Матрос Лариса Григорьевна
презумпция виновности

Lib.ru/Современная литература: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Помощь]
  • Оставить комментарий
  • © Copyright Матрос Лариса Григорьевна (LarisaMatros@aol.com)
  • Обновлено: 23/01/2017. 1161k. Статистика.
  • Роман: Проза
  • Скачать FB2
  •  Ваша оценка:
  • Аннотация:
    полная версия

  •   Лариса Матрос. Презумпция виновности
      
      
      --------------------------------
       љ Copyright Лариса Матрос
       Email: LarisaMatros@aol.com
      Liberty-publishing house, N.Y, 2000
      
      Лариса Матрос. Презумпция виновности. Социологический роман
      
      
      Основой глав, посвященных Академгородку, послужил тридцатилетний опыт жизни и работы там автора. В романе использованы также следующие материалы: Документальный фильм "La Cite des Savants...", La SEPT/ARTE-13 Production, France, 1994; "Сибирь в едином народнохозяйственном комплексе", Новосибирск, 1980 М. Лаврентьев "...Прирастать будет Сибирью", Новосибирск, 1982; З. Ибрагимова "Золотая Долина", Новосибирск, 1982; "Академгородок", 1997, No 1 (журнал); "Тридцать лет спустя". Новосибирск, 1998 (буклет, посвященный фестивалю авторской песни в Академгородке).
      
      
       ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
      
       Глава 1. Бытие небытия 11
       Глава 2. Небытие бытия 23
       Глава 3. Об индульгенции в презумпции 43
       Глава 4. Без времени 141
       Глава 5. Базис и перестройка 183
       Глава 6. Свобода в необходимости 241
       Глава 7. Вне вселенной 251
       Глава 8. Вне пространства 269
       Глава 9. Кто есть who? 305
       Глава 10. Закон перехода отрицания в борьбу противоположностей 319
       Глава 11. Вне бытия 370
      
       ЧАСТЬ ВТОРАЯ
      
       Глава 1 Республика "Утопия" 379
       Глава 2. Остров сокровищ 433
       Глава 3. Земля Санникова 499
       Глава 4. Город Солнца 536
       Глава 5. В облаках 607
      
      --------------------------------
      
      
      
      
       А выхода нет, все равно: только покаяние.
       Александр Солженицын
      
       И стоят... кредиторы Молчаливые Вера, Надежда, Любовь.
       Булат Окуджава
      
       * ЧАСТЬ ПЕРВАЯ *
      
      
      
      Глава 1. Бытие небытия
      
      
       Стояла пора осени. Редкая для этого времени года теплая погода столь любимому Пушкиным "пышному природы увяданью" придавала какую-то особую прелесть и романтизм. Многоцветье красок растительности, сгущенное лучами яркого солнца, создавало на улицах атмосферу праздничности и уюта. Стройная брюнетка вышла из гостиницы и, пройдя несколько шагов к оживленной магистрали, грациозным движением руки попыталась поймать такси. В течение пятнадцати минут ни одна машина не остановилась, и она решила пойти к автобусу, остановка которого была совсем рядом. Если б не тяжелая сумка, она бы и не пыталась связываться с такси, поймать которое в Москве становилось все трудней. Она подошла к остановке, не глядя на стоявших там людей, погруженная в свои мысли. Ее большие сине-зеленые глаза, окаймленные густо накрашенными черной тушью длинными ресницами, поражали своей одухотворенностью. Уложенная в высокую прическу копна густых, длинных волос, резко контрастируя с мраморной белизной кожи, при изысканном длинном черном бархатном пальто, оттененном белоснежным тонким шарфом, высоких черных замшевых, на высокой шпильке сапогах, придавали ее облику загадочность, необычность, обращая внимание прохожих. Когда она сделала первый шаг к приближающемуся автобусу, стоящие на остановке посторонились, как бы уступая ей дорогу. Автобус подошел пустым, и можно было занять любое удобное место.
      Она села в середине салона, чтобы оградить себя от необходимости уступать место инвалидам, старикам, родителям с детьми. Ощущение комфорта от мягкого движения охватило ее, и она, расслабившись, откинулась на спинку сиденья, прикрыла глаза, стараясь отвлечь мысли от предстоящего. Возможно, ей удалось даже вздремнуть, потому что она испуганно вздрогнула, ощутив, как что-то тяжелое упало на ее плечо. Подняв голову, она увидела, что автобус, еще несколько минут назад полупустой, сейчас битком набит. Упавшим на ее плечо была большая ладонь нестарой, но необъятно толстой неопрятной женщины, обвешанной мешками и торбами. В ответ на вопросительный взгляд толстуха закричала: "Ты, шо не вишь як мне тут стояти. Ну и молодэжь пошла нынча. Вырядылась тут у в бархаты. В таксях надо б ехати пры такых нарядах". Сообразив, в чем дело, брюнетка вскочила со своего места, виновато произнеся: "Пожалуйста, садитесь". Из-за переполненности автобуса она не могла никуда отойти и, пропустив с трудом пролезавшую скандалистку, вынуждена была стоять тут же, держась за ручку своего бывшего сиденья, решив, что повод для недоразумений исчерпан. Однако, не щадя роскошное пальто своей благодетельницы, толстуха с мешками протиснулась к вожделенному сиденью и, истекая потом, уселась, продолжая "философствовать" громко, на весь автобус: "Да эще духамы воняеть, аж аллэргия разыгралася - счас слезы з глаз потекуть. Господи. И шо нас ждеть из такымы. А рехсныцы, а прихческа. Да коли б ей на работу кажный ден, и где б врэмя узяла идля утакого. Вон дочка мне говорыла про кныгу, игде про ентих - интирдевок. Вон у ных и бархаты и духы. В енто утрэнне уврэмя они з "работы" як раз и повертаюца. Токмо дочка говорыла, шо воны всяк раз на "тачках", тобишь таксях ездють. Вот бы и ездила у таксях. Аль мало заработала сегодни в ночи, шо у работящых людэй мэсто занымати?" Толстуха говорила громко, укладывая на толстые колени торбы и, казалось, не интересуясь, слушает ли кто ее. Находящиеся рядом пассажиры молча наблюдали за происходящим, и только один, выпивший уже с утра, нездорового вида и неопределенного возраста мужчина негромко и одновременно с "ораторшей" что-то говорил о разбалованности молодежи, не знающей пуль над головой, блокады и нужды в куске хлеба. "Виновница" ни на чем не могла сосредоточиться, ибо в автобусной духоте ужасно неудобно было стоять на высоких каблуках и ей казалось, что разболелось все сразу: и спина, и ноги, и голова. Она чувствовала, как накрахмаленная новизной белоснежная блузка прилипает к все более покрывающемуся испариной телу, теряя форму и свежесть, а на ресницы текут капли пота, предательски размазывая тушь. Она была так стиснута, что не смогла достать платок, и в состоянии безысходности и оцепенения стояла в ожидании конца этого кошмара. Словно обретя сознание, она вдруг не обнаружила за окном солнца, еще минут десять назад внушавшего радость бытия и оптимизм. Когда автобус прибыл на место и она, с трудом протиснувшись к двери, наконец, покинула "ад", густая стена дождя окатила ее с ног до головы, испортив прическу, изуродовав блестящий бархат пальто, замшу роскошных сапог и сумки. Идти до института было минут пять-семь, они показались ей вечностью. Из-за обманчивого утреннего осеннего солнца она не взяла с собой зонт и потому смиренно отдалась во власть природной стихии, не думая уже о последствиях.
       Оказавшись, наконец, в вестибюле института, она быстро проскочила в лифт, чтобы никого не встретить. По прибытии лифта на четвертый этаж она бегом помчалась в кабинет, предоставленный ей коллегами, и закрыла дверь на ключ, едва переступив порог. Часы на стене показывали десять утра. "Вагон времени, - успокоила она себя. До ученого совета еще целых пять часов, и все можно успеть". Она сняла сапоги, пальто, все аккуратно расставила и развесила, распустила волосы и села в вертящееся кресло у письменного стола. Разложив на столе хранившиеся в ящичках зеркало, щипцы для укладки волос, косметику, кипятильник, баночку растворимого кофе и чашку, она после нескольких минут отдыха выпила крепкий кофе, восстановила прическу, макияж, надела взятые с собой черные замшевые лодочки на высокой шпильке и, убрав все со стола, достала папку со своим докладом. "Нет, - сказала она сама себе, - нужно сначала пройтись по институту, чтобы почувствовать атмосферу". Глянув в зеркало, она отметила, что выглядит хорошо, блузка свежа и не очень помята, вынужденная "промывка" лица дождем придала ему свежесть, возбужденность.
       Она подошла к двери, чтобы выйти, но задержалась, не в силах избавиться от чувства неловкости и досады от происшествия в автобусе. Это чувство было подобно тому, что испытываешь на банкете, приеме, в театре, либо на другом многолюдном торжестве, обнаружив вдруг пятно на самом видном месте вечернего платья. И сейчас она ощущала внутри себя что-то подобное грязному пятну, которое подавляло и отравляло осознание торжественности момента. Она поняла, что это неприятное чувство не позволит ей непринужденно отвечать на приветствия, улыбаться коллегам и разговаривать тоном, соответствующим событию, ради которого она здесь. Она снова заперла дверь, вернулась к вертящемуся креслу и решила еще немного подождать. Часы показывали ровно полдень. "Времени еще достаточно, позвоню-ка я Анютке. Уж она-то меня отвлечет, поднимет настроение", - решила она и подняла трубку. Междугородный телефон-автомат сработал, как никогда, и при первом "мам" она почувствовала уверенность в себе и душевный комфорт.
       - Мамочка, - продолжала дочь восторженно, - ведь у тебя через три часа. Как ты?
      - Прекрасно, в боевой форме.
      - Я представляю, какая ты сегодня красивая.
      - Да-да, уж я постаралась, - засмеялась мать. - Ты лучше скажи, как у вас дела?
      - В общем, Игорю сказали в президиуме Академии, что с поездкой никаких проблем не должно быть. Нужна только подпись директора на разрешении на командировку, потом максимум два месяца на оформление. Представляешь, как здорово! - с восторгом и нескрываемым счастьем восклицала Анюта. Инга Сергеевна не могла не разделить восторг дочери и сказала ей что-то радостным голосом, хотя подсознательно ощутила необъяснимую тревогу. - Ой, - прервала дочь, - время-то бежит, я ж могу опоздать на электричку. Я еду к тебе, ищи меня глазами в зале. Ты ж сама говоришь, что я всегда приношу тебе удачу. Привет.
      Дочь поспешно бросила трубку. "Боже, я с ума сошла. Через два часа защита, а меня еще не видели в институте", - подумала Инга Сергеевна, с тревогой глянув на так и не открытую папку с докладом. Затем она решительно встала и вышла из кабинета. Проходивший мимо молодой человек (очевидно, только что прибывший аспирант), увидев ее, спросил:
      - Девушка, здесь сегодня какая-то тетя из Сибири защищает докторскую на очень интересную тему. Вы не знаете, где это будет происходить?
       Рассмеявшись нервно, она ответила:
      - Очевидно, как всегда, в конференц-зале, на втором этаже.
      Молодой человек попытался еще о чем-то заговорить с ней, но она, уже отключившись от него, почти бегом свернула к пролету лестницы, ведущей вниз. На втором этаже в большом холле перед конференц-залом царила атмосфера оживления, доброжелательности и почтения к ней. Ирочка, любимая коллега и приятельница, тут же потащила ее в маленькую комнату, примыкающую к конференц-залу и предназначенную для отдыха высокого начальства во время перерывов на партсобраниях, заседаниях ученого совета и других важных институтских мероприятиях.
       Сунув коллеге в руки чашку кофе, Ирочка с присущей ей проницательностью выпалила:
      - Выглядишь ты, как всегда, обворожительно. Но что случилось? Разве можно в таком состоянии защищаться?
       - А что? - спросила растерянно Инга Сергеевна.
      - На тебе же лица нет. Неужели ты волнуешься? Да тебя же все знают, любят и ждут твоей защиты. Ведь твоя защита - это тот, именно ТОТ нечастый (увы!) случай, когда твой авторитет как ученого объективно проложил тебе светлую и ясную дорогу к победе, - завершила подруга игриво и покровительственно.
       - А как же иначе? - сказала Инга, слегка захлебнувшись горячим кофе.
      - А иначе? Слушай, не придуривайся. Сама знаешь: сначала черт те что защищают, а потом, спекулируя на титуле доктора наук, "отстраивают" себе авторитет. Особенно у нас, в идеологизированных гуманитарных науках. Ну, о чем это мы. Ты лучше скажи, что случилось?
      - Возможно, я немного простыла. Вчера, когда я выходила поздно из института, было довольно прохладно. Но это все ерунда, пройдет, - выдумывала на ходу Инга Сергеевна, чтобы поскорее завершить тему, зная дотошность подруги.
      - Ну, ничего, как только выйдешь на кафедру, все пройдет. Ведь известно, что во время боев никто не болеет. А к "бою" в общем-то, все готово. Мы ж вчера все с тобой подготовили: развесили таблицы, плакаты. Все будет о'кей. Отдохни. Вот скоро явятся наши кори-феи, - произнесла Ирина иронично, разделив три слога слово "корифеи" и делая особое ударение на последнем. - Кворум сегодня ожидается, как никогда за последнее время. Наверное, пришли не столько слушать, сколько смотреть на тебя, - пошутила она, искренне желая поднять коллеге настроение.
      
      x x x
      
      
       Ровно в три часа ученый секретарь института объявил об открытии заседания ученого совета, посвященного защите докторской диссертации.
       Атмосфера зала, заинтересованные, доброжелательные лица принесли полное успокоение, когда Инга Сергеевна подошла к кафедре для чтения доклада. Стремясь уложиться в пределы двадцатиминутного регламента, она после стандартных приветственных фраз ровным голосом принялась читать приготовленный и отрепетированный текст. Представив в первой части выступления результаты своего анализа многочисленных определений понятия "здоровье", историю концепций здоровья (от Гиппократа до современности), анализ всех уровней (глобального, всей страны - СССР, регионального, сибирского и индивидуального) факторов, влияющих на здоровье населения, место проблемы здоровья в шкале социальных (и индивидуальных) ценностей в историческом аспекте, она показала, что, несмотря на то что классики медицины утверждали, что потенции человеческой природы позволяют человеку жить до ста двадцати и более лет (например, лауреат Нобелевской премии И. Мечников предполагал, что психофизиологические задатки позволяют человеку жить до ста пятидесяти лет), современные, даже самые богатые и благополучные страны не приближаются к такому уровню средней продолжительности жизни населения при всех достижениях медицины и биологии. А там, где средняя продолжительность жизни наиболее высокая, удлинение ее происходит не за счет лет активной трудоспособности, а приходится часто на немощную старость. По данным экспертов ВОЗ, например, в ряде стран 2,3 процента инвалидов составляют лица пожилого возраста и примерно 10-20 процентов людей в возрасте семидесяти лет страдают старческим слабоумием. Американский социолог Бернис Ньюгартен определил названную ситуацию как "драматическое удлинение жизни". И хотя эксперты в большинстве стран мира отмечают тенденции к увеличению продолжительности предстоящей жизни, но никто не предсказывает существенного ее скачка. "Создается впечатление, что люди уже смирились с тем, - сказала Инга Сергеевна, посмотрев в зал, - что живут значительно меньше, чем им отпущено природой, и лишь скорбно констатируют число ушедших, отдавая им должное, увы, часто лишь после смерти". После изложения анализа тенденций показателей здоровья населения (Земли, СССР и особенно Сибири, которая в этих вопросах вызывает особую тревогу) соискательница снова посмотрела в зал. "Анализируя все эти данные, - говорила она спокойно и сосредоточенно, - я сама себе задала вопрос, который обращаю сейчас и к вам: что мы можем сказать о современном человечестве - оно развивается или деградирует?.. - И после небольшой паузы продолжила: - Ответить на этот вопрос я пока не берусь. Если посмотреть на данные, из которых можно было бы представить портрет современного человечества, то они очень противоречивы, порой по значимости исключают друг друга. Да, в нынешнее время население Земли отличается более высоким уровнем (по сравнению с прошлыми эпохами) образованности, культуры, профессионализма и бесспорно более высокой продолжительностью жизни (по сравнению с прошлым веком, например, средняя продолжительность жизни человека возросла примерно в полтора-два раза). Это, так сказать, позитивные характеристики (которые данным перечнем не ограничиваются). Но если посмотреть на показатели так называемых негативных характеристик (рост уровня алкоголизма, наркомании, преступности, жестокости, терроризма, даже факты снижения инстинкта материнства, когда матери убивают, продают своих детей и отказываются от них), то картина выглядит по-иному. И ответ на вопрос о том, развиваемся мы, люди, или деградируем, еще требует, с моей точки зрения, глубокого анализа".
       Вторая часть доклада была посвящена выводам и предложениям, которые выстроились в единую концепцию, охватывающую все уровни современных проблем здоровья. Соискательница начала со ссылки на документ Европейского регионального бюро Всемирной организации здравоохранения: "Задачи по достижению здоровья для всех", в котором особое внимание обратила на категорию "предпосылки здоровья". "Предпосылками здоровья" документ называл весь основной круг социально-экономических условий жизнеобеспечения человека (включая ликвидацию угрозы войны, решение экологических проблем и проблем гигиены, образования, жилищных условий и питания), обеспечение которых лежит за пределами возможностей "сектора здравоохранения". Ответственность за это, как сказано в документе, должна быть признана "на всех административных уровнях и во всех странах с тем, чтобы при постановке первоочередных задач национального развития была учтена необходимость тех аспектов жизни, которые являются "предпосылками здоровья". Категория "предпосылки здоровья", с точки зрения соискательницы, дает основание определить новую функцию медицины - функцию экспертирования развития всех направлений и всех уровней научно-технического прогресса по критерию здоровья. В связи с этим предлагается совершенствовать систему правового регулирования охраны здоровья на всех уровнях: от глобального (общепланетарного) до здоровья каждого человека. Отметив возрастание актуальности изучения социальных аспектов здоровья человека, соискательница вместе с тем акцентировала внимание на опасности как биологизаторского, так и социологизаторского подходов к человеку и призывала зал к дискуссии, а руководство в области науки и образования - к пересмотру учебных программ и исследовательских проектов для очистки их от лысенковщины в подходах к человеку, имевшей нередко место, как она утверждала, до сих пор. Специальное место в выступлении было отведено совершенствованию системы правовой охраны здоровья на всех уровнях, в том числе правового обеспечения новой функции медицины - экспертирования НТР по критерию здоровья, правового регулирования экспериментов, связанных с воздействием на природу человека, совершенствованию правового обеспечения деятельности не только "официальной", но и приобретающей все большую популярность "альтернативной" медицины. Все это, по мнению соискательницы, требует объединения современных этических принципов и правовых норм в единую гармоничную систему под названием "Правовая охрана здоровья", которая должна быть многоуровневой, включающей и глобальный уровень с единым (на уровне международного права) использованием терминов, понятий и критериев.
      С чувством подъема и ожидания бурной реакции зала она завершила свой доклад и продолжала стоять за кафедрой. К ее удивлению, вопросов никаких не последовало. Потом прошла процедура выступления оппонентов, чтения отзывов головной организации и отдельных научных учреждений и ученых, знавших ее и ее работы. Все это происходило в какой-то облегченной атмосфере абсолютной ясности и бесспорности. И эта спокойная, прогнозируемая ситуация при защите докторской диссертации, в других случаях столь желанная для соискателя, ей показалась сейчас оскорбительной и отнимающей какую-либо надежду на моральное удовлетворение.
      
       Когда объявили перерыв для тайного голосования, Ирочка и ученый секретарь проводили ее в напоминавший небольшой конференц-зал кабинет зам. директора, где накрытые письменные столы с красивыми бутербродами, конфетами, пирожными и шампанским, как расставленные точки над "i", свидетельствовали об абсолютной ясности результата. Все это вместе с накопившимся за день вызвало неудержимые рыдания, как только Ирина с ученым секретарем вышли из комнаты. Вдруг Инга Сергеевна словно снова услышала слова автобусной толстухи об интердевках и показалась сама себе противной. К счастью, кабинет зам. директора был снабжен маленькой туалетной комнаткой, где она могла укрыться. Взяв себя в руки, она, остановив рыдания, быстро ополоснула лицо холодной и горячей водой, подвела синим карандашом веки, подкрасила черной тушью ресницы и вернулась в зал, где уже все ожидали зачитывания результатов тайного голосования ученого совета. Как только был зачитан никого не удививший результат, все тут же ринулись к виновнице торжества с поздравлениями и добрыми пожеланиями дальнейших успехов. Натянутые струны нервов снова расслабились, и слезы покатились по щекам. Сейчас она не хотела прятать эти слезы, которые явились спасительным освобождением от необходимости что-то говорить в ответ и, влекомая Ириной, вместе со всеми Инга Сергеевна направилась в кабинет зам. директора к накрытым столам, где постоянный тамада институтских банкетов Саша Беспелов вступал в свою роль. Тепло, от имени всех коллег, поздравив соискательницу с единогласным результатом голосования, он предложил ей бокал шампанского и произнес тост во славу философии и женщин-философов, на которых, как он подчеркнул, лежит великая миссия - способствовать внедрению идей гуманизма в повседневную жизнь. Все дружно захлопали, зазвенели бокалы, и, как только Инга Сергеевна поднесла бокал к губам, она увидела у стены Анюту, которая с восторгом смотрела на мать, не смея подойти к ней. Инга Сергеевна быстро поставила недопитый бокал на стол и, подошла к дочери.
      - Мамочка, как ты себя чувствуешь? - спрашивала Анюта на ходу. Но мать, не слушая ее, подвела дочь к толпившейся у столов публике и представила ее.
      Праздник с фейерверком прекрасных слов, оценок, комплиментов и пожеланий продолжался еще примерно час, после чего они с дочерью, "обремененные" цветами, веселые и усталые направились к выходу. У выхода из института Инга Сергеевна сразу заметила силуэт молодого человека, который несколько часов назад назвал ее одновременно и "девушкой", и "тетей". Теперь, смущаясь, он молча преподнес ей букет бордовых гладиолусов. Она нежно, по-матерински поцеловала его в щеку и рванулась к деликатно отошедшей в сторону Анюте.
      
      
      x x x
      
      
       Приближался вечер, и солнечный закат придавал вымытым недавним дождем тротуарам и влажной листве особое изысканное очарование. Мать и дочь помчались в метро, чтобы успеть на ближайшую электричку. Вскоре они устроились у окна нечистого вагона, наполненного усталыми, одетыми в некрасивые рабочие одежды людьми, многие из которых смотрели в никуда, отупленные алкоголем. Инга Сергеевна и Анюта тесно прижались друг к другу, словно пытаясь создать невидимое ограждение от сидящих напротив пахнувших алкогольным перегаром мужчин. Чтобы отвлечься от окружающей атмосферы, дочь стала весело и красочно рассказывать матери о том, сколько добрых слов о ней, о ее работе она слышала в кулуарах.
      - Кстати, мамуля, - сказала Анюта шутливо, - многие интересовались твоим возрастом. Да-да. Один даже воскликнул: "Такая юная, когда это она успела?!".
      - Да, все хорошо, - сказала протяжно Инга Сергеевна, - только жаль, что не было дискуссии. Я ожидала, что мой доклад произведет впечатление, взбудоражит слушателей, ведь в зале было много народу, и, конечно же, далеко не все знакомы с моими публикациями. Кроме того, так остро и концентрированно я никогда еще свои мысли не выражала. Ведь когда пишешь диссертацию, особенно автореферат, в которых необходимо выявить самое существенное из того, над чем работал многие годы, объективно приходишь к какому-то новому качеству понимания проблемы, новому уровню обобщений. И сейчас, когда каждый из нас, гуманитариев, начинает дышать воздухом свободы...
      - Мамочка, - перебила дочь, - так они же тебя щадили. Кто-то сказал, что ты с температурой.
      - Как?! - вся встрепенувшись, воскликнула Инга Сергеевна. - Я здорова, как никогда...
      Но тут в памяти пронесся весь кошмар с этой страшной теткой в автобусе, с этим ливнем, с вынужденной ложью Ирине, чтобы снять лишние вопросы. "Как все взаимосвязано в нашей жизни, - подумала Инга Сергеевна, - видимые и невидимые нити отношений, ситуаций, переплетаясь, определяют все стороны ее, иногда только кажущиеся неожиданными и случайными. Но что мы знаем о них? Моя диссертация, которую я сегодня защитила, - итог моих тридцатилетних исследований проблем человека. Но столько ли и так ли я знаю, чтобы как-то оградить человека от зла, ненависти, зависти. Так ли и столько ли я знаю о человеке, чтобы помочь ему быть нравственно и физически здоровым?". Она в мгновенье мысленно пробежала по тремстам страницам своей диссертации. Хорошо, что сейчас, в перестройку, можно было уже выбросить огромное количество страниц этих "перлов" "о всестороннем развитии личности советского человека". А сколько времени я потратила на написание этой макулатуры, сколько страниц посвящено "анализу" марксистского определения социальной сущности человека, критике современной буржуазной философии, "неспособной разрешить проблему соотношения социального и биологического в человеке"?! Так может, эта тетка в автобусе не так уж ошиблась, назвав меня "интердевкой". "Интердевочки" продают свои тела, а мы, советские гуманитарии, продавали свои души, свои творческие устремления...
       - Мамочка, - остановила вал тяжких мыслей дочь, - сейчас мы устроим дома настоящий банкет. Жаль только, что папа не с нами сегодня, но зато он навезет тебе подарков из Японии по случаю события. Ой, побежали! Наша остановка.
      
