое горе снесет. Это благодаря славному гетману Богдану Хмельницкому наша Украина побраталась с великой Россией. Только благодаря этой дружбе проклятый лях поджал хвост как битая собака и перестал издеваться над нами. Хотя панское ярмо языка не ведает. Что ляхское, что москальское, что родное хохляцкое холопскую шею одинаково трет...
       Дед глубоко вздохнул и затянулся из раскуренной трубки, о чем-то задумавшись. Неожиданно он повернулся к Антону и бросил на парня из-под косматых, седых бровей теплый, повеселевший взгляд.
       - А ты, хлопче, все-таки не журысь. И за шутки наши не обижайся. Мы если и пошуткуем, то не со зла. В нашей холопской жизни только и воли, что хоть вот так меж собой пошутить можем. Над бедой посмеешься, пошутишь и на душе легче становится...
       - Так почему бы нам за дружбу не выпить, - подал голос оживившийся Михайло, приглашая всех к столу. - По такому случаю не грех чарочкой горло промочить, чтобы пелось веселее. Однако...
       Лесник обвел взглядом уставленный закусками стол и озадаченно почесал затылок.
       ...- однако выпивки на столе нет, - сконфуженно заключил он. - Антон! Слухай, сынку! Не в службу, а в дружбу! Ты у нас самый молодший. Мотнись до флигеля, позови Евдокию, пусть горилки достанет. У нее где-то припрятано. Да и пора им уже в хату возвращаться. А то догадаются, что ведьмами обернутся...
      
       ... - Задумала я суженого вызвать - страх захотелось мне узнать, правда это или нет, что к девушкам ночью суженые приходят, - начала рассказывать Евдокия собравшимся у стола дочерям и свахе о своем первом гадании. Вот я стала ложиться спать, положила гребенку под подушку и сказала: "Суженый-ряженый, приди ко мне мою косу расчесать". Сказала так я и легла спать, а косу-то с постели к земле спустила. И только это я заснула, как слышу, кто-то меня за косу трогает. Точно гребенкой расчесывает. Чесал, чесал да как дернет - у меня голова так и затрещала. Я как закричу... Отец с матерью вскочили: мать ко мне, а отец огонь вздувать. Вздули огонь, отец и спрашивает: "Чего ты, Дунька, кричишь?" - Я рассказала, как я ворожила и как меня кто-то за косу дернул. Отец вышел в сенцы, стал осматривать двери - не видать ничего. Пришел он в хату, взял кнут и давай меня кнутом лупцевать - лупцует да приговаривает: "Не загадывай, каких не надо, загадок, не призывай чертей". Мать бросилась было отнимать - и матери досталось через меня. Легла я после того на постелю, дрожу вся, как осиновый лист, и реву потихоньку: испугалась, да и отец больно прибил. А тут кто-то ко мне на подушку полез. Я так и обмерла. Глаза прикрыла, боюсь голос подать. Вдруг слышу возле уха мурлыканье. Приоткрыла глаз, а то котенок наш мостится. Он то и играл с моей косой, суженного начесывал...
       Гадание не складывалось. Видно ни к сроку, ни к месту оно было затеяно. Даже у опытной в таких делах Евдокии все валилось из рук. То не доставало чего-то одного. То невпопад куда-то выпадало другое. Чтобы сгладить промашки и отвлечь Ганку, женщины завели неспешный житейский разговор, вспоминая прошлое, мечтая о будущем. А может и в самом деле боялись заглянуть в это неясное будущее. Потому внезапно прервавший беседу стук в дверь прозвучал как гром среди ясного неба. Женщины от неожиданности вздрогнули и замерев от страха, уставились на закрытую дверь.
       - Кто? Кто там? - испуганно вскрикнула Ганка.
       - Это я! Антон!
       - ?!!
       В сторожке повисла тягостная пауза. Женщины недоуменно глядели то на дверь, то друг на друга. Но уже через миг тишину разорвал дружный женский хохот.
       - Ну вот, дочка и все твое гадание..., - звонко чмокнула в щеку ничего не понявшую Ганку Евдокия и выскочила из флигеля во двор...
      
       - Вот и ворожеи наши явились! - язвительно протянул лесник, наблюдая как в хату вслед за женой вошла сваха и дочери. - Погадали? Чего кому выгадали?
       - Кому чего нужно было, тому то и выгадали, - отрезала Евдокия. - Что нагадали, то и наше. Нечего нос в чужие дела совать. У вас мужиков свой разговор, а у нас свои, бабские тайны. Правда, дочка?
       Лесничиха заговорщески подмигнула Ганке и принялась хозяйничать у стола.
       - Слухай, диду. Что ты нам про Гандзю пел? Спой еще, - обратилась она к деду. - У тебя дуже гарно получается.
       - От чего же не спеть, - согласился тот и посунулся из-за стола. - Можно не только спеть, но и станцювать...
       Прихлопывая и выделывая незамысловатые кренделя на полусогнутых ногах, старик молодым кочетком пошел вкруг изумленных свахи и невестки.
       Ой гоп того дива!
       Наварили ляхи пива,
       А ми будем шинкувать,
       Ляшкiв-панкiв частувать.
       Ляшкiв-панкiв почастуем,
       З панянками пожартуем.
       Увлеченные стариком, в пляс пустились и остальные, старательно, хоть и невпопад подпевая.
       Ой гоп таки так!
       Кличе панну козак:
       "Панно, пташко моя!
       Панно, доле моя!
       Не соромся, дай рученьку,
       Ходiм погуляймо..."
       - Молодец, дедусь! Утер нос молодым! Ты смотри, какой кавалер! "Панно, пташка моя!"... Никак Шахновскую вздумал окрутить, на свидание вызвать..., - разошлись от неожиданного веселья домочадцы.
       - Та хай ей черт! Бисова душа! - сердито сплюнул дед и зло притопнул ногой. - Чтоб ее сатана в преисподней вытанцьовывал. Прости, господи! Не к святой ночи было сказано. Если бы и молодой был, даже пьяного глаза на ее рожу поганую не поднял бы. Нехай со своими камянюками кохаеться...
       - Ладно, дедусь не расстраивайся, - кинулась к нему Марфа. - У панов свой праздник, а у нас свой. Назло им смеяться и веселиться будем...
       - Ой, а ведь и правда паны завтра гуляют, - вскрикнула Катерина, вспомнив нечто важное. - Барыня гостей со всей округи собирает. На этот... Как его, в дьявола?.. Открытый стол... А то хиба есть еще закрытые. От кого ховаться? Черты той паньской моды не разберуть...
      
       Выросшая среди блистательных, великосветских приемов и пышных, шумных балов, Мария Андреевна глубоко страдала и тяготилась выпавшей на ее долю участью хозяйки степного захолустья. Деревенская обыденность и безлюдье зеленой тоской заволакивали душу, распаляли раздражение и досаду. Смирив гордыню высокомерная шляхетка стала постепенно заводить знакомство с мало-мальски родовитыми и богатыми семьями донецкой округи. Время от времени она устраивала в своей усадьбе подобие приемов и праздничных балов.
       Весьма кстати пришлись входившие тогда в моду званые обеды или "открытые столы". Обед в кругу многочисленных друзей был важным событием и зачастую основным развлечением в жизни провинциальной русской аристократии. Хозяева стремились поразить гостей изысканными блюдами и обстановкой парадной столовой.
       Тщеславная Шахновская быстро смекнула, что званый обед - прекрасный повод продемонстрировать безродным, но разбогатевшим соседям-выскочкам свое величие и благосостояние. Поэтому, следуя европейской моде, она оборудовала в доме просторную столовую, оформив ее с особой тщательностью и разнообразием. Надо отдать должное тонкому вкусу и изысканности Марии Андреевны. Шляхетский гонор угодливо подсказывал ей, что помещение должно способствовать умножению удовольствия от пышной трапезы. Поэтому во внимание принималась любая мелочь. От мебели, где каждый предмет радовал глаз изысканностью форм до тщательно продуманного меню. Для этого из столичных мебельных салонов были выписаны дорогие посудные шкафы из ценных пород дерева, просторный обеденный стол и стулья с атласными подушками и высокими резными спинками. В известных торговых домах Европы подбиралась столовая посуда и белье. И теперь самодовольная хозяйка, теша свое тщеславие, каждый раз ловила восхищенные взгляды соседей с алчной завистью разглядывающих в дивного изящества открытых буфетах богемский хрусталь и столовое серебро, китайский фарфор и тончайшее голландское полотно столовых скатертей и салфеток...
      
       ... На широком панском дворе теснились крытые возки и экипажи. Фыркали лошади, неспешно жуя из подвешенных торб овес. Меж возков сновала любопытная, сельская детвора, стараясь угадать или разузнать - кто на этот раз приехал в гости к панам. А тем временем за широким столом просторной столовой по приглашению хозяйки рассаживалось местное панство. В большинстве своем это были выходцы из таких же офицерских семей Бахмутского полка, каким был и Семен Михайлович, а также новоиспеченные местные промышленники, занимавшиеся добычей угля и строительством новых заводов.
       Обед проходил оживленно и непринужденно. Принятое обыкновение сразу выставлять все блюда на стол, дабы поразить приглашенных роскошью трапезы теперь стало считаться вульгарным. По новой моде блюда представлялись поочередно. Как раз в это время гости заканчивали управляться с первой переменой, состоявшей из супов и горячих закусок. Вышколенная прислуга, не нарушая размеренной трапезы и неторопливой беседы, бесшумно сновала у стола, убирая опорожненную посуду. А Катерина, которой спозаранку пришлось бежать из дому на хозяйскую кухню, теперь внимательно следила, когда хозяйка даст команду выносить вторую перемену - жаркое и дичь...
      
       - Господа! Прошу минуточку внимания! - приподнялся со своего места Шахновский, обращаясь к гостям. - У меня появился прекрасный тост. Кстати, вы знаете, что сегодня за день?..
       - Ну, как же, Семен Михайлович! Разумеется крещение! Святой праздник, - дружно загалдели за столом гости. Удивляясь наивности вопроса.
       - Не только, господа, не только! - усмехнулся снисходительно Шахновский и многозначительно поднял кверху указательный палец. - К своему стыду я и сам был в неведении и только узнал...
       Хозяин вышел из-за стола. Приподняв наполненный фужер, он прошелся по столовой с усмешкой наблюдая за удивленно смотревшими на него гостями и наслаждаясь их неудовлетворенным любопытством к таинственному известию.
       - Дело в том, господа..., - Шахновский сделал еще одну продолжительную паузу и оценивающим взглядом окинул присутствовавших.
       ...- Дело, господа в том, что листая накануне свежий численник, я обратил внимание на любопытное и значительное историческое обстоятельство. Ровно двести лет назад, в этот святой день украинский народ принес присягу на верность русскому государю. В этот день Россия и Украина породнились, господа!
       - Как! Действительно, историческая дата! Юбилей!!! А мы такой праздник едва мимо не пропустили. Ай-да, Семен Михайлович! Ай-да, историк-архивариус, наш! - оживленно переглядываясь, зашумели за столом.
       - Символично, что в этот знаменательный юбилей, господа, - патетично продолжил свою речь Шахновский, - сейчас у меня гостит мой русский друг - Григорий Васильевич Степанищев. Вот за российско-украинскую дружбу, за моего друга я и предлагаю этот тост...
       - Слава! Слава! За дружбу! За братство! - под хрустальный звон бокалов загремело, зашумело над столом. - Русско-украинской дружбе наше гусарское троекратное...
       - Ура! Ура! Ура! - взорвалось и понеслось звонкими отголосками по домашним покоям.
       Взволнованный Шахновский обогнул стол и подошел к порывисто поднявшемуся навстречу Степанищеву. Друзья чокнулись, выпили, обнялись и троекратно крепко расцеловались.
       - Спасибо, Семен! Не ожидал! Ей богу, не ожидал от тебя такого! Удивил, порадовал! Вовек не забуду твоей преданности и верности нашей дружбе!..
       Неожиданная новость взбудоражила, расшевелила присутствовавших. Гости живо обсуждали юбилей. Поздравляли друг друга, обменивались мнениями. Никто даже не заметил, как по сигналу хозяйки прислуга расставляла на столе вторую перемену блюд - источавшее дивный аромат жаркое и великолепное ассорти из птицы и дичи. Впрочем, не все разделяли всеобщий восторг и радость...
      
       - Подумаешь событие, - презрительно поджав губы, хмыкнула Шахновская. - Мне кажется, что это жаркое заслуживает большего внимания. Оно сегодня, на удивление, удачно получилось...
       - Но, дорогая..., - обескуражено вскинул бровь Шахновский. - Ведь это такая историческая дата. Это такое...
       - Ну, какое такое? - насмешливо осекла барыня мужа. - Что за примечательность в поступке Хмельницкого. Просто безродный гетман трусливо побежал к русскому царю искать защиты от справедливого и славного шляхетства. И народ, глупое, бессловесное быдло за собой потащил. И чему за это время хваленая Россия научила Украину? Щи лаптем хлебать? Потому что и сама, как была лапотной, так и осталась. А Речь Посполита - это Европа, это культура, цивилизация...
       - Хороша цивилизация! - мрачно усмехнулся хозяин. - Даже ваши бездушные иезуиты соглашаются с тем, что на всем земном шаре не найдется другого такого государства как Польша, где так по-дикарски обращаются с людьми. Владелец или королевский староста не только отнимает у холопа всё, что он зарабатывает, но и убивает его самого, когда захочет и как захочет, и никто не скажет ему за это дурного слова. И ради чего? Ради страсти к непомерной роскоши и мотовству, требующих больших издержек...
       - О, пан стал филантропом! - язвительно парировала Шахновская. - Его холопы могут себе все позволить и жить привольно? А зачем тогда кат на конюшне?
       - Я с холопами никогда не панибратствовал, - жестко отчеканил Шахновский. - Но и напрасно никого не обидел. Каждое наказание заслуженное...
       Гости неловко заерзали на месте, с тревогой наблюдая за вспыхнувшей между хозяевами перебранкой.
       - Позвольте, господа! - неожиданно вмешался в разговор молодой заводчик Скальковский. - Зачем ругаться! Я думаю, что холопская жизнь, не лучшая тема для задушевной беседы за таким чудным столом и в такой святой, праздничный день...
       Молодой человек вольготно откинулся на спинку стула и обвел всех присутствовавших взглядом, словно приглашая их к примирению...
       - Я имею в виду Крещение. Именно Крещение и святки, а не какой-то юбилей. Ваш спор гроша ломанного не стоит. О чем мы говорим?! О какой Украине идет речь? С младых ногтей мы слышим и знаем о древней Руси со стольным градом Киевом. То есть о киевской Руси, как вам угодно будет. А Украина... Это же окраина. Крайние земли русского государства. О нашем диком поле вообще речи вести нечего. Сюда все отребье сбегалось. И беглые, и каторжники, и колонисты разные ...
       - Что же, ваше внимание к истории похвально. Всяк ее на свой лад толкует. Для меня интересен исторический факт решения Переславской Рады. У вас иной интерес, - отозвался на то рассуждение Шахновский. - Однако, смею заметить, молодой человек, что из так называемых вами "беглых" и мой род происходит. Мои предки тоже бежали сюда, спасаясь от османского ига. Стало быть, и я отребье?..
       - Да что вы, ваша милость, - смутился заводчик. - Заслуги вашей семьи перед Отечеством всем ведомы. Как же можно...
       - По вашему выходит, можно, - сухо отрезал Шахновский. - А по мне историю своей Родины всем знать и почитать нужно. И гордиться своим Отечеством, лапотное оно или цивилизованное. Иначе как можно других уважать, себя не почитая. Я - серб по корням и крови. И горжусь этим! Я - украинец по фамилии, по духу, по месту рождения и жительства. И горжусь этим!! Я - русский, как верный слуга и подданный великой российской империи. И горжусь этим!!!
       Семен Михайлович порывисто сел на свое место и нервно забарабанил пальцами по столу. В столовой повисла гнетущая тишина. Лишь громко стучали костяшки пальцев по столешнице, да слыхалось чье-то смущенное сопение.
       - Браво, Семен! Виват гусар! До здравствует дружба! - раздался вдруг зычный голос Степанищева. - Дай-ка, братец, я тебя расцелую за твои золотые слова...
       - Ура! Ура! Виват! Браво! За дружбу! За братство народов! - подхватилось и понеслось степным ураганом по комнате радостное облегчение от прошедшей мимо грозы...
      
       Пока повеселевшие гости обменивались пожеланиями друг другу, выпивали и закусывали, отдавая должное хлебосольству хозяев, Степанищев незаметно выскользнул из столовой и поспешил в отведенные ему покои. Также незаметно он вернулся обратно, неся под мышкой продолговатый сверток.
       - А теперь, прошу всех выслушать с ответным словом и московского гостя, - оживленно воскликнул он, подвигаясь во главу стола, к месту, где сидели хозяева. - Вот, в этот знаменательный день и в знак верности нашей многолетней дружбе хочу, Семен, сделать тебе подарок...
       В столовой снова все притихли, с любопытством наблюдая за другом хозяина. Степанищев тем временем подвинул на столе посуду, освобождая угол и положил принесенный сверток. В завернутой холстине оказался черный охотничий футляр. Григорий Васильевич щелкнул замками. Из-под приоткрытой крышки блеснула вороненая сталь ружья.
       - Вот, гляди, Семен Михайлович! Все глядите, какое диво мои соседи, туляки-лапотники, делать умеют...
       Опытный глаз охотника сразу оценил дорогой подарок. Восхищенный Шахновский, не скрывая радости, любовался искусной работой мастера, нежно оглаживая серебряную инкрустацию, удобный ореховый приклад, пробуя плавный ход затвора.
       - Оно не только снаружи красиво. Ты его в деле испытай, - нахваливал ружье, довольный произведенным впечатлением Степанищев. - Какая кучность стрельбы, какая мощь. Аглицкие, или там немецкие иль бельгийские ружья с нашими и рядом не стояли. А тут, говорят Русь лапотная. Наша матушка Россия еще всем нос утрет...
       Григорий Васильевич повернулся к Шахновской.
       - Ты, Мария Андреевна, не дуйся и на нас не серчай. Русский народ отзывчивый. Душой открытый. Он со всеми в мире, дружбе и согласии жить готов. Что французом, что с ляхом, что с туземцем чумазым. Только бы его бранным словом или крепким кулаком не занимали. А в знак нашего примирения прими и ты от чистого сердца подарочек...
       С этими словами, Степанищев полез за пазуху и вытащил оттуда вишневого бархата коробочку.
       - Гляди, что наши московские мастера умеют делать. Для прелестных женских ушек украшение. Для наших мужских глаз любование...
       Открыв коробку, он вытащил тонкой резьбы золотые сережки с крупными изумрудами. На ярком свету ограненные камни заиграли волшебным огнем.
       - Как раз к вашему прекрасному лицу, дорогая моя, хозяюшка...
      
       Польщенная незатейливыми гусарскими комплементами и обрадовавшись столь неожиданному подарку, Шахновская впервые улыбнулась Степанищеву открытой, теплой улыбкой и с девичьей непосредственностью подхватила подаренные драгоценности, порывисто чмокнув опешившего гостя в роскошные усы.
       - Вот и ладно, - удовлетворенно крякнул Григорий Васильевич. - Слава богу, мир и согласие в доме восстановлены. Будем кутить-гулять дальше. Между прочим, Мария Андреевна, у меня для вас еще один сюрприз приготовлен.
       - Что выговорите, дорогой Григорий Васильевич, - жеманно пропела развеселившаяся хозяйка, подвигаясь поближе к гостю. - Вы такой искусник сюрпризы устраивать. Чем же еще вы нас можете удивить. Звезду с неба достать или... обратно Украину Польше вернуть...
       "Вот чертовка! Ишь как заголосила сладко - дорогой! - чертыхнулся в душе Степанищев, обсуждая сам с собой поведение хозяйки. - То через губу не переплюнет, все косоглазила, морду воротила. А на золото кинулась, как щука на пескаря. И ведь, паскудница, при своем мнении так и осталась. Вот что значит шляхетский гонор. И как ее Семен столько лет терпит...". Григорий Васильевич через силу растянул лицо в подобострастной улыбке и склонился перед хозяйкой.
       - Ну, что вы, любезная Мария Андреевна, - саркастически усмехнулся он. - Откуда у бедного помещика-лапотника такие способности. Староват я, матушка, по небесам за звездами лазать. И разве муж я государственный, чтобы земли имперские кроить... А вот то, что не только почтение к шляхетским корням питаю, но и в родстве со шляхтичем состою, так это правда. О том и сказать хотел.
       - Как? У пана в Польше есть родственники? - встрепенулась Шахновская, округлив в изумлении глаза.
       - Причем, близкие, сударыня! Близкие! - с весомой значимостью поднял над головой указательный перст Степанищев. - Дочка моя младшенькая, Лидочка, замужем за шляхтичем и в настоящее время проживает под Варшавой.
       - Замужем? Под Варшавой? - все больше поражалась новости Шахновская. - А где? За кем?
       - Ну я, матушка, в вашей географии не особенно силен. Знаю только, что из рода Куровских зять мой, Станислав.
       - Куровские! О, матка бозка! - вскрикнула от неожиданности хозяйка. - Так это же по линии моей матушки наши родственники. Стало быть...
       - Стало быть, выходит, что и мы тоже... родственники..., - растерянно пробормотал, опешивший от такого оборота Степанищев.
       - Семен Михайлович! Дорогой! Господа! Вы слышали! - живо встрепенулась Шахновская и обратилась к мужу и гостям, все еще восхищавшимися преподнесенными подарками, - Мы с господином Степанищевым - родственники! Дорогой, Григорий Васильевич, это, действительно, сюрприз!..
       - Родственник? Вот так новость! - изумился Шахновский. - И ты, старый черт, столько лет это скрывал...
       - Да откуда мне о том было ведомо. Мне и самому это только что открылось непостижимым образом...
       - Ура! За сюрприз! За новых родственников! За дружбу! - снова понеслось под звон бокалов над захмелевшим панством, обрадованным, что в конечном счете миром разрешился чуть было не вспыхнувший межнациональный конфликт...
       - Черт с ним, с этим объединением-разъединением. С этой памятной датой русско-украинского братания! - стоял за столом пьяный гомон под непрерывные лобзания и клятвы в дружбе и преданности. - Мы верноподанные своего государя. А ему виднее, что присоединять к своей империи, что отдавать. А холоп на то и холоп, чтобы безропотно от одного господина к другому переходить. Не его, холопа, дело - хозяина себе выбирать...
      
       "Тьфу, на вас, сатанинские души! - побелела от гнева Катерина, наблюдавшая из-за приоткрытой двери в столовую за тем, как проходил званый обед. - Тоже мне паны называется. Воспитанные, культурные! Как же! Разговоры такие мудреные ведут, а уже налакались хлеще бражника последнего. Холопы для них - быдло бессловесное. Когда же вы, твари поганые, напьетесь нашей кровушки...".
      
       - Ну что? Раз есть ружье, значит оно должно выстрелить. Как раз с завтрашнего дня можно и охотиться. Приглашаю всех на охоту! - предложил гостям новое развлечение Шахновский.
       Довольный подарком и обрадованный неожиданной приятной новостью, он восторженно потрясал над головой ружьем, которое никак не хотел выпускать из рук.
       - Ты что и спать с ним будешь, - снисходительно хмыкнул Степанищев, глядя, как друг откровенно любуется оружием.
       - Отчего же и не спать! Ты гляди какое совершенство, какое изящество линий! С любой красавицей поспорит, - восхищенно согласился хозяин. - Ну, угодил, Григорий! Ну, порадовал! Неужели и впрямь наши мастера сотворили это чудо?! Не врешь?..
       - А чего мне врать! Клейма на нем. Сам гляди. Да у меня и у самого свои мастера знатные есть, - похвалился Степанищев.
       За столом притихли, с интересом прислушиваясь, чем еще хочет удивить компанию русский гость. Григорий Васильевич тем временем обвел оценивающим взглядом столовую, внимательно рассматривая дорогую мебель.
       - Гляжу, шкафы у тебя знатные. Затейливо исполнены...
       - Из лучших мебельных мастерских. Генриха Гамбса работа..., - подтвердила Шахновская.
       - Так вот у меня плотник есть. Не хуже любого краснодеревщика будет! - хвастливо заявил Степанищев.
       - Григорий! Снова ты со своим холопом..., - досадливо поморщился Шахновский. - не ко времени...
       - Э, нет, братец, погоди..., - разгорячился Григорий Васильевич. - Вон, ружьишко из рук не выпускаешь, как девицу тешишь. Наше расейское1 Так вот хочу доказать, что и мой орловский мужик не хуже вашего Гамбса мебели мастерить может...
       - Помилуйте, Григорий Васильевич, дорогой! Это вы уж слишком. - махнула, сардонически усмехнувшись, Шахновская. - Может для вашей деревни он и хорош. Но тягаться ему с мастером, увольте...
       Хмель и азарт заядлого спорщика ударили в барскую голову, замутили разум.
       - А вот и сможет! - Степанищев в сердцах так треснул кулаком о столешницу, что на ней подпрыгнули закуски и жалобно зазвенел хрусталь. - Семен! Вели своим людишкам моего холопа сюда привести, Антошку. Пари заключать будем...
       - Да угомонись ты, сумасброд, - с мягкой укоризной положил ему руку на плечо Шахновский. - Зачем? Какое пари? Сегодня такой день! Такие новости! А ты какой-то спор затеял! Лучше давай воздадим должное десерту. У нас как раз прекрасное французское вино к этому случаю приготовлено...
       - К черту десерт! Вели Антона ко мне прислать. Я ему урок давать буду..., - упрямо стоял на своем Степанищев.
       - Григорий Васильевич, миленький! Давайте позже... поспорим, - легким шепотом проворковала на ухо хозяйка. - Гости в доме, неудобно. А так мы по-свойски... Право, мне самой стало любопытно, на что ваш слуга способен. Это не тот, что елку из лесу привозим. Весьма занятен...
       Сладко воркуя успокаивающие слова в одно ухо, барыня тем временем шаловливо теребила маленькими пальчиками второе. От такого женского внимания истосковавшееся сердце любострастника расплавилось как воск на жаровне. Вымученно улыбаясь, он согласно махнул рукой.
       - Будь по вашему, сударыня! Давайте десерт! Семен, что ты там, про французское вино рассказывал?.. Но пари все равно заключим... завтра!
      
       "Вот сатана неугомонная! - сердито сдвинула брови Катерина, слушая последние препирательства господ. - Втемяшилась старому черту в голову забава и хоть кол на лбу теши. На своем стоять будет. Правду говорят, что пану развлечение, то холопу горе. Теперь Антону потакай его капризам. Бедный хлопец, в конец вымотается, пока перед этим паразитом выслужится за милость...".
      
       К вечеру насытившиеся и хмельные гости, покинули столовую и разбрелись по дому. Кто-то быстро сообразил компанию и уселся в гостиной за карты, кто-то отправился в отведенные покои передохнуть в тишине после сытной трапезы и оживленного разговора.
       Быстро собралась и убежала домой освободившаяся от работы на кухне Катерина. Домочадцы вместе с Антоном тоже вернулись из-за Донца, от родителей и теперь неторопливо ужинали в недавно протопленной хате.
       - Ну, как прошел твой открытый стол, - усмехнулся Данила, поднимаясь навстречу жене.
       - Да что же я его затевала? То панская забава! - игриво увернулась от мужниных объятий молодица и прошла в светлицу. - Мое дело возле плиты стоять и во время закуски им подавать. Чтоб с голоду не передохли, идоловы души...
       - Что такое? Что случилось? - встревожилась было Марфа, подвигаясь к невестке.
       - Та ну их к черту! Паны называется! Такой гвалт устроили за столом. Все равно что выпивохи в шинку. Комедия одна за ними наблюдать...
       - А чого ж им не веселиться? - окликнулся и дед. - Им только веселье и осталось. Холопы за них все сделают. И вырастят, и приготовят, и на стол подадут. Ладно, рот сами открывают, а то была бы их воля еще и пережевывать заставили. Уж я бы нашей барыни нажевал. Чтоб она вдавилась, сатана...
       - Что ты, дедусь, сердце себе рвешь, - успокоил его Данила. - Ты себя только терзаешь, а барыне не холодно, не жарко от твоих погроз. Бог ей судья, спросится и с нее за наши муки...
       - Так-то оно так, внучек. Это я больше по привычке, - согласился старик и снова повернулся к невестке. - Ну и шо паны? Спивали-танцювали, як мы вчора?..
       - Да ты что, дедуня, - махнула пренебрежительно Катерина. - Куда им! У них все больше беседы разумные. Оказывается сегодня праздник особый был. Как там пан сказал... А, двести лет назад Украина с Россией побратались. Так у них с барыней чуть до драки по этому поводу не дошло. И это при гостях.
       - Конечно! - рассмеялся язвительно дед. - Как же наша ляховка могла такое стерпеть. Хмельницкий сракой до ее шляхты повернулся, дулю с маком показал и с русским царем дружбу повел...
       - Ой! Самое интересное что было, - вспомнив, вскрикнула оживленно Катерина и повернулась к Антону. - Оказывается наша барыня в родстве с твоим барином состоит. И никто про то не знал.
       - Как это?
       - Ну, твой барин сказал, что дочка его в Польше живет, замужем за ляхом. А тот лях оказался родственником нашей барыни. Так такое там поднялось. Думала и крыша от их гама поднимется. Кстати, барин и тебя вспомнил...
       Катерина нахмурилась, припоминая последний барский спор.
       - А я-то с какой стати к их столу пришелся. - нелепо хмыкнул Антон и уставился на молодую женщину.
       - Хочет твой пан с нашим поспорить, что ты мебель можешь сладить. Не хуже, чем в панской столовой стоит.
       - Ну, мастерил я вобщем-то для господского дома кой-чего. Что в том страшного. Попробую что-нибудь сделать. А то без работы закис уже. Правда инструмента при мне нет, один топор...
       - Да нет, хлопче, - печально покачала головой Катерина. - Как я поняла абы что не получится. Знаешь, какие шкафы у них в столовой стоят. Из столицы выписаны. Какой-то мудреный мастер делал. Так твой хозяин хвалился, что ты не хуже сможешь. Завтра об заклад бьются...
       - Что ж, поглядим, чего они хотят. Раньше времени панихиду заказывать не будем, - усмехнулся Антон. - Делать все равно что-то придется. Все же лучше, чем без дела сидеть. Завтра и поглядим...
      
       Ранним утром Антон поспешил к панскому дому. Пока господа и гости отдыхали после вчерашнего веселья, Катерина провела парня в пустую столовую и зажгла свечи. Она подвела Антона к тяжелому дубовому буфету с обильной резьбой.
       - Вот чем барыня хвалилась вчера, а твой завелся, что и ты не хуже сможешь..., - шепотом пояснила она.
       Пономарь с интересом разглядывал столовый шкаф. В стилевом отношении и по мастерству исполнения буфет был сработан весьма искусно. Изящная отделка красным деревом отменного качества, сделанные с большим мастерством резные детали отнюдь не перегружали и не делали громоздким это деревянное чудо. Напротив создавалось впечатление легкости и воздушности. От него словно исходил мягкий свет и ощущение неторопливости, степенности и уюта. Очевидно, что мастер, работавший над ним, обладал немалым опытом и талантом.
       - Затейливо, весьма затейливо, - то и дело повторял парень, всматриваясь в диковинные детали и примериваясь к отдельным элементам гармоничной конструкции...
       - А, ты уже здесь, - раздался позади зычный голос барина. - Ну что? Нагулялся за праздники. Вижу, что нагулялся. Вон, как рожа лоснится от удовольствия. Всех девок на селе перещупал?.. Ладно-ладно, не кривись. Знаю, что не ходок. Как барышня-недотрога, пошутить нельзя...
       Степанищев был в хорошем расположении духа и незлобливо посмеивался над парнем, а сам тем временем распутным взглядом обшаривал ладную фигуру Катерины.
       - Гляди-ка, какие пышечки, хохлушечки-галошечки у Семена в доме...
       Улучив момент, он бесцеремонно облапил молодую женщину. Но тут же отскочил в сторону, ошарашено тараща глаза и тряся ушибленной рукой.
       - Но-но! У нас, барин, таких шуток не шутят. У себя дома руки распускай, - нахмурилась Катерина, грозно подбоченясь. - А то мужу пожалуюсь, он тебе живо подковы к ногам приделает...
       Гневно сверкнув очами, возмущенная кухарка вышла из комнаты.
       - Т-ты смотри какая краля! Д-да как ты смеешь со мной так разговаривать! - опешил от такого поворота Степанищев. - Не моя ты холопка, а то бы быстро подол завернул. Показал бы, как хозяин шутить умеет. Кто такая, знаешь?
       - Знаю, барин. Это - Катерина, старшая дочь лесника. Муж у нее местный кузнец. У Шахновского эта семья уважением пользуется...
       - Да мне..., - вскипел было Степанищев, но тут же успокоился. - Ладно, черт с ней. При случае Марье Андреевне попрекну, что прислуга к порядку не приучена... руки распускает. Мы с ней, ведь, родственники теперь, друзья закадычные...
       Степанищев мстительно ухмыльнулся, но поймав угрюмый неодобрительный взгляд Антона, досадливо крякнул и нахмурился.
       - Чего, бельмами сверкаешь, защитничек. Взял моду барину попрекать. Я тебя не любезничать, нравоучения твои слушать вызвал, а для урока. Шкаф видел?
       - Видел. Хорошая работа. Искусный мастер делал.
       - Так вот, Семен Михайлович не верит, - кивнул барин в сторону вошедшего в комнату хозяина, - что ты у меня тоже краснодеревщик отменный. Не хуже хваленых Гамбсов можешь мебель делать...
       - Григорий, я думал ты вчера просто для куражу погорячился, - поморщился Шахновский. - Ну, к чему этот спор?! Неужели у нас других, более интересных развлечений нет? Мы же на охоту сегодня собрались. Я уже приказал собак приготовить. Ты еще не видел какие у меня отменные охотничьи псы. Английская порода! Сейчас по балке лис погоняем. Ты про все споры забудешь.
       - Ничего, одно другому не помешает. Мы своим делом будем заниматься, а он своим, - заупрямился Степанищев и повернулся к Антону. - Значит шкаф ты видел. Такой здесь смастерить, может и впрямь, у тебя кишка тонка. Но вот в комплект к нему сделать полку посудную, тумбу, да вот сюда, меж окнами, столик под канделябр. Это, пожалуй, тебе под силу. Давай, Антошка, утрем нос этим модникам европейским...
       - Попробовать можно..., - начал было Антон.
       - Пробовать Стешку дома будешь. Созрела или нет. И то если попадешь, - грубо осадил его барин. - Я говорю, сделаешь. Сроку тебе до масленицы. А там поглядим домой поедем или на рудник пойдешь...
       Последние слова Степанищев произнес с угрожающим нажимом.
       - Не гневись, барин! Разве же я отказываюсь. Я, напротив, рад, что работа по душе появилась. Конечно же расстараюсь...
       - Вот-вот, расстарайся, а не лезь поперек. Тоже мне духовник сыскался...
       Степанищев хотел было выйти вслед за хозяином, но Антон снова окликнул его.
       - Барин, позволь мне у лесника работать. Я у него на дворе подходящую колоду видел и инструмент у него есть. А то я только топор с собой захватил...
       - Какую колоду, - неожиданно повеселел Степанищев. - Это не ту, что все рождество у тебя на шее висла. Судя по этой (барин масляным взглядом кивнул в сторону кухни), у лесника все колоды во дворе подходящие. На такую исправный инструмент нужен, а не твой топор. Впрочем, и он тебе верно служит...
       Барин рассмеялся и, озадаченно покачивая головой, вышел.
       От сердца отлегло и Антон облегченно вздохнул. Ободряюще подмигнув выглянувшей с кухни встревоженной Катерине, он принялся еще раз, с особым вниманием, изучать конструкцию буфета и делать только ему ведомые замеры. Спустя час, парень уже шагал знакомой тропинкой к лесной усадьбе Житников. Торжественная тишина застывшего в зимней спячке леса умиротворяла и нежила душу. Ласкал взгляд свежий снежный наряд на густом кустарнике и пушистых елках. Предстоящая работа, присутствие и поддержка ставших дорогими и близкими людей будоражили и веселили разум, вселяли уверенность, гоня из сердца прочь остатки смутной тревоги. Антон широко улыбнулся и прибавил шаг...
      
       Тем временем жизнь на панском дворе оживала. Подогреваемое азартом предстоящей охоты возбуждение невидимыми нитями росло и пронизывало все вокруг. У коновязи толпились оседланные лошади. Мирно пофыркивая, они нетерпеливо перебирали на месте копытами и снисходительно косили лиловые глаза на мечущихся на поводке у загонщиков суетливых гончих. Собаки заполошно рвались с привязи и заполняли двор заливистым лаем. Слуги торопливо подгоняли к парадному открытые экипажи и загружали в специальный возок всякую снедь, вино и посуду: господа решили после охоты отобедать прямо в степи, на свежем воздухе.
       Наконец на крыльце, в окружении гостей появился Шахновский. На барине был короткий казачий полушубок с башлыком, на голове круглая каракулевая папаха-кубанка, на ногах короткие хромовые сапоги на меху. За плечами красовалось подаренное накануне ружье.
       - Ну, что, Григорий! Не разучился еще в седле сидеть? - с ехидной усмешкой повернулся он к другу, натягивая на пальцы лайковые перчатки. - Может, среди дам, в возке поедешь? Тебе, ведь женское общество больше по душе...
       - Ты, Семен, не больно зубоскаль! Это еще поглядеть нужно, кто из нас разучился! Мы - деревенские, ко всему привычные. А вы - модники европейские, все носом вертите! Показывай, какой под меня оседлан! С баб..., пардон, с женщинами, я в другой обстановке, шуры-муры вести привык...
       Обгоняя хозяина, Степанищев молодцевато сбежал с крыльца и двинулся к коновязи.
       - Посмотрим, что у вас за охота, - бормотал он, грузно взгромоздившись на серую кобылу и осваиваясь в седле.
       - Э, брат, сейчас увидишь, сам потом просить будешь. А у тебя в деревне такой не будет, - рассмеялся довольный Шахновский. - Егеря доложили, что в балке лис много развелось. Даже на село, к птичнику прибегают, безобразничают. Но мои собачки сейчас им устроят представление. Смотри, какие красавицы! Специально из Англии лисятниц выписывал. Золотом платил! Да что я тебе все рассказываю, сам увидишь...
       Шахновский, привстав в седле, махнул рукой, давая сигнал загонщикам и егерям выезжать. Внушительная, многоголосая охотничья процессия тронулась со двора...
      
       Спустившись по пологому склону с Белой Горы, охотники отпустили поводья и пустили лошадей неспешной трусцой по просторной, укрытой белым саваном равнине. Звенящее, неземное безмолвие нарушало лошадиное пофыркивание, скрип полозьев да приглушенный людской говор. Вдалеке, по левую руку путников, бугрились невысокие заснеженные взгорки, а справа, в нескольких десятках саженей, черно змеился прибрежным тальником Донец. Верст через пять узкая сакма-зимник уперлась в устье глубокой балки. Широкая и темная горловина, сужаясь, петляя и дробясь на более мелкие отростки-буераки, поднималась вверх по косогору.
       - Ну, вот и прибыли, - натягивая поводья, остановил своего вороного жеребца Шахновский. - Сейчас погонщики поднимутся наверх и пустят собак. А мы здесь добычу встречать будем. А пока время есть, предлагаю, господа, по чарочке. Так сказать, для согревания и с началом охоты...
       На вытоптанной в стороне площадке слуги с заученной сноровкой быстро развернули и накрыли походный стол. Как на скатерти самобранке здесь тот час появились объемистые фляжки с вином и горилкой и многочисленные закуски: телятина и буженина, печеная птица и дичь, рыба...
       - Да-а, Семен Михайлович, - язвительно усмехнулся пораженный такими приготовлениями Степанищев. - Как погляжу, у тебя даже охота с комфортом организуется. Лисы сами, без собак, к такому столу прибегут...
       - Что ж, встретим как положено, - невозмутимо ответил Шахновский, опорожняя свою стопку и аппетитно закусывая куском ароматного мяса. - У нас для них свое, особое жаркое приготовлено...
       Похваляясь, он самодовольно потряс в воздухе ружьем. Сгрудившееся панство дружно загудело в ответ. За трапезой, под оживленный смешок пошли в ход охотничьи истории и байки.
       Топтавшийся среди мужской группы Степанищев неожиданно почувствовал на себе чей-то пристальный взгляд. Оглянувшись, он встретился взглядом с Шахновской. Сидя в открытом экипаже она непринужденно болтала с гостьями, бросая время от времени пытливый, оценивающий взгляд в сторону нового родственника. От легкого ли мороза, от выпитого ли вина или невинных сплетен лицо барыни покрылось свежим девичьим румянцем. Из-под изящной меховой шапочки с кокетливой небрежностью выбился светлый локон, едва прикрывавший маленькую розовеющую мочку ушка, в котором магическим колдовским цветом горел подаренный изумруд. Встретившись с взглядом Степанищева, Мария Андреевна словно захваченная врасплох девушка густо покраснела и, стараясь скрыть смущение, притворно громко рассмеялась над сказанной кем-то из собеседниц очередной шуткой.
       "Хороша чертовка! - хмыкнул Григорий Васильевич. - А вначале воблой сушеной показалась. Правда, что там под платьем, не знаю. Но рожей весьма смазлива, родственничка! Ишь глазки строит, привлекает что ли. Но ведь друга жена, грешно ...". И Степанищев с сожалением вновь повернулся к мужскому кругу.
      
       Разогревшееся на зимнем пикнике панство уже пропустило по третьей чарке, когда вдалеке послышался беспокойный собачий лай.
       - Ага, кажется подняли, - посерьезнел, прислушиваясь Шахновский. - Что ж, готовимся к встрече, господа. Давайте определимся по номерам и с очередностью стрельбы. Я думаю, вы не будете возражать. Если первым выстрелит вот этот... русский гость.
       Семен Михайлович снова не без удовольствия погладил вороненые стволы подарка.
       Прошло еще несколько минут томительного ожидания, прежде чем на заснеженный простор вырвалась огненно-рыжая комета первой жертвы. Сухой выстрел разорвал морозный воздух и по белому полю завертелся рыжий клубок, орошая снег алыми каплями крови...
       - Заяц! Беляк! Это мой! - оглушительно заорал Степанищев вскидывая ружье.
       И теперь уже длинноухий, словно споткнувшись о невидимую преграду, вспахивал темным носом снежную целину.
       Выстрелы загремели, затрещали один за другим. Лисы, почуяв западню, метались в замешательстве по балке, суматошно ища спасительный выход. С тыла напирала злобная собачья свора, старательно выполняющая свои природные инстинкты. А навстречу летел смертоносный свинцовый заряд, пущенный азартом не менее звериного инстинкта. Не прошло и получаса, как все было закончено.
       Разгоряченный охотой, Шахновский было пустился с арапником вслед убегавшей в сторону Донца чудом уцелевшей лисицы, но, поняв тщетность предпринятого мероприятия, вернулся назад, к компании. Слуги торопливо сновали по полю, собирая трофеи.
       - Кажется славная получилась охота, - обвел добычу распаленным взглядом Семен Михайлович. - Ты, смотри, даже ворону подстрелили. С перепугу, что ли...
       Барин расхохотался от неожиданности, глядя на лежавшую в общей куче трофеев мертвую птицу.
       - Ну, что, господа, с почином! - провозгласил он, поднимая наполненную чарку. - С удачной охотой!
       Выпив, он наполнил чарку снова и подошел к Степанищеву.
       - Славное ружьецо, Григорий, славное. Прицельное и бой отменный. Действительно, есть и у матушки-России свои мастера. Давай, за славу русского оружия!..
       - ... И за русских ювелиров! - неожиданно подвернулась к ним и Мария Андреевна. - Чтобы они побольше для нас прекрасных вещей делали, а мужчины почаще нас дивными подарками радовали...
       Барыня бросила лукавый, призывный взгляд на Степанищева от которого у того полыхнуло огнем в груди и вязкой пеленой застило глаза...
      
       После обильного ужина, знаменовавшего удачную охоту, гости разъехались по домам. Степанищев вместе с хозяевами расположился в уютном кабинете Шахновского, куда подали вечерний кофе. Наслаждаясь ароматным напитком, они вели непринужденную беседу, делясь впечатлениями о прошедших святках и планируя занятия на ближайшие дни.
       - Мне в Бахмут, по делам проехать нужно. Не хочешь со мной за компанию проветриться, - предложил Степанищеву Семен Михайлович. - А то твой друг, Швейба, видать, затосковал без тебя...
       Шахновский лукаво усмехнулся и многозначительно подмигнул другу.
       - От туда прокачу тебя до Луганска. Ты в тех краях еще не был. Занятно было бы тебе на заводы там посмотреть...
       Степанищев было кивнул согласно головой. Но не успел раскрыть рта, как неожиданно вмешалась Шахновская.
       - Дорогой, ты совсем не щадишь нашего гостя, - елейным голосом проворковала барыня. - Какой интерес дорогому Григорию Васильевичу заглядывать в твои страшные шахты или ездить по каким-то грязным заводам.
       - Но ведь мы теперь с ним компаньонами стали. На варницах он своих людей к работе приставил. Может и себе прикупит производство...
       - Нет-нет-нет, - решительно запротестовала Шахновская. - Дела от него не уйдут. А у тебя, дорогой, приказчики для того подобраны. Им за людишками приглядывать положено. Ну, не лишай ты человека удовольствия отдохнуть в гостях от всяких скучных дел! Он и так в своей глуши намаялся без приличного общества. С твоего дозволения я сама буду развлекать дорогого пана Григория...
       И Шахновская бросила на Степанищева такой томный, такой ласкающий взгляд, что у закоренелого жуира враз все затрепетало внутри.
       - Семен, ну разве же можно отказать женщине, - залепетал растерянно он, пытаясь скрыть подлинные чувства.
       - Мы с паном Григорием нанесем визиты соседям. Неудобно отказывать, приглашали. Потом..., - обрадованная согласием Шахновская торопливо стала перечислять, чем они займутся с гостем в отсутствие мужа.
       -... одним словом сидеть дома и скучать будет некогда, - заключила она.
       - Ладно, поступайте как знаете, - отмахнулся Шахновский. - Мне свои дела передавать некому...
      

    Глава 8.

       Говорят, если в доме появилось ружье - жди выстрела, если при блудливой бабе в доме на постое чужак - жди измены... Ружье выстрелило, а баба...
       Много воды утекло после нелицеприятного объяснения Шахновской с тестем, которое едва не закончилось трагедией для своенравной потаскухи. Тогда Мария Андреевна повинилась в грехах, но не покорилась. Жесткая обида и жажда мести все эти годы терзала ее подленькую душу. Непрочные, мимолетные чувства к мужу охладели и выветрились вовсе. Публично супруги еще соблюдали правила, приличествующие благополучной, живущей в мире и согласии семье. На самом же деле, кроме чувства досада, отвращения и разочарования они ничего более не испытывали друг к другу. Единственный отпрыск - Константин - в три года без особо сопротивления и сожаления был отправлен на воспитание польскому деду. О других детях в таком союзе не могло быть и речи. Семен Михайлович с головой окунулся в работу, живо увлекшись зарождавшимися промышленными новациями. Мария Андреевна, напротив, с маниакальным упрямством цеплялась за прежние аристократические устои и глубоко страдала из-за отсутствия великосветской атмосферы и... неудовлетворенной плотской страсти.
       Всю желчь женской неудовлетворенности она вымещала в садистской изощренности и издевательствах над слугами, в язвительных попреках мужу. Шумного и вульгарного Степанищева она поначалу также встретила с явным пренебрежением. Однако с каждым днем она не только привыкла к нему, но и прониклась симпатией. К своему вящему удивлению, искушенная мастерица салонных интриг и любовного флирта, Шахновская нашла в этом неотесанном и грубом мужлане родственную душу. Такую же коварную и мстительную, такую же распущенную и ненасытную...
       - Дорогой, Григорий Васильевич! Только вы способны понять страдания одинокой женщины, - жеманно поджав губы, жаловалась барыня на свою судьбу гостю. - Какая невыносимая мука столько лет томиться в этом захолустье. Вокруг лишь эти унылые стены, эта дикая степь. И быдло, быдло, быдло...
       Суженные в прищуре глаза горели ненавистью и гневом, а маленький костлявый кулачок зло и нервно долбил столешницу. Словно долго томившаяся в жестких тисках и теперь отпущенная на свободу сжатая спираль она взметнулась и раскручивалась со стремительной быстротой.
      
       С отъездом мужа, Мария Андреевна, шокируя прислугу и гостя, вышла к завтраку не надменной дамой в привычном строгом туалете, а безрассудной девчонкой, одетой с неожиданной фривольностью. Плечи женщины прикрывал весенней зелени стеганный бархатный халат, домашние атласные туфли были обуты на босу ногу. А густые, русые волосы были собраны не обычным тугим узлом или грациозной прической, а слегка перехвачены широкой шелковой лентой и свободными волнами ниспадали по узким плечам.
       - Да что вы, сударыня! - попытался успокоить ее гость. - О каком одиночестве вы толкуете!? Разве может такая женщина остаться без внимания! А муж?! А друзья, знакомые?! Намедни только полон дом гостей был! Пожалуй, ваше очарование ни одно мужское сердце потревожило...
       Задыхаясь от охватившего волнения, Степанищев подвинулся к хозяйке, порывисто хватая ее за руку. Масляный взгляд жадно обшаривал женскую фигуру и это не ускользнуло от цепкого взора искусительницы.
       - Ах, дорогой мой, пан Григорий! Вы столь любезны и внимательны! Но не о том вы! Не то, все это! Не то! Муж? Разве вы не видите, любезный пан Григорий, что осталась лишь иллюзия семейных уз. Для Семена Михайловича милее и желаннее его рудники и варницы. С их омерзительными и ужасными рудокопами и солеварами. Он, пожалуй, уже и забыл, где находится спальня его жены...
       Шахновская в притворном отчаянии трагично заломила руки. Ее порыв был настолько бурным, что полы халата разошлись, открывая взору глубокий кружевной вырез батистовой ночной сорочки. От неожиданного зрелища у Степанищева на миг перехватило дыхание и словно выброшенная на берег рыба он только пучил глаза и беззвучно хлопал губами...
       - Как?! Что?! Оставить без внимания такой прелестный цветок!.. Чтобы он увядал без присмотра!.. Это же непозволительная..., - мямлил в лихорадочном возбуждении Степанищев, с трудом подбирая подходящие к случаю слова, не забывая при этом поглаживать женскую ручку.
       "Ну что, дурачок? Зацепился за крючок? - размышляла, наслаждалась произведенным впечатлением тщеславная плутовка. - Пожалуй, ты уже готов наставить рожки старому другу? А как же ваши клятвы в вечной преданности старой дружбе? Впрочем, почему бы и нет... Хотя... Для начала достаточно вольности..."
       Точно очнувшись от гипнотического сна и вспомнив подобающее приличие, Шахновская притворно смутилась и стыдливо отшатнулась от нависшего над ней Степанищева. Демонстрируя порядочность и непорочность, она поспешно запахнула халат и потупилась.
       - Ой, простите Григорий Васильевич! - вскрикнула она в замешательстве. - Я так разволновалась, что кажется допустила непозволительную оплошность. Хотя вы теперь и наш родственник, но все же не стоило вас посвящать в такие неприятные подробности. К чему вам эти переживания. У вас и своих хлопот довольно. Простите...
       - Что вы, что вы, дорогая моя! Да я за вас! Да я для вас! - снова полез растроганный Степанищев к хозяйке, но та протестующе отстранила его от себя.
       - Нет-нет! Довольно об этом!
       Перед Григорием Васильевичем теперь сидела прежняя Шахновская - неприступная, холодная. Спокойным величественным жестом она поправила сбившиеся волосы и туго стянула их лентой. Зябко поежившись, наглухо запахнула халат. Надменно и властно приказала прислуге подать завтрак и невозмутимо принялась за еду...
      
       Молча уткнулся в тарелку и Степанищев. Недоумевая и досадуя одновременно, он яростно терзал приборами поданное жаркое. Душевный порыв хозяйки его удивил и обескуражил. Он уже было проникся искренней привязанностью к избалованной красотке и был готов безрассудно броситься к ее ногам, стать покорным рабом, слугой, воздыхателем. Кем угодно, лишь бы обладать хоть одно мгновение этой чаровницей. Казалось бы все складывалось как нельзя лучше и нате такой афронт...
       - Кстати, Григорий Васильевич! Вы кажется хотели заключить какое-то пари с мужем? - как бы невзначай поинтересовалась она, покончив с десертом. - О чем тогда шла речь? Кажется о мебели... Вы хвалились своим деревенским плотником...
       Шахновская язвительно усмехнулась, оглядывая обстановку столовой.
       - Значит, вы считаете, что ваш холоп способен переплюнуть самого Гамбса?
       - Что? Вы что-то спросили? - поднял на хозяйку бессмысленный взгляд Степанищев, все еще находясь в плену сердечных терзаний. - Ах, да! Задал я Антошке урок. Он теперь у лесника поселился, там мастерить будет. Хотя Семен отмахнулся, не стал спорить...
       - Так может тогда со мной пари заключите. Какие будут ваши условия?
       Шахновская лукаво улыбнулась и вызывающе взглянула на гостя.
       - Вы? Со мной пари? Мои условия? - снова вспыхнул от неожиданного оборота Степанищев и лихорадочно ища выход из сложившейся ситуации.
       - Ладно-ладно. Не беспокойтесь. Я пошутила, - саркастически рассмеялась Мария Андреевна.
       Шахновская легко подхватилась с места.
       - Отдыхайте, не о чем не печальтесь. Прошу меня простить, что пока оставляю вас в одиночестве. Дом, ведь, на моих плечах остался, сами понимаете..., - одарив ошалелого жуира снисходительной улыбкой, она вышла из комнаты...
      
       - Чего хотела чертовка? - в полном недоумении пожал плечами Степанищев. - Замутила, накрутили, смутила и нате вам! Думай, что хочешь!
       Оставшись один в комнате, сбитый с толку, он сердито отодвинул от себя тарелку с незаконченным завтраком и резко поднялся из-за стола.
       - То на шее виснет, как последняя бл...ь, то гусыней шипит как недотрога, - недовольно бурчал он, меряя столовую шагами. - То ей хочется внимания, то она передумала. А ты голову ломай, как поступить. На всякий случай надо бы Антошке хвост накрутить, чтобы не прохлаждался, дело делал. Как бы не опростоволоситься, в лужу не сесть с этим чертовым пари. Дернул же черт за язык! Побахвалился спьяну - все смогу, а коль чего не так и понесут по ветру как сороки - "Степанищев - трепач!"...
      
       - Для этого дела, сынок, другой материал нужен, - раздумчиво заключил Михайло.
       Они сидели с Антоном под навесом на перевернутом човне. Парень рассказывал леснику о нужде, которая привела его сюда. А Житник, попыхивая набитой крепким самосадом трубкой, оценивающе глядел на припорошенный снегом дубовый кряж у плетня, на который только что указал Антон.
       - Что толку с той колоды? - кивнул на бревно хозяин. - Ну, гарная, ровная, крепкая. И что с того? Сколько ты с ней провозишься?! А до Масленицы не так много времени остается...
       Парень согласно кивнул головой и безвыходно развел руками.
       - Знаешь, сынок, для такого случая у меня другое есть. Приховав я на всякий случай готовые доски. Давно, уже, не вспомню когда, возил пану на лесопильню распиливать бревна. Вот остался запас. Видишь, пригодились. Готовые и сухие. Так что, не журись, хлопче...
       Михайло приобнял Антона за плечи и ободряюще подмигнул.
       - Справимся мы с твоим заданием. Полезли на горище. Ну, на чердак. Посмотрим...
      
       Пока мужики доставали доски и осматривали инструмент, Евдокия с Ганкой суетились во флигеле, готовя его под временную мастерскую Антона.
       - Протопить бы надо. Чтобы не холодно было,- сказала лесничиха, когда все лишнее было вынесено и освобождено пространство для верстака.
       - Да разве в работе замерзнешь, мама?
       - Да от работы не замерзнешь. Это точно. Только ведь теперь и тебя отсюда не выгонишь, - ехидно усмехнулась мать, глядя на покрасневшую от смущения и радости дочку. - Посинеет нос от холода, захлюпает. Вот весело будет парубку на такую красуню глядеть.
       Евдокия еще раз пытливо глянула на Ганку.
       - Только, наверное, мешаться ты будешь. С такой сорокой разве до работы хлопцю будет. Гляди, дочка. Заработает он с тобой панских батогов, а не почета...
       - Ну, что ты, мама! - испуганно округлив глаза, вскрикнула Ганка. - Я мешать не буду. Я ему помогать буду...
       - Так-так, помощница из тебя славная, - хмыкнула мать. - Что делать будешь? Топором махать или пилу таскать?..
       - Н-не знаю, - неопределенно протянула Ганка. - Но помехой не буду...
      
       - Явился! Чем порадуешь? Примерился уже к своей колоде? Впору ли пришлась или инструмент твой не подошел?
       Полушутя, полугневливо Степанищев засыпал с порога вопросами пришедшего по вызову Пономарева. Антон пропустил мимо ушей барскую колкость и молча поклонился.
       - Ты рожу не вороти. Чего кривишься? Гляди, какой обидчивый! Ишь, слова ему не скажи, - не унимался хозяин. - По глазам вижу, что впору. Тоже мне мастер по примеркам к ... бабским подолам нашелся...
       Довольный скабрезностью Степанищев расхохотался, но, заметив, как заиграли желваки у парня, тот час нахмурился и недовольно крякнул.
       - Только я ведь тебя к делу приставил. За дело и спрос будет..., - посуровел он.
       - Так ведь, барин, я не прохлаждаюсь. Зря гневаешься. Спасибо леснику, выручил. Нашел более подходящий материал. Доски готовые, сухие. С таким материалом и задачу твою легко решать...
       - Ну-ну! - помягчал барин. - Гляди мне, Антошка. Выставишь на посмешище, взыщу полной мерой. Оставлю, к чертовой матери, Шахновскому. Пусть он тебе салазки загибает.
      
       Пытливо глянув на парня, Степанищев вдруг ехидно прищурился.
       - А может ты того, сам решил здесь остаться? Возле своей колоды хохляцкой. Может теперь тебе и Стешка сопливая ни к чему?..
       - Да ты что, барин! Разве можно родной дом на что-то сменить, - встрепенулся Антон и порывисто кинулся к барину. - Стосковался уже. В каждом углу свое, родное, мерещится.
       - Но-но! - сторожко отступил назад Степанищев и погрозил пальцем. - Стосковался он! Домой хочет! Ты меня на жалость не бери! Твое дело холопское. Делать то, что барин велит. Сказал, что упеку, если ославишь, значит так и будет, не сомневайся.
       - Стараюсь. Изо всех сил стараюсь, барин...
       - Вот и ступай, старайся дальше. А не девку свою чернобровую по углам тискай...
       - Да я...
       - Все, ступай прочь...
       Степанищев хмуро сдвинул брови, погрозил для убедительности увесистым кулаком и отвернулся.
       Последние дни он жил как в тумане, томясь в неведении и пытаясь разобраться в капризной переменчивости Шахновской. Словно дрессированный медведь покорно следовал за ней по дому, сопровождал в выездах. Ловил каждый ее жест, взгляд, вздох. Как награду за хорошую службу с жадностью хватал покровительственную улыбку, протянутую для поцелуя руку. "Надо же, как зеленый безусый корнет-юнец втюрился", - недоумевал он над своим поведением. Однако душа прожженного любострастника жаждала большего и замутненный сладострастием разум судорожно искал выход из этой западни...
      
       Барский возок остановился у парадного крыльца. Выскочивший вперед Степанищев торопливо протянул руку навстречу высунувшейся следом Марии Андреевне. Барыня нарочито оступившись как бы неловко подалась навстречу и уткнулась в распахнутую меховую доху гостя.
       - Ах, какая я неловкая! - с притворным смущением вскрикнула она. - Видимо в дороге растрясло. Если бы не вы, любезный пан Григорий...
       - Всегда к вашим услугам, сударыня, - молодецки прищелкнул каблуками польщенный Степанищев.
       - Спасибо-спасибо. Буду иметь ввиду вашу... готовность, - лукаво стрельнула глазами хозяйка. - Что же, прогулялись мы с вами славно. Отдыхайте. А вечером жду к ужину...
       "Жду к ужину, жду к ужину, - угрюмо бубнил Степанищев, тащась в свою комнату. - На кой хрен мне твой ужин, когда который день загашник трещит от нетерпения. Вот дурень! Распустил сопли перед кокеткой. А она фигли-мигли мне рассусоливает, веревки вьет. Лучше бы с Семеном в Бахмут поехал. Швейба сейчас таких бы девок спроворил, что... А тут манерничай с этой куклой. Ломай голову, что у нее на уме. Позвольте рядышком посидеть. Позвольте ручку лизнуть, позвольте пылинку сдуть. Тьфу! Твою мать!..".
      
       Сокрушаясь и чертыхаясь, он зло рванул дверь и... замер на пороге. Горничная, молодая девка, забравшись с ногами на кровать, заправляла его постель. Она так увлеклась работой, что даже не обернулась на вошедшего барина. Розовые пятки нахально свисали с края кровати. Но не это привлекло внимание и ошеломило застоявшегося жеребца. Даже под просторной широкой юбкой призывно округлился упругий зад молодки.
       Задрожав от охватившего враз вожделения, Степанищев плотно прикрыл за собой дверь. Возбужденно раздувая ноздри, по-кошачьи бесшумно он бросился к постели. Резким толчком барин ткнул девку головой в подушки и с ходу запустил потные ладони под подол...
       - А-а-а! Ой, лышенько! Люди добрые! Рятуйте! - в ужасе заверещала обезумевшая от неожиданности холопка.
       - Молчи, сука! Не трепыхайся! - зловеще прошипел барин, жадно облапывая крепкое, упругое тело. - Орать будешь, убью!..
       - Паночку, добренький! Побойся бога! Не гневи. Ой, рятуйте!!! - не унималась та.
       Степанищев казалось лишился рассудка. Не обращая внимания на истошный крик, он остервенело рвал женскую одежду. Девка яростно сопротивлялась и оглушительно голосила. От ее истерики будто бы дрожал весь дом.
       - Что за гвалт?! Почему дом ходуном ходит? Кто позволил? - послышался в коридоре негодующий голос хозяйки.
       Через минуту Шахновская стремительно и гневно ворвалась в покои гостя и... обмякла на пороге.
       - О, матка бозка! Иезус Мария! Пан Григорий, что сие значит? - сдавленным голосом простонала она.
       Ослаблено прислонившись к дверному косяку, она затуманенным взором глядела на развороченную постель, где над распластанной служанкой бесновался Степанищев. Окрик хозяйки остудил порыв насильника. Степанищев в замешательстве неловко сполз с кровати. Словно нашкодивший ребенок он топтался на месте и выжидательно насупился. Холопка выскользнула из цепких объятий барина и бросилась в ноги хозяйке.
       - Панночка! Родненька! Дякую! Врятувала! Не виновата я. Пан сам схватил, силой взять хотел...
       - Пошла прочь, мерзавка бесстыжая, - ненавистно сузила глаза барыня. - Пан ей виноват. Геть с глаз моих, дрянь. Я с тобой еще разберусь...
       Побелев от гнева, Шахновская отвесила зареванной девке звонкую пощечину и вытолкнула из комнаты. Прикрыв дверь, Мария Андреевна медленно повернулась к обескураженному гостю. Холодный, полный презрения взгляд, не предвещал Григорию Васильевичу ничего хорошего.
       - Как прикажите понимать ваш поступок, господин Степанищев?! - надменно процедила Шахновская. - Что сие значит? Как вы, дворянин, осмелились опуститься до уровня подлой холопки...
       "Да пошла ты..., - сердито подумал Степанищев. - Тоже мне чистоплюйка нашлась. Еще указывать мне будешь, правилам приличия учить...".
       В его душе снова закипала злость и неудержимое бешенство.
       - А чтобы вы хотели, сударыня! - запальчиво бросил он. - Не так давно вы сами сетовали на свою несчастную судьбу. Жаловались на невыносимое одиночество. Это при живом-то муже! А каково мне, вдовцу! Сладко ли мне в моем одиночестве, вы спросили! Хорошо дома. Сам себе хозяин! Взыграла нужда, завернул девке подол, сделал свое мужское дело и гуляешь смело. А в гостях?.. Туда не ходи, сюда не гляди, сего не тронь. Что я, каменный?!..
      
       Степанищев уже забыл о своей оплошности. Он разгорячено мерил шагами комнату и нервно размахивая руками, нес в свое оправдание всякую ерунду. Из виновного он превратился в судью, выносящего обвинительный вердикт хозяйке повинной в его проступке. Теперь уже озадаченная Шахновская, изумленно округлив глаза, молча внимала этим нелепым оправданиям. Наконец она не выдержала и... рассмеялась.
       - Ах, какая же я не внимательная! - возбужденно всплеснула она руками. - Бедный пан Григорий! Так страдал, так мучился! А я не замечала его... проблем.
       Хозяйка игриво прищурилась и фривольно щелкнула растерянного и багрового от возбуждения Степанищева по носу.
       - Дорогой мой, пан Григорий! Я ваша должница! Думаю, мы сможем уладить эту... пикантную ситуацию...
       - Как же, позвольте поинтересоваться, вы собираетесь улаживать, - обиженно пробурчал Степанищев.
       - Терпение, мой друг, терпение, - сладко проворковала Шахновская. - Все после ужина. После ужина...
       Барыня обласкала взглядом угрюмого гостя и порывисто вышла из его комнаты.
      
       ... "Черта с два уладишь! Знаю я твои обещания! Снова какую-нибудь хреновину выкинешь" - бубнил Степанищев, раздраженно ворочаясь, как ему казалось, в жесткой и неуютной постели.
       Час назад они расстались с Шахновской в хозяйском кабинете после вечернего кофе. И теперь он силился уснуть и заодно решить заданную хозяйкой головоломку. Степанищев в очередной раз перевернулся с боку на бок и смежил глаза, когда чуткое ухо уловило легкий скрип приоткрывшейся двери...
       - Кто? Кто здесь? - бросил он удивленный возглас в темноту.
       - Т-с-с! Вы снова всполошите весь дом...
       - В-вы! - ошалел Григорий Васильевич, узнав голос хозяйки.
       От неожиданного визита он взвился в мягких перинах и нелепо путаясь в шелковом одеяле, свалился с постели.
       - А кого ожидали вы? - вопросом на вопрос прошептала та. - Или вы полагаете, что я недостойная замена подлой холопке...
       Узкая полоска мерцающего из окна лунного света перерезала спальню надвое. Словно межа отделяла она добродетель от зла, порядочность от беспутства, верность от предательства. Вынырнувшая из темноты на эту лунную тропинку Шахновская в уже знакомом домашнем наряде с распущенными волосами напоминала русалку или лесную фею. Слегка прищуренные в насмешке глаза искусительницы лучились колдовскими огоньками, а легкая усмешка таила в себе нечто сатанинское. Барыня плавно и бесшумно проплыла сначала к окну и от него неторопливо переместилась в центр комнаты. Степанищев заворожено протянул руки навстречу и возбужденно топтался у постели, пытаясь в вязком полумраке разглядеть ночную гостью.
       Мария Андреевна напротив не спешила, словно размышляя и сомневаясь, а стоит ли переступать межу дозволенного. Дразня и распаляя страсть партнера, она медленно, играючи потянула витой поясок халата. Ленивым движением плеча небрежно сбросила его на пол, открывая взору тончайший шелк сорочки. Снова прошлась по освещенной полосе, хвалясь красотой своего тела. Задумчиво тряхнула копной распущенных волос и нехотя, будто во сне, подняла руки и спустила с плеч тонкие бретельки сорочки. Легкая ткань свободно зазмеилась вниз по гибкому телу, открывая постороннему взору женскую наготу. Не выдержав, Степанищев рванулся навстречу и обнял хозяйку. Стосковавшаяся по мужской ласке женщина, приглушенно охнула в крепких объятьях. А круглолицая луна с возмущенной величественностью плавно скрылась в набежавших облаках, чтобы не взирать безмолвным свидетелем на низменность людского грехопадения...
      
       Тем не менее, утром по селу, из угла в угол непостижимым образом уже поползла-зашелестела новость: "Барыню снова понесло, опять шлея ей под хвост попала...".
      
       - А ты, Григорий, как погляжу, не скучаешь, с тоски не сохнешь. Обличьем свежий. Аппетит отменный. Я уж, грешным делом переживал. Думал, не прокиснет ли мой друг в нашем захолустье. Впрочем, разве твоя деревня намного лучше? Такая же берлога...
       Шахновский отбросил в сторону салфетку и насмешливо уставился на гостя, наблюдая, как тот с молчаливой сосредоточенностью расправляется с зажаренным в сметане карасем.
       - А! Чего? Да-да... Какая берлога? Ах, да-да..., - торопливо закивал Степанищев в ответ, плохо соображая, о чем идет речь.
       Неожиданное возвращение хозяина застигло любовников врасплох. Они собирались поужинать в непринужденной обстановке, когда в гостиной точно гром среди ясного неба прозвучал оживленный голос Семена Михайловича. И теперь Степанищев старательно избегал прямого взгляда друга или заданного им невзначай вопроса. Жуир краснел, бледнел, заикался и путался, лихорадочно ища выход из сложившейся ситуации. Прожженный повеса и циник, нашкодивший в своей грешной жизни немало, все-таки прекрасно сознавал всю низменность своего поведения и подлого предательства армейской дружбы, но маниакальная страсть была сильнее его.
       Шахновскую же напротив случившийся адюльтер забавлял. И она лишь досадовала на внезапное нарушение новых планов.
       - Зачем же скучать! Нам скучать некогда! - запальчиво возразила мужу Мария Андреевна. - Ведь хохлы, пардон, украинцы - народ гостеприимный, хлебосольный, радушный. Встретит, приветит. Накормит досыта, напоит допьяна, обогреет, приголубит. Не так ли, пан Григорий! Кстати! Вы же сами, Семен Михайлович, не так давно публично гордиться своим украинским патриотизмом изволили...
       Пытаясь отвлечь внимание мужа от стушевавшегося гостя, она с нарочитой издевкой старалась как можно чувствительнее уколоть его и выплеснуть на волю свою досаду и нарастающее раздражение. Беспутница с убийственной невозмутимостью пригубила бокал с вином и язвительно хмыкнула.
       - Это вы еще рано приехали. Наши планы нарушили. Мы еще и половины из намеченного не выполнили...
       - Не волнуйтесь, дорогая. Я вас долго своим присутствием утомлять не буду. Дня два-три с бумагами посижу и дальше поеду. В Луганске дела ждут, в Николаеве..., - саркастически парировал Шахновский и снова обратился к гостю: - Григорий! А ты что молчишь? Не укатала тебя еще, Мария Андреевна? Может, все же со мной... проветришься?..
       - Куда уж мне с тобой тягаться! Уж лучше здесь, по-стариковски! Из села в село шастать, - пробурчал неуверенно Степанищев.
       - Ладно, как знаешь. Развлекайтесь... родственнички! Спасибо за теплую компанию...
       Шахновский многозначительно ухмыльнулся и вышел, оставив в полном замешательстве и смутных догадках грешную парочку...
      
       - Семен! Ты, того, не сердись! Не в радость мне сейчас по дорогам трястись. Столько лет безвылазно в Степанищево просидел, отвык. К тебе вот в гости выбраться и то каких трудов стоило, чтобы решиться...
       Провожая Шахновского в дорогу, Григорий Васильевич топтался на крыльце рядом с ним и робко оправдывался за свой отказ, пытаясь как-то сгладить возникшую неловкость в отношениях.
       - Это ты-то отвык! Кому другому расскажи эту байку! - хохотнул Шахновский. - Вон Бахмут до сих пор гудит от твоего давешнего постоя. Швейба моим приказчикам все уши прожужжал, когда "ясновельможный пан почтит бедного шинкаря своим посещением"... Что, и к девкам не тянет?
       Скривившись в насмешке, Семен Михайлович словно варом обжег гостя пронзительным взглядом.
       - А-а! Э-э! Так ведь де..., - залепетал было тот, но друг его уже не слушал.
       - Эй, Данила! Ты чего пришел? Как дела в кузнице? - повернулся он к стоявшему у ворот кузнецу.
       От распахнутой воротины отделился рослый детина и неспешно подался навстречу хозяину. Хмуро поглядывая на выглядывавшего из-за спины русского барина, кузнец небрежно поигрывал железным прутком и как бы невзначай легко свернул из него узел. Недобрый взгляд кузнеца не предвещал Степанищеву ничего хорошего. Ноги налились свинцовой тяжестью и тревожно заныло под ложечкой.
       - Слава богу, кузня без дела не стоит, - со спокойной степенностью поклонился Данила. - Заданный урок к сроку выполняю. По делу до вас, Семен Михайлович, зашел...
       Кузнец опалил ненавистным взглядом Степанищева, от которого у того потек по лбу липкий пот и противно задрожали коленки и снова повернулся к своему барину.
       - На селе говорят жеребец норовистый у вас на дворе появился. Копыто не туда сует. Подковать бы не мешало...
       - Что за жеребец! Какое копыто?! Куда сует? Что ты мне голову морочишь. Никаких покупок вроде не было. Пасюк не докладывал, и Мария Андреевна ничего не говорила... Не пойму, о чем речь. Может вот у гостя нашего проблемы с лошадьми? Может ему подковать кого нужно. А, Григорий!..
       Шахновский недоуменно пожал плечами и вопросительно обернулся к другу.
       - Не надо! Не надо ничего мне ковать! Мои лошади в порядке! У меня свой кузнец мастеровитый, - взвился как ужаленный Степанищев. - Чего это холопу вздумалось нос без спросу в чужие дела совать? А ты, Семен, говоришь, что быдло у тебя порядку обучено. Лезет всякая тварь со своими заботами, под ногами путается...
       - Ты чего, Григорий! Он же по-доброму, без умысла...
       - Вот пущай тебе по-доброму и делает. Мне его помощи не нужно. Ладно, Семен, в добрый путь! Я в дом пойду, что-то зябко на дворе стало...
       Резво крутнувшись на месте, Степанищев спешно скрылся за дверью.
      
       "Вот сука! Нажаловалась-таки мужику", - мысленно обложил Катерину Григорий Васильевич, закрывшись в своей комнате.
       Он нервно метался из угла в угол, зло расшвыривал попадавшие под руку вещи и разгорячено переваривал это происшествие.
       "Была бы у меня, падла, даже губ бы не разжала, - бесновался он. - Безропотно раком стала бы и не пикнула А может Антошка дружку своему на барина донес? Девка, с которой путается, вроде сестра этой поварихи. Ну, стервец, погоди у меня. Если так, самолично в рудничную нору поганую спихну. А то сопли распустил, по дому тоскует. Будет ему там и дом и могила... И этот, кузнец, хорош. Силой мне бахвалится, железкой помахивает, узелки вьет. Найдем и на него управу. Надо бы Марию Андреевну на него науськать..."
      
       Шахновский проводил изумленным взглядом скрывшегося в доме гостя, развел недоуменно руками и уставился на Данилу.
       - Чего это с ним?! Взвился ни с того, ни с сего. Толком ничего не сказал. Непонятно на что обиделся. Не попрощался, как положено. Странно...
       - Мне откуда знать! - пожал в ответ плечами кузнец. - Гость-то ваш. Вам его причуды лучше знать. Вот мой гость - парень, что с ним приехал, Антон - мужик что надо. Дельный, работящий и душа чистая, на чужое не заглядывается...
       Данила нахмурился и многозначительно глянул на крыльцо, где за спиной хозяина скрылся в доме русский барин. Однако последние слова кузнеца Шахновский пропустил мимо ушей, посматривая как во двор въехал подготовленный к дороге возок.
       - А? Что ты сказал? - переспросил барин.
       - Говорю, что слуга у вашего друга хороший. Добрый, честный, безотказный. Своим завсегда готов поделиться или помочь в чем. Вон у тестя сейчас работает, спины не разгибает. Какой-то урок барина выполняет, мастерит чего-то по его наказу...
       - Так это, наверное, он насчет спора переживает, - воскликнул Шахновский, осененный неожиданной догадкой. - Ну, конечно! Нахвалился спьяну не подумавши, а теперь сожалением томится, что обманул. Ладно, приеду, успокою. Пусть не переживает, спокойно развлекается...
       Шахновский снова облегченно вздохнул и уселся в подъехавший возок.
       - Что ж! Тебе, барин, виднее, кто от чего томится и кому как развлекаться, - насмешливо хмыкнул вслед Данила и подался прочь со двора...
      
       ... "Кап, кап-кап, кап...". Сочные крупные капли тяжело срывались с сосулек и звучно шлепались в образовавшуюся у крыльца лужицу. Под лучами по-весеннему яркого солнца снег грузно осел, потемнел и сизовато ноздрился. Кое-где, на крупных кочках стали прорезаться темные проплешины обнажающейся земли. Под соломенной стрехой оглушительно галдели заполошные воробьи точно стараясь перекричать звонкую капель.
       - Весной задышало! - жадно потянул носом воздух Михайло. - Сретенье пришло, зима с летом встречу празднует. И денек, по случаю, гарный выдался. Капель дружная, значит и пшеничка будет тучная. К урожаю день, к урожаю...
       Лесник повернулся к открытой двери во флигель и кликнул работавшего там Понаморя.
       - Слышь-ка, Антон. Праздник сегодня на дворе. Вроде бы как грех работать. Пошел бы с Ганкой в лес, проветрился. Смотри, какая красота!..
       - Кому праздник, а кому хлопоты, - не выпуская из рук рубанка откликнулся парень. - Ты знаешь, дядька Михайло, что у нас за Сретеньем будет?
       - Как же не знать! Масленица! Зиму на отдых провожать будем...
       - То-то и оно, что Масленица! Как бы меня барин вместо зимы куда-нибудь не отправил, если не уложусь к сроку. Ведь, в аккурат, к масляной неделе времени на работу отпустил. Так что меня бог простит...
       - А чего тебе тревожиться. Считай, все сделал уже. Гляди-ка, выдумал как затейливо. Действительно, мастер ты, Антошка! Такое только во дворце вельможи знатного выставлять, а не в наших убогих стенах держать...
       Лесник с интересом разглядывал выставленную на лавках столовую мебель - посудник, полку, столик - глянцевито сиявшую причудливой резьбой.
       - Понравилось бы еще барину. На хозяйский каприз не всегда угодишь, дядька Михайло. А ноне Степанищев злой какой-то, чем-то недовольный. Давеча был у него. Смотрит чертом, говорит сквозь зубы. За дружбу с Данилой попрекает, Ганкой укоряет, все грозит расправой. Не пойму, в чем я ему поперек стал, где дорогу перебежал. Чует сердце, солона на сей раз будет барская благодарность...
       Антон горестно вздохнул и яростно прошелся рубанком по зеркально-гладкой поверхности доски...
      