      
      
      
      Глава 2. Небытие бытия
      
      
       Они выскочили на перрон маленькой подмосковной станции, природа которой внушала покой и умиротворенность. Пройдя медленно до конца платформы мать и дочь, свернув к узкой, ведущей в поселок дорожке, одновременно взволнованно произнесли: "А где же Игорь, Он не мог нас не встретить". Желая смягчить ситуацию, Анютка сказала: "Эти математики - все фанатики. Он всегда все забывает. Наверняка перепутал расписание, либо засиделся у компьютера". Не уверенная в правоте дочери, мать все же сделала вид, что успокоилась, и они, нагруженные тяжелой сумкой и цветами, пошли в уже надвинувшейся темноте к общежитию, где жила Анюта. Как только они вошли, запахи нечистот сразу нахлынули на них. За три месяца, прошедших со времени ее предыдущего посещения Анюты, общежитие стало еще более дряхлым, грязным и неуютным. В связи с появившимся в этом блоке младенцем у молодой семьи, проживающей в соседней комнате, в общей кухне и коридоре ко всему прочему появились развешанные всюду пеленки, огромная коляска и детский крик. Мать с дочерью, уже откровенно взволнованной отсутствием мужа, быстро проскочили в их комнату, которая по сравнению с коридором показалась сейчас Инге Сергеевне сущим раем. Обставленная в первый же день поселения здесь Анюты новой дорогой мебелью и оформленная с большим вкусом, эта двадцатиметровая обитель на трех человек в грязном запущенном общежитии выглядела каким-то пятым углом, поражая чистотой и уютом. Комната тут же "объяла" их своим теплом и приветливостью. На столе, красиво убранном яствами и шампанским, из букета цветов выглядывала большая записка. На ней большими печатными буквами было написано: "Во-первых, ПОЗДРАВЛЯЮ! Урааа! Я звонил в институт и все знаю. Во-вторых, бегу на свидание к директору по поводу получения его подписи. Секретарша сказала, что он должен появиться в шесть-семь часов и будет принимать всех, так как улетает надолго. Настроение оптимистичное. Сегодня будем гулять до утра. Катюшка у Ларисы. P. S. Без меня шампанское не открывать. Игорь". Мать и дочь посмотрели на часы, которые показывали девять вечера. "Пора бы ему уже вернуться", - подумала Инга Сергеевна, но, подавив волнение, стала рассматривать содержимое праздничного стола. Бросилась в глаза висящая над столом на стене большая картина, выполненная Игорем на большом белом листе, как и все, что он делал, талантливо, живо, с юмором и оптимизмом. Вверху большими разноцветными буквами написано: "Мы едем, едем, едем в далекие края". В центре изображено голубое небо с розовыми облаками. Разрезая их, мчится фантастической формы космический корабль, в открытой (без верха) кабине которого у руля сидит в костюме космонавта подчеркнуто сосредоточенный Игорь. На плече у него с вздыбленной от скорости шерстью сидит кот. За Игорем в образе прекрасной амазонки, с большими белыми лентами от шляпы, путающимися в облаках, сидит Анюта, держа в руках собачку и попугая. За ней в костюме Красной Шапочки в обнимку с обезьянкой сидит Катюшка. За спиной у нее в рюкзаке-корзиночке - красивый петушок. Волнение из-за столь позднего отсутствия Игоря не давала женщинам в полной мере ощутить радость, которую хотел он внушить им, изрядно потрудившись над этим произведением.
      - Побегу за Катюшкой, - шепнула Анюта и выскочила за дверь.
      Инга Сергеевна устало села на диван. Она была рада этому минутному одиночеству и, закрыв глаза, попыталась спрогнозировать результат свидания Игоря с директором. В это время вахтерша позвала ее к телефону, который находился этажом ниже. Звонил муж из Японии. Он радостно поздравил ее и назвал рейс своего прибытия в Москву. Ей стало хорошо и легко от этого внимания и заботы. Каждый звук в устах мужа выражал удовлетворенность успешной командировкой, радость, оптимизм, заботу о семье. И это дало ей уверенность, что все проблемы будут решены. "И потому, - подумала она, - с каким бы результатом ни пришел Игорь, сегодня будет большой праздник". Она энергично встала с дивана, достала из сумки подарки, привезенные Катюшке. В это время счастливая, нарядная, с большим букетом цветов влетела внучка и бросилась обнимать и целовать бабушку. Инга Сергеевна нежно прижала к себе это прелестное существо, которое ей внушало ни с чем не сравнимые чувства. "Боже, какие проблемы и неприятности могут затмить счастье от присутствия этого чуда?!" - думала она.
      - Бабушка, а ты долго будешь с нами? - повторила Катюшка свой постоянный вопрос, с которого она всегда начинала встречу с бабушкой, с того момента, как научилась говорить. Инга Сергеевна всякий раз, приезжая, отвечала Катюшке какой-то веселой историей, из которой следовало, что эти разлуки нужны только для того, чтобы следующая встреча была еще более веселой, радостной и продолжительной. И на сей раз, она посадила ребенка на колени и начала, придумывая на ходу, рассказывать очередную историю. Внучка прервала рассказ и попросила отвести ее в туалет.
      Инга Сергеевна, взяв ее за ручку, подошла к комнате, где находился общий для всех унитаз с поломанным умывальником. Открыв дверь, она отпрянула от запаха нечистот. Она быстро взяла стоявший в углу горшочек внучки и вернулась с ней в их комнату.
      - Бабушка, - расплакалась Катюшка, - я уже большая, я не хочу на горшочек. Я хочу, как все, в "туатлив".
      Заслышав плач, в комнату вошла Анюта и, поняв, в чем дело, со слезами на глазах сказала:
      - Мамочка, этот туалет меня сводит с ума.
      - Доченька, ничего, доченька. Скоро ты избавишься от всего этого. А Катюшка даст мне слово, что она будет "ходить" только на горшочек, да? - наклонилась Инга Сергеевна к внучке и принялась помогать ей снимать штанишки. Анюта снова вернулась в кухню, а малютка, уже забыв обо всем, сидела на горшочке, как на стульчике, распевая какую-то песенку. Когда Инга Сергеевна, выждав время, принялась поднимать внучку с горшочка, в дверях появился Игорь.
      
      x x x
      
      
       Зять подошел к теще, приветливо поцеловал, поздравил, но Инга Сергеевна не слушала его, видя, что он совершенно потерян и измучен результатом разговора с директором, сообщение о котором пытается всячески оттянуть. Чтобы дать зятю возможность расслабиться, Инга Сергеевна вышла в кухню, где Анюта разогревала приготовленных Игорем днем цыплят табака.
       Кухня, которая потому только так называлась, что там стояли две электрические плиты на четыре семьи, замызганностью и обшарпанностью напоминала сарай с все увеличивающимся числом неистребимых тараканов. Это помещение сейчас, как никогда ранее, вызвало чувство брезгливости и отвращения у Инги Сергеевны. "Боже мой, где я вижу свою прелестную дочь", - подумала она, тяжко страдая. Дочь, нарядная, в белоснежном кружевном кокетливом передничке, разрумянившаяся, склонилась над духовкой, смазывая цыплят аджикой.
      - Пришел Игорь, - как могла бодро, произнесла Инга Сергеевна и быстро вышла из этого ненавистного помещения.
      - Ну что? - влетела Анюта с вопросом.
      - Да ладно, ну их... потом. Сегодня у нас праздник, - ответил Игорь неохотно.
      - Как потом?.. - воскликнула Анюта нетерпеливо. - Рассказывай.
      - В общем, дело - труба, - сказал Игорь поникшим голосом, бухнувшись на диван. - Беспросветный отказ и, более того, мрачная перспектива.
       - Что это за загадки? Говори ясно и понятно, - нервно произнесла Анюта, не щадя самолюбия мужа. Она села на диван рядом с ним, Инга Сергеевна села напротив на стул, а Катюшка, увлеченная бабушкиными подарками, тихо играла в своем уголке. Игорь явно нервничал и, видно, глубоко страдал.
      Потом, собравшись, решительно встал с дивана, выпрямился во весь свой огромный рост и, приняв позу артиста разговорного жанра, стал в лицах излагать происшедшее в кабинете директора.
      - Значит так. Сегодня, очевидно, в связи с поездкой за границу, директор был весел, добр и почти все решал положительно, о чем свидетельствовали веселые и довольные лица выходивших от него передо мной. Это также явилось одной из причин, почему я "вычислил", что мне лучше попасть к нему сегодня, под его хорошее настроение. Потому я и ждал до конца приема. Директор, увидев меня, ранее непосредственно никогда у него не бывавшего, встал из-за стола, поздоровался за руку и пригласил сесть не там, куда я направился, то бишь к официозному столу, а в углу его большого кабинета, где стоит небольшой столик с двумя креслами, на одно из которых я сел. Сам директор, уже изрядно уставший, с вопросом: "Ну, что беспокоит молодые таланты в условиях перестройки?" развалился в кресле напротив.
      Инга Сергеевна чувствовала внутреннее раздражение по поводу неуместного шутовства зятя, но, понимая, что это своего рода маска, которая позволяет ему "маленькую трагедию" превратить в фарс, чтобы поддержать в доме праздничное настроение, настроилась проявить терпение и внимание.
      - Итак, уважаемая публика, если вопросов нет, переходим к самому главному, - продолжал Игорь. - Я дал директору в руки заявление с другими необходимыми документами, вкратце изложив суть моего прихода. Директор пробежал глазами бумаги, и, когда он после этого обратил свой взор на меня, сердце мое упало. Я увидел перед собой лицо другого человека. Он встал с кресла и, вышагивая нервно туда-сюда перед моим носом, злобно воскликнул: "Ты кто такой, что тебе предложили персональный контракт на три года для работы в Штатах? Ты что, самый известный в институте? И вообще, что это еще за личные контракты? Пусть они напишут в дирекцию института, предложат сначала заключить контракт с институтом, а потом посмотрим, кого послать".
       Тут я с достоинством, обретенным в перестройку, позволил себе вставить комментарий, - сказал Игорь. - "Я сам читал выступление президента Академии наук, - сказал я, - о том, что поездки молодых ученых для работы по контрактам в другие страны, в том числе в Штаты, рассматриваются президиумом как явление положительное и будут поддерживаться". Это вызвало у директора насмешку. "Вот и иди в президиум Академии, если они такие добрые", - ответил он с сарказмом. - "Так я был там, - воспроизводил Игорь нервно диалог с директором, - они мне сказали, что проблем с оформлением никаких нет, нужна только ваша подпись как директора института, где я непосредственно работаю", - промычал я, чувствуя, что хрупкое мое достоинство предательски покидает меня. - "Ха-ха, - рассмеялся директор искусственно, - они хотят всю ответственность свалить на меня. Нет, не выйдет. Да и вообще они в этом не указ. Сейчас у нас на дворе что? - спросил директор, остановившись и издевательски глядя мне в глаза. - Правильно, - ответил он сам себе, - перестройка. И каждый институт имеет полную самостоятельность в кадровой политике. Так что я против категорически".
       Игорь сделал паузу, посмотрел на сидящих напротив женщин и с иронической улыбкой спросил:
       - Ну как, интересно? Продолжать в том же духе или изложить и без того вам уже ясное заключение?
      Анюта, потупив голову, ничего не ответила, а Инга Сергеевна с усмешкой отозвалась словами известной песни Галича:
      - Нет уж, "давай подробности".
      Игорь с пониманием поклонился и продолжал, изобразив лицо директора в описываемый момент:
      - "А вообще, что это тебя потянуло туда? - спросил меня босс с сарказмом. - Красивая жизнь? Тебе здесь не нравится. Так знаешь ли ты, что они, то бишь махровые капиталисты, свое рыночное, капиталистическое сознание никогда не теряют, в отличие от многих наших, которые уже теряют социалистическое". - "Что это значит?" - "А то, что теперь, когда наши таланты, получив возможность выезда (пока фактическую, а не юридическую, поскольку закон о выезде еще не принят, да и вряд ли в обозримое время будет принят, к моему удовлетворению), устремились туда - хоть по контракту, хоть навсегда, - что капиталисты делают? Они покупают наших по дешевке. Одним словом - рынок: увеличилось предложение, снизилась цена. Торговаться не будешь. И в райком партии жаловаться не пойдешь. Там власть денег. Я там бывал. И знаешь, что меня поразило? Что самые красивые, роскошные здания там - это здания банков. Потому что там власть денег. - Потом директор остановился и вдруг спросил: - А сколько ты здесь платишь за жилье?"
      - Жилье! - вставила Анюта уныло и иронично.
      - "Да, за жилье, - продолжал Игорь цитировать директора, - копейки. За детский садик - почти ничего, а за здравоохранение - вообще ничего. А там за все это придется платить из годовых двадцати тысяч "постдока". Посмотрел бы, как ты разбогатеешь". - На этих словах директор остановился и, нажав кнопку звонка на своем огромном столе, пригласил секретаршу, давая мне понять, что мое время истекло. И вот я перед вами, - сказал Игорь, поклонившись низко и тут же бухнувшись на диван, как сраженный.
       Инга Сергеевна всегда восхищалась уникальной памятью зятя и потому сейчас, слушая его, была абсолютно уверена, что каждое сказанное им слово соответствует в деталях подлинной картине ключевого событиям их (его и Анюты) жизни, которой он придал сейчас сатирическую окраску.
      - Но почему же ты ему не рассказал, в каких условиях мы живем, что нас обманули и до сих пор не дали прописку и никакого жилья, потому мы в замкнутом кругу: мы не можем поменять, купить, снимать какое-то приличное жилье, потому что как только мы выедем отсюда, у нас пропадет даже эта временная прописка, а без прописки нам никто жилье не продаст и не сдаст ни за какие деньги. Почему ты не сказал ему, что ты, кандидат наук, выполняешь работу, которая вообще не соответствует твоей квалификации?! - со слезами на глазах выкрикнула Анюта.
      - Да он мне слова не дал вымолвить. Он говорил, говорил, я только приготовился ему что-то ответить, как он пригласил секретаршу.
      - А завтра, - продолжала Анюта угасшим голосом, - может быть следующее: нас сократят - наш институт в условиях самофинансирования оказался на грани банкротства, и грядет огромное сокращение штатов, - и вышвырнут из общежития. И, не имея прописки, обещанием которой они нас водили за нос почти четыре года, мы не сможем нигде устроиться на работу. Так что фактически нас вышвырнут отсюда. Мечты, мечты наши с тобой, мамочка, о доме в Подмосковье...
       Инга Сергеевна почувствовала, что накал отрицательных эмоций в комнате нарастает с такой силой, что что-то надо предпринять. Она быстро встала, взяла на руки Катюшку и игривым детским голосом громко сказала:
      - Значит, так. Безвыходных ситуаций не бывает. Утро вечера мудренее. А сегодня у нас праздник. Игорь, открывай шампанское - будем гулять до утра. Сегодня пятница, завтра выходной.
      Они сели за стол и после выпитого шампанского сразу повеселели. Вскоре неожиданно для Инги Сергеевны в комнату ввалились человек восемь молодых мужчин и женщин - друзей Анюты и Игоря из других блоков общежития. Выставив на стол принесенную еду, гости привычно уселись вокруг него. Катюшка, уставшая, смиренно вняла предложению пойти спать и уснула мгновенно.
       Инга Сергеевна любила бывать в этой молодежной компании, которая украшала жизнь дочери в этом убогом месте. Молодые люди, кончившие лучшие московские вузы и не желавшие возвращаться в провинциальные города, откуда они приехали учиться в Москву, одержав победы в жесткой конкуренции с привилегированными москвичами, попались, как и Анютка с Игорем, на удочку обещаний о жилье и подмосковной прописке этого бесперспективного, так называемого академического института. Убогая деревня, убогая жизнь и быт, абсолютное отсутствие мест для отдыха и развлечений, покосившиеся избы с доживающими в одиночестве свой век стариками подавляли и угнетали устремленную к творчеству молодежь.
       Близость Москвы ничем не напоминала здесь о себе. К вечеру на улицах появлялись пьяные мужики и бабы, от вида которых возникало ощущение тоски и безысходности. И этим интеллигентным, высокообразованным, прожившим до этого пять-шесть лет наполненной столичной жизнью молодым людям с наступлением темноты ничего не оставалось, как ютиться в своих убогих жилищах. Жилища эти, состоящие из одной комнаты (независимо от числа детей и их возраста), общей кухни, коридора, туалета и подсобного помещения (при отсутствии ванной и даже душевой) они, однако, умудрялись использовать не только для будней, но и для праздников, устраивая вечеринки с песнями под гитару, иногда даже с танцами. Прелестные, все как на подбор (потому и выскочившие замуж еще в вузе), молодые женщины, проявляя выдумку и умение, тратили массу творческих сил и вдохновения на приготовление разнообразных чудес кулинарии, соревнуясь друг с другом и как бы топя в этом потребность в удовольствиях и развлечениях, положенных им по праву их женской сущности. Вот и сейчас все, что они принесли - салаты, пироги, торты, пирожные, - поражало не только изысканным вкусом, но и удивительной красотой оформления. Инга Сергеевна была искренне рада и тронута их вниманием. Она смотрела на этих замечательных молодых мужчин и женщин, слушала их умные, зрелые рассуждения о ситуации в стране, об их крайней неудовлетворенности своим трудом, бытом, отсутствием возможности для реализации своего творческого и профессионального потенциала, и чувство горечи и обиды за них охватывало ее.
      Сегодня, глядя на них, она вспомнила недавнюю творческую встречу редакции "Московских новостей" в Доме ученых Академгородка. В этом вечере наряду с представителями редакции принимал участие академик Ю. Рыжов. На вопрос из зала о том, как он относится к проблеме "утечки мозгов" в связи с эмиграцией интеллигенции, и ученых в том числе, он ответил, что если талантливые люди уезжают за рубеж и реализуют свой талант, то польза, которую они принесут себе и обществу, так или иначе приумножит блага людей и славу своего народа. Но самая страшная утечка мозгов, подчеркнул он, эта та, которая происходила у нас внутри страны, когда талант не только не был востребован, но губился на корню морально и физически.
       "Да, ничего нет страшнее подавленных, неудовлетворенных, скованных в свободе действий полных энергии и возможностей молодых людей, ориентированных в вузах на творчество, а вынужденных тратить себя на рутину и прозябание", - думала Инга Сергеевна, глядя на них. В их глазах она улавливала сиротство. В провинции, где они жили до учебы в столице, мало что удовлетворяло их высокие духовные запросы. Но там был родной дом, родители. Приехав сюда, они оказались ненужными ни Москве с ее недоступностью, ни этой деревне, где их общежитие - островок молодой интеллигенции - было бельмом на глазу у одиноких стариков, брошенных детьми, которые правдами и неправдами перебрались в Москву, имея хоть и второго сорта, но все же прописку в Московской области. Перестройка, гласность, сулившие, как казалось, с каждым днем все больше перемен, обещающие свободу и возможность действовать, вызывали потребность говорить, анализировать прошлое, настоящее и будущее. Друзьям дочери было интересно слушать мнение Инги Сергеевны, ее оценки как представителя гуманитарной науки и старшего поколения. Она старалась вести себя на равных и внушать им оптимизм и веру в позитивные изменения. Эти люди были ей интересны как представители того поколения, к которому относилась ее дочь. Общаясь с ними, она что-то дополнительное узнавала о своей дочери, ее поступках и помыслах. Сегодня, правда, их постоянная дискуссия была недолгой, так как свидание Игоря с дирекцией отбило желание у Инги Сергеевны что-то говорить и доказывать. И потому после короткой разминки "на тему дня" она предложила попеть песни под гитару, на которой прекрасно играл Иван Поспелов. Когда гости разошлись, хозяева все втроем быстро вымыли, убрали посуду и поставили рядом с уголком Катюшки раскладушку, где спала обычно Инга Сергеевна.
      - А знаете что, - вдруг оживленно сказал Игорь, - сегодня на раскладушке буду спать я, а вы, Инга Сергеевна, спите вдвоем на диван-кровати. Там просторнее. У вас сегодня, вернее вчера, был тяжелый день. Вам нужно хорошо выспаться, хотя и спать уже некогда, ведь стрелка уже перевалила за три часа.
      Едва они с Анютой устроились на диван-кровати валетом, Инга Сергеевна погрузилась в сон. Проснулась она, не то слыша, не то чувствуя приглушенные подушкой рыдания Анюты, сжавшейся в клубок. Первым желанием матери было обнять дочь, сказать ей что-то утешительное. Но, боясь разбудить Игоря и Катюшку, она словно замерла в своем страдании. "Боже, Боже, - подумала она с болью, - что моя защита, мой успех на фоне страданий дочери, ее убогой жизни, в которой я ничего не могу изменить. Заслуживаю ли я хоть миг удовлетворения и ощущения успеха?".
      