       А мы масленицу прокатили,           
    А мы в глаза не видали,                   
    Мы думали: масленица семь недель,
    Ажно масленица семь денечков,       
    Масленица сподманила,                    
    Великий пост посадила,                  
    И на хрен же, на редьку,                 
    На белую капусту...
       Весело напевая шутливый мотив знакомой масленичной припевки, Ганка ранним утром выскочила из хаты и помчалась к флигелю поздравить Антона с наступившим праздником. На дворе отец уже запрягал в сани лошадь, готовясь везти на панский двор завершенную парнем работу.
       - Вот оглашенная! Чуть батька с ног не сбила, так до хлопца своего спешит! - прикрикнул лесник незлобливо на дочку и ласково усмехнулся любимице вслед. - Расцвела красуня моя! Как квиточка на лесной поляне!
       - Расцвела то, расцвела. Шоб не завяла от горя, - откликнулась вышедшая следом Евдокия, задумчиво хмуря брови. - Присохла до парня чужого, холопа подневольного. Свяжет его пан и повезет за собой, а она тут останется слезами умываться да от барыни издевательства терпеть...
       - Что ты, мать тоску с бедой во двор загоняешь, - нахмурился Михайло. - Нашего только и счастья, что хорошему дню да удачному случаю порадоваться, если выпадет. А там что бог даст...
       - От чего же бог нам, убогим, счастья не дает...
       Горестно вздохнув, лесничиха бросила на сани широкую ряднину ("заверните мебель как следует, чтобы не повредили, не попортили чего в дороге...") и вернулась в хату.
      
       "Ну, вот и все. Пора собираться. Ответ перед барином держать. Сегодня будет ясно, что у него заслужил - милости или гневливости. Посмотрим, какое оно счастье холопское" - подумал Антон, словно услышав последние слова Евдокии.
       Он сложил в ящик инструмент и огляделся. Маленький флигель с низким потолком и потемневшими стенами, его простое убранство и закопченная, дышавшая уютным теплом печь, стали за эти дни для него по-домашнему родными и привычными. В последнее время он с удивлением замечал, что ничего другого в жизни ему уже и не нужно. Ведь о чем еще лучшем можно мечтать, когда вот стоит привычный верстак и знакомые до боли инструменты. Есть любимое дело, которое будто поет и играет в опытных и умелых руках. А еще есть... Еще есть...Ганка.
       Все это время, с того самого первого дня, когда он впервые увидел и не заметил девушку, когда смущенно краснел от дружеских шуток и сальных барский скабрезностей, когда сопротивлялся и возмущался игривому сватовству, он невольно сравнивал эту славную украинскую девушку со своей далекой русской подругой. Сравнивал и... не находил какого-то различия. Обе одного возраста, роста, стати. Только одна русоволосая и светлолицая, а другая чернявая смуглянка. И чувства... Чувства совсем другие. Со Стешей они росли вместе. Как старший он нянчился и опекал ее, как старший брат опекает младшую сестренку. Потому и отношения их такие естественные, по-родственному близкие. Потому и так просто, естественно встал и решился вопрос их обручения и сговора. А Ганка?.. Ганка как искорка на сухой хворост влетела в его сердце и разожгла неведомый доселе огонь, разбудила в душе дремавшее доселе чувство настоящей, не детской влюбленности.
       Антон как мог боролся с этим внезапным увлечением, мысленно корил себя, упрекал в неверности данному другой девушке слову, в нарушении обещаний. Но детская привязанность бессильно опускала руки перед более сильным, всепоглощающим чувством.
       "Ах, Ганка, Ганночка! Что же ты со мной делаешь! - терзался в смутных мыслях Антон. - Переворошила, вывернула наизнанку, околдовала мою душу. И так никакой ясности в моей жизни не было. А теперь и вовсе все смешалось, спуталось. Как быть? Что будет? Что дальше делать мне?. Ганка,... заноза ты моя сердечная..."
       - Антончику, любый! С праздником! - прервал его невеселые думы восторженный любимый голос.
       Девушка вихрем ворвалась в светелку и повисла на шее у поникшего Антона, звонко целуя его в обе щеки.
       - Ой! А чего ты такой грустный! Что случилось? - всполошилась Ганка, заглянув в печальные глаза парня. - Ты же работу вовремя закончил. Как раз к празднику успел. Хозяин твой рад будет. Сейчас отчитаешься перед ним и масленицу гулять будем.
       - Подожди, Ганночка, раньше времени радоваться. Знаешь, как у нас говорят. "Кому маслена да сплошная, а нам вербное, да страстная". Кто его знает, что сейчас у Степанищева на уме. Он сейчас на Катерину с Данилой волком смотрит и мне выговаривает, что дружбу с ними вожу. Ему сам черт теперь не угодит. К тому же у него давно охота меня потоптать маленько. Чувствую не по душе я ему, поквитаться хочет или избавиться...
       - Да что ты такое выдумал! - испуганно всплеснула руками девушка. - Как же это он сможет...
       - Сможет, солнышко, сможет. На это барское воображение богато...
      
       - Недурно, весьма даже недурно получилось...,- удивленно крякнул Шахновский.
       Он с неподдельным любопытством рассматривал со всех сторон внесенную в дом мебель и также удивленно бросал короткий, цепкий взгляд на топтавшего у порога рядом с лесником Антона. Хозяин повернулся к Степанищеву и задорно подмигнул.
       - А ведь, действительно, Григорий Васильевич, твой шельмец мастеровитый. Хорошо, что спорить с тобой не стал, а то точно бы проиграл. Я-то грешным делом подумал, куражится Степанищев. Ради красного словца решил похвалиться, гостей байками развлечь, ан нет. Вижу, есть у русского мужика божье дарование. Ну, конечно, это не Гамбс. Но, кустарным способом, вручную и такое. Пожалуй, и Гамбс такого не смог. Главное, стервец, как гармонию уловил, общую линию в композиции выдержал...
       Шахновский снова глянул на Антона, задержал на нем внимательный, изучающий взгляд. Антон не отвел взор, лишь спокойно с достоинством поклонился. Его поразило, что перед ним стоял не прежний бахмутский барин - надменный, неприступный, жестокий, а обычный, живой человек - любознательный, разбирающийся в ремеслах.
       - Хорошая работа, хвалю, - снисходительно усмехнулся хозяин. - Чем тебя отблагодарить, мастер?
       - Спасибо, барин. У меня свой хозяин есть. Ему и оценку давать...
       - Хм-м, похвально. А ты не только в работе прилежен, но и в поведении учтив. Жаль, не мой ты холоп. Я мастеров ценю...
       Шахновский снова с интересом повернулся к посуднику.
       - О, а навески какие занятные...Откуда такие? Сам ведь такие не сладил?
       - Так это кузнеца вашего работа. Данилы! Специально, по моей просьбе делал...
       При упоминании о кузнеца с лица Степанищева сползла самодовольная ухмылка и глаза гневно сузились. Он сердито хмыкнул и недовольно отвернулся.
       - Интересно! Оказывается, совместное состязание получилось, - оживился неожиданной новости Шахновский. - Кузнец-хохол и плотник-москаль! Интересно! Вот, Григорий, пожалуйста. Холопы нам пример украинско-русского братства показали. А ты чего, друг, дуешься? Сердишься, что спорить не стали, что победу свою упустил...
       Хозяин подошел к хмурому, набычившемуся Степанищеву и оживленно затормошил его.
       - Не горюй! Еще наспоримся. А холоп твой - молодец, угодил. Ты уж не обижай его, отблагодари как следует.
       - Вот тут можешь не сомневаться, отблагодарю..., - раздраженно буркнул Степанищев. - Вовек моей благодарности не забудет.
       Он повернулся к Антону и ожег парня суровым взглядом.
       - Ты больно не зубоскаль, не зазнавайся. Гляди, как похвалой возгордился. Мог бы для барина своего и получше расстараться. А так... для кухарки сойдет. Давай, неси свое творение на кухню, там покажут место, где приладить... Вот еще чего... сегодня же перебирайся к нашим мужикам в людскую, нечего без дела по селу шляться, шашни с чужой дворней разводить.
       - Вот это щедро! Настоящая барская благодарность! - разочаровано присвистнул молчавший в стороне лесник. - Побойся бога, барин! За что же парня так пеняешь. За то, что спины не разгибая для твоего же удовольствия старался, тебе славу добывал!
       - Ты кто таков, чтобы мне попрекать! - взвился уязвленный Степанищев. - Семен, хороши же у тебя холопы, что господ укоряют...
       - А ты, барин, не больно спеши узду на меня набрасывать, - спокойно осадил его Михайло. - Я, в отличие от Антона, мужик вольный. Могу за себя постоять...
       Лесник грозно насупился, сжал кулаки и шагнул навстречу опешившему Степанищеву.
       - И за себя, и за дочку, которая твоей похотливой роже покоя не дает...
       - Но-но! Будет мне всякий мужик указывать, что мне делать. На кого глядеть. От кого отворачиваться. Ну и порядки в твоем доме, Семен.
       Степанищев живо крутнулся на месте и торопливо шмыгнул внутрь дома. Оставив хозяина наедине со слугами.
       - Михайло! Ты о чем это? - забеспокоился Шахновский.
       - А вашему гостю лучше знать о чем! - многозначительно посмотрел лесник вслед сбежавшему барину и повернулся к Шахновскому. - Семен Михайлович, хоть вы вступитесь за хлопца! Сами же бачите, что работу славно выполнил. Так он же еще и для вашей пасеки три улья новых успел сделать, чтобы к роению в запас были. Работящий хлопец, бока на печи не пролеживает, хлеб свой не зря ест. Зачем же он его в такой праздник и так паскудно отблагодарил.
       - Ладно, ступай, Михайло. Я поговорю с ним. Насчет парня ничего не обещаю, не я ему хозяин. А насчет дочери... Что там случилось? Когда? Почему я ничего не знаю?..
       - Видать, Семен Михайлович, в этом доме не очень хотят, чтобы вы все знали. А раз так, то и мне ни к чему за бабье помело выступать..., - загадочно промолвил лесник и повернулся к Антону.
       - Пошли, сынок, помогу тебе. Не горюй, все равно Данила с Катериной рядом будут. Я зараз и Ганку к ним пришлю, чтобы поближе была. А там может и выскочит шлея из-под задницы у твоего барина, успокоится, смилостивится... Все же праздник такой пришел. Не горюй, когда-то и нам счастье усмехнется...
      
       - Что же, Григорий, тебе неймется? Никак не упокоишься, не угомонишься! - принялся укорять старого друга Шахновский. - Седина в бороду, а бес в ребро. Я же тебя предупреждал, что в моем доме иные порядки. У меня беспутства не терпят и твои привычки здесь ни к чему...
       - Донесли уже! - зло усмехнулся Степанищев. - Нажаловались!
       Кривляясь и гримасничая, он согнулся в верноподданническом поклоне перед хозяином и шутовски заскулил.
       - Барин, миленький, любезненький! Спасите, помогите! Защитите от дружка своего, распутника. Совсем замучил, прохода не дает...
       - Не кривляйся, Григорий! - недовольно нахмурился Шахновский. - Смешного тут нет. Чего хорошего, если даже чернь на тебя пальцем показывает. Я - не баба базарная. Слухи не собираю, к сплетням не прислушиваюсь. Но раз пришлось такое услышать, мой долг еще раз предупредить тебя. Если мужик за свою бабу шею скрутит, тогда поздно шутки шутить будет...
       - Слушай, Семен! Что-то я тебя не пойму, - язвительно усмехнулся Степанищев. - То ты холопов своих в жесткой узде держишь, дальше порога не пускаешь. Чуть что, сразу на конюшню, в батоги! А то девку дворовую жалеешь, за жопу ухватить не даешь. Вот Мария Андреевна у тебя не такая...
       - А Мария Андреевна здесь при чем? - покосился подозрительно хозяин. - Чем она тебе угодила?
       - Да, это я так, к слову..., - замялся Степанищев. - Это я к тому, что она на посмешище гостя перед дворней не выставляет. Между прочим, не столь строга в этих делах, как ты представляешь...
       - Что-о-о! В каких делах! - изумленно вскинул бровь Шахновский.
       - А вот в таких! - запальчиво выкрикнул Григорий Васильевич, но тот час осекся, запоздало сообразив, что зашел слишком далеко.
       На его счастье в это время в комнату просунулась крысиная морда сельского старосты и Шахновский пропустил мимо ушей последние реплики приятеля.
      
       - Тебе то еще чего?! - раздраженно буркнул он, поворачиваясь к Пасюку. - Забыл, когда и куда с докладом являться надо...
       - Извиняйте, паночку! Но весточка гарная к празднику приспела, - угодливо залебезил перед барином староста. - Не стерпел дожидания, осмелился зараз потревожить...
       - Что за новость? - разгладив сердитые морщины, спокойно переспросил Шахновский. - Чем она так хороша, что отлагательства не терпит.
       - Так ведь Матильда, сука ваша любимая, подарочек к празднику принесла...
       - Что! Ощенилась!!! - вскрикнул обрадовано барин.
       - Да, батюшка! - подобострастно закивал староста. - Токмо щас благополучно разрешалась. Пятеро цуценяток - два кобелька и три сучки. Гарный приплод...
       - Добро! Поехали на псарню, посмотрим...
       Шахновский порывисто выскочил из комнаты, забыв даже предложить другу составить ему кампанию в этом радостном для заядлого охотника мероприятии.
      
       "Фу-у, кажется пронесло", - облегченно вздохнул оставшийся один Степанищев. - "Едва не вляпался в историю старый дурак. Хорошо еще, что ему про наши с Марией шашни не знает. А может и про это ему донесли? Хороши же мы были бы тогда в его глазах. Любовнички! Контроль совсем потеряли, поостеречься все же не мешало. Надо бы и Марию предупредить, пока Семен со двора съехал, чтобы не больно зубоскалила, свои шпильки в разговор не вставляла...".
       С этой мыслью Степанищев торопливо выскочил из комнаты и поспешил на хозяйскую половину. Проходя мимо столовой, он заметил как Антон вместе с лесником понуро устанавливали привезенную мебель. "Может зря я на них накинулся. Как бы не обозлились. Не дай бог, сболтнут со зла чего лишнего. Тогда точно влечу как кур в ощип...".
       - Ну, что мужики! К месту пришлась обнова? - бодро, как ни в чем не бывало, обратился он к сумрачного вида мужикам. - Ладно, ладно получилось!
       Барин весело усмехнулся, подвинулся ближе и незлобливо ткнул парня в бок.
       - Чего дуешься, Антошка? Молодец! Не подвел барина. А обижаешься зря. Барин поругает, барин и пожалеет. На то он и барин. Ну, накричал, построжничал. Так это для порядка, чтобы нос не задрал, не загордился. А ты и правильно поступил, от чужого барина похвалу не принял, своего почитаешь...
      
       Степанищев весело окинул взглядом комнату и наткнулся на угрюмый взгляд лесника.
       - А ты, мужик, чего бельмами сверкаешь? Обижаешься на меня? Ну и дурак! Как мужик мужика понять должен. У старика только и радости, что молодую девку по случаю за жо..., за бок ущипнуть, пошутковать. А ты уже возомнил невесть что. Слышь, девка!
       Григорий Васильевич окликнул притаившуюся за печью в напряжении Катерину.
       - Ты что, тоже на меня в обиде? Не сердись, без умысла я, бес попутал.
       "... твою мать! Дожил! - кипело все в барской подлой душонке. - Перед чернью ужом вьюсь, в грехах винюсь. Когда такое было. Тьфу..."
       - Вот что, Антон! - расползся он в натянутой улыбке. - За хорошую работу отпускаю тебя... на праздники, в гости к твоим благодетелям. Гуляй, веселись сам и друзьям своим скучать не давай. Смотри, чтобы на барина твоего не серчали. Так что заканчивайте тут и ступайте, а я хозяйку сейчас приведу, похвалюсь подарочком...
       - Ой, спасибочки, пан! Дай бог тебе здоровья! - обрадовано вскрикнула Катерина. - Пусть сторицей воздастся вам за ваше великодушие.
       - Спасибо, барин, - поклонился вслед и Антон, растроганный неожиданной барской милостью.
       - А что, лесник, может отдашь свою дочку за моего парня! - хохотнул Степанищев, довольный, что тихо и мирно уладил назревавший в доме конфликт.
       - Я - батько, а не хозяин своим дочерям. На то есть панская воля, - печально хмурясь, ответил Михайло и, понурившись вышел вон...
      
       Эх, не знал барин, что тронул за живое, задел самые сокровенные душевные нити лесника. А если бы ведал, наверняка возликовал в злорадстве, вдоволь потешился бы над несчастным отцом. Казалось, безобидная шутка ударила в самое сердце, растеребила незаживающую рану.
       И зверь знает, что такое родительская опека. Но, оперившийся птенец навсегда покидает родительское гнездо и даже не вспомнит, кто его поставил на крыло. Молодой волк в борьбе за добычу без раздумий вцепится в горло старому волку-отцу, ибо это право сильного. Лишь человек свое дите оберегает, любит и лелеет до последнего своего вздоха. Вместе со своей кровинушкой радуется и печалится, любит и страдает. Каково видеть отцу как поднимается его родной росточек, как зацветает во всей красе и каково ждать, что в любую минуту выпестованное им дитя может быть как цветок сорвано и растоптано безжалостной рукой, по капризу жестокого сердца. Только лишь потому, что есть право хозяина на свою бесправную рабу. Волчье право силы, право власти...
       Потому не стал Михайло зубоскалить с заезжим барином. Слишком горек привкус у барской шутки. Но растревоженное, исстрадавшееся сердце снова заныло в тревоге. Слава богу, у старшей Катерины сложилась справная жизнь. В панском доме даже своенравная и спесивая барыня ею довольна. Не помыкает, как другими девками, за косы не тягает. Зять Данила у барина на хорошем счету. В батька пошел, на всю ближнюю округу мастер-кузнец. Деток им дал бог здоровых и пригожих. А как Ганночка? Что ей зореньке на роду написано, как к ней ее судьба повернется? Не сегодня, завтра явится на лесной хутор проклятый староста, поводит по углам своим поросячьим рылом и потянет доченьку из родительского гнезда под панское ярмо. Оно бы и не погано было, если бы Ганка свила свое гнездышко с таким хлопцем, как Антон. Хороший хозяин с него выйдет. Успокоилось бы тогда сердце родительское, что к надежному плечу дочкина голова прислонилась. Только призрачное и хрупкое оно, счастье холопское. Потому веселится и поет холопская душа, радуясь любой малости...
      
       - Ну, что, зятек! Принимай гостей! Напек для тещи блинов? Давай угощай! - задорно посмеиваясь, гомонила на всю хату веселая Евдокия. - Сегодня зятева забота тещу привечать...
       - Напекли, напекли! - отозвался Данила, поднимаясь навстречу родне. - Проходьте, будь ласка, гости дорогие! Приветим, обратно голодными не отправим...
       Накануне проводов масленицы Михайло вместе с женой и младшей дочкой приехал в гости к кузнецу на тещины вечерки.
       - Ой, и Антончик тут! Ну, слава богу, все дома. От любо! Зятечки вы мои! Дорогие, золотые, драгоценные..., - лукаво улыбнулась Евдокия, приметив в углу возле деда Пономарева.
       - Тетка Евдокия! - смущенно вскликнул парень. - Ну что вы! Какой я...
       - Да ты не красней как девка на выданье! - отмахнулась лесничиха. - Какой ни какой, а наш, родной. И невозражай...
       Женщина решительно подняла руку навстречу протестующему взгляду.
       - Как бы, сынок, дальше не сложилась твоя жизнь, чтобы не придумал и учудил твой барин, ты для нас родным теперь навсегда останешься. А сыном, зятем, сватом, братом - это уже как богу будет угодно. Но то, что сердце наше к себе присушил, так тут и к гадалке ходить не нужно. Дай бог тебе счастья, сынок...
       Евдокия смахнула набежавшие слезы и трепетно прижав к себе, нежно, по-матерински, расцеловала взволнованного парня.
       - Тю, а чего это я в праздник тоску нагоняю, - вдруг встрепенулась она. - Слухай, Антончику, а я ведь тоже одну вашу русскую маслянку знаю. Давай, подпевай.
       Подбоченясь, Евдокия задорно тряхнула головой и пошла по кругу, выводя чистым грудным голосом:
       Ой, куры вы куры,
       Кочеты молодые.
       Гребни вы золотые!
       Что не пойте вы рано,
       Не будите мово зятя.
       Зять у тещи гуляет,
       Теща зятя пытает:
       "Что зять ты, зятечек,
       Дорогой гостечек,
       Скажи мне всю правду,
       Что на свете милее:
       Али тесть, али теща,
       Али жена молодая,
       Али матушка родная?"...
       Шутливый, праздничный настрой и душевность невидимыми нитями пронизали и Антона, гоня прочь грусть, скованность и смущение. Он улыбнулся, вышел из своего угла, распахнул навстречу объятия и пошел навстречу подпевая:
       "Теще милая - для привета,
       Жена молодая - для совета,
       А маменька родная
       Милей всего свету".
       С напускной серьезностью Антон взял за руку Евдокию и, повернувшись к гостям, чинно поклонился. Однако с трудом сдерживаемый смешок прытким зайцем-игруном вырвался наружу. Парень совсем по-мальчишески прыснул в кулак и тот час зажигательно запел новую припевку:
       Мы давно блинов не ели.
       Мы блиночков захотели.
       Ой, блины, блины, блины,
       Вы блиночки мои!
       На поднос блины кладите
       Да к порогу подносите!
       Тут уже не выдержал и Данила. Подчиняясь общей игре-забаве, он перекинул через плечо вышитый рушник, подхватил со стола широкое блюдо с высокой горкой дымящихся блинов и в почтительном поклоне посунулся навстречу все еще топтавшимся у порога гостям.
       - Будь ласка, гости дорогие! Будь ласка! Любимая теща и тесть дорогой, милости прошу к нашему шалашу!
       Это неожиданное шутовское представление развеселило всех до слез. Катерина присела посреди хаты в неудержимом хохоте, бессильно откинулась на лавке у печи Марфа, вытирая фартуком выступившие от смеха слезы, счастливо заливалась за спиной родителей Ганка, восторженно, во все глаза, глядя на Антона. Даже маленькие внуки, Галочка и Тарасик широко улыбались и гугукали на полатях не понимая, от чего так веселятся взрослые.
       За праздничным столом царила атмосфера сердечности, добра, душевности, счастья. Та атмосфера, которая обычно присуща большой, дружной семье. Семье, в которой на всех одна радость, одна забота, одна печаль.
       - Диду! А ты чего в углу притих! Ты смотри, блинов наелся и притаился! - смеясь накинулась Евдокия на промолкшего под образами деда. - Слухай, сват! На святках голос не потерял? Спивать не разучился? Спел бы и ты что-нибудь. Повеселил душу, погоревать еще успеем...
       - Ну шо ж, можно и поспивать, - с готовностью отозвался дедусь и закряхтел, прочищая стариковскую глотку. - Что же вам такого, веселого спеть? Ось хиба оце...
       Старик молодцевато подбоченился, озорно подмигнул свахе и залихватски затянул, постукивая в такт деревянной ложкой о край стола:
       "Ой гоп не пила,
       На весiллi була,
       До господи не втрапила,
       До сусiда зайшла,
       А в сусiда до обiда
       В льоху спати лягла
       Домашние недоуменно переглянулись, с трудом вникая в смысл затянутой дедом песни.
       - Дедусь! Ты ничего не перепутал! - усмехнулся Данила, обращаясь к деду. - Мы, вроде, масленицу провожаем, а не свадьбу справляем...
       - А ты, слухай, не умничай! - отрезал дед. - Яка разница, про шо спивать, главное чтобы весело. Зараз дотумкаете что к чему...
       И дед снова затянул свое:
       Ой гоп не сама -
       Напоiла кума
       I привела до господи.
       Не побачив Хома.
       Хомо, в хатi ляжем спати.
       Хоми дома нема.
       - Я, кажется, поняла в чей огород дед камешки закидывает, - встрепенулась в догадке Катерина.
       Тряси ж тебе трясця, Хомо!
       Я не ляжу спати дома,
       А до кума, до Наума
       Пiду в клуню на солому.
       - Ну, все ясно! - воскликнула невестка, когда дед закончил петь. - Дедусю нашему барыня покоя не дает! В любой праздник ее поминает... тихим словом.
       - Хай ей черт! - сердито сплюнул дед. - Не к ночи будет помянуто! Вона только таких песен и заслуживает, потаскуха бисова. Чтоб ее, падлюку, вместе с масленицей завтра в огонь кинуло, шоб вона корчилась, як змеюка на сковородке адовой...
       - Ладно, дед! Успокойся, не гневи бога, - урезонила разошедшегося старика Марфа. - Господь знает, кому за что воздать по заслугам. А кум-то Наум, кто?
       - Ясно, кто - барин российский, хозяин Антона, - живо отозвался Данила. - Кто же, как ни этот похабник возле нашей барыни вьется, когда Шахновский в отъезде. Милуются голубки в открытую, никого не стыдятся. Интересно, что барин наш думает. Другой бы давно на порог указал такому гостю...
       - Все, хватит, - хватил по столешнице кулаком раздраженно лесник. - Что нам в своей семье уже и поговорить больше не о чем, как панские кости перемывать. Как бы в их грязи самим не вымараться...
       - Твоя правда, сват, - согласно кивнул дед. - Це я, дурак старый, не дело затеял. Давайте лучше спивать. Це у нас лучше получается...
       - Ой! А давайте я вам нашу, деревенскую масленичную спою, - стараясь сгладить наступившую за столом неловкость, живо предложил Антон и тот час затянул ломким голосом:
       Дай тебе господи
       На поле - прирост,
       На гумне - примолот,
       На столе - гущина,
       В закромах - спорынья.
       Коровы-те дойны,
       Сметаны-те толсты;
       Сметану-то снимают -
       Ложки ломают,
       За окошко бросают.
       Наши ребята все подбирают!
       С праздничком!..
      
       Широкий майдан справа от господского дома колыхался людской волной как Донец впору весеннего половодья. В раннего утра здесь собралось почитай все село. В глазах рябило от праздничного многоцветия. Яркие ленты в девичьих венках перемежевались с выходными свитками парубков, а цветастые бабские платки нарядными пятнами светились на фоне строгих казацких жупанов. То в одном, то в в другом краю этой многоликой толпы взметался кверху дружный хохот над очередной байкой или удачной шуткой. То тут, то там прорезала людской гомон мечтательно-лиричная кобза. Вслед за ней, точно споря, спохватывалась заливистая гармоника. И вот уже слаженный хор задорно выводит очередной напев.
       Праздничную атмосферу дополняли выставленные вдоль забора дощатые столы, на которых по панскому указанию были выставлены бутыли с горилкой и корчаги с брагой, теснились миски и блюда с пирогами, пряниками, баранками и другой снедью. А, главное, с дымящимися на легком морозце и оттого невероятно ароматными блинами - с требухой и грибами, с ягодами и просто масляные.
       Между взрослыми суетливо туда-сюда сновала сельская детвора. Шустрые мальчишки успевали побывать во всех местах. Скатиться на санках с крутояра до самого Донца и легкой рысью подняться к майдану. Ухватить со стола пирожок, блин или пряник. Торопливо затолкав угощение за щеки, уже в следующий миг они мчались поглазеть на высокий, обильно обмазанный смальцем шест, с которого молодые парубки азартно пытались достать подвешенные там безделушки, но, прежде всего висевший выше всех главный приз - добротные яловые сапоги. С краю, над самой кручей, страшно пучила угольные глаза с полотняного лица Акуля - соломенное пугало, выставленное на высоком сугробе над просмоленной бочкой. Пока она дожидалась своей участи, быть сожженной в конце праздника, вездесущая детвора бесстрашно и насмешливо корчила ей рожи.
       В стороне от оживленной толпы степенно переминались Шахновские со своим гостем. С барственным величием они наблюдали, как веселится челядь и время от времени отвечали своей дворне небрежным легким кивком на низкие поклоны и подобострастные приветствия по случаю праздника.
       - Балуешь, Семен, дворню, балуешь! - заметил насмешливо Степанищев. - Притворяешься строгим и жестким хозяином, а сам в заигрыши с холопами идешь. Гляди, какой пир закатил. Не перегибаешь, Семен? Как бы потом на шею не сели...
       - Это ты перегибаешь, Григорий! - усмехнулся в ответ Шахновский. - Хочешь жить в достатке, спать спокойно, есть сладко, умей управлять холопом. А ты как хотел! Только так и нужно. Кнутом и блином, кнутом и блином. Гляди, будет ли мужик после такого на своего хозяина камень за пазухой держать. Много ли ему нужно. Для порядку выпори! Потом пожалей, чарку налей. Он тот час забудет, что у него спина в лохмотьях. Еще и спасибо скажет, за науку. Вот так вот. Кнутом и блином...
       Шахновский самодовольно хмыкнул, кивком головы указывая, как, теснясь у винных корчаг, пьяно куражились сельские мужики.
       - Ну-ну! Давай! Управляй дальше, душезнатец холопский! - иронично хмыкнул Степанищев.
       Махнув безразлично рукой, он украдкой обменялся страстным взглядом с барыней и с притворным равнодушием принялся снова глазеть на майдан. Неожиданно барское око выхватило в толпе толкавшегося там Антона и рядом с ним дочку лесника. Счастливо улыбающаяся, румяная, чернобровая молодая девушка словно маслом плеснула на сердце сластолюбца. Похабные глаза заволокло пеленой страсти и Степанищев словно молодой кобель замер в "боевой" стойке.
       - Эй, Антон! Пойди сюда, шельмец! - грозно хмурясь, поманил он к себе холопа. - Как гуляется на чужбине7 Провожаешь зиму? Пора бы нам домой собираться. А то Степанищево без нас заскучало. Стешка твоя, поди закисла, ожидаючи. Как думаешь?
       Антон покраснел и стрельнул смущенным взглядом на напрягшуюся за спиной Ганку.
       - И то верно, барин! - кашлянул он несмело. - В гостях хорошо, а дома лучше...
       - Так уж и лучше, - хитро прищурился барин, жадно пожирая взглядом прячущуюся за слугой девку. - Гляди, какой хвост у тебя тут появился. Присохла девка, как коровий ошметок к сапогу. Может с собой заберешь?..
       Степанищев куражась, повернулся к Шахновскому.
       - Слышь-ка, Семен! Может отдашь мне эту девку... для развода. Я ее за своего парня замуж выдам. И у меня в деревне чернобровые хохлята пойдут...
       Ганка вспыхнула от гнева, обожгла ненавистным взглядом русского барина и нырнула в толпу. Оставшись один, Антон беспомощно и неловко топтался перед ерничавшим барином.
       - Гляди, какая шустрая! Как коза резвая! А, Антошка! Пожалуй, получше твоей соплячки белобрысой будет! Как думаешь? Чего супишься? Давай заберем девку! Ну, что Семен, отдашь или может... продашь?..
       - Григорий! - осадил его укоризненно Шахновский. - Ты о чем речь ведешь! Я - не работорговец! Людьми не торгую. Это же не скотина, которую для разведения новой породы покупают...
       - А я что, торгую?! Просто к слову пришлось. Вишь, девка твоя по парню моему сохнет, ни на шаг не отходит. Если я своего холопа увезу, на кого такое добро останется? Так что не думай, что у меня сердца нет, тоже о мужицком удовольствии пекусь...
       Шахновский смерил насмешливым взглядом друга и молча повернулся к дому. Следом потащился и Степанищев.
       - Знаешь, Григорий! Мне тут еще одна дедова байка вспомнилась, - замедлил вдруг шаг хозяин, собираясь с мыслями. - Вот послушай-ка...
       "В канун светлого Христова воскресенья пошел мужик в церковь праздничную еду святить. Ну, там - куличи, яйца, колбасы. Прихватил и поросенка с хреном. Отстоял всенощную, освятил все чин чином, возвращается домой. Идет, на свяченное жадными, глазами поглядывает, облизывается, голодную слюну глотает. А на дворе темень, дорога лесочком и мимо болотины тянется. Запнулся о кочку бедолага и носом в землю посунулся. Ноша его вожделенная из рук и вывалилась, по дороге покатилась, по кустам растерялась. А поросенок, с хреном в рыльце, в болотце то, так и скакнул. Лишь рыло торчит и хреном дразнит. Поднялся мужик на ноги, отряхнулся, на порося матюкнулся и говорит ему: "Хоть святи тебя, хоть крести тебя, а все без толку. Как был свиньей, свиньей и остался...".
       - К чему эта байка? Сегодня, чай, Масленица, не Пасха..., - подозрительно покосился Степанищев на хозяина.
       - А черт его знает, к чему, - пожал плечами Семен Михайлович. - Чего-то вот вспомнилось вдруг...
      
       ... - Да не зайдет солнце в гневе нашем, - выйдя к завтраку, с напыщенной покорностью пробормотал Григорий Васильевич.
       Он обнял и троекратно расцеловал хозяев, прося прощения за причиненные обиды и неприятности.
       - И ты, Григорий, прости. Не обижайся, если что не так сказано или сделано было, - следуя канону, ответил Шахновский.
       Хозяин не испытывал угрызений за вчерашний казус с байкой в адрес зарвавшегося и циничного друга. Хотя тот так и не сообразил, кому был адресован оскорбительный намек, между тем Семен Михайлович понимал свою вину, как невыдержанность и бестактность и потому всячески желал замять неприятную ситуацию.
       - Слушай, брат. Что-то мы в последние дни мало друг другу внимания уделяем. Все дела, заботы какие-то. А ведь я до сих пор тебе своей псарней не похвалился. Давай-ка перед обедом проветримся, разомнемся. Заодно я хотел свою Матильду проведать. Как там ее малышня в росте прибавляет...
       - Давай! - с готовностью откликнулся гость. - Я, кстати, давно хотел тебя о том просить. Уж больно мне твои собачки на охоте глянулись. А то давеча ты попрекал, что только скотину для развода покупать можно...
       Сардонически улыбаясь, Степанищев пытливо наблюдал за изменившимся выражением хозяйского лица. "Что, братец! Думаешь, только ты можешь учить, как кому поступать, - злорадствовал в душе он. - Байки паршивые рассказываешь. Поглядим, какому гусю свинья товарка...".
      
       Господская псарня стояла особняком от хозяйственного двора, где располагались конюшни, птичники и другие поскотины. С виду она напоминала обычную сельскую усадьбу. Обширный двор был огорожен высоким плетнем. Вдоль плетня по периметру стояли просторные вольеры с добротными будками и летней площадкой для молодняка. В задней стороне двора к забору прижалась продолговатая хата с террасой. Здесь находилась кухня, где готовили пищу для собак и что-то вроде родильни, где в зимнюю пору содержались кормящие суки со своим приплодом.
       Сейчас, в хате, на мягкой ворсистой кошме вальяжно развалилась породистая псина - английская гончая по кличке Матильда. Она только что покормила свое потомство и теперь, устало откинувшись и чуть смежив глаза, наблюдала за мирно спящими толстопузыми щенятами. Почуяв хозяина, она подхватилась с места и, приветливо помахивая хвостом, негромко залаяла. Следом, скуля, потянулись потревоженные малыши, беспокойно ища теплый материнский бок...
       - Узнала! Узнала, умница! Ах, ты моя хорошая! - довольно улыбаясь, Шахновский ласково потрепал любимицу. - Матильдушка моя! Спасибо тебе за подарочек! Гляди, Григорий, какие красавцы! Ух, вы мордастенькие! Прелесть, а не щенки...
       Хозяин подхватил из помета одного из скулящих щенков и с неподдельным интересом завертел его в руках.
       - Действительно, хороши, не спорю! - согласился Степанищев, оглядывая тем временем собачий приют. - Вот это ты хоромы для своих собачек отгрохал! Впору самому жить...
       - Так ведь и постояльцы здесь знатной породы, а не чернь дворовая, - самодовольно заметила из-за спины барыня, решившая сопровождать друзей в их прогулке. - Породу-то мы родовитую завели. Из самой Англии выписывали, золотом платили...
       - А как же иначе, - согласно кивнул гость. - Хороший товар хороших денег стоит.
       Он повернулся к Шахновскому и слегка прищурившись, вперился в него выжидающе-оценивающим взглядом.
       - Ты чего, Григорий? - удивился хозяин, случайно перехватив этот взгляд.
       Он опустил щенка обратно на кошму и шагнул к другу.
       - Спросить о чем хочешь или задумал чего?..
       - Задумал! - ехидно хмыкнул Степанищев. - Задумал я, Семен, тоже таких же собачек у себя развести. Охотничьи угодья у меня неплохие. А вот лисятниц, как твои, увы, нет. Вдруг в гости ко мне соберешься. На охоту выберемся. А тут такой конфуз! Не с собой же свою свору в такую даль тащить.
       - Ну, ты и выдумщик! - рассмеялся в ответ Шахновский. - Надо же такое придумать. И потом, ты же обоз громоздкий за собой тащил...
       - Причем тут обоз! - раздраженно перебил его Степанищев. - И вовсе я не выдумываю ничего. Вот, о чем хочу просить у тебя... Может уступишь щенков, для развода. Хочу тоже новую породу завести...
       - Щенков уступить? - переспросил Шахновский и также хитро прищурился. - А какую цену дашь?..
       - Смотрите, Семен Михайлович, не продешевите! - снова вмешалась Мария Андреевна. - Наша порода древняя, здесь нигде такой нет.
       Почуяв выгоду, у нее, словно у ярмарочного купца, алчно заблестели глаза.
       "Вот сучка! - чертыхнулся в душе Степанищев и бросил гневливый взгляд на хозяйку. - Когда в постели, как последняя публичная бл...ь подарки выпрашивает, так то нормально. Всю шкатулку, стерва, распотрошила и все ей мало. Не продешевите! А вот хрен тебе в задницу!..".
       Сердито сопя, Степанищев еще раз зло ощерился на глумливо улыбающуюся барыню и отвернулся.
       - Не кипятись, Григорий! - приветливо хлопнул его по плечу Шахновский. - Неужели ты и вправду подумал, что я торговаться с тобой буду. Да может я подарок тебе хотел сделать...
       - Семен Михайлович! - обижено-изумлено вскинула брови хозяйка. - Не слишком ли дорогой подарок...
       Улыбка сползла с ее спесивого личика и в голосе зазвучали надменные нотки.
       "Ах, так! - задохнулся в гневе Степанищев. - Ну погодите же..."
       - Не нужны мне подарки, - хмуро пробурчал он. - Двух сучек куплю. Называйте цену! Впрочем, погодите...
       Что-то прикинув в уме и приняв какое-то решение, Степанищев вдруг расплылся в гадливой ухмылке. Словно потешаясь распаленным хозяйским любопытством и радуясь неожиданно принятому решению, он неспешно переводил взгляд с одного на другого и наслаждался хозяйским томлением от затянувшейся паузы...
       ...- У меня есть другое... деловое предложение. Помнишь, Семен, ты не так давно, хвалился, что ценишь мастеровых людей?
       - Помню! - кивнул в ответ Шахновский, плохо соображая, куда клонит гость.
       - А помнишь, как ты моего плотника за искусную работу нахваливал?..
       - Помню! - насторожился хозяин в уже приходящей догадке.
       - Так вот! Отдаю тебе Антона за твоих псин!
       - Фу! Простого плотника за знатную породу! - презрительно скривила губы барыня.
       - Мария! - вскричал, задохнувшись в гневе Шахновский. - Как ты смеешь! Григорий! Как оба вы смеете! Ведь, было сказано уже... Я - не работорговец! Людьми не торгую.
       - Смею вам заметить, сударыня. Не простой плотник, а искусный! - не обращая внимания на протестующие возражения друга, повернулся к хозяйке и со спокойной деловитостью продолжал излагать свои доводы Степанищев. - Это он наглядно доказал вам своей работой. У парня с вашей девкой шуры-муры. Вы же ее мне не отдаете. Они же порознь тосковать-горевать будут. А так вместе останутся. Детишки пойдут, он свое мастерство им передаст. Вот вам и разведение новой породы... мастеров. А я тоже разведением своей породы займусь... собачей.
       Довольно ухмыляясь, Григорий Васильевич в душе потешался над растерявшимся другом. "Что, чистоплюй со светскими манерами! Не по зубам тебе такая... коммерция! - злорадствовал он. - Чистеньким хочешь быть, благородненьким? Вот и поглядим на твое благородство...".
       - Нет, Григорий! - сокрушенно покачал головой Шахновский. - Прими лучше в подарок щенков. Не могу я... Холоп тебе жизнь в степи спас, а ты... Сам ведь хвалился, куражился, а теперь...
       - Что теперь? - вскипел Степанищев. - Может я как раз и пекусь о его благе. Может у меня тоже свое, особое обхождение с холопами. Пряником и кнутом. Пряником и кнутом...
       - Семен Михайлович! Ну, чего вы манерничаете! Холопа вам жалко, быдла этого! - воскликнула Шахновская.
       Мария Андреевна уже поняла, что выгодной сделки здесь сегодня не получится и нужно довольствоваться тем, что предлагают.
       - А на руднике разве не купленные вами людишки работают.
       - Там в основном каторжане, кандальники. Они заслужили такой участи...
       - Полно вам, сударь! - брезгливо отмахнулась барыня от мужа. - Быдло оно одинаково быдло, что в кандалах, что без них. А мастер нам, пожалуй, пригодится. Вон, ведь, в Верхнем усадьбу новую купили, дом ставить собираетесь. Как раз и мастер...
       - Ладно! - вяло согласился Шахновский. - Будь по вашему, хотя и не правильно это...
       - Стало быть, по рукам! - довольно воскликнул Степанищев и злорадно ухмыльнулся...
       Дурашливо гримасничая, Степанищев довольно потер руки и с притворной почтительностью раскланялся.
       - Если угодно, парня своего, то есть теперь уже вашего, завтра с утра пришлю. Можете располагать по своему усмотрению. А девочек ваших, то есть теперь уже моих, я с вашего позволения пока здесь оставлю. Жаль все-таки малое дитя от материнской титьки забирать...
      
       Сразу после сырной недели погода испортилась. Небо затянуло низкими свинцово-сизыми облаками. Потянул влажно-промоглый, пронизывающий степняк. Под его мощными и резкими порывами внизу за Донцом черно и грозно колыхалась дубрава. Под стать погоде выдалось и настроение. Поднявшись затемно, Антон томился в смутном ожидании перемен. После незаслуженной обиды и вслед за ней неожиданной барской милости, сердце подсказывало что-то недоброе, какую-то скорую и злую развязку. Но что?..
      
       - Эй, Марфа! Москаль еще у тебя? - послышался вдруг за окном знакомый скрипучий голос старосты. - Гони его скорее до панского двора. Барыня кличет! Та нехай поторапливается, а то лаятся буде. Вона ждать не любит...
       От неожиданности Антон вздрогнул и побледнел.
       - Барыня? А почему барыня? А Степанищев..., - недоуменно посмотрел он на домашних, судорожно пытаясь всунуть руку по полушубок...
       - Не спеши, сынок, горевать, - успокаивала его Марфа. - Может наш дурень что-то напутал. А может барыня наша решила тебе еще что-нибудь заказать. Вон, говорят, ты так хорошо мебли для панской кухни зробыв...
       - Подожди, мама, - остановил ее помрачневший Данила. - Тут, действительно. Что-то не так. Наша крыса зря возле окон не отирается. Я его, паскуду, по голосу определяю, с чем он притащился. Антон, я с тобой пойду...
      
       - А чего это вы вдвоем явились? - недовольно скривилась Шахновская.
       Барыня в сопровождении Степанищева вышла к слугам в прихожую и в пренебрежительном высокомерии уставилась на топтавшихся на пороге друзей.
       - Я, кажется, одному плотнику велела прийти, - менторским тоном чеканила она свой выговор. - Или вы теперь все время собираетесь вместе поручения выполнять. Но, насколько мне ведомо, кузнец плотнику не пара. Так что, нечего друг за другом таскаться. Ты понял, Данила? И под одной крышей жить тоже ни к чему. У плотника отныне свой угол будет...
       - Так ведь не понятно почему..., - начал было обескураженный Антон.
       - Никаких почему! - холодно отрезала барыня. - Тебе и не нужно ничего понимать...
       - Дурак ты, Антошка! - суетливо встрял в разговор Степанищев. - Лучше поклонись как след хозяйке, да за милость ее поблагодари! Едва уговорил ее! Согласилась тебя, дурня, у себя оставить. Будешь теперь со своей зазнобой рядом. Как в сказке - жить-поживать и добра наживать!..
       - Рядом? В сказке?.., - словно в тумане повторил Антон, серея лицом в страшной догадке. - Барин! Ты что... меня здесь оставляешь?..
       - Ну да! - самодовольно хмыкнул Степанищев. - Девку же нам не отдают твою! Так я тебя вот с трудом уговорил взять... за двух щенков. Радуйся счастью своему, дурак!
       - За щенков? Продал, стало быть! - бескровными губами прошептал парень. - А как же Степанищево? Родители? Стешка? Барин! Ты же обещал! Слово давал! Как же...
       Пономарев в ярости сжал кулаки и шагнул навстречу барину.
       - Но-но! Быдло мужицкое! Куда лезешь! - взвизгнул Степанищев и торопливо юркнул за спину хозяйки. - Чего попрекать вздумал! Холоп барину не указ! Барин дал слово, барин взял слово. На то он и барин. Не тебе, стервец, судить, как мне поступать. Ишь, распустился как! Разбаловался! Совсем чин забыл. Не все коту масленица. Впрочем, какой ты теперь кот. Ты - сукин сын! Ха! Сукин сын!!!
      
       Довольный неожиданным сравнением, Степанищев расхохотался и даже забыл об опасности. Рядом сдержанно хмыкнула барыня, вдруг уловившая смысл сказанного. Угодливо захихикал прильнувший к стене невесть откуда взявшийся Пасюк. Растянув крысиную рожу в иезуитской улыбке, он зашаркал к поникшему Понаморю и потянул за рукав.
       - Ну шо, москалику, ходим, - проскрипел он, издевательски заглядывая снизу вверх в затуманенные глаза несчастного парня. - Ходим, я тебе и мамку твою покажу и будку новую. Ха-ха! Сук...
       Староста не успел договорить, как мощный удар увесистого кулака резко повернул вытянутую рожу старосты вверх и в сторону, легко поднял его тщедушное тело в воздух и швырнул в угол.
       - Прочь руки, мразь! Убью!! - угрожающе прошипел разъяренный Антон и снова шагнул в сторону господ. - Точно говоришь, барин. Твоя воля как кровушку холопскую пить - сразу или по капелькам вытягивать. Да слово барское не крепче мартовского снега. Сказал, а отвернулся - забыл. Но, погоди! Отольются и тебе холопские слезы, будет и тебе... великий пост.
       - Антон! Ты что! - схватил его за руку Данила. - Не лежь на рожон. Плетью обуха не перешибить...
       - Что такое! Бунт в моем доме! Пся крев! - вскричала взбешенная барыня. - Эй, слуги! Хватайте хама! На конюшню его! В батоги! Я научу тебя, быдло, как надо хозяев почитать...
       Высыпавшие из-за двери дюжие мужики навалились на плечи, заламывая за спину руки и тут же посыпались в стороны как спелые груши, отряхнутые с дерева неудержимой молодецкой мощью. Но с возросшим ожесточением преданные лакеи снова кинулись на приступ, руководимые повелительным жестом хозяйки...
       - Прекратить!
       От властного хозяйского рыка все замерло в доме. Хозяйка с искаженным гневливой гримасой лицом, опасливо выглядывавший из-за нее Степанищев, распластанный на полу, с разбитым в кровь лицом Антон, намертво придавленный барскими слугами. Взволнованный Данила пытался освободить поверженного друга.
       - Отпустите!
       Холодным взором Шахновский окинул побоище и кивнул слугам на дверь: - Пошли прочь!
       Антон тяжело поднялся с пола, стер с лица кровь и выступившие горькие слезы обиды и понуро уткнулся кузнецу в плечо.
       - Все! Прекращайте этот шабаш! - резко рубанул рукой, словно шашкой, воздух Шахновский. - Дело решенное. Поэтому мне ни капризов, ни вольностей, ни слюнтяйства здесь не нужно.
       Он обвел всех присутствовавших суровым, непреклонным взглядом, особо задержавшись на жене и госте. "Ну, что! Хорошее представление устроили! Довольны!" - говорил этот пренебрежительный взгляд.
       - На конюшню мерзавца! К Петру! Пусть три шкуры с этого хама спустит за своеволие..., - вновь встрепенулась барыня, потрясая костлявым кулачком. - А то на шею сядет. Может его на рудник, в мышеловку отправить?..
       - Успокойтесь, Мария Андреевна! Ступайте к себе! И родственничка своего прихватите! - холодно оборвал ее муж. - Вы свое дело уже сделали. Теперь мне, хозяину, решать, как дальше поступать...
       Шахновский снова смерил их спокойно-уничижительным взглядом и повернулся к кузнецу.
       - Ты-то чего здесь делаешь? Ну, коли явился, вот что...
       Шахновский перевел взгляд на угрюмо молчавшего рядом Антона и испытующе оглядел парня.
       - ...отвези его, пожалуй, к... тестю. Михайло, кажется, говорил, что он ему с ульями помогал. Вот пускай пока ему помогает дальше. К тому же заготовкой леса нужно заниматься для нового дома. Пусть пока подальше от своего... прежнего барина будет, а там поглядим, куда его приставить...
       - Спасибо, Семен Михайлович, если бы не вы..., - обрадовано поклонился барину Данила и торопливо толкнул в бок Антона. Мол, кланяйся. Благодари, что обошлось все благополучно. Но парень точно окаменел. Это не ускользнуло от Шахновского, он насмешливо хмыкнул и махнул рукой.
       - Все, ступайте. Да, заодно вразуми своего дружка, что я не только мастерство ценю, но и почтительное отношение. Будет кочевряжиться, мигом на рудник загремит... через конюшню. Тогда ему и господь бог не поможет...
       Барин степенно развернулся и скрылся в покоях, оставив друзей одних...
      
       Укрывшись от ветра под навесом, Михайло неторопливо отесывал лесину, когда на двор втащились сани с сидевшими на них Данилой и Антоном. Отложив в сторону топор, лесник удивленно уставился на зятя, соображая, что на этот раз привело их на лесной хутор.
       - Праздники вроде вчера закончились, чтобы по гостям таскаться, - начал он было насмешливо, но, заметив невеселые угрюмые лица хлопцев, озабоченно кашлянул. - Нужда что ли какая привела...
       - Нужда, - нехотя ответил Данила.
       Кузнец бросил сочувственный взгляд на молчаливо ссутулившегося на санях Антона и многозначительно кивнул на него тестю.
       - Здорово, батько. По делу мы...
       - Ой! Кто приехал! - с радостным криком выскочила на крыльцо простоволосая Ганка. - Здравствуй, Данила! Антончику, котичку, а ты чего такой хмурый.
       Лучась счастливой улыбкой, девушка прильнула к парню.
       - Не коточек я, а сукин сын! - срывающимся голосом выкрикнул Антон. - И теперь мать моя - барская сука! Так что я теперь благородных кровей буду...
       В сердцах он оттолкнул от себя побледневшую от неожиданности Ганку и бросился к озеру...
       - Стой, ты куда! Антончику! - кинувшись вслед за ним, сдавленно крикнула Ганка.
       - Подожди! - удержал ее Данила. - Не трожь его. Ему сейчас надо одному побыть.
       - Господи, случилось чего? - беспокойно выбежала из хаты и Евдокия. - Данила, не томи душу, скажи.
       - Случилось, мамо, случилось, - мрачно отозвался зять. - Продал барин нашего Антона.
       - То есть, как так продал, - удивленно вскинул брови лесник. - Кому? Когда?
       - Да нашему же барину и продал, - с надрывом выдавил Данила.
       В бессильной злобе, все более распаляясь, он яростно погрозил кулаком невидимому противнику в сторону села.
       - За панских цуценят и продал. Еще, падлюка, и насмехается. Каже, шо наш пан Ганку ему не отдает, чтобы Антон ее как бы в Московию с собой повез. Так он, благодателель сраный, Антона тогда уступает...
       - А как же дом его? Как же теперь он без родителей, без дивчины своей будет? - сокрушенно выдохнула Евдокия.
       - А то ты у його пана и спытай! - огрызнулся Михайло. - Ты ба яка умна вышукалась! У холопа там и дом, где пан йому скаже. Хиба ты цього не знаешь...
      
       Прошел месяц. История с Антоном всколыхнула Белую Гору. Были ведь и раньше на селе случаи продажи холопов другим хозяевам. У того же Данилы отца - кузнеца Макара - вообще в Польшу продали, за каменные изваяния для панского парка. Но чтобы вот так открыто выступить против своего унизительного положения, поднять голос на барыню, - такого еще не было. Но, как и в любом другом случае, село пошумело-погудело, поволновалось и успокоилось. Жизнь потекла своим привычным, обыденным руслом - не холопское дело в господские дела вмешиваться. Испокон веков так повелось - у пана в голове свищет, а у холопа хребет трещит.
       Но вот в отношениях господ с того дня наметился разлад. Шахновский как-то враз охладел к другу и даже тяготился его присутствием. Изредка Семен Михайлович пытался деликатно намекнуть гостю, что его визит как бы затянулся, пора бы и честь знать. Однако, видя, что Григорий Васильевич не внимает или не хочет внимать намекам, махнул рукой и при удобном случае старался уехать из дома сам. Теперь он даже не предлагал Степанищеву развлечься или составить кампанию в деловой поездке, всецело передав его на попечение жены.
       Степанищева, напротив, такое положение устраивало и даже радовало. В отсутствие хозяина, он практически безвылазно находился на хозяйской половине, бесстыдно разводя любовные шашни с хозяйкой. Когда же Шахновский ненадолго заезжал домой, Григорий Васильевич старался не показываться ему на глаза, запирался и сердито пыжился в своих покоях.
       Неизвестно сколько бы еще это продолжалось, если бы не случай...
      
       ... - Черт возьми! Куда же он мог запропаститься...
       Ярясь и чертыхаясь, Степанищев в тщетных поисках бумажника перевернул в комнате все верх дном, когда к нему неожиданно зашел Шахновский. В одной руке хозяин держал футляр с подаренным ружьем, а в другой... злополучный бумажник.
       - Это, что ли ищешь? - насмешливо скривился он, протягивая гостю пропажу.
       Григорий Васильевич торопливо схватил находку и молча отвернулся.
       - Чего же не спрашиваешь, откуда он у меня...
       - А сам что, не можешь сказать, - сердито сопя, огрызнулся Степанищев.
       - Странно. Весьма странно, - язвительно хмыкнул Шахновский и прошелся по комнате, оглядывая творившийся там ералаш. - Я в спальне своей жены обнаруживаю твой бумажник, а тебе даже не интересно, откуда он там оказался...
       - Мало ли откуда. Может обронил ненароком, - как можно равнодушнее пожал плечами Степанищев.
       - Обронил?! В спальне хозяйки?!! Ты в своем уме, Григорий?!!!
       - Ну, и что здесь удивительного? - в свою очередь нахально ухмыльнулся Степанищев, словно не понимая причин для возмущения.
       - Как что! - искренне удивился Шахновский. - Из данного факта следует, что либо твой бумажник Мария Андреевна самым постыдным образом стащила, но это полнейший абсурд, либо...
       - Либо что? - Степанищев вперился наглым взглядом в Шахновского. - Ты хочешь сказать, что в таком случае я таскаюсь по ночам к твоей жене, поэтому сам обронил у нее свой бумажник. Что же, избавлю тебя от мучительных догадок и сомнений. Да, есть такой грех, таскаюсь. Причем, замечу. По обоюдному согласию.
       Степанищев в спокойном превосходстве обошел вокруг друга, смерив его критическим взглядом и вальяжно развалился в кресле, насмешливо наблюдая какие ответные чувства вызвало его циничное откровение.
       - Ты тоже хорош, - бурча, продолжил он свое не то оправдание, не то нравоучение. - При живом, здоровом муже красивая, привлекательная, желанная женщина сгорает заживо, усыхает как прелестный цветок без влаги. Вот я и не удержался,... утешил. А ты ружье для чего с собой притащил? Пристрелить меня решил? Из ревности? Так, давай, стреляй, чего медлишь, охотник! Видишь, дичь перед тобой, никуда не бежит.
       Степанищев откинулся в кресле и похабно расхохотался. Шахновский в молчаливом, полном достоинства и выдержки, спокойствии наблюдал за юродствующим гостем. То ли зябко, то ли брезгливо передернул плечами, положил на стол футляр с ружьем и опустошенно опустился в свободное кресло напротив.
       - Эх, Григорий! Как был ты дурнем бесшабашным, так с годами ума и не нажил. Совсем твоя похоть мозги застила, - горестно вздохнул Семен Михайлович, глядя с сожалением на старого друга. - Стрекочешь, как сорока болтливая, сам не знаешь чего. Ревность?! Откуда ей взяться, этой ревности! Не семья, а афишка театральная. Только с виду яркая и привлекательная. Женушка моя дорогая, аристократочка родовитая - такая же вертихвостка, как и ты. Два сапога пара. Это Мария Андреевна еще долго обет благочинности блюла, верность данному слову хранила. Покойный дед чуть было не изрубил ее в куски за беспутство необузданное. Она же нашу семью по сей день лютой ненавистью ненавидит. Это лишь иллюзия добропорядочной семьи. Не ты, значит кто-то другой рано или поздно стал бы ее утешителем.
       Шахновский сокрушенно вздохнул и на минуту смолк.
       - Впрочем, - порывисто и с некоторой досадой заключил он, - это мое внутреннее, семейное дело. Зря я перед тобой открывался. Душеприказчик мне не нужен. Тем более такой, как ты...
       - Чем же это я тебе не угодил. Вот Мария Андреевна совсем другого мнения, - дурашливо хохотнул Степанищев.
       - Не ерничай! - устало осек его Шахновский.
       Он с сожалением поглядел на упрямо отстаивавшего свою беспутную мораль Степанищева и все же попытался вразумить этого фигляра.
       - Обидно не то, что Мария вновь решилась пойти на измену. И даже не то, что для этой цели она выбрала именно тебя. С ее стороны это вполне объяснимо, причинить мне более ощутимую душевную ссадину. Досадно, что ты - искушенный потаскун и бабник, с готовностью бросился в эти хитроумные силки. Тебе даже в голову не пришло, что тем самым ты лицемерно и подло плюешь другу в душу. Другу, с которым делил на привале одну попону, кутался одним плащом у костра. Старая, крепкая и надежная армейская дружба не устояла перед мимолетной низменной похотью. И теперь ты бесстыдно похваляешься этими сомнительными подвигами...
       - Извини, брат, но твоя жена, как мне кажется, заслуживает большего внимания и более деликатного обхождения. А в такой глуши, без мужской ласки. От тоски и под кобеля кинешься..., - проворчал в оправдание Степанищев.
       - Опять ты, Григорий, все на свой аршин меряешь, - досадливо поморщился Шахновский. - Почему-то до твоего приезда никто, ни под кого не кидался. Сложившийся годами в этом доме уклад устраивал всех. Тебя же послушать, так выходит, что Марию Андреевну от ненавистных оков освободил, из невыносимого заточения вытащил. Коли ты такой спаситель для нее оказался, так может с собой и заберешь. Характером друг другу подходите. Решайте, я препятствовать не стану...
       - На кой ляд она мне нужна, - цинично усмехнулся Степанищев. _ Дома у меня своих девок хватает. Посвежее, поядреней. Я же говорил ей, пришли девку для утехи какую-нибудь. А она нет, сама решила ублажить...
       - Подлец ты, Григорий, законченный подлец! Гнилая и пакостная у тебя душонка, - разочарованно протянул хозяин.
       - Зато ты у нас чистоплюй великосветский, - грубо огрызнулся Степанищев. - Знаешь-ка что, друг мой любезный? Ты, вот, любишь меня за недостойное поведение попрекать, поучать, байки разумные рассказывать. Будь любезен, послушай тогда мою...
       Степанищев поудобнее уселся в кресле и принялся рассказывать.
       "Стоит у крыльца хозяин с женой и наблюдает за тем, что у них на дворе творится. Вот глядят они, как петух подле курицы закружился, к своему петушиному делу приноравливается. Курица встрепенулась, прочь от петуха кинулась. Он за ней. Курица бежит, кричит заполошно. Петух догоняет. Тут хозяйка вытащила из кармана фартука горсть зерна и бросила перед петухом. Тот резко затормозил, вспахал шпорами землю и, забыв о своей наложнице, принялся жадно склевывать зерно. Глянул на то хозяин, плюнул с досадой и перекрестился:
       - Господи, не дай мне дожить до такой голодухи...".
       Степанищев замолчал и ехидно уставился на Шахновского.
       - Ну и к чему твоя байка? В чем ее мораль? - покосился тот вопросительно на гостя.
       - Да так, к слову пришлась. Как и твоя про свинью с хреном, - язвительно хмыкнул тот и кивнул в сторону стола. - Ружье-то зачем принес?
       - Мне кажется, Григорий, что пора тебе домой возвращаться. Возможно, это противоречит принципам гостеприимства, но, думаю, загостился ты, пора и честь знать. Подарок свой забери. Слишком дорогой он, чтобы оплатить все то, что здесь произошло. Да и в дороге оно тебе нужнее. Путь длинный, небезопасный.
       - Семен! Брат! Да ты что! - только и выдохнул изумленный Степанищев. - Неужели баба-вертихвостка клином между нами вошла, развела в разные стороны... Из-за такой ерунды крест на нашу дружбу положил?!
       - Не брат я тебе! - раздраженно отмахнулся Шахновский. - Довольно, в любви и верности передо мной распыляться. Ты нашу дружбу в бабьей постели прокувыркал. А та вертихвостка пока еще жена мне законная перед людьми и богом и клин в нашу дружбу вбить ты сам ей помог. Впрочем, бог тебе судья. Прощай!..
      

    Глава 9.

      
       - Остолопы! Дармоеды! Что у вас руки из жопы растут?! Такого пустяка сделать не можете! Только жрать да срать способны! Лучше бы я вас вместо Пономаря на собак сменял. Больше пользы было бы...
       Степанищев затравленно метался по комнате из угла в угол, с остервенением расшвыривая в стороны все, что попадалось под руку, то и дело награждая увесистыми тумаками понуро топтавшихся у порога слуг - Тришку и Митьку. Третий день он безуспешно пытался уехать с Белой Горы, но оставшиеся у него слуги, привычные больше к лакейским обязанностям, никак не могли переоборудовать его санный возок в колесную повозку.
       - Если у самих ума не хватает, позвали бы подсобить кого-нибудь, из сельских..., - зло выговаривал барин лакеям.
       - Ага, их дозовешься, хохлов проклятых, - несмело огрызнулись понурые слуги. - Они от нас теперь как черт от ладана шарахаются. Барин уехал по делам, а барыня строго-настрого приказала даже близко к нам не приближаться. Нас даже кормят тайком от нее...
       После бурного объяснения с Шахновским, Степанищев вдобавок крепко разругался и с хозяйкой. С пылу, с жару он смачно "обласкал" ее всеми знакомыми ему эпитетами, подходящими более для уличной девки, нежели для сановитой дамы. Оскорбленная шляхетка тут же указала ему на дверь. Теперь, без хозяйского приказа, он вряд ли мог рассчитывать на помощь местной дворни.
       - Ах ты, стерва! ... твою мать! - грязно выругался Степанищев. - Полный афронт решила мне устроить! Меня, потомственного дворянина, заслуженного офицера с позором вытолкать! Ладно, потаскушка ясновельможная, ты мне это еще попомнишь...
       Барин яростно хватил кулаком по столу, что жалобно задребезжали вазы в шкафу.
       - Вот что! - угрюмо повернулся он к мужикам. - Сыщите-ка мне... Антошку!
       - Да где же теперь мы его..., - удивленно зароптали те в ответ.
       - А мне плевать где! - грозно рыкнул барин. - Что бы через час на дворе был. Не приведете, в рудник собственноручно сброшу, сгною в этой чертовой норе! Так что лучше без Понаморя не показывайтесь...
      
       ...Они встретились, словно непримиримые враги. В угрюмом молчании напряженно топтались на месте. Выжидательно сверлили друг друга тяжелым, неуступчивым взглядом. Снизу вверх приземистый и коренастый, багровый от неловкости и беспомощности Степанищев. Сверху вниз рослый, матереющий, но еще по-юношески гибкий, побледневший от ненависти и презрения Антон. Барин и холоп. Теперь уже бывший хозяин и его бывший слуга. Первым не выдержал, отвел взгляд и суетливо забегал глазами Степанищев.
       - Чего зенки то вытаращил, кхе-кхе, - конфузливо закашлялся он, скрывая волнение. - Ишь, как жжешь бельмами, точно волчина в западне. Помнишь ли того матерого, в степи? Ловко ты ему тогда башку рассадил. Слышь-ка, меня бы тоже, наверное, порешил не задумываясь? А, чего молчишь?..
       Барин растянул лицо в язвительной ухмылке и заглянул парню в глаза. Но Антон упрямо молчал. Он словно окаменел и высился над барином грозной, безмолвной и величественной скалой.
       - Все дуешься! - торопливо и, как бы оправдываясь, гнул свое Степанищев. - Гневаешься на барина, что за паршивых собак продал, слово не сдержал. Думаешь, что барин злой, барин бессердечный, свой каприз тешит. А ведь у барина тоже сердце есть и глаза у барина тоже есть. Барин видит, что у мужика его зазноба появилась, что нельзя их разлучать. Ты бы, дурень, наоборот, спасибо барину сказал, что от вечной муки избавил. Ведь в Степанищево засох бы от тоски по своей девке-хохлушке. Или считаешь, что наша сопливая Стешка лучше будет...
       - У нас сговор с ней был. Я ей слово дал, - хрипло выдавил из себя Антон.
       - Сговор! Слово дал! - передразнил его с ехидцей барин. - Слово дал, слово взял. Подумаешь дел то...
       - То-то я гляжу, барин, как ты своими обещаниями легко разбрасываешься, - горько усмехнулся парень. - Вчера словно снегом зимой милостью осыпал, а сегодня под жгучим солнцем и воды от того снега не осталось...
       - Но-но..., - взвился, было, уязвленный Степанищев, но осекся, понимая, что кроме окрика ему крыть нечем.
       - Я же тебе сказал, что хотел как лучше для тебя, - конфузливо забормотал он. - Не думал, что Стешка тебе дороже, чем эта хохлушка. Но дело то уже решенное. Не идти же мне на попятную.
       - Конечно, разве же ты щенков породистых обратно отдашь. А для панской суки и холоп за сына сойдет, - снова дернул за живое парень.
       - Ты не больно умничай, - построжничал Степанищев. - Гляди, взял моду, господам перечить. Больно смел стал, как погляжу. Покорства нет, почтительности. Не своевольничал бы, угождал бы, глядишь, по-другому все сложилось...
       - Ну, коли так, тогда и говорить нам не о чем, - пожал плечами Антон. - Зачем звал? Уму-разуму теперь и без тебя, барин, есть кому учить. Хозяйка в этом деле хорошо разбирается. Так что...
       - Э-э, погоди, Антошка, погоди, - засуетился, забеспокоился Степанищев, торопливо схватив за рукав собравшегося было уйти парня.
       Он с вороватой опаской покосился на закрытую дверь и (когда такое могло быть!) жалобно-заискивающе заглянул ему в глаза.
       - Дело у меня к тебе! Выручай! Не могу уехать. Хозяина нет, хозяйка никого в помощь не дает. А мои лоботрясы не в состоянии возок на колеса поставить. Сам видишь, на дворе весна полным ходом прет, не на санях же домой возвращаться. Помоги, друг, выручи...
       Антон насмешливо оглядел беспомощно поникшую фигуру некогда властного, грубого и спесивого хозяина и брезгливо махнул рукой.
       - Ладно! Собирай вещи, к утру будет готово...
       - Вот, спасибо, удружил! Хочешь, я тебе заплачу! Нет, я лучше Семену отпишу, чтобы он..., - обрадовался, замельтешил Степанищев. - Нет, я ему осенью новую партию работников пришлю и попрошу тебя домой отпустить вместо них. Или, хочешь, Стешку с ними сюда пришлю. Живите тут с ней. Хочешь?..
       - Довольно, барин, - нахмурился Антон. - Неча, мне в дружбе распекаться. Сказал, сделаю, значит сделаю. Езжай с богом. А обещания свои себе оставь. Стелешь ты мягко, да спать колко...
      
       - И ты решил помочь этой паскуде? - удивлялся Данила, помогая другу в работе. - Да пусть бы, гадина, пешком по степи тащился и сани свои за собой с мужиками в одной упряжке тащил. После того, что он сотворил, я бы на твоем месте даже ржавого гвоздя ему не дал...
       - Да пусть едет. Поскорее убирается долой, глаз не мозолит. Бог ему судья, - горестно вздохнул Антон и повторил когда сказанное самим Данилой: - Плетью обуха не перешибешь. Видно судьба у меня такая. Пусть едет...
      
       Весна вступала в свои права напористо и дружно. С утра еще сердито покусывал морозец щеки и нос, еще затягивало хрупким стеклом льда полыньи и лужицы, но к полудню разогревшееся солнце заводило на полную мощь звонкоголосую капель и как художник на глазах меняло картину на природном полотне. Еще вчера степь напоминала распластанную в охотничьем азарте гончую суку. Грязная сакма темнела хребтиной на серовато-белой спине, а по бокам то тут, то там попадались бурые пятна-подпалины появившихся проталин. А уже сегодня высохшим прошлогодним ковылем желтели взгорки и курганы, чистым изумрудом блестела молодая озимь, глянцевито блестел жирный чернозем пашни, дымясь под жаркими солнечными лучами. Пробудился дремавший под ледяным панцирем Донец. Мощно взломав прочные оковы, щедро напоенный полноводными ручьями, стремительно низвергавшихся с крутояра, он могучим, неукротимым потоком спешил навстречу с родителем - батюшкой Доном. И вместе с ним уносилось в небытие все наносное, ненужное, отжившее, расчищая дорогу новому, незнакомому...
      
       - Барин приехал!
       Неожиданная весть набатом взорвала деревенское утро и вмиг облетела все углы и закоулки полудремотного Степанищево. Вновь, как и тем недалеким рождественским днем, сорвалась с места почитай вся деревню. Впереди всех, по весенней распутице, к господскому дому спешили домочадцы тех, кто, по словам Рябцева, "остался при барине". Каково же было их удивление и разочарование, когда на пустом дворе у барского возка они встретили лишь Трифона с Митькой, разгружавших хозяйские вещи.
       - Господи! А остальные-то где? Где наши мужики-и-и?!! - всполошились, завыли, заголосили бабы.
       - Как где? - удивились приехавшие мужики. - Разве вам Прошка ничего не сказал? А мужики, что с ним вернулись, ничего вам не рассказывали?..
       - Да с этих иродов клещами теперь слова не вытащишь, - досадливо загомонили деревенские. - Глаза таращат, как сатана от ладана шарахаются и на Рябцева все в страхе кивают. А тот паскудник только ухмыляется да какой-то карой особой грозит. Дескать, поквитается за непослушание. Какими то варницами да рудниками стращает. Все власть в деревне к своим рукам прибрать пытается, стервец. Только Зуев ему не очень потакает, в узде держит. Благодаря Кондрату только и дышим. Так что же там случилось? Почему наших нет?..
       - Э-э, бабоньки, теперь вы их нескоро увидите, - сокрушенно присвистнули приехавшие. - Степанищев их еще по пути к своему другу, в Бахмуте, на соляных варницах оставил, соль парить. Сказал, что нечего зимой бока на печи пролеживать, весны дожидаться. Работу подходящую нашел. Ну, а сколько им эту соль парить и когда домой возвращаться, то одному барину ведомо...
      
       - Ой, горе-то какое! - запричитали в голос встревоженные бабы. - Кормильцы наши! Кровинушки! На кого же вы нас оставили!
       - Трифон! А с нашим Антоном чего? - срывающимся от волнения голосом протиснулся к слуге Николай, а за ним испуганная Мария и Стешка. - Он ведь вроде при барине все время был. Да и Кондрат у мужиков дознался, что Степанищев к нему милостиво относился. Он где?
       - Вот с Антоном совсем беда! - махнул рукой Трифон и опасливо покосился на барский дом.
       - Ч-что? - непонимающе выдавила побелевшими губами Мария. - Какая беда?
       В жутких предчувствиях чего-то непоправимого, страшного, Пономаревы замерли, мертвенная бледность застыла на искаженных ужасом лицах. Почувствовав недоброе, сочувственно притихла деревенская толпа.
       - Продал барин Антошку! - полушепотом выдавил страшную новость подсунувшийся к ним Митька.
       - Продал? То есть, как так продал? - пробормотал, словно во сне, Николай, смутно соображая, что на самом деле произошло.
       - Другу своему продал, за двух щенков. А потом сам еще Антону и кланялся, чтобы зимний возок на колеса поставил. Это благодаря Антону мы домой так быстро добрались...
      
       Однако последних слов Николай с Марией уже не слыхали. Ужасающее известие о продаже их сына словно раскаленным железом плеснуло по родительскому сердцу. Вот она, холопская доля. Росла, поднималась, ясным солнечным лучиком ласкала взор, зеленой тоской-кручиной была насильно вытащена за порог родного дома и черной бедой, плакучим горем вернулась обратно. Почерневший, враз осунувшийся, постаревший Николай застыл посреди двора каменным изваянием, к мужниной груди обессилено прильнула безучастная ко всему Мария. "Антошенька, мальчик мой! Сыночек! Кровиночка моя! Неужели я больше тебя никогда не увижу..." - шептали бескровные женские губы. Рядом притулились, тонко подвывая Авдотья и зареванная Стешка. Мутным, обезумевшим взглядом Мария обвела господский двор, сочувственно переминавшихся рядом односельчан, словно пытаясь отыскать все же среди них родное лицо сына, найти у него, успокоение, утешение и поддержку. Но толпа угрюмо молчала.
       - Боже праведный! Беда какая! Ой, беда! - запричитала она в голос, заламывая руки. - Господи, за что же такая кара на мою голову! В чем я перед тобой провинилась!..
       - Мария! Не надо! Не гневи бога! Стало быть, такова его воля, - пытался успокоить безутешную жену Николай.
       Он прижал ее к себе и неловко, но бережно поглаживал ее трясущуюся в рыданиях голову. Свет померк в глазах несчастной, в груди что резко кольнуло и разлилось жаром. Она тихо охнула и, теряя сознание, грузно осела на мужниных руках.
       - Господи! Никак померла, - встревожились стоящие рядом бабы. - Ой, бабоньки! Мария представилась!
       - Тише вы, оглашенные! - сердито цыкнули на них мужики. - Трещите, как сороки, непотребное. Видите, пар изо рта слабый идет. Обморок у бабы. В беспамятство впала от горя...
       Шум на дворе достиг и господского дома. На крыльцо вышел рассерженный, еще не успевший переодеться с дороги Степанищев.
       - Эй, вы! Чего собрались! Крик базарный подняли! Барину с дороги отдохнуть не даете! - грозно грымнул он. - Митька! Тришка! Вы, что ли, народ баламутите! Чего, сволочи, наплели?..
       Степанищев, сжимая кулаки, посунулся, было, с крыльца на съежившуюся в страхе дворню и запнулся. Угрюмый, полный гнева и ненависти взгляд плотника прожег барина насквозь, словно неприступная стена оттолкнул назад. Враз вспомнился точно такой же взгляд перед отъездом с Белой Горы, взгляд молодого Пономарева. Оробев, он беспокойно и нерешительно затоптался на месте.
       - Ну, вы! Пошли все прочь со двора. Ужо я вам..., - скорее по привычке, нежели по-хозяйски властно он торопливо погрозил в толпу кулаком и проворно скрылся в доме. Сумрачная, оглушенная неожиданной новостью, томимая грядущими переменами в жизни дворня вяло разбредалась по дворам...
      
       - Что же это ты, Кондрат, народ распустил. Своевольничают, без спроса ко двору являются, безобразничают, барина не жалуют, - заходя в кабинет, упрекнул Степанищев старосту. - Давай, докладывай. Как тут жили без меня. Чего нажили, чего растащили. Или проспали все на свете...
       Степанищев пытливо всматривался в лица топтавшихся у порога Кондрата и Рябцева. Зуев годами заведенным порядком спозаранку уже обошел всю деревню и господское хозяйство и был готов сделать обстоятельный доклад хозяину. Поэтому он спокойно ожидал барских вопросов и распоряжений. Зато застигнутый врасплох Прошка с трудом унимал зевоту, усиленно тер заспанные глаза и испуганно таращился, прячась за спиной старика.
       - Отчего же проспал, мне старику уже давно не спится. Да и с присмотром за хозяйским добром не до сна. Это вон, у молодых, сон крепок, изба от их храпа дрожит, - степенно парировал староста и насмешливо обернулся на съежившегося в замешательстве Прошку.
       - Ну-ну, - хмыкнул снисходительно барин. - Тогда давай, хвались, чего для хозяина нарадел.
       - Нарадел, не нарадел, но порядок держал, - неопределенно пожал плечами Зуев. - Соль, что ты прислал, сложили в сухом месте. Всю перевесили. Получилось, почитай, пятьсот пудов. Ждали вашего возвращения, что дальше с ней делать, как распорядиться. Лошадок, слава богу, выходили. Падежа не было. Мужиков тоже бабы отмыли откормили. Здоровы, при силе все. К пахоте и севу готовы...
       - То есть, что значит выходили, без падежа обошлось? - удивился Степанищев. - Я же подорожные выдал, чтобы лошадей в дороге содержать. Или мор какой приключился? А, Прошка? Чего ты там прячешься?
       Но Рябцев от страха словно онемел и лишь беззвучно, точно рыба на берегу, широко разевал пасть.
       - Не волнуйся, барин, - вмешался снова Зуев. - Мора не было. А подорожные твои целы. Вот, слуга твой рачительный, сберег для тебя.
       Кондратий снова "обласкал" язвительной усмешкой покрасневшего Прошку и передал барину кожаный мешочек с серебром, который в Бахмуте Степанищев вручил Рябцеву на дорогу.
       - Что же они в дороге святым духом питались, что ли? - не переставал удивляться барин, изумленно пуча глаза то на старосту, то на приказчика.
       - Выходит так, - насмешливо развел руками староста.
       - Ну, коли так, то ладно, - согласно кивнул Степанищев, теплея взором. - Давай, докладывай дальше...
       Пока Зуев рассказывал хозяину обо всех деревенских новостях и событиях, происшедших за то время, что Степанищева не было дома, Прошка испуганно вжимался в угол и с тревогой вслушивался в каждое слово старосты. "Господи, не дай бог, сболтнет старый про Стешку. Не сносить мне тогда головы" - беспокойно колотилось в его подленьком сознании. Но Кондрат словно забыл о его существовании...
       - А ты чего там притих, стервец! - неожиданно окликнул его барин. - Давай, вылазь на свет божий, докладывай как мой наказ исполнял. Слышь, Кондрат, способный ли помощник? Перенял ли чего от тебя?
       - Слишком способный, - ехидно скривился староста. - Такого учить, только портить. Уж больно резвый, ... не по чину. Впрочем, тебе, барин, виднее, кого к какому делу приучать...
       Да уж точно разберусь, - хмыкнул в ответ барин. - Ты вот чего, Кондрат, снеси-ка на псарню вот эту живность малую...
       Барин нагнулся к столу и подхватил плетеную корзину, в которой поскуливая барахтались двое щенков.
       - Да прикажи строго-настрого, чтобы следили за ними как след. Не приведи господь, что случится. Три шкуры спущу за урон. Порода дорогая...
       - Ясное дело дорогая. Такого парня мастерового за них отдал, - кивнул с сожалением Зуев. - Таких мастеров, как Антошка Пономарь поискать надо...
       - Цыц, старый! - рявкнул Степанищев, багровея от злости. - Не твоего ума дело! Рылом еще не вышел барину попрекать!
       Барин подхватился с места, нервно пробежался туда-сюда по кабинету и подскочил к старосте, ненавистно смерив его гневным взглядом.
       - Ты смотри как рассудительный стал. Много вольности себе позволяешь! И дворню распустил. Галдят под окнами, как вороны на погосте. Про барина хулу плетут. Стареешь, Кондрат? Совсем из ума выжил...
       - А чего я такого сказал? - невозмутимо пожал плечами Зуев. - Я ведь и говорю, что хорошая цена за собак заплачена, беречь, лелеять нужно...
       - Ты что издеваешься надо мной? Насмехаться вздумал! - взбеленился Степанищев.
       Он готов был накинуться на старого слугу с кулаками, растоптать ногами, изрубить в куски, только бы не видеть этих все понимавших, насмешливых глаз. Кто как не этот старик хорошо знал каждый еще не сделанный им шаг, каждую, еще не высказанную им мысль. И потому, как поведет себя в дальнейшем Зуев, что будет говорить он в деревне, такое и сложится мнение у дворни.
       - Может я Антошку и не продал вовсе, - сразу присмирел он, точно оправдываясь. - Может оставил другу для особой работы, на время. А тот мне за эту работу щенков подарил. Чего здесь особенного...
       Степанищев даже повеселел от этой неожиданно пришедшей в голову мысли.
       - Ну, да. Никакой продажи не было. Сделает Антон работу и вернется домой. Стоило шум поднимать. А Митьку с Трифоном вели выпороть, чтобы лишнего не болтали. Кстати, закончил Николай работу? Готов приделок?
       - Да уж неделю, как готов, - кивнул Зуев. - Он даже дверь тебе новую на дальней коморке поставил.
       - Новую дверь! - удивился барин. - Зачем? Там же хорошая стояла.
       - Та не совсем крепка оказалась, - неопределенно хмыкнул староста и бросил уничижительный взгляд на враз съежившегося от страха Рябцева. - Вот решил, на всякий случай, понадежнее сделать. Как бы чего не вышло...
       - А, ну-ну, - кивнул, так ничего и не поняв, Степанищев. - Ладно, ступай, а мне еще с этим хлюстом потолковать нужно. Что-то он сегодня подозрительно молчаливый и покорный.
       И барин повернулся к Прошке...
      