      x x x
      
      
       Память вернула ее к событиям чуть менее двухлетней давности. Это было после новогодних праздников, на которые приехали в Академгородок Анюта с Игорем и Катюшкой - малюткой, менее года. Было часа два дня. Нарядная елка издавала неповторимый сказочный аромат на всю квартиру. Мужчин дома не было.
      Катюшка спала, Анюта сидела в гостиной и читала, а Инга Сергеевна закрылась в кабинете мужа, работая над диссертацией. Ощущение покоя и комфорта от присутствия детей (так они с мужем называли семью дочери), от елки, уюта и тепла в доме, любимой работы охватило ее, доставляя подлинное счастье. Когда Анюта постучалась в дверь и вошла, не дождавшись ответа, она обрадовалась и тут же выпалила дочери все о своем настроении. Но дочь отреагировала неадекватно, с серьезным видом села в кресло и почти официально начала говорить что-то жуткое, тревожное и до крайности неожиданное.
       - Мам, я знаю, что ты удивишься, но я должна тебе сказать, что не вижу никакого выхода в решении наших проблем, кроме как уехать.
      - Куда?! - охваченная неосознанной тревогой, спросила мать.
      - Куда, куда, - туда! - произнесла дочь, растягивая звуки.
      - Ты что?! Эмигрировать надумала, сейчас, когда я накануне защиты, когда у нас в связи с перестройкой открылись новые возможности?
      - Ну, мамочка, посуди сама: у нас нет никаких перспектив. В институте нам не дадут квартиру, так как весь этот дом, который закончат строить еще неизвестно когда, уже распределили тем, кто приехал раньше нас. Новое строительство заморожено, так как у института нет никаких денег. Купить мы не можем, так как нам прописку не дали, а сейчас не дадут и подавно. Разговоры о приватизации жилья, о продаже его - пока только разговоры. Но если дело даже дойдет до этого, то кто нам его продаст. Уже ходят слухи, что продавать будут, прежде всего, тем, у кого московская прописка не менее пяти лет. К тому же в Москве множество беженцев из республик из-за стихийных бедствий, аварий и межнациональных конфликтов. Научных перспектив в этом институте никаких нет, а в другом месте нас не возьмут, опять же из-за этой проклятой прописки. Да, Москва! Москва! - продолжала дочь с грустью. - Я люблю бесконечно этот город. Мы много с тобой мечтали о доме, о столичном образовании для Катюшки, о театрах, концертах. Но ты сама видишь - ничего у нас не получилось. Я терпела этот кошмар целый год, потому что верила: вот-вот нам дадут жилье, или хотя бы прописку. В Сибирь я не могу вернуться. Во-первых, мне надоело без конца мерзнуть. Хватит, что ты отдала Сибири самые лучшие годы своей жизни. Во-вторых, где мы будем жить? Здесь? Впятером?! У нас уже семья из трех человек, своя собственная жизнь. Где мы будем здесь ютиться? Да и что нас ждет сейчас в Академгородке, где тоже для молодых нет перспектив. Это уже не то место, где вы начинали, и ты это знаешь. Я сама не знаю, что нас ждет там. Но что делать, если мы в этой стране никому не нужны. Я боюсь за своего ребенка. Я была в Ленинграде, там все в страхе из-за общества "Память". Мне страшно! Понимаешь, страшно?
      Дочь говорила и говорила, захлебываясь слезами. Накопившаяся неудовлетворенность лавиной выплескивалась во все новых и новых фактах, иногда натянутых, выдернутых, но в сумме своей ужасных, жестоких, известных и в то же время для Инги Сергеевны. неожиданных в своей совокупности Она сидела, склонившись над своей диссертацией, не глядя на нее и внимательно слушая дочь. Вывод, который следовал за всем тем, что говорила дочь, был настолько чужд ей, что значимость доводов как бы нивелировалась сама собой.
      - Жизнь человеческая - вещь сложная,- Она слагается из удач и неудач, из взлетов и падений, из будней и праздников, - сказала мать как можно спокойнее. - Сейчас у вас такая полоса. Мы тоже начинали очень трудно, без всякой помощи.
      - Я все это знаю и горжусь вами бесконечно, - перебила дочь, - но у вас при всех трудностях был главный стимул - перспектива. У нас ее нет и не предвидится в обозримое время.
      - Но перспективу задает себе человек сам. В каждом обществе есть преуспевающие и неудачники, есть благополучные и прозябающие...
      - Да, но общество должно иметь какой-то стержень, какую-то стабильность исходной ситуации, в которой человек уже определяет свой путь. Ну, если, например, нет сейчас нормального, честного пути решить жилищную проблему, чтобы я обрела свой угол, свое гнездо, то как бы я ни трудилась, что бы я ни делала, мне это ничего не даст для удовлетворенности жизнью. Если мой муж, талантливый молодой кандидат наук, должен выполнять дурацкую неквалифицированную работу за минимальную зарплату и не может сменить работу, потому что у него нет прописки, а прописку ему не дают именно для того, чтобы он все терпел и никуда не увольнялся, - круг замкнулся. Я хочу иметь свой дом и обставить его так, как велят мне мои возможности и мой вкус, а не тем, что мне выделит местком в ответ на мои мольбы и унижения. Я хочу увидеть мир, ведь до сих пор мне даже в Болгарию не удалось поехать простым туристом...
      - Так ты что, думаешь, что тебе это все будет там с неба падать? - прервала дочь Инга Сергеевна.
      - Я думаю, что все, кто едут, не ждут там манны небесной, они готовятся и к трудностям. Но они стремятся к свободе, которая дает человеку возможность показать прежде всего самому себе, кто он есть на самом деле, испытать себя. - Дочь опять прервала себя, передохнула и, с трудом справившись с нервным комом в горле, продолжала: - Знаешь, мамочка, мы никогда не говорили с тобой об этом. Эта тема была запретной с молчаливого согласия всех. Но давай хоть раз обо всем начистоту. Ведь мой так называемый выбор института, факультета, профессии разве не был фикцией? Разве мы не "выбирали" только из того, что было мне доступно? Мы делали вид, что я выбираю институт. И твои успехи...
      - Послушай, дочь, - вспыхнула Инга Сергеевна, - я не стану на твоем пути. Если ты так решила, выбирай свой путь. Но мой, пожалуйста, не трогай. Да, он был нелегок, но именно этим он мне дорог, и дорог замечательными людьми, которые вопреки всем известным порокам нашего общества оставались настоящими людьми, честными. Были, конечно, как у всех и везде, подонки на пути. Но не они решали. Наоборот, они даже помогали, ибо в противовес им активизировались порядочные, честные люди, благодаря которым во все времена мир держится. И все лучшее, что я сделала, в душе своей я посвящаю им. Были среди них и представители партийных и советских органов. Не их вина, что они жили в этой порочной системе и вынуждены теперь нести на себе крест всех разоблачений ее. Живи они в другой ситуации, их порядочность, доброта раскрылись бы наверняка более полно на благо людей и всей страны. Но, может, памятника, почтения они достойны именно потому, что в той порочной системе жили не ее законами, а общечеловеческими нравственными ценностями. Да, они жили в этой системе, работали в ней, не выступали против нее открыто. Они не были открытыми революционерами. Но и они вершили свою революцию в обществе тем, что противостояли Системе, играя в свою игру: они правдами и неправдами давали дорогу честным, прогрессивным людям, чем подтачивали фундамент этой самой системы. А что касается национальных проблем...
      - У тебя их не было, - иронично вставила дочь.
      - Не издевайся, это тебе не делает чести, - опять разволновавшись, сказала Инга Сергеевна.
      - Но не мне тебе говорить, - перебила дочь, - что такие, как ты, во-первых, должны были в десять раз больше работать, чтобы чего-то добиться. Во-вторых, такие, как ты, "проскакивали", потому что это тоже нужно было идеологической машине. Как же без вас они могли разводить демагогию о демократии, интернационализме?! Им нужны были примеры для внешнего мира о преуспевающих евреях, беспартийных. Так что те, о которых ты здесь говоришь, поддержали тебя и тебе подобных не потому, что они такие хорошие, а потому только, что внешний мир не переставал трубить о нарушениях прав человека.
      - Нет, дочь, ты слишком наивна. Ты слишком обольщаешься по поводу воздействия внешнего мира на нашу власть. А вообще я устала, - сказала Инга Сергеевна сникшим голосом, - тебе не нужно трудиться, чтобы меня в чем-то убеждать или переубеждать. Я бы ничего не изменила в своей жизни и прошла бы весь свой путь снова. Мне ни за что не стыдно. Мне только горько, что я не смогла пока помочь тебе обустроить жизнь достойно. Но я еще не потеряла надежду на то, что вот-вот отменят эту проклятую прописку и мы купим дом или квартиру. Главное, чтобы вы выбрались из этого общежития. А там уже все будет легче. Но если ты решила по-иному, делай, как ты считаешь нужным. Я не имею права тебе указывать и диктовать что-то. Но ты должна четко понимать, что я лично и, думаю, отец твой тоже никогда никуда не уедем. То, чего мы достигли, нам досталось нелегкой ценой, и мы дорожим этим.
      
      x x x
      
      
       Сейчас, прижавшись к подушке, Инга Сергеевна попыталась вспомнить все детали последующих событий. Анюта после этого тяжелого разговора не сняла с повестки дня вопрос об отъезде, но и никаких шагов, на которые шли все, кто настроился на эмиграцию, не предпринимала, ожидая чего-то, что сама смутно представляла. Но вскоре, словно наградой за страдания, случай представил решение проблемы самым наилучшим образом. Спустя несколько месяцев Игорь, встретившись на конференции в Москве с одним из крупных ученых, профессором Флемингом, дал ему понять, что не прочь был бы поехать поработать в Штаты.
      Американский профессор, зная молодого ученого по его аспирантским публикациям, позитивно отреагировал на предложение Игоря и, получив крупный грант, выслал Игорю трехгодичный контракт для работы в США. Инга Сергеевна расценила этот вариант как подарок судьбы, так как отъезд дочери в связи с работой ее мужа давал свободу выбора и там, и здесь, и уж, во всяком случае, не означал эмиграцию и сжигание мостов. Проконсультировавшись у юриста, они узнали, что после принятия закона о выезде, который стоит на повестке дня Верховного Совета, они смогут без всяких разрешений начальства поехать по контракту куда угодно. А пока нужна виза руководства того учреждения, где Игорь работает. Предчувствуя проблемы, которые могут возникнуть, они решили ждать принятия закона. Ни одной трансляции заседания Верховного Совета они не пропускали и внимали каждому слову депутатов, связывая теперь с их деятельностью свою судьбу. Уже наступало лето, Верховный Совет разъезжался на каникулы, а очередь до закона так и не дошла, и стало ясно, что еще не скоро дойдет.
       Профессор Флеминг между тем недоумевал по поводу задержки приезда Игоря и в одном из писем дал понять, что полученный им грант для работы, на которую приглашен Игорь, должен быть задействован, и если молодой ученый изменил свои планы, ему необходимо сообщить об этом немедленно. Это вызвало волнение в семье, и было принято решение не связываться с принятием принятия закона о выезде, а действовать в рамках существующих ( пусть и весьма расплывчатых) правил. Дождавшись конца лета, когда работники соответствующих служб вернулись из отпусков, Игорь пошел в президиум Академии наук, где ему сказали, что никаких проблем с поездкой у него не будет. Нужна только подпись директора института, где он работает.
      
      
      x x x
      
      
       Прервав воспоминания, Инга Сергеевна вернулась к событиям вчерашнего дня, и ощущение безысходности болью отозвалось в сердце. Уже было совсем светло, но Игорь и Катюшка посапыванием свидетельствовали, что крепко спят. Инге Сергеевне показалось, что и дочь погружена в сон.
      - Мам, а какие у тебя планы на оставшиеся дни в Москве? - вдруг тихо спросила Анюта.
      - Сегодня я уеду от вас часов в семь-восемь вечера, чтобы не очень поздно быть в гостинице, ибо завтра в семь утра поеду в Шереметьево встречать папу. Он прибывает в девять утра и через несколько часов улетает в Новосибирск. Я же еще останусь до конца недели в Москве, так как мне нужно подготовить все документы по защите для их отправки в ВАК.*
      
      
       * ВАК - Высшая аттестационная комиссия, утверждавшая решение ученого
      совета о присуждении ученой степени.
      
      - А давайте все поедем в Москву, - сказал Игорь, встав с раскладушки, где он спал в спортивном костюме. - Я уже готов, как видите.
      - В Москву, в Москву, в Магдонильс, - захлопала в ладоши проснувшаяся Катюшка.
      - Сейчас девять, к двенадцати мы уже будем у тебя в гостинице, переоденемся и пойдем гулять по столице. Погода, судя по всему, ожидается отличная, - поддержала обрадованно Анюта.
      Все быстро выпили чай с остатками вчерашних тортов и отправились на электричку. Когда они вышли из станции метро, Октябрьская площадь была вся залита солнцем. Два столбика всегда трудно доступной гостиницы Академии наук встречали их играющими от солнечных лучей улыбками окон. На сей раз по случаю защиты коллегам удалось забронировать Инге Сергеевне отдельный одноместный номер, куда семья отправились, чтобы привести себя в порядок после электрички. Спустя час они уже гуляли по Красной площади. Собор Василия Блаженного - это чудо архитектуры, человеческой фантазии, гимн вечному стремлению человека к творчеству и красоте - в лучах солнца смотрелся одновременно и как что-то грандиозное, великое, и как маленькое игрушечное сооружение, которое можно поставить на ладонь. Не переставая восхищаться собором, Красной площадью, которую всегда посещали по приезде в Москву, они обошли их несколько раз и затем направились к улице Горького. На главной улице столицы среди оживленной толпы вдруг Анютка, взяв мать под руку, прошептала: "Зачем нам, поручик, чужая земля..." - и горько заплакала. - А знаете что - сказала оживленно Инга Сергеевна, чтобы не дать себе впасть в уныние, пошли-ка в ресторан. Мы ведь слабо позавтракали, а время уже обеденное.
      - В Магдонильс, - закричала радостно Катюшка.
      - Нет, солнышко, сегодня мы в Макдоналдс не пойдем, так как там очень большая очередь, а времени у нас немного. Мы пойдем в другой, очень красивый ресторан.
      Они заглядывали в каждый из попадавшихся на пути ресторанов, но ни в один из них попасть не удалось. В перестройку с ресторанами стало происходить что-то невероятное. Цены на все росли с каждым днем, а попасть становилось все трудней по непостижимым причинам. Катюшка проявляла все признаки усталости из-за длительной ходьбы, и Инга Сергеевна предложила:
      - Я знаю место, где можно хорошо отдохнуть и вкусно пообедать: это Выставочный зал на Крымском Валу.
      -
      Минут через двадцать они уже сидели за столиком уютного кафе и ели, много вкусных вещей, в том числе деликатесов. Пообедав, они, довольные и повеселевшие, отправились в выставочные залы. Катюшка бегала, задыхаясь от восторга, со словами: "Как красиво!"- по новому, но уже изрядно потертому во многих местах из-за плохого качества паркету. На первом этаже их внимание привлекла зашторенная дверь, у которой отдельно продавались билеты. Наведя справки, Игорь узнал, что это отдельная выставка под названием "Улица", и они приняли решение посмотреть ее. Перешагнув за шторку, они очутились в большой комнате, полностью имитирующей вид и атмосферу среднестатистической улицы любого советского города. Убогие витрины магазинов с обшарпанными дверями, отбитыми ступеньками и грудой уродливых, грязных ящиков предельно точно отражали вид снаружи типичного продовольственного магазина. Усталых женщин с тяжелыми авоськами с убогим набором продуктов изображали картонные манекены, выполненные с удивительной достоверностью. Поломанные, старые, грязные, с облезшей краской скамейки и фонари. В единственной побитой керамической урне - пожелтевшая страница "Правды" со статьей о превращении столицы в образцовый коммунистический город. Все это сопровождалось бравурными песнями пятидесятых годов в исполнении Бунчикова и Нечаева. Выставка эта, удивительно простая в изобразительных средствах и в то же время социологически точная и злободневная, явила еще одну ступень возникшего в результате перестройки самопознания обществом самое себя.,..
      Уже вечерело, и детям нужно было собираться домой на электричку.
      - Знаете, что я придумала?! - обрадованно сказала Инга Сергеевна. - Я попрошу администратора, чтобы нам дали побольше номер на одну ночь или еще один одноместный для вас. Обычно в субботу заезд в гостиницах небольшой, я объясню, что у меня была защита в Москве, что приехали дети поздравить, - не откажут. Как это будет замечательно. Мы утром все поедем встречать папу и проведем еще завтра полдня вместе.
       Сказав это, Инга Сергеевна вышла из номера. Минут через двадцать она вернулась подавленная, пряча от детей глаза и не зная, что сказать им.
      - Я хочу пить, - вдруг, как нельзя кстати, сказала Катюшка.
      - Пошли все в буфет. Попьем чай с миндальными пирожными на дорогу, - сказал Игорь, обрадовавшись, что есть чем заполнить неловкую паузу.
      После буфета дети быстро собрались, и Инга Сергеевна пошла проводить их до станции метро.
      - Доченька, - сказала Инга Сергеевна, нежно обнимая Анюту, когда она уже устремилась к подошедшему вагону, - я хочу тебе повторить то, что говорила утром: "все будет хорошо!". Завтра прилетает папа, мы вам сразу позвоним и вместе все решим. Ты только не терзай себя и не думай, что на вашем директоре свет клином сошелся. Все же сейчас другие времена.
      Дочь, ничего не ответив, только одарила мать многозначительным, продолжительным взглядом.
      
      Глава 3.
      Об индульгенции в презумпции
      
      
      Вернувшись в номер гостиницы, Инга Сергеевна опустошенно свалилась на кровать. Взгляд дочери, как ей казалось, жестоко укорявший ее даже в том, что ей отказали в гостинице на одну ночь, буквально испепелял душу.
      Она просидела какое-то время в оцепенении, затем, вспомнив, что завтра в семь утра вставать, быстро взяла полотенце и пошла в ванную. Каждый, кто жил в гостинице Академии наук в Москве, знает, что многие одноместные номера, особенно в первом корпусе, сблокированы с двухместными. И по чьей-то "мудрости" в этих объединенных общей ванной, туалетом и крохотной прихожей комнатах поселяют часто лиц разного пола. Останавливаясь на протяжении двадцати лет в этой гостинице, Инга Сергеевна не могла вспомнить случая, чтобы ее соседями по блоку были женщины. Это всегда создавало массу понятных неудобств и неловкостей при пользовании ванной и туалетом. Вот и сейчас, слыша за стеной мужские голоса, она быстро проскочила в ванную, чтобы никого не встретить. Однако, обнаружив, что забыла взять зубную щетку, вышла из ванной и тут же столкнулась лицом к лицу с коллегой - социологом Сергеем Кирилловым, которого не видела несколько лет.
      - Инга, ты ли? - воскликнул в радостном удивлении Сергей.
      - Как видишь, - сказала, устало улыбнувшись, Инга Сергеевна.
      - И ты, что ли здесь, за стенкой живешь?
      - Да, именно здесь живу.
      - А когда ты приехала?
      - Да уж несколько дней тому назад.
      - А я только сегодня утром. У нас конференция в понедельник в МГУ. А ты не на нее ли прилетела?
      - Нет по другим делам.
      - А сейчас ты что ли куда-то собралась?
      - Нет, наоборот, только пришла.
      - Прекрасно. У нас тут сегодня небольшой междусобойчик. Я всех наших социологов знакомых обзвонил. Кое-кто придет. Как здорово! Зайдем, они вот-вот приедут. Я живу вместе с коллегой, он побежал в буфет за закусками. Остальное... как у Жванецкого: "У нас с собой было...".
      В другой раз Инга Сергеевна была бы безмерно счастлива этой неожиданной встречи с друзьями-коллегами, ибо обожала социологические посиделки. Но сейчас этот праздник показался столь неуместным, что она слушала радостную болтовню Сергея с мечтой поскорее скрыться в своей комнате.
      - Знаешь, Сереженька, у меня был тяжелый день, я устала, а утром рано вставать. Так что извини, пожалуйста. Хочется, конечно, всех видеть, но...
      - Никаких "но", - весело перебил Сергей, не желая вникнуть в то, что она говорит. - В кои-то веки судьба свела. Да и когда это было, чтобы мы думали об усталости, о сне. Ты что, Инга, я тебя не узнаю.
      Тут послышались шаги за дверью, и шумная толпа веселых мужчин - человек семь - ввалилась в крохотное пространство между двумя комнатами. Среди вошедших Инга Сергеевна сразу же заметила возвышавшегося над всеми Вадима Купцова. Видно было сразу, что переезд в Москву пошел ему на пользу. Его красивое, по природе мужественное, но простоватое лицо теперь приобрело какое-то новое выражение раскрепощённой, достоинства и уверенности. Седина придавала значительность и шарм. Он тут же через головы протянул ей руку со словами:
      - Инга! Куда ты пропала, я тебе и открытки поздравительные, и приглашения на конференции, а от тебя ни ответа ни привета.
      Не дожидаясь ответа, Вадим, влекомый толпой, проник в небольшую двухместную обитель Кириллова, затащив, крепко сжав ее руку, Ингу Сергеевну. Мужчины весело выкладывали на стол принесенные напитки, фрукты, закуски и непрерывно хохотали по любому поводу. Со всеми, кроме двоих из них, Инга Сергеевна была хорошо знакома с давних времен начала активного развития социологических исследований, в которых они все принимали активное участие. Сейчас она сидела − одна женщина среди этих мужчин − и восторгалась тем, что, несмотря на то что все они уже достигли статуса профессоров, зав. секторами, зав. кафедрами в вузах, ничто не выдавало этого. Здесь, собравшись в этой тесной гостиничной комнате в джинсах, спортивных куртках, свитерах, они были такими же веселыми и озорными, как на заре своей социологической юности.
      После первого тоста, выпитого за встречу, Валера Кузнецов сказал:
      
       Ребята, с нами единственная женщина. Я предлагаю всем стоя выпить.
      Все дружно подняли стаканы с водкой и, выпив, принялись энергично закусывать.
      - Я слышал, что ты собираешься защищаться, буквально на днях... - сказал Вадим, обратившись к Инге Сергеевне.
      - Да, уже, - ответила она, смущенно улыбнувшись.
      - Как? Уже защитилась? Вот это-да! Когда, когда это произошло, почему мы ничего не знали? - спросил Виктор Малинин громко.
      - Вчера
      - Вчера, ты защитила докторскую и молчишь?! Ну даешь! Ребята! Сегодня пьем только за Ингу - самую умную, самую очаровательную, самую прекрасную из женщин, - сказал он, встав из-за стола и подлив всем водку.
      Легкое воздействие алкоголя и тепло, которое излучали по отношению к ней эти старые друзья, наполнили всю ее какой-то волшебным ощущением легкости, уюта.
      - Ребята, - сказала она тихо и сентиментально, - ребята, не нужно пить за меня и говорить обо мне. Мне и так очень хорошо просто сидеть с вами. Давайте лучше говорить о нашей социологии, которая нас всех сформировала, научила кое-что понимать в жизни, ценить человека и которая нас подружила. И еще... Вот, что я бы хотела сказать, раз уж так неожиданно нас свела судьбы в этот волнующий меня момент моей творческой жизни. Я не могу не сказать и не выразить самые лучшие слава благодарности одному из Вас- Вадиму. Да-да дорогие друзья, коллеги_ это Вадим мне открыл социологию. Я хочу, чтобы ты знал, Вадим: я этого никогда не забываю, и не забуду. Инга Сергеевна обратила свой взгляд к Вадиму.- Я предлагаю выпить за Вадима, моего крестного социологического отца!
       После дружного тоста все затихли, принявшись закусывать.
      - А помните, какие мероприятия мы устраивали? - нарушил молчание Сергей. - Первая конференция молодых социологов. Помните, как мы бились над определением понятия "молодой ученый"? Бились, бились и записали в информационном письме о конференции: "Молодой ученый − это тот, кому до тридцати трех, а также всякий, кто таковым себя считает".
      - А пародийная защита в Доме ученых диссертации на соискание ученой степени кандидата юморологических наук... Кто помнит?- вдохновенно вставил Юра Алексеев. -
      - А расскажите об этой пародийной защите, - оживленно спросил незнакомый Инге мужчина, представившийся ей как Андрей и, по ее догадкам, московский коллега и друг Вадима.
      - Да-да, я помню эту защиту, - сказал весело Виктор. - Ну хохма была. Ее записал кто-то на магнитофонную пленку, которая ходила по рукам, как концерты Жванецкого. А ведь это было действительно что-то потрясающее по уровню остроумия и интеллектуальных находок. Попытаюсь вспомнить в деталях. Виктор встал, почесал затылок и начал излагать свои воспоминания о нашумевшем когда-то в Академгородке событии.
      Значит так: заранее был разработан сценарий, согласно которому по процедуре эта защита должна была полностью соответствовать установившемуся в стране процессу защиты на ученом совете. Юмористической соискательницей была поистине одна из социологических звезд в ту пору- Инна Рывкина. Ее юморичстическим "научным руководителем" был назначен подлинный профессор, известный ученый-математик Воронов; первым юмористическим оппонентом был легендарный ученик Председателя Сибирского Отделения Академии наук всемирно-известного академика Лаврентьева, лауреат Ленинской премии Дерибас, а вторым юмористическим оппонентом была (если мне не изменяет память) доктор биологических наук, забыл ее имя, какое-то необычное. Диссертация на соискание ученой степени кандидата юморологических наук называлась, кажется, так: "Женщина как объект и субъект социальных отношений". Соискательнице была придумана такая биография, из которой следовало, что она мать пятерых детей, прошла сложный путь, началом которого была работа массажистки в футбольной команде. Согласно это биографии в ее прошлом было все кроме... научной деятельности. Зато ее диссертация квалифицировалась как последнее достижение науки. Импровизированным ученым секретарем импровизированного ученого совета был ученик академика Александра Даниловича Александрова, известный профессор Борисов. Когда он читал всю эту биографию и называл организации, откуда пришли отзывы: от прачечных и булочных - до самых квазинаучных учреждений, зал грохотал от хохота, а что происходило, когда сама соискательница, то есть Рывкина докладывала суть своей диссертации, сопровождая его показом цифр в развешанных на стене таблицах, раздирающий публику хохот, был похож на рев. Ни один концерт, ни одного юмориста, вероятно не знал такого.
      - Да, Инна Рывкина - это явление в нашей социологии, - вставил Юра, перебив Виктора. -Она умела построить одно предложение из любого количества слов. Один из продуктов ее такого творчества даже был опубликован в трудах той самой первой конференции молодых социологов. Эта ее работа состояла из одного предложения величиной в страницу. И представьте, не наши гениальные статьи, а этот опус принес сборнику огромную популярность. Кажется, там были такие перлы: "в связи с отсутствием присутствия, а также присутствием отсутствия, отсутствие отсутствия и присутствие присутствия..."
      - Так вот, вернемся к знаменитой "защите", − перебив Юру, продолжал Виктор. - Ну мы хорошо знаем, что обычно оппонент на защите, высказав свои замечания, выражает в целом позитивное отношение к диссертации и рекомендует присвоить соискателю ученую степень. В нашем случае, смысл выступления первого оппонента состоял в том, что, употребив все принятые при обычных защитах в отзывах оппонентов штампы, не оставив мокрого места от самой диссертации, он так же штампованно заключил: "учитывая тот факт, что соискательница - великолепная женщина, мать пятерых детей, она бесспорно заслуживает присуждения ей ученой степени..." Второй оппонент - женщина биолог, излагала свой отзыв так, что у нее "по ошибке" слова "социологические" и "социалистические" заменялись словом "биологические". Это звучало, примерно так: "С первых дней возникновения нашего биологического государства" или "в условиях биологических производственных отношений", "биологические анкеты", "биологические опросы" и другие перлы. После каждой такой "ошибки" она подобострастно извинялась и потом продолжала в том же духе.Ну представляете, что творилось в зале, все просто умирали от хохота.
      - Друзья, а кто помнит, что дальше было? - перебил Сергей. - А дальше было следующее. В общем, этот сценарий, конечно, был заранее подготовлен, хотя и импровизации было немало, но все же "вся защита" была как бы в рамках сценария. Но тут вдруг произошло нечто неожиданное для всех. Когда церемония уже подходила к концу, длясь часа четыре, один мужчина из слушателей поднял руку и попросил слово. Никто не был к этому готов, но аура остроумия и веселости настолько охватила зал, что ему без колебаний предоставили слово. Этот простоватого вида, коренастый, лет тридцати пяти мужичок, с каким-то беретом на макушке, развалистой походкой вышел к трибуне и представился одним из членов той футбольной команды, где соискательница "работала", согласно ее "биографии", массажисткой. Он такое нес про ее достоинства, что зал публика уже обессилела от неудержимого хохота.
      - Да, ребята, теперь мы может только вспоминать те золотые времена в Городке,-сказал Виктор.
      - А любимые Городковские анекдоты тех лет, кто помнит? - спросил Сергей, смеясь и подливая всем водку. - Я помню вот этот, о конкурсе между пионерами и академиками.
      -Давай, вали, Сережа. Такая ностальгия взыграла,- вставил Вадим.Ой до чего же здорово, что мы собрались, ребята.Давайте повспоминаем. Ведь такого уже больше не повториться никогда в нашей жизни,да и вообще в жизни.Это все уникально и неповторимо. Давайте еще раз выпьем по глотку- Он встал со стула, подлил всем водки, чокнулся со всеми, глотнул алкоголь и снова сел с неприкрытой грустью на лице.
      -Итак продолжаю, вставил Сергей.-Значит, так: был конкурс, в котором победу одержали пионеры. Академики, конечно, возмутились и обратились в жюри. "Ладно, - сказал председатель жюри. - Сейчас разберемся. Так, вопрос первый: какое слово из трех букв пишут на заборах? Пионеры написали: "мир", а вы, академики, что написали?.. Вопрос второй: какой женский орган самый популярный? Пионеры написали: Международный женский комитет по защите мира. А вы, академики, что написали? Вопрос третий: в каком месте у женщины самые кудрявые волосы? Пионеры ответили: в Африке, а вы, академики, что написали?" Ну что, вспомнили? - спросил Сергей, проглотив глоток водки из стакана.
      - А кто помнит любимый анекдот Деда, то бишь Михаила Алексеевича Лаврентьева? - спросил, смеясь, Валера и, не дожидаясь ответа, сам продолжил: между прочим, анекдот нас, гуманитариев, непосредственно касается. Значит, так. Рынок, продаются мозги ученых. Подходит покупатель к ряду, где продаются мозги физиков. "Сколько стоит килограмм?" - спрашивает. Торговец отвечает: "Десять рублей". Идет покупатель дальше, где продают мозги гуманитариев. "Сколько стоит килограмм?" Торговец отвечает: "Тысяча рублей". - "Ого! - говорит покупатель, - почему такая разница?! Физиков мозги только десять рублей, а гуманитариев - тысяча?" - "Так знаете, - говорит торговец, - сколько гуманитариев нужно забить, чтобы получить килограмм мозгов". Вот так, ребята...
      - Да, дед Лаврентьев гуманитариев не жаловал, - сказал громко Виктор. - Потому-то в Новосибирском университете нет ни философского, ни юридического факультетов.
      - Ну так зачем, спрашивается, нужно было чтить гуманитариев? - вставил Вадим. - Помните знаменитую дискуссию в "Комсомолке" о физиках и лириках? "Нужна ли нам ветка сирени в космосе?". А Борис Слуцкий прямо заявил:
      
       Что-то физики в почете,
       Что-то лирики в загоне.
       Дело не в сухом расчете,
       Дело в мировом законе.
      