       - Пойди-ка сюда, соколик! Радетель добра хозяйского! - притворно-елейным голосом поманил Степанищев Рябцева, когда за старостой закрылась дверь. - Значит деньги хозяйские сберег? Какие еще сказки-байки будешь хозяину рассказывать. О чем ты мне будешь докладывать.
       Прошка опасливо приблизился.
       - Дык, я того..., - промямлил было он.
       - Чего того? - криво усмехнулся барин. - Что лепечешь? Язык проглотил или в жопу им заткнул, чтобы дерьмо не вываливалось. - Как наказ мой исполнял?
       - Дык...
       - Что ты мне все дык да дык! - разозлился барин. - Чего буркалами виляешь, цыганская рожа...
       Степанищев цепко ухватил мясистыми пальцами Прошку за ухо и, выворачивая его, подтащил перекошенное лицо лакея к себе. Прошка взвыл от боли и запричитал.
       - А я что! Это все Зуев, падла. Никуда меня не допускает. Дальше дома и конюшни хода не дает. Все в своих руках держит.
       - Вот, это уже к истине ближе. Дальше говори..., - удовлетворенно кивнул Степанищев и для острастки сильнее крутанул холопское ухо.
       - Ой-й! - взвизгнул Рябцев. - После нашего приезда все по мужикам шастал, выспрашивал. К Антипу наведывался, Тимофею Кривому, еще к кому-то. А так все больше у Пономаревых ошивается да у Авдотьи Назаровой. С ними все Шуры-муры разводит, шушукается.
       - О чем?
       - А я от куда знаю! Стешку стерегут, чтобы не огулял кто до Антона...
       - Говоришь, Стешку стерегут, - насторожился барин. - А от кого ее стеречь. Не от тебя ли, пакостник.
       Степанищев подозрительно покосился на съежившегося Прошку.
       - Я же тебя предупреждал, паршивец, что яйца оторву...
       - Больно мне нужна эта пигалица, - брезгливо шмыгнул носом Рябцев и на всякий случай чуть отодвинулся от барина. - Ни рожи, ни кожи и жопа с кулачок...
       - Пигалица худосочная? Ну-ну! А зачем Никола дверь в каморке менял?
       - Так ведь старую он сам топором, в щепу..., - с готовностью откликнулся осмелевший Прошка, но тут же прикусил язык, запоздало сообразив, что сболтнул лишнего.
       Испуганно тараща глаза, он инстинктивно отшатнулся в угол.
      
       - Та-а-а-к! - протянул Степанищев тоном, не предвещавшим ничего хорошего. - Интересно, зачем ему это понадобилось. Кто же прятался за той дверью? Может прояснишь или помочь?
       Барин зловеще прищурился и подвинулся на Прошку.
       - Не виноват, ей богу, не виноват, барин! - заверещал в страхе тот. - Я только пошутить хотел, ущипнул слегка. А она, стерва сопливая, визг на все Степанищево подняла, будто ее гурт мужиков на спину опрокинул. Авдотья Пономарю нажалилась, ну а тот и...
       - Ой, врешь подлец! Ой, врешь! По зенкам бесстыжим вижу, что врешь! - недоверчиво покачал головой Степанищев и гневно схватил лакея за грудки. - Может еще скажешь, что и деньги сам Зуеву отдал...
       - Не-а, отобрал..., - понуро признался Прошка.
       - Ладно, хоть тут правду сказал, - обмяк барин, отпуская. - Ну, что было, то было. Бог с ним. Тебя последний раз предупреждаю, укороти свой норов пакостный. Еще раз хозяину нагадишь, запорю до смерти или изрублю в куски самолично. Вон, у Зуева учись, как с дворней и хозяйством управляться нужно. Я же тебя для того к нему и приставил, чтобы перенимал, уму-разуму учился, а ты что...
       Степанищев разочарованно сплюнул и нервно прошелся по кабинету.
       -А теперь вот чего. Вели баню истопить и обед готовить. Устал я с дороги. Спину тереть приведи кого-нибудь, а то после украинской барыни костлявой что-то у меня изжога разыгралась...
       Барин хохотнул и похабно подмигнул повеселевшему приказчику.
       - Да, и сам помойся, как след да переоденься. А то конюшней от тебя за версту смердит, весь дом провонял...
      
       Распаренный, подобревший после бани Степанищев вольготно расположился за уставленным едой обеденным столом и с аппетитом трапезничал. Возле него суетилась, подтаскивая с кухни новые разносолы и закуски Стешка. То и дело, смахивая набегающие слезы и пряча красное, зареванное лицо, она торопливо ставила на стол еду и старалась побыстрее исчезнуть с хозяйских глаз.
       - Чего ревешь, дура! - окликнул ее барин. - Гляди, кашу слезами пересолишь. Антошку, что ли, жалко?
       - Жа-а-лко! - плаксиво протянула девушка и уткнулась в передник.
       - Ну и дура! - насмешливо хмыкнул хозяин. - А ему вот тебя совсем не жалко. Он там, в Украине себе такую зазнобу нашел! Хохлушечка! Мед - не девка! Жопа не в пример твоей...
       Степанищев хохотнул и бесстыдно хлопнул смутившуюся Стешку по заднице. "Хм-м, ничего себе кулачок!" - удивился он, отметив про себя манящую упругость девичьего зада. Стешка вскрикнула от неожиданности и отпрянула в сторону.
       - Ты чего, барин! Обманываешь, небось. Не мог Антон так поступить! У нас с ним сговор был...
       Последние слова утонули в набежавших вновь слезах.
       - Ха, обманываю! Откуда тебе, дуре, знать, что он мог, а что не мог. Да он сам меня уговаривал оставить его там!
       - Как уговаривал! - прошептала в недоумении девушка.
       - Ну, да! Уговаривал! - оживился Степанищев, обрадовавшись своей новой выдумке. - Говорит, жить без нее не могу. А если хозяин не хочет ее отпускать с нами, так хоть меня оставь здесь. Пока поработаю, а там поглядим. Шустрый оказался Антошка твой, наверное, уже обрюхатил девку. А бросить совесть не позволила. Вот так вот...
       Словно потешаясь, барин откинулся за столом и насмешливо наблюдал, как его ложь терзает душу несчастной девушки.
       - Так что брось горевать! Зряшное это дело...
       - Неправда, - канючила Стешка. - Сговор у нас...
       - Какой там сговор! - раздраженно махнул Степанищев. - Плюнь на него. А хочешь, я тебя, вон, за Прошку отдам. Смотри, какой жених завидный...
       Барин кивнул назад, где в злорадной улыбке расплылся Прошка. "Ну что? Дождалась своего защитничка? - глядя на перепуганную Стешку, потешался тот. - Погоди, стерва! Дай только срок. Задерет теперь тебе барин подол, а потом и от меня не уйдешь. Вдоволь натешусь...".
       - Все равно не верю! Врешь ты все, барин! И Прошка твой, гнида пакостная. Мало он по роже своей паршивой получил и от Антона, и от меня. Лучше в петле болтаться, чем с этим гадом якшаться, - выкрикнула в сердцах Стешка и выскочила из комнаты.
       - Видал какая! - кивнул вслед Степанищев. - Кобылка необъезженная! Пора к стойлу приучать...
       Глаза барина масляно заблестели...
      
       - Ну что, мужички! Скидайте портки! Кого первого ивовой кашей потчевать? - заведя Трифона и Митьку в сарай, проворковал Зуев и достал из угла пук специально приготовленных розг.
       - Демьяныч, да ты чего! За что? - затаращились в страхе мужики. - Чем это мы барина прогневили?
       - Это ему виднее, за какие заслуги отблагодарить велел! - пожал плечами староста. - А мое дело отпустить все в точности. Могу и с избытком, а могу...
       Кондрат хитро прищурился и выжидательно вперился на барских слуг.
       - Не срами, Демьяныч! Пожалей! Отблагодарим, отслужим!
       - Ну, разве что отслужите..., - неопределенно пожал плечами старый.
       - Да, ты только скажи..., - с готовностью встрепенулись те.
       - Чего вы там на дворе деревенским рассказывали давеча?
       - Так мы же правду сказали. Как было дело так и рассказали...
       - Что ж, давайте-ка покрикивайте, пока я колоду стегать буду, и потихоньку, по порядку рассказывайте все что видели и знаете, без утайки. С богом...
       Из-за закрытых дверей сарая раздался истошный крик "истязуемого". Мужики старались кричать, что есть мочи от "боли", а Кондрат под этот аккомпонимент внимательно вслушивался в горячечный исповедальный шепот приезжих. Тат хитрый староста узнал и про шашни барина с украинской барыней, и про искусную работу Антона, и про рудник, куда Степанищев решил ссылать из деревни всех непокорных и многое чего другое...
       - Глядите, впредь языки свои поганые не распускайте, - пригрозил напоследок притворно охающим мужикам Зуев. - И другим передайте, что спину измочалю, кто будет хулу на барина возводить...
       Высунувшись из открытого сарая, он прокричал это нарочито громко и строго, чтобы все услышали и подтвердили потом барину, что его поручение исполнено.
       "Да, неважные твои дела, Кондрат, - печально заключил для себя староста. - Придется место на печи готовить. Видать, прав был Прошка. Его час пришел...".
      
       Известие о продаже на чужбину сына сломило Марию. Кое-как с помощью Николая она дотащилась до дома и слегла. Смежив глаза, пожелтевшая, осунувшаяся, с поседевшими враз волосами она недвижимо вытянулась на лавке, безучастная к окружающим. Лишь размытый пеленой родной образ неотступно стоял в ее воспаленном сознании. Николай по-мужски коряво и неумело хлопотал вокруг жены, тщетно стараясь привести ее в чувство. Ближе к вечеру к Пономаревым забежала Авдотья. Она растопила печь, приготовила ужин и попыталась покормить подругу, но, напрасно промучившись, беспомощно присела рядом и по-бабьи сочувственно запричитала. В это время, растрепанная и бледная, в избу заскочила Стешка. Девушка с порога кинулась к женщинам, уткнулась в материнское плечо и зарыдала в голос.
       - Еще случилось чего, дочка? - встревожился Николай, подходя к плачущей Стешке.
       - Даже не знаю, что и сказать, - размазывая по лицу слезы, ответила она. - Барин сейчас такого про Антона нагородил, что ни в какие ворота не просунешь. Сказал, что будто Антон сам решил там остаться. Чуть ли не женился, а сам барин даже и не собирался его продавать. Сидит, насмехается, меня хочет за Прошку замуж выдать...
       Выдавив из себя эту новость, девушка заревела еще громче.
       - Неймется ироду, - помрачнел лицом Николай. - Измывается, как хочет, горем нашим тешится...
       - Брешет, собака паршивая, как есть все брешет..., - неожиданно подала слабый, вымученный голос Мария. - Не мог мой сыночек так поступить. Дитятко мое разумное не такого замеса, чтобы от родного дома отказаться, и на чужбине по доброй воле остаться. Продал его, душегуб, а теперь оправдаться хочет. Брешет, ирод, не верю я ему...
       - И я, тетечка, не поверила. Так ему и сказала..., - согласно кивнула Стешка.
      
       - Не вам судить о том, нужно барину верить или не нужно, - внезапно раздался от порога знакомый голос старосты. - На то он и хозяин ваш, чтобы с любым словом его или решением соглашаться...
       Зуев сбросил с плеч зипунишко и по-свойски прошел в светелку.
       - Сумерничаете? Ну и я с вами посижу. Что-то тоскливо бобылю в одиночестве стало.
       Он присел на лавку и огляделся, привыкая к сгущавшемуся сумраку. Домочадцы настороженно и удивленно следили за незваным гостем, что, впрочем, нисколько не смутило его.
       - Слышь-ка, девка, - обернулся он к Стешке. - Плесни старику чаю, косточки прогреть...
       - Ты, Демьяныч, по делу к нам или как, - нахмурился Николай. - Новостей под нашу крышу сегодня с лихвой. Дай бог их переварить. А тебе, вроде, пристало бы на дворе сейчас ошиваться. Чай барин вернулся. Как он без тебя обойдется?
       - Обойдется... И где мне ошиваться теперь, сам разбересь, без советчиков, - спокойно парировал Зуев. - У барина другой помощник сыскался. Проворней, оборотистей, покладистее. Меня не сегодня - завтра Степанищев на печку отправит, остатки доживать.
       - Чем же ты ему так не угодил? - в притворном изумлении усмехнулся Пономарев. - Вроде все время как преданный пес у его ног терся, жизнь на него положил и вдруг такая немилость.
       - Собаки тоже со временем нюх теряют. На новых, молодых и здоровых их тогда меняют. Антона вашего, вишь, на щенков сменили, - без обиды заметил, было, староста и сконфуженно крякнул, когда в углу глухо охнула Мария и плаксиво пискнула Стешка.
       - Что я могу вам сказать, - горько вздохнул Зуев. - Тужите, не тужите, а вспять жизнь не повернешь. Горькая правда, страшная, но это правда. Продал Степанищев Антона. Сразу после масленицы и продал. Щенки ему нужнее показались, чем мужик мастеровой. Не поглядел, что от пуповины по живому отрезает. И ты, девка, права. Не по своей воле Антон там остался. Несладко ему под новой хозяйкой. Стерва та еще. Ладно, хоть друзья у него там появились. Вроде кузнец тамошний и семья его.
       - Откуда тебе это ведомо. Ты сам видел, что ли? - подозрительно покосился Николай.
       - Сорока на хвосте принесла, - съязвил староста. - А мужиков кто по барскому приказу сегодня порол, уму-разуму учил? Тришку и Митьку. Они мне все как есть и рассказали, хотя барин велел им язык за зубами держать. Антону-то, может, еще и повезло. Говорят, барин, такое замыслил, подумать страшно...
       Старик хотел еще что-то сказать, но спохватился, решив, что и так достаточно рассказал
       - Ох, что-то засиделся я у вас, - вдруг заторопился, засобирался он. - Пойду до своей избы, пора на ночлег укладываться...
       Староста ушел и в доме повисла тягостная, гнетущая тишина. Притихшие и подавленные сидели они по углам, объединенные одним, непоправимым горем.
       - Можно я у вас сегодня заночую, - робко попросила Стешка. - Что-то страшно домой возвращаться, на душе как-то неспокойно...
       - Оставайся, - согласился Николай. - Да и ты, Авдотья, тоже оставайся. Вместе покойнее будет. Вместе как-то легче горе бедовать...
      
       Пришла беда - открывай ворота, потому что подлая одна не ходит, другую следом за собой тащит...
       С того дня Мария обезножила. Проснулась, как обычно, рано. Скорее очнулась, чем проснулась. Пришла в себя от беспамятства, вырвалась из гнетущей темноты. Мутным взором скорбно обвела осиротевшую избу. Хотела, было, подняться, затеплить огонь, а встать не может. Словно чужие, двумя бесчувственными колодами, вытянулись вдоль полатей ноги, не слушаются хозяйку.
       - Коля, подсоби..., бережно тронула завозившегося рядом мужа.
       - Что случилось? - обеспокоился тот.
       - Тише, Стешку не тревожь. Вот, ноги не слушаются, отходились видать..., - виновато прошептала женщина.
       - Господи! Да как же это вышло! Откуда напасть такая! - всполошился Николай. - Одну беду еще не пережили, а уже другой кланяйся...
       Он словно ребенка поднял с постели беспомощную жену и, взяв на руки, нежно прижал к груди.
       - Ничего, мать, не плачь. Даст бог, выдюжим, - принялся он ее успокаивать, сам еще не совсем веря в свои слова. - Еще поднимешься. Может это невзначай вышло. Как хворь пришла, так и уйдет. Выходим...
       - Ну вот, без сыночка осиротели. Теперь вот еще сама калекой немощной сяду тебе на шею, - затужила Мария.
       - Ничего, у меня шея крепкая, сдюжит, - ласково усмехнулся Николай, целуя жену в висок. - Главное, ты, лапушка, эту хворь поганую сдюжь. Негоже, чтобы барин над слезами нашими горькими потешался...
       Разбуженные приглушенным разговором Пономаревых, из Антошкиного закутка высунулись заспанные Авдотья и Стешка.
       - Чего это вы подхватились спозаранку? - позевывая спросила Назарова. - Оклемалась ли, Мария?
       Сквозь утренний сумрак она с удивлением вглядывалась на поникшую подругу, почему-то сидевшую как дите у мужа на коленях.
       - Случилось опять чего? - испуганно округлила глаза.
       - Ох, лучше бы и не оклемывалась, - всхлипнула Мария. - К чему безногой рассудок? Лучше бы сразу сердце остановилось. Представилась бы и сама не терзалась и других обузой не мучила...
       - Да ты что, мать! - снова вскрикнул Николай с укоризною. - Не гневи бога, ищи смерти раньше времени. Это пусть душегубец...
       Плотник не успел договорить, как в окошко постучали и послышался звонкий голосок мальца-подручного.
       - Дядька Никола! Собирайся до господского двора. Барин кличет...
       - Ну, вот! Легок черт на помин! - досадливо крякнул Николай. - Зачем я ему в такую рань понадобился. Опять какая-нибудь дурь в башку втемяшилась. Как это не кстати...
       Осторожно пересадив жену на лавку, Николай стал собираться.
       - Приглядите, бабы, пока за Марией. А то ей и воды подать некому...
      
       - Ты почему о работе не докладываешь? Когда пристройку исполнить было велено, - сразу с порога в лоб сердито пробурчал Степанищев. - Особого приглашения ждешь?..
       Насупившись, хмуря гневно брови, он лихорадочно перебирал на столе бумаги, стараясь не смотреть на вошедшего плотника. Позади за барином в угодливой услужливости выглядывал прилизанный, в новой справной обнове Рябцев и нахально ухмылялся. Пономарев бросил на него презрительно-уничижительный взгляд, от которого у трусоватого лакея тоскливо заныло под ложечкой и он инстинктивно пригнулся.
       - А чего мне ждать! - передернул небрежно плечами плотник. - Работа неделю как закончена. Зуев глядел, работу принял, ему и докладывать. Он у тебя главный ответчик за деревенских...
       - Чего дерзишь барину? - повысил голос Степанищев. - За сына злишься? Гневаешься, что в чужой стороне оставил? Так то не твоего, холопского, ума дело? Я ему хозяин! Мне и решать!..
       - Так что мне теперь тебе в ноги кинуться? Сапоги лизать? - горько ухмыльнулся побелевший от ненависти Пономарев. - Сказать "благодарствую" за оказанную милость?..
       - Молчать, сволочь! Быдло! Перечить вздумал! Да я тебя..., - взвился уязвленный барин.
       - Ну и что ты меня, - насмешливо возразил Николай. - На конюшню отправишь? Запорешь до смерти? Или, как Антошку, на собак каких сменяешь... Эх, барин! Власть-то твоя, только больнее родительскому сердцу ты уже не сделаешь. Большей муки уже не придумаешь...
      
       Степанищев яростно поднял, было, кулаки, но обмяк, отступив перед убийственным спокойствием холопа. Досадливо сопя, он замельтешил по комнате, что-то обдумывая и решая.
       - Ладно. Тоже мне агнец жертвенный нашелся, - конфузливо пробормотал Степанищев, смирея. - Слушай новый урок. Собирайся, сегодня на заимку лесную поедешь. Возьми своего пацана, подручного...
       - А там что за работа для меня. Там вроде все в порядке, никакой порухи не было, - удивился плотник.
       - Не умничай! - вскипел барин. - Значит есть, коли говорю. Этих, как его, ульев для пасеки новых сделаете. Двери поменяй. Слышал, ты знатный специалист крепкие двери делать. Или ты только при порухе их меняешь?..
       Григорий Васильевич бросил на Пономарева ехидный взгляд, а Прошка и вовсе спрятался за высокой спинкой кресла, но Николай пропустил мимо ушей барскую колкость.
       - Не можно мне сейчас из дома отлучаться, - угрюмо возразил он.
       - Это еще почему? - удивленно вскинул бровь барин. - Девица-капризница что ли, могу - не могу...
       - Мария с ног пала, недвижима лежит. Не могу одну оставить, без присмотра...
       - Ничего, не сдохнет, - высунулся из-за хозяйской спины Рябцев. - Переживет как-нибудь. А подохнет, не велика потеря...
       - Это ты у меня сейчас подохнешь, мерзкая падаль, - яростно прошипел вскипевший Пономарев. - Ужо без тебя точно никому урону не будет. Почище станет...
       - Цыц! Бодаться вздумали в хозяйском доме! - рыкнул Степанищев и зло зыркнул на лакея. - А ты, дурень, не встревай! Не твоего ума...
       Барин снова повернулся к Пономареву.
       - Что с бабой случилось? Отчего?..
       - Ты же у нас хозяин! Тебе лучше знать, - язвительно парировал Николай. - Я только мужик. Посочувствовать, да пожалеть, как умею, могу...
       - Но-но, умник! - снова возвысил голос барин. - Делай, что велено, а в остальном я решу...
      
       Степанищев обжег плотника гневным взглядом и раздраженно указал на дверь. Но в тот же миг, будто вспомнив нечто важное и более значимое, остановил его на пороге.
       - Впрочем, погоди. Говоришь, бабу оставить одну не можешь? Жалеть некому? - насмешливо хмыкнул он. - Ладно, черт с тобой, оставайся. Совсем забыл, что Пасха уже не за горами грядет. Ты тогда вот что... Приготовь несколько столов широких для двора и лавок. Скажи Зуеву, что я велел доски дать. И пусть сам зайдет, у меня к нему тоже поручение будет. Что-то он сегодня еще глаз не казал. На печи, на покой уже определился, что ли...
       Отправив Пономарева, неожиданно повеселевший Григорий Васильевич оживленно потирая руки, прошелся по кабинету. Намурлыкивая под нос какой-то веселенький мотивчик, он мерил комнату шагами, сам себе усмехался и что-то обдумывал. Убедившись, что ему больше ничто не угрожает, Прошка вылез из своего укрытия. Он глупо скалился и непонимающим взором следил за оживленным барином.
       - Барин! А для чего столы и лавки заказали? - наконец несмело подал он голос. - Задумал чего?
       - А? Чего? - встрепенулся Степанищев, приходя в себя от своих размышлений. - Ага, Прошка! Задумал! Такое дело задумал! Светлое Христово воскресенье всей деревней праздновать будем...
       - А разве раньше по-другому было. И так никто такого праздника не пропускает..., - непонимающе пожал плечами лакей.
       - Так, да не так! - весело осклабился барин. - То же все по домам гуляли, а теперь вот тут, на дворе, все соберемся, за одним столом, как у Христа за пазухой...
      
       Степанищев хохотнул и задорно подмигнул слуге. Понял, мол...
       - Зачем? - опять тупо переспросил тот.
       - А-а-а! Остолоп непонятливый! - осердился барин. - Заладил как попка в клетке "Зачем, да зачем?" Затем!!! Чего тебе, дурню, не ясно! Видел, как народ вчера на меня косился, что мужики с Украины не вернулись? Вон, весь двор слезами залили. Крик подняли, что окна дрожали. А тут барин, по случаю великого праздника, их в гости позовет. Угощение выставит, приветит. Глядишь, по-другому к доброму хозяину относиться станут. Понял ли теперь, олух?!..
       - А-а-а! - понимающе протянул и согласно закивал головой Рябцев, впрочем, так до конца и не соображая, зачем нужно готовить столы и лавки...
       Но Степанищев уже не обращал на лакея внимания. Его полностью поглотила затея. Неожиданно вспомнив о приближающемся празднике, он тут же вспомнил, как провожали масленицу на Белой Горе. Перед глазами былым воспоминанием всплыли столы с обильным угощением, задорные песни, пляски и забавы, шумная, нарядная толпа сельчан. А главное, холопские лица. Веселые, радостные, благодарные. С каким почтением и благоговением они раскланивались перед своими хозяевами, подобострастно желая здравия и долгие лета...
       "А что, Семен! Не один ты у нас такой умный и сообразительный, заботливый хозяин, - злорадно подумал Степанищев. - Чай, мы тоже не лаптем щи хлебаем. Тоже имеем разумение. Умеем с дворней обращаться. И кнутом, и пряником тоже пользуемся умеючи...".
       Воодушевленный внезапно осенившей его идеей, барин со свойственной напористостью и решимостью взялся за ее воплощение...
      
       ...Несмотря на страстную неделю, на скотном дворе начали резать овец, колоть и смалить свиней, бить птицу. Под присмотром расторопной ключницы Агаты на кухне суетилась целая ватага искусных в стряпне баб, которые варили, пекли, жарили, парили разнообразную снедь на любой вид и вкус. Подобающе случаю, замешивались объемные дежи теста для куличей и сдобы. На винокурне спешно варилось пиво и медовая брага.
       Прошка, получивший теперь от барина большие полномочия, осмелел и ходил по деревне гоголем. Нагло и самоуверенно покрикивал на мужиков, готовивших на дворе качалки, карусели и прочие забавы.
       - К чему это? Что еще за потеху барин выдумал? Вот кутерьму затеял! - удивлялась томящаяся в неведении дворня.
       - Погодите! Скоро все узнаете! - самодовольно щерился щербатой ухмылкой Рябцев. - Для вас же, дармоеды, все затеяно. По барской милости...
       - Это еще поглядеть нужно, кто тут дармоед, - незлобливо огрызались мужики и презрительно косились на хорохорившегося Прошку.
       - Гляди-ка, как подлец нос задирает. - перешептывались они встревожено за спиной лакея. - Никак, подлец, в большую милость к барину попал. Глядишь, Кондрата турнет скоро. Ох, жди тогда дел...
       Но пока еще ничего не предвещало беды и деревня, с напряженным любопытством, наблюдала за суматошными приготовлениями на барском дворе...
       В среду, с утра Степанищев послал Прохора за священником из сельского прихода.
       - Слушай, поп! Праздничную службу справишь здесь, на дворе, - с грубой беспардонностью не сказал, приказал он, едва тщедушная фигура дьячка смиренно протиснулась в его кабинет.
       - Григорий Васильевич! - глянул на него с укоризной священник. - Вы хотя и дворянского сословия, а я всего лишь сельский иеромонах, все же вам подобало бы приличествующим образом обращаться к духовному лицу...
       - А тебе не один хрен, батюшка ли, матушка..., отмахнулся пренебрежительно разгоряченный Степанищев. - Я тебя для дела позвал, а не приличию учиться...
       - Однако...
       - Все, никаких однако, - решительно отрезал барин. - Говорю тебе, службу пасхальную или как там ее, проведешь здесь, у меня на дворе...
       - Григорий Васильевич! Позвольте все же заметить, что сие невозможно. Торжественную литургию положено в храме служить, в соответствии с установленными канонами. Разве можно дом господень в такой день пустующим оставить. Для того храм ставится, чтобы благочестивый христианин в молитве выражал свою веру, надежду и любовь к Богу...
       - Ну вот! Я ему про Фому, а он мне про Ерему! - всплеснул раздраженно Степанищев. - Тут-то тебе чего не хватает! Спасителя на стену повесить? Свечи во все дырки навтыкать?..
       - Не богохульствуй, Григорий Васильевич! - скорбно вздохнул священник и перекрестился. - Бесовское уста твои глаголят, тяжким грехом сатана душу обволакивает. Смири гордыню, опомнись.
       - Упрямишься, значит! - хмыкнул Степанищев.
      
       Он нервно присел к столу и нетерпеливо забарабанил костяшками пальцев по столешнице.
       - А если я тебя сейчас на конюшню? - неожиданно зловеще прищурился он на дьячка. - Рясу сдеру да высеку! Тогда как?..
       - Секи! - решительно и гневно подскочил священник. - Секи, греховодник! Но святые каноны нарушать я не буду!..
       Такое поведение обескуражило и даже напугало спесивого барина. Не приведи господь, донесет в епархию или того выше, до Синода скандал дойдет, ославит на всю округу. Боком выйдет тогда его затея. Не только его дворня, но и соседи сторониться станут...
       - Ну, ты... батюшка, того... Не гневись, - конфузливо закашлялся он. - Перегнул маленько, погорячился... Я, ведь, не больно вашим правилам обучен, все больше по военному делу... Так что, того...
       Степанищев виновато затоптался на месте, соображая, как половчее выкрутиться из сложившейся ситуации. Слава богу, никого при этой злополучной беседе не было.
       - Я как лучше хотел, - оправдывался он. - Раз нельзя, то на нет и суда нет. Слышь-ка, я Прохору прикажу пусть мужиков тебе пришлет. Может подлатать в храме чего нужно, поправить. И баб, чтобы убрались...
       Стараясь сгладить вину, смущенный барин торопливо полез в карман и вытащил бумажник.
       - Да, возьми вот еще денег, пошли кого до Ливен, за свечами. Чтобы все чин по чину было. Ну, а после службы, будь добр сюда, на двор. Трапезу нашу освятишь...
       - Ну вот, теперь слова благочестивого христианина слышу, - умиротворенно улыбнулся священник. - Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа. Истинно...
       Осенив покорно склонившегося Степанищева крестным знаменем, он вышел из комнаты.
       - Боже, милостив буди мне грешному..., - смиренно поклонился вслед барин.
       Но только дверь за дьячком закрылась, он резко выпрямился и зло сплюнул. Глаза его сердито сузились, нервно заиграли желваки.
       - Тьфу, ...твою мать! Святошей так станешь! - зло выругался он и, кривляясь, передразнил невидимого собеседника: - "Гордыню смири! Бесовское баешь!". А вот это видел! Накось, выкуси!..
       Он яростно свернул мясистый кукиш и остервенело ткнул им в закрытую дверь.
       - Прошка, сволочь! Куда ты опять запропастился, лоботряс?..
      
       Христос Воскресе! Вот и пришло оно - Светлое Христово Воскресенье. Веселым, праздничным перезвоном церковных колоколов, вселенской неподдельной радостью прихожан. Казалось, сама матушка-природа выражает восхищение этому великому знамению. Раннее ясное солнышко весело лучилось ласковыми небесными струями и как бы приплясывало в радости над деревенскими крышами. При полном безветрии березки, как юные невесты, беззаботно шелестели нежно-зелеными едва проклюнувшимися листочками. И так, почитай, год от года. В раннюю ли, позднюю ли пасхалию, посреди стужи иль слякотного ненастья, разверзнутся небеса и теплого солнца лучом, синью небосвода, неведомой доселе благостью обласкает, согреет душу божья благодать...
       - Барин повелевает всем на дворе собираться, - прошмыгнул по церковному двору меж деревенскими, приказывая Прошка.
       Лакей нагло скалился, точно это он, а не хозяин являл великую милость. А дворня недовольно хмурилась. "Что еще этому дьяволу, прости господи, втемяшилось? Какая прихоть? Даже в праздник покоя не дает..." - тихо ворчали мужики и бабы и истово крестились от произнесенной в такой день хулы.
      
       После Светлой заутрени деревенский люд нехотя потащился на господский двор. Оно ведь когда не в охотку, по принуждению, то и сладкий пирог поперек горла. Вперед старики и дети. Ведь старый, что малый. А малому, кто первый приласкает, тот и тятька. Шустрая детвора, несмотря на строгую Агату, бдительно следящую за порядком, сноровисто прошмыгнула мимо уставленных угощениями столов. Набив изголодавшиеся рты, а про запас и пазуху, яйцами и пирогами, с визгом и гомоном кинулась осваивать качели и карусели. Старики почтительно поклонившись барину, нерешительно толкались у ворот и, ожидая приглашения, издали подслеповато разглядывали накрытые столы. Уже ближе к полудню потянулись остальные.
       - Христос Воскресе, барин! - сдержанно кланялись суровые мужики.
       - Христос Воскресе! - торопливо вторили бабы и старались, особенно молодые, поскорее проскочить мимо любострастного взгляда барина. Оставшиеся по барской милости "соломенными вдовами", прятали неприветливый взор.
       - Воистину воскресе! Воистину..., - с натянутой усмешкой кивал в ответ Степанищев, словно пастух поголовно считая свое стадо.
       - Что-то не больно торопятся к твоему столу, барин,- съехидничал за спиной Прошка.
       - Цыц, поганец, - сверкнул яростным взглядом барин. - Соберутся, никуда не денутся. На дармовщину и хрен сладкий. Ты лучше не зубоскаль, а примечай, кого нет. Поглядим, кому барский пирог не по нутру. Того и березовой кашей попотчевать тогда не грех...
      
       Душа человеческая, что воск. Обогрей ее ласковым словом, оттает. А если еще чарочкой разогреть, то отмякнет, разомлеет так, что хоть веревки вей, хоть лепи из нее чего заблагорассудится...
       Вот и за барским пасхальным столом угрюмо-хмурые, настороженные лица мужиков и испуганно-недоверчивые бабьи после одной-другой чарки крепкой горилки да хмельной браги потеплели, запунцовели, зарумянились. Неловкое, тягостное молчание сменилось оживленным многоголосым гомоном и поначалу робким, а затем все более громким, заливистым смехом. Глядя на разгуливающуюся дворню, успокоился, повеселел и Степанищев. С вальяжной небрежностью он развалился в своем вытащенном к праздничному столу кресле и насмешливо наблюдал за челядью. Время от времени он кивком подавал домашним слугам команды, чтобы те подливали вино и подносили новые закуски.
       - Гуляйте, мужички, веселитесь! Празднуйте Светлый праздник Христовый! - с нарочитым радушием подбадривал он. - Барин к вам милостив и вы его своим почтением не забывайте!..
       - Благодарствуем, барин! Спасибо тебе за милость! Отслужим, рады стараться! - пьяненько загалдели за столом.
       Лишь примостившиеся на дальнем краю лишенки сдержанно поджамали губы. Это не ускользнуло от цепкого барского взгляда.
       - Все дуетесь, бабы! - окликнул их Степанищев, поднимаясь со своего места. - Зря! Не на век с мужиками своими распрощались. Поработают в Украине и к зиме вернутся. И мне деньжат заработают и вам перепадет. А пока вот, в честь праздничка примите, не взыщите...
       Хмельно икнув, он прошел к бабам, рассовывая кому алтын, кому пятак, а кому и цельный гривенник.
       - Христос Воскресе!
       По пути он милостиво кого по спине похлопал, кого приобнял, а некоторых молодиц ядреных так и сочным поцелуем жаловал. Барская выходка вызвала оживление за столом. Бабы конфузливо завизжали, мужики одобрительно захохотали. "Ай-да, барин! Ай-да, ухарь-купец!". Тот час кто-то затянул песню:
       На лужке, на лужке, лужке,
       При широком поле...
       Хмельное застолье тут же дружно подхватило:
       В незнакомом табуне
       Конь гулял по воле...
       "Ишь ты, воли захотели! Ну-ну. Будет вам и веселье, будет и воля" - хмыкнул насмешливо Степанищев. Воспользовавшись случаем, он взглядом отыскал в толпе Прошку и поманил к себе.
       - Ну, что! Сосчитал народ? Все ли здесь?
       - Дык, почитай вся деревня тутычки, барин. Разве же кто от дармовщинки откажется..., - расплылся в пьяной ухмылке Рябцев. - Токмо Понаморей нет, да Авдотьи Назаровой...
       - А эти что? - нахмурился барин. - Моим угощением брезгуют?..
       - Дык, это... Мария же ногами не ходит. Вот они над ней вдвоем и квохчут, - зареготал Рябцев
       - Тихо, дурень! Народ всполошишь! - оборвал его Степанищев. - А что, девка Авдотьина тут?
       Он вопросительно пробежал глазами по двору.
       - Туточки! - ухмыльнулся лакей. - Она же к кухне приставлена. Видать у печи замешкалась. Кликнуть, что ли...
       - Не надо, не трожь пока. Пусть занимается делом. А вот с Понаморями что делать? Может послать чего от стола в честь праздника?..
       - Обойдутся! Не баре, сами должны к господину своему почтение иметь, - надулся недовольно Прошка, злопамятно припомнив сразу все обиды, испытанные от этой семьи...
      
       - Николай, сходи! Вон, возьми Авдотью и сходи, - уговаривала мужа Мария отправиться к господскому двору.
       - Ну, зачем я туда пойду, - отнекивался Пономарев. - На барскую рожу любоваться. Она мне и так опостылела. Зачем еще светлый праздник себе портить...
       - Да вроде не хорошо как-то, вся деревня ведь собралась. Да и барин осерчает. Подумает, что обиду на него затаили, недоброе против него затеваем...
       - Да плевать мне, что он подумает, - вскрикнул, было, Николай. - Что же теперь гладкой дорожкой перед ним стелиться. И потом, как тебя одну оставить. Значит, я там пить-гулять, барина ублажать должен, а ты одна в четырех стенах томиться должна...
       - Ничего, ступайте. А я, вон, у окошка посижу, на улицу погляжу...
       С этими словами Мария приподнялась на полатях и... стала на ноги. Еще не поняв, что произошло, она инстинктивно сделала шаг, другой к окну и села на лавку. Округлив от удивления глаза, Николай с Авдотьей изумленно глядели на ничего не понявшую женщину. Глаза плотника счастливо увлажнились.
       - Господи, спасибо! Благодарю тебя за великую милость! - истово закрестился он на божницу. - Господи, милостивый, не оставил ты нас в горе нашем. Слава тебе, всемогущий...
       - Батюшки, никак оставила тебя хворь, Мария! Отпустила все-таки проклятая! - радостно кинулась к подруге Авдотья.
       - Что? Неужели я снова пошла? - слабо вскрикнула женщина и залилась слезами. - Вот уж, действительно, в такой день и такая божья милость...
       Растроганный плотник украдкой смахнул слезу и улыбнулся.
       - Вот, видишь, мать, и в наше окошко заглянуло божье солнышко, - взволнованно пробормотал он, обнимая жену. - А ты помирать собралась. Может господь нам еще свою милость кажет, вернет Антошку нашего под родную крышу...
       - Ну, что же, тогда собирайтесь, - устало улыбнулась Мария. - Вместе пойдем. Не к барину на поклон. К общему праздничному столу. К нашим, деревенским. Празднику порадуемся и хвалу богу воздадим. А Степанищев пусть позеленеет от злости, что не в силах сломить нас. Не властен он перед божьей милостью...
      
       Их появление всполошило и поразило всех. Казалось, ударь сейчас молния, прогреми гром, потоком полей дождь, удивились бы меньше и восприняли как вполне естественное явление, каприз природы. Но появление на господском дворе пролежавшей несколько недель недвижимо Марии было воспринято как знамение свыше. Кто-то в изумлении замер с поднятой чаркой, у кого-то застрял во рту кусок, кто-то онемел на полуслове и неистово крестился, кто-то беззвучно запричитал. Величественная и скорбная, точно мадонна, оплакивающая потерю своего дитя, Мария со спокойным достоинством не вошла, вплыла на двор, бережно поддерживаемая с двух сторон мужем и Авдотьей. Степенно, без подобострастия поклонилась барину и сельчанам.
       - Христос Воскресе! - тихо, слабым от недуга голосом промолвила она. - Со светлым Христовым праздником вас, люди добрые!..
       - Воистину воскресе..., - ошарашено выдавил в ответ Степанищев и торопливо кивнул слугам освободить для пришедших место за столом.
       - Воистину воскресе..., - возбужденно загудели за столом сельчане, постепенно приходя в себя от неожиданной встречи. - Батюшки, случится же такое. Ведь недвижима, как колода, была. А тут своими ногами пришла. Стало быть безгрешная. За муки бог ее своей милостью отблагодарил...
      
       - Тетечка Мария! Счастье-то какое! Жива-здорова! - с радостным криком кинулась сквозь толпу к ней навстречу Стешка.
       Обвив женщину за шею руками, девушка горячо расцеловала ее в обе щеки и ласковым котенком прильнула к груди.
       - Гляди-ка, очухалась, - насмешливо хмыкнул Прошка, угодливо склонившись перед барином. - Может она и не хворала вовсе, претворялась...
       - Не приведи господь тебе, дураку, так притворяться, - ткнул его в бок своим неразлучным посохом сидевший рядом Зуев. - Тебе, пожалуй, такой благости от Спасителя не дождаться...
       - И то верно..., - сердито зыркнул на лакея и враз присмиревший Степанищев. - Заткнись лучше, дурень...
       Он с любопытством наблюдал, как на дальнем краю стола, переговариваясь с соседями, устраивались за столом Пономаревы. Но больше его внимание привлекла выскочившая им навстречу девка, разрумянившаяся, лучащаяся от радости, похорошевшая...
       Барин чему-то усмехнулся, тихонько вышел из-за стола и скрылся в доме. На его уход практически никто не обратил внимания. Праздничное застолье, было уже затихавшее, всколыхнулось с новой силой. Дворня оживленно обсуждала неожиданное выздоровление Марии и связывала его с целительной силой святого дня...
      
       Степанищев прошел в кабинет. Разморенный и осоловевший от "хождения в народ" он устало опустился в свое кресло. Из-за окна доносился приглушенный праздничный гам и нестройное пение хмельной дворни. Самодовольно улыбаясь и вспоминая события уходящего дня, барин задремал. Очнулся он, когда в комнате стоял густой сумрак. На дворе было тихо. Лишь изредка слышались пьяные вскрики да суровая брань Агаты, гнавшей со двора последних забулдыг.
       - Эй, Прошка! Ты где? Пойди сюда, мерзавец! - крикнул Степанищев лакея.
       За дверью послышался неясный шорох и еще через минуту в кабинет скорее ввалился, чем вошел едва стоявший на ногах лакей.
       - А я т-тут-точки, барин. Вот он я, здеся! Чего изволишь, благодетель наш! - расплылся в хмельной улыбке Прошка.
       Шатаясь из стороны в сторону, он попытался с почтением поклониться, но не устоял на ногах и вспахал носом ворсистый ковер.
       - Фу-у! Успел уже нажраться, скотина! - брезгливо поморщился Степанищев. - Ишь, развезло как. Не можешь пить, соси говно через тряпочку, гаденыш.
       Барин подскочил с места и остервенело пнул сапогом в бок силившегося подняться Рябцева.
       - Пошел прочь, сволочь! Стешку мне позови!
       - Стешку? - похабно осклабился лакей. - Эт-то можно! Эт-то, мы завсегда п-пожалуста, барин! С-сейчас будет исполнено...
       Кое-как поднявшись на ноги, он вывалился из кабинета.
       - Стешка-а-а! Ты где, дура? Иди, тебя барин к себе кличет! - послышался из коридора его пьяный крик.
      
       - Вот послал бог слугу! Удавить паршивца мало! Одни хлопоты от него, все самому приходится делать..., - сердито пробурчал Степанищев и повернулся к столу, чтобы зажечь свечи.
       - А пошто тогда держите его в доме? Давно бы выгнали пакостника, - послышался вдруг за спиной несмелый девичий голос.
       Барин обернулся и увидел топтавшуюся у порога Стешку. Девушка нервно теребила передник и напряженно, исподлобья, глядела на барина.
       - А, это ты! Пришла? - более спокойным голосом, отходя от гнева, промолвил хозяин. - Ну, как тебе сегодняшний праздник. Небось, устала, с непривычки, бегамши...
       Он снисходительно усмехнулся, пытливо разглядывая робеющую под пристальным взглядом Стешку.
       - Да, нет. Если только немножко. А так я привычная..., - пожала она плечами.
       - Ну, как тебе в доме? Не обижают? Агата, Прошка не допекают?
       - Ничего. Тетка Агата строгая, но добрая. Она меня жалеет. А этот..., - девушка с ненавистью обернулась на закрытую дверь, за которой скрылся Прошка. - Про него вам, чай, рассказали...
       - Ладно. Ты его не бойся теперь, - покровительственно махнул барин. - Я ему, паршивцу, руки-ноги обломаю, если еще раз к тебе сунется...
       - Да он и так свое уже получил. Я за себя постоять могу, - осмелев, задорно вскинула головой Стешка.
       - Ишь, какая смелая! - рассмеялся повеселевший барин. - Молодец! Я люблю норовистых и прытких. Ладно, давай на стол накрывай! Ужинать буду, что-то проголодался дремавши...
      
       - Так ты мне так и не ответила. Понравился тебе праздник сегодняшний или нет? Что деревенские говорят? - снова вернулся к своему вопросу Степанищев.
       Барин пребывал в прекрасном расположении духа. Пропущенная к ужину пара чарок горилки не только способствовала его аппетиту, но и подняла и без того хорошее настроение. Он умиротворенно откинулся за накрытым столом и с благостной усмешкой ждал ответа девушки.
       - Понравился! - живо откликнулась девушка. - И деревенские все довольны. Говорят, отродясь такого дива не видывали. Обрадовались, что тетка Мария на ноги встала. Все считают, что это божье знамение...
       - Действительно, дивный случай, - согласно кивнул барин. - Я и сам был удивлен несказанно. Ну, а ты чего с молодежью не гуляла? А говоришь, что понравилось...
       Девушка неопределенно пожала плечами и, потупившись, вздохнула.
       - Все за Антоном сохнешь, - насмешливо прищурился Степанищев. - Небось, все косточки мне уже перетерла от обиды. Что жалко, что Антона нет?
       - Жалко! - кивнула Стешка и всхлипнула.
       - Ну и дура! - хохотнул барин. - Я же сказал тебе, что он не очень там за домом горюет. И тебе о нем печалиться ни к чему...
       Но, заметив, что девка вот-вот расплачется, примирительно поднял руки.
       - Ладно-ладно, не хнычь. Может это я так, в шутку сказал. Слышала, небось, что бабам давеча говорил. На время мужиков я там, в Украине, оставил. К зиме вернутся. Вот и Антона, если хочешь, верну...
       - Ой, конечно хочу! - радостно вскрикнула Стешка и глаза ее залучились надеждой. - Только вернешь ли...
       - Хм-м, "вернешь ли"..., - насмешливо хмыкнув, передразнил ее Степанищев. - После осенней уборки, наверное, пошлю туда Кондрата, за мужиками. Слушай, может и тебя с ним отправить? Я, кстати, и Антону сказал, что тебя к нему пришлю...
       - Нет, барин, лучше его домой верни. Зачем нам на чужбине..., - жалобно пролепетала девушка и доверчиво поглядела на барина.
       - Вернуть, говоришь, - снова хмыкнул тот, будто что-то обдумывая. - Это задача непростая и особой заслуги требует...
       - Какой? - с готовностью отозвалась Стешка.
       - Какой? Да хотя бы почитания и... доброго отношения к своему хозяину..., - многозначительно прищурился барин.
       - Батюшки! - изумленно всплеснула руками девушка. - Неужели же я почтения не оказываю, в работе не радею?!..
       - Так-то оно так! - пробормотал тот вкрадчиво. - Только вот... со Светлым Христовым Воскресеньем меня и не поздравила. Такая божья милость явилась, а ты...
       - Да как же! Вроде бы... Может забыли, барин..., - еще больше удивилась девушка. - Ну, ладно, тогда еще раз...
       Девушка с готовностью торопливо поклонилась.
       - Христос Воскресе, барин!
       - Воистину, воистину..., - потешался девичьей наивностью Степанищев. - Только как то ты не по-христиански поздравляешь...
       - А как надо?
       - Ну, вроде бы поцеловать полагается...
       - Ой, барин! Что вы! - засмущалась Стешка. - Как можно...
       - А чего здесь особенного, взяла да поцеловала, - весело хохотнул хозяин, закручивая лихой гусарский ус.
       Пунцовая от стыда Стешка несмело приблизилась к барину и торопливо чмокнула его в щеку. - Христос Воскресе!..
       - Ох, бестолковая! Разве так целуются! - насмешливо протянул Степанищев. - Вот как целовать нужно...
      
       Стешка не успела опомниться, как оказалась у барина на коленях и мясистые, слюнявые губы залепили ее приоткрывшийся в испуге рот, не давая ни крикнуть, ни вздохнуть. Девушка беспомощно забарахталась в цепких барских объятьях, отчаянно дубася его маленькими кулачками по широкой спине.
       - Вот как целоваться нужно! - озорно засмеялся Степанищев, не отпуская девку с колен. - Аль Антошка не научил...
       - Ой, срам какой! Отпусти, барин! - брезгливо обтираясь, рванулась с рук Стешка.
       Однако барин и не думал отпускать ее. Крепко обхватив Стешку за талию одной рукой, он наполнил свободной рукой стопки.
       - Э-э! Нет! Теперь надо выпить с барином! - смеясь, протянул он девушке наполненную вином чарку. - За его здоровье и хорошее расположение!
       - Пусти! Не буду я вино пить! - безуспешно пыталась она высвободиться из цепких объятий.
       - Значит, не почитаешь барина! - притворно нахмурился он.
       Девушка нехотя пригубила вино и отставила на стол.
       - Все, теперь отпусти!
       - Нет-нет! - потешался Степанищев. - До дна! Та-а-ак!... Хорошо! А теперь снова поцеловать!
       Измученная Стешка повернула голову и снова поспешно приложилась к барской щеке.
       - Ну, не так же! Опять учить тебя, что ли...
       И снова горячий, влажный рот липуче обхватил ее губы. Но теперь к ужасу девушки барские руки жадно зашарили по ее телу, страстно ощупывали упругий зад, мяли крепкие груди...
       - Господи! Ты с ума сошел, барин! Отпусти сейчас же! - заполошно закричала перепуганная Стешка.
       - Сошел, сошел! С самой зимы свела меня с ума! - в горячечном припадке зашептал возбужденный страстью Степанищев, осыпая поцелуями лицо, шею, плечи мечущейся в его объятьях девки. - Ох, ты, ягодка моя, сладенькая! Хочешь, хозяйкой в доме сделаю! На серебре есть будешь! В шелка одеваться! Как сыр в масле у меня кататься будешь. Только не противься...
      
       Страстный порыв перепугал девушку и она отчаянно пыталась вырваться из цепких рук, что еще больше раззадорило барина.
       - Ах ты, козочка моя брыкливая! - страстно приговаривал он, не переставая лапать девку. - Страсть как люблю таких строптивиц! Я ведь и Антошку специально сплавил, чтобы не путался сопляк под ногами, не надкусил мою ягодку...
       Кто знает, чем закончилась бы эта вакханалия. Но Стешка кое-как вывернулась, подхватила со стола наполненную чарку и выплеснула вино барину в лицо. От неожиданности тот опешил и на миг ослабил объятия. Этого пленнице хватило, чтобы вскочить на ноги и кинуться к двери.
       - А-а-а, сука непокорная! Прошка, держи эту бл...ь! - в бешенстве взревел Степанишев, протирая залитое вином лицо.
       К несчастью девушки лакей оказался рядом. Подлец хоть и был изрядно пьян, но, прильнув ухом к двери, чутко прислушивался ко всему, что происходило в комнате. Распахнув дверь, он угрожающе двинулся на Стешку.
       - Что, птичка, влетела в силки? - злорадно осклабился он. - Сейчас, сучка, узнаешь, где...
       Что "где" он пояснить не успел. Собрав последние силы, Стешка ненавистно саданула его коленом в пах и как заправский борец, схватив за шкирку скрюченное тело, отбросила Прошку в угол.
       - А-а-а, падла! Убью-ю-у, гадина! - взвыл, корчась от боли он.
       - Ха-ха-ха! - неожиданно громко рассмеялся Степанищев. - Ай-да Стешка! Вот тебе и сопля зеленая, жопа с кулачок! Огонь-девка! Ух! Любо!
       Отчаянная дерзость, с которой девушка ему сопротивлялась и та решимость, с которой она расправилась с лакеем, развеселила и позабавила барина. Приступ гнева мигом улетучился, он обмяк и успокоился.
       - Хороша кобылка ретивая! Во, как взбрыкивает! Горяча! Норовиста! Какова же она тогда в постели будет? - с вожделенной ухмылкой глядел он вслед выскочившей из комнаты девке.
       - У-у-у, паскуда! Ужо погоди, я тебя взнуздаю! Все бока измочалю, стерва! - выл в углу от злости и боли Прошка.
       - Заткнись, придурок! - презрительно цыкнул на него барин. - Тоже мне, мочальщик нашелся! А, ведь, ты уже не впервой по сусалам от девки получаешь. Яйца-то, хоть целы, объездчик лошадиный? А то беги скорей на кухню, глазунью жарь, пока не протухли...
      
       Не помня себя, Стешка заполошно выскочила из дома и что есть мочи темным проселком помчалась к деревне. Авдотья с Пономаревыми мирно пили чай за столом и вели неторопливую беседу, обсуждая прошедший день и тихо радуясь выздоровлению Марии, когда в избу вбежала дочка. Растрепанная, простоволосая, заплаканная...
       - Что с тобой, доченька? Случилось чего? - встревожено кинулась навстречу мать. - На тебе лица нет. Неужели опять этот паршивец, Прошка, по пьяному делу проказничать вздумал?
       - Нет, мама! - зарыдала в голос девушка. - Барин...
       - Господи! - побелела, оседая на месте Авдотья. - Дождались...
       - Вот клубочек и распутался! - в сердцах треснул кулаком по столу Николай. - Склеилась картинка!..
       - Какая картина, Коля? - обеспокоилась и Мария.
       - Неприглядная, мать, картина. Ох, какая неприглядная! - ответил тот закипая. - Теперь ясно, зачем ему Антон наш в дороге понадобился. Он еще тогда задумал от него избавиться. Тогда уже положил глаз паскудник на Стешку. А Антон как бельмо в глазу мешался. Для того и велел ее в дом приставить, чтобы привыкала. И сегодня специально гулянку устроил. Глаза дворне вином залил, рот сдобным пирогом заткнул, еще и в уши по алтыну сунул. Значит, чтобы молчали, ничего не видели и не слышали, когда он безобразничать будет...
       - Дядя Коля! Он так все и сказал мне, - шмыгнула Стешка. - Все смеялся, что Антона на чужбине специально бросил, чтобы под ногами не путался. Предлагал хозяйкой в доме сделать, только чтобы покорилась...
       И Стешка сквозь слезы рассказала близким о приставаниях барина.
       - Ну, погоди же, душегуб! - сузил в ярости глаза плотник. - Попомнишь наши слезы!
       - Ты чего задумал, отец? - забеспокоилась Мария. - Сам же не раз говорил, что плетью обуха не перешибить. С топором или с вилами на барина пойдешь? Хочешь, чтобы в кандалы да на каторгу сослал тебя этот ирод...
       - Не кипятись, мать! Грех на душу не возьму, но и молчать больше не стану. Завтра же на двор схожу...
      
       - А, Пономарь! Ты чего это спозаранку? - позевывая, как ни в чем не бывало, встретил его на крыльце заспанный Степанищев. - Голова болит после вчерашнего? Опохмелиться, что ли, чарку поднести?
       - Нет, барин! У меня голова чистая, в похмелье не ломит. Да и негоже твое пасхальное вино оказалось. С него не похмелье, а больше оскомина. А вот тебе видать вчера застило...
       - Ты чего мелешь, мужик! - выпучился барин.
       - Да не мелю, барин. А спросить хочу, - спокойно ответил Николай. - Ты когда пакостничать перестанешь? Когда девок наших, детей неразумных в покое оставишь?
       - Что-о-о!!! Попрекать меня вздумал! Куда нос суешь, поганец! - взбеленился Степанищев. - А эта сучка малая уже донесла, успела нажаловаться? Не держиться язык за зубами, как говно в жопе! Что ж, ей же хуже! Высеку стерву, чтобы поганым языком, как помелом не махала...
       - Ты, барин, грозу не напускай! - сурово возразил Николай. - Я тебе уже сказал, что ты мне большей муки уже не придумаешь. Лучше оставь девку в покое. Аль думаешь, что Антошку на чужбину упек, отца нет, так за сироту и заступиться некому. Стешка как дочь мне. Не тронь...
       - Чего-о-о..., - прошипел Степанищев.
       От приступа бешенства у него полезли глаза из орбит, а изо рта выступила пена.
       - Да ты... ты..., - ярился он. - Пожалел я тебя, не угнал тогда в лес, без присмотра хворую не оставил. А напрасно. Так ты за господскую милость благодаришь. Что, хамло, обрадовался, что баба поднялась? Божьей милостью возгордился. Так я укорот быстро найду. У меня своя кара найдется... Кажется, я тебе работу уже назначил? Прочь на заимку, сволочь! Чтобы к вечеру духу твоего в деревне не было...
       Степанищев яростно сжал кулаки и кинулся было на плотника, но запнулся, встретив суровый неприступный взгляд. Он лишь погрозил Николаю издали и скрылся в доме...
      
       "Недолго ты, барин, благодетелем был, недолго, - укоризненно распекал в душе Степанищева по пути домой Николай. - Не по плечу волку овечья шкурка. Сразу поганое нутро наверх вылезло. Думал бельмы холопские вином зальешь, пасхальным куличом горло заткнешь и тем своему беспутству волю дашь? Что же тебе, пакостнику, неймется. Когда же ты, похабник, угомонишься? Баб тебе мало, девок сопливых подавай! Скольким же ты семьям горя и слез принес! Господи! Призовешь ли ты когда к ответу за такое беспутство, греховодника! Защитишь ли детей наших от его самодурства и притязаний...".
       - Эй, Николай! Здорово! Чего мимо проходишь, не здороваешься?..
       Пономарев настолько погрузился в свои тягостные раздумья, что не заметил идущего навстречу старосту.
       - А, Демьяныч! Извини, задумался. Голова кругом идет...
       - О чем же ты так крепко задумался, что меня чуть не сшиб, - усмехнулся Зуев. - Аль барин забот прибавил? Ты, вроде, как от него идешь?
       - Да от него, ирода! - досадливо отмахнулся плотник. - Чтоб ему...
       - Ну-ну, чего это ты на Святой неделе вдруг лаяться вздумал. На хозяина хулу возводишь. Или плохо приветил? - лукаво прищурился староста. - Благодетель, ведь, так старался угодить... Такой празник дворне устроил! Наверное, за все прошлые годы и еще на десяток вперед утробы голодные набил... А ты его костеришь, по чем свет стоит...
       - Приветил по-барски! Милостей наговорил, как медом напоил..., - съязвил Пономарев. - От ласки его душа горит и живот пучит, как с кислого молока...
       - Ладно, пошутили и будет, - нахмурился Зуев. - Говори толком, что произошло.
       - Ох, Кондрат, произошло. Такое произошло.... - горестно вздохнул Николай.
       - Да не причитай ты, как баба. Говори, не тяни, - прикрикнул нетерпеливо староста.
       - Вот я и говорю, что не успели Стешку от Прохора отбить, как другой пакостник объявился. Вчера вечером Степанищев заманил ее к себе в покои...
       - Что, снасильничал девку?.. - округлил глаза Кондрат.
       - Не успел. Вырвалась. Глаза бесстыжие ему вином залила и вырвалась...
       - Ха! Проворная стерва! - хмыкнул Зуев. - Надо же с таким боровом справилась. Хм-м...
       - Ну, да! Сегодня справилась, отбилась. А завтра? Ему же если в башку втемяшится блажь..., - посетовал плотник.
       - А тебе что с того? - насмешливо смерил его взглядом староста. - Он хозяин над холопами, ему и решать, что делать...
       - Да ты что, Кондрат! - вскипел Пономарев. - Она же дите еще! Не мы ли ее от этого поганца Рябцева спасали...
       - Так то лакей, а это барин! Понимай разницу, мужик! Не суй свой нос, куда не след.
       - Э, нет, Кондрат! Я сироту в обиду не дам! Стешка нам с Марией как дочь. А теперь, когда Антона не стало, в особливости. Так можешь своему хозяину и передать. Я над своим дитем куражиться не позволю...
       - Окстись, дурень! - цыкнул презрительно староста. - "Не позволю!" Да кто тебя слушать будет! Руки коротки, чтобы господину своему перечить...
       - Коротки не коротки, но я от своего не отступлюсь, - угрюмо стоял на своем Николай.
       - Ступай домой, заступник, или куда там барин тебя послал! - отмахнулся староста. - По пути голову в ключ засунь, охолонись маленько. Эх-хе-хе, неисповедимы дела твои, господи...
       Старик с сожалением поглядел вслед удаляющемуся Пономареву и потащился к барской усадьбе...
      
       - И ты меня попрекать явился? Тоже уму-разуму учить будешь? - набычившись, из подлобья глянул на старосту Степанищев. - Это по твоей милости холопы, как хотят по двору шастают, что хотят, то и говорят барину. Распустил, сволочей, разбаловал...
       - Так, ведь, барин и кожаная шлея рвется, если ее тянуть сверх меры. А человеческие жилы тоже предел имеют, - спокойно возразил Зуев. - За столько лет от твоих причу..., тобто каприз...
       Староста замешкался подбирая приличествующее определение, чтобы не сердить барина.
       - Словом, лопается уже терпение у людишек от твоей... неугомонности, - наконец подобрал нужное слово Зуев. - Ты же сам знаешь, что народ злить нельзя. Как бы смуты не вышло...
       - Глядите-ка, еще один защитничек выискался! - в притворном изумлении всплеснул руками Степанищев. - Еще одному праведнику барские грехи покоя не дают!
       Ерничая, барин шутовски раскланялся перед старостой.
       - Мил-человек, будь добр, подскажи, сделай милость, - заглядывая с притворным подобострастием в глаза, гнусаво запричитал он. - Как мне в своем доме жить подобает, как с холопами своими обращаться. Научи неразумного уму-разуму...
       Степанищев еще с минуту покочевряжился перед стариком, затем выпрямился и сурово сдвинул брови.
       - Так, что ли, мне в своем хозяйстве вести! Не дождетесь! Вот вам, - он со злостью скрутил кукиш и сунул под нос старику. - Накось, выкуси...
       - Не глуми, барин! - спокойно отодвинул в сторону свернутую фигу староста. - Чего мне тебя учить. Сам знаешь, дурака учить, только портить...
       - Что-о-о! - выдохнул, безумея Степанищев. - Это кто дурак? Ты кого дурнем обозвал, сволочь! Е..., твою мать! Ах ты ж, старый выблядок! Пень трухлявый! В могилу одной ногой уже залез, а ерепенишься. Да я тебя сейчас же велю живым прикопать, чтоб не смердел больше под ногами. Ты гляди, какой смелый стал.
       Взбеленившийся барин заметался по комнате, осыпая проклятьями старосту.
       - Долго я тебя терпел старый! Но ты сам сказал, что всякому терпению приходит конец. Надоел ты мне со своими советами. Иди-ка лучше на печку, отдыхай и на глаза мне больше не показывайся. Эй, Прошка, иди сюда! Передай ему дела и...
       Степанищев не договорил, а только зло махнул старику на дверь и отвернулся...
      
       Весть о том, что барин назначил старостой Прошку Рябцева, мигом облетела всю деревню.
       - Господи, дождались счастья! - беспокойно прошелестело, аукнулось из конца в конец и затихло в тревожном ожидании, но длилось оно не долго.
       Спустя час, как Зуев покинул господскую усадьбу, вдруг послышался звон колокольчика и по опустевшей деревенской улице неспешно проехала открытая коляска. В ней сидел Прошка Рябцев. Приодетый в новую поддевку поверх шелковой малиновой рубахи, в хромовых гармошкой сапогах и лихо заломленном картузе с лаковым козырьком, бывший конюх барственно развалился на мягком сидении и с самодовольным видом оглядывал окрест. Однако у дворов было пустынно и тихо. Прошка остановил коляску посреди деревни и даже приподнялся с места, пытаясь отыскать хотя бы одну живую душу. Никого! Деревня словно вымерла, лишь маленькие мутные окошки надежно прятали за собой притаившиеся, напряженные лица сельчан, сумрачно наблюдавших за происходящим на улице.
       - Эй, народ! Вы куда, сволочи, все подевались? - тонко вскрикнул новый староста и даже притопнул ногой от нетерпения, от чего лошадь испуганно дернулась с места, едва не вывалив седока в придорожную грязь.
       Рябцев досадливо поморщился и сердито замахнулся на бедное животное.
       - Тпру-у-у, стерва! Стой, пока не огрел! - прикрикнул он угрожающе и снова с растущим недовольством окинул молчаливые избы. - Ну-ка, выходите все на улицу! Чего попрятались! Ужо я вас!..
       Но деревня упрямо молчала.
       - Ах, так! В прятки со мной играть вздумали! Ладно, поиграем! Помянете еще меня! - взъярился свежеиспеченный староста. - Сами с поклоном прибежите...
       Уязвленный таким невниманием, он остервенело стеганул лошадь, развернул коляску и помчал к барскому дому.
       - Это уж, точно, помянем, - угрюмо бурчали мужики, возвращаясь от потаенного наблюдения за Прошкой к своим домашним делам. - Гляди-ка, какой барин заделался! Без коляски теперь шагу ступить не может. Через губу не переплюнет. Гонор свой показывает. Да, дела! Под Кондратом было несладко, а под этим паршивцем наплачешься...
       Казалось, горестное настроение сельчан передалось самой природе. С утра еще веселое и ласковое весеннее солнце, вдруг от чего-то нахмурилось и недовольно спряталось за набежавшую тучу. Потянул пронизывающий студеный ветер и лазурную синь неба затянуло тяжелыми свинцово-серыми облаками. Яркие весенние краски померкли и над деревней, оплакивая горькую холопскую долю, занудил затяжной холодный, мелкий дождь...
      
       ... Лишь к середине мая затянувшееся ненастье сменилось ведром, ясной, погожей погодой. Под жаркими лучами смилостившегося солнца задремавшая от холода весна принялась резво наверстывать упущенное. Обильно напоенная влагой, согретая земля мощно погнала в рост сочное разнотравье, на глазах укрываясь цветастым плотным ковром. Так что уже после Троицы дружно запели косы на тучных лугах, наполняя воздух пьянящим ароматом свежескошенной травы и подсыхающего сена.
       Угомонившийся, присмиревший (а может и уставший) после длительной гостевой поездки и пасхального загула Степанищев с головой окунулся в хозяйственные хлопоты своего имения. Казалось, барин совсем забыл о неприглядном инциденте с дворовой девкой и вовсе потерял к ней интерес. Каждый вечер он самолично объезжал покосы, придирчиво осматривая, хорошо ли просушено сено и ладно ли сложены копны. Чтобы побыстрее справиться с сенокосной страдой, он приказал выгнать на работы всю деревню от мала до велика, оставив в деревне только древних, немощных стариков и малых сосунков.
       Однажды, на закате дня Степанищев, как обычно объезжал все полевые стоянки, проверяя работу. Косцы только закончили косьбу по вечерней росе, бабы разбили для просушки свежие валки. Народ потянулся к кострам, где дымился в котлах нехитрый ужин. По дороге к одной из стоянок барин вдруг услышал плеск воды, женские голоса и веселый смех. Он остановил повозку и спрыгнул на землю, воровато оглянулся и сторожким, охотничьим шагом пошел на голоса. Пройдя небольшой березовой посадкой, он осторожно раздвинул ветки густого кустарника и замер. В протекающей по неглубокому оврагу речке купались бабы. Беззаботно переговариваясь, одни неторопко омывали просоленное потом тело, другие, уже помывшись, белея обнаженным телом на берегу, расчесывали мокрые волосы, а третьи, переодевшись, потащились вверх по противоположному косогору, к ночлегу.
      
       Полюбовавшись женской наготой, Степанищев собрался, было, покинуть свое укрытие, как вдруг к реке стали спускаться еще трое. В уходящих лучах заката, он узнал в пришедших Марию, жену плотника, и Авдотью с дочерью. Что-то забытое, приглушенное кольнуло в груди, в висках гулко застучало. Барин, словно зверь перед прыжком на добычу, замер на месте, широко вздувая ноздри. Он судорожно облизал пересохшие губы и напряг зрение. Впрочем он находился с закатной стороны и противоположный берег речушки еще был достаточно освещен.
       Пришедшие женщины о чем-то перебросились словами с уже закончившими купаться бабами и неторопливо переминались на берегу. Зайдя по щиколотку в воду, они словно пробовали ее на вкус, решая стоит ли отдаться во власть, прогретой как парное молоко, реке. Наконец, решившись, и они стали раздеваться. Первой неспешно стащила с головы платок, распустила волосы и спустила с плеч просторный сарафан Мария. Барин невольно залюбовался ею.
       Женщина подняла навстречу вечернему солнцу печальное лицо, устало смежила глаза. Медленно и плавно подняла руки и запустила ладони в густые, темно-русые, слегка тронутые ранней сединой волосы. Словно нехотя собрала их в большой пук и тут же кивком головы расплескала их волнами по округлым покатым плечам. Прогнувшись, потянулась в истоме, разбрасывая в стороны руки, разминая плечи и затекшую с работы спину. Но в тот же миг она живо нагнулась, подхватила подол рубашки и потащила ее вверх, через голову. Похотливому взору Степанищева открылось сияющее свежей белизной упругое стройное тело еще не старой женщины. Горящими глазами он жадно пожирал ее высокие стройные ноги, крутые бедра, узкую талию и плоский девичий живот. А вот колыхнулась, освободившись от одежды крупная, но еще крепкая, не отвислая грудь.
       "Хороша, однако, баба у плотника, - с сожалением и завистью отметил барин. - Как же я ее раньше не приметил. Интересно, а Пономарь ее еще топчет, или...". Однако, его внимание переключилось в другую сторону. Там с детской поспешностью рядом с матерью раздевалась Стешка. Торопливо стащив с себя сарафан, она также порывисто и шустро выскочила из рубашки. Оставшись голышом, словно разбаловавшийся ребенок, она склонилась к воде и, зачерпнув ладошкой, озорно плеснула на вскрикнувшую от неожиданности мать. Счастливо засмеялась и весело пробежала взад-вперед по узкому бережку. Маленькая, как два наливных яблочка грудь колыхнулась в такт бегу. Розовые пятки смешно шлепали по упругим ягодицам.
       Она с разбегу заскочила в речку и совсем по-мальчишески нырнула, нахально сверкнув округлившейся как мяч попкой. У Степанищева от увиденного кровь ударила в виски, пересохло, запершило в горле. Он разгорячено затоптался на месте, от чего под ногами хрустнула сухая ветка. Треск показался ему таким оглушительным, что он в испуге присел и закрыл глаза. К счастью плеск воды заглушил этот шум и он снова осторожно раздвинул ветки, чтобы снова полюбоваться купающимися, но...
       - Барин! Григорий Васильевич! Ты где? - послышался от дороги беспокойный голос Прошки.
       Его визгливый крик луной прокатился по перелеску и стукнулся в склон речного оврага. Услышал ненавистный голос нового старосты, женщины испуганно присели в воде, тараща глаза на темнеющую вверху посадку. Тут же они заполошно выскочили на берег и, торопливо натягивая одежду на мокрое тело, поспешили к стоянке.
       - Тьфу, зараза! Принесла тебя нелегкая! Откуда ты взялся! - сердито сплюнул барин и выбрался из своего укрытия. - Чего орешь, дурак! Оглохнуть от твоего крика можно...
       - Барин?! Ты здесь! А я гляжу, коляска твоя стоит, пустая. Тебя нет...,- глупо пялясь на Степанищева, расплылся в угодливой ухмылке Прошка.
       Барин зло зыркнул на старосту и молча полез в коляску.
       - А ты чего там делал? - удивленно кивнул на лесок Рябцев.
       - Чего-чего! Чего надо, то и делал! Тебя забыл спросить..., - хмуро огрызнулся Степанищев.
       Он сосредоточенно расправил поводья, усаживаясь поудобнее на месте, кляня в душе по чем зря появившегося некстати слугу. Барин еще раз досадливо поморщился и с раздражением глянул на топтавшегося у повозки Прошку.
       - Поссать захотел, зашел в кусты, - язвительно прошипел он. - А ты, придурок, крик поднял на всю округу...
       - Дык, я того... Гляжу, коляска пустая стоит... Ну, я это..., - недоуменно пожал плечами лакей вслед уезжавшему барину.
      
       То вечернее купание стало для Степанищева наваждением. Куда бы он не пошел, чем бы не занимался, перед глазами неотступно стояла беззаботно улыбающаяся Стешка. Голая, желанная и... недоступная...
       "Ах, ты, ягодка-малинка! Сладкая моя!- свербило в его воспаленном мозгу. - До чего же хороша, стерва! Кобылка моя необъезженная!..". Он восстанавливал в памяти все мельчайшие подробности той картины, каждую деталь, каждый участок девичьего тела. "Надо же! У нее даже родинка на бедре совсем как моя...". И ни к чему было старому беспутнику, откуда у дворовой девки внизу живота в точности такое же, величиной с горошину, родимое пятно...
       Вожделение усилилось и стало невыносимым, когда сенокос закончился, деревенские вернулись домой, а на господской кухне снова зазвучал знакомый девичий голос.
      
       - Вели баню приготовить на вечер! - коротко приказал он после обеда Рябцеву.
       - Барин, а может на купальню съездим! - предложил тот. - Гляди, какой день. И без бани жаркий. Вода, как чай, горяча...
       Прошка причмокнул и мечтательно закрыл глаза.
       - Я сказал - баню! - рявкнул Степанищев, что староста аж подпрыгнул на месте от испуга и заслонился точно от удара.
       - Спина что-то ноет. Распарить, размять надо, - уже спокойнее пояснил барин.
       - А-а-а! - понимающе расплылся в ухмылке староста. - Так бы сразу и сказали! Это мигом сообразим. Все как обычно?..
       - Нет! - оборвал его барин. - Сам пойдешь со мной...
       Вечером, проходя мимо кухни, он окликнул Агату: - Скажи Стешке, пусть квасу в баню подаст...
       Шедший следом Прошка догадливо осклабился и похабно подмигнул суровой ключнице.
      
       - Ох, девка! Попала ты, как курица в ощип! - сокрушенно посетовала Агата, наполняя глиняный жбан холодным квасом. - Конечно, мое дело сторона. Мало ли таких, как ты тут прошло. Одной больше, одной меньше, какая разница.
       Стешка с тревогой смотрела на нее, не сообразив еще, о чем идет речь. Ключница опасливо оглянулась и подвинулась к ней поближе, переходя на шепот.
       - Не хочу с тобой еще один грех на душу брать. Поостерегись, девка! Барин с Прошкой в баню пошел. Тебя велел с квасом прислать. Смекаешь, к чему?..
       - Что же мне делать? - испуганно округлила глаза девушка.
       - Вот тут я тебе не советчица! - развела руками Агата, принимая свой обычный неуступчивый облик. - Мое дело тебя направить, приказ барина выполнить. А я тебя еще и предупредила. Так что, дальше тебе самой решать, как выкручиваться будешь...
      
       Прижав к груди жбан, несчастная девушка на ватных ногах словно на заклание потащилась к бане, судорожно соображая, что ей делать. Как жаль, что нет рядом ни матери, ни тетки Марии. И дядю Николая барин услал с деревни. Как с ними спокойно. А сейчас некого позвать для защиты, попросить о помощи.
      
       Просторный бревенчатый сруб бани располагался в дальнем углу господской усадьбы, притулившись спиной к обширному саду. Невысокое крыльцо выходило сначала на открытую веранду и далее в предбанник. Сейчас дверь предбанника была приоткрыта. Стешка осторожно поднялась по ступеням, поставив посудину с квасом на порог, несмело окликнула:
       - Эй! Я вам квас принесла!..
       - Давай сюда! - неожиданно послышался рядом голос Степанищева.
       Девушка скосила внутрь глаза и увидела в предбаннике сидящего на диване совершенно голого барина, а рядом с ним ухмыляющегося Прошку.
       - Ну, чего там топчешься! Внеси сюда, на стол, вон, поставь! Ну, кому велено! - скомандовал барин.
       - Давай-давай! Шевелись! Чего застряла, барина ожиданием мучишь! - кровожадно ощерился Прошка и кинулся было схватить девку.
       - Еще чего! Ишь выдумали срамить, похабники! - крикнула Стешка и резво отскочила к крыльцу.
       - Стой, сука! Иди, барину квас подай! - рванулся вслед озверевший староста, но запнулся на пороге о стоящий там жбан. - У-у-у, гадина, порву-у-у!
       - Не барин! Сам подашь! - вспуганной ланью стремительно помчала меж деревьями, не слыша несшихся вслед ругани, угроз и проклятий.
      
       - Эх, зря ты, девка, кочевряжишься! - сожалеюще хмыкнула Агата, когда та бледная и дрожащая от страха заскочила на кухню и испугано забилась в угол. - Не ты первая, не ты последняя. Перетерпела бы, глядишь, барской милости удостоилась, зажила бы по-людски...
       - Да что ты такое говоришь, тетка Агата! - вскрикнула обиженно и возмущенно Стешка. - Как можно...
       - Так, вот, и можно, девонька, - отмахнулась ключница. - Только, помни - Степанищев от своего не отступится. Если ему в башку втемяшилось, то своего добьется. Но, коль добром не получается, силой возьмет...
       - Господи! Что же мне делать, горемычной?!
       - А это, девка, сама выбирай...
      
       - Ну, что? Не идет кобылка в стойло? Взбрыкивает, норов показывает..., - ухмыльнулся, вопросительно прищурившись, Степанищев. - Пора уже, пожалуй, взнуздывать, свой характер ей показать. Зайди, после бани ко мне, помозгуем, узду подберем...
       Удовлетворенно хлопнув себя по голым коленям, словно нашел выход из тупика, он молодо подхватился с места и поспешил в парную...
      