      - Да, Вадим, молодец, что вспомнил, - сказал Сергей.
      - Вот и имеем сегодня то, что нашу перестройку кто-то уже красиво обозвал "дебилдингом", потому что как раз мозгов гуманитарных у нас нет.
      - Так, я протестую, - сказал Вадим, встав и постукивая вилкой по бутылке. - Сегодня мы собрались, у нас праздник, с нами прелестная дама и потому говорим только о веселом. - Он снова подлил всем немного в стаканы и сказал: - Пьем за любовь и дружбу.
      Все, чокнувшись, выпили, и Юра, стоя со стаканом в руке, сказал:
      - Ребята,ну раз о веселом, то как не вспомнить новогодний "Бал Неучей" в Доме ученых? Помните?
      -О да, это было подлинное событие, как же его не помнить. Это было, кажется, в ночь встречи Нового шестьдесят восьмого года, - перебил Юру Валера.
      - Это было потрясающе. Только теперь начинаешь понимать, чем был Городок тогда для нас, когда души наших родителей еще были скованы цепями тоталитаризма и всеми связанными с этим правилами отношений. Мы - немногие счастливцы - попали в город Мечты, в город романтики, демократии, свободы, интернационализма и беспрецедентных условий для творчества.
      Инга Сергеевна видела, что собравшиеся однокашники получали истинное наслаждение от этих воспоминаний своей молодости. Присутствие новых, не связанных с их прошлой жизнью в Городке коллег, стимулировало эти рассказы, сюжеты которых они не просто пересказывали, но как бы анализировали этим самым свою юность, давали ей оценку и переоценку.
       - А помните кафе "Под интегралом", - оживившись, заговорил снова Юра. - Первый этаж - числитель, второй - знаменатель. Кумир - Толя Бурштейн - президент клуба. Кто только туда не приезжал. Одна из запомнившихся встреч, о которой долго говорили, была с Аджубеем, тогдашним редактором "Известий". А выборы "Мисс интеграл"?! Но кульминацией деятельности "Интеграла", конечно, был фестиваль бардов.
       - Да, - сказала Инга Сергеевна, - мне посчастливилось присутствовать там и слышать самого Галича.
       - С фестивалем было тоже связано много смешных историй, - вставил снова Юра. - Например, в его организации активное участие принимала Люда Борисова. Ее муж и однофамилец, тот самый, который был ученым секретарем на юмористической защите, Юрий Федорович Борисов. Его юмор был каким-то затаенным, и всегда трудно было распознать, где он шутит, а где говорит серьезно, потому как он все говорил и делал с одной и той же неизменной улыбкой на лице и в одной меланхоличной интонации. А между тем это-был фонтан юмористических сюжетов. Однажды он сопоставил данные статистики, опубликованные в одной из центральных газет, о производстве говядины и поголовья крупного рогатого скота. И получилось, что одна корова весит пять килограмм! (Все дружно рассмеялись) Так вот, фестиваль его вначале абсолютно не интересовал. Но когда начался ажиотаж и все только о фестивале говорили, профессору тоже захотелось туда попасть, а билеты уже достать было невозможно. В один из дней фестиваля, он подошел ко входу Дома ученых в надежде на лишний билет. И в этот момент как раз проходили в зал барды. Юрий Федорович тихо стоял в стороне и смотрел, как они запросто представляются: я Кукин, я Дольский и т. д. Борисов, недолго думая, направился вслед за ними и сказал контролерше своим тихим, отрешенным голосом: "Я Новелла Матвеева"... К удивлению самого профессора, его пропустили.
       - Да, Городок, Городок! Вся трагедия в том, что он упустил тот момент, когда мог выбрать ту единственную дорогу, которая бы обеспечила ему достойное развитие, - сказала Инга с грустью.
       - А народ - он мудр, сразу же стал улавливать динамику изменений Городка, которую выразил в анекдотах и поговорках, - вставил Сергей. - Например: "Городок был сначала центром науки, потом стал центром любви (из-а множества разводов, непредсказуемых любовных историй), потом стал вычислительным центром, а сейчас стал торговым центром".(все дружно рассмеялись). Когда первой задачей в Академгородке стало что-то достать поесть изза -дефицита продовольствия, народ также быстро отреагировал анекдотом: "Встречаются двое ученых на улице, один из них с большим толстым портфелем. Другой его спрашивает: "Это что, докторская?" (имелась в виду диссертация). - "Семипалатинская", - отвечает другой", а в то время, следует отметить у нас только эти два вида колбасы и были в продаже, да и то лишь периодически.
       - Городок представляет собой очень интересный объект для социальных психологов и социологов, -вставила Инга Сергеевна, серьезно, словно веселая атмосфера вечеринки, не коснулась ее.- Городок сейчас являет такие чудеса деформации социально-психологического климата, что диву даешься. Вам, ребята, уехавшим более десяти лет назад, уже и представить себе это трудно. Вот хотя бы эта антиалкогольная кампания. Ребята, вы не представляете, что было. В Академгородке буквально свирепствовал ДОТ - Добровольное общество трезвости. А иностранцы, посещавшие в те дни Академгородок, спрашивали: "Здесь что, больше, чем везде, пьют, раз эта борьба так необходима именно в этом Городке ученых?" Вы не представляете, какие сборища, и какие тексты распространялись этими дотовцами, и, что самое потрясающее,что туда втягивались такие личности, такие фигуры Академгородка, что невозможно было даже вообразить в те времена, которые мне здесь вспоминаем. Короче говоря, когда их и им подобных деятельность сработала настолько, что правительство приняло небезызвестные указы по борьбе с алкоголизмом, дотовцам не за что стало бороться и они остались не у дел. Кто-то тогда пошутил: "Теперь надо ждать, пока они сопьются"...
       - И что? Спились? - спросили одновременно Юра, Вадим и Володя.
       - Этого можно было ожидать, - продолжала Инга Сергеевна, - так как большинство из них в прошлом неплохо выпивали. Но они нашли себе дело поинтереснее, более надежное. Они создали общество "Память". Знаете, ребята, - продолжала Инга с грустью, - я была на самом первом заседании и на последующих "мероприятиях" этого, так сказать. Не только с познавательной точки зрения, но и профессионапльный интерес социолога диктовал мне эту потребность посмотреть до чего могут пасть в прошлом уважаемый мной и многими личности. Я смотрела на них - идеологов этого общества и пытаюсь понять, что здесь причина, а что следствие: Городок их сделал такими или они сделали Городок тем, чем он стал.
      - Инга, расскажи о Грекове, как с ним такая деформация произошла? Ведь мы с ними очень дружили когда-то и не одну бутылку выпили, - сказал Вадим. - Ведь он такой проповедник идей интернационализма, весь из себя рубаха-парень, живой, добродушный, проповедник здорового образа жизни и в обще-то довольно известный философ, социолог, На его сорокапятилетние мы сочинили частушку: "Философии марксизма обучил весь Городок, И при этом сохранился, как двадцатилетний йог".
      - А сейчас он во всех ищет классовых врагов и несет ерунду про угрозу сионистов, про жидомасонский заговор, - сказала Инга Сергеевна. - А что он изрекал про Чернобыль... Я его встретила в Доме ученых спустя какое-то время после чернобыльской катастрофы, и он мне доказывая, что это - результат заговора жидомасонов, всерьез говорил: "Если ты возьмешь газету "Говорит и показывает Москва" за двадцать шестое апреля, то увидишь, что в день аварии она вышла с красным числом. А если ты такую-то страницу посмотришь вверх ногами на свет, ты увидишь очертания взорванного реактора - это масоны подали знак для диверсии". Но более всего в деятельности "памятников" меня поразило приглашение в Дом ученых небезызвестного Владимира Бегуна. До того я даже никогда не слышала этого имени. Страшно было слышать в Доме ученых Академгородка,- еще недавно символе демократии и интернационализма- речи "о засилье евреев в ССССР и их тайных и явных всеобщих связях друг с другом и враждебными СССР центрами" и многое другое, заимствованное из гитлеровской "Майн кампф". Но еще страшнее было видеть в этом Доме ученых... реакцию зала, бурные аплодисменты, которыми сопровождалось выступление Бегуна. Потом Городок полнился слухами, что кассеты с этой речью ходили по рукам среди студентов университета... - Инга Сергеевна остановилась с печальным выражением лица. - А Петя Никольский... - сказала она. - Я с ним и в компании его истинных поклонников заседала на "ночных дирекциях" известной тогда на всю страну фирмы "Факел". Если бы вы видели эти лица: сколько огня, сколько смелых, дерзких мыслей, дел и решений. Петя был душой этой фирмы, истинным интернационалистом, борцом за самостоятельность молодежи и ее права. А сейчас он устраивает такие националистические, антисемитские "мероприятия", что кажется − и не было вовсе ТОГО Никольского, не было знаменитой фирмы "Факел" - символа демократизма, интернационализма Академгородка тех шестидесятых годов.
      - Да, кстати, - сказал, перебив Ингу, Юра, - с помощью этой фирмы нам удалось тогда послать социологов, среди которых была половина молодых ученых - небывалый случай для СССР, - в Польшу для изучения опыта польских коллег. Заславская и Аганбегян очень поддерживали эту идею, а денег на поездку такой группы не было. Тогда Люда Борисова пошла к Аганбегяну и сказала: "Остап Бендер знал четыреста способов честного приобретения денег. Я знаю один. Есть такая фирма "Факел", которая организована для того, чтобы дать возможность молодым ученым выполнять работы, которые не вписываются в основные проекты, по которым они работают в институтах. Мы сможем там работать по хоздоговорной тематике, выполнять социологические исследования по заказам промышленных предприятий. А на заработанные деньги поедем в Польшу". Аганбегян горячо одобрил эту идею. Более того, обещал еще помочь из институтского бюджета, что и выполнил. И группа из тридцати четырех человек в шестьдесят седьмом году отправилась в Польшу.
      - А помните "драматическую" шутку тех лет? - оживленно сказал Валера. - В те годы по телевизору очень долго демонстрировался многосерийный польский боевик "Ставка больше, чем жизнь". И вот когда "Факел",( который давал не только возможность реализовать творческие интересы, но и подзаработать не более полставки к нищенской зарплате молодых ученых), ликвидировали, как и все демократические начинания Академгородка, появилась шутка: "Полставки больше, чем жизнь".
      - Друзья мои, - сказал, встав, Вадим, - давайте о чем-нибудь более веселом. Помните популярный тост, с которым так любили выступать академики на банкетах тогда? "Поспорили солнце с ветром: кто из них скорее разденет женщину. Сначала начал ветер. Он дул все сильней, пытаясь стянуть с нее одежду, а женщина, спасаясь, изо всех сил, удержала ее руками, что вынудило ветер сдаться и затихнуть... Тогда вступило в спор солнце. Оно грело все сильней, заставляя женщину раздеваться все больше и больше, пока она не разделась до гола, спасаясь от жары. Так выпьем за самое теплое отношение к женщине". За тебя, Инга, - закончил Вадим и, протянув к Инге Сергеевне стакан с водкой, чтобы чокнуться, стоя выпил его до дна.
      Все встали и чокнулись с Ингой, а Юра, так и не сев, мечтательно сказал:
      - Помните лекции Александрова, Александра Данилыча, со студентами в Мальцевской аудитории НГУ по истории математики, по теме "Наука и нравственность"? -Не дожидаясь реакции друзей,- он сам вспоминал.- Однажды на одной из лекций какой-то студент задал академику вопрос о том, верит ли он в коммунизм. Александров посмотрел в упор своими раскосыми живыми глазами, почесал медленно пушистую белую бороду и произнес громко и ошеломляюще: "Ни в какой коммунизм я не верю!" Зал буквально замер в оцепенении. Данилыч, добившись ожидаемого эффекта и выдержав паузу, спокойно, как ни в чем не бывало продолжал: "Я ученый и должен не верить, а знать. И я знаю, что коммунизм неизбежен", - с ударением на букве "а" заключил академик, в упор глядя в сжавшийся от напряжения зал.
      Рассказывая это, Юра артистично подражал жестам и голосу академика.
      - А еще мне помнится, - продолжал он весело, - как его выдвигали на Ленинскую премию. После одной из организованных им встреч со студентами по поводу появившихся тогда проявлений антисемитизма в НГУ среди студентов он впал в немилость у власть имущих. В это время он ожидал двух событий: присуждения Ленинской премии и поездки на математический конгресс в Ниццу. И в обоих случаях в компании со своим любимым учеником Борисовым, тем самым, который назвал себя Новеллой Матвеевой на фестивале бардов. В эти дни на одной из вечеринок с их участием Юрий Федорович Борисов, как всегда, сидел молча, а Александров, как всегда, громко вещал: "Как вы думаете, Юра, - обратился он к Борисову, - дадут нам Ленинскую?" - "Не знаю", - меланхолично ответил Борисов. "А я знаю... Посмотрите, какая вокруг нас тишина. Все молчат: и друзья, и враги... А что б вы делали, если б все же дали?" - не унимался академик. "Не знаю. Денежки бы получил", - в том же тоне ответил Борисов. "Вы - пошляк, Борисов, - заключил Александров насмешливо. - Я бы сам хоть сколько заплатил за этот значок".
      - А кто помнит эпизод с тостом Федорова, который произошел на моем банкете по поводу защиты кандидатской? - спросила игриво Инга Сергеевна, дабы внести свою лепту в веселую атмосферу вечеринки.
      -Это неважно, помним,не помним. Мы хотим послушать тебя, Инга,-Рассказывай, пожалуйста,-сказал Вадим.
      - Ну хорошо рассмеялась Инга Сергеевна.- Итак, моя защита проходила на Объединенном ученом совете по гуманитарным наукам НГУ. Потому на банкете среди членов ученого совета был филолог Александр Ильич Федоров, входивший в состав ученого совета филологов. Вы его знаете. Это- рафинированный интеллигент,интеллектуал,энциклопедическая личность, очень общительный, остроумный, мастер рассказывать анекдоты, шутки, притчи, многие из которых были продуктом его творчества. Так вот, на моем банкете он был тамадой. Вадим, ты же не можешь не помнить, - обратилась Инга Сергеевна к Вадиму.
      - Да, там вроде бы Шляпентох свалился со стула? Я помню, что что-то было, а что конкретно − забыл. Ведь я смотрел только на тебя,Инга - ответил игриво Вадим. Все засмеялись.
      - Так вот, - продолжала Инга Сергеевна, не отреагировав на шутку Вадима, - где-то в середине вечера, когда уже многие, и сам Александр Ильич, были навеселе, он встал и подражая официозному оратору на трибуне, произнес: "Товарищи, обратите внимание: все науки - физика, химия, медицина, история, социология, педагогика, философия и т. д. и т. п. женского рода! Да,женского рода! И только одна из них, которая их всех оплодотворяет, мужского, да, мужского...-он сделал паузу для обострения любопытства среди слушателей. Потом подняв заполненную водкой рюмку, нарочито бравадно произнес: Так выпьем за марксизм-ленинизм!.." Все, преисполненные важностью сказанного, встали, чокаясь друг с другом. Но тут произошло невероятное. Кто-то негромко, но так, что слышали окружающие, произнес: "Но эти дамы не упускают случая, чтобы этому единственному мужчине изменить"... Все умолкли, не зная, как реагировать на крайне опасную реплику. И тут Владимир Эммануилович Шляпентох, едва сдерживая душивший его хохот, решил сесть на свой стул, который был немного отодвинут, и они оба (и он, и стул) с грохотом упали. Это было очень смешно и спасительно, так как все бросились поднимать Шляпентоха, отвлекая свое и окружающих внимание от крамольной шутки.
      Инга так красочно рассказала эту историю, что ей все захлопали.
      - Да, тогда такая шутка была чревата... - сказал Сергей. - Кстати о Шляпентохе: я помню его лекции по предмету социологии на социологическом лектории в Доме ученых. "Предмет социологии - это та тема, где каждому есть место для самоутверждения", - начинал он всегда. Прищуренные, словно от постоянной мыслительной деятельности, глаза, полное пренебрежение к тому, что и как на нем надето, он преображался, когда начинал говорить. Его изысканный, богатый и очень образный язык придавал его насыщенным, интересным, глубоким лекциям какой-то артистизм, что привлекало на его выступления огромные толпы людей, даже не интересующихся непосредственно социологией. А помните, как его прокатили в "Правде" в статье "Электронная сваха", когда он первый забил тревогу по проблемам одиночества в стране и заговорил о необходимости организации службы знакомств на основе мирового опыта? Да, он тогда переживал не лучшие времена.
      - А что он сейчас, что делает? Я слышал, что он вроде бы давно эмигрировал? - спросил Вадим.
      - Да, он в Штатах, в университете. Я слышал, что процветает, - ответил Юра. - Но этого и следовало ожидать, ведь он энциклопедист в подлинном смысле слова. Он бы не уехал, если б не дети, так, во всяком случае, я слышал. А очень жаль. Люди типа Шляпентоха создают своего рода планку интеллектуального и нравственного уровня в обществе.
      - Ребята, а помните Шубкина в те годы и его любимое: "Наша многострадальная планета в три слоя покрыта анкетами социологов", и "что мы сделали для людей?" - процитировал Виктор, встав из-за стола и облокотившись о спинку стула. - Я помню его выступление в Доме ученых, которое он начал со слов: "Никому не придет в голову "делать" физику на общественных началах, и только социологию хотят развивать без денег". Вообще, он был балагуром и любил устраивать всякие социологические штучки, опросы...- А если говорить серьезно, то советская социология ему очень многим обязана. А его знаменитая "Пирамида" по существу явилась главным толчком революционных изменений в отношении к проблемам молодежи в нашей стране. Сколько постановлений и решений было принято на основании его исследований. Ведь до него у нас даже в обиходе не было слов "профессиональная ориентация" и "жизненные планы молодежи". Его книжка "Социологические опыты" по существу была бестселлером. Он был одним из первых наших социологов, включенных в мировое сообщество. Он еще тогда в шестидесятых объездил весь мир. И один из его приездов из Франции совпал с каким-то праздником. Ребята из его сектора сочинили от его имени юмористический приказ, который начинался со слов: "Сижу я в Сорбонне и, размышляя на вершине "пирамиды", приказываю"... В его секторе был сотрудник по фамилии Лисс. Так вот, одним из пунктом приказа было "Лиса назначить львом", и прочие штучки в таком духе.
      - А мне из тех времен запомнилась Татьяна Ивановна Заславская, - сказал Вадим. - Я считаю, что наша социология многим ей обязана. Все началось с того, что она занималась традиционными исследованиями проблем миграции из деревни в город. Уже первые обобщения показали, что проблемы миграции не могут быть поняты сами по себе и требуют анализа всего комплекса проблем деревни в целом. Отсюда выросла проблема нового уровня, которая у них в отделе называлась "системное исследование деревни". Но Заславская на этом не остановилась, поняв, что проблемы деревни не могут быть поняты вне их анализа в контексте всех проблем общества, и она вышла на новый уровень анализа, то есть исследования всего хозяйственного механизма страны. Где-то, по-моему, в начале восьмидесятых годов она организовала закрытый семинар, где приглашенным строго по списку был выдан текст ее доклада с грифом "Для служебного пользования". Оставшиеся экземпляры текста были заперты в сейфе, и их сохранность лично контролировалась секретарем Заславской. Однако неизвестно как один экземпляр пропал и на другой же день был прочитан по радио "вражескими голосами". Тогда ей и Аганбегяну досталось по партийной линии, а Татьяне Ивановне было запрещено заниматься хозяйственным механизмом.
      - Да, кажется, президент США Рейган назвал ее самой смелой женщиной СССР, - сказал Сергей, перебив Валеру. - И это правда. А сколько сил она потратила на организацию хоть какого-то социологического образования в стране.
      - Ребята, из серии шуток: кто помнит текст телеграммы, которую якобы получил откуда-то с Кавказа Аганбегян - он был тогда директором Института экономики, - когда Заславскую избрали членкором? - спросил Юра.
      - Помню-помню, - засмеялся Вадим. - Текст, по слухам,(я его, естественно, не читал)был таков: "Поздравляем новым членом корреспондента"...
      Все расхохотались, а Сергей сказал:
      - Предлагаю попить кофеек. Раз уж мы так разговорились, значит, скоро не разойдемся. Сейчас одиннадцать вечера. Кто знает, когда еще встретимся. Вся ночь еще впереди. Так что, я думаю, нам нужно зарядиться энергией. Митек, будь добр, организуй-ка кофе. Ты знаешь, где кипятильник и все прочее, - обратился он к незнакомому Инге Сергеевне молодому коллеге.
      - Будет сделано, - с готовностью и весело ответил Митя, высокий худой парень.
      - А помните, какие семинары были вокруг Аганбегяна? - снова оживившись, заговорила Инга Сергеевна. - Сколько спорили вокруг каждого понятия. Что есть "предмет" социологии, что есть "свободное время", что есть "текучесть кадров", что есть "личность", что есть "культура", что есть "методология".
      - А как красив был Аганбегян,- вставил Юра,--. Казалось, что он сошел с иллюстраций к восточным сказкам. Он был почти ровесником многих из нас, и многие говорили ему "ты". Но его титул: член-корреспондент в тридцать один год! Его эрудиция, смелость мысли и божественная красота определяли масштаб дистанции между ним и нами, и мы все признавали его подлинное лидерство. Весь женский пол буквально млел, хотя Аганбегян не давал повода для кокетства. Вместе с тем один из сотрудников института в неформальной обстановке любил шутить, спрашивая каждую женщину: "А ты бы влюбилась в Аганбегяна?". Обычно этот вопрос заставал всех врасплох, и однажды был получен такой ответ: "Влюбиться в Аганбегяна - это слишком тривиально, потому что не влюбиться в него нельзя". Вообще-то его судьба, с моей точки зрения, полна драматизма. Природа его одарила щедро - и талантом, и могучей энергией. Когда-то за ним пошли все энтузиасты хрущевской волны, жаждущие экономических реформ, подлинного анализа экономической ситуации в стране. Многие побросали насиженные места в Москве, Ленинграде, Киеве, на Кавказе...
      - Так, кофе подано, - прервал Митя.
      На маленьком холодильнике, использованном в качестве столика, стояли чашки, стеклянные и пластмассовые стаканы, наполненные горячим ароматным кофе. Разобрав кофе, все снова сели за стол.
      - Спасибо, Димочка, - сказал Сергей, - садись, - он подвинулся на диване, указывая место рядом с собой.
      - Да-да, садись и слушай. Это, между прочим, очень поучительно для тебя, - сказал Виктор, обращаясь к молодому ученому. - Ведь тебе сейчас примерно столько, сколько нам было тогда. И эта перестройка сейчас в ваших руках. Упустите, как мы когда-то в хрущевские времена, и вы и ваши дети окажетесь потом в еще худшем дерьме, чем мы. Так что слушай и извлекай уроки. Да-да, извлекай уроки. А об уроках стоит подумать всем нам. Вы только вдумайтесь в то, что происходит! Началась перестройка, гласность, и вдруг, когда, казалось, за семьдесят лет была на корню задавлена свобода не только слова, но и мысли, с первых дней нас потрясла публицистика и литература своей абсолютной готовностью к анализу нашего общества в прошлом, настоящем и будущем. Какие шедевры анализа нам представили журналы и газеты. Я помню, статья Шмелева "Авансы и долги" в "Новом мире" для меня была откровением. А феномен "Огонька", "Московских новостей", "Аргументов и фактов", телевизионных программ "Взгляд" и других... Я все думал: когда это они успели сформироваться? Когда? Как? Без подготовки, с первых дней буквально, когда ни руководство страны, ни мы, простые смертные, не успевали даже подготовиться к перевариванию этой новой, будоражащей информации. Мы даже боялись ее. Казалось, что она нас на что-то провоцирует.
      - Да-да, помните, тогда появился анекдот? - перебил Юра смеясь. - Звонит старый приятель и говорит: "А ты читал, что сегодня в "Правде" напечатано?" - "Да, знаешь, я потрясен. Надо же так открыто", - говорит второй. "Ну ладно, прощай, - прерывает первый, - это не телефонный разговор..."
       - Так почему же, - продолжил Виктор, перебив Юру, - журналисты, публицисты встретили гласность во всеоружии? Да потому, что они работали, думали ранее. Они работали "в стол", "в ящик", иногда не надеясь при жизни увидеть свои труды напечатанными. Но у них было чувство долга перед будущим, ответственность. С их помощью еще туманная, неясная идея перестройки стала материализоваться и приобрела зримый характер. А что вынула из столов и ящиков гуманитарная наука? Где наши идеи, анализ, предложения по поводу того, какое общество мы построили и куда мы идем? А потому, уважаемые, - продолжал Виктор, встав из-за стола, чтобы подлить горячего кофе, - что никто из нас, гуманитариев, не может изложить ни академически, ни научно-популярно стратегию развития общества, чтобы каждый понял, что иного пути, кроме как к кардинальной реформе, нет. А не может изложить, потому что ничего нет за душой, а если и есть, то скороспелые выводы, сготовленные сегодня и на сегодня, часто в угоду популизму. Мы, которые более чем кто-либо должны были настаивать на научной проработке концепции реформ, их научно обоснованном социально-экономическом экспертном анализе и прогнозе, чтобы хоть как-то спрогнозировать экономическое поведение разных социальных групп в обществе в процессе реформ, дать хоть какие-то наметки регулирования поляризации уровня жизни, которое неизбежно сопровождает движение к рынку, что мы предложили? А сейчас все делаем удивленное лицо, что, мол, сейчас, только сейчас, впервые в истории, мы, бедные, с этим столкнулись, и сейчас непременно что-нибудь придумаем для защиты стариков-пенсионеров. Так что драма есть, и это - драма нашего общества. Эта драма всей нашей системы, сформировавшей заколдованный круг: она формирует нас, мы укрепляем ее, она на новом витке, на новом уровне преданности ей формирует нас, мы ее на новом уровне укрепляем. Она, собственно, сама, как ничто другое, опровергает марксистское решение основного вопроса философии: что первично - что вторично. Что первично: общественное бытие или общественное сознание? Что, ребятки, али забыли основной вопрос философии? - спросил Виктор саркастически. - Надеюсь, не забыли? Так вот, наша жизнь сегодняшняя полностью опровергает то, что вы вызубрили на всю жизнь. И забудьте, друзья-философы, об этом. Потому как в нашем обществе все общественное бытие наше привычное рушится и меняется, и то ли еще будет... А вот общественное сознание в основном такое же без малейших изменений, и оно-то является главным камнем преткновения на пути движения к цивилизованной жизни и еще долго-долго будет определять наше бытие. Потому как мы, гуманитарии, не способны были отстоять начатый с хрущевской перестройкой процесс прояснения нашего сознания. Вспомним тот знаменитый семинар по стратификации, кажется, где-то в шестьдесят шестом или шестьдесят седьмом году. Кто из вас там был? По-моему, ты, Вадим. Я тогда только прикоснулся к социологии, еще толком не зная, что это такое. Тогда с докладом о теории стратификации выступила Инна Рывкина. Я помню, что она сделала прекрасный обзор западной, американской литературы по социальной стратификации, рассказала о критериях выделения социальных слоев в западной социологии, сделав вывод, что теория социальной стратификации может быть использована как хороший инструмент для изучения глубинных механизмов социальной структуры. Я помню, каким нападкам она подверглась со стороны многих из нас же, социологов, за то, что посмела посягнуть на святая святых - на ленинскую теорию классов и классовой борьбы. Многие выступающие обвиняли Рывкину в том, что она в своем докладе не дала должной критики этого буржуазного подхода к социальной структуре общества. Тогда мне стало ясно, что свободе исследований в социологии наступил конец. Да ее - свободы-то исследований - в гуманитарных науках никогда и не было, просто Хрущев приоткрыл ей форточку.
      − Друзья, а ведь действительно, давайте вспомним, как создавался первый у нас в стране Институт социологии, - сказал Вадим, снова встав из-за стола и упершись руками в спинку стула. − Он создавался уже в брежневские времена. Все, конечно, понимали, что создание этого первого в Великой державе института социологии, каких во всем мире пруд пруди, имеет, скорее, политическое, чем научное значение. Во-первых, мы - члены Международной социологической ассоциации, и во всех ее конференциях, конгрессах наши ученые от партии должны были участвовать. Несмотря на весьма преклонный возраст, вечные Федосеев с Константиновым и иже с ними чопорно представительствовали там, где в основном доминировала лохматая джинсовая молодежь. И хотя это было предметом постоянных насмешек и фельетонов западных журналистов, наши власть имущие не придавали этому значения.Однако для пущей важности им нужно было представлять данные Института социологии, "как у всех". И, внушая всем нам, что социологические конгрессы - это арена острой идеологической борьбы, которая непосильна молодым, зеленым, они вновь и вновь отправляли туда самых немолодых и не зелёных Федосеева с Константиновым.
      - Надо тут отдать должное Заславской и Аганбегяну, - сказал, перебив Вадима, Сергей. - Они всегда, как могли, противостояли этому и делали все, чтобы туда ездила молодежь.
      - Да-да, я совершенно согласен с тобой, - поддержал Вадим. - Так вот, хотя все понимали, что создание института - это прежде всего политика, все же наши трудяги-социологи в лице Шубкина, Шляпентоха, Ядова, Левады, Шкаратана и других, подобно Остапу Бендеру, который считал, что для того чтобы реализовать свой план, ему нужна хоть какая-то контора, были рады самому этому факту создания института, волей-неволей дающего права гражданства их любимой социологии. Поэтому, засучив рукава, они стали там работать. Но директором партначальство назначило ортодоксального марксиста, который был призван бдеть за направлением социологических мыслей и исследований в "нужном" направлении...
      - Дорогой, Вадик, ты во всем прав, - сказал Юра, - только в своем высказывании употребил лишнее слово. Ты сказал, что директор должен был "бдеть за направлением мыслей". Так за этим ему следить как раз не нужно было, поскольку мысли в этом институте с самого начала были совершенно исключены. Вспомните, как организаторы бились над названием института. И придумали: ИКСИ - Институт конкретных социальных исследований. С чьей-то легкой руки это слово "ИКСИ" произносилось с особым выделением буквы "к", на которой ставилось особое ударение, и после паузы произносилось "си". Получался, с одной стороны, эффект заикания, с другой - как бы подчеркивалась ненужность этой буквы "к", спотыкание о нее. И это было не случайно, потому что все понимали, что в этой букве "к" заложена концепция института, ведь буква "к" - начальная в слове "конкретные", должна была висеть над каждым, словно молоток, вбивающий головки всех гвоздиков на одном уровне, дабы не допускать малейшего движения мысли выше уровня анализа анкетных опросов. Любая попытка обобщения социальных процессов и явлений, выходившая за рамки слова "конкретные", обзывалась "словоблудием", "голым теоретизированием", "общими рассуждениями". В единственном в стране социологическом журнале под названием "Социологические исследования" теоретические статьи вообще не принимались. "Конкретика", за которой стояло описание ответов на вопросы прошедших строгий контроль в обллитах анкет, было ключевым словом в деятельности социологических коллективов, программ и всей социологии.
      - И вот результат, - сказал Сергей, - теперь, когда грянуло время перемен, мы, гуманитарии, оказались банкротами. Что? Что можем мы положить на стол тому же Горбачеву, чтобы подсказать хоть какой-то ответ на извечный русский вопрос: "Что делать?". Зато как быстро все восприняли как индульгенцию слова Андропова о том, что мы не знаем общество, в котором живем. Помните, что творилось, когда Андропов на пленуме ЦК в восемьдесят третьем году произнес эти слова. На всех семинарах и конференциях и мы, и все наши начальнички как великое открытие двадцатого века цитировали слова генсека, которые ему нужны были только для того, чтобы оправдать провалы в экономике. Мы, бедные, завезенные в СССР инопланетянами, сегодня-де вдруг оказались в этом обществе и не знаем его. Если вы помните, Андропов в том своем докладе прошелся по науке, которая не подсказала, что такое наше общество есть сегодня и чем мы будем завтра. Конечно, понятно, что они, партийные идеологи, гуманитарную науку душили, а сейчас это бумерангом бьет по ним же. Они и вправду горюют, что не знают, что же это за общество мы построили... А раз не знают, действуют вслепую, и все время - провал за провалом. Но где же эти наши гуманитарные подпольные Дубинины и другие, которые во времена клеймления генетики сидели в подвалах, изучая свою дрозофилу, а когда времена изменились, вернулись к своей науке не с пустыми руками. Где, где подпольные, самиздатские результаты исследований нашего общества, его социальной структуры, реального положения различных групп, их отношения к власти и тому подобное. Где? Я этот вопрос задаю и себе. Ведь вспомним историю: у декабристов, например, были свои проекты государственного устройства общества, о котором они грезили. И это были не просто фантазии, эти проекты сопровождались анализом реальной ситуации в обществе. У них были проекты конституций, где все продумывалось. А что есть у нас? Вот и разводим руками, почему вместо дружбы народов навеки обнажилась межнациональная рознь и началось кровопролитие; вместо радости первым росткам свободы - полное неумение ею пользоваться, вместо однородной классовой структуры - раздираемые противоречиями, противоборствующие страты, вместо процветающих укрупненных деревень, ведущих к "слиянию различий между умственным и физическим трудом", - полный развал сельского хозяйства, неумение и нежелание трудиться на земле тех, чьи предки сытно кормили державу в прошлом и имели излишки для продажи за рубеж.
      - Да, Юра, ты затронул очень важный аспект, - сказал Вадим, отойдя от окна, которое он открыл, потому что в комнате стало очень душно, - ведь мы привыкли, что наша наука - это нечто вроде десерта на общем столе нашей жизни, и не задумывались, что ее ошибочное развитие не только не нейтрально по отношению к обществу, но крайне вредно влияет на повседневную жизнь. Кто знает: если б тогда, с того семинара по социальной стратификации, некоторые из нас не обиделись бы за посягательство на ленинский подход к социальной структуре, а способствовали началу изучения подлинного соотношения социальных сил в обществе, забили бы в набат,( как теперь это делают публицисты), о наличии у нас особого класса эксплуататоров - номенклатуры, все было бы иначе. Может, если б тогда в анализе общественной структуры мы бы по-ленински не загнали интеллигенцию в "прослойку" между рабочими и крестьянами, а определили ее подлинное место в условиях научно-технической революции и трубили о необходимости создания для нее системы моральных и материальных стимулов, мы бы не оказались в таком позорном отставании от прогресса. Не было бы проблемы "утечки" мозгов, которая спать не дает бюрократам от науки. А спать им не дает философия собаки на сене, суть которой: "сам не ам, и другому не дам".
      - Владимир Шубкин, - сказал Виктор, - назвал их поколение шестидесятников "спровоцированным поколением". Мы, хоть и были помоложе их, но начало шестидесятых годов - это начало нашей самостоятельной жизни, поэтому я себя тоже отношу к шестидесятникам. Да, нас спровоцировали на мысль, на поступки. Вспомните знаменитую историю с "Письмом сорока шести".
      - А что за письмо? - спросил Митя.
      - А было дело, когда сорок шесть сотрудников из разных институтов Академгородка написали коллективное письмо Брежневу и в другие инстанции по поводу дела Гинзбурга,- ответил Юра,
      - Вы знаете, ребята, - сказал вдруг Андрей, - получилось, как в той шутке: "случайно в кустах оказался рояль". Представьте себе, сегодня я получил письмо от друзей из Академгородка, и они мне прислали газету, где это письмо опубликовано.
      - Да-да, - подтвердила Инга Сергеевна, - я помню, что где-то летом в газете "Наука в Сибири" это письмо с постановлением райкома партии о реабилитации его авторов было напечатано.
      - Точно, - продолжил Андрей, доставая конверт из спортивной сумки, в которой он принес напитки. - Я его вынул из почтового ящика, когда выходил из дому по дороге сюда и успел в подъезде только пробежать глазами. Вот она - газета от двадцать восьмого июня сего года. А письмо, между прочим, очень короткое, и, если хотите, могу прочитать вслух с выражением.
      - А что, почему бы не обратиться к первоисточнику, - сказал Вадим. - Мы ведь только слышали об этом "монстре" − письме, взбудоражившем всю советскую власть. А что в нем на самом деле никто, кроме "подписанцев", толком и не знал. Так, только по слухам. Так что, давай, Андрей.
      - Итак, - начал Андрей, - поглядывая на газету,- , − сначала, справедливости ради, я зачитаю текст, который предваряет это письмо. Вот, - Андрей, как иллюзионист в цирке, раскрыл листок газеты, тряхнул им и пальцем указал на маленький текст, обведенный квадратной рамкой, которая вверху была "разрезана" огромными буквами: ПОСТАНОВЛЕНИЕ Бюро советского райкома КПСС от 12 июня 1990. Андрей начал читать текст, обведенный рамкой: − "Вернувшись к постановлению бюро от 16 апреля 1968 года, бюро Советского ЦК КПСС находит его ошибочным по существу, отражающим принятые в то время представления о методах идеологической работы, исходящим из искаженного понимания соотношения общечеловеческих и классовых ценностей, что привело к развитию застойных явлений в общественной жизни Академгородка, и постановляет:
       1. Постановление бюро Советского ЦК КПСС "О некоторых вопросах идеологической работы в институтах СО АН СССР и НГУ" от 16 апреля 1968 года отменить. 2. Вопрос о политической реабилитации подписавших "Письмо 46ти" решить в установленном порядке. 3. Проинформировать о решении бюро ЦК КПСС партийные организации СО АН и НГУ, ознакомив их с запиской идеологического отдела. Опубликовать данное постановление в местной печати"... - Андрей остановился.
      - Да, я помню атмосферу тех дней, - сказал грустно Юра, - я был новичком в Академгородке тогда, ни с кем из участников этих событий не знакомый. И именно поэтому эта аура тревожности, взволнованности, , внушала осознание того, что Городок, каким он был задуман, стоит на пороге своей кончины.
      − Ну что ж, будем продолжать, - сказал Андрей, выслушав реплику Юры. - Итак, начнем с адресата, который буду читать в сокращении, а фамилии без отчеств. - Андрей правую руку с листком газеты артистично выставил немного вперед, левую засунул в карман джинсов и принялся четко, с выражением читать: − "Верховный суд РСФСР; Ген. прокурору; Пред. През. Верх. Сов. Подгорному; Генсеку Брежневу; Предсовмина Косыгину. Письмо 46-ти". Читаю текст, - сказал Андрей и сделал глубокий вздох: - "Отсутствие в наших газетах сколько-нибудь связной и полной информации о существе и ходе процесса А. Гинзбурга, Ю. Галанскова, А. Добровольского и В. Лашковой, осужденных по ст. 70-й УК РСФСР, насторожило нас и заставило искать информацию в других источниках, в иностранных коммунистических газетах. То, что нам удалось узнать, вызвало у нас сомнение в том, что этот политический процесс проводился с соблюдением всех предусмотренных законом норм, например, такого, как принцип гласности. Это вызывает тревогу. Чувство гражданской ответственности заставляет нас самым решительным образом заявить, что проведение фактически закрытых политических процессов мы считаем недопустимым. Нас тревожит то, что за практически закрытыми дверями судебного дела могут совершаться незаконные дела, выноситься необоснованные приговоры по незаконным обвинениям". - Андрей на миг остановился, чтобы перевести дыхание, и продолжил чтение: - "Мы не можем допустить, чтобы судебный механизм нашего государства снова вышел из-под контроля широкой общественности и снова вверг нашу страну в атмосферу судебного произвола и беззакония. Поэтому мы настаиваем на отмене приговора Московского городского суда по делу Гинзбурга, Галанскова, Добровольского и Лашковой и требуем пересмотра этого дела в условиях полной гласности и скрупулезного соблюдения всех правовых норм, с обязательной публикацией материалов в печати. Мы требуем также привлечения к ответственности лиц, виновных в нарушении гласности и гарантированных законом норм судопроизводства".
       - Вот так, - завершив чтение, сказал Андрей и помахал листком газеты. - И далее сорок шесть подписей. Читать не стану. Кому интересно, можете посмотреть.
      - Это письмо было написано, кажется, в конце февраля? - спросил Валера.
      -Да, оно датировано девятнадцатым февраля шестьдесят восьмого года, - ответил Андрей, глядя в газету.
      - А двадцать третьего марта содержание этого письма было изложено в американских газетах, а через несколько дней передано по "Голосу Америки", - сказал Юра. - Вот тут-то все и началось. Троих авторов-коммунистов выгнали из партии, троим - партвзыскания. А всех в целом обвинили в попытке "дискредитировать советские юридические органы", а также "в безответственности и политической незрелости".
      В комнате воцарилось минутное молчание. Затем, прервав тишину, Сергей сказал:
      - Я с тобой согласен, Виктор, в том, что мы тоже можем отнести себя к спровоцированным. Нас завели, как часы, на новое время и на полном ходу остановили. Но кто остановил? Мы сами остановились, потому что механизм, элементами которого мы были, больше готов был стоять либо двигаться по инерции, чем работать в новом режиме. Винт нашего "завода" нужно было все время подкручивать, чтобы "ход" не замедлялся и тем более не останавливался. Но в том-то и беда наша, что мы не сумели обеспечить процесс "подкручивания винта", и потому стали закручиваться гайки...
      - Да, - сказал Андрей, - а ведь если серьезно: что мы, гуманитарии, сделали, чтобы противостоять застою, стагнации? Разве, опрашивая людей по утвержденным ЛИТО анкетам, мы не знали реальной жизни? Разве мы не могли ее изучать за пределами этих "конкретных" исследований, чтобы не тогда, а сейчас положить на стол и показать, что реально происходит в обществе. Нам нужно было взахлеб повторять за Андроповым, что мы не знаем нашего общества? Мы, социологи, вроде бы все должны были понимать, ведь общество - это же предмет наших исследований, а разве не мы подхватили эту, так называемую концепцию "развитого социализма". Разве мы не понимали, что это - блеф. Если не понимали, то вообще грош нам цена. А если понимали, то дискредитировали социологию с ног до головы. Вы посмотрите на каждого из нас, ведь мы же все без пальцев. Нету у нас пальцев, мы их высосали на доказательства, что он, этот развитой социализм, существует. Мы даже выделяли и находили его специфические черты, назвав эту концепцию самым большим достижением философской мысли. Мы уже почти доказали, что чуть ли не завтра этот развитой социализм станет коммунизмом. А тут вдруг опять Юрий Владимирович Андропов, царство ему небесное, взял да и свинью нам, гуманитариям, подложил. В своей нашумевшей статье "Учение Карла Маркса и некоторые вопросы социалистического строительства" - так, кажется, она называлась? - вдруг взял да и сделал великое открытие (!), на которое нас не подвигли наши "конкретные" социологические исследования. А Юрий Владимирович своим поэтическим умом дошел до того, что развитой-то наш социализм еще только в начальном своем этапе находится. И только по мере решения партией и народом комплекса задач по "совершенствованию развитого социализма" будет происходить "постепенный переход к коммунизму". Я столько раз это цитировал, что помню наизусть. Как же! Формулу этого великого открытия Андропова нужно было знать назубок, ведь она меняла многое из того, что говорили другие и я сам. Ведь куда мне было додуматься до того, что коммунизм не завтра, когда мои "конкретные" исследования указывали почти "конкретный" кратчайший срок. Мы получили хоть какой, хоть ущербный инструмент, но инструмент, чтобы изучать общество. Но ни для кого анкета дрозофилой не стала. И потому мы получили то, за чем гонялись, - туман, который окутал наше прошлое, настоящее, а теперь еще и будущее.
      - А помните анекдот в брежневские времена? - спросил оживленно Володя. - Приходит больной к врачу: "Знаете, доктор, я болен". - "А что с вами?" - спрашивает доктор. - "Да вот, полное во мне нарушение: вижу одно, слышу другое, думаю третье, а говорю четвертое"... - "Простите, - отвечает доктор, - от развитого социализма не лечим". Вот так мы все и болели этой болезнью. Но самое драматичное то, что мы не хотели лечиться. Нам было удобно болеть. Правда, болезнь придавала каждому из нас ощущение некоторой ущербности. Но с этой ущербностью нам легко было жить с протянутой рукой. В профсоюз, в администрацию, в райком, в обком, в ЦК - всюду мы могли обратиться со словом: "дай". И нам давали бесплатно либо за копейки убогое жилье, убогое здравоохранение, убогую путевку и т. д. Конечно, мы-то, гуманитарии, и без "конкретных" исследований знали, что бесплатность эта вовсе и не бесплатность, а результат того самого "урезанного дохода", из-за которого Маркс так спорил с Лассалем в своей знаменитой "Критике Готской программы". Но Карлу Марксу и не снилось, что "доход" наш будет так урезан, что позволит партократии не ограничивать свои "все возрастающие" потребности, а нам нищенствовать.
      - А наши гуманитарные труды, - вставил, подавляя зевоту, уже сникший Юра. - Если убрать обложку, то есть титульный лист, в жизни не распознаешь автора текста, настолько все они безлики, ущербны. Сколько этих книг, написанных только для того, чтобы иметь право на защиту диссертации, а не для того, чтобы вызвать интерес, взбудоражить мысль! А как мы пишем наши книги и статьи? Наш главный метод написания - это метод "РЭКЛЕ", по остроумному определению Люды Борисовой, что означает "рэзать, клеить". Вот мы и режем и перетасовываем, переклеиваем перлы из своих и, нередко, чужих статей- в новые, из старых книг - в новые, затем хвастаемся своими многотомными собраниями сочинений. А наши сборники чего стоят? Не мы ли сами их прозвали "Братскими могилами"?.. "Живи, как в трамвае: не высовывайся и не занимай первых мест"; "ученым можешь ты не быть, а кандидатом быть обязан"; "мысль соискателя ученой степени в гуманитарных науках - кратчайшее расстояние между цитатами классиков и генсека" - вот наши девизы и шутки. Все это было бы смешно, когда бы не было так грустно.
      - Эх, ребята, что-то и вправду грустно, - медленно потянувшись за бутылкой коньяка, сказал Андрей. - Ведь присутствие прелестной дамы должно бы нас настроить на более лирический лад. Инга, я сожалею, что не знал вас ранее, хотя много слышал о вас от Вадима. Вы, наверное, будете самым молодым профессором в социологии. Вот за это и выпьем.
      - Спасибо, - сказала, снова раскрасневшись, Инга Сергеевна. - Женщины обычно о возрасте не говорят, но вы, Андрей заблуждаетесь насчет "самого молодого". Однако не будем об этом. Давайте просто выпьем за нашу молодость, за те вдохновенные времена, которые дали нам столько душевного богатства! Их ни с какими иными благами не сравнить.
      - А если говорить по большому счету, - сказал, медленно выходя из-за стола, Сергей, - я счастлив, что мы дожили до этой перестройки. Главное - нужно объединиться, чтобы помочь Горбачеву. Если демократические силы общества будут едины - нам ничего не страшно.
      - Во-первых, я думаю, что помогать Горбачеву уже поздно. Его дни на политической сцене уже сочтены. А во-вторых, в чем ему помогать, если он сам разваливает то, что выстраивает, вернее, перестраивает! - воскликнул Юра задиристо. - Сам начал и сам разваливает, и нас за дураков принимает. Что это он такое говорит: "Главное - побольше социализма". Ну скажите, люди добрые, коллеги-социологи, занимающиеся всю жизнь проблемами социалистического общества: что такое "побольше социализма"? Лично я профан, ну а вы? Кто здесь самый умный? Кто скажет, разъяснит? Ну я провинциал, может, ты, Андрей, столичный человек, разъяснишь? То-то и оно, что молчите. Вот и все не знают. Потому идем туда, не зная куда, и хотим иметь то, не знаем что. А "туда" может оказаться пропастью. И снова встанет вопрос, наш вечный вопрос: "Кто виноват?". И кто же будет виноват? А никто из тех, кто виновен, потому что юристы придумали презумпцию невиновности. Здорово, да? Не доказано - не виновен. Это юристы придумали способ выдачи индульгенции. Ха-ха...
      Инга Сергеевна почувствовала себя задетой за живое.
      - Ну, Юра, о презумпции невиновности и индульгенции стоит поговорить в другой раз. А сейчас я бы хотела вернуться к Горбачеву. У нас возникают такие вопросы насчет "побольше социализма", потому что мы не стремимся понять его. Но если мы, гуманитарии, не будем понимать Горбачева, то с кем ему быть? Вы ведь знаете, что в последние годы в мире возрос интерес к идеям и методам герменевтики - искусству и теории интерпретации понимания и объяснения различных текстов.
      - Ну, Инга Сергеевна, - перебил Андрей с улыбкой, - вы прямо, как за кафедрой.
      - Инга, а ведь еще чуть-чуть, и ты получишь титул профессора, - вдруг вставил, круто сменив тему разговора, Сергей. - Сейчас ВАК стал работать более оперативно, и я думаю, что тебя утвердят очень скоро. Представляешь - профессор. Мне кажется, что это слишком много для одной "слабой" женщины: и красавица, и умница, и положение, и... и... и... - стал он загибать пальцы, смеясь. - Друзья, что вы думаете по этому поводу?
      - Да-а, - протяжно произнес слегка охмелевший Вадим, глядя на Ингу Сергеевну восхищенно, - твоей короне, Инга, недоставало только этого бриллианта.
      - Ребята, пожалуйста, что это вы в самом деле, - взмолилась Инга Сергеевна, улыбаясь. В мгновенье память вернула ее к событиям прошедших двух дней. И что-то внутри тяжким упреком в этом неожиданном празднике начало терзать ее, вызвав желание немедленно уйти. "Сколько же сейчас времени?" - подумала она. Но свои наручные часы она сняла, когда собралась в ванную (вместо которой попала на эту встречу), а спрашивать было неудобно: друзья-коллеги еще заподозрят, что ей стало скучно с ними.
      - Инга, - словно угадав ее мысли, сказал Вадим, - а где твой автореферат? Принеси-ка сюда, пожалуйста, мы хоть посмотрим на него, а ты нам всем подаришь с автографом. Наверняка у тебя есть лишние экземпляры с собой.
      - Конечно, - ответила она, довольная тем, что нашелся сам собой повод уйти, и немедленно вышла из-за стола. Она зашла в свою комнату, не закрыв за собой дверь. Она мысленно посылала упреки себе за этот великолепный вечер, превратившийся, словно праздник в ее честь, это веселье, на которое она не считала себя вправе, когда ее дочь преисполнена страданиями из-а неустроенности жизни и неясности перспектив. Она, наклонившись над письменным столом, нервно вороша кипу бумаг, чтобы поскорее найти автореферат, отдать друзьям и попрощаться с ними. Вдруг ее обдала волна алкогольного перегара. Прежде чем она что-то сообразила, две сильные мужские руки обхватили ее сзади. Она отпрянула, повернулась и снова оказалась в объятьях Вадима.
      - Инга, милая. Я люблю тебя. Я опять повторяю тебе это, как много лет назад и как все эти годы. Инга, помнишь, я тебя назвал когда-то "колдуньей". Ты меня действительно приворожила. Ты знаешь, что все эти годы я мечтаю о тебе. Я люблю тебя, как никого никогда не любил.
      Вадим осыпал ее лицо, волосы, шею горячими поцелуями, не давая ей опомниться.
      - Вадим, дорогой, - произнесла она покровительственно, пытаясь высвободиться из его объятий, - я только что рассталась с внучкой. Понимаешь: с внучкой! Да и у тебя уже внуки. Ты выпил и не ведаешь, что говоришь. Завтра ты отрезвеешь, и тебе будет неловко.
      Ее голова едва доставала до плеча Вадима, а тело было сжато его объятиями, и она чувствовала себя совершенно скованной.
      - Инга, умоляю тебя: не гони, - твердил Вадим, не слушая ее. - А хочешь, поедем в другую, самую шикарную гостиницу. Я осыплю тебя цветами, мы распустим твои волосы. А потом до рассвета будем кататься по Москве, ведь я знаю, как ты любишь Москву.
      Она была измучена этой новой, неожиданно свалившейся на нее психологической нагрузкой и чувствовала, что и тело и душа отвергают ее полностью.
      - Вадим, я тебя умоляю. Если ты действительно относишься ко мне так, как говоришь, прошу тебя об одном: оставь меня, - произнесла она, не вняв ни одному его столь взволнованному и значимому для него слову. - Мне сейчас плохо, очень плохо, и в этом "плохо" ничему тому, о чем ты говоришь, нет места.
      - Тебе плохо? - продолжал он еще более страстно целовать ее - Разве может, разве имеет право быть тебе плохо. Что, что у тебя плохо? Инга, я умоляю. Позволь мне сделать что-нибудь для тебя.
      - Вадик, - сказала она тихо, совершенно ослабев, - единственное, что мне сейчас нужно, - побыть одной. Я говорю тебе серьезно, как другу. Если ты не поймешь меня и не уйдешь, ты станешь мне неприятен не только как мужчина, но и как человек.
      Вадим мгновенно выпрямился, выпустил ее из своих объятий и растерянно посмотрел ей в глаза. Затем, не сказав ни слова, стремительно вышел. Инга Сергеевна быстро заперла дверь. Не раздевшись, не смыв тушь с ресниц, не расчесав волосы и не выполнив всех косметических процедур, неукоснительно ею соблюдаемых каждый вечер, она свалилась в постель. Часы показывали половину четвертого. Она завела дорожный будильник на семь часов и тут же погрузилась в тяжелый глубокий сон.
      