       ... Авдотья только закончила очередное работу и засыпала угли в утюг, чтобы разгладить шитье, когда в избу ввалился Прошка. Он бесцеремонно протащился в светлицу, пытливо оглядывая по пути все полки и углы.
       - Куда прешь, скотина, грязными сапожищами! - замахнулась на него тряпкой женщина. - С утра только прибралась! Чего тебе тут нужно?..
       - Заткнись, дура! - цыкнул на нее Рябцев, угрожающе поднимая кулак. - Это мое право заходить куда хочу и когда хочу. Уберешься еще, не переломишься. Вот, пришел проверить, чем занимаешься. Огороды бурьяном заросли. Дык, теперь, после косовицы, баб на прополку собираю...
       - А, это тогда без меня! - отмахнулась Авдотья. - Мне барин своей работы надавал. Дай бог, с ней управиться...
       И она отвернулась от старосты, считая разговор исчерпанным.
       - Ладно, коли так, - согласился Прошка. - Дай тогда попить, что ли. Жарко на улице.
       - Вон, ведро в углу стоит. Пей, - небрежно кивнула на воду Авдотья.
       - А что, квасу нет?..
       - Так, ведь, Стешка тебе подавала! Что, не напился?.. - зло прищурилась Назарова. - Кувшин на столе стоит...
       - Ты мне не зыркай, зенками не жги, - повысил голос Прошка. - Холодного подай, из подполья...
       Авдотья ненавистно глянула на Рябцева и метнулась в сени. Прошка воровато еще раз осмотрелся, опасливо глянул на дремавшую у печи кошку, точно она могла ему в чем-то помешать и метнулся в передний угол. Торопливо достав из-за пазухи свернутую тряпицу, также воровато и поспешно сунул ее за божницу...
       В дверях он столкнулся с возвращавшейся Авдотьей, едва не выбив из ее рук кувшин.
       - Ладно, некогда мне. Я со стола уже напился. Кислый у тебя квас, Авдотья...
      
       А дня три спустя барин заглянул в людскую мрачнее тучи. Угрюмо оглядел всех, кто там находился и поманил Агату.
       - Собери всех, кто к дому приставлен и Прошку позови...
       - Случилось чего, барин, - притворно обеспокоился староста, входя в комнату.
       - Случилось! - сердито пробурчал барин и снова внимательно оглядел сбившуюся напротив дворню. - Сережки, от жены-покойницы память, со шкатулки пропали. Хотелось бы узнать, кому они так приглянулись, что к рукам прилипли...
       Бабы испуганно ахнули, конфузливо закряхтели мужики.
       - Что? Некому признаваться?.. Ладно! Будем сыск учинять...
       Искать черную кошку в темной комнате, тем более когда ее там нет - пустая затея. Но это был хорошо срежиссированный спектакль, в котором каждому была определена своя роль. Естественно, что проведенный с особым тщанием обыск слуг и поиски в доме ничего не дали. Подыгрывая барину, Прошка незаметно подмигнул ему, как бы спрашивая разрешения на свою партию.
       - Надо бы в избах поискать. У тех, кто дома, в деревне, живет, - изобразив на лице крайнюю озабоченность предложил он.
       - Что ж, пошли искать в деревне..., - согласно кивнул Степанищев и изнурительная пытка продолжилась дальше.
       Последней в этой унизительной процедуре была изба Назаровых...
      
       Прошка для виду пошарив по углам, прошел к божнице и сунул туда руку. Вытряхивая на пол хранившиеся там свечи, пучки трав и прочую мелочь, он вытащил и свернутую тряпицу. С торжествующей усмешкой он медленно развязал сверток и подал его Степанищеву. Из развернутого узелка на ладонь вывались, хищно блеснув драгоценным огнем злополучные сережки. Стешка побледнела и отчаянно замотала головой.
       - Это не я! Не видела я их, не брала! Господи, не грешна я!
       - На конюшню! - коротко бросил барин.
       - Пощади! Не позорь девку! Не виновата она! - кинулась ему в ноги Авдотья. - Лучше меня казни, только ее не трожь...
       - Не выгораживай! Спрос с виноватого, - жестко отрезал Степанищев и, пнув дверь ногой, грозно вышел прочь...
       - Ну, что! Влипла, воровка! - ухмыльнулся торжествующе Рябцев и обернулся к барским лакеям. - Вяжите ее и на конюшню...
       - Не-е-ет! - истошно закричала Стешка. - Не виновата я! Нет на мне греха! Не брала-а-а!
       Но угрюмые, безучастные мужики не слушали этих стенаний. Они легко подхватили в охапку сопротивляющуюся девушку и потащили со двора.
       - Не виновата! Не виновата она! - бросилась следом обезумевшая от горя Авдотья, пытаясь отбить, спасти свое дитятко.
       Но Прошка грубо схватил ее за плечи и отбросил в сторону. Повозка резво тронулась с места, увозя очередную барскую жертву на расправу. А несчастная мать ползла в придорожной пыли и тянула в бесполезной мольбе руки: "Не виновата, не виновата, пощадите...".
       - Ну, девонька, снимай сарафан! - вкрадчиво проворковал неожиданно подобревший и ласковый Степанищев, перебирая в руках вожжи.
       Стешка забилась в угол, испуганно тараща глаза и отчаянно замотала головой.
       - Снимай, снимай! - как-то буднично и скучно повторил барин. - а то изорвем, как домой пойдешь.
       Стешка покорно спустила к ногам платье и стыдливо зажалась.
       - Рубаху тоже снимай! - скомандовал барин и глаза его масляно заблестели.
       От этой команды Стешка вздрогнула и дернулась как от удара бича. Лицо девушки залилось краской и она беспомощно оглянулась.
       - Чего озираешься? - хмыкнул барин. - Отсюда не выпорхнешь, клетка крепка. Говорил же дуре, не противься, покорись. Глядишь, я бы сам тебе эти сережки и подарил. А теперь чего?..
       Степанищев посмеиваясь попытался изобразить сочувствие.
       - Смилуйся, барин! - кинулась на колени бедная девушка. - Не брала я ничего! Не нужны мне твои сережки. У меня вот, от Антошки, есть...
       Она доверчиво протянула барину руку, показывая на пальце серебряное колечко.
       - Дура! Да такими кольцами я тебя как новогоднюю елку увешаю! - презрительно ухмыльнулся Степанищев. - Ну, надумала! Пойдешь со мной?..
       Стешка снова забилась в угол и протестующе замахала руками.
       - Что ж, воля твоя! - пробормотал Степанищев и повернулся к слугам. - Привяжите ее к лавке...
       Мужики подхватили упирающуюся девку и привычно разложили ее на широкой скамье, стянув веревкой руки. Из-за хозяйской спины проворно выскочил Прошка и угодливо, одним рывком, разорвал девичью рубаху. Тело Стешки тот час покраснело и покрылось гусиной кожей будто стыдясь открытой мужскому взору наготы.
       - Переверни ее на спину, - охрипшим от возбуждения голосом приказал старосте барин.
       Разорванная рубаха сползла под скамью, на пол открывая похотливому взгляду всю прелесть обнаженного молодого тела.
       - А теперь пошли прочь! - шумнул Степанищев на мужиков, бесстыдно глазеющих на распластанную на скамье голую Стешку. - Я тут теперь сам, без вас, управлюсь...
       Даже с перекошенным от ужаса лицом, с выпученными, остекленевшими с испуге глазами, с заломленными за голову, связанными руками, беспомощно трепещущая, точно выброшенная на берег рыба, даже в таком виде девушка была прекрасна. Степанищев не торопился. Он не столько любовался этой юной красотой, сколько упивался своим превосходством. Наслаждался своей презренной властью над бесправной, беззащитной юной холопкой, жизнь и честь которой были в его безраздельном владении. Жадным, похотливым взглядом пожирал он каждый соблазнительный бугорок, каждую складочку, каждый волосок. Глядел так, будто ему, голодному и ненасытному, подали к столу только что пойманную и приготовленную с приправами дичь, и он не знает как половчее к ней пристроиться...
       - Хороша, чертовски хороша, бестия! - с восторженным вожделением пробормотал он. - Жаль такую красоту вожжами портить. Для такой прелести иной инструмент нужен...
       Степанищев отбросил в сторону ненужные ремни и порывисто шагнул к лавке, торопливо расстегивая штаны...
      
       - Все! Оседлали кобылку! Отбегалась необъезженная!.. - загоготал Прошка, когда за стеной конюшни послышался пронзительный женский крик.
       Спустя минуту на двор вышел барин. Разгоряченное, пунцовое лицо растянулось в самодовольной улыбке.
       - Слышь-ка, Прохор! Ты вот чего... Отвяжи девку. Пусть в порядок себя приведет... после порки. Потом закрой в коморке, пусть отлежится. Потом того... отвезешь ее на заимку. Будет там Степану по хозяйству помогать, может еще сгодится...
       Степанищев с блудливой усмешкой глянул на приоткрытую дверь конюшни и поспешил к дому.
       - Все, мужики! Ступайте за барином домой! Может ему чего понадобится, а тут... я сам теперь справлюсь..., - завертелся, заволновался Прошка и суетливо юркнул внутрь поскотины...
       Стешка, свернувшись калачиком, уткнулась лицом в лавку и безутешно рыдала.
       - Что, не понравилось? - притворно удивился, глумясь, Прошка. - Странно! Обычно девки на барина не в обиде...
       Но тут же глаза барского холуя зло сузились и налились кровью. Он ненавистно пнул связанную и безучастную ко всему Стешку.
       - А ты что хотела, сучка! - прохрипел Прошка с угрозой. - Так и дальше бегать, жопой вихлястой барина дразнить и Антона своего дожидаться. Хрен ты его дождешься. А за обиды свои сполна мне ответишь. Я тебя предупреждал, что от меня никуда не денешься. Ничего, я не брезгливый. Я и после барина могу...
      
       ...Стешка очнулась от сильного озноба. Измученное тело саднило и ныло, внутри словно бушевал пламень. Она не помнила как и сколько времени измывался над ней Прошка. Как потом растерзанную освободил от веревок и что приказывал делать. Шатаясь, она поднялась со скамьи и бессмысленным, невидящим взором обвела помещение. В углу конюшни стояла бадья с водой. Медленно, точно во сне девушка добрела к воде, умыла лицо, смочила разорванную рубаху и вытерла окровавленные ноги. Но тут же, очнувшись, она остервенело с легкостью подхватила тяжелую бадью и опрокинула на себя, стараясь мощным чистым потоком смыть с себя липкую, омерзительную грязь.
       Она вернулась к месту истязания. Подняла из угла валявшийся сарафан и натянула на голое тело. Присев снова на скамью, девушка достала из кармана гребень и стала расчесывать мокрые, сбившиеся волосы. Мутным взглядом уткнулась она в стену. Слезы обиды, унижения и позора застили и жгли глаза. Неожиданно сквозь слезы она заметила на полу валяющиеся вожжи, так и не использованные сегодня. Решение пришло мгновенно...
       Спокойно, с особым прилежанием, Стешка заплела косу, аккуратно положила на скамью гребень. Рядом легло снятое с пальца кольцо. "Прости, милый! Прости, что тебя не дождалась и себя не сберегла..." - горестно прошептали девичьи губы, целуя прощальный подарок.
       И вот уже прочный ремень рыжевато-бурой змеей обвил перекладину. Жесткая петля цепким обручем обхватила девичью шею. Стиснуло, перемкнуло дыхание, забивая пересохшее горло чем-то невыносимо горячим. Трепетно дернулось и обмякло юное поруганное тело. Чистым ангелом отлетела прочь безгрешная, невинная душа...
      

    Глава 10.

       Второй день Николая не покидало тревожное предчувствие. Куда бы он ни кинулся, за что бы не взялся, в воспаленном мозгу дятлом стучало лишь одно: "Беда, беда, беда...". "Что за беда? Какая беда?" - томился он в неясных догадках, скручивал одну самокрутку за другой, нещадно смоля ядреным самосадом чистый лесной воздух, и не находил ответа. Сердце тоскливо ныло, а воображение услужливо рисовало картины одну страшнее другой. В памяти всплывало печальное прошлое, перед глазами смутными очертаниями стояли образы Антона и Марии, Авдотьи со Стешкой. К чему-то вдруг вспомнился Иван Назаров - живой, здоровый, веселый и настойчиво зазывавший в свою избу погостить.
       "Как там Мария? Выходилась ли после болезни? Слаба ведь еще была. А может с Авдотьей чего случилось или Стешкой. Оставил ли барин девку в покое? Господи, ну сколько можно в этом лесу сидеть! Впору самому зверем завыть..., - терзался плотник в неведении и тут же пытался себя успокоить. - А может и нет ничего страшного. Наверняка бы Зуев уже прислал кого, известить. Сам себя тревожу, напраслину возвожу...".
       Заканчивался второй месяц, как Степанищев сослал его сюда, на лесную усадьбу, как бы для работ, но дела, настоящего, стоящего, неотложного, не было. За это время, казалось, не осталось ни одного уголка, куда бы не заглянул его хозяйский глаз, ни одного бревна в стене, ни одной доски в заборе, которых бы не коснулась, не проверила его рука. Под навесом без надобности свежо желтели три новых улья - в этом году на пасеке пчелы не зароились. В сарае громоздилась большая куча новых гребель, окосьев и черенков для лопат, что впору было вывозить их на ярмарку. А барского приказа возвращаться в деревню все не было. И вот с утра, когда отесывая неизвестно для чего очередную жердь, он в глубокой задумчивости чуть было не состриг топором пальцы с левой руки, терпение его лопнуло.
       - Все! Больше не могу бирюком здесь сидеть! - в сердцах вскрикнул он и, скорее с досады, чем от боли, с силой вогнал в колоду острое, обагренное жало.
       Николай порывисто подхватился с места, торопливо замотал тряпицей руку и стал собирать свои пожитки.
       - Домой собрался? В деревню? - поинтересовался, позевывая Степан, угрюмый и молчаливый мужичок-лесовичок, приставленный для присмотра за лесным хозяйством и пасекой барина.
       - Тогда сразу на конюшню правь, под батоги. В аккурат там Степанищев строптивых привечает, - криво усмехнулся лесовик и вздохнул с сожалением. - И чего ты, дурень, в деревню рвешься. Радовался бы, что барин тебя сюда сослал. Гляди, какая красота в лесу. Тихо, спокойно, сытно. Никто тобой не помыкает, никто на тебя косо не глядит, кнутом не грозит...
       - Тебе, Степан, хорошо так рассуждать. Бобылем жизнь прожил, ни за кого не переживал. А у меня семья...
       - Да какая там семья, - отмахнулся тот. - Что? Семеро по лавкам. Есть просят, тятьку зовут? Антона барин пристроил своей милостью. Только Мария и осталась...
       - А Мария что? Вдова-вековуха при живом мужике? Слаба она еще после хворобы была. Слава богу, хоть на ноги встала, оклемалась, а то колодой недвижимой лежала, тела своего не чуяла. Да и Авдотье опека нужна. Она мне как сестра меньшая. А Стешка теперь за дочку нам осталась. Щемит что-то сердце, Степан. Худое чует. Так что пойду. Плевать, что барин яриться будет. Пусть хоть выпорет, хоть что хочет делает, а больше томиться здесь не могу...
      
       Деревня встретила плотника полуденным безлюдьем и тишиной. Только куры широко раскрыв от жары клювастые рты, сосредоточенно барахтались в пыли. Эта унылая безжизненность, обычно привычная, сейчас не понравилась Николаю. Дверь избы оказалась закрытой на щеколду. В огороде тоже не белел знакомый платок жены. В груди гаденько заныло. Бросив котомку на крыльцо, он поспешил к дому Назаровых. Живо поднялся на крыльцо и дернул скобу. В нос ударило незнакомое, сладковато-приторное...
       ...Убранная, словно невеста к венцу, спокойная, не по-девичьи сосредоточенная и величественная, Стешка лежала на столе посреди светелки. В сложенных на груди руках горела свеча. А рядом на лавке приобнявшись сидели Мария и Авдотья. В скорбных черных платках. Подурневшие от выплаканных слез, почерневшие, сгорбленные, раздавленные горем. Кровь отхлынула с лица и жгучим пламенем колыхнулась в груди. Еще не сознавая трагизма случившегося, плохо соображая, Николай на ватных, отяжелевших ногах просунулся в горницу и кулем опустился на лавку у припечка. Глаза застило пеленой и он невидяще пялился то на мертвую Стешку, то на женщин. Горячий, сухой ком застрял в горле, не давая возможности вымолвить хотя бы слово. Немо тыча пальцем в пустоту, он пытаясь понять, осмыслить, что же за горе вновь свалилось на их плечи. Увидев мужа, Мария пронзительно охнула, запричитала.
       - Коленька-а-а! Ой, горе какое у нас, горе-е-е! Не уберегли мы Стешеньку! Погасла наша звездочка! Погубил ирод наше дитятко!..
       Горькие причитания жены постепенно возвращали Николая к действительности. Он с ужасом начал осознавать, что это не наваждение, не кошмарный сон, не плод уставшего от тоски и скуки воображения, а самая что ни есть страшная реальность...
       - Кто? - глухо выдавил он, до хруста сжимая в кулаки натруженные мозолистые руки.
       - Барин! Растоптал душегуб наш цветочек. Поизмывался, натешился над нашим ангелочком. Испоганил ручищами грязными чистую душу. Не снесла, кровинушка наша, позора...
       Мария краешком платка вытерла слезы и сдерживая рвущиеся наружу рыдания рассказала мужу страшную весть.
       - Хорошо, хоть вернулся. А то и домовину некому дитятку нашему сладить. И похоронить хотят за погостом. Прошка, гад, барский прихвостень, распорядился, как собаку бездомную закопать...
       - Ясно, - только и вымолвил, темнея лицом, Пономарев.
       Он тяжело поднялся, подошел к столу, бережно огладил бледное безжизненное лицо девушки, поцеловал в холодный лоб.
       - Прости, доченька, что не смог защитить тебя от злодея, уберечь от надругательства...
       Порывисто выпрямившись, он резко развернулся, вышел из избы и, не разбирая дороги, широким размашистым шагом направился к деревенскому погосту.
       На памяти Степанищево самоубийц не было, поэтому, отступив подальше от кладбища, на поросшем бурьяном и мелким кустарником пустыре, мужики деловито ковыряли землю под могилу. Холмик свежевырытой земли влажно чернел приминая вытоптанные лопухи и чертополох.
       - Кончай, мужики, в грязи ковыряться! - угрюмо и грозно остановил Николай сельчан. - Не будет здесь Стешка лежать!
       - Да ты что, Николай! - несмело возразили те. - Нельзя самоубийцу со всеми хоронить. Грех это. Да и староста приказал. Ругаться Рябцев будет...
       - Стешка - не самоубийца, а невинно загубленная душа. А то вам неведомо, как барин над молодыми девками издевается. Не по доброй воле полезла в петлю, не захотела в позоре жить...
       - Захотела, не захотела. Никто ее в петлю не подсаживал..., - неожиданно раздался сзади голос старосты. - Чего нос не в свое дело суешь, заступничек...
       Пономарев обернулся, навстречу от дороги пробирался Прошка и нагло ухмылялся.
       - Ей же по-доброму было сказано, покорись, - похабно осклабился он, подходя. - Все твое будет, как сыр в масле купаться будешь. Так нет, гордая, не доступная. Нечего норов показывать. Жила бы да барской милости радовалась, а теперь...
       Рябцев не успел договорить, как под свинцовым кулаком с хрустом и скрежетом сомкнулась челюсть и в следующий миг он уже кубарем летел вслед за выбитым зубом в почти приготовленную могилу.
       - Вот сам и примерь ее, гнида. Живьем, падла, закопаю, - ненавистно прошипел Николай, хватаясь за торчащий рядом заступ. - Твои руки поганые тоже в ее крови вымараны...
       - Николай! Да ты что! На старосту руку поднял! Не простит тебе барин самоуправства, - испугано зашикали на него мужики. - Стешку не вернешь, а на себя беду накличешь.
       - Меня с бедой да горем уже давно обручили, - проворчал Пономарев. - Так что, еще поглядеть нужно, какое из них горше... А вы лучше ступайте. Я сам ей могилу приготовлю. С Иваном рядом положу. Он ее на этом свете не успел потетешкать, взлелеять, пусть на том под его присмотром будет...
       Подхватив на плечо лопату, понуро ссутулившись, он медленно поплелся внутрь погоста...
      
       ...- Своевольничаешь, Пономарь! - язвительно прищурился Степанищев. - Господское слово тебе не указ?! Сам себе хозяин. Так, что ли?
       После похорон по приказу барина Николай явился на господский двор. И теперь они стояли друг против друга. Точь-в-точь, как тогда, в начале весны, на Украине стояли барин и холоп. Только там стоял сын перед бывшим хозяином. А сейчас перед господином стоял отец. Но теперь барин глядел свысока, предусмотрительно взойдя на крыльцо. Не изменилось в этом противостоянии только одно - ненависть, с которой горели глаза холопа, жгущие огнем презрения холеную спесь и хамскую ухмылку барина.
       - Вот-вот, так и Антон твой пялился, не покорничал, - не выдержал барин и суетливо замельтешил на крыльце, назидательно тыкая воздух мясистым пальцем. - Был бы услужливее, жил бы под родительской крышей с молодой женой...
       - ...барином опозоренной, - с нескрываемой враждебностью продолжил Николай. - Хороша жизнь, когда из тебя жилы тянут, измываются, а ты покорно кланяйся...
       - Но-но! - возвысил голос Степанищев. - Тебя забыл спросить, как мне поступать. Может мне еще в ноги тебе пасть, прикажешь. Повиниться перед тобой...
       - Перед богом винись, барин. Перед богом все равны за свои грехи...
       - Ха! Глядите-ка, какой праведник у нас выискался. Ты что, мне в душеприказчики приписан, холопская морда. Подсказывать будешь, куда и как ступить, что сделать?! Твое дело плотницкое. Вот и делай то, что велят, а не суй свой нос куда не следует. Да, ... твою мать, что я тут перед тобой здесь распекаюсь, поклоны бью. Сколько еще мне с вашим поганым семенем цацкаться!..
       Барин не на шутку осерчал и нервно притопнул ногой.
       - Эй, Прохор! Где мужики? На конюшню этого строптивца. Всыпьте ему как следует, чтобы пропала охота барина поучать...
      
       Дюжие руки сноровисто привязали плотника к скамье, той самой, на которой еще не остыло тепло растерзанного девичьего тела, услужливо рванули сопревшую от соленого пота рубаху. Рядом уже нетерпеливо суетился Рябцев, нервно теребя в руках туго сплетенный ременный бич.
       - Ну, все-все, отходите. Освободите место, - с садистским наслаждением поторапливал он слуг. - Дайте-ка я погуляю по спине этой твари. У меня к нему свой должок накопился...
       Хищно прошипев в воздухе, серая змея кровожадно опустилась на широкую спину, оставляя страшный багровый след. А за ней еще и еще одна. Удары посыпались как капли набежавшего ливня. Частые, сочные, беспощадные. И вот уже от нежной белизны не осталось и следа, превратившейся в сплошное черно-кровавое месиво с белесо-алыми лохмотьями изодранной кожи.
       - Вот тебе, вот, вот. Падла, сволочь, ублюдок, гад..., - взвизгивая и подвывая, брызжа пеной и пуча налитые кровью глаза, бесновался над поверженной жертвой озверевший палач.
       Наслаждаясь превосходством, он тщетно пытался выбить если не мольбу о помощи, то хотя бы слабый стон. Но Пономарев не произнес ни звука. Стиснув зубы, уткнувшись невидящим взглядом в угол, он кусал в кровь губы и упрямо молчал.
       - Довольно! - рыкнул на разошедшегося истязателя Степанищев. - Забьешь, ведь, так на смерть!..
       - И забью, сволочь! - не унимался разъяренный староста. - Рядом с сучкой поганой зарою, чтобы больше под ногами не путался, свет не застил.
       - Я сказал, довольно! - еще строже прикрикнул барин. - Мне живой плотник нужен, а не мертвый холоп. Ты, что ли, вместо него топором махать станешь...
       Степанищев подошел к лавке и брезгливо повернул к себе за волосы безвольно повисшую голову Пономарева.
       - Ну, как тебе моя наука! Впредь помни, каково барину перечить...
       Николай ничего не ответил. Собрав последние силы, он тяжело поднялся с лавки, накинул на истерзанные плечи разорванную рубаху и медленно, стараясь сохранить равновесие, поплелся к дому. Непослушные ноги подкашивались, норовя свалить хозяина с дороги. Однако, гордо вскинув голову, он упорно двигался вперед. И только уже войдя в избу, бессильно, точно подкошенный, рухнул на пол и забылся в беспамятстве...
      
       Ближе к ночи, к Пономаревым неожиданно заглянул Степан.
       - Говорил же, дураку. Не высовывайся из лесу, под батоги идешь, - проворчал он недовольно, с сожалением, глядя как мечется в горячке плотник. - А в лесу какая красота. Тихо, спокойно, никто не помыкает, не попрекает. Не слушаешь умных людей, на рожон лезешь. И какой с этого толк...
       Под бормотание и ворчание, он достал из котомки маленькую кринку и кувшин и передал Марии.
       - Вот, этим спину ему мазать будешь, а этим напои на ночь. К утру горячка пройдет, а там дня через три и спина затянется. Вот, дурья башка. Не слушает, что старшие говорят, упрямятся. Барину перечить, все равно, что супротив ветра малую нужду справить, только портки себе вымочишь...
       Хмыкнул лесник на прощание и так же неожиданно исчез, как и появился...
      
       К утру, действительно, Николаю полегчало. Жар спал, утихла боль, и он открыл глаза. Рядом сидела Мария. Заметив, что муж очнулся, она сменила на спине повязку и потянулась за питьем.
       - Очнулся, слава богу, - облегченно вздохнула женщина. - Эх ты, вояка. Угораздило же тебя к старости под барские плети попасть. Правды хотел у барина добиться. Да разве нашего изверга чем испугаешь...
       - Э, нет мать! - морщась от боли, приподнялся на полатях Николай. - Боится нас барин. От того и в немилости мы у него. Антона продал, Стешку сгубил, меня высек. Боится... И в трусости своей беснуется. Плетями к покорству склонить пытается.
       Пономарев встал с постели, подвинулся к лавке и сел к окну, закручивая самокрутку. Глянул на улицу, словно размышляя, прикидывая чего-то.
       - Ты знаешь, я вот тут чего подумал. Хорошо, что нашего Антона здесь нет. Ему гораздо тяжелее было бы снести все это. Хорошо, что он ничего не видел, не знает и, может, никогда не узнает, что тут произошло. Горяч больно...
       - Сам-то какой! - хмыкнула в ответ Мария.
       - Я - это одно, а он - другое..., - возразил Николай. - Ты помнишь, как зимой на Кондрата кинулся. Как сухая щепка вспыхнул, когда тот только посмеялся, что есть кому Стешку потешить. А тут, вишь, как завернуло. Он бы Прошке враз паршивую голову топором снес, еще бы и на самого Степанищева кинулся. Тогда бы его точно засекли до смерти, или в кандалы и в Сибирь, на каторгу. Нет, хорошо, что он в неведении...
       - Господи, где он сейчас, наша кровинушка, - всхлипнула Мария, пригорюнившись. - Куда, в каком углу свою буйную головушку теперь прикладывает. Как стелится, как встает, что ест, чем запивает. Кто теперь жалеет его, кто привечает. Или также под господской жесткой рукой его спина трещит и не к кому ему, сиротинушке, не прислониться, не повиниться...
      
       Верстах в шести от Белой Горы, там, где норовистая и шустрая Верхняя Беленькая бесцеремонно врывалась в воды степенного Донца, раскинулось большое промышленное село Верхнее. Когда-то здесь, возле первого в донецкой степи угольного рудника, появилось военное поселение. Год от года село росло как опара на дрожжах. Прирастая заводами и мануфактурами с непременными при них слободами-"шанхаями", торговыми лавками и ремесленными мастерскими, прочей житейской атрибутикой, Верхнее все больше приобретало городские черты. Сюда из уютных и обжитых, но отдаленных от цивилизации и "высшего света" хуторов потащились местные владельцы рудников, доморощенные и заезжие промышленники, расширяя границы Верхнего новыми усадьбами.
       Новый "городской" дом задумал здесь поставить и Шахновский. Сложенный в английском стиле из природного золотисто-желтого песчаника остов его двухэтажного особняка солнечно лучился меж зелеными вязами посреди широкой прибрежной низины. Дом уже был подведен под крытую железом крышу, но пока еще зиял пустыми глазницами окон. Здесь-то, в артели мастеров-строителей и работал Антон. Второй месяц он готовил по эскизам барина оконные переплеты и внутренние двери для новостройки. Интересная работа так увлекла парня, что он почти забыл о своей унизительной продаже...
       - Так вот ты где заховався! А я по всей Белой Горе шукаю-шукаю хлопца, найти не могу, - расплылся в гаденькой ухмылке Пасюк, неожиданно появившись на новой панской усадьбе. - Что же ты, москаль, порядок нарушаешь. Всю нашу учетность портишь...
       - Было бы от кого прятаться! - насмешливо процедил сквозь зубы Антон, даже не повернув головы в сторону старосты. - Пока тебя не было, так и дышалось легко, воздух чистый, ...не смердело. Интересно только, чем я тебе напакостил, что ты даже тут меня нашел...
       - Ну, как же, как же, - зачастил, заторопился тот, всовываясь и оглядываясь в мастерскую плотника. - Наша барыня к порядку привыкла. У нее все записано, все примечено, каждая вещь не счету. Каждая собака сосчитана. А такой дорогой холоп и без записи в панском реестре до сих пор живет.
      
       Пасюк хищно прищурился и повел носом, точно обнюхивая добычу и приноравливаясь куда бы сподручнее вонзить свои желтые, гнилые зубы.
       - Что же ты, крыса амбарная, меня собакой в реестр вписывать собрался? - разогнулся и верстака Антон и, поворачиваясь, как бы ненароком подхватил топор.
       - А как же по-другому тебя считать? - изумился староста, опасливо косясь на руки плотника, поигрывающие страшным инструментом. - У пана с псарни двое щенков убыло? Убыло! Один москаль прибыл? Прибыл! Такая вот рифметика у нас,... сукин сын!
       Пасюк злобно сверкнул глазами и задребезжал хриплым смехом, радуясь своей шутке.
       - А что, если я тебя сейчас по башке тюкну или горло перегрызу, чтобы ты, паскуда, меня не сучил, - вопросительно вскинул бровь Антон. - Велик ли урон будет барыне. Я ведь, товар дорогой, с меня спрос, как с собаки, невелик.
       Антон демонстративно перекинул топор с руки на руку и с недвусмысленной угрозой шагнул навстречу съежившемуся от страха старосте. От греха подальше тот поспешил ретироваться и быстро шмыгнул за порог. Уже с безопасного расстояния он зло погрозил дерзкому холопу.
       - Щенок паршивый! - помахал он парню кнутом. - Все ерепенишься, строптивость свою показываешь. Непокорством похваляешься. Ничего! Найдутся у барыни батоги и на твою непокорную спину. Погоди! Погуляют они от души по твоей хребтине...
       - Гр-р-р! Г-гав! - по-детски дурачась, вскинулся в ответ цепным псом Антон.
       Пасюк от неожиданности отшатнулся, запнулся за кочку и упал навзничь, беспомощно забарахтавшись ногами.
       - Сопляк шалопутный! - дико взвизгнул он в испуге. - Тявкать сначала научись, а потом голос повышай на старших...
       Староста торопливо вскочил на ноги и бросился наутек под веселый издевательский смех.
      
       - Как я погляжу, ты не так уж и опечален своей участью..., - неожиданно раздался позади насмешливый голос.
       Антон живо повернулся и озорная улыбка медленно поползла с его лица. Возле дома стоял Шахновский и с интересом наблюдал за происходящим.
       - Развлекаешься, озоруешь, а работа стоит, - нахмурился, было, барин.
       - Конечно, будет стоять, если такие вот отвлекать будут..., - спокойно возразил парень, поклонившись барину, и кивнул в сторону парка, куда побежал Пасюк.
       - Ладно, не умничай. Гляди, какой смелый! Оправдываться вздумал. Показывай, что сделал, - сурово прервал его барин.
       - Пожалуйста, - неопределенно передернул плечами Антон.
       Он без робости прошел мимо барина в свою мастерскую и выставил перед ним одну из готовых оконных рам, сдернул прикрывающую рогожу с дверных полотен. Шахновский с любопытством подвинулся и с хозяйской придирчивостью стал разглядывать готовую работу. Чем дальше он осматривал сделанное, тем больше разглаживались суровые складки и светлело его лицо.
       - Справно, дельно, занятно, - то и дело слышалось его одобрительное бормотание.
       Как заправский мастер он ощупывал, вертел, примечал любую деталь, каждую мелочь. Разве только не пробовал сделанное на зуб.
       - Что ж, недурна работа, весьма не дурна, - удовлетворенно заключил он и уже совсем по-другому, с уважительным интересом посмотрел на молодого мастера.
       - А ведь продешевил Григорий! - хитро прищурился он и подмигнул парню. - Как пить дать, продешевил. Надо же, щенками соблазнился, а такого мастера не оценил...
       Антон зарделся от похвалы, но напоминание о продаже больно кольнуло и он, опустив глаза долу, понурился. Между тем, барин уходить не торопился. Вопреки привычной барской избалованности, он простецки смахнул лайковой перчаткой стружки с лежавших в углу досок и присел.
       - Садись, поговорим, - предложил он и Антону, указывая жестом на место рядом с собой, но парень остался стоять на месте.
      
       Мальчишеская настороженность и ершистость нового холопа не ускользнули от внимательного взгляда Шахновского. Он снисходительно хмыкнул и еще раз заинтересованно окинул мастерскую.
       - Ну, как тебе здесь? Привыкаешь к новой жизни?
       - А что нам привыкать, барин, - горько усмехнулся в ответ Антон. - Наше дело собачье. Веревку на шею накинули, со двора на двор перевели, на цепь посадили и велели нового хозяина слушать, не тявкать...
       Он с ненавистью глянул сквозь оконный проем на улицу. Туда, где несколько минут назад пришлось обратить в бегство докучливого старосту.
       - Ну-ну, не кипятись. Уж больно ты гряч, как я погляжу. Все вскидываешься, дерзишь не в меру. Может от того и Степанищеву не ко двору пришелся, поперек горла встал. А мне, ведь, поначалу показалось, что он тебя слишком уж...
       Шахновский покрутил в воздухе пальцами, подыскивая подходящее определение для оценки поведения своего друга.
       - ... жаловал, что ли, - наконец вымолвил он. - Вроде собутыльника и сотоварища по бабским вопросам при себе держал. Думал, льстец и угодник из молодых да ранних у Степанищева. Ан нет, ошибся. Я, ведь... Как тебя кличут -то?
       - Антоном. Пономаревы мы у барина записаны были. В деревне Пономарями звали...
       - Ладно, Антон Пономарь! Не дуйся. Садись рядом. Садись-садись, не жеманься. Я этого не люблю. Потолкуем...
      
       Антон несмело присел на край и со смутным чувством меняющегося отношения к новому хозяину поглядел на собеседника.
       - Так вот, я холуйства и подобострастия не люблю. Потому к лакеям у меня и отношение соответствующее. Не люблю лености, праздности, подхалимства. Когда человек смелый, но не дерзкий, упрямый, но не строптивый, преданный, а не лицемерный, он и видится совсем иначе. Вот мастеровой человек, который с головой дружит, у которого руки из нужного места растут - это совсем другое дело. Чтобы задницу лизать, собачонкой в глаза заглядывать - ума большого не нужно...
       Шахновский покосился на парня, как бы ища поддержки сказанному и отметив, что тот внимательно ему внимает, продолжил с еще большей горячностью.
       - Ты только погляди, какая дивная у нас Россия-матушка. Как невеста с богатым приданным. И чего в ее сундуке только нет - уголь, руды, каменья разные, злато и серебро... Хозяйские руки на все это нужны. Бережливые, рачительные, в ремеслах искусные. А кто к этому добру руки сейчас тянет? Англичане, бельгийцы, немчура всякая, как будто своих русских нет. Вот Петр Алексеевич (слыхал о таком государе?) он это хорошо понимал. Он своих все больше к этим кладовым допускал. Сам не гнушался простым плотником работать, корабли строить учился. Русского мужика к работе охочего жаловал. Демидовы, Строгановы, Свешниковы, Башировы, да мало ли еще... Они ведь из простых мужиков, с холопов в люди выбились, своими руками, кровавыми мозолями и богатство, и знатное положение заработали. Мой прадед тоже простолюдином был. Так вот...
       Семен Михайлович умолк и с ироничной усмешкой уставился на плотника.
       - Ну, чего молчишь? - дружелюбно толкнул его локтем.
       - А чего сказать! - пожал плечами Антон. - Складно ты, барин, рассуждаешь, супротив не возразишь. Прав ты, конечно, без дела сидеть скучно. Только по разные мы межи. Наверное, те, о которых ты только что поведал, свое богатство холопскими руками умножают. Да и ты, чай, с обушком под землей не горбатишься, у соляных чанов в рассоле не мокнешь...
       - Ну и язычок у тебя, Пономарь! - рассмеялся Шахновский. - Поострее топора будет. Что же ты местами поменяться предлагаешь, что ли?..
       - Ох, барин, я и не знаю, что тебе предлагать или советовать, - обескураженно признался Антон. - В таких вопросах я не советчик. Я дерево понимаю, чувствую его. Тут я могу свое мнение сказать, вещь толковую из него сделать, а остальное...
       - Ладно! - понимающе кивнул Шахновский, поднимаясь с места. - За хорошую работу благодарю. Большой награды не жди. Отпустить домой, не отпущу. Накладно это для меня. А вот обжиться помогу.
       Тут Шахновский хитро прищурился.
       - А хочешь, я у тебя сватом буду? Лесникову дочку сосватаю?. Гляжу, присохла к тебе девка. Вон, и сегодня с кузнецом сюда приехала. Наверное не терпится, когда я тебя уже в покое оставлю.
      
       Семен Михайлович кивнул на двор, где у телеги несмело переминалась Ганка и с надеждой и нетерпением поглядывала на дом. Антон покраснел и смущенно кашлянул.
       - Спасибо, но Степанищев обещал Стешку сюда прислать осенью, когда рабочих на солеварни пригонит. Уговор у меня с ней...
       Улыбка сползла с лица барина и он досадливо хмыкнул, хмурясь.
       - И ты веришь этой сказке? Кажется, он тебе одно слово уже давал. Исполнил? Рабочих, правда, с Бахмута не забрал, хотя я ему и предложил разорвать отношения. Нет у меня к нему веры, ненадежный компаньон...
       - Не знаю, барин, верить или нет, - искренне вздохнул парень. - Но пока подожду, вдруг выполнит обещание. Есть же у него совесть...
       - Совесть у Григория..., - задумчиво и смешливо пробормотал Шахновский. - Святая наивность. Ладно, жди. Но помни, если надумаешь насчет сватовства, приходи. Я от своих слов не отказываюсь...
       Шахновский вышел на двор и направился к своей коляске. Мимолетом он заметил, как торопливо спряталась за груженой подводой дочка лесника. Она по-детски вытягивала шею, наблюдая, как он собирался выехать с новой усадьбы. Барин усмехнулся и покачал головой - "Эх, молодость, молодость. Ничто ей нипочем...". Он молодцевато вскочил в коляску и отрывисто бросил кучеру: "Трогай!". Проводив взглядом отъезжавшего хозяина, Ганка дождалась, пока его повозка скроется за поворотом, торопливо выскочила из своего укрытия и метнулась в дом...
      
       - Антончику, любый, здравствуй! - радостно кинулась и повисла она на шее у парня. - Как же я соскучилась за тобой. Хорошо, когда ты рядом, на хуторе был, возле батька работал. Каждый день тобой любовалась. А зараз стосковалась, мочи нет. Еле упросила Данилу с собой взять. А он еще насмехается, шутки шутит. Говорит, телегу перегружу, лошадь не потянет. А разве я такая тяжелая? Да я бы впереди его воза бежала, только бы с тобой повидаться. Ну, чего ты молчишь? Как ты тут? Схудал, осунулся, с лица спал, бедненький мой. А ты по мне скучал? Чего барин к тебе заходил. Чего он так долго тут делал? Что он тебе сказал? Ругал?
       Обрадованная встречей, Ганка тараторила без умолку, не давая парню даже рта в ответ раскрыть. Она нежно гладила, перебирала его мягкие волнистые волосы, тесно прижималась к широкой груди и, счастливо улыбаясь, говорила и говорила...
       - Ах ты, сорока неугомонная! Совсем уши заложила своей трескотней. Пусти, задушишь..., незлобливо, с легкой укоризной пробормотал в ответ парень, бережно освобождаясь от девичьих объятий.
       - Что же, ты, выходит, и не скучал без меня. Обрадовался, что сюда сбежал от моей трескотни. Это так я тебе надоела, что ты меня с сорокой сравниваешь, - обиженно надулась девушка. - А может забыл...
       - Ну, почему забыл. Скучал, конечно. У меня же кроме вас роднее и ближе никого нет здесь, - примирительно успокоил ее Антон. - Но, по правде, скучать некогда. Работы, гляди, сколько. А барин за дело строго спрашивает, спуску не дает...
       - Что ругал? - забеспокоилась девушка, забыв про обиду.
       - Нет, что ты! Даже похвалил за хорошую работу, - живо откликнулся он и криво усмехнулся. - Над Степанищевым посмеялся, что тот продешевил со мной. Так что, видишь, какой я для него дорогой и выгодный холоп оказался...
       - А еще что сказал? - не унималась, допытываясь, Ганка. - Он, ведь, долго с тобой разговаривал...
       - Да, так. О разном. Все больше о делах. Он хозяин настоящий, не чета нашему Степанищеву. Всем интересуется, все ему интересно. Награду мне, кстати, обещал, за хорошую работу...
       - Награду?! Какую?
       - Жениться предложил, а сам сватом выступить обещался...
       - Это кого же он тебе приглядел, - насторожилась девушка.
       - Да тебя же и приглядел, кого же еще! Еще в доме приглядел, пока говорили...
       - Правда! - встрепенулась девушка и глаза ее восторженно загорелись. - И что ты ему ответил?..
       - Сказал, что не могу на тебе жениться, - честно признался Антон. - Сказал, что сговор у меня со Стешкой и Степанищев обещал осенью прислать ее сюда...
       - Что? Сговор со Стешкой? Сюда пришлет? - потухшим голосом переспросила Ганка.
       Она враз обмякла, безвольно опустив руки, отступила в сторону и невидящими, заполненными слезами глазами посмотрела на Антона.
       - Прости, но я не мог...
       - Что? Что, ты не мог? - переспросила девушка и в ее голосе зазвучала злость и раздражение. - Ты что, надеешься? На что надеешься? Что тебе твой хваленый барин прямо к венцу невесту привезет. На, Антошенька, бери, живи в любви и согласии... Так, что ли...
       - Ганка! Зачем ты так!
       - А как! Дурак ты доверчивый! Уши развесил. Его за цуценят паршивых тут бросили, ноги об него обтерли, а он в окно выглядывает, Стешу свою встречает. Тьфу! Ну и сиди, встречай...
       - Ганка! Перестань!
       - Ну, что, Ганка?! - надломлено вскинулась она. - Я тоже хороша! Дура! Придумала себе невесть что! Миловалась им, радовалась, мечтала, что вот оно, мое счастье пришло. А он как баран в новые ворота уперся. Стеша, Стеша... Дожидайся теперь, когда рак тебе на горе свиснет...
       Вытирая платком неудержимые слезы, девушка понуро поплелась из дому.
       - Ганка! Подожди! - слабо попытался задержать ее Антон.
       - Оставь меня! Не хочу больше не слышать, не видеть тебя! - встрепенувшись, как потревоженная лань, она бросилась прочь...
      
       "Всякое дерево не приносящее доброго плода будет срублено и брошено в печь, - наставлял Иисус, - там будет плачь и скрежет зубов...".
      
       ...Смерть Стешки Назаровой черной межой перерезала деревенскую жизнь на до и после. В прошлом остались спокойная размеренность, относительная сытость и сонное равнодушие. "Не со мной, и бог с ним, моя хата с краю...". Но вот когда на деревню посыпались, словно божье наказание за страшный грех, одна беда за другой, и одна страшнее другой. Вот тут-то начались и вопли, и плач, и скрежет зубов.
       В аккурат сразу после похорон девушки, одной из темных июльских ночей, порохом вспыхнуло и сгорело дотла сложенное в стогах сено. Поджег ли кто в отместку, или по какой другой причине - неведомо. Следом налетел мощный ливень с сокрушительной грозой, которой отродясь здесь не видывали. Три дня вода лилась с небес сплошной стеной, а молнии гигантскими огненными стрелами с оглушительным треском вонзались в землю. Сельчане в страхе забились по углам, как тараканы в щели, испуганно крестясь и моля о спасении, а погода неистовала и бесновалась, издеваясь и торжествуя над людской бренностью и беспомощностью. То в одном, то в другом краю деревни свечою вспыхнули несколько изб, а на господском подворье загорелась злосчастная конюшня и амбар. В довершение разгулявшаяся стихия крупным, с голубиное яйцо, градом побила уже созревавшие посевы на полях. И, наконец, ни с того, ни с сего, начался падеж в стаде...
       - Это кара небесная! Отвернулся господь от нас! Из-за барина на голодную смерть нас обрекает. Гееной огненной грозит! - зароптала, забеспокоилась, запричитала деревня.
      
       Степанищеву стало не по себе. Он, прожженный греховодник и богохульник, уверенный в своей безнаказанности и непогрешимости, не останавливающийся не перед чем ради удовлетворения своей низменной прихоти, пирующий и веселящийся на слезах и крови других, плюющий на нравственные принципы и церковные каноны, этот разнузданный, наглый, циничный феодал сейчас был ошеломлен и подавлен. Он растерялся, оторопел, сник, а, главное, он испугался. Грозный окрик с небес поверг бесшабашного развратника в уныние и ужас. Как затравленный зверь метался он по покоям, страшась высунуть нос из дому, пугливо озираясь на каждый посторонний стук, скрип, шорох. В распаленном сознании то и дело всплывали образы - суровые и непреклонные Николая и Антона Пономарей, насмешливо-презрительный Семена Шахновского и соблазнительно-манящий Марии Андреевны, молящий о пощаде Стешки и строгий, укоризненный Марии...
       Как-то под вечер Степанищев решил было выйти во двор. Вздохнуть глоток свежего воздуха после душных, прогретых летним зноем комнат, размять кости и заодно посмотреть на ту поруху, что принесла гроза. Но едва он вышел на крыльцо, как от забора к нему метнулась темная тень. Барин испуганно отшатнулся, вжимаясь в стену, и в страхе вытаращил глаза.
       - Чур, чур меня! Пошла прочь! Ты кто? - пугливо забормотал он, крестясь и отмахиваясь. - Изыди прочь, сатана! Господи, спаси и сохрани!
       - А-а-а! О Спасителе вспомнил! Защиты просишь! Что же сам руку на невинную поднял, чистую душу погубил, ирод! - послышался в ответ насмешливо-торжествующий женский голос.
       - Авдотья! Ты, что ли? Тьфу! Перепугала, зараза! - хмыкнул, смелея барин, отрываясь от спасительной стены. - Какого черта явилась?! За дочку что ли мстить? Покарать меня решила. Да я тебя саму сейчас велю покарать, а для начала потешусь. Аль забыла, как подо мной барахталась?..
       Степанищев пренебрежительно сплюнул и глумливо рассмеялся. В страхе ли, в безумии вместо раскаяния в содеянном, к нему стала возвращаться прежняя самоуверенность и барская спесь. Перед несчастной, убитой горем холопкой он снова почувствовал себя полновластным, непогрешимым всесильным хозяином, имеющим право на все и вся.
       - Ну, так что! Слуг кликнуть или сама, по доброй воле в покои зайдешь? - глумился он над сумрачно молчавшей, поникшей Авдотьей. Но женщина неожиданно вскинула голову и обожгла барина гневным, ненавистным взглядом.
       - Потешаешься, барин! Нашим слезам радуешься! Ну-ну, радуйся, тешься! - сокрушенно покачала она головой. - Не я тебя карать буду, господь тебя покарает. За грехи твои, за Стешеньку...
       - Ой-ой! За Стешеньку! - дурашливо передразнил ее Степанищев. - Я, что ли, ее в петлю совал. Предложил же ей, дуре, давай по-хорошему. Милость обещал, хозяйкой бы в доме была. А она чего дура выдумала?! Что твоя Стешка особенная? Не она первая. Сама, чай, тоже через это прошла. Забыла?..
       Барин похабно осклабился и окинул Авдотью похотливым взглядом.
       - Да я то не забыла! - горестно вздохнула она. - А тебе вот на Страшном суде господь напомнит, как дочь свою опозорил...
       - К-какую дочь? - оторопел Степанищев. - Ты что мелешь, дура! Мало ли байстрюков по деревне бегает, что же мне всех их привечать надо.
       - Не привечай! Но и не глумись над сиротами! Стешка - дочь твоя, в грехе зачатая. Иль тоже забыл, что силой меня взял. И теперь на тебе страшный грех кровосмешения лежит. И грех смертоубийства своего кровного дитя. Так что тебе, паскуднику, без меня в аду огонь вечный уготован. Вертеться тебе на сатанинской жаровне и зубами скрежетать. Будь ты трижды проклят, душегуб...
       - Ах, ты, стерва! - кинулся было задохнувшийся от гнева Степанищев. - Грозить смеешь! Да я тебя сейчас вслед за дочкой твоей отправлю...
       Но в опустившихся на двор сумерках Авдотья также внезапно исчезла, как и появилась. Обеспокоено оглядевшись вокруг, поспешил в дом и Степанищев, недоумевая от неожиданной встречи с белошвейкой. "Наваждение какое-то. Может это мне привиделось? Никак я умом тронулся от всего этого, - с удивлением и беспокойством ворчал он, пытаясь найти объяснение своему состоянию. - Надо же! Стешка - моя дочка! Чертова баба! Чего удумала! Холопка и дочка! Ха! Тоже мне новость! Хотя, погоди... Откуда у девки такая же родинка на бедре? Неужели, правда?.."
       Осененный внезапной догадкой, Степанищев застыл на месте. Тревожным воспоминанием снова всплыла в его сознании девушка. Вот, на берегу речки - смеющаяся, беззаботная, озорная, манящая своим молодым крепким телом. А вот, в конюшне - распластанная, мечущаяся, беззащитная, с искаженным от ужаса лицом. И там, и тут в глаза откровенно-бесстыже лезла темно-коричневая родинка, величиной с горошину, внизу живота. Точь-в-точь как у него...
       "Господи! Значит не выдумала Авдотья! - обеспокоено заметался по комнате Степанищев. - Доигрался старый черт! Добаловался! Собственной дочери подол завернул, кровосмеситель хренов! Ладно холопка, не велика беда! А что если Авдотья в отместку по деревне молву пустит, ославит на всю округу. Как бы ей, стерве, язык-то прищемить, чтобы не напакостила, не сотворила еще какой беды...".
      
       С того вечера Степанищев и вовсе сник. Неожиданное признание Авдотьи обескуражило и смутило его. Как бы не храбрился Григорий Васильевич, как бы не хорохорился в своей вседозволенности, чувство тяжкого, омерзительного греха зацепило, прищемило и его низменную душу. Он засел в доме, как медведь в берлоге. Слугам строго-настрого приказал запереть ворота усадьбы и никого на двор не допускать, следить в оба. Затаился, насторожился распутник. Лишь по крайней нужде выходил из своей комнаты, подозрительно оглядываясь и прислушиваясь не принесет ли кто откуда новой беды.
       Беда, а вернее горькая весть, пришла внезапно и совсем не с той стороны, откуда он ее выглядывал. В Ильин день под привычное громовое ворчание Илии-пророка в закрытые ворота заполошно постучали.
       - Кто там! Что нужно! Не велено! - сердито окликнули со двора слуги.
       - Из Москвы! Письмо господину Степанищеву! Безотлагательно и спешно, - отозвался с улицы нетерпеливый голос.
       - Письмо из Москвы? - недоверчиво переспросил барин прибежавшего с докладом слугу.
       Обросший рыжеватой с проседью щетиной, всклоченный и неопрятный, он, несмотря на духоту, зябко поежился, запахнул полы стеганного халата и нервно пробежался из угла в угол по комнате. Задумчиво почесал щетинистую щеку, словно вспоминая, кто мог прислать ему срочную депешу, да еще из первопрестольной.
       - От кого письмо? - удивленно пожал он плечами. - Разве что от Настасьи. Так она отродясь мне не писала, даже когда замуж вышла. Ни к чему ей отец родной. Ладно, зови...
       Степанищев согласно махнул, было, рукой, но задержал слугу на пороге.
       - Впрочем, погоди, - пробормотал он. - Отведи его к Агате, пусть накормит и в людской дожидается, а письмо у него забери...
       "Любезный батюшка, Григорий Васильевич! С прискорбием сообщаю, что третьего дня при родах скончалась моя дражайшая супруга и ваша дочь - Анастасия Григорьевна...". Строки написанного незнакомым почерком письма прыгали в дрожащих руках перед глазами и Степанищев никак не мог взять в толк, о чем идет речь и кто прислал гонца.
       - С прискорбием сообщаю..., ... скончалась ваша дочь, - перечитал еще раз прыгающие строки барин. Непонимающе глянул в пустоту и снова вперился в письмо...
       - ... при родах скончалась... Анастасия Григорьевна... Господи! Так ведь это же Настька - дочка старшая - представилась. Как же я, дурень старый, не сообразил сразу. Доченька...
      
       Запоздалое родительское чувство острой болью кольнуло в груди, застило глаза солоноватой пеленой. Никогда, ни разу за все эти годы своего отцовства и, так называемой, семейной жизни он не проявлял ни малейшего интереса к своим детям, даже в сознании не всплывали их имена, не говоря уж о том, чтобы помнить их лица. Случись, кому приехать, не признал бы. А тут вдруг подкатило, сухим спазмом сжало горло, горьким стенанием застучало в висках.
       - Эй, Агата! Где ты? - жалобным со слезой голосом позвал он ключницу. - Подай вина! И гонцу московскому чарку от меня поднеси. За упокой души новопреставленной...
       Ранним утром Степанищев вызвал к себе Рябцева. Барин на удивление был трезвый, спокойный и собранный. Вопреки сложившейся в последнее время привычке к неряшливости, он был опрятно одет и чисто выбрит, а гусарские, залихватски закрученные усы, как прежде задорно и вызывающе топорщились на самодовольном лоснящемся лице. Григорий Васильевич окинул втиснувшегося в кабинет Прошку и брезгливо поморщился, глядя на его заспанное, сизое и отекшее с перепоя лицо.
       - Слушай, ты когда-нибудь напьешься? - буркнул барин досадливо. - Разит, как из винной бочки. Видать, погреб мой ополовинил уже, если не высушил. И потом... Ты староста или хрен собачий. Когда ты последний раз в деревне появлялся. Кто там и чем сейчас занимается знаешь? Или может все разбежались уже, по всей России...
       - Дык, я это, того...
       - Что того? ... твою мать! - вскипел Степанищев. - Я тебя какого х...я старостой поставил? Чтобы ты свою жопу за моей спиной прятал да морду шире плеч наедал? Для этого что ли?!
      
       Спокойствие улетучилось как туман под лучами солнца. Побелев от гнева, он подскочил к съежившемуся от страха старосте и яростно схватил за грудки.
       - Ты что же, выблядок, думаешь! Спокойно жрать да спать у меня под боком будешь, а хозяйское добро пусть огнем горит, половой по миру разносится. Вот послал бог помощничка. Только дом пробздел, засранец, как солдатский сортир воняет. И на кой хрен я Зуева на тебя сменил. Один убыток от тебя... Это же из-за тебя, сучонка, Стешка в петлю полезла. Думаешь, не знаю, как ты после меня над ней измывался. Растерзал, поганец, девку...
       - Дык, барин, для тебя же..., - заскулил обиженно Рябцев.
       - Молчи, сука!!! Молчи, пока башку твою поганую на черепки не разнес...
       Голова старосты безвольно болталась из стороны в сторону под увесистыми оплеухами барина. Спустив пар, Степанищев обмяк, отходя от гнева. Он отшвырнул Прошку к двери и прошел к столу.
       - Иди, коляску мне приготовь. Надеюсь, не забыл еще, как лошадь запрягать...
      
       Спустя час он остановил повозку у небольшой деревянной церкви. Почерневшая перекошенная дверь сельского храма была закрыта на щеколду. Поэтому, обогнув церквушку, Степанищев направился к маленькой избушке в глубине церковного двора, где жил священник. Поднявшись на крыльцо, он без стука толкнул дверь и вошел в избу. Внутри, несмотря на ясный день, было сумрачно и душно. В нос ударил устоявшийся запах ладана и плавленого воска. Гость поморщился и торопливо, и нехотя перекрестился на образа. Оглядевшись в сумраке, он увидел сидевшего у окошка дьячка в простой посконной рубахе. Подслеповато щурясь, тот старательно орудовал иголкой, штопая истлевшую от старости рясу.
       - Здорово, батька! Бог в помощь! - громыхнул он на всю избу и небрежно махнув священнику рукой, скривил в ухмылке губы. - Что обносился в конец? Нечем зад прикрыть?..
       - Здравствуйте, Григорий Васильевич! - степенно ответил тот, пропуская мимо ушей барскую колкость. - И вам доброго здравия и божьей милости...
       - Тебя-то, вижу, не очень господь своей милостью жалует, - съязвил Степанищев. - Вон, даже на рясу приличную не наслужил, в рубище ходишь...
      
       Не дожидаясь приглашения, он бесцеремонно прошелся по светлице и по-хозяйски расположился за столом, продолжая оглядывать скромное убранство жилья. Как в любой деревенской избе, основную часть занимала беленая печь с непременными возле нее горшками, чугунками и ухватами. На полке стояла обычная деревенская глиняная посуда. В углу стоял деревянный топчан, застеленный домотканым рядном и с парой жидких подушек. По всей видимости это была хозяйская постель. На покрытом белой скатертью столе стоял глиняный кувшин с молоком, такая же глиняная чашка. На деревянном подносе, прикрытый чистой холстиной, лежал житный каравай. Отличало избу священника от всех прочих только широкий иконостас с лампадой в красном углу и большой медный чан - крестильная купель. Иногда дьячок крестил младенцев прямо здесь, в своей избе.
       - Скудно живешь, отче, скудно, - снова хмыкнул Степанищев насмешливо. - С кваса на воду перебиваешься, житником питаешься...
       - Так ведь, Григорий Васильевич, честная корка масляным оладушком в рот идет, а неправедное масло чертополохом горло дерет, - усмехнулся в ответ священник, откладывая в сторону починку. - Бог одинаково ко всем милостив. Значит, у кого-то нужда больше моей имеется. Вас-то, какая печаль-забота ко мне привела? Чем могу служить?..
       - Ты? Служить? Да, пожалуй, мне тебе милость оказывать впору..., - продолжал ерничать Степанищев.
       Казалось, он только для того и заехал сюда, чтобы поглумиться над нищенским состоянием божьего слуги.
       - Куда тебе служить. У меня в амбаре крысы сытнее живут..., - с издевкой бубнил он, брезгливо приподняв край холстины и указывая насмешливым взглядом на ржаную ковригу.
      
       Скорбно поджав губы, священник стоически сносил насмешки. Понимая тщетность, он не вступал в пререкания, давая гостю возможность вволю покуражиться. А у Степанищева точно шлея под хвост влетела. Его несло все дальше и дальше.
       - Слушай, отче! А хочешь, я тебе каменный храм на месте этой развалины поставлю, с колоколами певучими, - его глаза загорелись лихорадочным блеском. - Со всей округи народ потянется. Приход поднимется. Заживешь, как у Христа за пазухой. Ну, что? Согласен?..
       - А, ведь, вы, Григорий Васильевич, не для этого сюда приехали, - участливо прищурился священник. - Храбритесь, ерничаете, а у самого печаль на сердце. Худо вам...
       - Тебе-то откуда знать, что у меня на душе! Провидец что ли? - пробурчал было недовольно Степанищев, но осекся, сник. - И то верно, отче. Муторно мне. Грех камнем на сердце лег. Дочку потерял. Вот, замолить хочу...
       О столешницу глухо звякнул полотняный мешочек с деньгами.
       - Отслужи панихиду и что там еще положено...
       - Грехи, Григорий Васильевич, не серебром, а покаянием искупаются. Исповедаться вам надобно, покаяться, с добром искренним, намерениями бескорыстными к убогому и сирому повернуться. Тогда господь не оставит...
       - Это перед тобой, что ли, поп, повиниться, покаяться, исповедоваться, - взвился Степанищев и в нем вновь стала закипать злость. - Мне душеприказчик не нужен. Вон, я тебе деньги плачу, блага земные предлагаю, а ты уже сам решай и поступай по своим правилам...
       - Не от чистого сердца, а от корысти и злобы ваши помыслы. Откупиться без покаяния вознамерились, через гордыню свою перешагнуть не желаете..., - молвил с укором священник.
       - Да что же вы все меня учите как дитя неразумное, - воскликнул в сердцах Степанищев и всплеснул руками. - Холоп сопливый учит: "Барин, ты не прав. Нельзя холопскую душу на одни весы с собачьей уложить". Друг корит: "Не смотри, Григорий, на чужую жену с похотью. Не возжелай ее, хотя она без мужской ласки засыхает, как цветок без воды...". Староста, старый хрен, из ума выживает, носом воротит: "Нельзя, барин, за девками бегать, малолеток портить...". Да, ...твою мать, что же тогда можно? В конце концов хозяин я себе и холопам или нет?!
       - Григорий Васильевич! - возвысил голос священник. - В божьем доме сидите, а слова мерзкие, греховные произносите. Основные заповеди господа нашего соблюдать не желаете, а божье прощение за презренный металл купить хотите. Живите по совести, благочестиво, в кротости и вам зачтется...
       - Ага! Сейчас псалмы затяну и углы твоей лачуги облобызаю! - с издевкой осклабился Степанищев. - Все! Баста! Пошли вы все... сам разберусь, как жить и кому служить...
       Он подхватился с места, раздраженно пнул ногой дверь и выскочил на улицу.
       - Господи, прости его душу грешную, ибо в слепом гневе не ведает, что говорит, - сокрушенно пробормотал божий слуга и осенил крестом уже закрывшуюся за гостем дверь...
      
       - Но, пошла! Пошевеливайся, кляча заморенная! - зло покрикивал и нещадно стегал по бокам лошадь раздраженный Степанищев.
       Обратно домой он гнал как угорелый, громко бранясь на чем свет стоит и вымещая свою злобу на бедном, бессловесном животном.
       - Учителя хреновы! Душеспасители ...твою мать! Советы мне дают, к благоразумию взывают. Пошли вы в ... со своими советами! - ярился барин и злобно потрясал кулаком невидимому собеседнику. - А я тоже хорош! Нюни распустил, в штаны наложил. Рассопливился, обосрался. Перед кем?! Перед холопами, подлым, ничтожным быдлом. Все! Баста! В бараний рог скручу, пусть еще хоть одна падла пикнет против. "Грехи замаливать...". Хрен вам в зубы и свечку в задницу!..
       Что есть силы, он снова огрел лошадь и стремглав помчал дальше. Степанищев настолько вышел из себя, что правил прямо по бездорожью, не замечая рытвин и ухабов. Так же, на полном скаку, влетел в едва успевшие распахнуться ворота усадьбы и с ходу выпрыгнул из коляски у крыльца. Выскочивший на встречу Рябцев, угодливо перехватил поводья, успокаивая разгоряченную галопом лошадь.
       - Прошка! Сукин сын! Какого х... ты на дворе околачиваешься? - коршуном налетел на него взбеленившийся барин и перетянул кнутом через спину взвизгнувшего от боли старосту. - Чего без дела здесь шляешься, лоботряс? Я тебе, сволочь, что приказал?!.. Марш в деревню, засранец! Погляди все как след. Урон сосчитай. Кто погорел от грозы, где сейчас пристроился. И вообще, чем народ у нас занимается. Что на полях делать будет. Иди, шевели задницей, дармоед...
       Степанищев поддал Прошке такого пинка, что тот кубарем выкатился за ворота. "Нет, с таким старостой я по миру пойду. Надо менять подлеца..." - сердито плюнул он вслед своему холую и поспешил в дом.
       - Агата! - кликнул он ключницу. - Давай, обед подавай, что-то я проголодался. И пошли кого-нибудь за Зуевым. Дело у меня к нему есть...
       В нем начал просыпаться прежний Степанищев - порывистый, шумный, суматошный, непредсказуемый. И первым его порывом стало желание восстановить прежние дружеские отношения с Шахновским...
      
       "Милостивый государь!
       Дорогой Семен Михайлович!
       Любезный мой друг!
       С момента нашего горестного расставания и нелепой размолвки не перестаю терзаться сознанием своего низменного поведения и проявленного малодушия. Искренне сожалею о случившемся и успокаиваю себя надеждой о возможном примирении...".
       Горячась и сбиваясь, повторяясь и путаясь, неумело каясь в своих проступках, Степанищев слезно вымаливал у старого друга прощения и снисходительности, изливая перед ним на бумаге свою душу. После неутешительного доклада Прошки он понял, что деревне предстоит голодная зима. Конечно, можно было тряхнуть мошной и купить по округе и сена, и фуража, и чего другого, залатав сделанную природой поруху. Однако, на ум пришло совершенно неожиданное решение, которым он убивал не одного, не двух, а целых трех зайцев.
       Он решил собрать и отправить новую команду работников к Шахновскому. Прежде всего отправить погорельцев и других лишних ртов. Во-первых, не нужно будет тратиться на восстановление сгоревших изб и закупать недостающий для зимы провиант. Во-вторых, эти рабочие не только заработают себе на пропитание, но и согласно "компаньонскому уговору" обеспечат ему процент с выработки. И, наконец, это было бы подтверждение его благих намерений не только в восстановлении дружеских, но и расширении деловых отношений со старым другом.
       В своем письме, дабы вызвать сочувствие и сострадание, он обстоятельно описал все напасти которые свалились на его голову, предусмотрительно обойдя вниманием нелицеприятную историю с дворовой девкой.
       "...А еще, в знак нашего примирения и вечной дружбы, прими от меня подарок. Ружье, которое ты мне вернул, в дороге, увы, не понадобилось, а тебе при такой знатной охоте, которую, ты мне показал, оно теперь будет в самый раз...".
      
       Степанищев расплавил над свечой сургуч и запечатал своей печатью конверт, когда в дверь постучали и в кабинет, шаркая, вошел Зуев.
       - А, Кондрат! - барин вышел из-за стола и шагнул навстречу старику. - Куда же ты запропастился? Все с печи не слазишь? Вон и ходить уже разучился, еле ноги передвигаешь. Бока не пролежал, лежебока?..
       Он расплылся в добродушной, приветливой улыбке и по-свойски похлопал по плечу бывшего старосту. Будто и не гнал того взашей со двора. Будто несказанно скучал по нему.
       - А чего нам прятаться, - пожал тот плечами. - Наше дело стариковское. Лежи на печи, да смерти дожидайся.
       Старик бросил на хозяина из-под косматых. Насупленных бровей насмешливо-обиженный взгляд.
       - Э, старый! - погрозил ему Степанищев. - До чего же ты зловредный. Как заноза в заднице. И вытащить неудобно, и оставить больно. Смерти дожидаешься, а язык. Что змеиное жало. Так ядом и брызжет. Не терпится тебе барина цапануть. Все обиду держишь...
       - Да какая там обида, барин, - отмахнулся Зуев с плохо скрываемой насмешкой. - Разве можно обижаться за то, что от работы ослобонил, роздых дал. Разве, что Прошка за такую милость обидеться может...
       - Вот-вот, - не заметил издевки барин. - Вижу, устал старый, еле ноги волочит. Вот и подумал, пусть уж дома сидит, кости натруженные на печи греет. Ладно ли отдохнул, не надоело?..
       - Отдыхать не работать, - уклончиво ответил Кондрат, но не удержался и бросил цепкий пытливый взгляд на хозяина. - А что, есть дело?
       - Есть, старый, есть! - оживился Степанищев и тут же съязвил как бы в отместку. - Ты что же думаешь! Распустил деревню, довел хозяина до разорения, чуть по миру не пустил. Теперь всю эту поруху мне на плечи сбросил, а сам в кусты. Разбирайся барин, как хочешь, со всем этим дерьмом...
       Но, заметив, как нахмурился обиженно Зуев, сменил тон.
       - Ладно, это я так, для куража. Пошутить нельзя, что ли, - проворчал примирительно. - Дел сегодня, действительно, невпроворот. Сам видишь, как все случилось-получилось. Но я тебе особую задачу припас. С посольством, в Украину поедешь. Письмо, вот, повезешь другу моему и людишек на работы прихватишь. Все равно всем здесь зимовать голодно будет. Митьку с Трифоном в сопровождение возьмешь. Они со мной там были, дорогу знают...
       Степанищев неожиданно усадил старика рядом с собой и стал обстоятельно напутствовать его куда и к кому отправляться, кого с собой в дальний путь собирать и что там, в чужой стороне, дальше делать.
       - Людишек сам оповести, вели собираться. А чтобы вою по деревне не было, скажи, что на время уезжают, чтобы перезимовать в тепле и сытости, дескать, по весне заберу. Ну, а что на самом деле получится, потом поглядим. К Покрову постарайся обернуться. Мне без тебя, как без рук. В старосты верну, былое восстанавливать нужно, наверстывать упущенное. От Прошки толку мало. Этого засранца в свинопасы выгоню... Да, еще чуть не забыл...
       Степанищев закряхтел и неловко заерзал на месте, искоса поглядывая на Кондрата.
       - Ты там того... О случившемся Антону не растрезвонь, если повидать прийдется...
       Зуев молча выслушал все наставления, так же молча поднялся и вышел от барина. Спустя три дня обоз с переселенцами тихо и даже как-то незаметно покинул Степанищево...
      
       Накануне отъезда Кондрат после долгих раздумий и сомнений все же заглянул к Пономаревым. Здесь же коротала вечер и Авдотья, которая теперь боялась оставаться одна в своей избе. "Стешенька каждую ночь домой приходит, защиты просит..." - плакалась она Марии, однако перебраться жить совсем, несмотря на настойчивые уговоры, не соглашалась. "Как же так, Стеша прийдет, а изба пустая..." - удивлялась она.
       - С чем пожаловал, Демьяныч, - поинтересовался Николай, приглашая позднего гостя к ужину. - давненько тебя видно было. Да и к нам, в последнее время, ты просто так, без причины, не заглядывал.
       - Соскучился, - съязвил старик, присаживаясь к столу. - Скучно одному стало сверчка запечного слушать, вот и решил к вам наведаться. Может вы чем потешите старика...
       - Ой, не греши, Демьяныч! - скорбно вздохнула Мария. - Разве же нам до потех теперь. То хоть Стешенька, доченька нас развлекала, слезы родительские утирала. Так и ее бог прибрал...
       Мария горько всхлипнула, а вслед за ней потянула платок к лицу и Авдотья.
       - Ладно, тогда я вас растормошу маленько, - сконфуженно крякнул Кондрат и неожиданно огорошил домочадцев вопросом. - Антошке своему ничего передать не хотите?
       - Господи! Как передать? Куда? Чего? - встрепенулись Пономаревы. - Шутишь, Демьяныч! Где же он теперь, сыночек наш. Кто его увидит?..
       - Да вот я и увижу, - самодовольно хмыкнул Кондрат и откинулся к стене, наслаждаясь произведенным им впечатлением. - Барин отправляет меня в ту сторону. С письмом и людьми...
       - Что же ты раньше ничего не сказал, - вскрикнула Мария с укоризною. - Я бы ему хоть пирогов испекла...
       - А что мы можем ему передать, Кондрат? - развел руками Николай. - Только низкий поклон да родительское благословение. Чтобы хранил его господь в чужой сторонке от новых бед и невзгод...
       - Я, я хочу передать, - подхватилась вдруг с места Авдотья и торопливо полезла за пазуху. - Вот...
       Она бережно вытащила висевшее на шнурке серебряное колечко, тускло блеснувшее камешком. То самое, которое подарил Стешке перед своим отъездом Антон.
       - Вот, передай ему. Это я в конюшне тогда нашла. Передай, как привет от нее. И расскажи Антону все. Все, без утайки. Богом заклинаю, расскажи...
       От нахлынувших горестных воспоминаний, все замерли, задумавшись, пригорюнившись на минуту. В избе повисла гнетущая тишина.
       - Ладно, расскажу при случае, - глухо пообещал Зуев. - Бывайте...
       Всю ночь, сидя у окна, он не сомкнул глаз. Ворошил и перебирал в памяти прошлое, то хмурясь, то ухмыляясь чему-то. Уже под утро, словно приняв какое-то отчаянное решение, он решительно сунул руку в свой тайник под окном. Оттуда он достал маленький, зазвеневший серебром, кожаный кисет, сунул его за пазуху, прощально окинул с порога избу и вышел в поднимавшийся рассвет...
      
       Бабье лето щедрой рукой добавило золота в многоцветную палитру летних красок, сделав окружающий пейзаж более благородным и величественным. Среди поредевшей, желто-зеленой листвы, на фоне нежного небесного ультрамарина, в ласковых, не жгучих солнечных лучах практически завершенный новый дом Шахновского, радовал взор и гляделся то барственным боровиком, то озорным рыжиком, притаившимся на лесной поляне от любопытных глаз грибника. Работа на строительстве двигалась дружно и споро, придавая усадьбе законченный, обжитой вид.
       - Ну, что, Антон Николаевич? Пожалуй, к Покровам можно будет и новоселье справлять, как считаешь? - весело поинтересовался у молодого мастера барин, любовно и с удовольствием оглядывая новостройку.
       - Пожалуй, можно, Семен Михайлович! - в тон ответил плотник.
       После той памятной встречи и долгого разговора в мастерской между ними установились если не тесные и дружеские, то, по крайней мере, открытые и доверительные отношения. Антон уже не бычился взглядом и не ершился в разговоре. С живым любопытством жадно впитывал все рассказы барина об истории края и Российского государства, о развитии промышленности. Проникся уважением к начитанности и эрудированности хозяина, его хозяйственной рачительности, сметке, рассудительности, искренне удивлялся деятельной натуре, горячему желанию самому вникнуть и познать суть того или иного дела.
      
       Шахновский в свою очередь по достоинству оценил не только мастерство нового холопа, но и его душевные качества. Ему импонировала непосредственность и искренность парня, отсутствие угодничества и коленопреклонства, естественность и способность, не таясь высказать свое мнение. Семена Михайловича поразила цепкость и точность, с которой Антон буквально на глаз делал замеры или определял необходимость той или иной детали в общей конструкции, не нарушая гармонии архитектурной композиции. Дельные советы и подсказки молодого парня вызывали уважительное восхищение искушенных корифеев от строительства.
       - Нет, Семен Михайлович, дерево мне все же больше по душе, чем камень, - откровенно признавался он, когда Шахновский поинтересовался его мнением о строящемся доме. - От камня стылостью веет. Души в нем нет. А дерево живое, по нему соки, как у нас кровь по жилам бежит. И дерево дереву, как человек человеку рознь. Вот сосна. Светлая лучистая, податливая как ребенок. Береза уже девка-капризница, норовиста и непослушна. Ясень, что барин, чист, строг и величав. Ну, а дуб - царь среди деревьев. Грозен, темен, крепок, не уступчив...
       Антон слегка нахмурился, точно представил себя супротив царя и тут же усмехнулся, вспомнив нечто другое, более теплое, радостное.
       - Вот в деревянной избе и дышится иначе. Легко, свободно. Будто она вместе с тобой ароматной свежестью наслаждается. А в каменном тереме, все равно, что на погосте, под могильной плитой...
       - Что же, по-твоему я склеп себе сотворил, - рассмеялся Шахновский.
       - Нет, дом хорош получился, - смутился Антон. - Просто я больше к простой, русской избе привычный. Вот, если позволите, я вам небольшой флигель внутри парка срублю. Я уже прикинул, где его можно поставить, чтобы общего вида не менял. Для отдыха или еще для чего, тогда почувствуете, что такое дерево.
       - Ладно, потом поглядим, чего где ставить, - усмехнулся Шахновский. - Завод или твой терем резной...
       - А хотите, я вам еще кое-чего, деревянное покажу, - загадочно подмигнул барину Антон.
       Не дожидаясь согласия он метнулся в комнату за своей мастерской.
       - Вот, смотрите, - и парень быстро сдернул прикрывающую рогожу со стоявшего в углу... столового буфета в стиле Гамбса, практически уже законченного и как две капли воды похожего на тот, что стоял в доме на Белой Горе.
       - Господи! Это еще откуда?! - ошеломленно выпучил глаза Шахновский и словно сомневаясь, что это не сон, а явь, потрясенно ощупывал деревянные накладки и все детали этого дивного творения.
       - Ну, Антон, сын Николы! - восхищенно переводил он взгляд со шкафа на парня и обратно. - Ну, молодец! Вот так, мастер! Когда же ты это успел?! Но, главное, как?!!
       - По памяти, - потупился польщенный похвалой и произведенным впечатлением мастер. - Вечерами, от скуки, занимался. Не давал мне покоя ваш посудник. Решил попробовать, смогу ли также.
       - Ну, парень, ты даешь, - снова выдохнул изумленный барин. - Да что же за руки у тебя такие, а голова?! Да теперь Степанищев пусть хоть всю деревню за тебя отдает, не отдам обратно...
      
       Поэтому сейчас барин так тепло, по-свойски общался с холопом, заехав по обыкновению посмотреть, как идут работы в "городском" доме.
       - Устал, Антон? Вымотала тебя эта стройка? - участливо поинтересовался Семен Михайлович, отметив осунувшийся, исхудавший вид парня. - Небось, опять чего-нибудь кумекаешь по ночам, мастеришь втихомолку всем на удивление...
       - Ничего, я к работе привычный. С батей мы много могли чего сделать, - усмехнулся в ответ парень. - За работой легче время коротать...
       - Так то же с батей, - протянул барин. - А тут сам почитай все тянешь. И окна, и двери, и лестницу. Еще и на сюрпризы тебя хватает, где только сил и времени берешь.
       Барин еще раз сочувственно и одобрительно окинул сухощавую фигуру парня и неожиданно лукаво улыбнулся.
       - Слушай, а ты отдохнуть не хочешь? Белую Гору проведать?
       - А чего мне, Семен Михайлович, там делать! Ни угла своего, ни родной души, - горестно вздохнул Антон. - Все мое здесь, при мне...
       - Так уж и здесь, - весело прищурился барин. - А там ведь давеча тобой интересовались и очень даже...
       - Кто бы? - пожал удивленно плечами Антон. - С Данилой недавно виделся. Ганка?.. Так мы с ней в размолвке...
       - Да нет, это не из местных, - хитро усмехнулся Шахновский. - Говорит, обязательно нужно повидаться...
       - Что! Никак из Степанищево приехали! - встрепенулся Антон. - Стешка?! Барин слово сдержал? Да?..
       При упоминании о Степанищеве, Шахновский нахмурился и как-то неопределенно кашлянул.
       - Насчет обещаний Григория не знаю, судить не берусь. Люди, которых он прислал, пока в Бахмуте остались. Староста от него письмо привез, прощения и примирения просит. Вот этот гонец тобой и интересовался...
       - Зуев? Дядька Кондрат приехал? - удивленно и обрадовано переспросил Антон, нетерпеливо переминаясь на месте.
       - Давай-давай, поезжай! - согласно кивнул Шахновский. - Вижу, что уже сгораешь от нетерпения. Не чаешь поскорее узнать, что с родными и кто еще приехал? Возьми лошадь на дворе...
       - Спасибо! Но я вдоль Донца, напрямки. Быстрее получится..., - уже на бегу ответил Антон, сразу отправляясь в путь...
      
       "Господи! Поверить не могу! Здесь, на Белой Горе, дядька Кондрат!! Как же его Степанищев отпустил? - в радостном возбуждении размышлял Антон, спеша к хутору берегом реки. - Интересно, кого он привез сюда из деревенских? Куда определил? На варницы в Бахмут, или на рудник? Так отчего тогда всех в Бахмуте оставил? А Стешка? Прислал ли ее барин, как обещал? Если прислал, то почему Зуев ее с собой не захватил. Скорее бы добежать до Белой Горы. Там сейчас все узнаю...".
      