      
      x x x
      
      
       Раним утром Инга Сергеевна села в заранее заказанное такси и отправилась в Шереметьево встречать мужа. Как только машина двинулась с места, красота и покой утреннего города, окутанного не сдающейся осени пышной листвой, охватили ее волнением, возбудив воспоминания вчерашнего вечера. Чтобы отвлечься, она завязала ничего не значащую болтовню с таксистом о Москве и ее проблемах.
      Словоохотливый таксист говорил о противоречиях и трудностях столичной жизни, о неясности линии Гавриила Попова, о тупости мер, связанных с введением визиток, которые стали предметом спекуляции, ничего не решая в обеспечении столицы товарами и продуктами. С подчеркнутой тревогой сказал о росте преступности, об увеличивающемся количестве оружия в частных руках в связи с доступностью приобретения его на рынке и кражами с военных складов. Он позволял себе категорично и нелицеприятно отзываться о "Мишке с Раиской" (так называя Горбачева и его жену), о популизме не вызывающего у него доверия Ельцина. Излагая свое неверие в успех перестройки и настаивая на ее ненужности, он категорически отрицал необходимость рынка, доказывая, что "базаров у нас и так полно в каждом городе и деревне, а полки пусты, а то, чем заполнены, не купить из-за дороговизны". Брежневские времена представлялись ему эталоном благоденствия и ясности, когда каждый знал, на что может рассчитывать.
      За разговорами время пролетело быстро, и вскоре они остановились у стеклянной двери Шереметьево-2. Самолет прибыл с опозданием и, поскольку до вылета в Новосибирск у Александра Дмитриевича оставалось немного времени, они решили не заезжать в гостиницу, а после завтрака прямо в аэропорту сразу же поехать на такси в аэропорт Домодедово, откуда предстоял вылет в Новосибирск.
      Вкратце ответив на вопросы мужа о прошедшей защите диссертации, Инга Сергеевна подробно рассказала о ситуации, складывающейся у дочери.
      - Я предполагал, и в то же время не предполагал такой поворот дел. Предполагал, потому что это и есть естественное и обычное поведение командно-административной системы. Не предполагал, потому что ситуация все же существенно меняется. В конце концов, директор института - не есть еще государственная власть. Он только ее неумный, ограниченный, отсталый представитель. Мы ничего незаконного не делаем, значит, победим.
      
      x x x
      
      
       Инга Сергеевна сидела одна в номере гостиницы и, не желая ни с кем общаться, включила телевизор. Экран явил лицо ведущего одной из ее любимых программ "Кинопанорамы" - Виктора Мережко, который в ее представлении навсегда слился с образом одного из героев фильма "Прости" по его же сценарию, . И, видя в нем (каковым был герой) утонченного, деликатного, интеллигентного человека, рыцаря в современном понимании, она слушала выступления Мережко на телевидении всегда с удовольствием, даже в случаях несогласия с тем, что он говорит. В последнее время, когда отъезды представителей творческой интеллигенции стали волнующей всех и весьма ощутимой реальностью, Мережко, приглашая того или иного гостя в "Кинопанораму", часто задавал вопрос примерно в такой форме: "Вот сейчас такое время, многие уезжают. Я лично не разделяю, а вы (или ты), как к этому относитесь?"
       На сей раз он вел беседу с популярным тележурналистом Владимиром Познером. Увидя их на экране, Инга Сергеевна даже воспряла духом, ибо встреча с этими людьми всегда сулила что-то интересное, нестандартное. Да и красавцы оба, элегантны, с особым шармом. На них просто приятно смотреть. В памяти всплыли первые телемосты Познера с популярным американским телеведущим Филом Донахью, которые стали своего рода символами перемен, гласности, свободы. . Сейчас в "Кинопанораме" Познер, являя жестами, оттенками приятного голоса свое "суперзвездное" самоощущение, размышлял на тему эмиграции. По мере включения сознания в суть говорившегося на экране, Инга Сергеевна стала ощущать все большее раздражение и протест в связи с ироничными ремарками Познера в адрес уехавшей и уезжающей интеллигенции. Она смотрела с волнением на экран, и постепенно в ней нарастало разочарование полюбившимися ведущими. Что знают они, эти столичные звезды, о судьбах интеллигенции, живущей за пределами Москвы? Что знают они об образе жизни интеллигенции в провинции? Знают ли они, что такое жизнь в условиях, где царит тотальное запаздывание всех новшеств общественной жизни, оголтелый консерватизм и бюрократизм местных чиновников, следствием которого является убогость всех сфер жизни - материальной и духовной. Отдаленность от центра при дороговизне транспорта (относительно зарплаты), абсолютная невозможность поселиться в гостинице в крупном городе, тем более в столице без брони, создает атмосферу замкнутости, непричастности ко всему происходящему, так дразняще демонстрируемому телевидением.
       Во все времена и во всех странах есть проблема столицы и провинции. Но специфика этой проблемы для жителей СССР в том, что человек совершенно не властен ее решить самостоятельно, даже если для него ее решение на грани "быть или не быть", поскольку ему не преодолеть барьеров прописки, жилищных и многих материальных проблем. Инга Сергеевна смотрела это не вызывающее у нее уважения пропагандистское шоу Мережко-Познера, рассуждающих с такой непростительной легкостью о драматических проблемах советской интеллигенции, невольно сопоставляя эти рассуждения с судьбами своих детей и их друзей по общежитию. Память перенесла ее к тем временам, когда она с головой окунулась в работу на ниве социологии, обогретой лучами хрущевской оттепели 60-х годов. Социологические коллективы исследовали разные аспекты жизни народа, в том числе жизни интеллигенции. Известный социолог, профессор Владимир Шубкин, изучая жизненные планы молодежи, получил взбудоражившую общественность картину, которая наглядно была представлена в виде двух пирамид, одна из которых (сплошная) изображала объективные потребности общества в кадрах по профессиям, ранжированным по степени их важности для народного хозяйства, , вторая (пунктирная) обозначала уровень привлекательности этих профессий у молодежи.. И когда эти пирамиды сопоставили друг с другом, то они наложились абсолютно зеркально. И это определяло огромный разброс конкурсов в вузах. Живучая сталинская демагогия в виде лозунга "незаменимых людей нет", более всего отразившаяся на судьбах интеллигенции, нашла свое выражение и в политике приема студентов в вузы. "Нет незаменимых талантов в математике, нет незаменимых талантов в физике, нет незаменимых талантов в биологии, в индустрии". А раз нет незаменимых, значит, критериями отбора в вузы были не талант, а "политическая грамотность", членство в партии и т. д. Но если в технические вузы и на факультеты точных и естественных наук университетов еще как-то "проскакивала" истинно талантливая молодежь, то на гуманитарных вообще царил произвол. Отбор на юридические, философские, исторические, педагогические факультеты главным образом основывался на идеологических критериях и на директивах партийных органов. Это нарушало естественное распределение молодежи по критериям их истинной устремленности. И те (даже самые талантливые), кто оказывался за чертой "привилегированных", вынуждены были поступать кто куда - лишь бы поступить, поскольку престиж высшего образования в стране был очень высок. Например, в одном из исследований по проблемам учительства социологи опрашивали абитуриентов, поступающих в педагогический вуз, готовящий учителей младших классов. Преобладающее большинство в ответах на соответствующий вопрос ответили, что больше всего на свете любят детей, умеют с ними играть, придумывать игры и их планы устремлены только на работу в школе после института. Когда же социологи через два месяца после начала учебного года опросили этих же абитуриентов, только два процента из них подтвердили свои прежние ответы. Остальные выразили желание работать дикторами, редакторами, референтами - кем угодно из возможного с педагогическим образованием, - но только не учителями. Они утверждали, что им не нравится работа с детьми и они ничего не умеют с ними делать. Тогда же социологи в отделе Заславской начали изучать проблемы текучести кадров. Со сталинских времен к лицам, часто меняющим работу, формировалось крайне негативное отношение, что выражалось словом "летун". Предполагалось, что "кадры" должны быть счастливы уже тем, что удостоены великой чести, отраженной в знаменитом лозунге: "Кадры решают все". Однако первые же опросы социологов показали, что за ярлыком "летун" чаще всего скрывались самые образованные, самые высококвалифицированные "кадры". В своих ответах на вопросы анкеты они часто дописывали то, что не укладывалось в опросник: о неудовлетворенности условиями и организацией труда, о не востребованности их вузовского образования, о плохих отношениях в коллективах. Социологи на уровне открытия восприняли тот факт, что именно представители интеллигенции даже при невысокой оплате их труда называли зарплату среди причин увольнения на одном из последних мест. Не менее грустная картина открылась социологам при изучении проблемы свободного времени: отсутствие возможностей либо их минимальный уровень для удовлетворения каких-либо духовных потребностей интеллигенции.
       Тогда социологи героически пытались раздвинуть рамки, а точнее, решетки принятой догмы о социально-классовой структуре общества. Занимаясь "конкретными" (проклятое слово) социологическими исследованиями образа жизни различных социальных групп общества, социологи столкнулись с проблемами, которые прекрасно отразил позже в своей работе "Образованщина" Александр Солженицын. Стало ясно, что то содержание, которое вкладывается в понятие "интеллигенция" официальной статистикой, никак не соответствует истинному его значению. Для определения уровня жизни интеллигенции, ее интересов, потребностей, причин удовлетворенности трудом (либо неудовлетворенности), мотивов выбора профессии и удовлетворенности ею, структуры использования свободного времени и многих других проблем необходимо было, естественно, знать, что же это такое - "интеллигенция".
       В своих поисках социологи исходили из того особого смысла, который вкладывался в понятия "интеллигенция", "интеллигентность" именно в России. Известно, что термин "интеллигенция" появился именно в России в середине XIX века и уже с русского перекочевал в другие языки. В России в это понятие входит нечто иное, более объемное, но трудно передаваемое, чем то, что зафиксировано в словарях как "умный, понимающий, знающий, мыслящий общественный слой людей, профессионально занимающихся умственным (преимущественно сложным) трудом и обычно имеющих соответствующее, как правило, высшее образование". Определение понятия "интеллигенция" - само по себе тема для анализа. В других языках и культурах слово "интеллигент" означает почти то же, что "интеллектуал". В российском понимании даже высокий интеллектуал может не подойти под понятие "интеллигент", если в нем нет того "самого" чего-то, что имеется в виду при употреблении этого понятия. Любая попытка это оформить словесно затруднительна, однако даже на уровне обыденного сознания каждый в России, кто говорит о ком-то: "это интеллигентный человек", вкладывает в это понятие его подлинный смысл. Очевидно, что ближе всего к понятию "интеллигентность" феномен слияния этики и культуры, в котором Альберт Швейцер видел способ достижения прогресса человечества.
       Официальные формы статистики, как правило, толковали это понятие широко, исходя из определения интеллигенции как той части общества, которая имеет высшее образование, что позднее очень точно отметил Солженицын. Вместе с тем в обществе работали очень мощные механизмы, направленные на постоянное размывание сути так нелюбимой властями "прослойки" постоянными мероприятиями, направленными против "само воспроизводства" интеллигенции.
      Обнаружив на основании данных статистики, что дети интеллигенции оказываются более конкурентоспособными при поступлении в вузы благодаря более высокому уровню знаний после школы, руководители страны страшно забеспокоились тем, что интеллигенция будет сама себя воспроизводить в поколениях, возродив традиции, черты образа жизни, присущие этой категории людей. Это "страшное", "угрожающее" для властей явление стало причиной принятия в 1969 году постановления ЦК КПСС и Совета министров СССР "Об организации подготовительных отделений при высших учебных заведениях в целях повышения уровня общеобразовательной подготовки рабочей и сельской молодежи и создания необходимых условий для поступления в высшие учебные заведения".
      Подготовительные отделения по существу были созданы для "размывания" слоя интеллигенции путем предоставления больших льгот для поступления в вузы представителям рабочей и сельской молодежи, а также освобожденным комсомольским и партийным работникам. Хотя в постановлении отмечалось, что в вузы зачисляются только те выпускники подготовительного отделения, которые заканчивают его на отличные и хорошие оценки, фактически же в вузы автоматически принимались все, кто был принят на подготовительное отделение, в результате чего сокращалось число мест в вузах для тех, кто поступал туда на общих основаниях. Параллельно с этим идеологическая работа была направлена на дискредитацию преемственности профессий среди интеллигенции.
      "Потомственный сталевар", "потомственный рабочий" - это звучало "гордо", а "потомственный адвокат, врач, инженер, учитель", а тем более "династия" врачей, юристов и т. п. звучало почти крамолой. Таким образом, осуществлялось, с одной стороны, искусственное притягивание к интеллигенции людей, никакого отношения ни по системе ценностей, ни по образу жизни, ни по менталитету к интеллигенции не имеющим, а с другой - наоборот, осуществлялось отторжение от интеллигенции тех, кто мог принадлежать к ней по праву семейных традиций, уровня образования, культуры, нравственным принципам. Выпускники вузов из интеллигентных семей, как правило, пройдя через "чистилище" сельских либо провинциальных мест работы (школы, дома культуры, промышленные предприятия), по существу вынуждены были растворяться в новой для них среде, так как за три (а иногда и более) года обязательной отработки там после диплома "интеллигентские" привычки и связанные с ними материальные и духовные потребности практически нивелировались.
       Исследования социологов показали вопиющие противоречия в образе жизни провинциальных и особенно сельских специалистов (врачей, учителей, работников культуры). Они обнаружили, что эти специалисты по уровню своих интересов мало отличаются от обычных колхозников. Чтобы как-то раздвинуть рамки закостенелой схемы изучения социальной структуры, социологи предложили некий компромиссный вариант, назвав этот обнаруженный ими социальный слой "интеллигент-крестьянин". Ученые исходили из того, что, поскольку человек с высшим образованием в соответствии с официальной установкой неизбежно должен быть отнесен к категории "интеллигенция", но по существу, по содержанию жизни он - крестьянин, то введение этого нового понятия позволит забить тревогу по поводу убогой жизни сельской интеллигенции, об отсутствии возможностей у нее для удовлетворения элементарных духовных потребностей, которые в силу этого либо деградируют, либо исчезают. Исчезновение потребности в культуре, в повышении образования, чтении и т. д. в конечном счете приводит к снижению интеллектуального и образовательного уровня специалистов, а это, по законам заколдованного круга, ведет к более низкому уровню образования, здравоохранения и культуры в сельской местности. Подобные явления открылись социологам при обследовании индустриальной сферы. С одной стороны, использование не по назначению интеллектуального и образовательного потенциала инженерно-технической интеллигенции способствовало тому, что по образу жизни они часто не отличались от рабочих. С другой стороны, влияние научно-технического прогресса, всеобщее обязательное среднее образование приводили к тому, что многие рабочие по образу жизни и системе ценностей обретали характеристики, свойственные интеллигенции. Потому социологи ввели понятия "интеллигент-рабочий" и "рабочий-интеллигент".
       Глядя на весьма довольных собой участников "Кинопанорамы", Инга Сергеевна вспоминала, как смельчаки-социологи своими же коллегами-"догматиками" были жестоко "побиты", когда они объявили о своих "находках". Одни их обвиняли в посягательстве на "классические" ленинские критерии в понимании классовой структуры при социализме. Другие им бросали упрек в том, что в то время, когда уже начала "зиять" "однородность" нашего общества, они-де выискивают какие-то надуманные факты его дифференциации.
      Тогда же социологи сделали попытки использования в исследованиях категории "качество жизни", чтобы раскрыть хоть немного истинную суть "высоких показателей количества" везде и во всем, о которых твердили средства массовой информации. Идеологическая машина тут же заработала против употребления в советской социологии этой категории, и потому официальная точка зрения, зафиксированная даже в философском энциклопедическом словаре, состояла в том, что философы-марксисты должны отвергать "апологетические буржуазные концепции качества жизни, вскрывая их классовую сущность и критикуя методологическую несостоятельность попыток подмены проблематики уклада, уровня, образа жизни одними лишь узко взятыми и тенденциозно трактуемыми проблемами качества жизни". Столичные телезвезды на экране отвлекали Ингу Сергеевну от этих воспоминаний ироническими ремарками в адрес уезжающей интеллигенции без малейшей попытки анализа причин этой драмы для людей и для страны. "Неужели опять из среды интеллигенции будут отслаиваться те, кто будет претендовать на роль экспертов по формированию "принципов"? Неужели нас ничему не учит история?"
      С чувством горечи, разочарования и тревоги она выключила телевизор и решила наконец пойти спать. Но тут раздался телефонный звонок. Звонила Анюта, чтобы сообщить последние новости. Во-первых, Игорь звонил в Штаты, и профессор Флеминг его предупредил о том, что ему необходимо немедленно задействовать грант, и если Игорь не явится в ближайшее время, он будет себя считать свободным в принятии соответствующего решения. Кроме того, дочь дополнила свой рассказ тем, что в институте происходит все то , что и следовало ожидать. На Игоря никто не смотрит. Его игнорируют, вероятно, уже многие знают о том, что его сократят.
      - Ничего, ничего, доченька. Не отчаивайся, - сказала нежно мать, скрывая страдания. - Знаешь, так бывает, что именно когда совсем плохо, что-то начинает резко меняться к лучшему. У жизни есть своя логика, и если человек заложил какие-то зерна, они обязательно прорастут.
      - Ладно, мамочка, - сказала дочь снисходительно, - ты у нас без философии не можешь. Но я боюсь, что сейчас философия нам вряд ли поможет, и я, честно говоря, не знаю, что делать. Мне страшно.
      - Ну, доченька, что значит страшно, - моляще произнесла мать. - Ты же не на необитаемом острове. Мы ведь все вместе. Мы что-нибудь придумаем.
      - Мамочка, что мы придумаем? - заплакав, с отчаянием произнесла дочь. - Мне страшно за Катюшку. Если б ты видела нашу больницу. Сейчас в Москве, говорят, эпидемия дифтерита. Мне страшно, я тебе не хотела рассказывать. В прошлый раз, когда детям должны были делать очередные прививки, я сказала врачу, что папа мне привез из-за границы одноразовые шприцы и что я прошу о предстоящей прививке поставить меня в известность заранее, чтобы я принесла одноразовый шприц для Катюшки. А врач мне знаешь, что сказала? "Чем ваш ребенок лучше других?" Нет, ты только представь: она не порадовалась, что хоть одного ребенка со стопроцентной гарантией можно уберечь от страшных инфекций. Нет, она прониклась завистью к моему ребенку. Мне страшно. Мне кажется, что перед нами стоит огромная стена какой-то злой силы, которая вот-вот обрушится на нас.
      - Анюта, я требую прекратить это. Никакой стены. Тебе сейчас очень трудно. Но посмотри вокруг. Происходят огромные необратимые перемены. На их волнах всплывает пена в виде негодяев и бюрократов, жуликов, спекулянтов. Но прежде всего перемены тем и характерны, что они рождают новое, смелое, дерзкое, неожиданное. И это уже есть повсюду. Я уверена, что мы решим все наши проблемы.
      - Мамочка, я тебя прошу, стань ты наконец на реальную почву. Перестань быть идеалисткой.
      - Доченька, послушай меня, может, я и идеалистка, как ты говоришь, но тогда я благодарна этому своему качеству, ибо только оно мне помогало в жизни. Только вера в реализуемость задуманного помогала преодолевать невозможное, так как вера в возможность того, о чем мечтаешь, является главным стимулом, основой жизнестойкости. А сейчас ты сделаешь следующее. Не сердись, я ведь никогда тобой не повелевала, - засмеялась мать. - А сейчас приказываю: ты подойдешь к зеркалу, посмотришь, как ты красива, и улыбнешься себе. Потом возьмешь на руки Катюшку и улыбнешься ей. Потом пригласишь своих друзей Васильевых со второго этажа. Наверняка у вас еще кое-что осталось с пятницы, и вы будете продолжать банкет в мою честь. Поверь, ничто так не помогает выживать, как праздники. И чем труднее, тем больше человеку нужен праздник, потому что праздник - это утверждение радости бытия. Я вижу, как ты уже улыбаешься. Вот и хорошо. Завтра позвоню. Целую.
      
      x x x
      
      
       Последний день командировки прошел напряженно, и Инга Сергеевна с помощью Ирины и ее "девочек" оформила почти все бумаги для отправки диссертации в ВАК. После этого они организовали небольшой девичник и по традиции пошли в кафе "Паланга" на Ленинском проспекте, недалеко от гостиницы. Эти замечательные, умные женщины-социологи и философы очень любили свою "заезжую" коллегу, а она нежно, с благоговением относилась к ним и бесконечно ценила их дружбу. За разговорами во время трапезы они не успели оглянуться, как пролетело время, и Инге нужно было торопиться в гостиницу, где было заказано такси для отъезда в аэропорт. Коллеги пошли с Ингой в гостиницу, помогли ей упаковать дорожную сумку и, проводив до такси, стояли у крыльца гостиницы, пока машина не скрылась из виду.
      За окном машины прекрасная вечерняя Москва с очертаниями высотных зданий убегала все быстрей и быстрей. Одетые в леса здания создавали атмосферу, подобную той, что бывает в доме во время ремонта, когда дискомфорт беспорядка нивелируется ожиданием новизны, чистоты, свежести и праздничности, которые неизбежно наступают после него. "Уже более двадцати лет моя жизнь непосредственно связана с Москвой. И в периоды удач и трудностей, успехов и разочарований всегда этот город внушает мне оптимизм и радость бытия. Сколько работ, дополнительных дел и поручений я готова была делать всегда, чтобы только иметь повод и право ездить в командировку в Москву. Вся моя жизнь была словно подготовкой к тому, чтобы потом, когда-нибудь, когда здесь обоснуется Анюта, жить в Москве всем вместе", - думала она, и ностальгические слезы по утраченной стабильности и ясности навернулись на глаза. А из включенного таксистом радио какие-то девицы в своей песне страстно умоляли "Американ бой" увезти их в Америку.
      По прибытии в аэропорт Инга Сергеевна, зайдя в туалет и увидев в зеркале свое распухшее от слез лицо и красные глаза, молча взмолилась: "Только бы никого не встретить из знакомых. Наши академгородковские любят летать этим ночным рейсом - утром можно еще успеть на работу после прилета. Только бы мне повезло ни с кем не столкнуться здесь".
      
      x x x
      
      
       Ее место оказалось средним в трехместном ряду. У окна уже сидел пассажир. Она быстро сняла пальто, поставила под сиденье дорожную сумку, села в кресло и закрыла глаза. Всегда нагружая себя, как она сама говорила, "по двадцать восемь часов в сутки", привыкшая быть занятой до предела, она потому именно и любила перелеты, что они дарили четыре часа "ничегонеделания" - жизни без звонков, обязанностей, запросов и ответов. И сейчас в этом уютном, чистом салоне она почувствовала комфорт и успокоение.
      Звучала исполняемая М.Боярским полюбившаяся песня:
       "Все пройдет и печаль и радость,
       Все пройдет, так устроен свет,
      Все пройдет, только верить надо,
       Что любовь не проходит, нет.
      
      "Хорошо, что повезло и никто не встретился, - размышляла она. - Мой ужасный вид мог вызвать недоумение у любого знакомого. Никто никогда меня не видел в таком неприбранном виде. Уж сколько лет я не выхожу из дому с не накрашенными ресницами и губами". Накрыв глаза белым шарфом, она сложила руки на груди, вытянула ноги и приготовилась ко сну. В это мгновенье она почувствовала приятный аромат свежести и легкое прикосновение локтя кого-то. осторожно севшего справа. Открыв глаза, она увидела рядом с собой академика Остангова.
      Едва усевшись, он расположил на коленях дипломат и доставал какие-то бумаги, очевидно, настроившись работать. Инга Сергеевна замерла в волнении, снова закрыла глаза, испытывая почти отчаяние от столь неуместного соседства.
       Она узнала о Кирилле Всеволодовиче Остангове примерно семь лет назад, буквально с первых дней его приезда в Академгородок. Встретила она его впервые на каком-то совещании, где он сидел прямо напротив нее и они волей-неволей встречались взглядами. С тех пор они неоднократно пересекались в Доме ученых и на различных совещаниях, но никогда не были непосредственно представлены друг другу, ни разу не обмолвились друг с другом ни одним словом. Когда он, приглашенный из Москвы, приехал в Городок, его имя сразу стало обрастать легендами. Тогда ему было (по слухам) лет пятьдесят пять. Высокий, стройный, с густой красивой шевелюрой черно-бурых волос, с сохранившимися (редкое исключение) аристократическими манерами, к тому же прекрасный оратор, он сразу обратил на себя внимание всех, и особенно женщин.
      Среди тех из них, кто "охотился" за академиками, он немедленно занял в их имевшемся, по слухам, списке первое место. Надежды и стимулы им, очевидно, придавало то, что Остангов приехал без жены, с какой-то немолодой, некрасивой дальней родственницей, выполнявшей в его доме роль "домоправительницы". Говорили, что он был женат на своей сокурснице, очень красивой, умной женщине, которая ради него бросила свою карьеру, воспитывала двоих сыновей и помогала ему во всем. Остангов очень рано достиг успехов в науке и сделал блестящую карьеру. Согласно слухам, Остангова с женой, кроме всего прочего, объединяла любовь к альпинизму. Каждое лето они вдвоем отправлялись в горы. В последний раз он поехать не смог из-за чрезвычайно важной международной экспедиции, совпавшей по времени с походом. Жена поехала одна в составе их постоянной, спаянной многолетней любовью к спорту группе. Там произошло какое-то несчастье, и она погибла. Он очень страдал, считая себя виновным, вырастил детей, поженил их и, оставив им свою квартиру в Москве, приехал в Академгородок. Он так и жил один, не давая повода судачить о подробностях своей личной жизни. Остангов обладал удивительным воздействием на сталкивающихся с ним людей, какой-то особой аурой, под влиянием которой возникало желание казаться лучше и умней. Вот и Инга Сергеевна начала испытывать необъяснимое волнение, оказавшись рядом с ним. "Что это я, в самом деле, - подумала она, - неужто устала до такой степени, что любой внешний раздражитель способен вывести меня из равновесия. Надо постараться уснуть. Через несколько часов на работу". Она закрыла глаза, пытаясь определить последовательность выполнения дел, которые ее ждут дома. Но воспоминания о событиях, пережитых за прошедшие дни в Москве, захлестнули все ее мысли, и, охваченная страданиями за дочь, она совсем забыла о взбудоражившем ее соседе. "Чего я достигла в жизни, если я ничем не могу помочь своей дочери? Но ведь я честно трудилась, преодолевала непреодолимое. Почему же я чувствую себя банкротом, нищим, никчемным человеком, у которого ничего нет. Мои родители гордились тем, что я вырвалась без всяких блатов и денег - сама, честно. Они были счастливы, что я буду жить на другом уровне. "Твои дети, - говорил папа, - будут жить уже другой, по-настоящему красивой жизнью. Они будут детьми профессоров!" И вот она - "красивая" жизнь Анюты - в этом чудовищном общежитии. А теперь она не видит иного выхода, кроме как уехать. И она уедет. И что потом: будет разбита семья, и мы обречены на разлуку. Почему? Кто виноват? Можно ли найти виновного? А ведь Юра здорово сказал про презумпцию невиновности". Вдруг кто-то сзади, постучав по спинке сиденья, раздраженно сказал:
      - Девушка, разве вы не слышали? Верните сиденье в исходное положение. Я из-за вас не могу установить столик. Сейчас принесут завтрак.
      - Ох, простите, - сказала она, обернувшись, и тут же поймала на себе сочувственный взгляд академика.
      - Что, устали? Я вообще-то не люблю ночной рейс, но мне необходимо срочно быть в Городке, - произнес он спокойно, естественно, дружелюбно. Она смущенно улыбнулась, ничего не ответив, и принялась устанавливать свой столик. - Я вас видел на нескольких совещаниях, но так и не понял, какую область науки вы представляете, - вновь обратился к ней академик.
      - Я занимаюсь социологическими аспектами здоровья человека и принимала участие в разработке некоторых аспектов программы "Сибирь". Потому была участницей тех совещаний, на которых мы с вами встречались.
      - А кто же вы по профессии, медик?
      - Нет, это одним словом не объяснишь. Я закончила юридический. Потом судьба меня привела к социологам, и я защитила кандидатскую по социологии. Потом меня пригласили в комплексный проект, где один из разделов был посвящен проблемам демографии и здоровья человека. Но сейчас я могу констатировать, что я своей главной специальности юриста старалась не изменять и всюду в свои исследования включаю правовые аспекты. Ведь право, оно − как медицина. Оно тоже призвано осуществлять профилактику и лечить, но только от социальных болезней. Я очень люблю эту сферу знаний. Я стараюсь работать на стыке права и гуманитарных наук.
      - А что вас более всего занимает сейчас на стыке права и гуманитарных наук? - спросил несколько игривым тоном академик.
      В это время стройная стюардесса, одарив академика ослепительной улыбкой, умело, как эквилибрист, швырнула на каждый столик какие-то безобразные пакеты, извинившись за то, что на кухне (неизвестно какой) ремонт и потому у них нет посуды. Чтобы выиграть время для обдумывания ответа Остангову, Инга Сергеевна стала усердно рассматривать содержимое пакета: кусок некрасивой, непонятного цвета и запаха колбасы, похожий на простое банное мыло плавленый сырок, булочка и вечный аэрофлотовский коржик с арахисом.
      - Итак, я вас слушаю, - сказал с улыбкой Остангов, умудрявшийся и это безобразие под названием "завтрак" есть элегантно и красиво.
      - Меня волнует, - начала она протяжно, на ходу подбирая слова, - ответственность общества по отношению к гуманитарной интеллигенции и ответственность гуманитарной интеллигенции по отношению к обществу, и роль принципа презумпции невиновности в этих вопросах.
      - Да? - спросил он, высоко подняв брови. - А что же конкретно?
      - В основе принципа презумпции невиновности, - ответила Инга Сергеевна, - лежат демократические идеи защиты человека от произвола и бесправия, и в уголовном праве он играет очень важную роль. Но этот принцип оказывает существенное влияние на общественную жизнь и отношения между людьми в гражданской сфере, и это не всегда срабатывает во благо добродетели...
      - Что вы имеете в виду? - спросила академик, серьезно посмотрев на собеседницу.
      - Что я имею в виду? - на мгновенье задумавшись, сказала Инга Сергеевна. - Ну... общеизвестно, что мораль и право - очень тесно взаимосвязанные и взаимообусловливающие другу друга понятия. И правовой принцип презумпции невиновности оказывает влияние на морально-нравственные критерии отношений между людьми. Что бы мы, люди-человеки, ни делали, для нас важно только одно, чтобы нас не признали виновными: кто-то провоцирует войны и конфликты, межнациональную рознь, кто-то безответственно относится к природе, кто-то безответственно относится к своим детям, к родителям, кто-то ставит фильмы, притупляющие сострадание к человеческим страданиям, смерти, насилию, кто-то выращивает урожаи с помощью вредных для здоровья химикатов и еще огромное множество этих "кого-то", которые губят наше здоровье, делают что-то, что прямо или косвенно оборачивается против человека, и этот кто-то не боится, что ему предъявят за это счет, обвинение (по нравственным либо юридическим законам), потому что по большому счету человечество не выработало четких критериев ответственности за это. А раз нет критериев, значит, трудно доказать виновность виновного. А раз виновность не доказана, то согласно презумпции невиновности этот кто-то либо эти кто-то имеют право считаться невиновными. А уж со своей совестью он (либо они) как-нибудь совладает. И это самое страшное. - Инга Сергеевна сделала небольшую паузу и продолжила: - Изучая проблему взаимодействия социального и биологического в человеке, я прониклась тревогой, которую бьют многие гуманисты о будущем человека. Еще двести лет назад французский мыслитель Боннод написал трактат под таким названием: "Degradation de l'espece humaine par l'espece humaine"...
      - Что означает: "Люди как вырождение человеческого рода". Я правильно перевел? - спросил Остангов, повернувшись к ней с улыбкой.
      - Да, совершенно верно, - ответила она, приняв как должное его знание иностранного языка. - Почему произошло так, что люди сами становятся причиной своего вырождения? Потому что мы, люди, часто не ведаем, что творим, и сами себя прощаем за все содеянное, и даже новшества научно-технического прогресса нередко обращается в свою противоположность для судеб человечества. Ну, например, мы знаем о проблемах экологии. Это последствия прагматичного вторжения в природу. А сейчас нависла угроза нечто подобное сделать с человеком. Еще генетик Дубинин предостерегал относительно увлечений идеей об искусственном "разведении гениев". Допустим, говорил он, мы выведем массу гениев соответственно нашему представлению о содержании понятия "гений". А как отнесутся люди будущего к нашим фантазиям на тему "о природе человека"? Может, у них, у будущих, будут иные критерии гения и они проклянут нас, сегодняшних. Ведь страшно то, что мы сделали с окружающей средой, и то же может произойти и с природой человека, а ведь попытки вторжения в природу человека уже имеют место быть.
      - Как я погляжу, вы совсем ничего не едите, - перебил ее с заботой в голосе Кирилл Всеволодович. - Это из-за меня, я вовлек вас в беседу.
      - Нет-нет, Кирилл Всеволодович, - сказала Инга Сергеевна, внутренне недовольная тем, что ее прервали в тот момент, когда она вошла во вкус, - вовсе не из-за вас. Просто мы с коллегами перед вылетом пообедали, и я совсем не хочу есть. Так вот, раз уж вы меня завели, я доскажу. Ведь мы, философы, - такие, с нами лучше не связываться.
      Уделяя всегда большое внимание своему внешнему виду, сейчас она ни на минуту не забывала о не накрашенных ресницах, что немного угнетало ее, и потому, разговаривая с Останговым, она избегала смотреть в его сторону, спасаясь игрой с безобразным пищевым пакетом, который не выпускала из рук. В это время красавица-стюардесса подъехала с контейнером прохладительных напитков и выдала каждому, кто желал, голубые пластмассовые чашечки с искрящимся газированным питьем. Глотнув напиток, Остангов посмотрел на свою собеседницу по-отечески тепло и нежно и сказал:
      - Я вас внимательно слушаю.
      - В современном обществе существует удивительный парадокс. Суть его в том, что все основные явления общественной жизни (от создания оружия до создания фильмов) по масштабам своего воздействия носят глобальный характер. Но при этом, - продолжила Инга Сергеевна, - нет какой-то общепланетарной гуманитарной концепции их использования.
       - Но кто же, - спросил Остангов, - должен эти критерии вырабатывать? Кто-то стоящий над обществом?
      - Да-да, - произнесла она взволнованно, заливаясь краской. - И этим "кто-то" должна быть ФИЛОСОФИЯ. - Она посмотрела на академика в упор, забыв о не накрашенных ресницах, и, встретив его внимательный взгляд, продолжала: - Философия, чем она является по сути, - это любовь к мудрости.
      - Но такие идеи не новы, они уже были в истории человечества, - отметил Остангов. - Такие идеи разрабатывал еще Конфуций и его последователи. Известна конфуцианская идея аристократии достоинств, талантов и просвещенного разума. Центральное место в учении Конфуция занимала концепция жэнь (человечности) - закон идеальных отношений между людьми в семье, обществе, государстве - в соответствии с принципом "чего не желаешь себе, того не делай другим". Один из наиболее известных представителей конфуцианства Сюньцзы считал главными звеньями управления обществом, государством справедливые приказы и любовь к народу, уважение к ученым, почитание мудрых и привлечение к государственным делам способных людей, а критериями правления - справедливость и мир. А концепция эпохи Просвещения, как вы знаете, основывалась на идее "научного миропонимания", согласно которой философии отводилась роль выявления всех связей мироздания. Французские материалисты эпохи Просвещения уповали на "разумность человека", которая поможет ему найти путь к всеобщему благоденствию.
      Отметив про себя редкую для представителя естественных наук образованность в области философии, кукую явил академик Останговым, Инга Сергеевна дополнила:
      - Так и Платон еще утверждал, что "пока в государствах не будут философы царствовать" или цари "удовлетворительно философствовать", род человеческий не избавится от зла. Я понимаю, что то, что я говорила, не ново и идеи эти уже были. Но тогда степень их влияния на реальные исторические процессы могла и не быть столь значимой, как сегодня. У человечества было еще все впереди, у него было время для раздумий и было мало опыта для проверки полезности тех или иных теорий. Сейчас же времени нет, но есть большой опыт, на основе которого оно может подвести итог и дать оценку тем или иным теориями, концепциями общественного развития. И если некоторые теории были отвергнуты практикой жизни, а другие, наоборот, легли в ее основу, это еще не значит, что человечество сделало именно тот выбор, который был необходим.
      - Может, вы устали и хотите немного отдохнуть? - спросил Остангов, повернувшись к ней всем корпусом. - Я вас изрядно утомил. Не забудем, что сейчас ночь, а ведь нам осталось лететь совсем недолго, чуть более часа.
      - Спасибо, Кирилл Всеволодович, я совсем не устала, - сказала она, улыбаясь. - Я рада, что у нас состоялся этот разговор. То, о чем я сейчас говорю, еще не отшлифовано в моем представлении, а вы в этом случае - просто незаменимый оппонент: вы не философ, ну, не работаете непосредственно в философии, скажем так, - поправила она себя, - хотя, судя по всему, к философии не совсем равнодушны, и потому ваш взгляд как бы человека со стороны мне очень полезен.
      - В таком случае я чувствую на себе неслыханную ответственность и буду беспощадным оппонентом, ведь мы с вами решаем судьбу человечества, не так ли? - засмеялся академик.
      - Я думаю, - сказала Инга Сергеевна, - что человечество рано или поздно придет к пониманию необходимости создания такого общепланетарного органа, который будет своего рода всемирным экспертом, определяющим критерии развития общества.
      - И вы полагаете, что это не утопизм? - спросил Остангов с оттенком скептицизма. - Вся история человечества - войны, противоречия и так далее.
      - Вы правы, - сказала Инга Сергеевна. - Но сейчас другое время. Сейчас настало время новой всемирной революцию.
      - Так что, опять на баррикады? - спросил академик, прищурив в улыбке глаза.
      - Нет-нет, это должна быть мирная революция, направленная на утверждение общечеловеческих принципов гуманизма, нравственности и культуры повсеместно в обществе и прежде всего во властных структурах. Эта революция должна быть подобно научно-технической, когда постепенно шла замена старого новым повсеместно в технологиях, в оборудовании.
      - Это, насколько я понял, близко к американскому философу Данэму с его концепцией "очеловечивания бюрократии"... Но как это можно сделать? Попробуйте сейчас сменить одного на другого либо заставить кого-то сменить политические амбиции на чисто гуманитарную ориентацию. Что, всеобщая гражданская война?
      - Нужно просветить народы, чтобы они выдвигали и выбирали только тех, кто будет отвечать соответствующим требованиям. Помните, у Льва Толстого: если зло всегда объединяется, то добру нужно делать то же самое. Я точно цитату из "Войны и мира" не помню, но смысл ее примерно таков.
      - Вы, как мне кажется, находитесь под сильным влиянием идей конфуцианства. Там тоже было что-то вроде государственных экзаменов, через посредство которых отбирались "благородные мужи".
      - Возможно, все, что я говорю, - это сплетение сведений из разных источников. Но я сама все более заражаюсь этими идеями. Нужно, чтобы каждый человек на земле, а тем более политик, общественный деятель чувствовал свою ответственность за все происходящее и не уповал на презумпцию невиновности. - Инга Сергеевна на мгновенье остановилась, приложив обе ладони к своему пылающему лицу.
      - Ну вот, благодаря философскому семинару время пролетело незаметно, и нам уже рекомендуют пристегнуть ремни, - сказал Кирилл Всеволодович игриво и ловко пристегнул свой ремень. В это время по радио объявили о скорой посадке.
       Все пройдет: и печаль и радость,
       Все пройдет, так устроен свет.
       Все пройдет, только верить надо,
       Что любовь не проходит, нет, - снова запел Михаил Боярский песню, под которую Инга Сергеевна собиралась крепко заснуть четыре часа назад.
      - Вас встречают в Новосибирске? - спросил академик, заглянув ей в глаза.
      - Нет, я предупредила мужа, что возьму такси, отвезу домой вещи, а потом - сразу же на работу.
      
      x x x
      
      
      Самолет незаметно приземлился, и пассажиры, как обычно, несмотря на требования и просьбы экипажа подождать на местах до полной остановки двигателя, выхода экипажа и подачи трапов, повскакали со своих мест, чтобы быстро одеться и помчаться к выходу. Академик Остангов спокойно встал со своего места, подал даме пальто, сам надев светло-серый элегантный утепленный плащ, такого же цвета шляпу и тонкий шерстяной темно-серый в белую клетку шарф, взял дорожную сумку Инги Сергеевны, свой дипломат и, пропустив ее вперед, остановился, ожидая, как все, разрешения на выход. После утомительной стоянки они вышли, наконец на улицу, где было холодно, ветрено и все напоминало о том, что "красная", теплая, праздничная Москва сменилась "серым", холодным, будничным Новосибирском.
      Инга Сергеевна по привычке остановилась на взлетном поле в ожидании автобусика, отвозящего в аэровокзал. Уж сколько лет ее жизнь связана с частыми перелетами в любое время года, и не вспомнить случая, чтобы в жару ли, в страшный мороз, пургу или проливной ливень этот автобус ожидал пассажиров у трапа самолета. Нет, всегда только наоборот: уставшие от полета пассажиры, старики и родители с малютками вынуждены стоять в ожидании этого жутко примитивного транспорта, словно всем своим видом демонстрирующего полное пренебрежение к пассажирам.
       Остангов, осторожно прикоснувшись к ее локтю Инги Сергеевны, предложил ей следовать с ним к его машине, которая стояла в ожидании хозяина недалеко от трапа самолета. Инга Сергеевна, благодарно улыбнувшись, пошла с ним. Мокрый снег с ветром при ее легком бархатном пальто и сапогах на высоченных каблуках вызывали единственное желание спрятаться где-куда-нибудь, где тепло и сухо. Академик дружески поздоровался с водителем и со словами: "С нами сегодня гостья, -" открыл Инге Сергеевне заднюю дверцу, подождал, пока она усядется, и привычно сел рядом с водителем. Остангов, очевидно, изрядно уставший, углубившись в себя, молчал. А Инге Сергеевне в теплом, чистом салоне машины было так хорошо и уютно, что даже эта ужасная, всегда тягостная дорога из аэропорта Толмачево в Академгородок сейчас показалась приятной и короткой. Когда они въехали в Академгородок, Кирилл Всеволодович сказал водителю:
      - Сейчас доедем до моего дома, затем отвезешь Ингу Сергеевну домой. Там ее подождешь, сколько понадобится, и отвезешь на работу. Ко мне можешь подъехать к одиннадцати. Вы не возражаете? - , повернувшись к Инге Сергеевне с отеческой заботливостью спросил академик, обратившись к Инге Сергеевне.
      - Большое спасибо, Кирилл Всеволодович, - ответила она, растроганная таким вниманием академика.
      В это время машина остановилась возле двухэтажного коттеджа. Остангов, выйдя, открыл заднюю дверцу и, протянув Инге Сергеевне руку, сказал:
      - Благодарю за интересную беседу. Желаю вам успехов и всего доброго.
      Затем академик направился к калитке дворика своего коттеджа, а водитель, ничего не сказав, тут же развернулся и, уточнив у Инги Сергеевны ее адрес, молча повел машину к ее дому.
      
      x x x
      
      
      Когда машина отъехала, Ингу Сергеевну сразу охватило чувство неудовлетворенности собой, усталости и сожаления об этой неуместной встрече. "О чем я только не болтала - какой-то бред. Несформировавшиеся мысли... - размышляла она с чувством брезгливости к себе самой. - Только бы не пересекаться с Останговым подольше, чтобы он забыл об этой болтовне".
      Терзаемая этими мыслями, она не заметила, как подъехала к дому. Поблагодарив водителя и пообещав вернуться не более чем через пятнадцать минут, она побежала на четвертый этаж. Муж с приготовленным кофе уже ожидал ее.
      - Ты, очевидно, сразу поймала такси, если тебе удалось так быстро приехать, - сказал он радостно, целуя жену и вручая с порога огромный букет.
      - Знаешь, мне повезло. Меня подвез академик Остангов. Мы с ним летели вместе, - ответила она, быстро переодеваясь.
      