       Не замечая усталости от долгого бега, Антон ходкой рысью взбежал вверх по склону к панскому дому и уже у ворот остановился, чтобы перевести дух. Со двора донеслось какое-то давно знакомое, радостное ржание. Он торопливо заглянул во внутрь и увидел привязанного к коновязи Гнедка. Повзрослевший конь, издалека почуяв друга, приветственно кивал головой, прял ушами и нетерпеливо гарцевал на месте.
       - Гнедко! Мальчик мой! Узнал, чертушка! - обрадовано кинулся парень к старому приятелю и ласково потрепал его загривок. - Здравствуй, здравствуй! Умница, не забываешь своих друзей. Эка ты вырос как! Настоящий красавец!
       - Был бы этот красавец сейчас у господа в колеснице, если не успели из огня вовремя вывести, - неожиданно раздался за спиной знакомый насмешливо-язвительный голос Зуева.
       - Дядька Кондрат! Здорово! - живо обернулся к нему парень и обеспокоено насторожился. - А что пожар был в Степанищево? Много погорело? Как там мои!..
       - Слава богу, обошлось...
       - Москаль явился! - высунулся вдруг из-за широкой зуевской спины тщедушный Пасюк. - Ты где, сучонок, шляешься? Бачишь, людина с дальней дороги приехала, со вчерашнего дня тебя дожидается. Человеку дальше по делам ехать треба, а тебя все нет и нет...
       - Ага! Пойди еще пану пожалуйся, что меня потерял. Он как раз тебя в Верхнем ждет. Мордой твоей крысиной по углам поводить желает...
       - Но-но, сучонок! Пан-то там, а барыня тут. Зараз на конюшню отправит, батогами накормит. Может забыл, что я тебе обещал?..
       - Слышь-ка, мил человек! Шел бы ты куда, по своим делам. Сам сказал же, что мне в дорогу пора. А нам с парнем без лишних глаз потолковать нужно..., - смерил уничижительным взглядом Панаса Кондрат и отвернулся, как будто того и не существовало больше.
       - В порядке твои, Антон. Кланяться тебе велели. Так что, вишь, кланяюсь, - и старый притворно разведя руки в стороны торопливо кивнул пару раз головой. - Что, зловредный мужик, этот староста... местный? Не дает тебе покоя?
       Зуев насмешливо прищурился.
       - Да мне кажется старосты все одинаковы, - пренебрежительно махнул было рукой Антон, но, опомнившись, стушевался и покраснел. - Этот, дядька Кондрат, фрукт особенный, с другими, ни в какое сравнение не идет.
       - Ладно-ладно, не оправдывайся, - примирительно похлопал парня по плечу Зуев. - Я, ведь, теперь отставной староста. У нас теперь Прошка Рябцев командует. Правда все больше барской кладовой и винным погребом. А меня на печь выгнал. В аккурат после своего возвращения домой...
       - Как же ты здесь оказался?
       - А, парень! Это у меня особая миссия. С посольством к твоему барину... нынешнему приехал. Письмо привез, людишек на работы...
       - Деревенских? Кого? - встрепенулся Антон.
       - Да, так. Погорельцев и еще... Слушай, что мы с тобой на дворе топчемся. Посидеть бы где, да поговорить спокойно. Твои много чего рассказать велели, - оглянулся по двору Кондрат и вопросительно уставился на Антона.
       - Да мне, дядька Кондрат, собственно и вести тебя некуда, - сокрушенно развел руками тот. - Мне, ведь, и угла своего еще не определили. Пока в новом доме у барина работаю, там и живу. А так... Ведь, я теперь кто? Сукин сын! И место мое на псарне или вон, на конюшне, под батогами, как крыса эта сейчас сказала.
       - Да-а-а! Смотрю, у тебя с ним дружба не разлей вода, - насмешливо протянул Кондрат. - Так что же делать будем...
       - Антончик! А ты веди гостя к нам! Дорогу не забув? - неожиданно вывернула из-за угла дома Катерина, по ходу услыхав, о чем идет речь. - Идите-идите. Мать и покормит вас, и поговорите спокойно. Да и дед о тебе сколько раз спрашивал. Проведай старика. Уже столько времени не видел...
       Теплым взглядом обласкав парня и нежно коснувшись ладонью его щеки, она приветливо улыбнулась Зуеву и поспешила к дому, взмахнув на прощание рукой.
       - Хм-м! Антончик! - удивленно мотнул головой староста. - А говоришь, ни угла, ни знакомых. Вон, как тебя тут, нарасхват. Кто такая? Уж, не дочка лесникова?
       - Да! Старшая. А ты откуда знаешь? - удивился Антон.
       - Барин дома скалился. Говорит, присушила девка парня. Домой не захотел из-за нее ехать...
       - Ага, не захотел, - горько усмехнулся парень. - Сам обещал на Троицу со Стешкой оженить, сам же на щенков сменял. Говорит, я барин - хочу, даю слово, хочу, обратно забираю. А это Катерина. Жена друга моего Данилы, местного кузнеца. Если бы не они, наверное руки бы на себя наложил...
       - Руки наложил бы? - покосился на него недоверчиво Кондрат. - А как же девка? Ну, та, о которой Степанищев рассказывал.
       - Ганка младшая. Просто дружеские отношения были, - пояснил Антон. - Чего он выдумал. У меня, ведь, со Стешкой уговор был. Из-за Стешки я и с Ганкой поругался... Дядька Кондрат, а что ты о доме ничего мне не говоришь? Там чего? Стешка как?
       Он ускорил шаг и, выдвинувшись вперед, встревожено и нетерпеливо заглянул в лицо примолкшего Зуева, не решаясь спросить привез ли он девушку или нет.
       - Погодь! Расскажу еще. Веди до места...
      
       Пока Марфа суетилась у печи, собирая к обеду стол. Кондрат с любопытством разглядывал неброское, простое, но опрятно-нарядное убранство хаты.
       - Да, давненько я в хохляцкой хате не гостил..., - протянул он, переводя взгляд то на расшитые рушники у божницы, то на убранное нарядными занавесками окошко, то на жилой хозяйский угол...
       - А шо? Довелось в наших краях бувать? - оживился Данилин дед.
       - А как же, - самодовольно хмыкнул в ответ Зуев. - Еще при старом барине в Бахмутском гусарском полку служил, потом с нынешним отсюда на турка ходил...
       - Земляк, стало быть, - обрадовался дедусь.
       - Может и земляк кому, - насмешливо отозвался староста и, усаживаясь к столу, вдруг заговорщески подмигнул Марфе. - А что, хозяйка? Горилка в этом доме есть? Не грех было пропустить чарку с... земляками. За встречу, за знакомство...
       - Ну, ради такого случая найдется, - улыбнулась женщина и, метнувшись до коморы, внесла в хату бутыль первача...
      
       Солнце поклонилось к закату, в окошко уже потащился вечерний сумрак, а неторопливая, привольная беседа за столом продолжалась. Зуев словно забыл, зачем хотел повидать Антона. Еще в начале застолья он скупо поведал о необычной грозе, погулявшей над деревней и лишь успокоил парня, что с их домом ничего не случилось. Выпив чарку-другую хитрый старик неспешно вспоминал былые годы, проведенные здесь и как бы вовсе забыл о Пономареве. Лишь изредка, между делом, он поворачивался к нему с вопросом, типа - "А помнишь, у нас..." или "Не забыл еще как..." и все. Ни словом, ни взглядом он не делал даже намека на то, главное, ради чего разыскивал парня и что тот ждал от него...
       - Ну, а как наш хлопчина у вас приживается? - наконец поинтересовался судьбой Антона гость. - Ко двору ли пришелся?..
       - А то як же! - охотно откликнулся дед. - Хиба такой хлопец кому-то не до двору будет. Та он як тут, в цьому дворе, народився...
       - Наш Данила его сразу себе в друзья приметил, - обозвалась и Мария. - Хорошу людину сразу видно. Так что Антон нам сразу до души пришелся. И работящий, и уважительный. Только вот женить его никак не можем...
       Женщина притворно нахмурилась и Лукова подмигнула Кондрату.
       - А что так? - усмехнулся тот. - Пару не подберете?..
       - Да есть у нас невеста подходящая. А он ни в какую. Говорит, есть в Расеи зазноба, с ней обречен. Ему барин пообещал, вот и ждет, выглядывает. Вы ее, случайно, не привезли с собой, Кондрат Демьянович? А то совсем парубок наш от тоски засохнет. И девку нашу в ожидании засушит...
       Все с любопытством уставились на заерзавшего за столом Зуева, а Антон буквально жег старика нетерпеливым взглядом.
       - Кх-м, что-то душно стало. На двор, что ли, выйти, - в неловком замешательстве пробормотал он. - Пойдем-ка, Антошка, на улицу, перекурим. Да и проводишь меня. Спасибо, хозяйка, за хлеб, за соль, за приветливость. Мира и добра вашему дому...
      
       - Значит Стешку ждешь? - переспросил он Антона, когда они вышли из хаты.
       Староста подошел к плетню и с напускным интересом стал оглядывать сельскую улицу. На самом деле он собирался с духом сказать то самое главное, горестное, страшное и соображал как сподручнее к этому приступить.
       - Жду! - глухо отозвался Антон. - Не томи душу, дядька Кондрат. - Говори! Привез или нет ее...
       - Привез, - скривился в горькой усмешке Зуев. - Вот, парень, все, что осталось от твоей девки...
       Он достал из-за пазухи свой кисет и вытряхнул на ладонь знакомое кольцо.
       - Что? Вернула! Отказалась от нашего сговора! Барину поверила, что я тут..., _ вскричал было расстроенный Антон.
       - Не ори, - сурово осадил его старик и продолжил уже мягче. - Не горячись. Плохо, значит, ты знал ее. Нет, не поверила. Ни одному слову не поверила. Ни Прошке, мерзавцу, ни барину. О тебе, дураке, все время думала, тебя ждала...
       - Так что же!
       - А то же! - обозлено огрызнулся Кондрат. - Ты вот тут говорил давеча, что руки от горя хотел на себя наложить, а она...
       - Что она? - белея, прошептал Антон.
       - Опозорил ее барин, вот что! Связал как овцу, вдоль лавки разложил и потешился. Вместе с Прошкой и тешился. А она не снесла позора. Там же, на конюшне, в петлю и...
       Кондрат обреченно махнул рукой и отвернулся, пряча от парня навернувшуюся слезу.
       - Как же так! Как же это!.. - бормотал Антон, оглушенный неожиданной новостью. - Как же так, дядька Кондрат?!..
       Сбитый с толку, поникший, раздавленный горем, он невидимым взором глядел перед собой, в бессильном гневе сжимая и разжимая крепкие кулаки.
       - Эх, Антон, Антон! - вздохнул тот. - Да вот так! Ты же сам хорошо нашего барина знаешь. Если ему что вздумалось, то... Он, ведь, еще зимой перед своим отъездом сюда Стешку приметил. Потому и велел тебя спешно с собой снарядить. Чтобы у вас промеж собой по любви чего не вышло, пока его дома не будет. Он, ведь, у нас надкушенных ягод не ест...
       - Так почему же ты мне раньше...
       - Э-э, парень! Если бы я все и всем рассказывал, то какой бы прок от меня был. вами бы давно уже кто-то типа Рябцева верховодил. Конечно, грехов на моей душе много, но этого я не хотел. Один раз наперекор пошел, хотел девку уберечь, так сразу же в немилость попал...
       Зуев снова вздохнул и сокрушенно покачал головой, сожалея о случившемся.
       - Жаль! Как не старались мы с твоим отцом, не уберегли Стешку. Не удалось нам ни спрятать, ни укрыть ее...
      
       Некоторое время они молчали, неловко переминаясь друг против друга. Солнце, будто оценив трагичность ситуации, прощально блеснуло последними лучами и скрылось за дальними курганами, погрузив хутор в скорбный сумрак.
       - Что ж, наказ твоих я исполнил. Все, как есть, рассказал, поклон передал, кольцо тоже. Так что мне пора, - потоптавшись еще на месте, стал прощаться Кондрат. - Мне еще к барину твоему... новому, заглянуть нужно. Что он там, письмо ответное иль еще чего нашему передавать будет. Да и в дорогу с утра пораньше отправляться, чтобы Митька с Тришкой здесь по старой памяти не загуляли. А то оставлю их тебе, чтобы не скучал. Как думаешь?..
       Сообразив, что шутка тут не к месту, старик конфузливо закряхтел.
       - Ну, прощевай...
       Он как-то враз понурился, сгорбился, похлопал окаменевшего Антона по плечу и вышел со двора на сельскую улицу. Однако, сделав несколько шагов в сторону панской усадьбы, вернулся обратно.
       - Ты вот что, парень! Брось, не горюй! - волнуясь, горячо и сбивчиво зачастил он. - Стешку уже не вернешь. А ты еще молодой. Жить только начинаешь. Новую жизнь. И эта жизнь у тебя вся впереди. Живи только честно, открыто, по совести. Не как я свою жизнь прожил, а как отец твой живет. Как вот эти люди живут (староста кивнул на хату Данилы). Чтобы добрый след после тебя на земле остался, а не собачье дерьмо. Гляжу, ты приглянулся здесь всем. Уважают, хоть и соплив еще. Как своего приветили, худого слова не скажут. Даже барин, слышал, ценит твое мастерство и усердие. Вот так и живи, Антон. Человеком живи, а не холуем мерзким...
      
       Он затоптался снова на месте, порываясь было уйти, но снова остановился, торопливо полез за пазуху...
       - Вот, возьми, - протянул парню звякнувший деньгами кисет.
       - Что это? Зачем? - удивился Антон.
       - Это вроде моего приданого, или наследства, что ли, - горько усмехнулся Кондрат. - Бери-бери. Новую жизнь начинаешь, сгодятся. Это - честные деньги. Я барину по вере служил, на чужое глаз не ложил.
       - А как же ты, дядька Кондрат?..
       - Что я? Мне, старику, уже много не нужно. Да и немного мне осталось в этой жизни. Все, будь...
       Зуев решительно махнул рукой и неожиданно, как-то неловко и неумело приобнял, прижал к груди оторопевшего Антона, но тот час торопливо оттолкнул его от себя и заспешил прочь...
       Растерянно сжимая в руке подаренный кисет с деньгами, парень смотрел вслед удалявшемуся Кондрату. Сгорбленная, понурая фигура устало брела вверх по дороге, плавно растворяясь в сгущавшейся вечерней тьме. Сложное чувство к этому странному, неоднозначному старику сейчас металось в душе Антона. Давно забытая неприязнь к зловредному барскому слуге и смятение от неожиданного душевного порыва. Досада и разочарование за беспомощность и молчаливое потворство барской прихоти. Но, больше всего, сейчас он испытывал жалость и сострадание к старому и одинокому человеку, искренне раскаявшемуся в своих грехах и теперь сожалеющему о неправедно прожитой жизни. Неожиданно Антона пронзило жгучее сознание того, что вместе с уходящим в ночь Кондратом безвозвратно уходит в прошлое его связь с родной стороной. Старик словно перерезал пуповину, связывающую его, Антона, с отчим домом и провел непреодолимую межу между прошлым и будущим. Будущим, в котором больше нет места отцу, матери, Авдотье, Стешке, где остается лишь память, которая с годами будет делать эти родные образы все более размытые и призрачные...
      
       Сентябрьская степь серебрилась ковылем. Прокаленная и высушенная за лето безжалостным солнцем, сейчас в своем землисто-сером наряде она не была столь празднично-радостной и привлекательной как весной или в период тучного травостоя. Но даже сейчас, в лучах последних погожих дней бабьего лета, она ласкала взор путника своей особой прелестью. Теперь она была похожа на вынутую из печи пшеничную ковригу, неброскую на вид, но дурманящую ароматом и влекущую своей сытостью. Невидимые постороннему взору перепела о чем-то шумно бранились в придорожном бурьяне, деловито посвистывали суслики, озабоченные наполнением своих кладовых к долгой зиме. Время от времени, из глубины степи, от затерявшихся лужиц-озерец, доносилось сытое покрякивание нагуливавших жир перед дальним перелетом диких уток.
       Настоянный на травах, терпкий, опьяняющий воздух был настолько прозрачен и чист, что были видны парящие в безветренной невесомости тончайшие нити паутины, и настолько свеж, что его хотелось жадно пить, как воду из холодного ключа в жаркий день, утоляя жажду...
       Отвлекшись от горестных, невеселых дум, Кондрат высунулся из коляски и невольно залюбовался этой картиной. Но вдруг точно тучка пробежала перед глазами, притемнив степной пейзаж, четкие очертания ближних курганов поплыли, размываясь вязкой пеленой. Зуев с недоумением потер глаза, сшибая невидимую слезу, но пелена не ушла. А тут еще грудь стиснуло шипованным обручем, что раздирает нутро на части. Хотел, было, схватить на полные легкие целебного, освежающего степняка, а вздохнуть даже на маленький глоток не может.
       - Эй, Митька, гони потише, а то, что-то дух перехватило, - прохрипел через силу он правившему лошадьми мужику.
       - Да ты что, Демьяныч! - удивленно повернулся тот. - И так плетемся едва-едва. Лошадей пустили по воле, чтобы отдохнули.
       - Тогда останови, - велел староста. - Муторно мне, не раздышусь...
       Боль не утихала. В глазах зарябило, замельтешило звездочками-огоньками, голова пошла кругом, а в груди забухало набатом.
       - Мужики, подсобите вылезти. На землю положите, может отлежусь, - слабеющим голосом попросил он слуг.
       Те обеспокоено и торопливо бросили край дороги, на взгорке кошму и перенесли на нее Кондрата.
       - Что с тобой приключилось, Демьяныч? - склонились над ним встревоженные мужики. - Лица на тебе нет...
       - Худо мне. А от чего худо, сам не пойму. Никогда такого не было. Видать костлявая привет передает, в гости зовет. Дайте-ка воды испить, нутро жжет...
       Трифон с Митькой приподняли старика и поднесли ко рту флягу. Зуев попытался сделать глоток, но закашлялся, лицо его посинело. Он конвульсивно дернулся и обмяк, безжизненно склонив голову на грудь...
      
       - Э, э, Демьяныч! Ты чего? - забеспокоились, заволновались мужики, тряся бесчувственное, отяжелевшее тело старосты. - Помер, что ли?
       Один из них, Митька, с торопливой деловитостью рванул за ворот рубаху старика и прильнул к его груди, бесполезно выслушивая уже остановившееся сердце.
       - Все, помер! Преставился раб божий Кондрат, - заключил он, отряхивая с колен сухую траву и пыль.
       - Помер?! - пробормотал Трифон, пуча в страхе глаза. - Что же нам теперь делать?
       - Что делать? - переспросил Митька и с ухмылкой снова повернулся к безжизненному телу Зуева. - Да, что захотим, то и будем делать. Мы теперь сами себе хозяева.
       Он деловито обшарил карманы мертвого старика, по-хозяйски залез ему за пазуху и вытащил оттуда пухлый, скрепленный сургучной печатью пакет.
       - Как же так! - канючил Трифон, наблюдая за Митькой и плохо соображая, что тот имеет в виду. - Домой, ведь, надобно добираться, к барину...
       - Ха! Домой!! К барину!!! - осклабился насмешливо Митька, разрывая пакет и доставая оттуда вместе с письмом пачку денег. - Гляди-ка! С такими деньжищами домой?! Дурень! Тебя что, семья ждет? К барским зуботычинам ворочаться охота?..
       - Так чего тогда делать будем?..
       - А гляди, чего..., - Митька обвел широким жестом бескрайнюю степь. - Простор какой! Дикое поле!! Воля!!! Столько дорог, выбирай любую, по вкусу...
       - С Кондратом чего?.. - загнусавил оробевший Трифон.
       - Похоронить надобно, - деловито нахмурился Митька, пряча за пазуху деньги. - Не по-христиански бросать его так. Зверью да воронам на прокорм. Тащи из коляски его палаш, может еще, что сыщешь подходящее, могилу рыть будем...
      
       Пока Трифон бегал за оружием, Митька успел раздеть старика, оставив на нем только нательное белье.
       - Одежу зачем снял? - засомневался Тришка. - Сам же сказал, по-христиански.
       - А чего? Он же, вон, в бельишке. Одежка ему боле не нужна. К господу на суд можно без одежи. Она у него, гляди, какая. Кафтан добрый и сапоги справные. Нам сгодятся.
       К вечеру все было кончено. Завернув в попону тело старосты, они опустили его в наспех выдолбленную в целине неглубокую яму. Туда же Митька воровато сунул и ответное письмо Шахновского для барина. Вместо креста на могильный холм лег случайно подвернувшийся под руку валун. Так нелепо, бесславно, внезапно оборвалась жизненная тропа верного барского слуги и грозного деревенского управителя. Так просто и естественно раскрылась низменная сущность угодливых барских лакеев. Под последними лучами солнца и привольным степным ветром быстро высыхала сырая, свежевырытая земля, надежно пряча от редких, посторонних глаз безымянную могилу, а вместе с ней и нераскрытые тайные мысли ее хозяина, непрочитанные строки дружеского письма и иудино вероломство подлых слуг. Бесшабашно гикнул лихой возница, резво взяли с места отдохнувшие лошади, унося в неизвестность новых ловцов удачи и искателей приключений...
      
       Строительство нового барского дома близилось к завершению. С раннего утра до позднего вечера то в одном, то в другом углу новостройки слышался недовольно-властный, но еще по юношески ломкий голос Пономаря, подгонявшего рабочих. Не так давно Шахновский поставил его старшим на внутреннюю отделку комнат. Торопясь уложиться к сроку, Антон полностью погрузился в работу. Это отвлекло его от горьких мыслей, притупило душевные страдания от привезенных Зуевым новостей. Лишь постоянная жесткая складка на переносице вместо обычной приветливой улыбки да раздраженное покрикивание на рабочих выдавали преследовавшую его сердечную муку, которую он старательно прятал от посторонних.
       - Слышь-ка, Николаевич! Выдь во двор! Там к тебе пришли, спрашивают, - несмело позвал его один из работников в тот самый момент, когда Антон руководил установкой парадной лестницы.
       - Какого черта! Кому еще..., - сердито буркнул он в ответ и недовольно высунулся на улицу.
       - Ганка? - удивленно вскинул парень бровь, увидев под стеной дома робко переминавшуюся девушку.
       - Здравствуй, Антон! - тихо, почти шепотом, пролепетала она, не смея тронуться с места.
       - Здравствуй! Чего тебе? - хмурясь и досадуя спросил он.
       - Я вчера на Белой Горе была. Отец с рыбой для панской кухни посылал. Мне Катерина все рассказала. Мы с мамой всю ночь проплакали. Я... Мне... Антончику, любый! Как же так получилось! Что же ты теперь..., - девушка сострадательно кинулась навстречу парню и глаза ее наполнились слезами.
       - Не надо, Ганка! Не плачь! Не терзайся! - глухо кашлянул в ответ Антон, справляясь с охватившим волнением. - Прошлого не вернешь. Мертвого не поднимешь, с барина не спросишь. А живым надо дальше жить...
      
       Неловко обнимая, он как мог постарался успокоить девушку, вспомнив последние слова Зуева. Ганка горестно охнула и порывисто бросившись парню в объятья, уткнулась ему в грудь, заливаясь горючими слезами.
       - Антончик! Любый мой! За что же тебе такая кара. За что такие муки тебе выпали? - причитая, бормотала она сквозь слезы. - Як важко на душе, як важко...
       - Ну-ну, перестань, успокойся, - как мог утешал он девушку, хотя у самого от новых напоминаний о случившемся защемило в душе, запершило в горле. - С вами мне уже не так тяжело. Слава богу, хоть вы у меня есть...
       - Любый мой, любый. Была бы моя воля, я бы...
       - Ганка, Ганночка! Славный ты мой, человечек! Спасибо тебе за теплоту твою, за преданность, за твою... любовь. Прости, коль обидел незаслуженно. Но не со зла. И сторонился тебя тоже не из неприязни. Словом был я со Стешей связан, не смел его нарушить. А теперь... Простишь ли?
       Девушка не ответила, лишь слабо кивнула головой и теснее прижалась к груди любимого.
       - Погоди, минутку! - Антон бережно отстранил от себя Ганку и достал из-за пазухи привязанное на тонкой бечевке кольцо, которое снова вернулось к нему.
       - Дай-ка руку! - ласково улыбнувшись, он потянулся к девичьей ладони.
       Однако девушка быстро спрятала руки за спину и отчаянно замотала головой.
       - Ты чего? - удивился Антон. - Это кольцо моей матери. Она дала мне его для того, чтобы я его своей нареченной надел. Или после Стешки не хочешь...
       - Нет, Антончик, не то! - горячо схватила его за руку Стешка, успокаивая. - Не в том дело. Я, ведь, замуж за тебя хочу. А есть такое поверье. Если парень девушке до свадьбы кольцо на палец оденет, то она никогда за него замуж не выйдет. Так что если ты не против меня в жены взять, тогда с этим подарком повремени...
       Она приподнялась на цыпочки, пылко поцеловала растерявшегося Антона и убежала, оставив его в полном замешательстве и глубоком раздумье над странным поверьем...
       По случаю новоселья Семен Михайлович устроил пышный прием, на который собралось все местное панство. Его необычный дом, отличавшихся от других городских усадьб своеобразной, не свойственной для этой местности архитектурой и изысканной, без напыщенности и вычурности, отделкой, вызвал неподдельный интерес, восхищение и даже некоторую зависть гостей.
       - Ну, вы эстет, Семен Михайлович, - завистливо кривили в усмешке губы гости. - Все по моде стремитесь жить, по Европе равнение держите. Сделайте милость, откройте секрет. Откуда архитектора выписали? Кто ваш дворец планировал.
       - Помилуйте, господа! Какой секрет?! - широко улыбаясь, возразил Шахновский. - Это же типичный городской дом, характерный для Англии начала века. Посмотрите в журналах. Там масса снимков, картин, чертежей. Нашел среди них один, наиболее привлекательный, и внес немного своей фантазии...
       - А мастера тоже из Англии или...
       - Или, господа, или! Свои мужики, с Белой Горы на стройке работали...
       - Тогда уж точно руководил ими иноземец! - стояли на своем гости. - Местный такое бы не сдюжил...
       - Да говорю же вам, свой..., - Шахновский поймал глазами замершего у двери лакея и незаметно приказал ему: - Пономарева мне сюда, живо!
       Между тем, один из гостей упорно не хотел поверить словам хозяина. Он придирчиво разглядывал внутреннюю отделку дома и скептически кривился.
       - Нет, Семен Михайлович! Как вы нас не убеждайте, ни за что не поверю, что ваше мужичье без посторонней помощи и пригляда могло сотворить такое чудо. Куда нашим дремучим лапотникам понять европейский дух. Они, дай бог, мазанки свои из глины слепят, цветами стены заляпают и радуются, как дурак бублику, - презрительно протянул он, поворачиваясь к остальным гостям, словно ища у них поддержки.
       Разномастная публика покорно закивала головами, дескать, и то верно.
       - Позвольте, сударь с вами не согласиться. Есть и у нас свои самородки, - надменно вскинул голову хозяин и смерил оппонента уничижительным взглядом. - Еще Михайла Васильевич Ломоносов, между прочим, сам из таких, как вы изволили заметить, дремучих мужиков, более века тому назад высокую оценку русскому таланту дал. Он говорил, что "может собственных Платонов и быстрых разумом Ньютонов российская земля рождать"...
      
       Заметив, как в двери несмело показалась рослая фигура Антона, Шахновский тепло усмехнулся и шагнул к нему навстречу.
       - ... и позвольте одного из них сейчас представить вам. Антон Николаевич Пономарев - мастер от бога, - хозяин взял под локоть смущенного парня и вывел на середину просторной залы. - Наш российский Гамбс! Под его началом и его руками возводился этот дивный дом...
       Гости отступили в сторону и с любопытством, но, не скрывая пренебрежительности и даже отвращения, рассматривали Антона. Они поднимали лорнеты, обмахивались веерами и о чем-то перешептывались. В комнате повила тягостная пауза и бедный парень не чаял как можно быстрее убраться отсюда восвояси.
       - Занятно, занятно, - насмешливо протянул упрямый завистник. - Такой молодой, но весьма ловкий и сноровистый в делах? Забавно! Удачная шутка, Семен Михайлович! Браво!..
       Паясничая, гость с притворным восхищением захлопал в ладоши.
       - Напрасно смеетесь, сударь! - повысил голос, хмурясь, Шахновский. - Думаю, что когда вы увидите в столовой буфет, точную копию Гамбса, вам будет не до смеха. А парень его сделал по памяти, всего лишь раз внимательно оглядев оригинал...
       - Откуда же у вас такое дарование?! - хмыкнул приезжий господин, уже с оценивающим любопытством оглядев Антона. - Помнится зимой, ваш российский гость, старый друг, за столом бахвалился своим краснодеревщиком, предлагал пари. Кстати, а почему он не приехал на новоселье?..
       При упоминании о Степанищеве, Шахновский насупился и досадливо засопел.
       - Григорий Васильевич не так давно гонца с письмом прислал, - нехотя пояснил он. - В деревне у него гроза покуролесила. Урожай побило, избы пожгло. Недосуг ему сейчас по гостям разъезжать...
       - Вы про холопа пана Степанищева спросили? - вмешалась вдруг в разговор хозяйка. - Так это он и есть...
       Барыня небрежно махнула сложенным веером в сторону замершего в кругу Антона.
       - ... Григорий Васильевич продал его нам... за ненадобностью, - смерила она парня брезгливым взглядом. - Двух щенков у нас взял за него. Прекрасные щенки, древняя английская линия. К счастью, не продешевили. Оправдал холоп затраты...
      
       Издевательски-язвительные слова барыни жгучей крапивой хлестнули по лицу парня. Багровые пятна гнева выступили на заигравших скулах. Горечь унизительного, бесправного, рабского положения разбуженным вулканом заклокотала в груди. А среди господ это сообщение вызвало шумное и веселое оживление.
       - Такого молодца за щенков?! Как мило! - залепетали дамы, приглядываясь к парню, как к новой обновке.
       - А что? Весьма удачное приобретение! - деловито загудела мужская половина.
       - Семен Михайлович! Может, уступите мастера по случаю? - предложил вдруг все тот же неугомонный гость. - Так сказать, в порядке компенсации понесенных расходов...
       - Сколько вы хотите предложить за него? - загорелись алчным блеском глаза хозяйки. - Золотом будете платить или ассигнациями?..
       - Мария Андреевна! Позвольте! - резко осек ее Шахновский. - Это напрасный разговор...
       Однако Шахновская не обратила внимания на замечание мужа и деловито подвинулась к подвернувшемуся вдруг покупателю.
       - Холоп нам недешево стал. Так что цена ему будет достаточно высокой...
       - Действительно, Семен Михайлович! - вмешался еще в разговор и сосед по хутору, занимавшийся свиноводством и сам чем-то смахивающий на борова. - Ты свое дело сделал. Зачем тебе он? У меня, кстати, есть свиньи знатные на завод. Могу предложить двух хороших свиноматок с приплодом...
       - Довольно! - вскрикнул досадливо Шахновский, что все от неожиданности вздрогнули и замерли в недоумении.
       Хозяин повернулся к жене и в его глазах заиграли гневные искорки.
       - Мария Андреевна! Что за фарс вы устраиваете? - жестким металлом, не скрывая отвращения, чеканил он каждое слово. - К чему это комедиантство? Вы же прекрасно знаете, что в роду Шахновских не было, нет и, надеюсь, никогда не будет работорговцев. Я людьми не торгую. Более того, на свиней не меняю. А уж тем более хороших мастеров не разбазариваю. Это подло и низко распоряжаться судьбой человека как будто бессловесной тварью или бездушным предметом...
       Шахновская в ответ лишь недовольно фыркнула, пренебрежительно поджав губы, но тот час натянула на лицо маску радушной хозяйки и как ни в чем не бывало повернулась к гостям с обворожительной улыбкой.
       - Действительно, мы что-то слишком много внимания уделили этому... презренному холопу. Еще возгордится от похвал, - хмыкнула она язвительно и широким жестом указала гостям на столовую. - Между тем, нас ужин заждался. Прошу к столу, господа!
       Смущенные нелицеприятной сценой гости, облегченно загалдели и оживленно посунулись из гостиной вслед за хозяйкой. Уходивший последним, Семен Михайлович примирительно хлопнул понурого Антона по плечу и ободряюще подмигнул.
       - Ничего, Николаевич! Этот бой мы с тобой выстояли! Не дрейфь...
      
       На дворе уже стемнело, когда насытившееся и хмельное от обильного застолья панство дружной гурьбой вывалило на широкое крыльцо и с веселым смехом направилось в сад. Здесь их ожидал еще один подготовленный хозяевами сюрприз. По невидимому посторонним сигналу Шахновского к белевшим меж деревьями каким-то непонятным конструкциям метнулась темная фигура и зажгла фитиль. В тот же миг темное небо озарилось множеством звезд. Кампания хором охнула, кто от испуга, кто от восторга невиданного ранее фейерверка. Через минуту сад озарился новым, более причудливым каскадом разноцветных огней. И еще, еще, еще...
       - Семен Михайлович! Помилуй! - вскричали пораженные гости. - Откуда такое диво в нашей глуши!
       - Тоже ваши мастера горазды? - ехидно высунулся сосед, уязвленный жестким отказом насчет обмена.
       - Нет! На этот раз мастера для такого баловства выписывал из Петербурга. Свои мастера по развлечениям мне не нужны. Отдыхать, не работать, было бы время на отдых. Без этого маскарада прожить можно, а вот...
       Шахновский не договорил, заметив среди толпившейся в отдалении дворни Антона. Пользуясь случаем, что гости увлечены диковинным праздником огней, он незаметно отделился от них и поманил к себе парня.
       - Ну, как тебе это? - кивнул он Пономареву на ежеминутно вспыхивающее в черном небе многоцветье.
       - Красиво! - с детским восхищением отозвался тот. - Это же надо придумать такую праздничную красоту! Вроде и огонь. Вспыхнул и погас. Миг всего горит, а сколько в этом миге света и радости. Откуда только у природы столько красок берется?..
       - Хм-м, а ты оказывается еще и философ, - удивленно качнул головой барин. - Надо же как подметил...
       - А кто это философ? - удивился в свою очередь Антон.
       - Да так, умный человек, - рассмеялся в ответ Шахновский и уже серьезно спросил. - Ну, что? Успокоился после смотрин.
       Он кивнул в сторону шумно веселящихся на поляне гостей и раздраженно поморщился, услышав среди общего гама беззаботный смех жены.
       - А чего мне? - неопределенно пожал плечами Антон. - Мое дело холопское. Стой да слушай, что баре говорят, не встревай. Вам спасибо, Семен Михайлович. Не дали в обиду...
       - Э, нет! Это я тебя должен благодарить. Видал, как рты от изумления пораскрывали? Хорошая работа глаза завистливые мозолила. Чуть не полопались от зависти. Ишь, базар устроили, торговаться вздумали. Вот они, Антон, не философы. Им никогда не увидеть за блеском презренного металла блеска золотых человеческих рук. Так что я ...
       Шахновский вдруг замолчал, что-то обдумывая и решая...
       - Слушай! Я ведь забыл тебя спросить о встрече с твоим земляком. Кажется, он староста у Степанищева...
       - Был. Выгнал его барин. За то, что за Стешку вступился, - проворчал неохотно Антон.
       - За кого вступился? - не понял Шахновский. - За девку твою? А что с ней случилось?
       - Ага! Глаз свой похотливый положил Степанищев на нее, а Зуев хотел уберечь. Да, впрочем, чего теперь об этом. Нет больше Стешки..., - махнул рукой Пономарев, считая разговор оконченным.
       - Подожди, - остановил его барин. - Что, значит, нет?..
       - Снасильничал ее барин, надругался. Вот она себя жизни и решила...
       - Та-а-ак, - протянул разочарованно Шахновский. - значит и здесь Григорий оказался верен себе. Вот, видишь! Говорил тебе, что его обещаниям доверять трудно. Легко обещает, легко забывает. Ай-да, Григорий! Ай-да, подлец! Ведь, даже словом в своем письме не обмолвился. Все плакался, что дела идут из рук вон плохо, о примирении просил.
       Он досадливо поморщился, задумчиво посмотрел на веселившихся в стороне гостей, на робко прячущихся за кустами слуг, с интересом наблюдавших за происходящим, потом куда-то в черную, непроглядную даль и снова повернулся к Антону.
       - Впрочем, ладно. Сейчас не о нем речь. Я, ведь, своих слов не забываю. Помнишь, сказал, что даже на деревню тебя не сменяю обратно? Так что не жди, не отпущу. Но наградить за хорошую работу я тебя обязан. Вернее, хочу наградить... Чтобы ты хотел получить?..
       - Да чего там желать! - отмахнулся Антон. - Вроде бы мне и не нужно ничего. Хотя...
       Антон, что-то вдруг вспомнив, насмешливо прищурился и многозначительно посмотрел барину в глаза.
       - Знаете, Семен Михайлович! У нас дома с Покрова свадьбы гуляли, - улыбнулся он лукаво.
       - Да? Ну и что? - не сообразил сразу Шахновский.
       - Вы вроде обещали мне сватом быть. Обещали?..
       - Обещал! - осторожно согласился барин, ожидая подвоха.
       - Тогда сосватайте мне Ганку. Вот и будем квиты...
      
      
      
      
      

    ЧАСТЬ ВТОРАЯ

    НЕ БУДИ ЛИХО, ПОКА ОНО ТИХО

    Глава 1.

       Человеческая жизнь сравнима с течением реки. Вот из неприметного ключа, материнского лона, вырвался на свет маленький ручеек. Резвый, озорной, шумный, нетерпеливый. Торопится поскорее убежать из-под родительской опеки, встать на ноги, набрать силушки. Спешит мир посмотреть, себя показать, побахвалиться. Чем дальше убегает он от родного порога, тем спокойнее и покладистее ведет себя. Степенный, рассудительный, осмотрительный. Выбирает дорогу пошире, поровнее да поглаже. Плывет неторопливо и величаво, собой любуется, силушкой своей могучей похваляется. И вот, наконец, добравшись до безграничного водного раздолья, устало замирает, отдыхая от житейской суетности и сожалея о завершении жизненного пути, о том, что нет обратного пути...
       Особенно интересно это сравнение в пору весеннего половодья, когда река решает освободиться от опостылевшего ледяного панциря. Точно так к человеку вдруг приходит раскаяние в неправедной жизни и стремление очистить себя от всего накопившегося за годы жизни низменного и греховного. Решительно и мощно взламывает она почерневший, изъеденный трещинами-червоточинами лед. Без сожаления тащит его грязные обломки прочь, а заодно и походя выброшенный мусор, сломанные сухие ветви прибрежных деревьев, вмерзшие в лед сухие шары перекати-поля и всякую прочую дрянь. Но стоит лишь где-то зазеваться, дать слабину, отступить назад, сдаться, как тут же вырастет непроходимый торос. Запрудит, затянет грязью чистую гладь, постепенно превращая ее в топкое, зловонное болото...
      
       Нечто подобное случилось и со Степанищево. Со стороны деревня казалась нежилой, брошенной. Унылость, обветшалость, запустение сквозило с каждого угла, с каждой щели. Покосились, врастая в землю, замшелые срубы лачуг. Густым бурьяном поросли чернеющие пепелища. Немая улица звенела напряженной тишиной. Лишь жидкие хвосты дыма из труб над соломенными крышами говорили, что в деревне еще теплится жизнь.
       После памятной разрушительной грозы Степанищев предпринимал не одну попытку поднять порушенное хозяйство и наладить прежнюю жизнь в имении. Словно на штурм неприступной крепости очертя голову бросался он в житейский водоворот и также поспешно ретировался перед этим неуступчивым "неприятелем". Повседневная рутинность бытовых забот тяготила и повергала в уныние его импульсивную, взрывную натуру. Старый вояка привык к стремительным и оглушительным победам, а отсутствие сиюминутного результата быстро охлаждало его пыл, обостряло чувство досады и раздражения.
       Григорию Васильевичу от природы не дано быть предусмотрительным и деятельным хозяином-скопидомом. То относительное благополучие и достаток, которым он до сих пор жил, создавалось усилиями оборотистого, надежного и преданного помощника - Кондрата Зуева. Прошка Рябцев был полной противоположностью прежнего старосты. Горлопан, пройдоха и пьяница - он с большим успехом и рвением решал деликатные проблемы барина, не забывая при этом свой личный интерес. Выделяемые Степанищевым средства для решения деревенских и иных проблем бесстыдно оседали в бездонных карманах обнаглевшего прощелыги. Степанищев как-то враз забывал о выданных деньгах, а бесстыжий ворюга не считал должным отчитываться о тратах перед ним. Так и оставались не выполненными господские поручения. Не залатанные дыры в прохудившемся хозяйстве становились все больше.
       Под стать унылым лачугам были и их обитатели. Люди безмолвными серыми призраками, с застывшим на лицах выражением скорби и испуга торопливо сновали по своим делам - к колодцу, в огород, на поскотину. Спешно сделав дело, тот час старались скрыться за спасительной стеной, забором, крышей от постороннего взгляда или от пронырливой, всюду сующейся, пакостливой рожи ненавистного старосты. Отсутствие неусыпного и бдительного ока, строгого, но справедливого спроса за промашки и безделье, коими всегда отличался Кондрат, неумолимо разлагало и разрушало деревню.
       Не раз, в сердцах отвешивая Прошке увесистые оплеухи и зуботычины, горько каялся Степанищев, что допустил его к ответственной должности старосты. С нетерпением ожидал он возвращения домой Зуева. Но ни к намеченному Покрову, ни, к последовавших за ним Егорием и Николой-зимником, Кондрат в деревню не вернулся. Когда в томительном ожидании прошло и Рождество, Григорий Васильевич не на шутку встревожился.
       Без лишней деликатности, не стесняясь в выражениях (ведь слепая ярость не знает приличия) Степанищев отправил срочную депешу Шахновскому. Каково же было его удивление, когда друг в полном недоумении сообщил ему, что Зуев с письмом и деньгами, в сопровождении мужиков покинул Белую Гору еще в середине сентября. Ответ не только ошеломил Степанищева, но и поверг его в состояние глубокого транса.
       - Господи! Что же это такое! Куда он мог тогда деться?! - не представляя, что такого могло произойти в дороге, терзал он себя вопросами. - Человек, ведь, не иголка в стогу. Куда запропастился?..
       - Дык, мог и сбегти..., - угодливо подсунулся Прошка, злопамятно припоминая старику былые обиды. - При деньжищах, дык, ехал...
       - Ты чего мелешь, остолоп! - сердито двинул его барин. - На свой аршин меришь, мерзавец!
       - Дык, я чего! - обиженно надулся Рябцев, потирая ушибленный бок. - Степь-то большая, дороги во все стороны. Я, ведь, обоз в сохранности домой доставил. И мужиков, и лошадей сберег, и деньги барские сохранил...
       Плут, вспомнив об отобранных Зуевым деньгах, озлобился и ненавистно сверкнул цыганским глазом.
       - А тут налегке возвращался старый. Чай, барские денежки душу жгли. Вот и решился на грех...
       - Плохо ты Кондрата знаешь, сволочь! - снова замахнулся на холуя барин. - Он чужого и полушки не возьмет. Даже на объедки, как ты, не позарится. Что? До сих пор бока от его клюки ноют, покоя не дают?..
       Степанищев смерил насмешливым, полным презрения взглядом старосту, словно отыскивая на нем старые синяки.
       - Видать что-то непоправимое с Кондратом приключилось. Боюсь, что его уже и нет на белом свете. А вот где мужики? Митька с Трифоном? Это большой вопрос. Эти стервецы точно завеяться могли. Как бы они старика не порешили, прости господи...
       Степанищев сокрушенно вздохнул и неожиданно торопливо перекрестился.
       Может быть, на том и закончился этот разговор, если бы не случай...
      
       Спустя несколько дней в кабинет Степанищева, без стука, опрометью влетел побелевший и трясущийся от страха Прошка.
       - Ба-ба-бар-ри-ин! Т-там военный к тебе, с пакетом! - испуганно заикаясь пробормотал староста.
       - Чего? - не понял Григорий Васильевич. - Какой военный?..
       - Дык, здоровый такой. С эполетами золотыми. Этот... Как его... Фе... Фи... Фильегерь! - страшно округлил глаза Прошка и развел руками. - Из столицы, видать. Говорит, по государеву делу. Дык, может того... Про Зуева чего и мужиков наших дознались...
       - Что ты, дурак, за ерунду мелешь. Холопы и дело государево... Соображаешь! Тоже мне сравнил... хрен с пальцем., - недовольно пробурчал Степанищев и беспокойно вышел из-за стола. - Видать, действительно, что-то безотлагательное. Кафтан лучше подай...
       Он торопливо переоделся, привел себя в порядок и кивнул Прохору на дверь.
       - Зови...
       В комнату, пригнувшись в дверном проеме, действительно, с трудом просунулся здоровенный детина в форме императорского фельдъегерского корпуса.
       - Штаб-ротмистр Степанищев? Сурово нахмурив брови, уточнил офицер. - Григорий Васильевич?..
       - Так точно! - робея, вытянулся во фрунт барин и зачем-то повторил, подтверждая. - Степанищев... Штаб-ротмистр... Я...
       Курьер пропустил мимо ушей сию барскую суетливость и с сосредоточенным, полным величественного достоинства видом, полез в свою дорожную суму.
       - По поручению Его Императорского Величества Александра Николаевича, из канцелярии военного министра вам пакет, - торжественно объявил он, передавая замершему Степанищеву объемный и толстый конверт, опечатанный сургучными печатями с царским вензелем.
       "...С прискорбием извещаем, что 15 июня 1855 года в битве с неприятелем... пал смертью героя... поручик Степанищев Василий Григорьевич... В период обороны города Севастополь поручик... являл примеры доблести, мужества, отваги... достойные русского офицера..." - запрыгали, замельтешили перед глазами строки государевой депеши.
       "...государь-император Александр Николаевич выражает вам соболезнование по случаю тяжелой, невосполнимой утраты и глубокую признательность за достойное воспитание подлинного патриота Отечества, - рябили, налезая друг на друга буквы. - В знак благодарности и оценки заслуг Вам определяется из государственной казны пособие в размере... и государственный пенсион... Для хранения в семье передаются награды..."
       Горький смысл письма с трудом доходил до замутненного сознания Григория Васильевича. Он пытался еще раз перечитать извещение, но сил не было. "Василий что ли погиб? - сам себя то ли спрашивал, то ли соглашался с написанным он. - Вона как жизнь обернулась. Прошлым летом Лизоньки не стало, а теперь и сынок голову в баталии сложил. Как же это получается?.. Интересно...".
       - Александр Николаевич, государь? - уже в слух перечитал-переспросил барин, в растерянности и недоумении отводя взор от письма и, словно, забыв о присутствии фельдъегеря повернулся к старосте...
       - Прошка! А кто у нас царь сейчас? Государь-император...
       - Дык, этот... Как его... Николай, кажись...
       - Николай Александрович безвременно почил 18 февраля сего года, - сурово провозгласил фельдъегерь и подозрительно покосился на хозяина дома, дивясь его неосведомленности. - Ныне на престоле наследник - Александр Николаевич...
       - Александр Николаевич..., - точно во сне повторил, заучивая, Степанищев. - Так-так. А мы тут в своей берлоге сидим безвылазно, не ведаем, что в мире деется... Эх-ма, судьба-злодейка. К кому румяным личиком повернется, а кому вонючей задницей дразнится...
       Покручивая седеющий ус, образно рассудил старый вояка. Только не понятно к кому относились эти слова. То ли к сгинувшему на войне сыну, то ли к безвременно почившему императору. Заметив, как недоуменно вскинул бровь и брезгливо поморщился государев гонец, он сконфуженно крякнул и суетливо кивнул, как бы извиняясь за бестактность.
       - Пардон-с... Простите старика за несдержанность. Не изволите ли отобедать...
       - Покорнейше благодарю, господин штаб-ротмистр. Но не смею задерживаться, - поспешно отказался курьер. - Служба. Засветло в Ливны возвернуться надобно...
       Он снова удивленно зыркнул на чудаковатого мужлана-барина и поспешно попятился к выходу, словно опасаясь, что тот удержит его силой.
       - Ну-ну, как знаете..., - согласно закивал в ответ Степанищев. - Служба есть служба. Не смею задерживать, не обессудьте...
      
       Проводив гостя, он вернулся к столу, где оставил привезенный гонцом пакет. Попытался было снова перечитать письмо, но сбившись на второй строчке, отложил в сторону и принялся изучать остальное содержимое пакета. О сукно глухо бряцнули награды сына - Егорий четвертой степени, ордена Анны и Владимира с мечами, серебряный диск медали "За оборону Севастополя".
       - Удалец! Весь в отца, - самодовольно усмехнулся сквозь слезы умиления старый воин, раскладывая по столу ордена. - Вся грудь в крестах была бы, если бы голова в кустах не оказалась... Ты гляди-ка, даже отца перещеголял в наградах...
       Отложив в сторону кресты, барин снова полез в пакет. В руках захрустели новые банковские билеты выданного государем пособия.
       - Эх, жизнь-жизнь..., - грустно хмыкнув, проворчал он, прикидывая на глаз присланную сумму. - ... никогда не угадаешь, где найдешь, что потеряешь... А вот пенсия государева как раз в пору подоспела...
       Известие о гибели сына Степанищев воспринял на удивление спокойно. В нем вдруг снова проснулся деятельный азарт хозяина-созидателя и интерес к работе. Он с деловым, озабоченным видом обошел и объехал все углы и закоулки своего хозяйства, взял на заметку все изъяны, плеши, захолустья. Самолично распорядился, кому и чем заниматься, установил срок и дня три, не больше, старательно следил за тем, как выполняются его распоряжения.
      
       То на поле, то в саду, то на подворье слышался его зычный голос и сочная брань, которой он подстегивал нерасторопную, обленившуюся дворню. Но вот, как и ожидалось, барин заскучал. Опостылели ежедневные, однообразные обходы, намозолили глаза исхудавшие, изможденные, постные холопские рожи. Хандра уже вовсю давала о себе знать, как вдруг ненароком запнулся за валявшегося под крыльцом Рябцева. Пьяный в стельку староста даже и не помышлял заниматься своими делами и выполнять хозяйские поручения. Взбешенный беспардонной наглостью слуги, Степанищев схватил свою старую армейскую нагайку и от души отходил зарвавшегося наглеца и лоботряса.
       - Все, пришел конец моему великодушному терпению, - орал побагровевший от ярости барин.
       С садистским наслаждением крестил он ременной змеей вдоль и поперек визжавшего от боли и тщетно пытавшегося увернуться Прошку.
       - На конюшню! Нет! К ... матери, в свинарник! Свинопасом!! Чтобы духу твоего смердящего на дворе не было, падлюга. - бесновался Степанищев, сотрясая округу руганью и угрозами. - Запорю-ю-у-у!!! В куски изрублю, сволочь! Собакам потроха твои вонючие скормлю! Агата!! Гони прочь из дома этого мерзавца! Выкинь из коморки его пожитки сраные и больше близко к порогу не допускай. Дал же бог помощничка!..
       - Так сам же и выбирал. Никто тебе его не сватал, - желчно хмыкнула высуувшаяся на крик Агата. - Что сам породил, с тем и няньчись...
       - Но-но, ты еще мне попрекать будешь..., - стушевавшись, конфузливо огрызнулся Степанищев.
      
       Удивительно, но во все времена и при любых обстоятельствах, он побаивался эту суровую и властную, с крутым нравом женщину, державшую в крепких руках и под неусыпным оком все хозяйство господского двора...
       - Что же это вы все меня учить да попрекать взялись, - раздраженно буркнул он, в сердцах протянув напоследок вдоль хребтины Прошку и отбросил плетку. - Подскажи тогда... Сделай милость! Кого старостой на деревне поставить? Зуев где-то сгинул без вести. Этот засранец окромя как вино жрать да коморы барские чистить, больше ни на что не способен...
       - Так Пономаря поставь! Никола - мужик серьезный, башковитый и работящий. Глазами по чужому добру не шарит и у деревенских мужиков в почете...
       - Хм-м, дельно! Давно уже пора его успокоить, умилостивить, а то все бельмами как молнией жжет...
      
       - Батюшки! Никак сам барин к нам пожаловал?! - всполошилась Мария, запоздало заметив остановившуюся у них под окнами господскую пролетку. - И какой черт его принес?..
       - Отчего же сразу черт! - добродушно хохотнул уже вошедший в избу Степанищев, откликаясь на последние слова хозяйки. - А может я - ангел! С добрыми вестями...
       - Да, что-то добрые вести наш дом последнее время стороной обходят..., - нахмурился Николай, поднимаясь навстречу.
       Он нехотя поклонился барину и замер в настороженном выжидании, подозревая подвох или недобрый умысел в этом неожиданном визите.
       Степанищев, в свою очередь, тоже неловко топтался посреди горницы, не зная как объяснить свой приезд. Виданное ли дело, чтобы барин к своему холопу в гости заезжал.
       - Что-то тесновато у тебя, Пономарь. Не повернуться, не развернуться. Ты же плотник! Что не мог себе просторнее избу срубить? - покривился он, оглядывая скудное убранство крестьянского жилья.
       - А мне хоромы ни к чему, - насмешливо парировал в ответ Николай. - Нам и так не тесно было. А теперь, без Антона и Стеши, и вовсе ветер по пустой избе гуляет...
       - Злословишь? Все обиду таишь? Ну-ну..., - то ли с угрозой, то ли с издевкой пробормотал Степанищев. - Ладно, пойдем до двора, потолковать нужно. А то что-то душно у тебя в избе... не гостеприимно...
       - Так ведь хорошему гостю и печка смеется..., - язвительно хмыкнула Мария и демонстративно отвернулась.
       - Ага, я, стало быть, не хорош?! - резво крутнулся на колкость Степанищев, но осекся, замаслившись похабным взглядом на крутобедром заде женщины. - Ну, баба...
       Только и выдохнул в ответ и поспешно выскочил на улицу.
       - Зловредное семя вы, Пономари! Язык остер, нрав непокорный, а еще обижаетесь, что барин к вам немилостив, - пенял он вышедшему вслед Николаю. - Служили бы как след. С почтением, с уважением, глядишь, и жили бы тихо, мирно, сытно и вольготно. Нет, все поперек барскому слову норовите...
       - Да, барин, так на печи вылежались, что мозоли на боках натерли..., - желчно процедил сквозь зубы плотник. - Спины не разгибаем, с утра до ночи в работе. Какое же тебе еще почтение?..
       - Во-во, вскидывайся, как рысак норовистый, взбрыкивай! - погрозил мясистым пальцем барин. - Но, я не злопамятный, как ты, обиды не держу, гнева не коплю. Видишь, сам к тебе явился, чтобы о милости своей сказать...
       - ???
       Николай с недоумением уставился на насмешливо скалившегося Степанищева и соображал, что тот сейчас отчудит ему.
       - Не надоело еще топором махать? Хребет гнуть, пуповину напрягать, бревна ворочавши?..
       - Это дело плотницкое, привычное, - настороженно покосился Николай. - Разве как-то по-другому придумали сруб рубить или...
       - Да, вот я придумал..., - весело хохотнул Степанищев. - Хочу тебе предложить...
       Он ехидно прищурился, оценивая произведенное на холопа впечатление.
       - ... старостой над деревней стать! Вот и разогнешь спину, не будешь больше горбатиться, вся дворня под твоим началом будет. А? Как тебе?!..
       Барин довольно рассмеялся, радуясь своему великодушию и вперился в хмурое лицо плотника, ожидая от него ответной радости, но к вящему удивлению, Николай нахмурился еще больше и недовольно засопел.
       - Ты чего напыжился? Не рад, что ли? - разочарованно проворчал Степанищев и досадливо сдвинул на переносице брови.
       - Неожиданно как-то. Как это говорится, из грязи да в князи, - неопределенно и растерянно пожал плечами Пономарев. - Не привычен я к таким переменам. А как же Рябцев? Не угодил, что ли?..
       - Угодил, не угодил, тебе какая печаль, - буркнул в ответ барин. - Уж этот стервец точно из князей до в грязь поросячьим рылом тыкнулся. И поделом...
       Суровые складки на холеном лице барина вновь разгладились и он компанейски подмигнул замершему в полном замешательстве Николаю.
       - Ну, что? Согласен? Давай, Пономарь, не робей! Мне сейчас надежный староста, во, как нужен...
       Он резко рубанул ладонью перед горлом, как бы показывая безвыходность своего положения.
       - Неожиданно как-то, непривычно, - повторил снова, будто сомневаясь в искренности господских намерений, Николай. - Мое дело плотницкое. Мне с деревом сподручнее беседу вести, чем человеку пенять. Топором, оно легче махать, нежели соглядатайством заниматься...
       - Да какая там привычка!.. - нетерпеливо отмахнулся барин. Уже досадуя, что так долго приходится уговаривать на, казалось бы, выгодное и не хлопотное дело этого упрямого и непонятливого холопа.
       - ...Ходи себе по деревне туда-сюда да смотри, кто чем занимается. Кто при работе усердствует, а кто отлынивает. Кому подмигнул, а кому и пинка с зуботычиной отвесил. Всех то дел... Ну?..
       Барин, словно застоявшийся жеребец, нервно загарцевал на месте, беспокойно переминаясь перед угрюмо молчавшим плотником.
       - Я, ведь, тебе еще не все сказал-поведал, - решил зайти с другой стороны Степанищев. - Хоть неожиданным сюрпризом вам с Марией донести... Я, ведь, когда Зуева на Украину отправил, в письме другу отписал, чтобы он Антона мне назад вернул...
      
       Николай вздрогнул, лицо его напряглось и побледнело, но глаз на барина так и не поднял. Хотя было видно, как он напрягся при упоминании о сыне и, с трудом скрывая волнение, томительно ожидал услышать еще нечто важное, обнадеживающее. И это не ускользнуло от проницательного взгляда лицемерного господина.
       - Да-да, очень его просил, - враз оживившись, на ходу сочиняя. Стал нести всякую ерунду Степанищев. - Описал ему, какое тяжкое положение у нас после небесной стихии сложилось, что рабочих рук не хватает...
       - Так зачем тогда мужиков ему с Зуевым отсылал? - тут же усомнился в правдивости барских слов Николай.
       - Я же сказал, что рабочих рук не хватает, а не тех что из жопы растут..., - построжничал тут же барин. - Мне мастеровые холопы нужны, а не дармоеды...
       - Ну и что из того?..
       - А то! Семен, ведь, согласился! Отписал мне, что отправил Антона вместе с Зуевым. Взамен тех, кого я туда отправил... Соображаешь, на какие траты пошел...
       - Так где же они! - взволнованно вскинулся теперь Николай, не скрывая уже всколыхнувшихся в груди чувств. - Ведь столько времени прошло, без малого год...
       - Хм-м, где? Я бы и сам дорого дал, чтобы узнать где..., - сокрушенно хлопнул по бокам барин, исподтишка наблюдая за разволновавшимся плотником. - Были бы сейчас здесь, совсем другой разговор был бы. Кондрат, конечно, слишком стар уже, но тебе бы помог освоиться. А там, глядишь, ты на покой пошел бы, Антошка за тебя остался бы...
       - Он и так бы за меня остался..., - согласно кивнул Николай. - Хоть и молодой, а уже мастер дельный был, по плотницкому делу.
       - Ну, вот! Снова здорова! Что ты все заладил: "Плотник, плотник...". Будто ты с этим топором родился, с ним и помирать собрался, - всплеснул в сердцах руками, вышедший из себя Степанищев. - Другой бы уже в ногах ползал, сапоги целовал и благодарил за милость. А этого уговаривай, как красну девицу перед первой еб..й.
       - Не серчай, барин! За доверие, конечно, благодарствую. Но, не могу я. Не мое это дело, по щелям свой нос совать, вынюхивать да выслушивать. Я к запаху свежей стружки привык, а не к смердящему духу помойного ведра...
       - А к запаху конюшни, с плетями не привык еще? - злобно прищурился барин. - Не забыл, где норовистых у меня охаживают?..
       - Холопская спина ко всему привычная, - спокойно парировал Пономарев. - И к барской милости, и к барскому гневу. Все сдюжит, все стерпит. На ней, как на собаке, быстро все затягивается...
       - Ну, Пономарь, погоди! Я, ведь, вдругорядь, предлагать, кланяться не буду. Помянешь еще этот день, поплачешься. Пожалеешь еще, что отказался, - угрожающе прошипел Степанищев и, раздраженно щелкнув нагайкой по голенищу, повернулся к своей повозке.
       Однако на полпути он вдруг запнулся, словно вспомнив о чем-то важном.
      
       - Кстати, - с многозначительной загадочностью прищурился он, снова поворачиваясь к Николаю. - Зуев, ведь, с деньгами должен был вернуться. С большими деньгами. Моими...
       - Ну и что?
       - Но нет, ведь, ни Зуева, ни денег...
       - И что??
       - Да, вот я подумал... Может его того... Антошка с мужиками порешили старика и дали деру по Руси-матушке. Степь большая, дело молодое... А?
       - Да, ты что, барин! Побойся бога? - гневно вскричал Николай. - Плохо ты нас знаешь! Нам чужого не нужно! Не возводи напраслину на Антона...
       - В том-то и дело, знаю, что не нужно, - миролюбиво и с душевным надрывом выдавил вдруг Степанищев. - Потому-то и нужен ты мне на этом месте. А вот куда Зуев с мужиками девался, это вопрос... Не хочешь значит над другими возвышаться?.. Ладно, живи... пока!
       Он грузно взобрался в пролетку и взялся за вожжи, собираясь трогаться с места. Но на последок не удержался, цинично усмехнулся и выразительно подмигнул плотнику.
       - Бабу без присмотра оставить боишься? Она у тебя еще ничего... Сдобная...
       Похабно расхохотавшись, он стеганул лошадь и помчал вдоль улицы к усадьбе...
      
       - Отец! Ну чего вы там?! - опасливо выглянула из избы встревоженная Мария. - О чем ты столько с барином шушукался? Что это он вдруг такой любезный к нам стал? С чего бы?..
       - Да, вот ты теперь ему приглянулась. Просил одолжить, - скосил насмешливый взгляд на жену плотник и досадливо сплюнул. - А я не согласился. Сказал, что самому еще нужна...
       - Дурак! - вспыхнула от стыда и гнева Мария. - Старый дурак! Борода уже сединой белеет, а чепуху всякую мелешь. Хуже дитя неразумного...
       Она сердито замахнулась на мужа тряпкой и обиженно скрылась в доме.
       - Разумное, неразумное... Поди теперь разберись, - пробормотал вслед Николай. - Веселая нам теперь жизнь предстоит. Не соскучишься...
       Присев на завалинку, он медленно и сосредоточенно стал скручивать самокрутку, задумчиво глядя на оседавшую за умчавшей пролеткой дорожную пыль...
      
       Настроение в конец испортилось. Душа клокотала, как жерло проснувшегося вулкана. Злость, досада, желчь раскаленной лавой неудержимо рвались из уязвленного сознания наружу. "Ишь ты, какой гордый! Милость барская ему не по чину! - мысленно распекал неуступчивого холопа Степанищев. - Чистоплюй хренов! Быдло чумазое!! Замараться он, видите ли, боится. Дух ему не тот! Смердит!! Погоди, строптивец, будет тебе и дух, и про дух!!! От души надышишься...".
       Бешеной рысью влетев на двор, он резко осадил разгоряченного жеребца у крыльца, стремглав выпрыгнул из пролетки и раздраженно пнул ногой дверь...
       - Агата! Жрать давай! Почему стол к обеду еще не накрыт?! Сколько ждать можно! - с порога заорал он на ключницу и расшвыривая подвернувшуюся на пути прислугу.
       - Господи! Громовержец наш явился! Шуму то сколько! - насмешливо протянула в ответ домоуправительница и притворно всплеснула руками- Чего молнии мечешь? Гляди, дом подожжешь...
       С язвительным прищуром она окинула бесновавшегося хозяина и догадливо покачала головой.
       - Никак у Пономаря был и он от твоего предложения отказался...
       - Ага, отказался! А ты тоже хороша! Присоветовала..., - паясничая, злорадно раскинул тот руки в благодарном поклоне. - Не подходит-с, ему наше предложение. Слишком грязная для него эта работа. Смердящая. Тьфу! ... твою мать!
       Григорий Васильевич грязно выругался и нервно пробежался по комнате из угла в угол.
       - Свиное рыло холопское! - ярился он. - В говне купается, а туда же... В калашный ряд норовит, архангела из себя корчит! Отправлю, мерзавца, к чертям собачим, лес валить. Пусть там свежим воздухом наслаждается, коли не хочет деревней верховодить. Может там бревном каким дурь и гонор из башки вышибет... Ему одолжение делаешь, а он еще кочевряжится...
       - Ну, и правильно сделал, что отказался, - неожиданно вступилась за Николая Агата.
       - Т-то есть как так, правильно? - опешил Степанищев. - Ты же, дура, сама мне сказала, что лучше Пономаря в старосты не сыскать...
       - Да уж, не глупее тебя, - со спокойной невозмутимостью парировала Агата, поджав сухие, бескровные губы в неуступчивой ухмылке. - Я и сейчас скажу о том же. Лучше Пономаря , действительно, в деревне старосты не сыскать. А отказался он поделом. При таком барине, только глупец или, как Прошка, стервец на такое дело согласится...
       - Это еще что за новость? - уязвлено взвился Степанищев и гневно смежил брови. - При каком таком барине?! Ах ты, стерва старая! Сволочить меня вздумала! Ну-ка, отвечай живо, чем же это я так нехорош...
       Ключница весьма спокойно среагировала на этот всплеск страстей и с сарказмом выдержала долгую паузу, давая возможность барину как следует понервничать и выбеситься.
       - Разве же тебя дела когда-нибудь интересовали, - наконец хмыкнула она ворчливо. - Это жене своей, покойнице Алевтине кланяйся, что она хозяйка справная была, царство ей небесное. Нравом тиха и покорна, а взглядом цепкая и ручкой твердая. Слово скажет шепотом, а трясет от него с грохотом. И Кондрата к тому приучила. Вот порядок в деревне и был. Ни ворья, ни лодырья. Все при деле, все с достатком, все без обиды. А ты? Срамотник да пакостник... Бутылку на стол поставь, исподней бабской юбкой помани и хоть веревки с тебя вей...
       - Но-но! Языкастая больно, - обескуражено пытался возразить ей барин и озлобясь, построжничал: - С ума, что ли, на старости выживать стала. Так живо вслед за Кондратом со двора налажу. Без кола, без двора, под забором с голоду окочуришься...
       - Ха! Пугал петух лису бесом, пока несла она его до лесу. Как бы не обмочиться со страху, - округлила глаза и присела в притворном испуге Агата, но тот час сверкнула одержимым колючим взглядом. - Гони! Вот радости-то Прошке твоему будет. Да ты же сам, седмицы не пройдет, волком голодным взвоешь. С голым задом останешься. По миру с сумой пойдешь...
       - Ладно! Ты меня тоже того... Не больно пугай! Пуганный..., - уже более миролюбиво проворчал Степанищев, отступая перед непреклонной домоуправительницей. - Вели обед подавать и это... Прошку ко мне покличь...
       - Еще чего! - снова негодующе взвилась Агата. - Девки только коморку от его дерьма выскребли. Вонь еще до конца не выветрилась. А теперь опять его в дом тащить. И ты еще обижаешься, что дурнем окрестила. Кто же ты после этого...
       - Все! Довольно!! Делай, что велено!!! - грымнул грозно Степанищев. - Надоела своими поучениями. Гляди, точно выгоню...
       - Ладно! Будь по-твоему, - оскорблено прошипела разгневанная Агата. - Только попомни наперед. На беду свою обратно этого проходимца тянешь. Не добили его в свое время мужики, так теперь он тебя до могилы доведет...
       Женщина остервенело потрясла перед хозяйским носом сухим, костлявым кулачком.
       - Типун тебе на язык, дура старая! - испуганно отшатнулся от этих зловещих предреканий барин. - Ты чего мне пророчишь, ведьма! Пошла прочь, не испытывай моего терпения...
       Агата снова обожгла хозяина гневно-уничижительным взглядом, безнадежно махнула рукой и поплелась восвояси. Степанищев брезгливо передернулся, досадливо поморщился и в сердцах плюнул вслед зловредной, неуступчивой старухе. "Тоже мне провидица сыскалась..."...
       Зря, ох, зря, ты, Григорий Васильевич, отмахнулся от этих вещих предостережений. Икнутся они тебе еще не раз. Но не вспомнишь, не задумаешься об этом больше. И не ведаешь ты, что жизнь твоя в последний раз перевернула песочные часы, включив обратный отсчет...
      
       Словно сухой песок сквозь пальцы потекли, пошли, полетели безликие, похожие друг на друга дни и недели. Месяц за месяцем прошел год, другой, третий. Как осыпался под жарко-пронизывающим ветром холм затерявшейся в дикой степи Кондратовой могилы, так за эти годы осыпалась, обветшала, порушилась некогда опрятная и пригожая без его хозяйского присмотра осиротевшая деревня. Еще непригляднее зазияли нищетой оскудевшие крестьянские дворы. Еще более скорбными, унылыми и изможденными гляделись их обитатели. Даже не столько унылыми, сколько хмурыми, озлобленными, затаившимися в лютой ненависти и к своей беспросветной нищете, и к виновнику своего нищенского существования.
       А вот и он, легок на помине. Получивший от барина, окончательно спасовавшего перед хозяйственной порухой, полную и безраздельную власть над дворней - пьяница, пройдоха и последняя сволочь Прохор Рябцев. Полухмельной и куражливый, он чванливо развалился в коляске и неспешно правил вдоль улицы, словно коршун выслеживая добычу красными бельмами из-под косматых насупленных бровей.
       Заслышав опостылевший звон бубенчика под дугой прошкиной повозки, сельчане тут же старались свернуть в сторону или переждать где-нибудь в безопасном месте, пока он проедет мимо. Даже дети торопливо прятались под амбарами и в мышиных углах от пронырливого старосты. Даже куры испуганно затихали в придорожном бурьяне. Нет, старосту не боялись, его просто презирали и ненавидели.
       Безжалостный циник и пропойца бессовестным образом отбирал у сельчан все, что только могло ему сгодиться. Последнюю крынку молока и свежевыпеченную ковригу житника, ту же курицу и снесенное яйцо, полено и ... А что еще "и" можно было найти в убогом, выбранном до последнего лоскутка и щепки, хозяйстве?.. И разнузданный взор переключился на нечто иное, более трепетное и сокровенное, чем ничтожный хлам. Как зверь, вкусивший однажды человеческой крови, запал он после насилия над Стешкой на непорочное девичье тело. "Дожили! То один барин покоя не давал своим паскудством, теперь еще подсобник появился ..." - роптала недовольно деревня. Роптала, но... не противилась, опасаясь расплаты.
       Особенно кровожадным Рябцев был к строптивцам и непокорным. Расправа была короткой. За малейшую провинность ослушника тянули на конюшню. Под свист плетей встревожено ржали в стойле лошади, напуганные запахом человеческой крови и сдавленными криками истязуемых. И копилось, копилось, зрело точно гнойный нарыв, людское недовольство и чувство мести. А, ведь, таких деревень и таких Рябцевых по матушке России тогда было немало...
      
       Крымская война, на которой геройски сгинул сын Степанищева, показала, что за величественным фасадом роскошных столичных дворцов, золоченым антуражем и яркими декорациями безмятежной светской жизни прячется, по сути, загнивающая империя, пораженная хозяйственным застоем и рутинностью крепостничества. Дело великого реформатора Петра затянулось паутиной забвения и густой тиной праздности, лености, беспечности. Великая держава превратилась в колосса на глиняных ногах и стояла на краю пропасти.
       Молодому монарху - образованному, умному, прозорливому и деятельному Александру Николаевичу предстоял путь непростых и болезненных реформ. Одна из них - освобождение крестьян от крепостной зависимости.
       - Знаешь, Алекс, еще Александр Христофорович Бенкендорф докладывал батюшке, что, крепостное состояние есть пороховой погреб под государством, - раздумчиво заметил великий князь Константин венценосному брату в ответ на то, что он думает по поводу освобождения крестьян.
       Болезненная тема уже давно будоражила умы и назойливо бродила по дворцу. И император попросил дворян подумать и подать свои соображения по крестьянскому вопросу. Одной из мер стало создание Секретного комитета "для обсуждения мер по устройству быта помещичьих крестьян" под его личным председательством, в который Александр ввел брата и теперь, во время одной из прогулок по Летнему саду, он решил снова вернуться к этой щекотливой теме.
       - Да, ты прав, - согласился Александр. - Чувство враждебное между крестьянами и помещиками, к несчастью, существует, и от этого было уже несколько случаев неповиновения помещикам. Я убежден, что рано или поздно мы должны к этому прийти. Я думаю, что и ты одного мнения со мной. Лучше начать уничтожение крепостного права сверху, нежели дождаться того времени, когда оно начнет уничтожаться само собой снизу. Я сказал об этом на встрече с московским дворянством и, полагаю, Костя, ты тоже поддержишь меня. Работа Комитета должна быть как можно взвешенной, согласованной и безотлагательной. Думаю, противников будет немало... Но откладывать дальше нельзя, как бы нам новой пугачевщины не дождаться...
       Такой ли или какой иной разговор состоялся меж двумя особами царской крови, на прогулке или при других обстоятельствах, доподлинно неизвестно. Факт, что был. И очнувшаяся Россия из конца в конец взбудоражено загудела: "Государь-милостивец свободу мужику дарует...".
      
       Долетела эта таинственная весть и до поросших бурьяном межевиков захудалого Степанищево.
       Привезли ее деревенские мужики, коих Степанищев посылал в уездные Ливны на осеннюю ярмарку по торговым делам. Продавать особо чего не было. Так, кое-что от сада, да битой птицы пару возков, ну еще несколько объемных бочек с карпами да карасями из барского пруда. Только и того. Больших покупок, ввиду скудной выручки и выделенной барином мелочи, тоже не предвиделось. Поэтому, быстро управившись со своими делами, посунулись степанищевские мужики вдоль торговых лавок и рядов. Словом, пошли на людей поглазеть, себя, косопузых, показать. Разинув рты и пучеглазо пялясь, дивились они чужому богатству и благополучию, сетуя на свою горемычную долю...
       Чуткий мужицкий слух ловко выхватил среди базарного гама сокровенное, тайно передаваемое с уха на ухо, опьяняющее слово - "воля". Чуть позже, за замызганным и хмельным кабацким столом распаленное чаркой забористого вина воображение услужливо расцветило на свой вкус ошеломляющую весть лубочными красками. И пошла она гулять по деревне, восторженно шелестеть от двора ко двору, обрастая новыми небылицами, вожделенными надеждами и чаяниями...
      
       К Пономарям новость занес приехавший с ярмарки и живший по соседству Антип.
       - Слышь-ка, Никола! Это что ж теперь получается, а?! - счастливо заглядывал он в глаза плотника. - Теперь сами себе хозяева будем! Теперь Прошку-стервеца по боку? Барину тож кланяться не нужно. Так, что ли?!..
       С радостным возбуждением добродушный и непосредственный в умозаключениях малый нетерпеливо теребил за рукав замершего у верстака Николая, пытаясь вытянуть хоть слово в ответ, увидеть хоть намек на ответную радость...
       - Ну, Никола! Чего молчишь? Слушай! А Антошка ваш, ведь, тоже вольную получит! - не унимался сосед, от неожиданно осенившей догадки переходя на шепот. - Точно, ведь! Во, дела! И он свободный будет!! Домой сможет вернуться!!! А, Никола?!..
       Упоминание о сыне и тем более намек о его возможном возвращении домой, вывело Николая из состояния глубоко транса. Он вздрогнул, кивнул головой, стряхивая оцепенение, но ничего не ответил, лишь глухо кашлянул, скрывая волнение...
       - Отец! А и правда. Даст бог, дождемся мы домой сыночка, - выдохнула встрепенувшаяся Мария, вскинувшись к мужу, когда раздосованный безразличием Николая к такой новости Антип выскочил из избы. - Как думаешь?..
       - Эх, мать! Думаю, что у господа и кроме нас других молитв хватает, - печально вздохнул в ответ Николай. - Оно, конечно, неплохо было бы еще раз с Антоном на этом свете свидеться, только...
       - Ну, что только? - перебила его возбужденная Мария. - Что ты все сомневаешься да упрямишься! Вон, гляди, как другие доброй молве радуются...
       - В том-то и дело, мать, что молве! - покачал головой плотник. - Оно, ведь, что добрая, что худая, все равно - молва. Пошумит, погудит и утихнет. Только и следа от нее, что иль изжога замучит, иль оскомина скулу сведет...
       - Отец!..
       - Ну, что отец! Тебе что? Барин уже сказал, ступай Мария на все четыре стороны. Или Антошке нашему уже велено спешно домой добираться?!.. Вона, Степанищев тоже бахвалился. Дескать, выпросил вашего парня обратно... Так уже, считай, четыре года прошло, а нет ни мужиков, ни Кондрата, ни Антона... Где они? Кому верить, чему верить? Так что то, что Антипка тут нам напел, еще вилами по воде писано...
       Он хотел еще что-то сказать, возразить, но лишь безнадежно махнул рукой и захватив кисет, вышел из дому...
      
       Немногословному и хладнокровному от природы Николаю выдержки не занимать. Порой домашние не сразу могли понять насколько он обрадован или огорчен от того или иного известия. Поэтому и сейчас не спешил он показать жене, а уж тем более простодушному и болтливому соседу, что означает для него весть о даровании мужику воли. Не торопился, потому что еще свежо в памяти барское лукавство о том, что якобы Антон возвращается, по его барской милости, домой. Ведь поверил-таки тогда проходимцу! Словно глупый, доверчивый малек жадно заглотил аппетитную наживку. Тайком от жены напряженно выглядывал в окно, чутко прислушивался к каждому постороннему шуму за дверью, до рези в глазах всматривался отсюда, с завалинки, на пустую околицу, ожидая, что вот-вот появится на взгорке знакомая, родная фигура.
       "Кому верить? Барину? Так, по его словам, Антошка, давно уж дома должен быть, - сумрачно размышлял Николай, терзая в зубах тугую самокрутку с ядреным самосадом. - А если был прав Степанищев? Пропали, сгинули в Диком поле Кондрат с Антоном. Нет. Уж лучше пусть обман. Обманул барин, дорого не взял за лукавство. Зато жив парень, трет шею в чужом ярме. Лучше пусть так будет... Тогда может Антип не соврал?! Верное дело молвил. Может в его весточке доброе зерно есть?.. Может, и вправду царь свободу мужику даровал, а значит...".
       Болезненные размышления и душевные сомнения Пономарева прервали истошные крики и громкий женский плач, доносившиеся со двора Антипа, который не так давно ушел от них. Обеспокоенный происходящим, Николай торопливо затушил окурок и встревожено поспешил к соседу...
      
       ... "Не произноси ложного свидетельства против ближнего своего...", - учил Господь. Увы, не внемлем, грешные, божьему слову...
      
       Как бывает добрая молва и злая хула, так бывают искренний сострадалец и коварный злопыхатель. Не успели мужики после ярмарки дома как след оглядеться, новостями поделиться, как уже нашелся подлый доносчик. С льстивой угодливостью нашептали грязные уста на ухо старосты низменный навет. Дескать, крамолу с уезда мужики завезли, разобраться бы надобно.
       Так что не успел Антип за собой дверь притворить, армяк на гвоздь повесить, как следом за ним ввалился в избу Прошка. За эти годы, что отошедший от дел Степанищев дал ему полную вседозволенность, ретивый, наглый и злопамятный пьяница и пройдоха распоясался в конец. Спесь, гонор и самоуверенность так и хлестали из него через край, как вешняя вода из лесного ручья в пору весеннего половодья.
       - Ты что же, паршивец, народ баламутишь? Смуту по деревне разводишь..., - накинулся он прямо с порога на опешившего от неожиданного визита мужичонку, остервенело ткнув его под дых рукоятью нагайки.
       Антип грузно осел на лавку, выпучил то ли от удивления, то ли от страха и боли глаза, беззвучно хлопая губами.
       - Чего притих, паскуда? - не унимался, все больше строжничая, Рябцев. - Иль язык проглотил со страху?..
       - Ты че, Петрович! Господь с тобой! - переведя дух, выдавил Антип. - Кто тебе такую глупость в уши напел? Я, ить, еще и дома как след не огляделся, детню сосчитать не успел, а ты говоришь, что деревню баламучу...
       - Дык, ты мне Лазаря не пой! - снова угрожающе замахнулся плеткой староста. - Гляди-ка, какой домовитый выискался! А к Пономарю по кой ляд бегал?..
       - Что же мне к соседу ни ногой? - обиженно надулся Антип. - Вона, клеть просил подладить, развалилась совсем. Да и сараюху к зиме тоже подсобить надобно...
       - Клеть, сараюху..., - кривляясь, передразнил его Прошка. - Что ты мне голову ерундой засераешь! Тоже мне нашел причину! Что у самого руки из жопы растут? Сам не можешь справиться?..
       - А тебе что? Не все равно, что я могу, а что нет..., - взвился было уязвленный Антип, но, тонко взвизгнув от боли под очередным ударом плетки, забился в угол, закрываясь.
       - Дык, это тебе пока для почину, чтобы лучше соображал, что отвечать мне, - потряс перед его носом плеткой Рябцев.
       Он бесцеремонно оттер в сторону Антипову бабу, Лукерью и прошел в светелку. По-хозяйски заглянул в устье, деловито проверяя содержимое грудившихся на печи горшков и чугунков. Углядев на столе привезенный детишкам медовый пряник-печатник, тут же со смаком отхватил лошадиными зубами добрый кус и, шумно пережевывая, вальяжно развалился в переднем углу на лавке, оглядывая избу.
      
       - Антип! Дык, ведь, это ты на меня Зуеву донес..., - неожиданно прищурился он и со злорадной ухмылкой уставился на затаившегося у двери хозяина.
       - Чего донес?.. Когда донес?.. Чего понапраслину городишь..., - с обидой и страхом вперемежку забубнил из своего угла мужичонка.
       - Дык, тогда... Как только мы с Украины, с солью, приехали. Так сразу Кондрату и донес..., - торжествующе осклабился Прошка, довольный разоблачением. - И про то, что деньги барские у меня остались, и про синяки, что Антошка-падла мне под глазами наставил. Все ты, сучонок, Зуеву рассказал. А у нас, ведь, уговор был молчать... Был?...
       Насмешливый прищур и спокойно-елейный голосок Рябцева не предвещал ничего хорошего.
       - Так был уговор, Антип? - уже чуть строже, с нажимом, переспросил он.
       - Ну, б-был..., - робея, согласно кивнул в ответ мужик.
       - Так что же ты, падла, язык за зубами держать не можешь, - яростно прошипел, закипая, Прошка. - Я, ведь, тебя пожалел. Не отправил по осени с мужиками обратно. А мог бы... Сейчас бы гнил вместе с ними в руднике или в соляном рассоле возле чана. А так при бабе своей, под подолом сидишь, ребятенков помаленьку строгаешь. Дык, больше ты ни на что не гож. И такая мне за это черная благодарность...
       Прошка испытующе прищурился до такой степени, что цыганские, навыкате, глаза превратились в узкие кошачьи щелки, а ноздри побелели, хищно раздуваясь.
       Согнувшись в три погибели, Антип пугливо и покорно ожидал своей дальнейшей участи.
       - Говори, гнида, о чем Пономарю на ухо напел!.., - грозно громыхнул староста кулаком по столу.
       От его крика испуганно пискнула и жалобно заскулила детвора на печи.
       - Вот тебе, крест, Петрович! Ни слова не сказал, только о помощи просил..., - истово перекрестился перепуганный Антип, падая перед старостой на колени. - Не гневись...
       - Ладно, коли так, - нехотя махнул тот, вдруг как-то враз обмякнув и пристально глядя в другую от Антипа сторону, куда-то в запечье.
       Взор его замаслился и он жадно облизал мясистые губы.
       - Эй, а ты кто? Ну-ка, подь, сюда..., - поманил он кого-то из угла.
       Оттуда робко высунулась навстречу девочка-подросток. В страшной догадке Лукерья тонко, по-бабьи вскрикнула и уткнулась, заходясь в плаче, в фартук. Антип судорожно взглотнул, поджилки противно задрожали, а под ложечкой предательски заныло, кровь отхлынула от лица.
       - Петрович! Ты чего задумал?.., - прошептал он бескровными губами.
       - Дык, чего?!.. А, ничего! - загоготал цинично староста. - Должон я счет дворне знать или нет. Гляди, какую телицу от меня утаил... Кто такая? Ближе подойди!..
       - Петрович, не губи! Это - Дунька! Старшая моя... Она, ведь, дите, еще..., - запричитал, забеспокоился Антип.
       - Ничего себе дите! Кобылка! Глянь-ка, какя грудастая, да жопастая, - ерничал Прошка, плотским взглядом оглядывая свою новую жертву.
       Деловито, точно выбирая лошадь на базаре, он вертел и бесцеремонно ощупывал ее, бессовестно залезая сальными лапищами за ворот и под подол трепещущей от страха и стыда девчушке.
       - Дык, что же это такое получается, Антип! - притворно сдвинул он брови. - Сам ни хрена не делаешь и девка-дармоедка дома без дела сидит...
       - Так она, того... Ей всего-то тринадцать годков только стукнуло. Она ничего, работяща. С детворой деревенской, когда нужда, в огороде и в поле... Вона, Лукерье по хозяйству помогает. Малышня на ней, няньчится, когда баба на работе...
       - Ха! Нашел работу. С мелюзгой дома забавляться, - насмешливо обрезал его Прошка и тут же насупился. - Дык, у меня дом без присмотру стоит, не прибранный. Грязью зарос, паутиной затянулся, убрать некому...
       - Петрович! Так Лукерья зараз сбегает и приберется, - с готовностью отозвался Антип. - Что тебе дите неразумное. А баба все чин по чину сделает...
       - Дык, пущай твоя баба тебе и делает все чин по чину, - снова осклабился, похабно подмигивая, Прошка. - А мне к вечеру вон, Дуньку, пришлешь. Пущай к делу приучается, с малолетства...
       Он вскинул голову и словно жеребец заржал во всю глотку, довольный своей выходкой.
       - Не пущу-у-у! - вдруг взревела белугой Лукерья, загораживая собой дочь. - Вот, тебе, паршивец! Не дам девку, срамник, на поругание...
       Отчаявшаяся женщина свернула кукиш и остервенело ткнула его под нос опешившему от неожиданного поворота старосте.
       - Ах ты, паскуда! - взвился как ужаленный Прохор, подхватывая с лавки плетку. - Я тебе покажу, стерва толстожопая, как мне поперек... Ты у меня сейчас свою дулю поганую в ... себе засунешь...
       Ременная змея, зловеще прошелестев в воздухе, с присвистом оплела покатое женское плечо, тесно прилипая вдоль мясистой спины и тут же, с потягом, раздирая ветхую ткань заношенного сарафана поползла обратно.
       - А-а-а! - истошно заверещала от нестерпимой боли женщина и, сметая все на своем пути, с дикими воплями кинулась из избы. - Люди-и-и добры! Помогите-е-е! Убиваю-ю-у-ут!..
       Озверевший Прошка поднял было вслед нагайку снова, но рука бессильно опрокинулась книзу под тяжестью повисшего на ней мужика. Воспользовавшись заминкой, вслед за матерью, горохом посыпалась из избы насмерть перепуганная и отчаянно ревущая детвора. Они сбились в кучу возле материнского подола, оглашая безлюдную улицу оглушительным плачем и криком.
       Раздосованный, не свой от ярости Рябцев бешено отшвырнул в сторону Антипа и кинулся вслед за растревоженным семейством, но на пороге перед ним выросла мощная и непреступная фигура Николая...
      
       - Пономарь! И ты тут как тут! - со злорадным удивлением, расплылся в ухмылке староста. - Какого хрена тебе здесь нужно? Своего двора мало? Дружка выручать прибежал? Спелись, соколики! Ты гляди, тоже мне спаситель человеческий выискался. Ну-ка, прочь с дороги! Не заступай!..
       Прошка угрожающе замахнулся на плотника плеткой, но тут же лицо его перекосилось от боли, а кисть руки враз занемела под железной хваткой Николая...
       - Пусти-и-и! Сука-а-а!!! На кого руку поднял?!! - завизжал в ненависти, замешанной на боли и страхе Прошка. - Запорю, гада!.. До смерти!!..
       Николай, не обращая внимания на истошный вопль старосты, брезгливо отшвырнул его в угол и повернулся к бледному и трясущемуся у стены Антипу.
       - Что случилось?..
       - Да вот на Дуньку глаз положил. Велел к вечеру к нему в избу прислать..., - кивнул сосед в сторону поднимавшегося на ноги Рябцева и чуть не плача кинулся к плотнику. - Никола! Что делать? Девка, ведь, еще дите сопливое. Спроказит малолетку...
       - Ах ты, сволочь! - задохнулся от гнева Пономарев. - И ты еще мне грозишь паскудник, что на пути твоем стал, грязным помыслам твоим помешал. Ты что, гад! Стешку забыл? Запамятовал, как я тебе чуть шею не свернул?! Да ты, гаденыш, до гробовой доски должен грех свой замаливать. За душу невинно загубленную...
       - Не суй свою рожу в чужой огород! - грубо огрызнулся уже пришедший в себя Прошка. - Не твое дело, кому чего приказываю и куда кому прийти велю. Мне сам Степанищев власть над деревней дал. Так что, захочу девку сопливую к себе потащу, а захочу, завтра твоя Мария бегом ко мне побе...
       Расхорохорившийся приказчик не успел закончить свою грязную похвальбу. Мощный удар в скулу поднял его в воздух. Суматошно взмахивая руками, вышибая собой на ходу дверь, он кубарем полет вслед за выбитыми зубами на улицу. Пересчитав по ходу хлипкие ступени, он скатился с крыльца и ткнулся носом в землю.
       - Дык, дык, дык..., - словно индюк заклекотал он, беспомощно барахтаясь в грязи, тщетно стараясь подняться на ноги. - Дык, ты что себе позволяешь, сволочь. На кого руку поднял, падла!
       - Прочь со двора, паршивец! Убирайся, гнида, пока я тебя в землю не втоптал! - шагнул навстречу бледный от ненависти и гнева Пономарь. - Я тебе покажу, гадина, как над нашими детьми измываться...
       - А-а-а! Бунт!! Людишек на смуту подбиваешь!!! - злорадно вскричал Прошка, но на всякий случай отскочил подальше, на безопасное расстояние. - Все, Пономарь! Твоя песенка спета! В прошлый раз, скажи спасибо, пощадил тебя барин, не дам засечь. Дык, теперь я тебе спуску не дам. Готовь себе гроб, падла! Потому как потом некому будет. Засеку! Самолично!!
       Он торопливо выскочил на деревенскую улицу, впрыгнул в повозку и очертя голову погнал к барской усадьбе...
      
       - Ой, беда! Что же теперь будет? А, Николай?! - трясущимися от страха губами пролепетал Антип и с немым вопросом заглянул в мрачное лицо соседа.
       - А? Что будет? Да, то и будет! Кому-то пироги да пышки, а нам с тобой синяки да шишки. Портки скидавай, готовь задницу под плети, - невесело усмехнулся, пытаясь шутить, плотник. - Хоть здесь барин не обманул, сдержал свое слово.
       - Какое слово? - не понял Антип.
       - Да, так. Был у нас ним один уговор, - неопределенно хмыкнул Николай. - По поводу хорошей жизни...
       - Ну, и что теперь делать? - снова спросил встревоженный сосед.
       - Я же тебе сказал уже. Портки снимай..., - рассмеялся в ответ Николай.
       Но тот час сосредоточенно сдвинул брови, нахмурился и, глянув вдоль улицы вслед умчавшейся повозки старосты, добавил скорбно, но серьезно и решительно:
       - Хорошая жизнь пока отменяется. Будет больно и это нужно вытерпеть... Нельзя, чтобы этот гад нашим слезам радовался...
      
       - Барин! Барин! Беда!!! Беда, барин, - задыхаясь от спешной дороги, оглушительно заорал с порога Прошка, стремительно заскочив в дом и растирая на ходу сукровицу по разбитой морде.
       - Чтоб тебя черти взяли, оглашенный! - выскочила навстречу рассерженная Агата. - Своим криком ведь дом верх дном перевернул. Что еще за беда у тебя?..
       Но, увидев разбитую Прошкину рожу, брезгливо поморщилась и насмешливо хмыкнула.
       - Тю! Нашел беду! Снова по сопатке бесстыжей получил?! Поделом! И нечего тут орать! Взял привычку...
       - Заткнись, дура! - огрызнулся уязвленный Прохор. - Не твоего бабьего ума забота. Где барин?..
       - А где же ему еще быть! У него теперича одно место. Как всегда, у себя в кабинете. С вином сражается, тебя, пьянчужка, на подсобу дожидается, - хмыкнула саркастически домоуправительница и, бросив пренебрежительный взгляд на побитого старосту, скрылась в своей комнате...
      
       Прошка проскочил к барским покоям и осторожно поцарапался в дверь. Изнутри никто не откликнулся и он просунул голову в кабинет. Степанищев сидел в кресле, в углу комнаты и крепко спал. Уронив голову на грудь, он пьяно похрапывал.
       За эти годы Григорий Васильевич совсем опустился. Получая за сына приличную пенсию, он полностью бросил заниматься делами, крепко запил и совсем не следил за собой. Сейчас в кресле сидел постаревший, обрюзгший, с пунцовым лицом и лиловым от беспробудного пьянства носом, неряшливого вида мужик. Домашний халат, засаленный и неопрятный был надел прямо на голое тело. Из-под халата виднелись завязки несвежих шелковых подштанников и стоптанные домашние туфли со сбитыми носами. Ночной колпак съехал на ухо, чудом держался на свалявшихся, немытых и нечесаных космах и чутко подрагивал в такт мощному храпу.
       На маленьком столике у кресла валялась заветрившая закуска. Рядом лежал опрокинутый серебряный стаканчик. Почти у самого края столика стоял полупустой хрустальный графин с вином.
       Прошка с минуту молча стоял на пороге, с вожделением поглядывая на недопитое вино. Убедившись, что барин не слышит его, он воровато прокрался к столику. Косясь на спящего Степанищева, он суетливо наполнил до краев чарку и жадно опрокинул в рот обжигающую жидкость. Неожиданно барин зашевелился во сне. Прошка испуганно отпрянул обратно к двери и замер. Степанищев спал. Прошка еще потоптался на месте, с жадным блеском поглядывая на столик с выпивкой. Однако обида на плотника и жажда незамедлительной мести на этот раз оказалась сильнее желания выпить и он негромко кашлянул.
       Барин вздрогнул и поднял голову, с трудом разлепляя осоловевшие глаза.
       - А? Чего? Кто здесь? Что надо? - хрипло забормотал он спросонья, толком не разглядев, кто осмелился потревожить его.
       - Дык, это я барин..., - покорливо склонившись, отозвался от двери Прошка.
       - А, ты! Чего тебе?.. - буркнул тот недовольно.
       - Дык, беда, барин! - развел руками староста.
       - Чего ты мне голову морочишь! - поморщился Степанищев то ли от неприятной новости, то ли от головной, с похмелья, боли. - Какая еще к черту беда?! Опять погорел кто? Иль представился?
       - Дык, хуже, барин! Гораздо хуже! - страшно округлил глаза Прошка и, шмыгнув носом, мазанул скомканным картузом по окровавленной роже.
       - Хуже, говоришь...
       Степанищев окончательно пробудился от спячки, дурманящее состояние понемногу отступало. Нетвердой рукой он наполнил стопки и приглашающе кивнул Прошке. Сам тут же опрокинул вино в широко раскрытый рот и отчаянно замотал головой, словно разливая спасительную жидкость по всему телу. Тупая боль в голове прошла, сознание прояснилось. Уже осмысленным взором барин поглядел на старосту.
       - Так, говоришь, беда в деревне приключилась? - переспросил он еще раз, скорее для порядку. - Ну, давай, докладывай! А чего это у тебя морда распухла, в крови вся? Видать, снова обобрать кого-то хотел или своровать чего? А? Что таращишься?..
       - Бунт, барин! Смута по деревне пошла! - опасливо оглядываясь на дверь, торопливо выпалил Рябцев.
       - Чего-о-о! - недоверчиво протянул Степанищев, подозрительно косясь на старосту. - Какой еще бунт! Наверняка сам чего натворил За это мужики в углу тебя прижали, рожу подмалевали, а ты гвалт на всю деревню поднял...
       - Дык, говорю же, бунт! Мужики с ярмарки вести крамольные привезли. Вот и разносят смуту по углам..., - надулся обиженно Прохор. - Я хотел было укоротить смутьянов. Да где уж одному справиться, вот и... Особливо Пономарь...
       - А что за вести такие?...
       - Дык, говорят, что царь свободу мужику объявил и ты, барин, теперь им не указ... Особливо Пономарь куражиться стал...
      
       К неописуемому удивлению Рябцева барин довольно спокойно и даже скучающе воспринял новость.
       _ Мужичье свободу получило?! Хм-м, интересно! Молва такая давно уже по Руси бродит. Может и правда государь какой указ подписал, - почесал за ухом Степанищев. - Разве же новости до нас доходят . Сидим тут, в глуши, ни о чем не ведаем. Помнишь, когда Николай Александрович представился, а на престол сынок его взошел. А мы, ведь, ни сном, ни духом... Оконфузились перед государевым человеком... Так что...
       Он поерзал в кресле, выглянул для чего-то в окошко, опять почесался и потянулся снова к графину. Выпил, помолчал, что-то в уме прикидывая и решая.
       - Вот что, Прошка! - наконец выдавил из себя он. - Ты зря панику не разводи, себя не дергай и людей не зли. В военную кампанию я бы тебя давно шлепнул без разговору, чтобы не каркал зря и раньше времени заупокойную не тянул, а так... Тебе бы, дурню, надо было тихо, спокойно вызнать все, вынюхать, а потом...
       - Дык, я же и того... А Пономарь того...
       - Что ты мне заладил - "Пономарь, Пономарь...". Дался он тебе..., - осерчал Степанищев. - Видать хорошо к твоей роже Никола приложился, что у тебя теперь руки от нетерпения чешутся, поквитаться тянутся. Нет уж, погодь...
       Барин замолчал и испытующе вперился в чумазое, неприглядное лицо старосты и досадливо поморщился. В который раз раскаивался он, что доверил этому остолопу столь ответственное дело.
       - Ты вот что лучше сделай..., - повторил он снова. - Завтра с утра поменьше вылеживай, а поднимись чуть свет да скрытно смотайся сам до Ливен. Потолкайся меж народу, послушай, что говорят. В околоток зайди, на почту. Дескать, барин прислал справиться, велел новости узнать последние, чем империя ныне дышит. Понял ли?.. А-а-а! Ни хера ты не понял! И, видать, не поймешь...
       Степанищев с сожалением и брезгливостью глянул на уставившегося на него старосту, в сердцах плюнул и до краев наполнил очередную чарку...
      
       Впрочем, глубоко ошибался барин. Не таким уж глупым и бестолковым был Рябцев, как с виду казался. Барский наказ он выполнил. На три дня пропал с деревни. Пропал, как в воду канул. Где шлялся, что делал - никому неведомо. Однако судя по тому, как он спустя это время объявился дома - еще более наглый, самоуверенный и нахрапистый - стало ясно: уездные новости его успокоили. Да и новости ли? Ведь никто не видел и не знал, был ли на самом деле он в Ливнах или нет. Может отсиделся где в укромном углу, или в каком придорожном трактире зализывал побои, копя обиду. Может там, за чаркой мутного зелья созрело его собственное решение. Может распаленное хмелем воображение и мстительный умишко ничтожного пройдохи нарисовало там свой коварный план расправы со своими обидчиками. Поди, проверь, так ли на самом деле все было. До бога высоко, до царя далеко, а самому барину недосуг во всем разобраться...
      
       С кичливой разнузданностью, даже с какой-то куражливой бесшабашностью уверенно правил он тогда коляску к барскому дому. Хищным оскалом застыла на его блудливой роже едкая усмешка. Подлая душонка ликовала в сладостном предвкушении скорой, очень скорой омерзительной, садистской вакханалии. Да и время, подлец, подгадал подходящее. В этот послеобеденный час Степанищев, по обыкновению, был уже изрядно загружен вином и полуосмысленно таращился на старосту осоловевшим взглядом. "Вот и ладненько, в таком состоянии барина на любое дело можно подбить..." - с удовлетворением заключил мерзавец, входя в господский кабинет.
       - Дык, говорил же тебе, что смуту мужики в деревню завезли. А ты - "нет, нет...". Вот, теперь радуйся..., - сразу с порога принялся он укорять Степанищева. - Надо было сразу приструнить, а то полыхнет теперича...
       - Смуту? Где смута? Что-то не вижу я никакой смуты..., - пьяно икнул барин и дурашливо завертел головой во все стороны. - Видишь, сижу живой, здоровый, целый и невредимый и даже не побитый, как кое-кто...
       Барин хитро прищурился, косясь на Прошку и, заваливаясь на бок, весело рассмеялся, довольный своей шуткой. С трудом выправившись в кресле, он потянулся к знакомому столику с выпивкой и поманил к себе поближе старосту.
       - Брось ты, Прошка, ерундой заниматься. Что-то ты какой-то подозрительный стал, каких-то злодеев в Степанищево ищешь. Давай-ка лучше выпьем...
       Вопреки ожидаемому, Прошка протестующее замахал руками (когда такое было видано!), отказываясь от угощения.
       - Дык, барин, какая выпивка! Мужичье распоясалось, укорот требуется сволочам...
       - Пей, паршивец! Когда барин угощает, - грымнул на него Степанищев, наполняя стопки и сам, тот час, опрокинул вино в рот. - Пойми, дурень! На кой ляд нашим мужикам бунтовать. Откуда в нашем захолустье злодеям взяться. Разве, что из леса медведь-шатун ненароком вывалится или волчище голодный зимой забежит...
       - А, Пономарь! - зло сверкнул цыганскими бельмами, наливаясь кровью, Прошка. - Дык, вона...
       - А-а! - отмахнулся досадливо барин. - Дался тебе этот мужик. Оставь его в покое! Лишний раз рожу свою не подсовывай, он и не тронет. Она ему задарма не нужна... Ему окромя своей бабы да топора и не нужно ни х...я!
       Степанищев, снова пошатнулся в своем кресле, громко хохоча над очередной остротой. Прошка обиженно надул губы и повернулся к столику. Уже без приглашения он наполнил до краев свой стакан и резко выпил. Жажда мести прибавила ему решимости и он не собирался сдаваться.
       - Э-э, барин! Зря ты отмахиваешься, - угрюмо и даже с угрозой пробурчал паскудник. - Забыл, как он даже тебя ослушался посмел?..
       - Любишь ты, Прошка, на людей наговаривать. Ты, ведь, подлец, еще благодарить Николу должен. Зато то, что отказался в старосты пойти. А то бы заворачивал он тебе салазки, будь здоров. Все, довольно, мужик смирный, спокойный. Нечего напраслину возводить...
       - Нет, не довольно, - неожиданно тонко вскрикнул, срываясь на визг староста, не собираясь отступать от задуманного. - Смирный, смирный, а камень за пазухой держит. И за Антошку своего, и за Стешку. Сам мне все высказал, за язык его никто не тянул. А такими "смирными" в Ливнах теперича острог битком забит....
       - Что, много мужичья похватали? - недоверчиво покосился барин на Прошку.
       - Дык, говорю же тебе, что селедок в бочке...
      
       Уж было отчаявшийся барским равнодушием и едва не смирившись с неудачей, мстительный проходимец воспрял духом и с отчаянной решимостью напористо ринулся в наступление.
       - Гляди, барин, - погрозил он устрашающе нагайкой. - Упустим холопов. Оседлают наш загривок и начнут помыкать как не попадя. Сам, ведь, сказал, что в глухом захолустье живем. Ни мы новостей не знаем, ни о нас никому неведомо. Кому какое дело, что у нас в деревне деется. Замутит мужик и никто не прознает...
       Словно утопающий, цепляясь за последнюю спасительную соломину или сорвавшийся жеребец, закусив удила, Рябцев судорожно взглотнул и с новым жаром принялся плести Степанищеву всякую небылицу.
       - Дык, гляди, вот, в Ливнах не больно цацкались с баламутами. Растянули строптивцев на козлах и отходили плетьми от души. Другим для науки. А особо проворных и того хлеще... В кандалы и на Владимирский тракт, на каторгу...
       - Так уж и не каторгу! - изумленно округлил глаза Степанищев и снова смерил приказчика недоверчивым взглядом.
       От столь неожиданного Прошкиного напора и его неуступчивой настойчивости он даже протрезвел.
       - Ну и чего ты предлагаешь? - буркнул он озадаченно. - Нам тоже кого-то на каторгу отправить нужно? Так что ли?.. Впрочем...
       Григорий Васильевич прищурил хмельной глаз и скривился в едкой усмешке.
       - Слышь-ка, Прошка! А чего это ты меня стращать-пугать взялся?! Это, ведь, от тебя стервец, зависит - сидеть холопам у нас на загривке или нам их загривок в своей горсти держать... Я тебе их доверил, власть над ними дал, а ты, лоботряс все проспал и просрал. Вот они и разбаловались. Чего ж ты теперь хочешь...
       - Дык, барин! Дык, я завсегда готов... по твоему приказу..., - оживился Прошка, почувствовав, что барин заглотил его наживку. - Ты только моргни, а я мигом. Зараз на конюшню... Попотчуем смутьянов березовой кашей, для порядка, чтобы другим не повадно было. И снова у нас, в Степанищево будет тишина, покой и покорливость... Ты только для подсобки мне мужиков со своего двора дай...
       - А-а! Бери кого хочешь, делай, что хочешь, - уже досадуя, отмахнулся Степанищев от порядком надоевшего старосты. - Только, гляди, стервец, чтобы прок был от твоих... показательных экзекуций...
       - Дык, не сумлевайся, барин! Будет прок. Еще какой будет, - подхватился с места, засуетился, собираясь, обрадованный Рябцев.
       - Гляди, тебе первому головы не сносить..., - предостерегающе погрозил вслед барин.
       Но Рябцев, опьяненный предвкушением скорой расправы и уже витавшим в воздухе запахом крови, не слышал этих предостережений...
      
       Жизнь Степанищево, казалось, застыла в полуденной дреме, когда ее тишину и покой нарушил тревожный набат. Посреди тесной деревенской площади, напоминавшей скорее лесную поляну или заброшенный пустырь, стоял потемневший от времени столб с перекладиной, на которой висела невесть откуда взятая чугунина. Время от времени, но крайне редко, разбуженная увесистым колом, гулко гудела она окрест, созывая деревенский люд для оглашения барской воли или еще по какому неотложному делу. Последний раз железка звенела во время той злопамятной грозы и страшного пожарища. И вот теперь она собирала деревню снова. Зачем?..
       Любопытная детвора, как обычно, первой стремглав прыснула к вечевому столбу. Но, заметив там коляску старосты и угрюмо переминавшихся возле нее мрачных барских слуг, ребятишки испуганно сиганули в придорожные кусты, опасливо наблюдая оттуда за происходящим. Взрослый люд заполнял площадь с неторопливой степенностью и настороженностью. Те, кто пришел первыми, останавливались не безопасном отдалении, но, теснимые подходящими, шаг за шагом продвигались вперед, ближе, сжимая старосту со слугами в плотное кольцо.
       Тем временем Прошка нетерпеливо привстал на коляске, тянул шею и придирчиво высматривал, кто уже пришел, кого нужно еще ждать. А, главное, зорко выглядывал тех, кого наметил к расправе...
       "Что, сволочи, глаза долу прячете, морды поганые воротите?! - мысленно вопрошал он, злорадно и мстительно ухмыляясь. - Ползите, собирайтесь в кубло, как гады ползучие, твари вонючие. Ужо, я вам воздам по заслугам. Будет вам и вой, будет вам и скрежет зубной, будет и хруст костей. О пощаде умолять будете, гады, сапоги мои лизать будете. А я еще погляжу, кого пощажу, а кого..."
       От этих мыслей и садистского наслаждения глаза старосты наливались кровью и он яростно теребил в руках рукоять плети и пританцовывал от нетерпения...
      
       - Дык, что это вы?! Голуби и голубицы, мерины и кобылицы! Собрались? - с наигранной веселостью и шуткой-прибауткой хохотнул он, как бы усыпляя бдительность дворни. - Ну, здорово! Чего так долго плететесь, собираетесь? Да и рожи, гляжу, невеселые... Аль встрече со мной не рады?..
       Людская толпа колыхнулась волной. Что-то неясное, приглушенным бормотанием отозвалось, пронеслось над ней и стихло, не давая воли истинным чувствам.
       - Ну, не рады, так не рады. На нет и суда нет, - махнул рукой Прошка с притворным смирением.
       Как бы невзначай бросил мимолетный взгляд на барских слуг, точно проверяя, надежна ли его защита и подмога. Те замерли словно истуканы, насуплено, исподлобья наблюдая за деревенской чернью. Успокоившись и смелея староста вновь повернулся к собравшимся. Теперь уже его взгляд злобного хищника не предвещал ничего хорошего.
       - Дык, собственно, вам и радоваться-то нечего... падлы поганые! - неожиданно с остервенением вскрикнул он и страшно хохотнул. - Не до смеху вам сегодня будет!..
       От напряжения голос его сорвался на визг, пронзительный и тонкий. От чего толпа вздрогнула, отшатнулась и замерла в немом ужасе. На миг над площадью повисла гнетущая тишина.
       - А с чего ты, Петрович, вдруг падлючить нас взялся? Мы что, провинились в чем-то? Мы, чай, свое дело справно справляем. Баршину отбываем, недоимок нет. Барину гневиться на нас не за что..., - раздался в ответ из гущи чей-то недовольный, зычный голос.
       - Заткни свое хайло, падла! - снова взвился Прошка. - Дык, это еще поглядеть надобно на что вы наработали. По шерстки вас гладить или загривку драть...
       - А я тебе говорю, не падлючь..., - уже угрозливо прозвучало в ответ. - Если за кем промашка, говори толком, а не гоняй воздух попусту...
       - Дык, гляди-ка, какие агнецы безгрешные собрались! - с издевкой, изумленно всплеснул руками Рябцев. - Вины никакой они за собой не знают! На виноватых им пальцем покажи!..
       Он повертел кудлатой головой по сторонам, обводя всех оценивающим взглядом и повернулся в сторону перечившего ему мужика.
       - Да вот ты, сука, и виноват, - яростно ткнул в него нагайкой. - Какого хрена вперед вылезаешь, языком поганым полощешь, поперек встаешь!..
       - А чего я поперек..., - угрюмо огрызнулся тот.
       - Дык, того! Не стало порядка в деревне! - вскинул возмущенно голову над толпой староста, обращая тем самым свой укор на всех. - Как с уезда, с ярмарки наши дармоеды вернулись, так и не стало. Завезли заразу. Поползли по углам, как черви после дождя, слухи поганые. О какой-то, там, вольной жизни. Без барина и всего такого...
       Гримасничая и отчаянно жестикулируя, он стал потихоньку, аккуратно, как рыбак подводит невод, подводить свой сокровенный замысел к главной развязке.
       - Своевольничать вздумали! На власть замахнулись! Барин вам нипочем стал!! Вот вам воля!!! - отбесновавшись, Прошка остервенело свернул мясистую фигу и сунул ее в толпу.
       Точь-в-точь как это недавно сделала ему в материнском исступлении Лукерья, отчаянно защищая от поругания свое дитя.
       - Я вам покажу, как деревню забаламучивать...
       - Ты че, Прохор, ополоумел, что ли! - заворчала, загудела возмущенно толпа. - С какого беса быть в деревне смуте. Живем ниже травы, тише воды. Мало ли о чем мужики лясы поточили, языком от безделицы почесали. Ведь никто худого против Степанищева не замысливал. Кулаком или, упаси господи, дубьем ему грозить не собирались...
       - Дык, зараз и поглядим, грозили или нет..., - с готовностью откликнулся Прошка, меняя грозный тон на слащаво-приторный, покладистый.
       Почувствовав, что просто так сельчане ему мужиков не выдадут, он решил перехитрить их, выманить своих обидчиков обманом...
       - Надумал барин самолично с мужиками потолковать и сам послушать, что они в Ливнах видели, что слышали. Для того и послал меня сюда..., - слукавил он. - Говорит, сижу, дескать, бирюком в своей усадьбе, не знаю, что на свете деется...
       - Ну, так это другое дело! - успокоились мужики. - А то накинулся как коршун на куренка. Рвешь невесть за что...
       Толпа оживленно загудела, примирительно переглядываясь и успокаиваясь. Кое-где даже слышался сдержанный смешок. Усмешливо взирал с повозки на толпу и староста, радуясь тому, как ловко ему удалось одурачить глупое быдло...
       - Дык, давайте тогда, выходьте, - поманил он, спустя несколько минут из толпы мужиков, перечисляя: - Матвей, Степка, Антип. И ты, Кривой, тоже выходь. Пономарь...
       Мимоходом, как бы нехотя, окликнул он стоявшего в толпе Николая.
       - Мне-то зачем? - удивленно вскинул бровь плотник. - Я вроде бы в уезде не был. Баек для барина не припасал...
       - А это ты ему сам и скажешь, - как можно равнодушнее, едва сдерживая ненависть, небрежно обронил Прошка. - Кого мне было велено, того и зову... в гости...
      
       ... Едва мужики ступили на господский двор, как по незримому сигналу старосты за их спиной дернулись, закрываясь, дубовые створки ворот. На ржавых, давно не мазанных петлях, они грозно, с жутким, леденящим душу, скрипом поползли навстречу друг другу и с глухим стуком обнялись, закрывая спасительный деревенский простор.
       - Ворота зачем затворили? - настороженно покосились на Прошку деревенские, сбиваясь в тесный кружок.
       - Дык, зачем хозяйство на распашку держать! - осклабился тот. - А вдруг тать какой или смутьян решит к барину наведаться...
       - Хм-м! никогда на закрывали, а тут вдруг решили, - недоверчиво загомонили мужики, опасливо озираясь по сторонам. - Такого уговора не было, взаперти сидеть. И давно ли барин стал татей бояться?
       - Дык, это вы мне и расскажите, - самодовольно ухмыльнулся в ответ староста. - Кого нашему барину след бояться, кто в деревне смуту сеет?..
       - Т-то есть как это тебе? - не поняли и начали беспокоиться мужики, почувствовав неладное. - Ты же сказал, что барин нас зовет...
       - Ха! Нужны вы барину, как моему жеребцу лапти! Что у него других забот нет, как только вас встречать-привечать, хороводиться..., - скривился насмешливо Прошка, потешаясь над попавшим в западню глупым мужичьем. - Это я, может быть, ваши байки, выдумки слушать буду. А может...
       Насмешливо прищурившись, он неторопливо прошелся взад-вперед возле переминавшихся посреди двора мужиков, решая как бы сподручнее приступить к намеченному плану.
       - Эй, Прохор! На кой черт ты мужиков на двор притащил и ворота средь бела дня запер? - неожиданно прервал его размышления ворчливый голос Агаты. - Ишь хозяин нашелся. Как ночь, так залезай, кто хочешь в коморы. Постеречь, приглядеть не допросишься, а тут...
       Властная и непререкаемая домоуправительница некстати высунулась на крыльцо и подперев кулаками бока, вопросительно уставилась на незваное собрание.
       - Тебе какое дело?! Приташил, значит надобно, - досадливо огрызнулся Прошка. - Лучше скажи, что барин делает?..
       - А то ты не знаешь! - съязвила в ответ Агата. - Что ему еще делать! Опохмелился больше чем напился и спит, пьяные пузыри пускает...
       - Дык, и ты ступай! - отмахнулся от нее Прошка. - Тоже попускай эти, как их... пузыри. Не мешай мне делом заниматься...
       - То же мне дельный нашелся, - хмыкнула Агата и возмущенная скрылась за дверью, в доме.
       А Прошка, растянув в иезуитской улыбке щербатый рот, повернулся к мужикам.
       - Дык, глядите-ка, как все ладно складывается. Никто нам теперь не помешает потолковать... по душам. А, Пономарь? Не помешают?.. Потолкуем?..
      
       Он живо подскочил к Николаю и мстительно ткнул его в грудь рукоятью. Плотник чуть зримо качнулся и замер, не глядя на старосту. Ни один мускул не дрогнул на его окаменевшем, суровом лице.
       - Что же ты притих? Гляди-ка, присмирел! В деревне, ведь, куда разговорчивее был и бойчее... Кулаками махал, грозился..., - ерничал, с издевкой допекал его Прошка, не прекращая больно тыкать жестким черенком. - Дык, что же?.. Забыл уже, о чем мне грозился? Или уже в штаны наложил со страха?..
       Склабясь прореженными плотником зубами, он с глумливой ухмылкой повернулся к барским слугам, как бы бахвалясь своей безграничной властью и силой над этим, с виду могучим, а на самом деле бесправным и беззащитным холопом...
       - Тебя, что ли, гниду подлую, пугаться? - неожиданно отозвался Николай. - Не по чину почин! Я помню, о чем кого предупреждаю или посулю кому чего. Главное, ты сам не забудь. Будешь паскудничать, над нашими детьми греховодничать, шею сверну, а мудя вонючие с корнем вырву и собакам брошу. Пусть сожрут, если только польстятся на такое говно...
       Он смерил опешившего от такого отпора старосту презрительным взглядом и брезгливо сплюнул ему под ноги.
       - Дык, дык, дык... Э-э-это кто говно?! - ненавистно прошипел, заикаясь от гнева, обезумевший Прошка. - Э-эт-то на кого ты посмел вякнуть, шавка?!..
       - Да, вроде, здесь все больше твое вяканье слышно, - невозмутимо парировал Николай. - Тебе и в шавках ходить...
       - Что-о-о!!! - заорал Рябцев.
       Буквально задыхаясь от злости, неиствуя и ярясь, он кинулся на заклятого обидчика, безрассудно полагая, что Пономарь не посмеет здесь, на господском дворе, открыто сопротивляться. Однако ошибся. Едва только вскинул нагайку, как тут же безвольно затрепыхался захваченный крепкой натруженной рукой.
       - А-а-а! Руку на господского слугу поднять посмел! Бунтовать, сволочь, вздумал! - взвыл от бессилия, досады и боли Прошка. - Пусти-и-и, сука!!!
       Николай, точно ком грязи стряхивая, небрежно отбросил от себя беснующегося старосту. Второй раз за эти дни по его милости валялся Прошка в грязи и .
       - Видели?! Все видели, кто у нас в деревне главный смутьян! - бешено вращая бельмами, визжал окончательно вышедший из себя униженный и опозоренный в глазах сельчан Прохор.
       Еще больше его взъярило то обстоятельство, что подлый холоп оконфузил его перед барскими слугами, которых он взял себе в подмогу и с помощью которых рассчитывал посчитаться со своими обидчиками, а они равнодушно сейчас наблюдали за его унижением.
       - Чего стоите, остолопы?! Бельмы вылупили и смотрите! Вам что было велено? Мне помогать во всем. А вы? Холоп барского слугу на посмешище выставляет, а вам и радостно. Хватайте смутьяна! На конюшню его!! Я эту сволочь самолично высеку!!!
      
       Сумрачные слуги нехотя тронулись с места навстречу Николаю.
       - Не надо, мужики! Не утруждайтесь..., - безбоязненно остановил их тот. - Обойдусь без подмоги. Я дорогу эту знаю...
       - Давай-давай, шагай! Не умничай! - с безопасного расстояния прикрикнул на него Прошка и кивнул слугам приказывая. - А вы глядите за ним! Этих тоже на конюшню, пусть сначала поглядят, что их тоже ждет. А вот Антипку с этим гадом вместе...
       - Меня-то за что, Петрович? - жалобно, со слезой в голосе, заскулил перепуганный насмерть мужик. - Что я натворил?..
       - Дык, это тебе наука, чтобы по чужим дворам не бегал, языком лишнего не молол! - оживился враз староста, беря в свои руки власть. - Да за то, что дармоедов растишь, от меня укрываешь...
       - Ну, что я тебе говорил? - горько усмехнулся Николай, оглянувшись на трясущегося соседа. - Хорошая жизнь для нас с тобой отменяется. Предупреждал же, чтобы задницу под плети готовил...
       - Ты что, Никола! Не до шуток ведь..., - хныкал следом Антип.
       - Это верно, не до шуток...
      
       Вопреки обыкновению, Прошка приказал не привязывать Николая к козлам для обычной порки, а, перекинув вожжи через поперечную под крышей балку, велел поднять на дыбу. Сам староста в нервном возбуждении топтался рядом, перекидывая с руки на руку внушительных размеров ременной бич. Хищно скалясь, он то и дело пытался заглянуть в глаза плотника, чтобы разглядеть в них хоть ничтожную каплю страха, но, встречая презрительную усмешку, беленился все больше.
       - Дык, Пономарь, давай теперь пошутим! - глумился он. - Чего молчишь? Язык спрятал. Испугался? Может повинишься? Глядишь, и я передумаю, прощу... по-дружески...
       - Да, нет. Остерегаюсь...
       - Чего?
       - Как бы в дерьме твоем не замараться. Которое из тебя сейчас через край от счастья хлещет...
       - Ах, ты сука! Насмехаешься?! - взвился как ужаленный Прошка. - Ну сейчас тебе будет не до смеха. Сейчас ты у меня сам дерьмом изойдешь...
       Он отскочил в сторону и поднял бич. Устрашающе просвистев, серая змеевидная лента распрямилась в воздухе и с ненасытной кровожадностью обвила напрягшееся под собственной тяжестью тело. Влекомая сатанинской силой, по воле обезумевшего изувера она прытко отскакивала назад и тут же яростно нападала снова. Страшные удары молниеносно сыпались один за другим, безжалостно разрывая в лохмотья человеческую плоть. Ужас леденил души присутствующих от вида этого беспощадного истязания. Привязанный к лавке, всеми позабытый Антип успел уже обмочиться от страха. Остальные слились в один неразделимый клубок, раскрыв онемевшие рты. А это цыганистое, хлипкое, тщедушное чудовище все ярилось и ярилось, не зная устали...
      
       - Во, староста разошелся! Лютует! Замордует сейчас Пономаря насмерть! - звонкоголосо огласил людскую молодой возница.
       Стремглав влетев в дом, он кинулся к кадке с водой. Зачерпнув ковш, стал жадно пить, переводя дух и усмиряя возбуждение.
       - Что там такое? - обеспокоено повернулась к нему Агата.
       - Так говорю же, Рябцев Пономаря порет. На дыбу поднял. Кнутище, во какой! В руку толщиной. Шкура с мужика во все стороны летит, - с мальчишеской беззаботностью пояснил парень. - Кровищи! Жуть! Видать, на дыбе и представится...
       - А ты чего скалишься?! Тебе какая с того радость? - грымнула на него, осекая, домоуправительница. - Ишь, мужика убивают, а ему развлечение. Пошел прочь, паршивец...
       Несмотря на уже преклонный возраст, она резво подхватилась с места и чуть ли не бегом кинулась во внутренние покои...
      
       Из спальни доносился могучий храп Степанищева. "И во что тебе только спится, - недовольно ворчала экономка, подходя к двери. - Ясный день на дворе. А он стены на прочность своим храпом проверяет...". Она негодующе заскочила в комнату и остервенело рванула на себя край шелкового одеяла. Пьяный барин крепко спал, развалившись на спине и даже не пошевелился, когда с него сорвали одеяло. Полы ночного халата были распахнуты, открывая постороннему взору вздыбленное мужское естество. "Фу! Бесстыдник! Даже портки одеть не удосужится..." - неприязненно поморщилась Агата и бесцеремонно затормошила Степанищева за плечо.
       - Эй ты, бражник! Вставай. Хватит дрыхнуть, день с ночью путать. Вставай уже...
       Храп стих. Барин заворочался и недовольно засопел, приоткрывая оплывшие глаза.
       - А! Что! Кто здесь? Чего нужно?..
       - У-у-у! Я тебе дам, "чего нужно"... Послал же бог хозяина на мою голову! - брезгливо поморщилась старуха от стойкой, невыносимой вони винного перегара. - Забулдыга хренов... Вставай уже, горе луковое, шевелись! На его дворе смертоубийство творят, а он тут...
       - Какое еще смертоубийство? Чего тебе нужно, карга? - забубнил Степанищев с трудом вникая и осмысливая происходящее.
       - Какое-какое, а такое! Вставай и посмотри, какое! - огрызнулась в ответ Агата. - Все пьет да спит он! И такому же дурню дела доверил. Все на свете уже пропил и проспал... Так до смерти своей и доспишься... Да вставай же, наконец, дьявол!.. Пока беды не случилось...
       И она так двинула барина в бок своими маленькими, сухими кулачками, что тот кулем свалился с постели...
      
       Измочаленное, окровавленное тело Николая грузно повисло на вытянутых кверху руках. Побитая проседью голова безжизненно упала на грудь. Багровый и потный Прошка, тяжело дыша. Опустил кнут, схватил плотника за волосы и повернул к себе лицом.
       - Дык, что, падла? Будешь просить пощады? Будешь...
       Он не успел спросить, что еще должен вымолить у него Пономарь, как сочный плевок вперемежку с сукровицей залепил ему глаз.
       - Что-о-о! Т-ты еще плеваться вздумал?! Гордый, значит? Непокорливый? Д-да я тебя теперь... Гроб приготовил, падлюга?.. Живым отсюда не выйдешь...
       Обезумев от гнева, Рябцев вскинул кнут и ... кубарем полетел в угол пустого стойла.
       Ошалев от неожиданности, он резво вскочил на ноги и развернулся, кидаясь на обидчика, но... запнулся о суровый взгляд барина. Всклоченный, неряшливый, опухший, но протрезвевший Степанищев зло жег сердитым взглядом разошедшегося старосту.
       - Ты что тут вытворяешь, подлец! - глухо прорычал он, зябко кутаясь в полы халата.
       - Дык, ты же...
       - Что, "ты же"?!.. Я разве тебе такое зверство творить приказывал? Я же тебе, подлец, сказал Пономаря в покое оставить. А ты что с мужиком сделал? Тебя, что ли, теперь вздыбить?.. Воистину, заставь дурака богу молиться, он и лоб расшибет... Чего стоите, остолопы, рты пораскрывали?! Ослобоните мужика, пока богу душу не отдал...
       Степанишев шумнул на своих слуг и растерянно топтался на месте, сожалеющее глядя на растерзанного Николая. Потом досадливо сплюнул и зло зыркнул на старосту.
       - Ну что добился своего?! Потешил гордыню? Теперь гляди, Прошка! Ходи и оглядывайся. Помнишь, как я тебя, дурака, предупреждал: обидишь, прогневаешь мужиков - головы на плечах не удержишь...
       Барин погрозил кулаком поникшему старосте. Он хотел было еще что-то сказать, но сокрушенно махнул рукой и вышел с конюшни...
      
       ... Стоял погожий, ясный день. Один из последних дней уходящего бабьего лета. Мария с Лукерьей собрались к ручью полоскать холсты. На подсобу им увязалась и соседская Дуняха. Обычный день, обычное дело. Как в чистой лазури неба не отыскать было темного пятнышка, так и бабам сейчас ничто не предвещало беды. Подоткнув, для удобства, подолы за пояс, они разложили холсты на мостках и сноровисто принялись за привычное дело. Увлекшись работой, женщины не сразу расслышали приближавшийся из-за поворота перезвон дуговых колокольчиков и не заметили, как к ручью выскочила господская коляска. В коляске, вальяжно развалясь, сидел сам Степанищев, а на козлах управлял лошадьми Прошка.
       - Тпру-у-у! - резко осадил приказчик тройку и привстал на месте, хищно осматриваясь.
       Запоздало заметив нежданных путников, бабы испуганно замерли на месте, забыв даже оправить задранные кверху юбки.
       Ткнув кнутовищем в сторону полоскальщиц, Прошка повернулся к барину и плотоядно осклабился.
       - Гляди-ка, барин, бабы! Словно кобылицы на выпасе. Дык, в самый раз позабавиться...
       - Ничего! Сдобные! - загорелся недобрым взглядом Степанищев. - Особенно вон та, Николы Пономаря...
       - А я, чур, Антипову девку беру, пока Пономарь не видит, - торопливо пробормотал в ответ Прошка и резво выскочил из коляски, устремляясь к ручью...
      
       Николай с тоской глядел на эту вакханалию со стороны и не понимал, почему он, здоровый и сильный мужик, не может сдвинуться с места и броситься жене на выручку. Ноги точно корнями вросли в землю, а крепкие руки безвольно повисли вдоль тела. "Чего стоите, дуры! - билось в его воспаленном мозгу. - Бросайте работу! Бегите, спасайтесь!" Он силился закричать, привлечь внимание, пугнуть застывших в неподвижности женщин, но не мог выдавить, кроме немого мычания, из себя ни звука.
       - М-м-м! А-а-а! У-у-у! - надсадно, через силу выдавливалось из плотно сомкнутых губ.
       А насильники тем временем, пользуясь безнаказанностью, с откровенным бесстыдством вершили свое грязное дело. Выскочивший вслед за старостой из коляски Степанищев нетерпеливо дернул Марию за рукав рубахи. Старая ткань тут же треснула, открывая похотливому взору румяное, упругое тело нестарой, привлекательной женщины. Судорожно взглотнув от возбуждения слюну, барин жадно обхватил поникшую холопку и бесцеремонно облапил ее цепкими, мясистыми пальцами. На берегу ручья, в высохшей траве, отчаянно барахтаясь ногами и пронзительно крича, отбивалась Дуняха от потерявшего рассудок Прохора.
       Николай неимоверным усилием дернулся девчушке на выручку. Он отчаянно схватил насильника за плечо и рванул на себя. Рассерженный Рябцев зло обернулся. Но это был уже не Прошка, а огнедышащий дракон. Ощерив пасть, он полыхнул по Пономарю жарким пламенем. Тело плотника враз охватило огнем и нестерпимо запекло.
       - Я же тебе сказал, не трогать Николу! - сердито закричал на старосту барин. - Сгубишь мне мужика, а он живой мне нужен...
       - Убью, падла! Гроб себе готовь! - орал, не слушая барина, обезумевший Прошка, снова приняв человеческий облик и устрашающе размахивая огромным бичом...
       - А-а-а! - застонал, заскрежетал от невыносимой боли Николай, пытаясь сбить с себя бушующее пламя и увернуться от мощных, раздирающих в клочья тело, ударов.
       - Господи! Который день с кем-то воюет, одолеть не может. Когда же в себя прийдет, бедолага?!.. - смутно услышал он доносившийся откуда-то из далека чей-то знакомый голос и впал в небытие, снова возвращаясь к своим кошмарам...
      
       - Воюешь, воюешь, а к памяти не приходишь. Когда же сознание к тебе вернется..., - участливо снова проворчала жена, обращаясь к стихшему в беспамятстве Николаю.
       Мария смочила в ключевой воде рушник и положила на пылающий лоб мужа.
       - Господи! - взмолилась она, обращаясь к иконам. - Облегчи же наконец его страдания! Утихомирь эту боль! Погаси огневицу... ведь ни в чем не повинен перед тобой, раб божий Николай... Невинно пострадал от руки истязателя, чистого ангела спас от душегуба. Помоги ему, пошли облегчение. Ведь уже вторую седмицу в бреду да беспамятстве мается...
       Бормоча молитвы и причитая, вела она бабий разговор-стенание перед всевышним. А сама то меняла на голове мокрую повязку, то бережно отирала сочащиеся сукровицей раны. Кое-где они стали нагнивать. Обеспокоенная женщина бросилась к полке, где хранились припасенные травы, коренья, снадобья и мазь, когда-то принесенная по такому же случаю сердобольным лесным знахарем Степаном. Но сейчас полка была пуста.
       - Батюшки! Что же делать? Послать бы кого к Степану, пока не помер Николай, - всполошилась Мария. - Но кого? Самой не уйти, одного хворого не оставишь. Авдотья? Та сама в последнее время плоха головой стала. За ней самой присмотр нужен... Антип? Ну, конечно, Антип! Сосед должен выручить... Николай завсегда ему помогал и защищал...
       Накинув на голову платок и бросив беспокойный взгляд на неподвижно распростертое на лавке бесчувственное тело мужа, она стремительно кинулась к соседу...
      
       - Лукерья! Где Антип?..
       - Да, вона, на печи. Квохчет после порки. А, что? - отозвалась вопросительно соседка.
       - А разве и его пороли? - недоверчиво покосилась на печь Мария, где, услышав его голос, нарочито жалобно застонал сосед.
       - Кто его знает! Пороли или нет. Попужали..., - неопределенно пожала плечами женщина и брезгливо поморщилась. - Портки обмарал так, что едва отстирала...
       - Слышь-ка, Антипушка, выручай, - кинулась к мужику Мария. - К Степану-ведуну сходить надобно. Мази для Николая взять... А то раны не заживают, гноятся... Как бы беды не случилось. Не помер бы...
       Мария бабским делом всхлипнула, утерла набежавшую слезу и просительно глянула на заворочавшегося на печи соседа.
       - Да ты что, Мария! - протестующее замахал тот руками. - Я и из избы сейчас не выберусь без чужой помощи. На ноги ослаб после такой экзекуции...
       - Антип! Побойся бога! Какая тебе изеку... Фу, дьявол, какая тебе порка была. Тебя ведь этот паршивец даже не тронул...
       - Как же не тронул. А что же тогда подняться не могу. Все нутро от слабости дрожит...
       - А по нужде, от слабости, ты что, под себя ходишь? Прямо там на печи? Что-то смердит оттуда..., - насмешливо скривилась Мария и укоризненно покачала головой. - Такой вот ты... На Николае живого места нет. Из-за тебя же пострадал...
       - То есть как так из-за него? - взвилась Лукерья, забыв, что только что сама стыдила своего мужика. - Чем это мой Антип так провинился? Ты, Мария, мово мужика не тронь... Лучше за своим гляди, чтобы не совал свой нос куда не след.
       - Да ты что, Лукерья! - изумленно вскинулась Мария. - Креста на тебе нет, что ли?! Николай же, ведь, за вашу девку вступился. Чтобы Прошка-блудник дите малое не погубил. А вам тяжело горшок с мазью из леса принести. Эх, вы! Такая вот, ваша благодарность за помощь...
       Мария огорченно махнула рукой и повернулась к двери, собираясь уходить.
       - Тетка Мария, подожди! Я схожу! - неожиданно выскочила из-за печи Дуняшка.
       - Да ты что! Куда тебе в такие дела встревать! Марш на место, дура! Да и откуда тебе дорогу к леснику знать?.., - воспротивилась Лукерья, хватая дочь за руку.
       - Не бойся, я знаю. Прошлым летом, когда за ягодой с деревенскими ходили, заплутали в лесу. Нас дядька Степан тогда встретил. Сначала к себе завел, медом угостил, а потом дорогу домой показал. Я запомнила...
       - А не забоишься? Лес все-таки и далеко..., - грустно усмехнулась Мария, обрадовавшись и сомневаясь одновременно.
       - Ну, дядька Никола не испугался же! Когда Рябцеву зубы за меня выбивал...
       Святая наивность и непорочная детская искренность настолько поразила и умилила взрослых, что женщины тут же забыли о вспыхнувшей было распри, а "хворый" Антип громко расхохотался на печи, несмотря на "болезненную слабость"...
      
       ... Прошло около месяца. Осенняя непогодь и слякоть вовсю хозяйничала на дворе. Солнце редко выглядывало из-за свинцово-черных, тяжелых туч. Вперемеж с дождем то и дело срывался крупный снег. Пошел на закат еще один год. Такой же тусклый, беспросветный, безрадостный год холопской жизни. Год горьких стенаний, разочарований и несбывшихся надежд...
       Могучий организм Николая вел тяжелую борьбу с хворью. Страшные раны затягивались медленно. Время от времени в избе Пономаревых тихо появлялся Степан. Лесной знахарь внимательно осматривал плохо заживающее растерзанное тело Николая, молча хмурился, сосредоточенно втирал какие-то новые снадобья и также незаметно исчезал, чтобы вскоре появиться вновь.
       За время болезни плотник сильно исхудал, осунулся и ослаб. Бледной, сгорбленной тенью с трудом передвигался он по избе, прилагая неимоверные усилия для каждого шага, любого незначительного движения. Но все же он упорно карабкался к жизни. Темно-русая с проседью голова от перенесенных страданий стала как лунь белой. На щеках залегли глубокие скорбные складки.
       - Ну, отец, совсем ты у меня старичком немощным стал! - грустно пошутила Мария, подвигая мужу миску с дымящейся кашей. - Поешь-ка! Надобно тебе сил набираться, чтобы с хворью справиться. А то, гляди, от дверного сквозняка шатаешься... Хватит уже, болячкам кланяться. Дому, ведь, ведь крепкий хозяин нужен...
       - Так может приглядишь себе нового? Покрепче, здоровше моего... Вона, даже барин, глаз на тебя положил..., - вымученно улыбнувшись, неловко отшутился в ответ Николай.
       - Дурак! Право, дурак! - гневно вскрикнула на то Мария. - Ишь, чего выдумал! Что же по-твоему выходит? Я сидела и ждала, чтобы тебя ирод со свету сжил, а сама по деревне подолом веять побежала... Так что ли? Эх! Так бы и врезала по роже бесстыжей за слова поганые! Боюсь, добью ненароком...
       Рассерженно замахнулась на мужа сырой тряпкой и отбросила ее в угол в сердцах, сожалея.
       - Ладно-ладно! Виноват, каюсь! Пошутил некстати... Прости! - поднял тот руки, сдаваясь. - Только не бей, ради бога. А то мне сейчас чиха достаточно. Мягкий кошачий хвост злее жгучей крапивы будет...
       - То-то! - примирительно проворчала Мария, успокаиваясь. - Впредь думай дурной башкой, что говоришь. Хуже дитя малого. Везде проказу найдет. Лучше ешь! Давай, проворней ложкой ворочай, чем языком пустомелить...
       - Э, мать! - возразил Николай. - Мальцом я от батяни меньше трепки за озорство знавал, чем сейчас от барина таких "милостей" изведал...
       - То-то и оно! - согласилась Мария. - жизнь прожил, а ума не нажил. Помнишь, как Антошку перед дорогой наставлял? "Кланяйся, сынок, барину, старайся, служи исправно, не перечь. Будет тебе барин милостив...". А сам чего? Вдругорядь под плети угодил. Агата сказала, что если бы Степанищева не растормошила вовремя, на конюшню не погнала, засек бы тебя Прошка до смерти...
       - Да, костлявая, почитай, меня за руку уже взяла, за собой поманила...
       - Что ты, что ты, отец! Пусть господь милует. Спаси и сохрани! - испуганно отмахнулась Мария и истово перекрестилась.
       - Так то, оно так! Верно. Никто до срока с белым светом прощаться не торопится, - согласился Николай и неожиданно спросил. - А как Авдотья? Что-то ее давно не видно, не слышно у нас. Как она?..
       - Да где тебе слышать и видеть было! - всплеснула изумленно Мария. - Только-только сам в память пришел, все в горячке метался, никого не признавал. А Авдотья плоха...
       - Что так?.. - встревожился Пономарь. - Хворь какая приключилась?
       - Да, что же! - развела руками жена. - Думала со временем успокоится, смирится с дочкиной гибелью, ан нет. Рассудок совсем помутился у бедолаги. День-деньской сидит в углу, на дверь смотрит. Дескать, вот-вот Стешка вернуться должна. А то затеется в избе творит что-нибудь непотребное. То огонь вздует, то холсты на веревки полосовать. Вот и бегаю кажный день приглядываю. Через силу покормлю, напою. Когда приберусь и ее вымою. Без присмотру, как ты, не может. Нянька нужна. На зиму надобно будет к нам ее забрать. А то околеет в нетопленной избе или угорит. А что? Рассажу вас по углам и буду нянчиться, как с детьми малыми...
      
       Мария было оживилась, искоркой блеснула, озаряя, слабая улыбка, но тут же миловидное, открытое лицо покрыла вуаль печали и скорби.
       - Погоди, мать, меня со счетов списывать, в немощные зачислять, - ободрил ее Николай. - Даст бог, поднимусь скоро, еще за тобой приглядывать буду...
       - Ох-хо-хо! - точно сомневаясь, покачала головой Мария. - Видишь, отец, как жизнь у нас, горемычных, складывается. Вымолили у господа сыночка, чтоб хотя бы одного сохранил. Сберегли, выходили, вырастили. Отобрал супостат нашу кровиночку. А мы, ведь, радовались, надежду тешили, что приведет он в дом жену молодую. Будем внуками забавляться. А он, изверг, парня на щенков паршивых сменял, девку сгубил, корешки наши по-живому обрезал. И тело, и душу искалечил, ирод. Жизнь нашу серую в черную муку обратил и зеленой тоской расцветил... Как же жить дальше, отец?!
       - Как жить, мать? - переспросил, задумавшись, Николай и тут же твердо ответил. - С надеждой, мать! С надеждой! Надежда человеку душу греет, от напастей оберегает, хворобу лечит. Только и жива его душа, пока в ней надежда теплится. Легко, конечно, не будет, весело не будет. Трудно будет. Но ради Антона, во имя светлой памяти деток наших в этой жизни не выживших и светлой памятью Стеши-страдалицы, будем жить!..
      
       На бледном, изможденном лице плотника глаза жарко горели волевым, решительным взором человека, не способного пасовать перед трудностями, сдаться на милость сильного и властного победителя...
       - А что барин, староста? Как они? Не докучали, не донимали своими притязаниями. Видать не чаяли, когда я богу душу отдам. Вороньем у дома кружились...
       - Да куда там! Как только мужики тебя бесчувственного со двора привезли, у порога бросили, так словно отрезало. Будто в деревне Пономарей отродясь не было. Никто из них носа к нам не совал. Агата рассказывала, что Степанищев шибко зол был на Прошку за ту расправу. О тебе уважительно отзывался. Ведь, он сразу велел Рябцеву оставить нас в покое, не трогать. А у паршивца руки чесались поквитаться за все обиды ему тобой и Антошкой нанесенные. Вот и выдумал небылиц...
       - Эх! Чувствую, не угомонится, паскудник! На время притих. Боится, как бы самому плетей от барина получить. Надолго ли?.. Да-а-а... По этой земле нам рядышком не ходить, мира и дружбы с ним не водить... Впрочем, бог ему судья. Не почину столько внимания уделяем. А вот с Авдотьей ты, пожалуй, права. К себе надо забрать бабу. Пропадет одна, не приведи господь...
      
       Надругательство барина над дочерью и ее гибель стали для Авдотьи непреодолимым испытанием, окончательно сломившим ее. Поначалу это был просто страх. Обычный животный страх и предчувствие чего-то недоброго, неотвратимого. Она боялась оставаться одна в опустевшей избе, вздрагивала при каждом скрипе или шорохе, мелькнувшей за окном тени. И в то же время какая-то неведомая сила настойчиво влекла ее под родную крышу, чтобы вот так, испуганно вздрагивая и озираясь, ждать. Кого, чего? Этого она не знала, не понимала, но упорно ждала. Постоянный пригляд и сочувствие близких ей Николая и Марии, воспринимавших ее горе как свое собственное, как-то облегчало душевные муки, притупляло боль.
       Однако полностью забыть, смириться, успокоиться она уже не могла. Не могла, потому что ее, такая же поруганная душа восстала, запротестовала против унизительного и скотского бытия холопки, рабы. В распаленном, взбудораженном сознании неустанно стучала одна и та же мысль. "Отец посмел совершить прелюбодейство над дочерью. Пусть Стеша раба его. Пусть зачата против воли, в таком же грехе похотливом. Но ведь все равно родная кровь. А кровосмешение почитается одним из тягчайших земных грехов...".
       Попыталась как-то Авдотья укорить барина, усовестить. Пробралась к нему на подворье, чтобы заглянуть в глаза бесстыжие, найти хоть каплю раскаяния. И что? Лишь отмахнулся Степанищев от нее досадливо, посмеялся глумливо, потешился над материнским горем. Ведь стыд не дым, глаза не выест. А коли нет стыда, то и спрос какой...
       Плюнуть бы на все это, забыть, вырвать из измученной души с корнем. Только как забудешь, как вырвешь?! Разве забыть бедную, опозоренную, без вины сгубленную доченьку-кровинушку. Чистым, безгрешным ангелочком каждую ночь приходит она во сне к матери. Все плачет, все причитает. Жалуется родному сердцу, ласковой душе на причиненную боль и не проходящую обиду. Все просит, умоляет мать защитить ее...
       От этих горестных снов и стенаний рассудок бедной, измученной женщины таял день ото дня, смешивая воедино воображение и реальность, рождая и выпестовывая план справедливого отмщения. "Хорошо, доченька! Не плачь, успокойся родная! - приговаривала она, ласково усмехаясь и убаюкивая невидимую Стешу. - Воздастся злодеям по заслугам. Не уйдут от возмездия и божьей кары. Не дам больше тебя, солнышко, в обиду извергам... Ничего... Дай только срок...".
      
       Черной, безликой тенью бродила Авдотья по деревне, подходила к барской усадьбе и, прижавшись к воротине, долго и безмолвно глядела то на конюшню, то на барский дом. Деревенская детвора поначалу пыталась потешаться над тронувшейся умом женщиной. Улюлюкая и корча рожи бежали вслед, безотчетно веселясь над чужой бедой. Однако, получив крепких тумаков и подзатыльников от матерей, враз прекратили свои шалости. Заприметив ссутулившуюся, укутанную по глаза темным платком женскую фигуру, они торопливо сворачивали в ближнюю подворотню и с недетским сочувствием и робостью наблюдали за несчастной. Барин никогда не вспоминал о ней. Прошка, случайно встретив, спешил поскорее проскочить мимо, а слугам строго наказывал нещадно гнать ее от барской усадьбы и на двор не пускать. "Скорее бы сдохла от голода, что ли..." - цинично размышлял он, наблюдая как мрачные мужики услужливо исполняют его приказание. Суровая Агата, приметив ее, отгоняла налетавших слуг и собак и тайком, сердобольно подкармливала блаженную...
       - Шла бы ты домой, Авдотья! Не шатайся по деревне. Не мозоль глаза Прошке-паразиту, не зли его, - участливо советовала ключница. - Ничего, ведь, не выходишь. Только хуже себе сделаешь...
       - Не мне, а ему бояться следует..., - с загадочной, безумной улыбкой отвечала та и рассеянный, безумный взгляд вдруг становился колючим и злым. - Всем воздастся по заслугам, никто не минет страшного суда. Недолго ждать осталось...
       - Господи! Прости ее, горемыку, ибо не ведают ее уста, что говорят..., - сокрушенно, с бабьим сожалением, пробормотала ей вслед Агата, еще не ведая, какая страшная истина скрывалась за этой безумной блажью...
      
       Так и жила Авдотья. Тихо, незлобливо, не приметно. Никого не задирая, на насмешки и обиды внимания не обращая. Терпеливо ждала своего часа. Между тем, этот час расплаты пришел неожиданно быстро...
      
       ... На Егория-холодного Рябцев, по обыкновению, собрал деревню для расчетов по долгам и уплаты подушевых податей. День выдался не по-зимнему слякотный. Крупный снег вперемежку с дождем колючими гроздьями залеплял лицо. Сырой, пронизывающий ветер нахально лез под худую крестьянскую одежонку и знобил насквозь продрогшее тело. Однако Прошка не торопился распускать народ по теплым, протопленным избам. Одетый в овчинный полушубок, шерстяные шаровары и яловые сапоги, он самодовольно щерился из своей коляски, придирчиво озирая озябшую дворню, униженно топтавшуюся перед ним.
       Запущенное, исхудалое хозяйство, недород и прочие житейские напасти, ставшие постоянными спутниками обитателей многострадального Степанищево, год от года плодили лишь новые долги и недоимки. Поэтому в Юрьев день -день расчета - сельчане готовы были снести любые издевательства и унижения старосты, только бы получить хоть ничтожную поблажку или прощение.
       Прожженный пройдоха и барышник прекрасно понимал это и вовсю пользовался своим превосходством. Сегодня он был хозяином положения и вершителем несчастных, холопских судеб. Потому и не торопился отпускать с ненастья покорных, промерзших холопов в спасительное, домашнее тепло.
       Властно покрикивая на сельчан, он то и дело придирчиво заглядывал через плечо писаря в толстенную ревизорскую книгу, будто разбираясь в мудреных записях, и правил свое неправедное дело...
      
       - Ну, дык, и чего ты тут разнюнился?! Что сопли передо мной распустил? - насмешливо кривился он, распекая и куражась над очередным должником. - Сколько за тобой числится?.. А сколько еще с прошлого года осталось?.. Сколько для расчета принес?..
       - Петрович! Христа ради, пощади... Вот, все, последнее выгреб..., - со слезами кинулся в ноги мужичонка. - Семья, гляди, какая. Семеро по лавкам... А год, сам знаешь, какой был... Лебеду ели. С голоду пухнуть начали. Зиму не протянем...
       - Дык, ты сначала барину все заплати, а потом уж подыхай..., - загоготал цинично Прошка.
       - Ты что, Петрович! - отшатнулся испуганно крестьянин. - Побойся бога! Детишек малых пожалей!
       - Дык, что мне с того. Я, что ли, тебе детишек плодил столько. Дык, сам, ведь, это... с голодухи настарался, - похабно осклабился тот. - А теперь жалуешься, что кормить нечем. Головой надо было думать, а не х.. Так что в первую голову с барином рассчитайся. А то сопли мне тут распустил. Дык, что я? Сопли твои барину в комору сложу?.. Все! Разговор закончен. Пошел прочь! Неделю тебе сроку для расчета. Следующий!..
      
       Впрочем, шельмец хорошо знал, что и следующий, и последующий, и все остальные сегодня, сейчас ему ничего для расчета не представят. Сейчас это были не грозные и сильные мужики, а быдло, глина. Мягкая, сырая, податливая глина, которую можно было месить, мять, топтать и лепить из нее все по своему порочному разуму.
       - Петрович! Надежа! Не губи! - стенала и кланялась униженная толпа. - Пощади! Отробим! Будем делать все, что велишь. Ну, не можем мы рассчитаться с барином по податям рассчитаться. Итак последнее со двора вынесли...
       - Ха! Знаю я вас, сволочей! Небось, как кроты, тайных нор нарыли, запасами схроны свои набили и будете зимой втихаря отжираться и над барином насмехаться. Что вы из меня дурака делаете! Как мне перед Степанищевым отчитываться прикажете?. А что ему в казну государеву за вас вносить. Ваши худосочные, засраные задницы?..
       Почувствовав, что время шуток закончилось и пришло время показать этому голодному, грязному быдлу кто в деревне хозяин, Рябцев грозно смежил брови и угрожающе затеребил в руках нагайку.
       - А что если мы сейчас по дворам пойдем да посмотрим. Действительно ли вы так оплошали, что церковные мыши привольней и сытней от вашего живут...
       - Да ты что, Петрович! Побойся бога! Охота тебе в нашем рванье рыться, рухлядь ворошить. Нешто мы тебе врать будем. Какой нам с того резон..., - зашумела, загалдела встревоженная толпа. - Ты будто с небес только свалился. Не ведаешь, как мы живем. Мы уже сегодня голодаем, не то, чтобы о запасах каких-то думать... Чего уж там таить...
       - Ага! Так я вам и поверил!.., - злорадствовал Прохор, стоя на своем. - Я вас, паскудников, насквозь вижу. Вот вы у меня где...
       Староста ненавистно потряс в воздухе костлявым кулачишком.
       - Мне ваши причитания и жалкие посулы весь загривок прогрызли. Все, довольно! В задницу себе их засуньте, вместе со слезами. Я...
       - А это еще поглядеть нужно, кто здесь паскудник! - неожиданно перебил его из толпы чей-то спокойный, суровый голос. - Что верно, то верно. Тебе, бесстыжему, на людскую беду наплевать. Лишь бы свое брюхо набить до отвала, да попроказничать всласть, напаскудить как след...
       - Ч-что-о-о! Дык, кто это посмел еще свой паршивый голос подать супротив меня?! - ошарашено выпучил свои бельмы Рябцев.
       Он в злом раздражении завертелся на коляске, оглядывая сельчан в поисках посмевшего ему перечить наглеца.
       - Пономарь?! - бросил он наугад, никого не признав. - Это ты, что ли? Неуж, оклемался, сволочь, от моих плетей? Так приполз снова народ баламутить. Дык, я того... Выходи сюда, мерзавец!..
       - Охолонь, храбрец! Никола дома лежит. Ему еще нескоро на рожу твою поганую поглядеть придется. По твоей же милости хворями мается..., - раздвинув толпу, к коляске навстречу старосте неторопливо, с достоинством выдвинулся лесник.
      
       Смерив пренебрежительно-насмешливым взглядом опешившего старосту, старик разочарованно хмыкнул и брезгливо сплюнул под ноги.
       - Тьфу, поганец! Из-за такой твари такой мужик страдает. Жаль, что пожалел он тебя. Давно бы уже на горло поганое наступил и раздавил как червя дождевого...
      
       Рябцев в смятении молча топтался на месте, не зная что ответить и как поступить в создавшейся ситуации. У лесника было особое положение в деревне. Сам Степанищев относился к нему с крайним почтением и доверял ему немало личных поручений, в том числе и деликатного характера. По негласному закону, даже Зуев в свою бытность старосты, не смел повелевать им.
       - Степан?! - удивленно и в то же время растерянно наконец протянул Прохор. - А ты чего здесь? Тебе чего тут надобно? За тобой недоимок вроде не числится. Не в пример этим мордам чумазым перед барином рассчитался сполна...
       Он судорожно подыскивал подходящие слова, но недалекий умишко не подсказал ничего лучшего, как запальчиво напасть на барского слугу с упреками...
       - На кого заимку бросил, старый пень? А если чего случится без присмотру? Кто за урон перед барином отвечать будет? Отвечай! Чего молчишь? Оглох, что ли?..
       Прошка вьюном вертелся на коляске в полном смятении и растерянности. Такой поворот событий никак не входил в его планы. Он отчаянно пытался выправить ситуацию, но скудной соображалки для этого, увы, не хватало. Мужики же, напротив, чутко уловили перемену в настроении. Получив неожиданную защиту и поддержку, они воспряли духом, посуровели и с полной решимостью плотным кольцом охватили повозку старосты, сгрудившись за широкой спиной кряжистого лесника.
       - Но-но! Расступись! Неча налегать! - испуганно отшатнулся Прошка и повернулся к Степану. - Дык, чего усмехаешься? Шутки, что ли, шутить сюда пришел. Дык, мне сейчас не до шуток. Сам не хуже моего ведаешь, как барин за недогляд спрашивает. Чего явился, на кого хозяйство свое оставил?..
       - Дык, соскучился по тебе, поганцу, вот и явился, - съязвил Степан, передразнивая старосту.
       Он насмешливо смерил взглядом его тщедушную фигуру и задорно подмигнул стоявшим позади мужикам.
       - Ты, Прошка, за мое хозяйство не боись, - хмыкнул Степан. - Мое всегда под зорким приглядом. Заяц незамеченным не проскочит, волк не пробежит. Ты лучше свои дела делай как след...
      
       На деревенском сходе лесник оказался неслучайно. В очередной раз он заглянул к Николаю, осмотрел его раны и принес нового снадобья для лечения. От Пономарей узнал о последних деревенских новостях и о произволе и бесчинствах, творимых старостой. К тому же, месяц назад, по просьбе плотника и с согласия Антипа он забрал к себе, в лесное хозяйство соседскую Дуняшу.
       Сколько несчастных девичьих душ по барской воле перебывало у него в лесу, в господском охотничьем доме. Ни одна не колыхнула, не потревожила его равнодушной, очерствевшей души. Господское дело не его ума. Знать, так заведено. А тут вдруг как озарение снизошло. В тот памятный день, когда девочка без страха, стремительно ворвалась в его холостяцкое жилье и с детской искренностью и проникновенностью поведала о новой беде Пономарей, в его душе словно плотину прорвало. Смекалистая и расторопная, бойкая и небоязливая девчушка полюбилась старому, одинокому бобылю. Она не только скрашивала его одиночество, но и стала старательной, незаменимой помощницей. Так что теперь и ему, старику, веселее было и девка была от похотливых глаз старосты-срамника подальше...
      
       Вспомнив о Дуняшке, Степан тепло усмехнулся в седые усы, а глаза застило влажной поволокой.
       - Так что я, Прошка, за свои дела спокоен. Мне перед Степанищевым за них отчитаться не грех, - продолжил он с уверенностью. - А вот ты...
       - Я тебе, старый, не Прошка..., - взвился было Рябцев.
       - Цыц, сопля жидкая! - сурово осек его Степан. - По мне все едино, как тебя звать-величать. Для меня ты еще не дорос, чтобы по батюшке тебя почитать. Был бы ты человек стоящий, к примеру, как Пономарь. Чтобы и сам к людям с уважением относился и люди чтобы тебя уважали... Тогда, вопроса нет, я бы со всей душой, без помина, сам бы, вперед, поклонился. А так...
       - Дык, что так?! Что так? - вновь запрыгал, запетушился Прохор. - Вот и гляди дальше за своим! Чего суешься куда не след?. Ступай на свою заимку и там командуй. Хошь зайцем, хошь волком... Во! Вот с ними и раскланивайся. А мне не мешай!..
       - Э-э! Погоди! - протестующее остановил его лесник. - Ты, значит, будешь над мужиками измываться, беззаконие творить, пока барин не глядит. И тебе, паршивцу, не мешать... Так, что ли?!
       - Дык, какое беззаконие? Какое беззаконие я творю..., - заартачился. Недоверчиво косясь на лесника, Прохор. - Ты чего ерунду мелешь... В ревизорской книге все записано. Вона, гляди...
       - Чего ты мне книгой тычешь. Факт, беззаконие и самоуправство, - с нажимом повторил Степан, упрямо стоя на своем. - Ты в эту книгу велел прописать то, что самому вздумалось. О себе прежде печешься, об утробе своей бездонной...
       - Это как?
       - А так! Мужиков на Украину отправил? Отправил!
       - Дык, это же барин...
       - Что ты на барина киваешь. Он их на заработки отправил. Они там деньгу зарабатывают. Оттуда подать с них идет. А ты, шельмец, с их баб тут еще три шкуры дерешь, недоимки требуешь...
       - Так-так! Верно! Требует! - загудела одобрительно толпа, подтверждая правоту лесника. - Взял, ирод, привычку над бабами измываться, когда с мужиками сладить не может. Вон, Авдотья, бедолага...
       - А что Авдотья? - всполошился староста.
       - За что на нее начеты ввел, голодом моришь, продукты ей с коморы отпускать запретил...
       - Дык, она безумная, ни хрена который год не делает. Зачем я должен за барский счет лишний рот содержать...
       - Ишь, как ты запел! За барский закром обеспокоился! А кто виноват в том, что баба рассудком помутилась? - грозно смежил очи Степан. - Не ты ли ее девку до петли довел?..
       - Он, он! Ирод! - яростно выскочила вперед, к Степану осмелевшая Лукерья. - На наших девок-малолеток, как шкодливый кот на сметану, глаз свой поганый положил, проходу не дает...
       - Своевольничает паршивец! Управы на него нет! Степанищев сейчас из дома не показывается. Все этому гаду на откуп дал. Вот он и распоясался!..
       - А мужики на ярмарке слыхали, что даже царь-батюшка холопской судьбой обеспокоился. Решил мужику свободу даровать...
       - Воля! Воля! Чего от нас царскую волю скрывают! Свободы давай!..
       Толпа угрожающе загудела, заколыхалась, заволновалась. Глаза старосты испуганно забегали и полезли из орбит, поджилки предательски задрожали. Поведение дворни не предвещало ничего хорошего. Еще несколько минут назад покорное и безмолвное стадо, сейчас превратилось в страшную грозовую тучу, готовую в любой миг обжечь губительной молнией. В сутолоке и нараставшей перебранке никто не заметил, как от плотной массы отделилась и метнулась в сторону маленькая, темная женская фигура. Это Авдотья, воспользовавшись суматохой, шустро шмыгнула к своей, стоявшей не вдалеке избе...
      
       - Стешенька! Доченька! Ты где? - окликнула с порога, по сложившейся привычке, дочь несчастная женщина.
       Разумеется, никто не откликнулся. Пустая изба молчала тишиной. Лишь повзрослевшая за эти годы кошка лениво мяукнула в ответ хозяйке. Однако, это для постороннего взгляда изба была пустой. Авдотья же нашла, кого искала. Для нее образ дочери по-прежнему оставался реальным, осязаемым.
       - Ну, что ты, доченька в угол забилась, - горячо и участливо обратилась она в пустоту. - Испугалась? Не бойся! Я с тобой! Теперь, родная, тебя никто не обидит. Пришел час расплаты! Всем воздастся по заслугам... Погоди, солнышко мое. Сейчас старосте расчет отдам и вернусь! Теперь мы все время будем вместе. Никогда больше не расстанемся. Жди...
       Бормоча успокоительные слова для незримой дочки, Авдотья заполошно металась по избе, что-то ища нетерпеливым, лихорадочным взором. Наконец ей попался на глаза валявшийся на лавке рубель. Еще покойный муж выстрогал ей из дубового чурбака этот крепкий, ребристый валок для глажки белья. Долгие годы служил он верой и правдой. И сейчас должен сослужить верную службу...
       - Пожалуй, в самый раз для расчета по недоимкам..., - мстительно блеснули ее безумные глаза, приобретая осмысленное и ясное выражение. - Стешенька! Я мигом! Жди меня, не бойся...
       Поспешно выскочив из избы, женщина подняла валявшийся у крыльца колышек и подперла дверь. "Ну, вот. Теперь тебя никто не тронет..." - удовлетворенно подумала она и заторопилась обратно, к гудевшей у вечевого столба деревенской толпе...
      
       Тем временем обозленные до крайности, осмелевшие мужики вытащили с коляски вконец оробевшего и растерявшегося Рябцева и, приперев его спиной к дощатому боку повозки, остервенело дергали то в одну, то в другую сторону.
       - Долго ты еще, гад, нам жилы тянуть будешь? Ты за что, паскуда, Пономаря, высек?! За то, что он не давал над нами глумиться тебе не давал?! А барину почему не доложил о царском слове?..
       - Дык, не было никакого слова. Я в уезде спрашивал. Смута все это..., - испуганно повизгивая. Отбивался от нападок Прохор. - А-а-а! Вы что творите! Опомнитесь, сволочи! Бунт устроили! Барину доложу...
       - А ты нас не сволочи! Мы сами к барину пойдем. Сами ему обо всем должим..., - все больше злобились мужики.
       - Хватит! Попил нашей кровушки... - неслось со всей сторон.
       - Получай гад!.. - увесистая звонкая оплеуха отозвалась глухим стуком ударившейся о деревянный борт головы.
       - Дык, за что?!..
       - Это тебе за Пономаря с Антипом! А это за Дуньку! - плюнула Прошке прямо в лицо разгоряченная Лукерья и остервенело вцепилась в его слипшиеся, смоляные космы.
       - А это за недоимки! За детей наших, осиротевших по твоей воле..., - рвали на старосте одежу и тянули в разные стороны другие бабы.
       - И за доченьку мою! Безвинно тобой загубленную, душегуб... Получай сполна! -неожиданно раздался в общем гаме гневный голос Авдотьи.
      
       Эти слова, четкие, осмысленные, прозвучали словно гром среди ясного неба. Но, пожалуй, божья десница была бы сейчас менее неожиданной, чем возглас записанной в безумные женщины. Толпа изумленно замерла и расступилась. Не сразу до всех дошло, кто их произнес и смысл произнесенного. Не сразу все сообразили, что произошло дальше. Только и увидели собравшиеся, как хрупкая женская рука легко взметнула над головой свое грозное оружие. Увидели, как, описав широкую дугу замаха, тяжелый валок со страшной силой опустился на голову замершего в животном ужасе Прохора. Послышался сочный хруст лопнувшего черепа, точно в руках разломили сочное, наливное яблоко. А в следующий миг, перекошенное ужасающей гримасой смерти лицо залила черная кровь...
       - Вот тебе за дочку мою! Вот тебе, паскуда, за мою кровинушку...
       Авдотья уступлено поднимала и опускала на ненавистного врага обагренный кровью валок. Последующие удары были уже значительно слабее. Но раскроенному, постепенно превращавшемуся в кровавое крошево, черепу уже мертвого старосты было все равно: их он уже не воспринимал.
      
       - Господи! Да ведь она его убила! - в ужасе прошептал кто-то и испуганно отшатнулся.
       Следом расступились и замерли в тревожном ожидании остальные, оставив в просторном кругу у столба Авдотью и убитого ею Прошку. Воинственный раж, запальчивость и злость дворни вмиг улетучились. Неловко переминаясь, все со страхом пялились на распластанный на земле труп, силясь понять, осмыслить, поверить в то, что произошло на самом деле. Что это не сон, не бред, а страшная, непоправимая реальность...
       - Да-а-а! Неладно получилось! - протянул сокрушенно Степан, озадаченно почесав затылок. - Плохо дело! Смертоубийство - это вам не в носу ковыряться. Что делать теперь будем, мужики?
       Однако, деревенские упорно молчали, ожидая какой-нибудь новой команды, главенствующего начала. Вот, крикни сейчас кто-нибудь: "Айда по домам! Спасайся!..". Тот час все кинутся врассыпную, обгоняя и сминая друг друга, забьются по щелям и углам, настороженно, с дрожью в коленях ожидая дальнейшей развязки. И эта желанная команда-возглас уже повисла, задышала, зашелестела тихим ропотом в воздухе, готовая сорваться с уст истошным криком и погнать всех шальным галопом. Но...
       К вящему удивлению собравшихся, навстречу им шагнула из круга Авдотья. Сейчас она была совсем не похожа на убитую горем, почерневшую, сникшую и обезумевшую бабу. Перед толпой стояла решительная женщина, словно матерая волчица-мать перед своей стаей. Сильная, властная, непреклонная. Строго сдвинув брови, она обвела сосредоточенным и укоризненным взглядом притихшую, трусливо потупившуюся толпу и решительно поднялась на пустую повозку старосты. Гордо вскинутая голова и горячий взгляд Авдотьи буквально гипнотизировали народ. Ее глаза горели отнюдь не безумием, а праведным гневом.
      
       - Люди добрые! Что же вы? Испугались? Чего? Расплаты? За что? За то, что воспротивились своему унизительному состоянию. Неужели есть еще что-то страшнее того, как вы сегодня живете. За горло так схватили, что и вздохнуть уже нет мочи. Смерть Рябцева вас испугала! Кого пожалели? Изверга своего, душегуба и христопродавца! Мало кровушки вашей попил, клещ ненасытный. Мало над вами измывался, изувер. Что ж вы, мужики, за бабьи юбки трусливо попрятались? Мало эта гадина над вашими бабами и дочерьми глумилась, вас бесстыдно в грязь втаптывала. Или вы бараны безропотные? Готовы и дальше терпеть унижение и позор. А может задницы свои уже приготовили под плети подставлять?.. Ведь сами же только что галдели о слове царском, о свободе желанной, о воле дарованной. Так что же? Так и разбежитесь, как мыши. По норам, не добившись правды, не дознавшись истины...
      
       Авдотья замолчала. Молчала, пораженная сказанным, деревенская толпа. Бесхитростные, укорливые и проникновенные слова пронзили в самое сердце. Каждый из присутствовавших знал, что не ради красного словца, не ради куража или насмешки стенала перед ними баба. Женщина с лихвой познала в этой жизни горя, полной мерой испила горькую чашу жизненный бед и страданий. Ведь это был не бред безумной, помутившейся рассудком, а нелицеприятная истина, гневное обличение униженного, скотского состояния, страстный призыв к борьбе, сопротивлению, к отмщению.
       От этих слов в душе каждого из собравшихся вновь просыпался разбуженный вулкан. Теперь на площади колыхнулась, загудела не обмочившаяся и размякшая от растерянности и страха, безвольная и покорливая людская масса. Сейчас это была сухая, взрывоопасная смесь, которой достаточно было небольшой горючей искры. И эта искра сверкнула. Пробежала и взорвалась, полыхнула пламенем воинственного азарта возбужденная толпа...
      
       - Мужики! Чего затаились?! Ведь, дело вам баба сказала! - выкрикнул из-за спины своей Лукерьи осмелевший вдруг Антип. - Довольно молчать, над мерзкой падалью тужить. Нету больше мочи терпеть...
       - Верно! Довольно! От одного ирода избавились, теперича надо и с другого спросить..., - загудели одобрительно и остальные.
       - Точно! Айда к барину! - дружно и согласованно поднялось, понеслось над толпой. - Пусть скажет, почему позволил Прошке мерзавцу своевольничать, над нами измываться по своему разумению...
       - Пусть ответит, когда волю по слову государеву нам отдаст...
       - Пусть ответит!.. А не захочет, так и его кольем попотчуем...
       - Верно! Точно! Айда!..
      
       Людская масса громыхала и колыхалась из стороны в сторону, словно штормящее море, выплескивая наружу всю силу своей ненависти, ярости, решимости. Могучей волной, влекомая неведомой, неукротимой силой распаленного разума, вмиг сорвалась с места. Покатилась, понеслась, подхватывая по пути то вилы, то жердь, то другое, по руке пришедшееся дубье. Площадь враз опустела, затихла. Лишь у вечевого столба сиротливо маячила пустая повозка старосты да тревожно ржал впряженный в нее жеребец, беспокойно прядя ушами и опасливо косясь на валявшееся в грязи тело мертвого хозяина...
      
       ... Сонно позевывая и почесываясь, Степанищев с тоскливым видом бродил по дому, ожидая когда Агата накроет стол и позовет к обеду. За эти годы Григорий Васильевич заметно постарел и внешне изменился. От малоподвижного образа жизни и чрезмерного возлияния он потучнел, обрюзг и сильно раздался в талии. Лицо приобрело сочный багровый оттенок, а мешки под глазами пугали чернотой. Отдуловатые щеки и мясистый нос подернула сизо-лиловая паутина, которая четко контрастировала на фоне побитых сединой бакенбардов и изрядно поредевшего чуба. Объемное брюхо тяжело обвисло тугим барабаном, окончательно портя вид бывшего бравого гусара.
       - Ну, что там? Скоро ли? - нетерпеливо ворча, заглянул он в столовую.
       - Что не терпится нажраться? Во что оно только тебе лезет..., - огрызнулась Агата. - Ничего, потерпишь, не сдохнешь...
       - Цыц, надсада! - досадливо рявкнул в ответ Степанищев, скорее по необходимости, чем от злости. - В печенках уже сидит твое...
       Он не договорил и удивленно обернулся на торопливый топот на крыльце и как-то недобро скрипнувшую входную дверь.
       - Кого там черт еще принес?..
       - Беда, барин! Большая беда! - на ходу выдохнул, запыхавшись от быстрого бега, один из домашних слуг. - Деревня взбунтовалась. Прохора Рябцева на площади порешили. Сейчас сюда идут... на тебя. Шибко осерчалые все. Как бы...
       - Погоди, не части..., - обеспокоено остановил его барин. - Толком, по порядку говори. Что за беда? От чего бунт в деревне?..
       - Так это, того..., - снова, стараясь не сбиваться, начал рассказывать слуга. - Сегодня же Егорий зимний, день расчета по податям. Вот Рябцев и собрал деревенских, чтобы эти подати с них того... А они, того...
       - Чего "того"? - нетерпеливо передернулся Степанищев. - Яснее говорить можешь?
       - Ну, того..., - шмыгнув носом, согласно кивнул в ответ слуга. - Стали кричать, возмущаться, что, мол, дела творит неправедные. Над народом суд вершит несправедливый, блудит, проказничает. А еще, мол, слово какое-то царское утаил...
       - Царское слово утаил, говоришь..., - переспросил, насторожившись, Григорий Васильевич, что-то припоминая.
       - Ага! Слово..., - снова угодливо поддакнул лакей, продолжая свой рассказ. - Вот, Авдотья его и того... За дочку поквиталась. Этим, как его... Рубелем башку и раскроила пополам. Откуда только силы у больной, свихнувшейся бабы взялись...
       - К-хе, к-хе! - кашлянул в раздумчивости барин и покачал головой, то ли сокрушаясь, то ли удивляясь. - Ну, не скажи, не скажи! От безысходности, знаешь, какие силы порой берутся. Не только у здорового мужика, но и у хлюпика тщедушного. Вона... Антошка-сопляк, помнишь, тогда в степи?.. Матерого волчару вмиг уложил, глазом не моргнул...
      
       Мимолетные воспоминания на миг отвлекли его от тревожных реалий и он подобрел, обмял, задумавшись о своем. Но тут же стряхнул оцепенение и нахмурился, с досадливым раздражением качая головой.
       - Говорил же подлецу! Предупреждал! Не своевольничай, не пакостничай, не дразни мужиков..., словно гвозди вбивал, стучал он кулаком по дверному косяку. - Ведь, тогда же сказал, мерзавцу, не тронь Пономаря, а то головы не убережешь. Как в воду глядел... Ладно, ступай!
       Степанищев так разозлился на бестолкового тугодума Прошку, что от волнения уже забыл о том, что Рябцев убит, а в деревне начались смутные беспорядки. Он неопределенно потоптался на месте и хотел было уйти в покои, но несмелое покашливание не уходившего из дома слуги остановило его.
       - Чего еще?
       - Так как же чего, барин?! - изумился мужик. - Народ, ведь, на усадьбу идет. С дубьем...
       - Сюда? С дубьем? - словно впервые услыхав эту новость, удивленно вскинул бровь барин. - А зачем? С Прошкой, ведь, поквитались... Чего им тут нужно?..
       - Так на тебя идут..., - робко пояснил слуга и боязливо поежился.
       - Хм-м! Значит и со мной поквитаться решили..., - буднично и как-то очень спокойно заключил Степанищев. - Я-то по кой черт им сдался?
       - Насчет этого, как его ... воли спросить хотели. Не утаил ли от них царского слова..., еще больше оробев, напомнил мужик.
       - Воля! Воли захотели?!.. - раздумчиво пробормотал барин, взвешивая какое-то решение, и вдруг яростно скрутил жирный кукиш и сунул его под нос вконец растерявшемуся слуге. - Во, им, а не воля! Не было никакого царского повеления. Не было и нет! Ишь, своевольничать вздумали...
       Степанищев теперь уже полностью вышел из сонного оцепенения, возвращаясь к привычному состоянию - импульсивному, порывистому, непреклонному.
      
       - Ну, я им посвоевольничаю! Я им покажу! Будет им и Юрьев день, и страшный суд! Попомнят, сволочи, как со Степанищевым тягаться, отношения выяснять. Узнают, как барской воле противиться. Ах, вы, морды холопские! Быдло чумазое! Сейчас я вам заверну салазки!..
       В нараставшей ярости он пробежался из угла в угол по комнате, снова что-то прикидывая в уме и обдумывая свои дальнейшие действия.
       - Значит так! - решительно остановился он возле замершего в ожидании слуги и для убедительности ткнул его в грудь пальцем. - Ворота на засов. На двор ни одну бл... не пускать! Нечего им тут топтаться, грязь разводить. Зачинщиков схватить и в подвал. Пусть пока охолонут, горячие головы поостуживают. Седлай коня и верхом мигом в уезд, к жандармскому приставу. Пусть воинскую команду пришлет. Смутьянов в острог... Нет, к чертовой матери, в Сибирь, на каторгу! Вот где им воли будет, хоть захлебнись...
       Барин зло сверкнул налитыми кровью глазами и со мстительным злорадством ухмыльнулся.
       - Ишь, пугать вздумали... Кого? Меня! Степанищева!!
       - Чего это ты взвился как ужаленный! - вопросительно выглянула из кухни Агата. - Гвалт на весь дом поднял. Иди уже за стол, обед готов...
       - Какой к черту теперь обед! - отмахнулся раздраженно барин. - Деревня бунтует, а она к столу зовет, дура!..
       - Так ты вместо того, чтобы яриться, лучше бы в порядок себя привел да и вышел к дворне..., - спокойно рассудила экономка, не обращая внимания на барский гнев. - Выйди да потолкуй спокойно, без крика. Может даже за грехи былые перед дворней повинись. Не бойся, спина не переломится. Глядишь, никакой смуты, никакого бунта не будет. Никого в Сибирь отправлять не придется. Вона, помнишь тогда, на Пасху какое застолье мужикам устроил. Как все тебе кланялись, благодарили, худое не поминали. И сейчас бы еще кланялись, если блуднику паршивому шлея под хвост не попала...
       - Заткнись, дура! - взревел Степанищев. - Тоже мне взялась учить, что мне делать, да что говорить. Сейчас, как же! Побежал уже быдлу кланяться...
       - Да я-то заткнусь... Какой с дуры спрос..., - язвительно хмыкнула в ответ Агата. - О тебе, ведь... "разумном" пекусь. Как бы не вышло чего...
       Но, махнув безнадежно рукой, она скрылась на кухне, сожалея о напрасно затеянном разговоре и сетуя на упрямство хозяина...
      
       Степанищев хотел было тоже еще что-то возразить, крикнуть вдогонку зловредной старухе что-нибудь оскорбительное, но донесшийся с улицы шум отвлек его. Глухой рокот многоголосой толпы с каждым мигом становился все яснее и громче. Словно вешняя вода весеннего половодья, людская масса напористо ворвались в настежь распахнутые створки ворот, быстро заполняя собой все свободное пространство двора. "Эх, шельмы! Не успели ворота затворить!" - сокрушенно мотнул головой Григорий Васильевич и с тревогой выглянул в окно на усиливавшийся на дворе шум. "Во, мужичье распоясалось! Сегодня они, пожалуй, миловаться со мной не собираются..., - грустно усмехнулся он, глядя на перекошенные в злобе лица деревенских мужиков, угрожающе размахивающих над головами своим незатейливым оружием - вилами да граблями, деревянными заступами да выдернутыми из забора жердями. "Ну и я тогда вперед целоваться да христосаться с рожами чумазыми не полезу. Сейчас поглядим, чья карта сверху...". Он поспешил в кабинет и порывисто рванул со стены ружье...
      
       Почитай вся деревня, от мала до велика, собралась на господском дворе. Опьяненная кровью первой жертвы, раззадоренная призывным кличем к действию и подстегиваемая жаждой новой мести, дворня воинственно гудела, враждебно колыхалась и грозилась на угрюмо молчавшие каменные стены барского особняка.
       - Эй, барин! Ты где спрятался? Чего к мужикам своим не выходишь? Гостей не встречаешь?.. - куражливо закричали на пустынное крыльцо наиболее отчаянные. - Выдь на двор, потолкуем за жизнь...
       - Григорий Васильевич! Благодетель наш! Отзовись, сделай милость. Выйди к народу, поговорим ладком..., - с насмешкой, но более сдержанно подхватили призыв остальные. - Аль холопов своих испужался?..
       Но дом упорно отнекивался гробовой тишиной. Лишь пронзительно звякнуло, зашумело звонкими осколками разбитое чьей-то озорной рукой стекло.
       - Барин! Ты там живой еще? Не помер от страха? Или может в портки наложил? - издевательски вопрошал неведомый голос из толпы и тут же потонул в глумливом хохоте.
       "Сволочи! Над хозяином поиздеваться решили? Ладно..." - Степанищев сердито откинул носком сапога подкатившийся к ногам камень, что только что залетел в разбитое окно и сердито подскочил к зыяющей дыре.
       - Ах, вы выбл...ки сраные! Вы над кем куражиться вздумали? В гости пожаловали? - гневно крикнул он на улицу. - Так только тати в гости ходят! А ну-ка, прочь со двора, мерзавцы! Вот я вам...
       И вслед за словами в воздух, поверх голов, хлестким дуплетом ударила громоподобная картечь. Смертельный заряд с ужасающим свистом пронесся над опешившей толпой и ударился в чащу ближнего перелеска, подняв с голых деревьев дремавшее воронье. Дворня в испуге присела и тут же в страхе отскочила назад, к забору. На дворе повисла тягостная выжидательная пауза. Степанищев из дому наблюдал за сбившейся в плотную кучу людской массой, а та опасливо косилась на окно, откуда прозвучал выстрел.
      
       - А-а-а! Кобель паршивый! Огрызаться вздумал! Ружьишком сраным грозишься!.. - раздался наконец из толпы возмущенный визгливый фальцет. - Что же ты за стенами прячешься, сучий потрох! Из-за окошка, как щенок трусливый тявкаешь. Выходи на улицу! Ужо мы тебя на вилы примем!..
       Словно в подтверждение угрозы снова устрашающе загудела сумрачная толпа и грозно двинулась к крыльцу.
       - Братцы! А не пустить ли нам барину красного петуха! - пронзительно подстрекнул какой-то отчаянный молодой голос. - Если нас привечать не жедает, пусть наш петушок его потешит, бока жирные поджарит...
       - Дело, дело! - с веселым злорадством подхватила азартно толпа. - Огня барину! Пустить ему красного петуха! Айда, окна законопатим, чтобы из дома не выскочил от нашего "гостя"...
       Смелея от собственных угроз, мужики отчаянно кинулись к дому.
       - Быдло вонючее! Прочь со двора! Я кому сказал..., - предупреждающе прокричал в ответ Степанищев, перезаряжая тем временем ружье. - Это первым выстрелом я только предупредил. Сейчас точно кому-нибудь башку расшибу...
       Барская угроза слегка остудила пыл осаждавших. Толпа на ходу запнулась и нерешительно затопталась на месте.
       - Но-но, барин! Не шали! - построжничали мужики. - Выходи, лучше, по-хорошему... Потолкуем. А там поглядим... Может быть мы тебя и трогать не будем. Так лишь, для порядку, бока намнем...
       Над собравшимися пронесся жидкий смешок.
       "Скоты безмозглые! Подлые твари! - все больше закипал в гневе Григорий Васильевич. - Посмешище вздумали из Степанищева сотворить. Не выйдет, сволочи! Я вам покажу посмешище...".
       В нем проснулся дух старого воина. Степанищев представил себя на боевой позиции. Сейчас на него наседал враг - мощный, ненавистный, беспощадный и он должен стойко держаться на своем рубеже...
      
       Григорий Васильевич хладнокровно вскинул перезаряженное ружье. Поначалу он хотел снова дать предупредительный залп вверх. Просто для острастки. Вдруг дворня испугается, одумается и все же разойдется по домам. Но, по всей видимости холопы не думали менять своих намерений и это окончательно разозлило его. "Да что я жалею это дерьмо! - осердился он на свое малодушие. - Они мне вилами машут, огнем грозят, условия ставят, а я миндальничаю с ними, как с салонными барышнями...". Сердито сплюнув, он решительно прижал к плечу приклад и привычно стал выискивать подходящую цель. Сквозь прорезь прицела перед глазами замелькали, закружились расплывчатым калейдоскопом угрюмые, обозленные, неприветливые лица холопов. Мужские, бабьи. Морщинистые, старые, молодые, румяные, совсем сопливые, детские. "Ну, кто? Кто хочет первым отведать барской милости?..." - лихорадочно вопрошал он, переводя мушку с одного края толпы на другой...
      
       Неожиданно в прицеле появилось искаженное ненавистью и жаждой мести лицо выскочившей вперед Авдотьи. Размахивая рубелем, она повернулась к сельчанам и что-то негодующе стала им выговаривать. Степанищев не расслышал о чем говорила она. Да он, собственно, и не стремился вникать в суть женского крика, сконцентрировавшись на поискецели.
       "Ах ты, сучка! Совсем из ума выжила бл...дь-рванина! Ишь ты, атаманша какая выискалась! - зло прищурился барин, держа на мушке женскую фигуру. - Погоди-ка! А, ведь, это ты сука, зачинщица этого бунта! Это, ведь, тебе не терпится со мной поквитаться. Что ж, давай поквитаемся. Получай, дура безумная!..". Барин с жаром прижал к щеке ружье и с остервенением нажал сразу оба курка. Сухо клацнули о капсюль послушные бойки. Услужливо блеснула невидимая искра. С нетерпеливой готовностью вспыхнул в тесной гильзе заждавшийся порох. Разминая могучие мускулы, освобождая необузданную мощь, вытолкнул прочь из теснины свинцовый заряд. С диким хохотом и сатанинским присвистом обрадовано понеслась навстречу беззащитной жертве стремительная и кровожадная смерть...
      
       ... - Что же вы остановились на полпути, мужики! Забыли для чего сюда пришли? Робкими баранами, что ли, перед барскими окнами топтаться. Ирода на милость уговаривать..., - за миг до выстрела увещевала, подстегивая к активности, присмиревших сельчан Авдотья. - Так он же глухой и безучастный к вашим мольбам Против такого изверга только сила нужна. Перед силой он не устоит. Сила силу ломит. Большая меньшую. Боитесь его ружья, слов его поганых боитесь? Так не посмеет...
       Это были последние слова разгоряченной Авдотьи. Страшная сила толкнула ее в грудь, обожгла адским пламенем, легкой былинкой опрокинула на землю. Заряд, рассчитанный на дикого кабана, матерого секача бесцеремонно вспорол нежную женскую грудь и, безжалостно перемалывая все нутро, беспрепятственно вылетел наружу, зазияв на спине ужасающе огромной, кровоточащей дырой.
       Дыхание сперло, сердце замерло, невидящие, удивленно расширенные глаза замутились белесой пеленой, выбросив наружу прощальную горючую слезинку. Последнее, что увидели они на этом, окрасившемся в багровые краски белом свете, это как закружился неудержимой каруселью господский двор и перепуганные лица сельчан. Но тот час появился перед ней зеленый луг, убранный летным многоцветьем. По нему бежала ей навстречу веселая и довольная Стеша.
       - Мама! Я здесь! Я дождалась тебя!.. - радостно кричала ей дочь.
       - Иду, доченька! Уже пришла!.. - прошептали в ответ бескровные губы.
       Авдотья пошатнулась, пытаясь выправиться, но, медленно заваливаясь на бок, замертво упала под ноги замерших в животном ужасе сельчан...
      
       Застывший в оцепенении двор скорбно склонился над мертвой односельчанкой. Мужики молча хмурились. Бабы тихо завыли.
       - Что, сволочи, получили! - послышался из дома злорадный, насмешливый голос Степанищева. - Кто еще желает барской милости отведать. Подходи, не робей! Угощу свинцовой кашей на славу!..
       - Сволочь! Убийца!! Глумиться над горем вздумал!!! - взревела взбешенная подлой насмешкой толпа. - Ты что натворил, кровопийца?! Дочку растоптал, погубил. А теперь и несчастную мать не пожалел, ирод. Смерть душегубу!
       - Верно! Смерть!! Нечего с этим иродом цацкаться! Закрывай окна и двери, мужики! Поджигай дом! Зажарим этого жирного борова. Пусть изведает мук адовых. Чтоб ему, беспутному, веки вечные в аду жариться..., - неслось со всех сторон.
       Распаленная ненавистью, взорвавшаяся от подлой выходки и вышедшая из себя дворня уже не опасаясь возможных выстрелов, кинулась к дому, с ходу закрывая ставни и подпирая их крепкими кольями.
      
       ... Степанищев собрал в столовой домашних слуг. Впрочем, их и было-то в доме полторы калеки. Агата с кухаркой, ночной сторож да кучер с истопником.
       - Значит так! - сказал он с деловитой озабоченностью, но внешне спокойно и даже скучно. - Подмоги нам ждать неоткуда. Команда если и придет с уезда, то нескоро. Так что выберайтесь-ка из дому...
       - Как это выбирайтесь? - удивленно и недоверчиво хмыкнула было Агата.
       - Как, как! Ногами! - сердито зыркнул на нее Степанищев. - По-быстрому... Через новый приделок или окна задних комнат, в сад. Живо, пока эти стервецы не сообразили обойти и вперед вас туда не добрались...
       - А ты чего же? В доме сам останешься?.. - сменив суровый тон, участливо поинтересовалась экономка.
       - А ты что мне прикажешь? Навстречу им выйти? С хлебом-солью! На колени перед быдлом пасть..., - саркастически скривился барин. - Много чести для столбового дворянина! А гусарскому офицеру позорно жопу врагу показывать...
       - Так что же ты, батюшка?! - вдруг всхлипнула всегда невозмутимая старуха.
       - Ба! Да ты никак меня жалеешь?! - искренне удивился Григорий Васильевич, выпучив в изумлении глаза. - В кои веки, карга старая, пожалела меня. Слезу пустила.
       От такого неожиданного поворота, забыв об опасности, он дурашливо хлопнул себя по бокам и раскатисто захохотал. Однако тут же осекся и насупился.
       - Все! Не время сопли распускать. Ну-ка, прочь из дому! Живо!
       - Батюшка-а-а! Милостивец!!
       - Живо-о-о! Кому сказал! - дико вращая глазами, бешено заорал барин и грубо вытолкал слуг из комнаты.
      
       Оставшись в опустевшем доме один, он повернулся к давно накрытому к обеду столу. От запертых снаружи ставен в комнате стало темно. Смутным пятном в отблесках горящей печи белела накрахмаленная льняная скатерть. Спокойно, не торопясь Григорий Васильевич достал лучину и зажег свечи в стоявшем на столе канделябре. Также спокойно наполнил из графина чарку и выпил обжигающе терпкое вино. Прислушался. С улицы доносились приглушенные крики суетившихся под стенами бунтарей.
       - Тащите солому из сарая! Хворост давай! Под окна кладите!.. А где огонь?.. Огонь затеплите...
       "Вот дурни! - насмешливо хмыкнул Степанищев, наполняя следующую рюмку. - Как они думают дом поджечь? Стены, ведь, каменные... Остолопы безмозглые. Никакого соображения. Ну-ну... Давайте... Воюйте...".
      
       Выпив, Григорий Васильевич окинул проголодавшимся взглядом стол. Зацепил вилкой кусок холодной телятины и с аппетитом отправил в рот. Старательно пережевывая мясо, он неторопливо подхватил графин с вином и чарку, занес их в кабинет и направился в спальню.
       Поставив поближе горящий канделябр, барин открыл шкаф с одеждой. Внимательно осмотрел висевшие там платья, сюртуки, кафтаны и вытащил наружу из дальнего угла форму гусарского офицера. Словно собираясь в дальнюю дорогу, сосредоточенно натянул выходные лосины и чистую шелковую рубаху. Аккуратно расчесал у зеркала поредевший седой чуб и некогда роскошные усы. Наконец потянул на себя доломан. Однако тесный, сшитый по прежней фигуре мундир никак не хотел налезать на раздавшееся, грузное тело хозяина. "Хм-м, а я думал он мне еще впору..., - озадаченно почесал затылок Степанищев. - Раздался я, однако, на старости...". Он сожалея отложил тужурку на кровать и накинул на плечи ментик.
       Переодевшись, старый гусар вернулся в кабинет, придирчиво оглядел себя в зеркале и снова выпил. "За гусаров!". В нижнем ящике стола лежала красного дерева шкатулка с парой дуэльных пистолетов. "Надо же! Так ни разу и не пригодились за все жизнь..." - хмыкнул Степанищев и деловито осмотрел тускло блеснувшее вороненой сталью оружие. Убедившись в его исправности, зарядил оба.
       За этим неспешным занятием неожиданно нахлынули воспоминания. Словно дорожные верстовые столбы пронеслись перед глазами прожитые годы. Весьма смутно молодость. Более отчетливо и ясно служба в гусарском полку, турецкая кампания, годы деревенского затворничества. На фоне всего этого проплывали также, то смутно, то отчетливо лица родных, друзей, близких знакомых. Строгое и нахмуренное лицо отца и страдальчески-печальное жены. Насмешливо-укоризненный взгляд Семена Шахновского и бесстыже-развратные глаза Марии Андреевны. Почему-то не вспоминались дети. Зато неожиданно всплыл перед глазами сурово осуждающий Антон Пономарь и жалобно умоляющая о пощаде Стешка Назарова...
       "Стешка, Стешка... Господи! А ведь это все с нее пошло, - неожиданно осенило Степанищева. - Да-да! Ну, конечно же... Как тогда, перед отъездом на Украину, подвернулась мне под ноги, так все и началось...".
       Тут же в памяти, по извилинам побежала, струилась пестрая лента тех событий. Сборы в дальнюю дорогу и озорная, смешливая девчонка, занозой вонзившаяся в сластолюбивое сердце. Внезапное решение увезти подальше от нее Антошку-хахаля и лживые посулы-обещания доверчивому парню. Адюльтер с женой близкого друга и подлый обмен на щенков верного холопа. А дальше больше - недовольство сельчан по поводу оставленных в Украине работников и пасхальное примирение, циничное насилие над Стешкой и поруха в хозяйстве. Теперь вот этот бунт на дворе...
       "Надо же! - покачал головой барин, пораженный закономерностью связанных в одну цепь событий. - Из-за какой-то сопливой девки, холопки, такой сыр-бор разгорелся. Вся жизнь его вверх дном перевернулась и кувырком пошла. А что?.. Неужели она, действительно, моя дочка? Неуж, вправду Авдотья от меня ее зачала? И все эти годы молчала?! Ведь, сколько раз он ее еще пользовал потом, "по старой памяти"... Да, неладно все вышло. Кровосмеситель хренов. Добаловался, греховодник, сластолюбец. Впрочем, что теперь об этом горевать. Снявши голову, как говорится, по кудрям не плачут...".
       Невеселые умозаключения неожиданно прервали голоса с улицы.
       - Эй, барин! Ты там еще живой? - послышалось из-за закрытой ставни в разбитое окно. - Не замерз? Сейчас поджарим! Ты, уж, потерпи немного...
       Кто-то глумливо рассмеялся, озорничая и ерничая перед своими.
       - Ну-ну! Потерплю... Поджигатели сраные. Долго вам еще с поджигом возиться..., - насмешливо пробурчал под нос барин. - И от этой подлой твари я должен выпрашивать милости. Да не пошли бы они на х...!
       Он вылил из графина остатки вина и залпом выпил и тщательно вытер ладонью усы. "Ну вот и все! Пожалуй, пора! - сказал сам себе решительно. - Чудес с небес ждать нечего. Сколько можно еще эту потеху терпеть... Как говорится в таком случае? С богом, что ли?.. Ладно! Честь имею!.." Степанищев грузно поднялся из-за стола, одернул висевший на плече мундир, по-военному выправился и хладнокровно поднес пистолет к виску...
       Так нелепо и бесславно закончился жизненный путь отставного штаб-ротмистра. Человека сложного, непростого, сотканного из противоречий, пороков и недостатков. Но все же человека - слабого, беззащитного, несчастного. Все-таки вплелись в его скверный характер и шли с ним по жизни рядом чахлые ростки человеческого. С жестокостью соседствовали всплески великодушия. Черствость и эгоизм скрашивала любвеобильность. После поспешных, опрометчивых шагов он зачастую осторожничал, после куража и веселого разгула, впадал в тоску и уныние, мягчил характером и расточал милости. И только с басшабашной удалью, отвагой, бесстрашием никогда не стояли рядом трусость, покорство и льстивость. Он никогда не горевал о потерях. Теперь же некому было оплакивать его.
      
       ... Неожиданно прозвучавший выстрел напугал бунтовщиков. Они резво отскочили от закрытых окон и настороженно ощерились на дом своим примитивным оружием. Испуганно шаря глазами по безмолвным черным ставням, мужики лихорадочно соображали, что произошло сейчас и кто в кого стрелял.
       - Ну и чего вы уставились? Думаете барин сейчас к вам явится? - проскрипела с издевкой вывернувшая из-за угла Агата. - Так не дождетесь...
       - Мы его, паскудника, выкурим от туда, - погрозили смелея бунтари.
       - Не выкурите..., - невозмутимо отмахнулась экономка. - Нет его больше...
       - Как так нет! - опешили те. - А кто сейчас стрелял?..
       - Он и стрелял! - подтвердила Агата. - Только... в себя, сердешный, пульнул. Не захотел вашему вонючему сброду кланяться, вот и лишил себя жизни...
       - Это кого ты сбродом называешь, барская подстилка, - взвился уязвленный Антипка, пытаясь ухватить старуху за седые космы. - Вслед за хозяином захотела? Так мы это мигом...
       - Погоди, Антип, не ерепенься! - осадил его Степан. - Дело, ведь, серьезный оборот принимает. Вы барина, ведь, только попугать хотели. А тут опять до смертоубийства дошло...
       - А он Авдотью пожалел?
       - Дурак! То баба! Холопка! А тут барин по нашей вине смерть принял. За это, знаешь, что будет?!..
       - Да что будет, то и будет! - с отчаянной бесшабашностью отмахнулся мужичок. - Свобода! Воля!!
       - Не, мужики! Как хотите, а я в этом шабаше больше не участвую. Прощевайте!
       Лесник сокрушенно махнул в ответ рукой и тяжелой походкой пошел прочь со двора...
      
       Дальнейшие события во взбунтовавшейся деревне разворачивались стремительно быстро и также быстро пришли к логическому завершению.
       Взбудораженная и раззадоренная толпа походя надавала тумаков барским слугам. Просто так, для острастки. Отобрала ключи у Агаты и принялась растаскивать барское добро и крушить все, что попадалось под руку. Вскрыв амбары, кладовые и погреба голодные мужики принялись наедаться и напиваться прямо здесь, в барском доме. Пьяных, сонных, разморенных их и захватила прибывшая через два дня из уезда воинская команда. Тихо, спокойно, без особого сопротивления и без ружейной пальбы. Наиболее ретивых и шумливых заперли в разоренном барском амбаре. Остальных разогнали по домам, строго-настрого приказав не высовывать носа из избы.
       Вслед за командой явился и пристав, который и вершил скорый суд. По причине гибели Авдотьи и исчезнувшего с деревни Степана всю вину свалили на Антипа и еще пару мужиков. Их заковали в кандалы и отправили в острог. Оттуда им была дорога на каторгу. Лукерью, по причине многодетности, пощадили, но для порядку высекли розгами на конюшне вместе с мужиками, которых тоже выделили в числе зачинщиков. Незаслуженно побитую бунтарями, больную и сильно сдавшую Агату сердобольно приютили у себя Пономаревы. У них она, спустя месяц, тихо и благополучно представилась вслед за хозяином.
       Степанищева схоронили в семейном склепе, рядом с женой. Рядом с дочерью положили и убиенную им Авдотью. Прошку небрежно зарыли в дальнем, пустынном углу деревенского кладбища. Собаке и почести собачьи...
      
       До принятия решения родственниками погибшего барина и для надзора за порядком в деревне осталась воинская команда, которая разместилась на господском дворе. Под ее строгим присмотром восстанавливалось все порушенное. Так что работы для оклемавшегося после хворобы Николаю хватало с избытком. И ему, казалось, это даже нравилось. Истосковавшиеся по инструменту от долгого безделья руки, с ненасытной жадностью и былой сноровкой споро делали свое привычное дело.
       На исходе зимы, в аккурат перед Масленицей, в деревне появился диковинно, не по-местному, одетый мужичок. То был приказчик из польских владений младшей дочери. Он придирчиво оглядел хозяйство и всех оставшихся в наличии холопов. Полячок по-хозяйски отобрал наиболее ценные вещи и мастеровых людей. Несмотря на ропот и плохо скрываемое недовольство, мужиков вместе с отобранным скарбом погрузили на телеги и отправили к новому хозяину, в далекую Польшу.
       Приезжавший позже московский зять Степанищева, равнодушно осмотрел оставшуюся для него и детей долю наследства, назначил нового старосту, выдал какие-то указания и спешно уехал восвояси.
       Так закончилась история некогда спокойной и благополучной деревни Степанищево. Здесь осталась одна доживать свой век несчастная мать Антона - Мария Пономарева. В числе угнанных в Польшу оказался и Николай...
       Вожделенное царское слово о крестьянской воле прозвучит по России-матушке только через год...
      

    Глава 2.

       Лето добралось до своей середки. Жарко. Точно кузнечный горн дышит полуденным зноем степь. На небе ни облачка. В густом, как казацкий кулеш, насыщенном летним ароматом воздухе ни малейшего дуновения ветерка. Все замерло, застыло, онемело. Из бездонной белесой синевы нещадно палит солнце. Трава уже выгорела и мозолила глаз своей грязной, желто-пегой неприглядностью. Засеребрившийся ковыль благородно обрамлял края серого и пыльного шляха. Замершего, безлюдного. Черная, голая земля, словно пятка старой холопки - заскорузлая, потрескавшаяся - изнывала от суши и невыносимого пекла.
       Спасения от зноя не находила и живая тварь. Землисто-серая, выцветшая то ли от времени, то ли от солнца древняя гадюка свернулась клубком на своем привычном месте, гладком, обветренном валуне. Гадина страшно таращила безвекие глаза и то и дело выкидывала наружу аспидно-черный раздвоенный язык. Не то пугая, не то охлаждаясь. Под жухлым кустом волчьего лыка затаился молодой заяц-русак. Непрерывно дрожа, он ежеминутно вскидывал сторожкие уши. Лишь зоркий коршун, забыв об охоте, забирал все выше и выше в поисках спасительной прохлады.
       В липкой, тягучей дремоте замерла от жары и Белая Гора. Сбегающая вниз, по крутому склону сельская улица, была тиха и пустынна. Широко распластавшись, лениво барахтались в мягкой пыли куры, с распахнутыми от зноя клювами. Неугомонная квочка беспокойно созывала разбежавшийся в раскидистых лопухах пищащий выводок. Безмолвные белые мазанки тщетно пытались спрятаться в скудной тени все еще темнеющих зеленью садочков.
       Меж тем подсыхающая листва приукрасилась многоцветьем зреющих плодов. Краснобокими яблоками и янтарно-медовыми грушами, сизо-лиловой тучностью слив и темно-бордовыми гроздьями вишен. Из-за плетеных тынов лениво покачивали головами смолянисто-черные подсолнухи украшенные венком солнечно-желтых лепестков. Среди них горделиво высовывались, хвастаясь белой кипенью и пурпурно-розовым румянцем своих нарядов, роскошные мальвы. А посреди огорода, со спокойным достоинством, точно казаки-запорожцы на привале, лениво грели бока и хвосты-оселедцы неохватные гарбузы...
      
       ... Под камышовым навесом притулившейся за хатой летней мастерской от Донца тянуло зыбкой прохладой. Антон воткнул в стоящий чурбак топор и, походя разминая затекшие после работы плечи, выпрямился. За прошедшие годы парень заметно изменился. Теперь это был не хрупкий, застенчивый юноша, а рослый, сильный, уверенный в себе мужик, хозяин. К своему высокому росту он раздался в плечах, заматерел, возмужал. Лицо огрубело и покрылось степной смуглостью. Над верхней губой густо пушились скобкой, на казацкий манер, усы. Глубокая складка на переносице не только придавала лицу выражение взрослой серьезности, но и напоминала о перенесенных душевных страданиях и неутихающей на сердце печали.
       Вот и сейчас, смахнув рукавом со лба пот, потянулся за лежавшим на верстаке кисетом и с тоской (в который раз!) глянул на безлюдный шлях, круто поднимавшийся в гору за речной долиной. Не отрываясь взглядом от убегавшей за горизонт дороги, Антон не торопясь свернул тугую самокрутку и присел на колоду, прикуривая. По просьбе тестя - Михайла Житника - он выдалбливал из дубового кряжа новый човен.
       - Зачем он тебе сдался, батько? У тебя же старому еще сто лет сносу не будет..., - посмеялся он, когда по зиме лесник притащил к его двору эту здоровенную колоду.
       - Ну как же! А в гости до нас як наведываться летом собираетесь? - удивился непонятливости молодого зятя Михайло. - Або детей до бабы, поняньчиться перевезти... У нас же зараз один човен. А то буде и на цьому боци и на другому. Коли захотив через Донец, тоди и перебрався... Чи гукать будешь из хаты: "Батько перевези..."?..
      
       Вспомнив тот разговор, Пономарь грустно усмехнулся и глаза его замутились от предательски набежавшей влажной пелены.
       "Эх-ма! Разве это проблема к теще в гости, на блины выбраться?! Только позови! Вот она, рядом. В крайнем случае, через Донец можно и крикнуть, не осипнуть... А вот докричись до Степанищева! Пупок от натуги развяжется. Тут ни луженая глотка не поможет, ни чудеса... Хотя какие у холопа могут быть чудеса?..".
       Глянув снова на далекий шлях, Антон горько вздохнул и глубоко затянулся дымом из самокрутки. Четыре года по подлой господской воле живет он в чужом краю. Впрочем, в чужом ли теперь? Вон, своя хата стоит, а там семья - жена, дети...
       "Конечно, тестю легко так рассуждать. Дочки и внуки под боком, рядом. Соскучился сам или теща - тот час собрались и уже тут, в хате. Проведали... А как моим?.. Разве же не хотели они почувствовать себя дедом и бабкой?.. Еще как хотели. Планы все строили. Мечтали, надеялись, что сын женится, пойдут у него детки и будут они на старости нянчиться с внуками. А вот живут сейчас вдали, ничего не ведают... Даже Кондрат не довез новостей...".
       Антон сокрушенно качнул головой, сожалея. Это была последняя новость о земляках, которую он узнал от Шахновского. В полном недоумении рассказал ему тогда Семен Михайлович о том, что по дороге домой бесследно пропал Зуев и сопровождавшие его мужики...
       "Интересно! Как там сейчас они? - бесполезно спрашивал сам себя Антон о судьбе родителей. - Постарели, небось... Скучают. Раньше хоть Стешка жива была, забегала, подбадривала, веселила их. А теперь? Сгинула, бедолага. Добавила горя. Льют с Авдотьей вкупе слезы, судьбы детей горемычных оплакивают... Эх! Знали бы...".
      
       - Тато! Тато! Иди швидче до хаты! Мамка обедать кличет! - прервал его горестные размышления детский голос.
       Антон повернулся в сторону двора и его суровое, опечаленное лицо озарила теплая улыбка. По дорожке между мальв и подсолнухов, поддерживая на ходу сваливавшиеся полотняные штанишки, деловито семенил трехлетний хлопчик.
       Плотник широко распахнул руки навстречу сыну, порывисто обхватил бросившееся навстречу детское тельце и любовно зарылся лицом в мягкие, пахнущие молоком, садом и солнцем, светло-русые вихры мальчика. Малыш всеми чертами походил на отца. Тот же нос, глаза, губы. "Эх! Увидел бы сейчас отец внука. Порадовался за младшего Николу Пономарева..." - мелькнуло в мозгу сожалеющее.
       - Николка! Сынок! Помощник мой золотой! - бормоча, ласково потрепал он ребенка за пухлые, игравшие свежим румянцем загорелые щеки.
       Радостно улыбаясь, Антон тормошил и тискал счастливо повизгивающего сына. Вдруг он слегка отслонил хлопчика от себя и притворно нахмурился, точно сердясь.
       - Сынок! Где ты так забарився? Батько тут його чека-чекае, а он десь гуляет, прохлаждается. Батькови не допомогает. Я же, сынок, так не впораюсь сам. Не зроблю човен, шо диду скажем?..
       В последнее время Пономарь стал привыкать к украинскому говору и уже сам зачастую пользовался незнакомыми ранее словами, к которым был с рождения привычен его несмышленыш.
       Малыш серьезно насупил брови, озабоченно оттопырил нижнюю губу и сердито засопел.
       - Что такое, сынок? Ты чего? Случилось чего? - едва сдерживая улыбку, допытывался отец.
       - Та Михасик, бисова дитина, репетуе. Кричить, спать не хоче..., - смешно всплеснув руками, серьезно пояснял отцу причину своего отсутствия ребенок. - Мамка меня возле нього посадила укачивать. Я ей кажу - "меня там батько в садочку жде, на подмогу". А вона - "сиди в хате, с дитиной нянчись...". Ну шо ей скажешь! Тут работа стоить, а ты с плаксуном панькайся...
       Серьезный тон и искреннее разочарование сына так позабавило Антона, что он не выдержал и громко рассмеялся.
       - Надо же! Ты смотри, какой ты у меня незаменимый помощник! И мамке нужен, и мне..., - благодарно прижал он к себе сына.
       - Ото и я кажу мамке! Батько ждет! А она..., - не поняв шутки, доверчиво прильнул к отцовскому плечу ребенок.
       - Ну, что же, сынок. Мамке тоже помогать нужно. Ей, ведь, тоже нелегко. То на панщине, то дома... Пойдем, уж, до двора, а то заругает она нас, что долго не идем...
      
       Когда отец с сыном вошли в хату, Ганка сидела у окна и кормила младшего сына, полугодовалого Мишку. Замужество тоже изменило ее облик. Куда девалась та угловатость жестов, неловкость в поведении и диковатость во взгляде, которые были ей свойственны в то время, когда она только встретилась и познакомилась с Антоном. Сейчас она была больше похожа на мать - дородную и статную Евдокию. Впрочем, время, как искусный скульптор, внесло в ее фигуру лишь незначительные поправки. Девичья хрупкость и угловатость приобрела чарующую женственную округлость и весьма умеренную пышность форм, которые лишь усиливали очарование и привлекательность молодой женщины. Нескладный и суетливый гадкий утенок превратился в грациозную лебедушку. Горделивая осанка и вскинутая головка увенчанная тугим венком уложенной вкруг косы, играющие на щеках ямочки и лучистый взгляд. Такой очаровательный цветок мог распуститься из прелестного бутона, взлелеянного добротой, лаской и счастьем.
       Антон подошел к жене. Нежно, одним дыханием поцеловал ее в висок и, стараясь не потревожить, заглянул на младенца. Сосунок умиротворенно посапывал и сосредоточенно терзал материнскую грудь. Чернявый, смуглолицый бутуз был как две капли воды похож на бабку Евдокию. Может поэтому лесничиха души не чаяла в младшеньком внуке и при удобном случае торопилась навестить и полюбоваться своим любимцем.
      
       - Слава богу, угомонился! - улыбнулась расслабленно Ганка, осторожно перекладывая уснувшего малыша в люльку. - А то разошелся ни с того, ни с сего. Репетував так, шо думала стриха осунется с хаты. Чего ему непокою?..
       Молодица покачала колыбель, убеждаясь, что ребенок наконец заснул и повернулась к мужу.
       - Обедать будешь? Сидай до столу..., - позвала Антона, заботливо отерев чистым рушником ему пот с лица. - Слухай! Чего ты жаришься там... На дворе такое пекло стоит. Уже бы по холодочку и занимался делом...
       Заметив, что от отца ни на шаг не отстает Николка, Ганка с насмешливой строгостью покосилась на него.
       - Ну шо, шибенник? Привел батька обедать? - спросила нарочито строго и кивнула мужу. - Оце тоже цяця хороша. Вьюн! На месте не усидит спокойно. Все куда-то бежал и бежал...
       - Я помогать батькови хотив..., - надул губы, закуксился в полный голос малыш.
       - Цыть! Малого разбудишь! - шикнула встревожено мать и беспокойно покосилась на люльку. - Ото же. Треба ему до батька и все тут...
       - Ладно! Не ругай его..., - миролюбиво приобнял жену Антон и кивнул на сына. - Гляди, какой помощник у нас растет. И отцу, и матери помогать будет. Да, сынок?
       - Ага! - согласно кивнул в ответ ребенок и смахнул с глаз набежавшие слезинки.
       - Вот и хорошо! Давай, мать, корми своих мужиков...
       - Зараз, зараз..., - засуетилась у печи Ганка. - Ах вы мои работнички! Была бы моя воля, то я только бы и квохтала вокруг вас як та квочка возле своих курчат. А то с этим панычем...
       Ганка потемнела лицом и сникла.
      
       - Что такое? - нахмурился Антон. - Что этому шляхтичу поганому нужно?..
       - Та падлюка проходу не дает, пристает..., - пожаловалась она. - Ото мне когда до панского дому нужно идти, так лучше с кручи головой в Донец...
       - Да что же это такое! - в сердцах воскликнул, было, Антон, но испуганно оглянулся на колыбель, не разбудил ли своим возмущенным возгласом спящего сына.
       Понизив голос, он продолжил выплескивать свое возмущение.
       - Неужели мне на роду написано всю жизнь с этими мерзкими похабниками встречаться, барским причудам противиться. Степанищев из-за этого на собак меня сменял, Стешку до могилы довел. Теперь эта сволочь покоя семье не дает...
       - И друзей себе таких же завел. Одни лоботрясы та пьяницы. Наверное, по всему Дикому полю дрянь собирал. Понаехало с утра полный двор. Корми теперь цю ораву... Долго ли они тут гостювать собрались?..
       - Ты смотри какой! - не мог успокоиться от возмущения Антон. - Ни рожи, ни кожи, а туда же! Весь в мать в повадках подлых, вылитая барыня-потаскуха...
       Пономарь зло сплюнул, вспоминая нечто неприятное...
       - Антончику, не хвылюйся! - ласково успокоила его жена. - Ты же знаешь, у меня, как у всех в нашем роду, рука тяжелая. Нехай только сунется, падлюка тщедушная...
       - Это уж точно! - согласно кивнул он в ответ. - Высморкайся на эту падаль, соплей пополам перешибешь. Только же дуже вонючее это дерьмо. Тронь его, так потом от смрада задохнешься...
       - Ну, ничего... Катерина будет рядом. Даст бог, обойдется, оборонимся... Помнишь, как она Степанищева твоего тогда выучила, как руки на чужих баб распускать?..
       Ганка вымученно улыбнулась, пытаясь успокоить себя, но утешение было слабым. Хорошо понимал это и Антон. Все эти годы с любовью, сердечностью и бережным тщанием они свили и ревностно выпестовывали свое семейное гнездышко. Все было в нем тепло, радушие, мир и согласие, взаимная любовь. И вот теперь под его стенами притаилась коварная тревога. Услужливая память вернула и прокрутила заново прожитые на чужбине годы...
      
       ... - Вроде бы мне и не нужно ничего, - отмахнулся Антон. - Хотя...
       Плотник, что-то вдруг вспомнив, насмешливо прищурился и многозначительно посмотрел барину в глаза.
       - Знаете, Семен Михайлович! У нас дома с Покрова свадьбы гуляли, - улыбнулся он лукаво.
       - Да? Ну и что? - не сообразил сразу Шахновский.
       - Вы вроде обещали мне сватом быть. Обещали?..
       - Обещал! - осторожно согласился барин, ожидая подвоха.
       - Тогда сосватайте мне Ганку. Вот и будем квиты...
       Антон широко улыбнулся, наблюдая, какое впечатление произвела на барина его просьба. Тот с некоторым удивлением глянул на мастера и озадаченно почесал затылок.
       - Что, слишком велика плата? Или тоже от слов своих отказываетесь? - съехидничал парень. - Степанищев, вон, тоже говорил... Дескать, я слово дал, я его и взял... обратно.
       - Ишь, ты какой занозистый! - парировал в ответ Шахновский и нахмурился. - Мастер ты знатный, а дурак. Горяч не в меру. Ты, Антон, меня на одну доску со своим барином, кх-м... прежним не ставь. Я слов на ветер не бросаю и от своих обещаний не отказываюсь...
       Барин молча смерил плотника оценивающим взглядом, обдумывая что-то важное, смущающее его.
       - Я, ведь, чего хочу..., - продолжил он свои рассуждения. - ...чтобы все по доброй воле было, без нажима...
       - Так Ганка не против. Она давно согласна..., - удивленно пожал плечами Антон.
       - Она-то согласна, а как родители..., - неопределенно возразил Шахновский. - Мы ведь с Михаилом одной кормилицей вскормлены. К тому же вольный он. Отношения у нас свои, особые... Захочет ли он свою дочку за купленного чужака отдать. Хотя она тоже холопка...
       Шахновский с сомнением глянул на топтавшегося перед ним Пономарева.
       - Так что же тогда? На попятную? - спросил растерянно парень. - Неужели откажут? Вроде не должны... Я, ведь, жил у них. Они сами говорили, что не против меня своим зятем видеть... Не шутили... И, потом, Ганка... Вы же сами видели, что она ни на шаг от меня не отходит. Да вы ее сами спросите!..
       - Ладно, ладно! Не тужи! - неожиданно повеселел Семен Михайлович. - Знаю. Все знаю. Не хуже твоего. Может я тебя проверить хотел. Насколько это решение для тебя серьезно. А ты уже и набычился. Ох, горяч ты, парень! Тяжело тебе будет с таким характером... Поговорю я с Михайлом. Готовься... к свадьбе...
       Ободряюще хлопнув Пономаря по плечу, барин поспешил вслед за гостями к дому, оставив Антона в полном недоумении и растерянности.
      
       Конечно же, Житники с радостью согласились на это решение. А больше всего радовалась своему счастью Ганка. Она буквально светилась о сознания, что сбылось ее заветное желание и не обращала внимания на людские пересуды. По Белой Горе поползло неприязненное: "Как же так! Намудрил лесник! Неужели у нас в селе не нашлось своего гарного парубка для его дочки. Отдал за якогось москаля безродного. Мало того, что с Расеи привезли, так еще и за цуценят выменяли. Дуже гарна пара для його Ганки!..". Впрочем, посудачили, посудачили да и успокоились. Ведь, все прекрасно понимали, что не по своей воле, по барскому капризу, оказался на чужбине парень. Явно несладко было бедолаге одному. К тому же, многим по душе пришлось и его незлобливый, радушный характер, и мастеровые, безотказные руки. Ну, а чужому счастью, если по-доброму, то можно и позавидовать. Много ли его в горемычной холопской жизни. Зыбкого, призрачного счастья...
      
       Молодые поселились на лесном хуторе у родителей, намереваясь по весне поставить свою хату на выделенном барином подворье. Однако скоро строиться им не пришлось. В конце зимы Шахновский вызвал Антона в Верхний и определил ему новую работу.
       - Послушай, парень! А ты свое слово держать умеешь? - неожиданно спросил он насмешливо. - Или под боком у молодой женки все похвальбы, обещания забыл?..
       - Д-да я, вобщем-то слову своему хозяин..., - удивился плотник. - Разве в чем-то подвел и не выполнил чего?
       Он недоверчиво покосился на барина, не понимая, к чему тот клонит.
       - Ну, вот видишь, забыл! - рассмеялся довольный своей шуткой Шахновский. - Кто мне обещал в саду настоящую русскую избу срубить?..
       - Был разговор, не отказываюсь. Только вы тогда посмеяться изволили. Дескать, ни к чему эта убогость и глупая затея...
       - Ну-у, может, не так и глупая..., - уклончиво возразил барин. - Это, смотря как к ней подойти. Я тут вот, о чем подумал...
       И Семен Михайлович с неподдельным азартом созидателя стал посвящать плотника в смысл осенившей его идеи. А задумал он поставить в саду деревянный терем в старинном русском стиле - бревенчатый, с высоким крыльцом и резными наличниками на окнах.
       - Понимаешь, с одной стороны для наших мест диковина, а с другой - гостевой дом, что-то вроде постоялого двора для гостя. Как задача? Справишься?..
       - А чего! - оживился, обрадованный появившейся интересной работой Антон. - Избу с отцом рубил. Справлюсь. Но, тут же не крестьянская халупа нужна, а знатный дом. Здесь без выдумки не обойтись...
       - Ну, уж не обойдись! - рассмеялся в ответ барин...
      
       ...Не то забота, что работы много, а то забота, когда ее нет. Стосковавшись по стоящей, интересной работе, Антон, долго не раздумывая, сразу приступил к делу. Тщательно выбирал подходящее место для сруба. Придирчиво оглядывая со всех сторон место и прикидывая, как будет смотреться на нем постройка. До хрипоты, разве что не до кулаков, спорили с барином, обсуждая макет будущего здания. По этому случаю Шахновский снабдил Антона бумагой и карандашами. Но крепкие руки, так ловко управлявшиеся с плотницким топором, никак не хотели держать верткий, непослушный грифель. А богатое мысленное воображение упорно отказывалось ложиться ясным рисунком на некстати рвущуюся бумагу.
       - Не могу я эти чертовы чертежи рисовать..., - взмолился плотник, теряя терпение изобразить на бумаге свои мысли. - Мы свою работу сердцем чувствуем, на глазок привыкли...
       - Какой к черту глазок! - нервничал Шахновский. - Темнота! Прежде чем строить, надо макет или эскиз иметь. По нему и делать. А ты, "на глазок"... Соорудишь конуру, что ни уму, ни сердцу...
       - Тогда я и браться не буду..., - вскипел в ответ и Антон. - Я за свою работу ответ несу...
       - Ладно! Давай поступим по-другому..., - решил тогда барин, тщетно пытаясь убедить упрямца в своем. - Ты рассказывай, что представляешь, а я буду рисовать. Что тебе не понравится, показывай. Будем вместе править...
       Так, совместными усилиями, они сотворили на бумаге чертеж будущего терема и, благословясь, плотник приступил к строительству.
      
       Работа так увлекла Антона, что он не сразу обратил внимание на вынужденное одиночество. Ганка оставалась на хуторе, у родителей, а ему выбраться на побывку не всегда удавалось. Раз-другой Ганке удавалось приезжать на городскую усадьбу. Когда отец отправлял на стройку приготовленные бревна. Но это были короткие, мимолетные встречи, а им хотелось большего. Перспектива долгой разлуки не входила в планы молодых и они затосковали. Унылый вид не ускользнул от внимательного взгляда Шахновского, который сразу сообразил в чем дело.
       - Что же ты молодую жену в лесу бросил! А вдруг волк утащит... Надоела, что ли? - пошутил он, насмешливо взирая на погрустневшего, невеселого парня.
       - Не надоела..., - буркнул тот понуро.
       - А чего же тогда сбежал?..
       - Как это сбежал? - изумился Пономарь. - Вы же сами меня сюда вызвали, работу определили. Вот, я и при деле. А на Белую Гору, тем более за Донец, каждый день не набегаешься. Работу не бросишь. Тут, ведь, как... Или дело делать, или козлом прыгать...
       - Это как "козлом"? - пришла пора удивиться барину.
       - Ну, это когда коней на водопой ведут, а козел впереди скачет, дорогу указывает. Вроде как при деле. Но у вас-то так дурака не сваляешь...
       - Точно! - усмехнулся барин. - Не сваляешь...
       - Ну, а что же я могу тогда..., - развел руками Пономарь.
       - Хм-м, как же я раньше не сообразил..., - огорченно покачал головой посерьезневший хозяин. - Выходит, сам поженил, сам же и разлучил. Ладно! Не вешай нос, мужик! Что-нибудь придумаю...
      
       Ганку приставили к кухне в господском доме, а молодым отвели угол в людской. Конечно же, темная, тесная коморка - это не своя хата и даже не уютный, маленький флигелек на берегу лесного озера, где они после свадьбы жили. Но зато теперь они были рядом, а с милым везде рай ...
       - Ой, Антончику, любый! Я така щаслива, така щаслива! - горячо шептала Ганка на ухо мужу, тесно прижавшись в постели к его груди.
       - И с чего же ты такая счастливая? - снисходительно усмехнулся Антон, устало смежив в дреме глаза и нежно поглаживая обнаженное плечо жены. - Кто тебе столько счастья принес, что даже к ночи успокоиться не можешь...
       - Ну, як же! - искренне удивилась молодка. - Вот я так мрияла за тебе замуж выйти... вышла! Теперь, спасибо пану, не в лесу тебя с работы дожидаюсь, а ось тут, рядом. Каждый день бачу, а вечером до плеча твоего могу прикорнуть. А еще...
       Она приподнялась на локте над мужем, заглянула ему в лицо и нетерпеливо затормошила засыпавшего. Глаза ее счастливо блестели.
       - Ах, ты, моя щебетунья неугомонная! - незлобливо проворчал разбуженный Антон, привлекая жену обратно под мышку. - Ну что еще за новость ты мне припасла, что до утра не терпит?..
       - А ось шо...
       Ганка снова вывернулась из-под руки мужа, горячо схватила его широкую ладонь и порывисто прислонила ее к своему животу.
       - Что там? - не понял ее порыва Антон.
       - От дурный! - счастливо рассмеялась Ганка. - Не знаешь? Дытынка у нас буде, Антончик! Батьком ты скоро будешь!..
       - Что! Я - б-батьком?! - резко подхватился от неожиданности ошалелый мужик. Да так, что треснулся макушкой о низкую балку.
       - Тише! Оглашенный! - смеясь, зажала ему ладошкой рот Ганка. - Побудишь всех, вылякаешь. От дурный!..
      
       Усталость и сон как рукой сняло. Ошарашено потирая вскочившую на голове шишку, Антон сквозь тьму вглядывался в искрящиеся глаза жены. Душа, словно тот панский праздничный фейерверк, всколыхнулась и расцветилась радостным известием. Вот так дела! Он - отец! У него будет ребенок. Сын!!! Конечно, а кто же еще. Ладно, пусть и дочка. Какая разница. Но ведь все равно у него! Он - отец!!!..
       С той ночи жизнь приобрела для него совсем иной смысл и будущее виделось уже в иных красках. Холоп, по воле случая оторванный от родного корня. Но теперь ему было ради кого жить, работать, надеяться на лучшие перемены. Теперь у него была жена, ребенок, пусть еще и не родившийся. Будут еще дети. Обязательно будут! И это его семья!!! Он - хозяин! Не такой постылой казалась теперь чужбина, не такой тяжкой бесправная холопская доля... Топор пел в руках от радости. Слаженно подпевали ему зубастая звонкая пила и сдержанно шипящий рубанок. Послушно ложились в ряд бревно к бревну, тесно прижимались доска к доске. И все вокруг казалось лучезарным, чистым, безоблачным. Увы, недолго. Зыбкая холопская радость длилась до той самой поры, пока Антон не попался на глаза барыне...
      
       ... Как-то раз Мария Андреевна гуляла в саду. Скуки ради заглянула на стройку, поглядеть на очередную причуду мужа. К тому времени бревенчатый сруб будущего терема был уже собран и подведен под конек. Рабочие крыли огненно-красной черепицей крышу. А в самом здании шла чистовая отделка комнат. Брезгливо морща нос, барыня заглянула внутрь. Праздное любопытство женщины оказалось сильнее отвращения сановного шляхетского гонора.
       Проникавший сквозь оконные переплеты солнечный свет освещал янтарно-желтые стены просторной горницы. В комнате стоял терпкий аромат сосновой смолы и свежих стружек. В дальнем углу, поближе к окну, стоял широкий, столярный верстак, у которого увлеченно работал молодой плотник.
      
       Барыня сразу узнала его. Это был тот самый холоп, которого, по сути дела она, купила у Степанищева, отдав тому двух щенков знатной английской породы борзых. Кажется, он был в фаворе у Григория Васильевича и пользовался его особым расположением. Шахновская тот час вспомнила, как воспротивился тогда тому решению этот строптивец. Как негодующе принялся пенять хозяину. Едва ли не с кулаками кинулся на него. И быть бы ему нещадно битому плетьми, не заступись за него ее справедливый и слишком правильный муженек. С тех пор Семен Михайлович взял под свою опеку и нянчился с холопом, как с заморской диковиной. Тешат друг друга причудами, как дети малые. Вот, задумали еще одним чудом народ удивить. Не то хлев, не то амбар славному панству на посмешище соорудили. Весь парк мерзким видом испоганили.
       Окинув пренебрежительным взглядом помещение, Шахновская повернулась в сторону работника. Однако Антон был настолько увлечен работой, что не видел и не слышал ничего вокруг. В том числе и неожиданно, совсем некстати, появившуюся здесь хозяйку. Внутренне чему-то улыбаясь и радуясь, он сноровисто водил по доске послушным рубанком, напевая при этом разухабистую мужицкую песню:
       Ах вы, сени мои, сени,
    Сени новые мои,
    Сени новые кленовые,
    Решетчатые! И э-эх!
       - звонкой луной раздавалось под бревенчатыми сводами пустой комнаты его не совсем умелое, но проникновенное пение.
      
       Наверняка этого весело распевающего мужика переполняло какое-то радостное внутреннее чувство. Иначе вряд ли бы он трудился с таким азартом и вдохновением. Барыня желчно хмыкнула и замерла на пороге, с удивлением и любопытством наблюдая за парнем. Сейчас и следа не осталось от былой угрюмости, озлобленности, даже некой дикой враждебности, с которой он взирал на новых хозяев, особенно на нее, при каждой встрече. Озаренное душевной радостью и счастьем лицо молодого, повзрослевшего парня дышало умиротворенностью, приветливостью и даже теперь показалось Шахновской весьма... привлекательным.
       Между тем песня набирала обороты и эмоциональный накал:
       Эх! Один сын у отца,
    Уродился в молодца, -
    Зовут Ванюшкою -
    Пивоварушкою".

    Пивовар пиво варил,
    Зелено вино курил,
    Зелено вино курил,
    Красных девушек манил... Ох, манил!..
      
       Шутливо-задорный мотив настолько раззадорил работника, что он отложил в сторону рубанок, ударил в ладоши и подбоченившись пустился, было, в пляс. Однако не успел он выдать первое коленце, как, повернувшись к двери, увидел стоявшую там барыню. От неожиданности Антон не удержался на ногах и, потеряв равновесие, шлепнулся на кучу стружек. Словно рыба, выброшенная на берег, он удивленно таращил глаза и беззвучно хлопал ртом, то ли ловя воздух, то ли пытаясь что-то сказать.
       - Браво, браво! - с притворным восхищением слегка похлопала в ладоши барыня и скривила губы в сарказме. - Весьма недурно для придворного... шута.
       - Простите, барыня! Не заметил..., - покраснел от стыда Антон.
       - Так-так! Вот значит, как теперь наши холопы работать приучились..., - не обращая внимания на робкие попытки оправдания, продолжала с издевкой Шахновская. -Весело, беззаботно жить стали. Вместо дела песни да танцы. Даже хозяйка нипочем...
       - Ну, от чего же! Мы к барину... То есть, к вам... В общем со всем почтением..., - смутился Антон.
       Внезапное появление здесь, на стройке, барыни окончательно сбило его с толку. Прогреми сейчас гром и сверкни молния, он удивился бы меньше. Но, быть застигнутым в таком состоянии... Сбиваясь и путаясь в подборе слов, не находя что сказать в свое оправдание, обычно уверенный в себе, невозмутимый плотник выглядел сейчас жалко и беспомощно. Впрочем, видно это, так сказать, происшествие не злило, а забавляло капризную и своенравную барыню.
       - Ха! Смотрите, какой почтительный холоп у нас сыскался! - не унималась барыня, потешаясь над растерянным холопом. - Когда присмотра нет, так он дурака валяет. Поет, танцует в свое удовольствие. А как хозяйка перед ним появилась - на полу сидит и бельмами как баран лупает...
      
       От обидных барских издевательств лицо парня стало темно-пунцовым. Он готов был сквозь землю провалиться, прямо к чертям в преисподнюю. Только бы не слышать этого глумления. Лучше уж под плети, чем слушать такое... Но барыня и не думала наказывать провинившегося...
       - Ладно! Поднимись! Нечего на заднице передо мной елозить..., - великодушно позволила она и с кривой усмешкой поинтересовалась. - С чего это так развеселился? Что за радость?
       - Так ведь, госпожа, когда работа в радость душа завсегда поет. Вот и рвется наружу песня, что на уме..., - чистосердечно ответил Антон, приходя в себя от конфуза.
       Поспешно отряхиваясь от налипших на штаны стружек, он уже спокойно, с достоинством поклонился барыне. Это не ускользнуло от своенравной шляхетки. "Хм-м! Гордец, однако!.." - хмыкнула она насмешливо.
       - Надо же! - вскрикнула уже в голос с притворным изумлением. - Первый раз слышу такое! Холопы рады работе и даже песни от удовольствия поют. Ха-ха-ха!
       - Ну, от чего же не радоваться..., - робко возразил Антон. - Глядите, какая красота!
       Плотник удовлетворенно обвел широким жестом просторную комнату и вздохнул полной грудью, словно приглашая хозяйку разделить с ним приятное впечатление от увиденного. Но Шахновская, увы, была иного мнения.
       - Тоже мне красота! - поморщилась она брезгливо. - Неужели Семен Михайлович всерьез думает, что из этого большого мужицкого... хлева получится знатный замок. Разве что жалкое подобие...
       - Зря вы так! - осмелев, горячо вскрикнул Антон.
       Однако вовремя спохватившись, взял себя в руки, смерил пыл и учтиво поклонился.
       - Простите, барыня! Но вы напрасно над этим творением насмехаетесь..., - как можно спокойнее возразил он замершей в изумлении от его дерзости Шахновской. - Конечно, каменные стены прочнее, надежнее. Действительно, такой замок выглядит и богато, и величественно. Но он холодный, мертвый. А дерево живое. Оно дышит и своим дыханием человеку здоровье, радость, покой дарит... Раньше на Руси бояре не гнушались в таких теремах жить. Вот и Семен Михайлович решил себе такой построить. Этого дома еще вашим внукам хватит...
       - А ты не только наглец непокорный, но еще и краснобай знатный. Одно слово, шут..., - пренебрежительно передернула Мария Андреевна плечиком.
      
       Незаслуженное оскорбление обожгло словно бичом. Антон вспыхнул, яростно сжимая кулаки. Желваки недовольно заиграли на побледневшем лице, но он упорно стиснул зубы и угрюмо нахмурился. Грозный, непреклонный вид холопа озадачил и даже несколько напугал барыню. "Пся крев! Ишь, как вскинулся, жеребчик необузданный! - досадливо выругалась она в душе. - Строптив не в меру, но... хорош!". К вящему своему изумлению, она вдруг заметила, что ей начинает нравиться этот грубый, неотесанный, порывистый и непреклонный, но дышавший молодой свежестью и крепким здоровьем холоп. Вопреки своему спесивому норову Шахновская вдруг конфузливо улыбнулась и попыталась сгладить неловкость.
       - Кх-м, - смущенно кашлянула она и насмешливо, но незлобливо поинтересовалась. - А я гляжу, ты вроде и рад несказанно, что господин Степанищев оставил тебя здесь. Весел, беззаботен. Доволен, что ли?..
       - Да кому же такое паскудство по душе придется? - с неподдельным возмущением вскинулся снова Антон и сник, словно намертво перехваченный удавкой, под колючим взглядом хозяйки.
       - Разве вашим щенкам сладко было от материнской титьки отрываться, - с искренней горечью вскинул он печальный взгляд на барыню. - Так то скотина бессловесная. А каково человеку, против своей воли, из-под родной крыши отрываться. Матерям слез не хватит, горе свое оплакивать...
       - Но-но, не больно жалься! - надменно вскинула бровь Шахновская. - Меня этим не проймешь. Сам-то, гляжу, не больно печалуешься...
       - А что нам холопам, много ли нужно, - развел в ответ руками Антон. - Холоп он, ведь, и малому счастью рад несказанно. Так и я. Спасибо барину, теперь у меня семья есть. Вот дитя с Ганкой ждем. Отцом скоро стану. А как от такой радости не запеть...
       Детская наивность и непосредственность, с которой этот молодой холоп выплескивал свои сокровенные чувства позабавила рассерженную было барыню.
       - Отцом, говоришь, скоро станешь? - хмыкнула она снисходительно. - Ну-ну, это весьма недурно. Новые холопы мне в хозяйстве пригодятся. Тем более такие... Крепкие, здоровые и...
       Шахновская не договорила, а, окинув замершего перед ней холопа оценивающе-испытующим взглядом, неопределенно и в то же время многозначительно ухмыльнулась и вышла. В полном замешательстве Антон топтался посреди комнаты, глядя вслед ушедшей барыне. Вроде и не кричала, не грозила. Вроде поглядела в целом не зло, миролюбиво, но каким-то особым, непонятным взглядом. Что-то тревожное, подозрительное показалось ему в этом взгляде. Но что, понять не мог... Что имела еще ввиду барыня и не сказала?..
      
       "...и любвеобильные!" - вертелось тогда на языке Марии Андреевны и едва, было, не сорвалось. Но горделивая шляхетка вовремя опомнилась и поторопилась уйти прочь, чтобы не показать презренному холопу душевного волнения, а больше вожделения, враз завладевшего ее сознанием. Вот уж год прошел после ее порочной связи со старым другом мужа, однако разбуженная похоть ненасытной самки не утихала. Степанищев словно приоткрыл шлюз, сквозь который хлынула наружу годами копившаяся неуемная страсть. Вырвавшись наружу, она настойчиво и нетерпеливо искала удовлетворения, но не находила его. Теперь, кажется, такой случай ей представлялся...
      
       С того дня Мария Андреевна, вызывая недоумение дворни, зачастила на стройку. Поначалу она искала какой-либо благовидный предлог для этого. Но, в конце концов сообразила, что он, в принципе, ей ни к чему. Муж по-прежнему часто отлучался из дома по своим делам и ей, как хозяйке, естественно, полагалось быть в курсе все происходящего на дворе. Старательно демонстрируя неподдельный интерес к происходящему, она с озабоченным видом исследовала каждый уголок строящегося дома, подолгу задерживаясь в мастерской Пономаря. Сметливые мужики сразу смекнули, в чем тут дело и многозначительно перемигивались, когда в очередной раз с усмешкой наблюдали, как их спесивая барыня торопилась по тенистой аллее к дому.
       - Везет же тебе, москаль! - посмеивались они над недовольно хмурившимся Антоном. - Самую гарную дивчину на селе отхватил. Теперь, вот, от барыни отбоя нет. Вот нашла на старуху поруха. И так, и сяк к тебе ластится. Шо там у тебя медом намазано?.. Дывись, шоб Ганке хватило. А то вона дивчина горяча, быстро той щепке худосочной космы повыдергивает...
       - Полно вам, зубоскалы! Нашли чем потешаться..., - досадливо отмахивался от насмешек парень. - Вам смех, а мне один грех. Сам не знаю, как от этой липучки отвязаться...
       Назойливое внимание к нему Шахновской злило и раздражало его. Он терялся, сбивался с мысли, не мог сосредоточиться на обдумывании весьма важных деталей отделки будущего терема. Инструмент валился из рук, работа не ладилась и шла из рук вон плохо. Зато трепетавшей от нарастающего возбуждения барыне все было нипочем. Не страшась пересудов, (неужели ей смущаться и таиться от какого-то быдла!) она буквально выворачивалась из себя, стараясь привлечь внимание непонятливого или непутевого в амурных делах холопа. Но тщетно...
       - Что же ты на свою хозяйку не посмотришь?.., - с томной усмешкой допытывалась Мария Андреевна у парня, который пытался сконцентрироваться на работы под ее пристальным взором.
       Шахновская присела (виданное ли для гонорной аристократки дело!) на сваленную в углу кучу ароматных стружек, слегка поддернула кверху юбку, открывая точеные лодыжки в атласных чулках, и фривольно откинулась спиной к шершавой бревенчатой стене. Лихорадочно блестевшие глаза буквально сверлили насквозь ссутулившуюся спину плотника. Антон напрягся, но упорно не хотел поворачиваться лицом к хозяйке. Он с еще большим остервенением провел рубанком по жалобно прошипевшей под острым лезвием доске. Торопливо и испуганно упала под ноги длинная змеевидная лента стружки. Женщина опасливо, скрывая отвращение, подняла ленту и поднесла к сморщенному носику.
       - О-о!- протянула она удивленно и, стараясь привлечь внимание угрюмо молчавшего парня, притворно восхитилась. - Весьма пикантный запах! Пожалуй, ты прав. В дереве есть... своя прелесть. Как, впрочем и в человеке. Как ты считаешь?..
       Углубившись в работу, Антон молчал.
      
       - Да повернись ко мне, остолоп, в конце концов..., - вскрикнула , теряя терпение, барыня. - Я с тобой говорю, а не с этими паршивыми стенами...
       - Извините, госпожа, но некогда мне беседы с вами вести, - нехотя повернулся на крик Пономарь. - Работа спешная. И так много времени потерял. Семен Михайлович приедет, за задержку строго спросит...
       - Спросит, спросит..., - согласно кивнула барыня, игриво помахивая подобранной с полу спиралью стружки. - Только он, ведь, спросить может по-разному. Может строго, если я пожалуюсь. А может и простить, коль похвалю...
       Плутовка лукавила. Напряженные отношения с мужем после низменной связи со Степанищевым стали вовсе холодными. Каждый был представлен самому себе. А уж, деловые, хозяйственные вопросы между супругами не обсуждались в априори. Так что вряд ли Семен Михайлович слушал бы мнение блудливой жены. Тем более принимал по ним решение. Но это не должно быть ведомо постороннему взгляду, к тому же холопскому.
       - Да в чем же моя вина? Я ведь от работы не отлыниваю. Вовсю стараюсь..., - встрепенулся встревожено Антон, порывисто подаваясь навстречу самодовольно ухмыляющейся хозяйке. - Только...
       - А ты еще лучше постарайся..., - томно потянулась Шахновская.
       - Так как же..., - растерянно пожал плечами плотник.
       - Как? Все очень просто..., - проворковала шельма, бесстыдно развалившись на облюбованном стружечном ложе.
       Циничная распутница, словно кошка с мышкой, забавлялась с загнанной в угол жертвой.
       - Для начала спой мне..., - протянула она.
       - Что? - не понял Антон.
       - Эка, какой ты бестолковый, - нетерпеливо передернула плечиком барыня. - Ты же, помнится поешь во время работы...
       - Ну, пою...
       - Вот, и сейчас пой!
       - А чего петь?..
       - Пой про эти... Каких их... с-сени, что ли? Куда ты девок зазывал?
       - Так то в песне так поется...
       - Ладно, уж, оправдываться. Кстати, а что такое "сени"? Это что-то, вроде опочивальни?
       - Так это, барыня, как бы вам половчее сказать... Ну такое помещение, перед жилой частью избы или дома. Они предохраняют горницу, там, светелку от ветра и холода. Ну, еще используется для хозяйственных нужд или для скотины...
       - Фу! Как оказывается все прозаично..., - протянула разочарованно барыня, но тут же лукаво прищурилась. - Впрочем, насчет защиты от ветра и холода звучит забавно. Мне как раз потребна защита... от холода.
       - ???
       - Ладно! Давай, пой!
      
       Ах вы, сени мои, сени,
    Сени новые мои, ...
       - нехотя затянул Антон.
       - Не вой! Пой, как раньше пел. С чувством, с огоньком... Про девок давай... - недовольно поморщившись, подстегнула его Шахновская.
       Парень обреченно вздохнул и, набрав побольше воздуха в груди, продолжил песню. Но также тускло, без выражения и особого старания:
      
       Пивовар пиво варил,
    Зелено вино курил,
    Зелено вино курил,
    Красных девушек манил

    "Вы пожалуйте, девицы,
    На поварню на мою!
    На моей ли на поварне
    Пиво пьяно на ходу"...
      
       - Довольно! Видно не дождаться мне сегодня от тебя утешения, - поскучнела барыня. - Что-то ты сегодня без радости поешь. Как голодный кобель на цепи скулишь. Не хочешь хозяйку позабавить, потешить. Не нужна тебе ее милость. Ладно! Помоги мне подняться...
       Шахновская капризно поджала губы и жеманно протянула Антону руку. Плотник бережно взял нежную, тонкую кисть в свою грубую, заскорузлую ладонь и осторожно потянул на себя. На удивление барыня легко подхватилась с места и с размаху ткнулась лицом в его грудь. На миг она буквально прилипла, растворилась в парне, с жадностью изголодавшейся самки вдыхая кисловато-мускусный, терпкий мужицкий дух. Сейчас и она ощущала себя юной ветреницей, точно и не было за плечами лет вдвое превышающих возраст этого молодого, сильного, но бестолкового и неподатливого истукана. От неожиданности Пономарь замер, не смея пошевелиться.
       - Что-то голова закружилась. Проводи меня на воздух, - на удивление кротко и жалобно попросила вдруг разомлевшая и поникшая Мария Андреевна.
       Подхватив оторопевшего парня под руку и прижавшись головой к его плечу, она потащила его к выходу. Коварная интриганка прекрасно знала, что в настоящий момент ни одна пара любопытных глаз за этими, постылыми и омерзительными ей стенами, за сенью деревьев и густого кустарника с интересом следила за развитием событий. Как опытный постановщик, она хорошо отрежиссировала этот спектакль и теперь с удовольствием играла свою роль.
       На широком крыльце, словно невзначай Шахновская запнулась и, притворно смежив глаза, без чувств упала на поспешно подставленные руки холопа. Растерянно озираясь по сторонам, в поисках помощи Антон затоптался на месте с бесчувственной хозяйкой на руках. Но тут она обвила его шею и впилась в его губы страстным поцелуем. От неожиданности плотник едва не уронил ее наземь. Однако в следующий миг она сама легко соскользнула с его рук и непринужденно, как ни в чем не бывало, сбежала по ступенькам в сад.
       - А ты шалун, однако! - игриво погрозила она опешившему парню пальчиком. - Хозяйку у всех на виду целовать вздумал! Впрочем, я не сержусь! Утешил ты меня сегодня на славу! Мне понравилось. Скоро снова зайду. Жди, не скучай...
       Приветливо помахав обескураженному, ничего не понимавшему холопу, Шахновская поспешила к дому, на ходу отряхивая, прилипшие к юбке стружки. Его мелкая, подлая душонка злорадствовала. Казалось, что такого она сейчас сказала. Безобидные, шаловливые слова. Но, словно жгучая крапива, жестоко отстегали они парня по вспыхнувшим от стыда и унижения щекам. А, главное, их слышали! Мерзкое быдло не применет разнесли пикантную новость по двору. "Но я, ведь, заткну глотку каждому. Горячим свинцом залью. Шкуру с живого сдеру. Никто не посмеет слова сказать. Только, дурень, ты не противься. Уважь, ублажи..." - лихорадочно билось в ее развращенном мозгу, вынашивая новые приворотные планы...
      
       Между тем услужливая людская молва уже радостно бежала впереди нее. Пошли, загудели по двору пересуды, расцвечивая новость в свои, более сочные и неприглядные краски...
       ... - Ты, дывысь. Наша баба камяна знову ожила. Жопа зморщена, як яблоко печенее, а закручуе ею, як хвостом собака скаженна..., - с издевкой посмеивались над сумосбродной хозяйкой одни.
       - А ты шо? Роздывлявся, яка в нее жопа?. Вона шо... Перед тобою тоже юбку задерала? - смеялись в ответ другие.
       - Москаль теж гарный! Дывысь, який пруткий! И с паном як ровня якшаеться, и с барыней пышается. Ото добув Михайло себе зятя... разворотливого..., - с мстительным осуждением качали головами третьи.
       Долетела пикантная молва и до господской кухни...
       Хмурый, в подавленном настроении, Антон вернулся вечером в свою коморку. Вопреки сложившейся привычке, Ганка не встречала его, сидя на пороге людской, не кинулась навстречу, не повисла радостно на шее, горячо целуя в обе щеки. "Видать, порадовали уже..." - смекнул плотник в нерадостной догадке. Горестно вздохнув, он толкнул хлипкую, дощатую дверку и шагнул в вязкий сумрак.
      
       Свернувшись калачиком, Ганка безучастно лежала на постели, уткнувшись лицом в подушку. Время от времени плечи ее мелко вздрагивали. Судя по всему, она плакала.
       Потоптавшись обескуражено на месте, Антон присел рядом и бережно тронул жену за плечо. Но та досадливо одернулась и еще глубже зарылась в подушки.
       - Ганочка! Любимая! Ну ты чего? - тихо и как-то неуверенно обратился к ней Антон, но не дождавшись ответа, в сердцах хлопнул себя по коленке и с горечью продолжил сам. - Надо же! Одна зараза нарочно комедию устроила, а другая падлюка эту дрянь уже по селу разнесла, как сорока трескотливая. Эх! До чего же народ у нас охоч небылицы разные плести. В ясный день тень на плетень навести. Кто же такой беспокойный у нас? Кому без брехни житья нет?..
       - Брехня?! Кажешь, брехня?!! - подскочила вдруг с места Ганка, смахивая рукавом слезы.
       Уже тронутое признаками беременности лицо, припухлое и покрасневшее от обидных людских насмешек и пролитых слез, подурнело еще больше.
       - А шо! Скажешь, шо не нянчил барыню на руках, як малу дытину?! - гневно накинулась она на поникшего мужа. - А кто цю гадюку худосочну выцеловывал. Кому вона казала, шо ще прийде миловаться? Шо, паразит, я уже не така для тебе стала, на стару клячу потянуло...
       Выкричавшись, Ганка снова заревела в полный голос и рухнула на постель.
       - Ганка! Да ты что! Опомнись, дура! - взвился уязвленный Антон. - Какая-то сволочь завистливая наплела тебе всякой гадости, а ты и уши развесила. Брехне паршивой поверила...
       - А кому я должна верить? - зло огрызнулась вгорячах расстроенная молодица. - Что я должна думать? У кого правды пытать!..
       - Правды? Какой правды, Ганка! - побелел от возмущения и незаслуженной обиды Антон. - Неужели я хотя бы раз покривил перед тобой душой, что ты вот так...
       Не находя больше слов, он сокрушенно махнул рукой и поднялся, порываясь уйти прочь.
       - Подожди! Ты куда? - подхватилась вслед за ним Ганка.
       - Куда, куда! - огорченно пробурчал Антон и тот час вскричал в отчаянии. - А черт его знает, куда! Разве я знаю теперь, у кого сочувствия искать, если даже ты от меня отвернулась... Вот это я по своей милости в этом... дерьме вымарался! Зараза прилипла, как репей к кобыльему хвосту. Колет, бесит, а не вытащить, не вычесать...
       - Ладно, не злись! - миролюбиво прильнула Ганка к его груди, успокаиваясь. - Я тоже, дура, хороша! Взбеленилась, накинулась. А знаешь, Антончику, як обидно, когда пальцем тычуть и в глаза смеются: "Пономарь барыни юбку завернув...".
       - Я бы эти языки поганые с корнем бы выдрал..., - сжал негодующе кулаки Антон и уже с лукавой примиряющей усмешкой привлек жену к себе. - А что же ты опростоволосилась? Рука у тебя тяжелая. Прикрыла бы языкастому калитку. Чтобы зря не скрипела...
       - Ладно в другой раз так и сделаю. Прикрою так, шо больше не захочет открывать..., - всхлипнула, окончательно успокоившись, Ганка, поднимая теплый и ласковый, участливый взгляд на мужа. - Досталось тебе от этой злыдни. Что же нам дальше от нее ожидать?..
       - Не знаю. Видать, ничего хорошего..., - вздохнул в ответ Антон.
       Так и замерли они в своей темной, душной каморке, обнявшись и тесно прижавшись друг к другу, приглушенные невеселыми размышлениями о спесивой хозяйке, бесстыдно вмешавшейся в их спокойную, мирную жизнь...
      
       Прошло несколько дней. Пересуды стихли. Пикантная история, взбудоражившая дворню, стала забываться. Шахновская внезапно спешно собралась и уехала в имение, на Белую Гору. Казалось, она, удовлетворив свое болезненное самолюбие, а, может, разочаровавшись в бестолковом, неуступчивом холопе, угомонилась и решила забыть об этом подлом упрямце. Антон облегченно вздохнул и с новым остервенением взялся за застоявшуюся в ожидании работу, торопясь наверстать упущенное. Скоро должен вернуться с дальней поездки Семен Михайлович и ему не хотелось выглядеть перед ним нерадивым ленивцем. Оправдываться за вынужденную задержку не хотелось тем более. Гнетущий камень спал с души и работалось легко, с упоением.
       Ах вы, сени мои, сени,
    Сени новые мои,
    ...
       - вырвалось, было, из груди знакомое, но парень решительно подавил в себе любимый напев.
       "Нет, уж, к черту! - сердито чертыхнулся он. - Хватит! Напелся! А то будут мне и сени, и терем с решетками... Не дай бог, залетит муха назойливая на патоку...".
       Он с остервенением замахнулся топором на отесываемую балясину и едва не выронил его, услышав за спиной... насмешливый голос барыни.
      
       - Так, так! - протянула она язвительно. - Вот, значит, как ты скучаешь без меня! Даже поешь... от тоски!
       Изменившись в лице от неожиданного появления хозяйки, Антон на онемевших враз ногах повернулся ей навстречу. Шахновская стояла в дверном приеме, кокетливо поигрывая сорванной по пути ромашкой.
       - Говорят - это цветок любви, - лукаво вскинула она бровь. - По нему девки на парней гадают. Как это? Любит - не любит... Так, что ли?..
       Антон точно онемел. Напряженно насупившись, он исподлобья глядел на барыню, тревожно ожидая, что последует дальше.
       - Мне, что ли тоже погадать, - потешаясь над растерявшимся мужиком, спросила она.
       Мария Андреевна откинула вуаль модной шляпки и с преувеличенным вниманием оглядела цветок. Оторвала лепесток, сделала шаг навстречу замершему Антону и бросила невесомое цветочное перышко ему под ноги.
       - Любит меня холоп..., - в томной загадочности протянула она и оторвала следующий. - Или не любит... Любит или не любит...
       Нежные, белые лепестки, кружась, падали наземь. Барыня с каждым шагом приближалась все ближе. Антон беспомощно отступал назад, пока поясница не коснулась верстака. Дальше отступать некуда, а барыня уже вот, рядом. Лихорадочным огнем горят зовущие глаза, горячим дыханием обдает лицо. Неведомым запахом дорогого парфюма дохнуло от расплесканных по плечам русых локонов распущенных волос. Вот уже томно опустилась на его плечо узкая холеная ладонь и жадно потянулись бесстыдно влажные женские губы к его раскрытому рту. С расширенными от ненависти, отвращения и полной беззащитности глазами Пономарь, уворачиваясь на сколько можно, откинулся назад и ...
      
       ... - Антон! - резко, негодующе, но так спасительно прозвучал в этой гнетуще-зловещей тишине звонкий голос рассерженной Ганки.
       От гневного окрика наглой холопки Шахновская вздрогнула и резвым волчком крутнулась на месте. Ее холодные, серые глаза сузились до тончайших щелок, ноздри хищно вздулись, а лицо от ярости покрылось багровыми пятнами.
       - Э-это-о что так-кое! - буквально прошипела она, угрожающе приближаясь к прижавшейся к стене Ганке. - Кто позволил? Мерзавка! Как ты посмела без спроса уйти с кухни и явиться сюда! Тебе что здесь? Дом свиданий? За мужиком своим соскучилась! Да знаешь ли ты, подлая, что сначала у быдла вонючего работа, а потом свидания. И то, если хозяйка позволит. А я тебе, сучка, позволила?..
       Разъяренная наглым вмешательством в свои дела, а, главное, оконфуженная в своей похоти, Шахновская готова была тут же растерзать своевольную холопку. Она уже было протянула руку, чтобы ухватить ее за волосы и оттаскать как след. Но тут Антон, воспользовавшись паузой, выскользнул из-за спины взбешенной барыни и прикрыл от нее жену. Звонкая пощечина, предназначавшаяся Ганке легла на его шершавую щеку.
       - Не троньте ее, госпожа! - сказал он тихо, но сурово. - Нельзя ее бить. Брюхата она...
       - Пся крев! Ты мне, сучий выбл...ок указывать будешь..., - грязно, по-мужицки, выругалась Шахновская, забыв, что буквально миг назад готова была отдать до последней капли этому презренному холопу всю пылкость своей нерастраченной страсти.
       - Как ты смеешь, мерзавец, перечить мне! - новая пощечина гулко прозвенела в пустой комнате. - Да я тебя... Я вас... Мразь... Быдло... Твари...
       Обезумевшая барыня окончательно вышла из себя. Брызжа слюной, растрепав прическу и едва не роняя на пол чудом удерживающуюся на голове шляпку, она исступленно обрушивала на угрюмо высившегося над ней мужика свои, как ей казалось, ощутимые удары, выплескивая с ними всю злость, досаду и горечь.
       - Замордую гада! На конюшню! В плети! - едва не плача, визжала, беснуясь, она. - Дитя они ждут! Я вам покажу дитя! Впрочем...
       Шахновская вдруг остыла, обмякла и скривилась презрительной усмешкой. В ее глазах коварством загорелся мстительный огонек...
      
       ... - Впрочем рожай! - насмешливо повторила она. - Мне холопы нужны. Молодые, здоровые. А то на руднике мрут, как мухи. Так что пусть растет, пока его отец в норе гнить будет. Глядишь, на смену как раз подоспеет...
       Она смерила холодным, надменным взглядом побледневшего Антона и испуганно прижавшуюся к нему Ганку.
       - Вот так-то, холоп! Сукин сын! - хмыкнула она, расплываясь в змеиной коварной ухмылке. - Я, ведь, тебя предупреждала. Не перечь мне, покорись... Жили бы в покое и радости. А теперь жизни собачьей, на псарне, позавидуешь. Мать свою, суку, не раз вспомнишь, покаешься. Думаешь, у барина защиту найдешь. Не надейся. Пока он приедет, тебя уже вместе с каторжниками под землю спрячут. А я уж найду, что ему сказать... Эй, Панас!
       Шахновская выглянула в окошко и позвала старосту. Тот час в дом угодливо просунул крысиную морду Пасюк.
       - Звали, панночка? - подобострастно склонился он в поклоне, с готовностью ожидая распоряжений.
       - Значит так, Панас. Этого москаля в кандалы и на рудник. Сегодня же! Не мешкая! - кивнув на Антона, приказала она и повернулась к Ганке. - А его сучку брюхатую отправь на Белую Гору. Нечего ей на кухне прохлаждаться. Пусть с бабами в поле работает. И гляди, чтобы не отлынивала. Сам за ее работой проследи...
      
       Смерив соперницу полным ревнивой ненависти взглядом, Шахновская горделиво вскинула голову и направилась к выходу.
       - Панночка! - кинулась было ей в ноги ошеломленная и подавленная таким изуверским решением Ганка.
       Но Антон на ходу перехватил жену и крепко прижал к себе.
       - Не надо! Не унижайся! Каменного сердца нашими слезами не пронять..., - глухо промолвил он, успокаивая безутешную Ганку. - Тебе нельзя... Береги себя и дите сбереги...
       В горле предательски запершило. Он ткнулся носом в оплетающую короной голову косу жены, скрывая от посторонних глаз душевное состояние.
       - Хватит, москалик, с девкой миловаться. Ходим за мной..., - противно проскрипел за спиной голос старосты и настойчивое подергивание за рукав.
       - Пошел прочь, паскуда! - зло огрызнулся Пономарь. - Или еще не все зубы тебе выбил? Подождешь. Успеешь натешиться...
       - Но-но! Гляди какой смелый вышукався, - отодвинулся на всякий случай подальше Пасюк. - Подывлюсь, як ты, сукин сын, в кандалах спивать будешь...
       - Ну, ты больно уши не развешивай! Уж, тебя не потешу..., - презрительно сплюнул в его сторону Антон и снова повернулся к Ганке. - Ты к своим сейчас иди. К Катерине, с Данилой. К отцу все равно эта гнида не пустит. Не плачь... Бог даст, образуется все... Может свидимся...
       От этих слов Ганка зашлась в полный голос.
       - Ой, лышенько! Что же это делается?! - вскричала, причитая, несчастная молодица. - Да за какие такие грехи на нас такая напасть свалилась... Господи, если ты бачишь, если ты чуешь, врятуй нас от этой беды...
       - А ну, цыть, дура! - обеспокоено цыкнул на нее староста и привычно замахнулся неизменным кнутовищем. - А то зараз быстро успокою...
       Поежившись под суровым взглядом Антона, однако, приблизиться к Ганке не посмел, а со стороны погрозил и Пономарю.
       - И тоби хватит уже пышаться. Давай, ступай за мною. Ехать вже треба, а то барыня...
       - Ничего не случится с твоей барыней, - отмахнулся плотник и, крепко поцеловав жену, шагнул к двери.
       Точно собираясь прыгнуть в омут, он глубоко вздохнул, набирая полные легкие воздуха, сделал шаг на улицу и лицом к лицу столкнулся... с барином.
       - Тише! Сшибешь с ног! Не видишь что ли? - пробормотал Шахновский, морщась от боли (вгорячах Антон успел наступить ему на ногу) и поинтересовался. - Куда это ты так спешишь, что все на своем ходу сметаешь?..
       Семен Михайлович отодвинулся в сторону и вопросительно посмотрел на окаменевшего от неожиданности плотника. Меньше всего Антон ожидал этой встречи. И теперь не знал - то ли радоваться ей, то ли остерегаться...
      
       - Ну, чего уставился? Хозяина не признал? - допытывался барин, подозрительно оглядывая всех присутствовавших в это время в доме. - Да что случилось, в конце концов? Может мне кто-нибудь пояснить? Вроде здесь какой-то шум был?..
       Пономарь упрямо молчал, не в состоянии выдавить из себя ни слова. Это вывело из себя Шахновского.
       - В чем дело, Антон? - повысил он голос нетерпеливо. - Ты можешь мне ответить, что здесь произошло? Панас, а ты что тут делаешь?..
       - Так это, барин..., - часто закивал головой староста, угодливо кланяясь. - Мария Андреевна приказали москаля на рудник отправить, а он, бисова душа, противится...
       - Куда? На какой рудник? - опешил барин и удивленно уставился на Антона. - Что случилось?
       - Вот, Дождался барской милости..., - обреченно развел тот руками, не смея сказать барину об истиной причине своего наказания.
       - Ничего не понимаю! - досадливо морщась, пожал плечами Шахновский и снова стал допытывать своего мастера. - Ты мне толком можешь пояснить, в чем твоя вина? За что таких "почестей" удостоился...
       - Так он же скаженный! Ни в чем барыне, нашей милостивице, подчиняться не хочет, - льстиво выскочил вперед Пасюк.
       Желая самолично прояснить неизвестную ему ситуацию и, пользуясь случаем, наговорить от себя на ненавистного москаля, Панас принялся вовсю живописать произошедшее на усадьбе.
       - Перечит ей во всем, от службы наотрез отказывается. Сколько же можно терпеть такого строптивца. Еще и на меня, разбойник, замахивается, расправой угрожает...
       Шахновский с удивлением, точно впервые, поглядел на покорно топтавшегося перед ним молчаливого плотника, соображая по какому случаю тот мог так взбунтоваться.
      
       - Неправда! - вскрикнула Ганка и порывисто бросилась барину в ноги. - Панычку! Милостивый! Бреше все Панас. Не слухайте його. Злый вин дуже на Антона. Помститься хоче. От того и наговарюе, ирод проклятый!..
       - Подымись! - нахмурившись приказал ей Шахновский. - И не кричи! Я не глухой. Давай, говори спокойно. Кто на кого наговаривает. А, главное, что...
       - Ганка, не надо! - с мольбой в голосе пытался остановить ее Антон. - Семен Михайлович, не слушайте ее. Вгорячах наговорит сейчас глупостей...
       - Мне все равно, кто и чего сейчас наговорит! - чеканя каждое слово, нервно повысил голос Шахновский. - Я хочу, наконец, понять. Что происходит в моем доме, в мое отсутствие. Почему людей, которым я склонен доверять, ни с того, ни с сего отправляют на работы с каторжниками. Это ясно?
       Семен Михайлович, теряя терпение, едва не сорвался на крик. Холодный, надменный взгляд и металлические нотки в голосе не сулили присутствовавшим ничего хорошего.
       - Это ясно? - повторил с нажимом он, сердито зыркнув на оробевшую Ганку.
       - Ясно, панычку, ясно! - горячо согласилась молодка и зачастила, боясь, вдруг ее снова перебьют или вовсе не дадут выговориться. - Слава богу, что вы приехали. Слава богу... Почув Господь наши молитвы. Не дал греху свершиться... Не повинен Антон. Ни в чем не повинен. То, выбачьте, барыня все затеяла...
       - Так! Интересное дело! - настороженно протянул Шахновский, бросил суровый взгляд на понурого Антона и снова повелительно кивнул Ганке. - Продолжай!
       - Барин! Не слушайте цю дуру! - вновь вмешался обеспокоенный староста, смекнув, что сегодня и ему может достаться "на орехи". - Ее Мария Андреевна приказали на село отправить. С бабами в поле працювать. Ото вона теперь и казыться...
       - Замолчи! - зло осек его Шахновский. - не вмешивайся! С тобой у меня еще будет разговор. О твоих делах... Ступай! Здесь я сам разберусь...
       - Барин! Так, ведь, барыня..., - растерянно развел руками Пасюк и его маленькие глазенки испуганно затаращились.
       - Ступай прочь! - гневно сверкнул в ответ Семен Михайлович и холодно кивнул оторопевшему старосте на дверь.
       Тот еще с минуту растерянно топтался на месте, но под тяжелым взором барин поспешно юркнул вон.
       - А ты продолжай! - с невозмутимым спокойствием Шахновский повернулся к молодой холопке. - Что там хозяйка такого затеяла?..
       - Так ото ж зачастила она сюда. Проходу Антону не дает, на шею вешается, як девка гуляща... Ой, панычку, звыняйте. Вырвалось ненароком...
      
       Ганка испуганно, по-детски, прикрыла ладошкой рот и замолчала, боясь барского гнева.
       - Дальше..., - ледяным тоном приказал Шахновский.
       - Ой, боюсь, панычку...
       - Дальше..., - громыхнул его голос артиллерийским залпом.
       - Ото вона на руки йому лизе, целуе при людях, - с осторожной опаской, полушепотом продолжала перепуганная молодица. - Благае його, шоб он ее того... уважил. Сегодня только с Белой Горы приехала, с коляски выскочила и сразу сюда. А я бегом следом. Забегаю, а вона... Його до стены приперла и вже цепляется, а я...
       - Довольно! - неожиданно оборвал ее Шахновский. - Ступай! Мне с мужиком твоим с глазу на глаз поговорить нужно.
       - Ой, панычку! Та вин же не виноват! - запричитала было Ганка.
       - Иди, иди! Не бойся! Ничего я с ним не сделаю! - снисходительно хмыкнул барин, слегка подтолкнув перепуганную женщину к двери. - У нас мужской разговор будет, без лишних ушей...
       Когда Ганка вышла, он повернулся к Антону.
       - Ну что? Так дело было?..
       Тот, не поднимая глаз, согласно кивнул головой.
       - Отвечай, когда спрашиваю! - раздраженно рявкнул барин. - Что ты мне башкой киваешь, как телок на привязи... Тебе зачем язык приложен? Или сказать в свое оправдание нечего?..
       - Все так! Теперь воля ваша, барин. Вам решать виновен или нет. Коли чувствуете вину, судите. Но я за собой вины не вижу. Я - холоп, мастеровой человек. Плотничать, столярничать - мое ремесло. А баб тешить, ублажать, уволь... На то иная сноровка нужна...
       - Ой, ли! - насмешливо передразнил его барин. - Помнится, Степанищев очень даже тебя расхваливал, когда о своих банных историях рассказывал...
       - Тот срам на его совести! - покраснев, угрюмо проворчал в ответ Антон. - Я мастер, а не бабник. Бог - свидетель. На мне греха нет... Судите, наказывайте, если заслужил, только не позорьте...
       - Ладно, разберусь! - уже спокойно и даже равнодушно махнул рукой Шахновский, считая на этом инцидент исчерпанным. - Давай, лучше покажи мне, что тут наваял без меня, мастер...
      
       Он прошелся по комнате, внимательно и с интересом разглядывая все, что было сделано в его отсутствие. Оживленно, с восхищением, повертел в руках искусный ажур резных наличников. Приставил их к стене, представляя, как они будут выглядеть на месте. Внимательно проверил другую работу. Казалось, он полностью поглощен делом и совсем забыл о неприятном разговоре. Но вдруг лицо его потемнело, брови сердито сошлись на переносице. Он в сердцах треснул попавшейся под руки болванкой по верстаку и остервенело швырнул ее в угол. Антон побледнел и напрягся, силясь понять причину барского гнева.
       - Твою мать! Курва драная! - зло выругался он и в исступлении, не стесняясь в выражениях, продолжил выкладывать все известные ему ругательства. - Шляхта спесивая! Бл...дь салонная! Подстилка кобелиная! Потаскуха херова! Тварь ненасытная!
       Семен Михайлович обезумев от гнева, яростно подхватил с верстака киянку и иступлено принялся колотить ею по дощатой столешнице, словно гвозди вколачивая в нее ругательства.
       - Сука блудливая! Сколько же ты будешь издеваться надо мною! - стенал в отчаянии он. - Все никак угомониться не можешь. Пиз...у свою рваную не натешишь. Зря пожалел тебя отец в молодости. Снес бы лучше он тебе, паскуда, голову, как гнилой гарбуз. Глядишь, никаких проблем сейчас не было. И дышали бы все спокойно, никто бы воздух своей вонью не портил...
       Антон, вжавшись в угол, с немым изумлением наблюдал за разбушевавшимся хозяином. Никогда он еще не видел его в таком состоянии. Впервые, тогда в Бахмуте, он ему показался холеным, избалованным, чопорным и надменным аристократом, привыкшему к роскоши и праздности. Но позже он увидел в нем увлеченного и решительного, любознательного и трудолюбивого реформатора-созидателя. Видел Антон и жестокого, непреклонного сатрапа, который безжалостно карал подлых холопов за малейшую провинность. Однако в полной мере познал его интерес, великодушие и достойное, уважительное отношение к мастеровому человеку. Во всех случаях барин был сдержан, невозмутим, хладнокровен и даже холодной отстраненностью порой веяло от него. Но что бы вот так!? Такого Шахновского Антон еще не видел. Будто вовсе и не родовитый помещик-аристократ, а базарный забияка и сквернослов, ломовой извозчик бесновался сейчас перед ним.
       Словно разъяренный зверь в клетке, огорченный, опозоренный подлой женой, метался он по светелке, вымещая на всем свою злость. Годами копившаяся горечь, не стесняясь в выражениях, не стыдясь эмоций и чувств, мощным артезианом хлыстала из исстрадавшейся, измученной души наружу. Пронзительным криком сердца не выдержавшего чрезмерной муки предохранительного клапана.
       Гнев и обида стихли также неожиданно, как и вспыхнули. Видать спало давление от выпущенного на волю пара. Разбитый и обмякший Шахновский замер посреди комнаты, в которой после его истошного крика вдруг повисла гнетущая тишина. Семен Михайлович тяжело дышал, приходя в себя. Побагровевшее от напряжения лицо постепенно светлел. Он устало смахнул со лба испарину и бессильно опустился на сложенные у стены доски.
       - Ну, вот и все! - сиплым, сорванным от крика голосом выдавил он. - Разобрались. Определили и правых, и виноватых. На этом и закончим. Слишком много внимания такой... никчемности.
       Он поднял печальные, полные душевной муки и разочарования глаза на молчаливо переминавшегося рядом плотника и вымученно улыбнулся.
       - Такие-то вот наши дела, братец! Об одном прошу - пусть этот разговор и все это..., - барин неопределенно махнул рукой в воздухе. - ... останется здесь...
       - Так ничего и не было, Семен Михайлович! - удивленно вскинул бровь Антон. - Мы вроде только о делах и говорили. Ну,... поспорили маленько, что дальше с этим домом делать. А как же иначе...
       - И то правда... поспорили...на славу..., - благодарно кивнул в ответ Шахновский смекалистому работнику и ободряюще хлопнул его плечу. - Давай лучше решим, что дальше делать будем...
      
       От этих слов Антон повеселел и облегченно вздохнул. Тяжеленная гора свалилась с плеч. Всего лишь волей внезапного случая страшная беда, шаловливо погрозив пальчиком, прошла стороной, не нарушив покоя его семьи. По крайней мере, так ему казалось. Мог ли знать он, что на самом деле она лишь притаилась за ближайшим взгорком, кровожадно выглядывая и поджидая удобного случая, чтобы нанести свой коварный удар. Пока же все казалось вокруг безмятежным, приветливым, покойным. Душа радостно млела от оказанной милости и была готова дарить окружающим ответную радость и тепло.
      
       О чем говорил Шахновский с женой и говорил ли вообще, никому неведомо. Казус-то сугубо личный. Только с того дня ни Антон, ни Ганка больше не видели взбалмошную греховодницу. Точно ее и в помине не было. Мария Андреевна, видимо, перегорев или пересилив обуявшую ее страсть тоже не искала больше встреч с опротивевшими ей холопами. Хотя, кто знает, может мстительная натура и жаждала расплаты и строила коварные планы. Как знать. Видно, время ее еще не приспело.
      
       Пока же жизнь на городской усадьбе вошла в привычный, размеренный и полусонный ритм. Без каких-либо душевных потрясений и сумасбродства. Так или иначе, теперь ничто и никто не мешали Антону всецело отдаться застопорившейся работе. Дело спорилось легко и быстро. К Илье задуманный терем был готов и светло золотился ребристыми янтарно-желтыми боками среди изумрудной зелени парка. Радости завершения строительства не омрачила даже гроза и проливной дождь такой обычный для этого дня.
       - Видишь, как мы удачно подгадали! - смеялся довольный Шахновский, подставляя лицо под крупные дождевые капли. - Сам Илья-пророк окропил святой водой нашу новостройку.
       Барин в нитку промок под ливнем, но не спешил прятаться под крышу. Он еще и еще раз с удовольствием обходил вокруг деревянного дива, любуясь узорчатыми наличниками, резным крыльцом и другими плотницкими причудами.
       - Красота! Ах, красотища какая! А! - восхищенно восклицал он, то и дело оборачиваясь горящим взором к польщенному мастеру. - Нет! На Спас гостей соберу здесь. Как пить дать, соберу. Не могу удержаться, чтобы перед соседями и приятелями этим чудом похвастаться. Молебен закажу. Все честь по чести...
       Он снова повернулся к Антону и горячо похлопал по плечу.
       - Молодец! Право слово, молодец! Чудная работа! Спасибо, утешил. Так что можешь собираться...
       - Куда собираться? - не понял сразу Антон и в его душе шевельнулась зыбкая надежда на потаенное...
       - К теще! На Белую Гору! - хохотнул весело Шахновский и уже серьезно добавил. - Действительно. Давайте, перебирайтесь с женой на село. Чего вам тут, в тесной каморке, ютиться. Тем более, я слышал, скоро вас трое будет...
       - Да, вот, даст бог, дождемся по осени дитя..., - смущенно покраснел Антон.
       - Ну вот и переезжайте. Там двор пустеет. В прошлом году хозяин помер. Усадьба хорошая, над Донцом. До тещи рукой подать. Да и от греха подальше. Не ровен час...
       Семен Михайлович нахмурился и замолчал, что-то еще обдумывая.
       - Вы опасаетесь..., - осторожно начал было Антон.
       - Ничего я не опасаюсь, - досадливо крякнул Шахновский. - Говорю же, не ровен час. Мне дома сидеть, тебя сторожить, недосуг. А пока меня нет. Мало ли что может случиться. Видишь, как вовремя я тогда подоспел. Искал бы сейчас у чертей, в преисподней. К тому же я тебе новое дело придумал...
       Антон вопросительно уставился на барина.
      
       - Старую ригу на дворе помнишь? - спросил барин. - Ну, ту, что в дальнем углу, за каретным сараем. Вот... Столярку там оборудуешь. Мальцов наберешь, учить ремеслу будешь. А еще, мебель будешь делать...
       - Какую мебель? Из чего?.. - удивился Антон.
       - Как из чего?! Из дерева конечно! - усмехнулся барин. - Михайло, тесть твой, как раз и будет тебе материал подвозить. Думаю еще свою лесопильню открыть. Чтобы не возить бревно за сто верст, чтобы доску из него сделать. Так что будешь и дома, и при деле. Что, не ожидал?
       - Не ожидал! - вздохнув, честно признался парень и протянул вроде как разочарованно. - Дома ли...
       - А ты что думал? - изумился в ответ Шахновский. - Что я тебя обратно в Рассею отправлю, к Степанищеву под каблук. Э, шалишь, парень. Не надейся. Я тебе уже говорил, что мастерами не разбрасываюсь. К тому же зачем тебе туда?..
       Барин то ли с сочувствием, то ли с сожалением, а может и с насмешкой, поглядел на разочарованного холопа.
       - Отписал мне тут, по весне, твой прежний хозяин..., - хмыкнул он желчно. - Жаловался, что хозяйство в разорении. Недород был и падеж в стаде. Еще и грозой пожгло. Еще и пенять мне принялся, шельмец. Дескать, деньги ему задолжал за работу мужиков его на солеварнях, а старосту и слуг у себя задержал без уговору.
       - Так что, Зуев не вернулся в Степанищево? - удивленно переспросил Антон.
       - В том то и дело. Как с Бахмута с мужиками своими съехал, так, словно в воду канул... Пропал...
       - Пропал... Значит ничего Кондрат не рассказал в деревне моим..., - в отчаянии протянул Антон и с мольбой вскинул глаза на Шахновского. - Как там отец с матерью?..
       - О холопах своих Григорий мне не отписывал. К чему мне знать, как его дворня живет ..., - сухо отрезал построжавший Шахновский и недовольно поморщился. - Ты вот что, Антон... Чем по прошлому горевать, лучше устройством своей нынешней жизни займись, о будущем подумай...
      
       Заброшенная, бесхозная усадьба встретила новых хозяев обветшалостью и запустением. Стены приземистой мазанки рыжели осыпавшимися углами и неприветливо таращились маленькими оконцами. Просторный двор зарос непролазным бурьяном, сквозь который с трудом угадывалась едва приметная тропка к крыльцу. Столбы широкой террасы угрожающе подкосились, а крыша уныло чернела полусгнившей соломой.
       - Да-а-а! Хороша усадьба! - насмешливо протянул Антон, вспомнив, как ему расхваливал ее Шахновский. - Тут лет сто, наверное, никто не жил...
       - Ну, чего ты смеешься, - укорила его Ганка и миролюбиво усмехнулась. - Зато теперь у нас свое хозяйство есть. Своя хата, свой двор. Остальное - дело наживное. Наведем порядок. Картиночка будет, а не хатиночка!..
       - Конечно! Чего нам горевать! Будем жизнь свою устраивать, о будущем думать..., - согласно кивнул в ответ Антон, обнимая радостно-возбужденную жену и, как бы отвечая барину на его последний упрек. - Будет у нас на дворе и мир, и порядок, и покой...
       Носком сапога он решительно сшиб в сторону сухой стебель выросшего на дорожке чертополоха и, подхватив узлы с небогатым скарбом, повел жену к хате...
      
       - Э-гей! Есть хто живой?!..
       - Батько! - радостно встрепенулась Ганка, узнав донесшийся со двора голос отца.
       - Слава богу! Приехали! А чего в хате сховались? Не дай бог, еще завалится развалюха... Чего сюда пришли, а не домой? - расспрашивал растроганный лесник, крепко обнимая вернувшихся в село детей. - Ну, теперь все вместе, в гурте будем. А то мы с бабой вже скучать без вас начали...
       - А то мы на краю света были. Верхнее же вот, рядом. Рукой подать... Захотели и уже в гостях..., - усмехнулся в ответ Антон.
       - Та воно то так, сынок, - согласился Михайло. - Но, знаешь же, то работа, то забота. Некогда по гостям разъезжать...
       - А от куда же ты узнал, что мы тут? - вопросительно улыбнулась отцу Ганка. - Яка сорока настрекотала...
       - Та Пасюк с утра приходил, - махнул нехотя Михайло. - Евдокия аж перелякалась, когда його на дворе побачила. Он же никогда у нас не появлялся в лесу. А тут приплелся. Каже: "Ставь, Михайло, магарыч! Я упросил Шахновского, шоб детвору твою на Белую Гору вернул. Ще и хату дал..."
       - От зараза брехливая! - изумленно всплеснула руками разгневанная Ганка. - А за то, что Антона чуть на рудник не увез, не просил магарыча?
       - Як на рудник? - встревожился Михайло. - Про це ничего не рассказывал...
       - Конечно, не расскажет, як барыня казыться. У нього же до нее любовь большая. То ж пошана його..., - с отвращением проворчала Ганка.
       - Ганка! Будет тебе! Зачем старое ворошить, худое вспоминать..., - миролюбиво упрекнул жену Антон.
       - А якого черта он лезет не в свое дело! - огрызнулась Ганка. - Бачишь, магарыч йому треба. Ладно! Черт с ним. Як вы тут сами живете? Як мама?..
       Отмахнувшись от худых мыслей, как от назойливой мухи, она ласково прильнула к отцовскому плечу.
       - Та мы ничего. Живем по-стариковски. Чего в лесу не жить. Красота! Тихо, спокойно..., - пожал плечами лесник и насмешливо оглядел младшую любимицу. - Дывлюсь, ты тоже ничего... Раздобрела при панской кухне. Он, какой живот отъела. Шо, барыню объедала. Или, может, решила нас с бабой внуком порадовать?..
       Ганка смущенно покраснела и стыдливо спряталась за широкую спину Антона.
       - Решила, решила... - подтвердил Антон и с радостной улыбкой оглянулся на жену.
       - Вот и хорошо! Вот и ладненько! - обрадовано подскочил на месте Михайло. - Це дуже гарна новость! Треба бабу порадувать, нехай холсты белит, приданное дитю готовить. Ну, все! Поехали до дому...
       - Так мы же вроде дома... - удивленно глянули на него молодые.
       - Так якый то зараз дом? - небрежно отмахнулся лесник. - Ще развалится и придавит, пока спать будете. У нас поживете, пока цю халабуду в порядок приведем. Я очерету на крышу уже насушив. Даниле сказал, чтобы глины накопал, стены обмазать. А там посмотрим, что еще нужно... Завтра толоку соберем. Все, теперь поехали. Евдокия там с обедом заждалась...
      
       Родня, обрадовавшись возвращению в село Антона и Ганки, дружно принялась помогать им в обустройстве на новом месте. Евдокия с Марфой месили глину. Подоткнув подолы, женщины ходили по кругу друг за другом. Энергично разминая босыми ногами сырое месиво, они с веселым лукавством напевали:
      
       Як до мэнэ Якив прыходыв,
    Коробочку ракив прыносив.
    А я тии раки забрала,
    А Якова с хаты прогнала.
    - Иды, иды, Яковэ, с хаты!
    Нигдэ тоби, Яковэ, спаты!
    Нигдэ тоби, Яковэ, спаты,
    Бо на пичи батько и маты.
    А на скрыни сын та нэвистка, -
    Нэма тоби, Яковэ, миста.
    А в люлюки братови диты, -
    Нигдэ тэбэ, Яковэ, дитэ.
    А у синцах - злые собакы, -
    Забьют тоби, Яковэ, бакы!
    Избириться, хлопцы, по грошу,
    Купить мини ленту хорошу.
    А я буду в лентах ходыты,
    Будут мэнэ хлопцы любыты.
      
       - Лучше, лучше мните! - с притворной строгостью подгонял их Михайло. - А то петь вы горазды. Так и танцюйте як след...
       - Ты свое дело робы как след, а за нами не придывляйся! - шутливо огрызнулась, широко улыбающаяся и счастливая Евдокия. - А то бач як. Не успели бабы юбки задрать, а вин уже вытаращився, командуе шо робыть треба...
       - Як же за вами не смотреть! - в тон парировал лесник, подмигивая мужикам. - Вон как про хлопцев поете. Чтобы любили вас лучше...
       В это время Антон с Данилой, принимая от тестя тугие связки сухого очерета, перекрывали крышу. Ганка с Катериной, подпевая доносившемуся с улицы мотиву, слаженно орудовали в хате вениками, тряпками и скрепками, тщательно оттрирая, отчищая и выскабливая скопившуяся грязь и пыль. Подросшие за это время Галочка и Тарас старательно пололи бурьян. Даже старый дед, от хворобы не выходивший последний год из хаты, и тот натужно опираясь на суковатую клюку, притащился посмотреть на новый двор. Присев на прокаленной солнцем завалинке, он раскурил любимую люльку и со стариковской придирчивостью подслеповато следил за происходящим. То и дело слышался его дребезжащий голос, докучливо спрашивающий или укоризненно распекающий.
       - Диду, та посиди ты мовчки! - в сердцах вскрикнула невыдержавшая стариковское бурчание Марфа. - Шо мы - дети малые. Не знаем, як треба робить... Дывысь, який грамотей нашелся...
       - Не ругай його, сваха! Хай старый потешиться. Шо ж йому мовчки сидеть..., - миролюбиво остановила ее Евдокия и сама повернулась к деду. - Сват! Ты бы лучше нам заспивав. Что-то давно мы твоих песен не чулы. Повесели душу, чтобы легче работалось...
       - А шо ж, девчата, вы заспивати? - с готовностью откликнулся повеселевший дед.
       - Так кажу же тебе, веселую...
       - Ну, ладно!..
      
       Ой, на гори та жныци жнуть,
    Ой, на гори та жныци жнуть,
    А по-пид горою,
    Яром-долыною,
    Козакы йдуть.
    Гей, долыною, гей,
    Широкою
    Козакы йдуть...
       - молодо и чисто зазвенел над двором голос поющего старика.
      
       - Диду! Мы же не жнемо, а месим... - засмеялась Евдокия.
       - Месить, месить... Добре месить... - кивнул в ответ дед и продолжил:
      
       Ой, мини с жинкою нэ возиться,
    Ой, мини с жинкою нэ возиться,
    А тютан та люлька казаку в походи пригодыться.
    Ой, хто в лиси озовыся,
    Ой, хто в лиси озовыся,
    Та выкришем вогню, та покурым люльку, нэ журыся...
      
       Уже к вечеру хата преобразилась. Словно боровик после теплого дождя она буквально приподнялась над землей. Раздалась в боках, гордо держа над собою высоченную, еще не усевшуюся серовато-желтую шевелюру новой крыши. Под жаркими лучами летнего солнца, замешанная с кизяком и соломой, глина быстро высыхала, радуя глаз просветленной свежестью обновленных стен.
       - Ну вот! Осталось крейдой выбелить и не не хата, а игрушечка будет, - удовлетворенно заключила Евдокия, вытирая о фартук мокрые руки и любуясь проделанной работой.
       - А осенью садок вычистим, в порядок приведем. Чтобы було где дитине гулять. Грушкой, або яблочком поласуваться..., - деловито добавил Михайло. - Огород на Донец дывиться. Нашу хату видно. Так шо, с кручи спустились и вже в гостях. Будешь, Антон, тещи кричать, шоб горилку на стол ставила, зятя в гости встречала...
       Все весело рассмеялись над шуткой.
       - А шо? - оживился вдруг лесник. - Поробылы мы сегодня добре. Треба и закусить як след. А, мать?
       Михайло вопросительно повернулся к жене и лукаво подмигнул.
       - Есть у тебя шо до столу? Надо бы це доброе дело обмыть... Шоб стены не осыпались и крыша не текла... Як, дед, считаешь?..
       - Треба, треба, - оживился прикорнувший на солнышке дедусь. - А як же! Я теж хочу у внуков в новой хати выпить, шоб им тут гарно жилось...
      
       Усталый, но довольный Антон вытер со лба пот и расслабленно опустился под старую раскидистую яблоню, умиротворенно наблюдая за происходящим. Возле дощатого, колченого стола деловито сновали Евдокия с Марфой, доставая из глубоких тещиных корзин, привезенную с лесного хутора снедь. Катерина сбегала до своей хаты, принесла горку глиняной посуды и теперь помогала матери накрывать на стол. Ганка, видать, тоже устала от дневных хлопот. Слегка побледневшая и осунувшаяся, она сидела на теплой завалинке и тихо возилась с доверчиво льнувшими к ней племянниками, которые соскучились за своей нянькой от долгой разлуки. Дедусь протащился от хаты до покошенного плетня и что-то выглядывал в потемневшей от опускавшегося вечернего сумрака степи. Его сгорбленная, высохшая фигурка рельефно чернела в лучах заходящего солнца. Михайло с Данилой, подошли к старику, о чем-то переговариваясь. Через минуту над головами мужиков в воздух поднялись густые клубы ароматного табачного дыма.
       "Моя хата, моя семья, моя родня... Какого еще счастья в жизни нужно? - растроганно подумал Антон, глядя повлажневшим взором на эту домашнюю идиллию. - Разве это не счастье? Собрались всем гуртом, большой семьей. Дружно поработали, мирно, ладком поговорили о житье-бытье. За одним столом собрались. Красота..."
       - Мужики! Хватит лясы точить, воздух цигаркой портить. А ну, давайте за стол! - скомандовала Евдокия, прерывая благостные мысли молодого зятя.
       С пересмешками и шутками родня потянулась к накрытому столу. Чему-то внутреннему, душевному усмехнулся и Пономарь, спеша вслед за остальными.
      
       СVм'я вечеря коло хати,
    ВечVрня зVронька встаT.
    Дочка вечерять подаT.
    А мати хоче научати,
    Та соловейко не даT...
      
       Не с этой ли хаты и не с него ли, моего далекого предка, положившего в тот день начало новому роду писал эти строки Великий Кобзарь? А может с таких же, как он сирых, обездоленных бедолаг писал горемыка, наслаждаясь вместе с ними зыбким покоем и хрупким мужицким счастьем...
      
       В декабре, накануне Николы, утонувшая в глубоом снегу хата Пономарей огласилась детским криком, возвещая мир о рождении новой жизни и теша господское тщеславие прибавлением еще одной холопской души.
       - Слава богу! Дождались! Гарного хлопчика поймали! - радостно щебетала счастливая Евдокия, сама принимавшая у дочери роды. - Дывись, який гарный, вродливый. Як ангелочек! Дай бог, шоб такой же щасливый був наш Николка...
       - Как Николка? - встрепенулся из закутка побледневший от волнения Антон.
       Все это время, пока теща хлопотала возле метавшейся в схватках Ганки, они ерзали с Михайлой в беспокойном ожидании в углу, за печкой, куда их загнала непреклонная Евдокия.
       - Сидите смирно. Нечего вам тут под ногами путаться, высматривать..., - сказала, как отрезала.
       - Почему Никола? - переспросил снова Антон. - Это в честь...
       - А як же! Завтра же Никола. От и хлопчика так наречем..., - с готовностью пояснила теща.
       А я думал в честь деда... - протянул разочарованно молодой отец. - Моего-то отца тоже Николаем кличут...
       - Тю! Дурна баба! Так и то правда. В честь деда наш хлопчик зваться будет!.. - сконфуженно вскрикнула Евдокия, уловив душевную боль зятя. - Ото ж, дывись, як гарно пришлось. И святой день, и твой батько. Еще и приметы гарни. Снегу Никола зимний багато дал, так нехай и нашему Николке в жизни щастит...
       - Дай-то бог. Хай хоть йому в жизни припаде. Не так, как в нашей жизни..., - согласно кивнул и высунувшийся из укрытия лесник, обрадованный новому внуку.
      
       Счастье... Не торопилось оно к этой нарядной, уютной, согретой душевный теплом хатке. Вон уже высунулась из-за знакомого пригорка спрятавшаяся там до срока беда. Вон, уже нахмурила брови коварная, слегка погрозила костлявым перстом...
      
       - Ну, Михайло, ты себе и зятя прыдбав! - с притворным сожалением покачал головой Пасюк, встретив на господском дворе лесника. - У москаля твоего оказывается глаз дурный!..
       - То, мабуть, у тебе зеньки крысячи дурни. Бо ты и сам малахольный! - сердито отрезал Житник и зло замахнулся батогом на вертевшегося возле него старосту. - Шо ты все до Антона цепляешься?.. Шо тоби от нього нужно!?.. Роботяща, спокойна, не вредна людина. А ты все як репьях под хвост лезешь... Дивись, Панас, если не он, так я тебе шею сверну, шоб не заважал жить спокойно...
       - Да я то шо! - забеспокоился, залебезил перетрусивший Пасюк. - Вон, барыня через него страдает. Сглазив ее твой москаль, чи шо... При смерти лежит...
       - Шо случилось? - поморщился пренебрежительно лесник. - Я думал, цю заразу ни яка хвороба не берет...
       - Ой! Як ты погано, неуважительно о барыне отзываешься! - покачал головой староста. - Хиба вона тоби шо поганого зробила? Лежит зараз бедненька, мучается. Никакие лекари помочь не могут... Слухай, может твоя Евдокия подывыться?... Вона же у тебе знахарюе...
       - А ось бачив! - скрутив мясистую дулю, Михайло сунул ее под нос опешившему Панасу. - Не сдохне, выкарабкается. Ще и нас, падлюка, переживе...
       Брезгливо сплюнув, лесник отвернулся от мерзкого мужика и решительно зашагал прочь.
      
       Шахновская слегла еще с осени. Откуда и какой недуг к ней прицепился, никто не знал и понять не мог. То ли не могла спокойно пережить любовной неудачи со строптивым холопом. То ли ее глубоко оскорбила позиция мужа, всецело ставшего на сторону мерзкого быдла, а может созрели какие-то физиологические отклонения, неведомо. Как бы то ни было, барыня захворала.
       Поначалу она выглядела весьма здоровой, внешне сдержанной и даже деятельной, хлопотливой хозяйкой. Антона с Ганкой она не поминала даже всуе. Зато всей прочей челяди доставалось с избытком. Самая малая оплошность, неверный шаг, косой взгляд карались незамедлительно и жестоко. Ни крика, ни истерик барыни в доме не слышали, но ее угрожающее змеиное шипение, свистящие сквозь зубы ругательства вызывали оцепенение и животный ужас попавших под руку слуг.
       В немом остервенении рвала девкам косы. Всем, чем не попадя иступлено лупцевала провинившихся мужиков. И все это делалось яростно, безмолвно, бесстрастно. Точно ее озлобленный разум находился на стадии тихого помешательства. Теперь каждый считал за счастье не попадаться безумной хозяйке на глаза и где-нибудь в укромном уголке переждать ее неправедный гнев.
       Доставалось тогда за глаза и Антону. Озлобленная дворня почем зря, тихо кляла чужака.
       - Послал бог москаля на нашу голову! - недовольно ворчали мужики, потирая ушибленные бока и шишки. - С паном в обнимку ходит, а до барыни йому и дела нет. Вона из него с ума сходит, а нам отвечай. Убыло бы с него, что ли, если хотя бы раз этой сучке блудливой жопу почесал. Ничего бы не случилось с его Ганкой. Вона еще молодая, на ее век мужика хватит. А то теперь никому покоя нема...
       - Вы что, дурни? С ума все посходили? - накинулся на роптавших, прослышав эту гадость, Данила. - Забыли, сколько таких коханцев у нее в селе было? Батька моего еще молодого бог весть куда упекла за то, что не покорился, не стал ублажать сучку...
       - Ну то ж твой батько! Он же наш, местный! - разводили те руками непреклонно. - А це чужак, с Москальщины. Ничего с него не убуде. Москали люблять наших девок потешать...
       - А ну, цыть, сволота! - вскипел, не на шутку осердясь, Данила и угрожающе сжал свои пудовые кулаки. - Еще хоть слово худое против Антона услышу. Если голову не сверну, так зубам прополку зроблю...
       - Да мы разве же со зла. Эта зараза покою не дает. Совсем житья не стало... - покорливо отступились сельчане.
       - Ну, то не Антонова беда...
      
       В один из дней Мария Андреевна не вышла к завтраку. Не послышался тихий дробный топоток ее шажков ни в полдень, ни к вечеру. Семен Михайлович как раз был в своем очередном отъезде и оробевшая дворня, опасливо косясь на барские покои, настороженно переминалась в сторонке, не решаясь войти и узнать причину хозяйского отсутствия.
       Лишь на следующий день, когда в людской послышался ворчливо-скрипучий и приторный голос сельского старосты, дворня впервые искренне обрадовалась появлению ненавистного Пасюка.
       - А чего же вы не зашли к ней? - слащаво щурясь, бегал он юрким, колючим взглядом по сумрачным лицам слуг. - Может ей какая помощь нужна. Может она с постели встать не в силах. Может...
       - Да иди уже! Расквохтался тут: "может, может...". Сам подывысь, шо там может..., - неприветливо, чуть ли не силой впихнули упиравшегося Пасюка в комнату хозяйки и плотно притворили за ним дверь. - Может она, прости господи, представилась уже. Так туда ей и дорога. Хоть вздохнем спокойно...
      
       Зло шикнув на скрипнувшую за спиной дверь и неведомо кому погрозив костлявым кулачишком, Панас повернулся и угодливо склонился в поклоне. В комнате царил полумрак. Лишь две узкие полоски солнечного света, пробивавшиеся сквозь неплотно задернутые шторы, наискосок разрезали глубокий ворс лежавшего на полу ковра. В глубине спальни, за приспущенным прозрачным пологом алькова угадывалась хрупкая женская фигура.
       Мария Андреевна лежала ничком на не разобранной постели, отвернувшись к стене.
       Пасюк нерешительно потоптался на месте и, тихонько кашлянув, сделал несколько шагов к постели. Барыня даже не пошевелилась. В сумраке нельзя было разглядеть, дышит ли, жива ли она. Ее недвижимое, безучастное к окружающему миру тело, казалось, уже не подавало признаков жизни. Староста подвинулся еще ближе и замер, чутко ловя дыхание или вздох хозяйки, но ничего не услышал. Страшная догадка сковала его животным ужасом. Маленькие глазки испуганно полезли из орбит, во рту пересохло.
       - Э-э-гей! Панночка! Чи вы живы? Откликнитесь! Шо с вами? - плаксиво-жалобным голосом скорее просипел он, через силу справляясь со спазмом.
       Шахновская не ответила. Дрожащими, скрюченными пальцами Панас боязливо потянулся к женскому плечу, но тут же в страхе отпрянул назад. От едва ощутимого прикосновения барыня нервно дернулась и резко повернулась лицом, обжигая перепуганного старика злобным, безумным взглядом.
       - Чего тебе надо? Как посмел без доклада! Кто позволил сюда?! Засеку за ослушание! - с истерическим визгом накинулась она на оцепеневшего старосту.
       Пасюк с перепугу обмочился и бросился ниц перед разгневанной хозяйкой.
       - Помилуйте, панночка! Не по своей воле! - гнусаво запричитал он, стукаясь в частых поклонах лбом о пол. - Это все дворня подлая! Под дверьми стоит, над вами насмехается. Дескать, барыне плохо. Даст бог, приберется. Худого вам желает. А для меня это как ножом по сердцу. Как же я без вас. Вот, бросил все дела на Белой Горе, со всех ног торопился узнать, не случилась ли беда какая. Может помощь какая нужна...
       От льстивого сопереживания Шахновская слегка успокоилась, обмякла.
       - Ладно, встань! Жива еще пока..., - хмуря брови процедила она ворчливо. - Смерти, говоришь, моей жаждут? Избавиться от меня хотят?.. Быдло вонючее. Смерды презренные. Укажи всех, кто посмел насмехаться. Сегодня же на конюшню сошлю. Сами у меня под батогами подохнут. Ах!...
       Вскинувшись, было, в яростном порыве, Шахновская хотела было подняться с постели, но тут же бессильно упала навзничь. Даже в темном полумраке было видно, как побелело ее бескровное лицо. Минуту-другую она лежала недвижимо смежив глаза, лишь грудь судорожно вздымалась от тяжелого, горячечного дыхания.
       - Голова кругом идет, не могу на ногах устоять! - ослабевшим голосом пожаловалась она Пасюку, открыв после томительной обморочной паузы глаза. - Девки подлые не пришли меня убрать, одеть. Космы, стервам выдеру! Лентяйки обнаглевшие...
       - Так что делать, барыня? - беспомощно, с собачьей преданностью заглянул ей в глаза староста. - Может выпороть кого?..
       - Дурак! - хотела было крикнуть Шахновская раздраженно, но закашлялась и откинулась снова на подушки.
       - Виноват! Покорнейше простите! - бухнулся оземь Пасюк и угодливо потянулся к барыне. - Я же хотел как вам лучше...
       - Мне будет лучше, если ты за доктором пошлешь. А то еще, правда, помру вам на радость.
       - Ой, панночка! Да какая же то радость. Хиба будет радость без такой великодушной хозяйки. Живите хоть сто годов!.. - залебезил, шустро поднимаясь с колен, Пасюк. - Зараз, зараз пошлю за... фельшаром. Как прикажете, ваша милость...
       - Остолоп! Не за фельдшером, я сказала, а за доктором. На кой черт мне коновал нужен. Пусть фельдшер с вашими плебейскими рожами общается...
      
       Осмотр местного эскулапа ничего не дал. Как, впрочем, и последовавших за ним светил от медицины из Луганска, Харькова и даже Киева. Симптомы странной болезни никак не вязались с привычными представлениями о более знакомых мигрени и ипохондрии. Ничего вразумительного не могли сказать и разномастные ведуны и знахари. Поглядев больную, они честно разводили руками: "Сия хвороба нам не ведома". Прописываемые порошки и микстуры, зелья и снадобья ни пользы, ни облегчения не приносили. Мария Андреевна таяла день ото дня. Ее и без того хрупкое и сухощавое тело высохло еще больше, превращая миловидную, стройную даму в корявую щепку-старуху, страшный скелет, обтянутый желтоватым пигментом кожи.
       Когда же барыня впала в глубокое беспамятство, в доме стали готовиться к худшему. Неожиданно на господском дворе появилась никому неведомая, грязная, неопрятная старуха, неопределенного возраста и роду-племени. Бесцеремонно отерев всех сторону, она деловито протащилась в спальню. Мельком глянув на хозяйку, неизвестная гадалка безаппеляционно вынесла свой авторитетный вердикт.
       - Порча! Черный глаз на ней лежит. Глубоко и крепко лежит. Нездешний, чужой..., - проскрипела она сухо и непреклонно. - Сниму порчу, сама поднимется...
       Два дня странная старуха бормотала над бесчувственной неясные заклинания, жгла какие-то коренья и прыскала зелье из позеленевшей от времени древней баклажки. Но больная не поднялась, даже не пришла в чувство и сомнительная ведунья исчезла также неожиданно, как и появилась, оставив после себя подозрение на порчу и смутные догадки.
      
       ... - Так дурной глаз у твоего москаля. Навел порчу на нашу хозяйку, свалил бедолагу с ног... - мстительно щерился перед лесником, заглядывая в глаза, Пасюк. - Не к добру появился он у нас на селе. Ох, не к добру...
       - Да пошел ты... вместе со своей хозяйкой. От тебя самого одна порча по селу идет, - угрожающе замахнулся на зловредного мужичонку уязвленный Михайло. - Еще раз до детей моих сунешься своим крысиным рылом, душу из твоего дерьмового тела вышибу и на осину сушить повешу...
       На том и разошлись они тогда, укрепив в душе лютую ненависть друг к другу.
      
       Может быть и забыл бы Житник об этой досадливой стычке. Сколько их в его жизни было. Однако, спустя несколько дней, на пороге его лесной хаты появился сам Шахновский.
       Семен Михайлович молча стянул с головы модное меховое кепи, обстучал у порога снег с сапог, перекрестился на образа и прошел мимо остолбеневших хозяев в горницу, не раздеваясь, присев у стола.
       - Ну, здравствуй, что ли,... братец, - наконец угрюмо поздоровался он после тягостной паузы.
       - Здорово был, ... барин, коли не шутишь, - настороженно ответствовал Михайло.
       - Да уж, не шучу..., - насмешливо проворчал Шахновский и пытливо уставился на тревожно замерших перед ним лесника с женой.
       - Что? Тоже насчет Антона приехал. Дурному слово про мужика поверил? Или Пасюк уже донес про меня?..
       - Ты что, меня за остолопа безмозглого принимаешь? - досадливо поморщился в ответ барин. - Неужели ты думаешь, что я за чистую монету приму охинею какой-то приблудной шарлатанки. У нас с Антоном разговор еще тогда, по лету был. И на том мы крест поставили. Раз и навсегда. Для других ушей то не предназначено. Ясно?..
       - Ясно! Куда ясней..., - с облегчением вздохнул Михайло, веселее.
       - А с Пасюком чего? - поинтересовался Семен Михайлович в свою очередь. - С ним чего на этот раз не поделили?
       - Да так... Был тоже один разговор... С глазу на глаз... Не для чужих ушей..., - неопределенно пожал плечами хитрый лесник и лукаво подмигнул хозяину.
       - Ладно, коли так..., - посветлел и тот лицом.
       Напряжение враз спало и все улыбнулись друг другу тепло, открыто.
       - Ну, что, Михалыч, может чаю с мороза? Или чарочку? - гостеприимно предложил оживившийся Житник и повернулся к жене. - Ну-ка, Евдокия, давай подсуетись. Накрой до столу...
       - Нет-нет, не нужно! - остановил хозяйский порыв барин. - Некогда чаи гонять да водку пить.
       Он посерьезнел и поднял хмурый взгляд на хозяйку.
       - Я, ведь, за тобой приехал, Евдокия. Выручай! На тебя одна надежда осталась. Мария совсем плоха. Как бы не агония уже начинается. Помоги ей. Поставь на ноги. Ничего не пожалею...
       В его печальных, покрасневших от душевного волнения и терзаний, читались сожаление и мука, мольба и отчаяние. Но больше всего растерянность и беспомощность. Евдокия нахмурилась и поджала губы.
       - Все во власти божьей. Я перед господом бессильна. Он спрашивает за жизнь неправедную, за прегрешения и незаслуженные обиды...
       - Не время об этом спорить, грехи подсчитывать. Помоги. Нет сил глядеть на ее мучения..., - взмолился обычно выдержанный и хладнокровный Шахновский. - Тварь бессловесную и ту жалко, а тут человек...
       - В том то и дело, что человек. Якый тильки человек!?.. - сокрушенно вздохнула Евдокия и вышла из хаты.
       Через минуту она вернулась, неся в руках небольшой глиняный горшок. Безмолвно прошла к божнице и достала из-за нее полотняный мешочек. На миг призадумалась, как бы припоминая, метнулась к печи, вынимая с горнушки еще какие-то, только ей ведомые, не то коренья, не то черепки. Связав все это в узелок, она обвязала голову теплым платком и повернулась к наблюдавшим за ней мужчинам.
       - Все, Семен Михайлович, я готова! Поехали. Чего тут бариться...
      
       От жарко протопленной печи в комнате было душно. Пахло лекарствами, устоявшимся ароматом дорогих духов и дымом каких-то благовоний и еще... тлена. Среди всего прочего назойливо лез в ноздри этот сладковато-приторный, тошнотворный запах. Хотя здесь еще теплилась жизнь, но уже витал, незримо присутствовал дух смерти.
       Шахновская лежала на широкой кровати на высоко взбитых подушках, до подбородка укрытая пуховым, стеганным одеялом. Из-под кружев ночного чепца выбивались тронутые ранней сединой русые локоны слипшихся от пота, давно не мытых волос. Брови строго нахмурены и сдвинуты в одну тонкую полоску. Закрытые глаза глубоко провалились в отливающих синевой глазницах. Маленький носик, еще более заострившийся и утончавший, торчал хищно и недружелюбно на по-прежнему неприветливом и надменном, пожелтевшем лице. Время от времени Шахновская вскидывалась в конвульсиях, по-звериному щерясь белозубым ртом, бормотала что-то нечленораздельное или пронзительно вскрикивала и снова впадала в беспамятство.
       Евдокия окинула взглядом высохшую, словно мумия, барыню. По ее спокойно-равнодушному и добродушному лицу пробежала легкая тень. Ямочки на пухлых щеках взволновано запрыгали. Заиграли, а густые черные брови сосредоточенно и строго сомкнулись на переносице.
       - Оставьте нас вдвоем.... - осевшим от душевного волнения хриплым голосом попросила она Шахновского.
       Тот молча кивнул на дверь хлопотавшим возле жены сиделкам и, с надеждой глянув на лесничиху, вышел из спальни сам...
      
       - Ну, вот мы и одни, Мария! - развязывая теплый платок на голове, Евдокия перегнулась через постель и заглянула в закрытые глаза Шахновской. - Не ждала? Конечно, не ждала! Ты же меня не звала в гости, а я, бачишь, приехала. Ну, ничего, не обижайся, шо без спросу. Давай побалакаем, пока никто не мешает. Спокойно, по-людски, по-бабьему...
       Она отложила в сторону снятый с головы платок и присела у кровати, на мягком стуле, расправляя невидимые складки на юбке и легкую косынку на голове. Казалось, что здесь не было ни больной, ни ее лекаря. Просто знакомая или подруга неожиданно заглянула на огонек. Посудачить о делах житейских, обменяться новостями. Но хозяйка, не ожидавшая ее появления или затаившая ранее обиду, демонстративно не хотела ее замечать. Так и было. Одна угрюмо молчала, упорно не желая раскрывать рта, безучастно сверля безжизненным лицом потолок. Другая, как ни в чем не было, по-свойски расположилась в комнате хозяйки и тихо, неспешно, размеренно вела свой монолог.
       - А, ведь, мы с тобой вроде, как родственники. Мужики наши от одной груду росли, одна нянька их пестовала. Только, бачишь, родня наша не ровня. Ты - барыня шановна, а я - холопка подла. Помнишь, як ты, молодой хозяйкой, меня - девку-кухарку за косы тягала? За пересол та за молоко, шо с печки втекло... Потом еще перечилась, не хотела, шоб меня за Михайлу отдали замуж на вольную. Он же у меня вольный, в ваших холопах не состоял...
       Евдокия кинула вопросительный взгляд на неподвижную барыню и кивнула головой.
       - Не помнишь... Ну да! Где тебе помнить. Столько душ через твои жестокие руки прошли. Сколько кос девичьих ты пообрывала без жалости. Як только твои нежные пальцы целы остались. А мужиков сколько своим баловством сгубила, як девка беспутна? Он, наш Данила... Вже скильки рокив хлопец без батька живе. Сам вже батьком став. Марфа все слезы за чоловиком выплакала. Из-за тебя. Ты же Макара выслала с села. За то, шо не захотел твоей страсти блудливой покоряться. А Антон? Чего ты ему на шею вешалась, проходу парубку не давала? Ты ж вже не девка, доросла людина. Соображение должно же в голове быть. Откуда у тебя такой грех! Имя у тебя такое чистое, як у богородицы, а ведешь себя шельма шельмой. Чего покоя людям не даешь? А?..
      
       Неожиданно барыня дернулась. Тело ее пробила крупная дрожь. Она прогнулась дугой, напрягшись и тут же обмякла, провалившись в мягкие перины. Глаза ее открылись и загорелись лихорадочным, безумным огнем. Однако взор барыни не искал докучливой и укорливой собеседницы, а неподвижно застыл на одной точке. Ее неожиданное пробуждение отнюдь не испугало Евдокию. Напротив, она казалось, ждала этого.
       - Ага! Чуешь меня! Значит голова у тебя соображает. А раз соображает, тогда слухай дальше и не возражай, - спокойно заключила она, не спеша поправляя подушки в изголовье больной. - Слухай, слухай. Раньше ты никого слушать не хотела. Только твоя воля, только твое слово. Все только тебя должны были слушать и тебе подчиняться. А, бачишь, як оно в жизни получается. Все под богом ходят. И пан, и холоп. И отвечают перед ним все одинаково. Так, ведь? Чего молчишь?..
       Евдокия вновь покосилась на Шахновскую, но та лежала не шевелясь, сердито пуча глаза в потолок.
       - Ну, и молчи! - согласно кивнула лесничиха и принялась дальше укорять собеседницу. - Ибо сказал Господь: "не судите, да не судимы будете...". А оно, бачишь, як поворачивается. Хиба можно на суд господень с таким оберемком грехов являтся. Страшно? Ото и я думая, шо страшно...
       Евдокия печально вздохнула, поправила выбившуюся из-под косынки прядь и потянулась к своему узелку.
       - Ладно, Мария! Хватит нам с тобой лясы точить. А то балакаем, балакаем. Всего все равно не перебалакаешь. Давай, начнем лечиться...
      
       Она поставила на ночной столик глиняный горшок, сняла с него пергамент и откинула к стене одеяло с больной. Белоснежная, тончайшего полотна, отделанная кружевами ночная рубашка свободными складками укрывала высохшее тело Шахновской.
       - Э, Мария! Як ты исхудала! В чем только душа еще держится! - сокрушенно покачала головой Евдокия, залезая с ногами на барскую постель и внимательно осматривая беспомощно распластанную хозяйку. - Рубашка яка у тебя гарна! Мягка, красива... була!
       Лесничиха, приноровившись, крепко захватила руками глубокий вырез ворота и решительно рванула в стороны податливую ткань, обнажая уродливо неприглядное тело. Некогда бархатисто гладкая, упруго атласная нежная кожа огрубела, сморщилась, пожелтела и томила взгляд глубокими морщинами и складками. По-девичьи крепкая тугая доселе грудь, обмякла и в старческой истощенности разметалась по сторонам и тоскливо свисала, словно забытые на дереве подвяленные груши. Упругий плоский живот безобразно впал, пугаясь выпирающих над ним ребер. А худые ноги, точно жилистые мослы цапли в сиротливой стыдливости жались друг к другу.
       - Эх, Мария, Мария! До чего ты себя довела... - горестно вздыхала Евдокия осторожно освобождая Шахновскую из разорванной рубашки. - Та на такую бабу не то, что мужик, черт рогатый без страха не глянет. Ну, ничего, даст бог, поправимся. Правда?..
      
       Не ожидая получить ответа, лесничиха зажгла принесенную с собой особую восковую свечу, обвела ею вокруг Шахновской и плавным, напевным голосом принялась читать молитву, осеняя себя и лежащую барыню крестным знаменем.
       "Помилуй меня, Боже, по великой милости Твоей, и по множеству щедрот Твоих изгладь беззакония мои. Многократно омой меня от беззакония моего, и от греха моего очисти, ибо беззакония мои я сознаю, и грех мой всегда передо мною...".
       Свеча, до этих пор горевшая вяло и неохотно, при молитвенных словах вдруг сердито затрещала, пламя заметалось из стороны в сторону, пуская густые клубы черного, смрадного дыма. Зашевелилась в постели и барыня. Тело ее стало извиваться, рот приоткрылся и сквозь стиснутые зубы послышалось змеиное шипение...
       - О-о-о! Плохи дела! - сокрушенно покачала головой Евдокия, скорбно глядя то на извивающуюся и шипящую барыню, то на быстро угорающую, смрадную свечу. - Дывись, яка душа у тебя черна. Сколько лютой злости и ненависти в ней накопилось. Як грязи в старом болоте. Не хочешь ты, Мария, перед богом повиниться. Не хочешь прощения вымаливать. А треба...
       Евдокия зажгла новую свечу и продолжила молитву.
       "Пред Тобою согрешил я и лукавое пред очами Твоими сделал, так что Ты праведен в приговоре Твоем и чист в суде Твоем...".
       Вторая свеча в руках лесничихи горела также неистово и смрадно. Шахновская металась на постели точно в лихорадке. Но Евдокия, не обращая внимания, усердно крестясь и осеняя крестом больную, проникновенно вела свое общение с Господом.
       "Окропи меня иссопом, и буду чист; омой меня, и буду белее снега. Дай мне услышать радость и веселие... Отврати лице Твое от грехов моих и изгладь все беззакония мои. Сердце чистое сотвори во мне, Боже, и дух правый обнови внутри меня... Возврати мне радость спасения Твоего и Духом Владычественным утверди меня...".
       Закончив одну молитву, Евдокия тут же начинала другую. На смену прогоревшей свече зажигалась новая. И только пятая или шестая свеча затеплилась и стала гореть спокойным, миролюбивым пламенем.
      
       - Ну вот, с духом, кажется, справились, - удовлетворенно кивнула знахарка. - Теперь можно и телом заняться...
       Она подвинула ближе горшок и зачерпнула из него ладошкой. В отблеске свечей мазь заиграла, заискрилась магическим изумрудно-лазурным переливом. Плавными, массирующими движениями лесничиха принялась осторожно втирать зелье в дряблое тело Шахновской. Под руками знахарки барыня сразу встрепенулась и затрепыхалась, точно вытащенный из верши вьюн, пытаясь выскочить обратно, в спасительный омут. Рот ее ощерился и меж жемчужного ряда зубов выскользнул наружу пурпурный язык, бродя из стороны в сторону словно змеиное жало. Однако, с каждой минутой ее движения становились податливо-вялыми, сопротивление все более слабым. И кожа ее менялась на глазах. Складки и морщины разглаживались, дряблая желтизна точно стиралась, уступая место розовой упругой глянцевитости.
       Мария Андреевна открыла глаза и вполне осмысленно скосила их на хлопотавшую над ней Евдокию.
       - Дай попить! - попросила она четким, властным, но еще слабым голосом.
       - Хочешь попить? - как ни в чем не бывало переспросила Евдокия, будто давно ожидая этой просьбы. - Зараз дам попить! Попить тебе, Мария, зараз край як треба...
       Она легко соскочила с постели и метнулась к своему узелку, достав оттуда приготовленный отвар.
       - Це дуже гарно, шо ты пить захотела, - приговаривала лесничиха, поднося снадобье ко рту барыни. - Давай, давай, пей, не кочевряжься...
       Не обращая внимания на косые, злобные взгляды, которые метала на нее хозяйка, она буквально силком влила ей в рот всю жидкость из чашки. На удивление, Шахновская послушно проглотила питье и утомленно закрыла глаза.
       - Как я устала! - сонно пробормотала она и уснула.
       На этот раз Мария Андреевна уже спала спокойным, здоровым сном. Евдокия прислушалась к ее размеренному ровному дыханию и устало улыбнулась.
       - Всякую божью тварь жалко, когда она в беду попадет, а то людина..., - пробормотала она с ироничной усмешкой, вспомнив недавний разговор с Шахновским. - Как же человеку на помощь не прийти. Только человек ли он в душе? Останется ли человеком? Вот в чем вопрос...
       Она не спешно собрала свои вещи, еще раз поглядела на спящую хозяйку и тихонько вышла из спальни. В гостиной, в глубоком кресле, сморившись в томительном ожидании, дремал Семен Михайлович. Услыхав, как скрипнула дверь спальни, он резво подхватился и кинулся навстречу Евдокии.
       - Ну что? Как она? - с тревогой и надеждой нетерпеливо спросил он.
       - Ничего. Пить попросила..., - спокойно и даже равнодушно ответила лесничиха.
       - Пить? Сама попросила!? - искренне удивился барин, недоверчиво пялясь на женщину.
       - Ну да! Попила и заснула..., - пожала плечами та. - Ты, Семен Михайлович, вот что теперь сделай...
       Она порылась в своем узелке, достала оттуда пучок травы и передала его барину.
       - Отдай кухарке, пусть заварит. Она знает к