       - Да?! - воскликнул муж, идя за ней по квартире. - Это на него похоже. Он - удивительный человек.
      - Все-все, Сашенька, убегаю, - сказала она, глотнув кофе. - Мне неудобно задерживать водителя. Вечером поговорим.
      - Вечером идем ужинать в Дом ученых, а завтра у нас гости.
      - Хорошо, хорошо. Я позвоню тебе на работу, - сказала она с нежностью и выбежала за дверь.
      Когда Инга Сергеевна переступила порог вестибюля четырехэтажного здания, где размещался их институт, она увидела тут же на стене напротив входной двери большой плакат с поздравлением в ее честь. Осознание значимости происшедшего в ее жизни события пришло к ней впервые за все дни с момента защиты. Весь день прошел, как водоворот встреч, звонков, поздравлений, признаний заслуг ее таланта, трудолюбия и авторитета. В какой-то момент, когда она осталась одна в своем кабинете, чувство страха охватило ее. "Может, это - сон, может, это - не со мной?" - подумала она в тревоге. Но нет, все было явью, все было с ней, все было необратимо, ибо защита состоялась, все эти цветы, подарки, это выражение уважения на лицах, рукопожатия, этот лежащий перед ней на столе том ее диссертации.
      Где-то часа в три раздался очередной звонок. Инга Сергеевна, опомнившись от унесших ее куда-то размышлений, взяла трубку.
      - Алло, Инга, здравствуй.
      - Здравствуйте, - ответила Инга Сергеевна, пытаясь вспомнить, кому принадлежит этот кого-то очень отдаленно напоминающий голос.
      - Инга, не пытайся угадать, кто это. Не угадаешь. Это Лина. Лина - твоя подруга. Не удивляйся, что я звоню. Я все годы думала о тебе, о том, что случилось... - Лина заплакала.
      - Лина, Лина, не плачь. Ну что старое вспоминать, - взволнованная и растерянная этим звонком, сказала Инга Сергеевна. - Я очень тронута тем, что ты решила меня поздравить!
      - Поздравить? - спросила сквозь слезы Лина. - Я не знаю, с чем тебя поздравить. Прости. Я позвонила совсем по другому поводу. Поверь, я бы просто так не позвонила. Но я знаю, что ты благородный человек. Ты выше всей мерзости, и ты откликнешься на мою просьбу. Мне необходимо поговорить с тобой, только с тобой. Олег сейчас в командировке в Москве, я одна и свободна в любое время. Когда сможешь - позвони.
      - А что случилось, Лина?
      Скованный рыданиями голос Лины замолк. Инга Сергеевна продолжала сидеть в недоумении, держа трубку у уха.
      - Инга Сергеевна, я вам звонила - у вас занято. Вас приглашают к руководству, - сказала вошедшая в этот момент секретарь института, немолодая располневшая строгая женщина.
      - Хорошо, одну секундочку.
      Она встала, посмотрелась в зеркало и, поправив чуть волосы, быстро вышла вслед за секретаршей.
      В кабинете директора нового института, образованного недавно из одного из отделов большого комплексного института, сидел директор, его заместитель и заведующий отделом, в который входил руководимый Ингой Сергеевной сектор. Когда она вошла, лица мужчин озарились восхищенными улыбками и все стали поздравлять ее, целуя руку.
      - Мы слышали, - сказал директор, - защита прошла блестяще, что подтверждает актуальность, важность и высокий уровень твоих исследований, Инга. Мы тут посовещались и решили организовать специально "под тебя" самостоятельный отдел комплексных исследований. Мы предполагаем, что, с одной стороны, вы будете продолжать заниматься тем, чем ты занималась все эти годы, то есть твоими исследованиями, с другой - будете координировать все исследования в этой области в нашем регионе. Ведь наш институт головной.
      - Спасибо, Петр, - произнесла Инга смущенно, - я даже не знаю, что сказать.
      - А что говорить? - сказал, улыбаясь и облокотясь на спинку кресла, директор. - Сейчас время для таких, как ты. Мы хотим, чтобы ты развернулась. Ведь все годы ты научно-организационной деятельностью занималась в основном на общественных началах. А теперь вы получите статус базового отдела для научно-координационного совета, руководить которым будет кто-то из академиков.
      - Спасибо, - сказала Инга снова. - Конечно, это откроет много новых возможностей. Мы теперь сможем создать комплексные исследовательские проекты с разными подразделениями, как в Сибири, так и в Союзе, организовывать всесоюзные, международные конференции, готовить документы в правительственные органы для принятия решений!
      - Вот и прекрасно. Постарайся подумать над проектом программы, который нужно будет вскоре представить на ученый совет, - сказал директор и, встав снова, пожал ей руку.
      Все остальные также встали, улыбаясь, и Инга Сергеевна, счастливая, вышла. Она шла по коридору, и счастье признания было так велико, что у нее кружилась голова. Сейчас она упрекала себя в том, что колебалась, когда принимала решение перейти в это подразделение делившегося тогда старого института на три новых, самостоятельных. Ее колебания были обусловлены тем, что она почему-то недолюбливала назначенного на должность директора института Петра Ильича Иванченко, которого все называли Чайковским из-за совпадавших имени и отчества и увлеченности сочинением песен, которые он сам исполнял под гитару. Когда они работали в параллельных отделах, взаимо независимых друг от друга, - это ни на что не влияло. Но признать в нем директора института Инга Сергеевна никак не могла. Чайковский не мог не чувствовать ее нерасположенности к нему со стороны коллеги. Поэтому, когда он все же предложил ей войти со своим сектором в состав института, она была очень удивлена и долго колебалась. Однако хлопоты, связанные с предзащитой, не позволяли тратить время на раздумья , тем более что остальные сотрудники ее сектора считали, что они больше впишутся именно в этот институт, чем в два другие
      Когда она вернулась в свой кабинет после сообщенного ей решения дирекции, там уже было все готово к торжественному чаепитию. Весь сектор собрался вокруг ее стола, и за чаем с вкусными пирожными, приготовленными ее коллегами-женщинами собственноручно, она рассказала им все о защите, о решении дирекции. Эта новость всех взбудоражила, и чаепитие проходило в оживленных дебатах о перспективах, открывающихся перед ними. Когда чаепитие было завершено, все в приподнятом настроении пошли вместе домой, проводив свою начальницу к Дому ученых, где ее ожидал Александр Дмитриевич.
      Во время ужина Инга Сергеевна взахлеб рассказывала мужу о событиях дня, о поздравлениях, о теплых словах в свой адрес со стороны дирекции, коллег, о перспективах, которые открываются перед ней .
      - Я считаю, что все закономерно, - сказал муж - Ты все это заслужила, заработала. Сейчас у тебя появится масса новых возможностей.
      - Да, да! - оживленно подтвердила Инга Сергеевна. - Мы сможем широко развернуть наши исследования с научными учреждениями других регионов страны, издавать совместные труды, проводить конференции, в том числе, и с сектором Московского института, где я защищалась. Я их очень люблю. Там такой великолепный коллектив, такие энтузиасты. Они очень хотят, чтобы мы начали совместный проект. Им нравятся наши работы.
      - Ну уж нет. Тогда я тебя вообще дома не увижу, будешь сидеть в своей любимой Москве. - Инга Сергеевна вскинула тревожный взгляд на мужа, и он, глядя на нее, сам того не желая, передал ей, не покидающее его чувство тревоги за дочь.
      x x x
      
      
      На следующий день в обеденный перерыв Инга Сергеевна пошла к Лине, с которой не разговаривала почти двадцать пять лет, живя рядом в Академгородке.
      Уютная, зажиточная, чистая, приветливая и просторная профессорская квартира, в которой Инга не была с того самого горького новоселья, уже с порога показалась ей какой-то "опустившейся", подобно человеку, потерявшему стимул к жизни. Лина прямо с порога бросилась к старой подруге на шею, повела в гостиную. Там все тоже навевало грусть. Вскоре Инга заметила, что грустное чувство вызывали засохшие цветы в огромных, расставленных по углам китайских вазах.
      - Что случилось? - спросила Инга, не тратя времени на вступление, которое напрашивалось само собой после стольких лет разлада.
      - Инга, я пониманию, как тебя удивил мой звонок через столько лет! Но у меня здесь больше никого нет. В конце концов, если разлетелась наша дружба, то нас хотя бы связывает общие одесские детство и юность.. И ты единственный человек, который может меня выслушать и кому я могу довериться. А случилось нечто невообразимое, к чему я совершенно не готова и потому просто потеряна. У меня произошла трагедия. Даже не знаю, с чего начать...
      - Лина, что случилось, что случилось? - спросила Инга соучастливо - так, словно они не были разлучены зловещей интригой много лет назад.
      - Понимаешь, Инга, здесь в Городке все знают друг друга и все прямо или косвенно связаны через работу. Поэтому я никому не могу рассказать, что случилось, так как это сразу разнесется, дойдет до детей. И я подумала, что могу поговорить только с тобой.
      - Лина, тебе незачем оправдываться. Я готова тебе помочь. Что случилось?
      - Ой, даже не знаю, с чего начать, - сказала Лина, тяжело вздохнув. - Олег был в четырехмесячной командировке в США. Недавно вернулся, и вернулся совсем другим человеком. Он всегда ездил не более чем на неделю, дней десять. Это его первая столь длительная командировка вообще, и за границу в частности. Писем он не писал, да и что писать, если письма идут по полтора-два месяца. Вначале он звонил очень часто, а потом все реже и реже. Разговоры были очень короткие, на уровне "У вас все в порядке?". Я это объясняла дороговизной разговоров и его желанием экономить доллары на подарки нам, что он всегда раньше делал. Но когда он прилетел и я увидела его, еще только прошедшего паспортный контроль в Шереметьево, мне показалось, что что-то не так. Когда же мы встретились, его поцелуй, приветствие - все мне показалось каким-то чужим. Он привез мне, детям, внукам массу всего, но был какой-то другой. Он очень изменился в интимной жизни, и я подумала даже, не заболел ли он из-за столь долгой разлуки со мной. Я ходила сама не своя, не решаясь спросить его о чем-либо. Думала, все само собой уляжется. Но вот несколько дней назад, собираясь в командировку в Москву, накануне поездки, вечером, он мне сообщил, что полюбил другую женщину и не может без нее жить.
      - Как?! - воскликнула потрясенная Инга.
      - Вот так. Но это еще не все. Он мне сообщил, КТО эта женщина. А эта женщина не более не менее, как дочка нашей с тобой "подруги" Нонны! Он с ней встретился в какой-то эмигрантской компании. Может, это Нонка все подстроила. Я понимаю, что тебе это неприятно слышать, ведь она ТОГДА от тебя не отвернулась. Она пошла к тебе ночевать и от тебя улетела в Новосибирск. Но она почему-то отвернулась от меня. С того дня вообще перестала общаться и ни разу даже не написала мне открытку. Потом я случайно узнала, что она эмигрировала. Но ты-то, наверное, продолжала дружить с ней и все знаешь? Инга, поверь, я уже все давно забыла. И я тебе простила.
      - Но, Лина, - сказала жестко Инга Сергеевна, - пора наконец расставить точки над "i". Я тогда ни в чем не была виновата. Я просто зашла в ту комнату и застала там Нонну, она выскочила, и ты увидела меня. Но я не могла не позволить ей переночевать у нас, так как ей было страшно одной ночью возвращаться в город из Городка.
      - Инга, что ты говоришь такое? Зачем ты меня казнишь. Ведь я все годы несла горечь обиды, а порой ненависть к тебе. Я не могла понять, как ты могла пойти на такое. Это не вязалось с моим представлением о тебе. Боже, за что мне такое наказание. Почему же ты не пришла и не сказала мне всю правду?
      - А ты бы не поверила. К тому же у меня самой тогда было немало проблем. Я не считала нужным оправдываться в том, в чем не была виновной.
      - Инга, - зарыдала Лина, - Инга, прости, прости меня.
      - Лина, ты тоже ни в чем не виновата. Любая из нас, наверное, чувствовала бы то же, что и ты. Как это могло случиться, что теперь ее дочь встала на твоем пути? Как же они встретились с Олегом? И как его угораздило в эту эмигрантскую компанию? - перебила подругу Инга Сергеевна.
      - Я сама была поражена, - ответила Лина. - Он всегда с презрением относился к эмигрантам и к тем, кто остается за Западе. Он же очень идейный коммунист.
      - Да, вот тебе его идейность, патриотизм, - сказала Инга. - Какая ирония судьбы... Сколько же ей лет сейчас, этой девице?
      - Лет двадцать восемь.
      - Линочка, а может, ты преувеличиваешь? Может, все уляжется. Ведь вы прожили столько лет! Четверо детей. Пройдет время - он забудет. Ну даже если было там что-то. Он был один долгое время. Если она такая красавица, какой была Нонна, да еще при маминой манере поведения и принципах жизни, то ей нетрудно было воспользоваться одиночеством мужчины. Но пройдет еще немного времени, все вернется на круги своя. Может, ты простишь ему?
      - Да что ты говоришь! Я ж не сказала тебе главного. Он с кем-то послал ей приглашение, и она собирается сюда приехать. Представляешь! Когда-то ее мать сюда приехала, принеся мне несчастье, теперь ее дочь! Она хочет, как он мне сказал, "попутешествовать по стране своего детства". Она без конца звонит сюда.
      - И куда же он ее приглашает? - спросила Инга, широко раскрыв глаза в недоумении.
      - Сюда! - почти крикнула Лина. - Сюда, понимаешь? Он мне сказал, что нужно восстановить перегородку и сделать снова две квартиры, как было до того, как мы сюда вселились..
      - И что же, она приедет сюда навсегда?
      - Я не знаю, но не думаю, что ей из Америки захочется сюда. Вероятнее всего, что Олег что-нибудь придумает: совместное предприятие, долгосрочное сотрудничество, чтобы поехать в Штаты работать. Времена меняются. Его имя известно на Западе. Он талантливый ученый. Он будет процветать. Он только сейчас начал разворачиваться. Если б я поехала, может, я бы сейчас была самым счастливым человеком. А вышло все наоборот. Сейчас мне кажется, что несчастнее меня никого нет.
      - Но что же случилось, почему ты не поехала?
      - Что случилось? - говорила Лина, вытирая рукой глаза. - Разве ты не знаешь, что по нашим идиотским правилам простой советский профессор не может просто так, без особого разрешения президиума Академии наук брать жену за границу с собой в командировку в качестве сопровождающего лица, даже если он все расходы берет на себя. И мы пошли самым распространенным в таких случаях путем: запросили у американского коллеги частное приглашение для меня, тем более что этот коллега приглашал меня неоднократно устно, когда бывал у нас дома здесь. Американский коллега откликнулся немедленно, выслал приглашение почтой. Почта шла очень долго, а когда получили, увидели, что американец забыл (или не знал), что нужно в этом приглашении оговорить специально, что он все расходы по медицине, в случае чего, берет на себя. Когда мы ему позвонили, он был в отпуске. В общем, короче говоря, мы не успели. Но Олег меня успокаивал, говорил, что он наладит в Америке контакты, что он сам привезет оттуда приглашение на нашу совместную поездку через какое-то время, что у нас еще все впереди.
      - Это все наша женоненавистническая система, которая не позволяет ученому, уезжающему даже в длительную командировку, взять с собой жену, - сказала Инга поникшим голосом. - Вот она, философия в действии. Ведь мы же бесполые социальные существа. У нас же человек - это "совокупность общественных отношений". У нас нет никакой физиологии. Поэтому наш мужчина может жить сколько угодно без женщины, ну а женщина с ее потребностями вообще не в счет.
      - Ты права, Ингушка, - вставила грустно Лина. - С тех пор как Олег стал часто ездить за границу, по приезде у нас дома собирались его ближайшие коллеги. Он устраивал показ слайдов, а сейчас, когда у него появилась камера и видеофильмы, интересно было смотреть, как в кадрах наряду с заседаниями конгрессов, конференций, совещаний мелькали картины живописных мест, памятников культуры и зодчества, которые Олег посещал в этих поездках. И ни разу мою душу не смутил упрек: "А почему, собственно говоря, я обделена всем этим?" Понимаешь, ни разу мне не пришла в голову такая мысль!
      - Это все пошло от Сталина, - сказала Инга Сергеевна, как бы устремив в давние годы свой взгляд. - С женой вроде бы начальство не разрешает - и все ясно. Сталинская политика "разделяй и властвуй" началась именно с размежевания семьи. Построенная на шкурничестве, корысти, культивировании в человеке самого низменного, эгоистичного, эта политика начиналась, казалось, с самого малого, с устраивания Сталиным всевозможных приемов и праздников без жен. В последнем "Огоньке" как раз, в статье "Музыкальные услады вождей", Юрий Елагин пишет об этом. Представляешь: на приемы и банкеты высокопоставленных особ все приглашались без супруг, и никто из приглашенных артистов и музыкантов даже не знал, кто из хозяев женат, а кто - нет. Вот так они "спускали команду" отношения к семейным ценностям. Кощунственное отношение к семье дошло до того, что даже святая святых всех народов, семейный ритуал встречи Нового Года - Сталин крал у этих семей.
      - Я где-то читала, - вставила Лина поникшим голосом, - о том, что ордер на арест своей жены Александр Поскребышев, начальник личной канцелярии Сталина, должен был собственноручно передать Сталину на подпись и, когда он попытался взять жену под защиту, Сталин, подписав ордер и рассмеявшись, сказал: "Ты что, бабу жалеешь? Найдем тебе бабу". И вскоре к Поскребышеву пришла молодая женщина и сказала, что ей поручили заниматься его хозяйством.... Нет, Ингушка, ты только представь, до какого цинизма доведено отношение к женщине. Но Сталин, хорошо знал, с кем дело имел, и знал, что они, эти "рыцари со страхом и упреком", готовы откупиться своими женами ради своих личных интересов. И нет страницы в нашей истории более позорной, чем эта.
      - В том-то и дело, - сказала Инга Сергеевна, - когда-то мужчины шли на гибель ради женщин, а наша история являет примеры совершенно противоположные, когда мужчины женщин приносили в жертву своим личным интересам. . И так все пошло-поехало, и все проблемы в обществе стали главнее женщин и их интересов, и появилась индустрия, достигшая высот производства спутников, ракет, космических кораблей и чего угодно, только вот для производства женских трусиков, колготок, простой помады, шампуня, дезодоранта и теней для век (вечной мечты нашей женщины) места на одной шестой части земли не нашлось. И мужчины даже не вникали в то, что это все - оружие против них же. Семья - это тыл, это место, где ты можешь быть самим собой, расслабиться и мобилизоваться. Семья дает человеку почву для ощущения своей независимости, чувства собственного достоинства". Он начал с разрушения семьи. Это была его форма реализации мефистофельской концепции заполучения души. Дальше уже все было без проблем.
      - Слушай, Инга, недавно я читала статьи поэтессы Ларисы Васильевой, - перебила Лина возбужденно, - где она предлагает создавать в обществе женские общественно-хозяйственные и политические структуры, которые бы способствовали решению женских проблем. Может, она права?
      - Я тоже читала об этом и не думаю, что эта идея так уж утопична. Есть проблемы, а в обществе, в которых глубже и полнее может разобраться только женщина. Взять хотя бы проблему рождаемости. Ведь природа разделила человечество на два пола во имя высшей цели - продолжения жизни, и не просто продолжения количественного, но и качественного. И тут в большинстве случаев за все сложности отдувается женщина. Что ни говори, а проблема абортов и безопасных контрацептивов до сегодняшнего дня остается проблемой проблем. И сколько трагедий, и "американских", и неамериканских, сколько "бедных Лиз" породила эта проблема на протяжении истории человечества. А сколько женщин умирало и умирает от абортов, от нежеланной беременности. И разве хоть один мужчина понес за это наказание? Мне кажется, что вообще должна быть какая-то правовая норма об обоюдной ответственности полов перед зачатием ребенка. Может, это выглядит утопией, но все же такой подход мне кажется более гуманным, чем запрещение абортов. И даже в самой этой постановке вопроса - запрещение абортов, которая периодически возникает в разных точках земли, - опять же предполагается бесправие женщины. Бьется, бьется женщина за свои права, а за нее кто-то решает рожать ей ребенка или нет, даже если этот ребенок ей нежеланен, несвоевременен, если она не считает себя готовой обеспечить этому ребенку достойную жизнь. Я уж не говорю о том, что и самого ребенка вряд ли ждет хорошая перспектива в жизни, если он появляется на свет нежеланным. Почему угроза СПИДа заставляет людей думать об ответственности друг перед другом в постели? А угроза легкомысленного, безответственного, порой опасного для новой жизни зачатия должна касаться только женщин?! Кто виновен в том, что на свет появляются нежеланные больные (от нездорового образа жизни родителей) дети? Кто за это отдувается? Так что, хотя мы очень любим цитировать знаменитые слова Маркса о том, что он в женщине ценил более всего слабость, но слабость, может быть, могла себе позволить жена Маркса, в чем, кстати, я тоже очень сомневаюсь. Ну а современной женщине не до расслабленья. Пока ей нужно каждый день вести борьбу за полное фактическое равенство с мужчиной с учетом специфики ее женского организма и чисто женского назначения-рожать детей. И, конечно, женские организации, общественные и политические движения очень нужны. Но нужно не забывать и другую сторону этой проблемы. Известно, что женские коллективы не всегда отличаются всеобщей любовью их членов друг к другу и благодушием к окружающему миру. Пример из истории России - Бестужевские курсы. Ведь Бестужевские курсы, то есть женский университет в Петербурге, были открыты с самыми благородными целями. Выдающиеся ученые, в том числе Бекетов, Мечников, Сеченов читали там лекции. И что же?! Исследователи этого периода истории России отмечают, что с первых же дней это женское учреждение сотрясалось забастовками, петициями, демонстрациями. Бестужевка была поголовно охвачена революционным движением и участием в террористических организациях. А ведь на эти курсы съехались лучшие, казалось, рвущиеся только к знаниям молодые женщины и девушки. Поэтому женские организации, женские учреждения, конечно, должны быть, чтобы обеспечить какое-то равновесие в обществе, но путь к решению основных проблем семьи и детей (а это одна из главных составляющих женской проблемы) видится мне только в союзе обоих полов, только в достижении гармонии между ними и совместном решении всех общечеловеческих проблем. Женщина вне союза с мужчиной - озлобленна, воинственна, эгоистична и жестока. И в нашей революции было немало женщин-революционерок, настоящих садисток - я где-то читала об этом. Например, в Одессе была садистка, на счету которой пятьдесят два расстрела. В Киеве тоже свирепствовала чекистка-следователь, которая подозреваемых, вызванных в ЧК, расстреливала, если они возбуждали ее нездоровые сексуальные инстинкты. Другая революционерка-комиссар заставляла красноармейцев насиловать в ее присутствии беззащитных девушек, женщин, малолетних. А женщины-надзиратели в концлагерях? А сколько женщин участвовало и участвуют в террористических актах? Я где-то читала, что во всех странах и на всех континентах, где есть банды террористов, даже в восточных странах, женщины участвуют наравне с мужчинами и часто в главенствующей роли. Если женщина без мужчины, то она словно в искусственной среде, которая деформирует ее, потому что для женщины естественная среда - это союз с мужчиной. В этом мое категорическое убеждение. ".
      - Инга, - перебила подругу Лина, - давай с тобой выпьем. Ведь столько лет не разговаривали. - Лина достала из буфета бутылку коньяка, вынула из холодильника сыр, колбасу, открытую баночку красной икры и поставила на столик. Открыв бутылку, она наполнила хрустальные рюмки, намазала кружочки белого батона икрой, казавшейся омытыми морем крупицами солнца, положила бутерброды на блюдце и сказала: - Спасибо, спасибо, что ты пришла. Иначе я бы не выдержала, может, наложила б на себя руки. Если б моя мама была жива и увидела, до какого отчаянья я доведена, она бы этого не вынесла. - Лина опять зарыдала. Инга Сергеевна посмотрела на настенные часы. Было уже более трех часов дня.
      "Наверное, меня потеряли на работе, и Саша волнуется - он пригласил на сегодня гостей", - подумала Инга, не смея дать понять подруге, что ей нужно уходить. Но тут Лина сама поймала взгляд Инги, обращенный к часам, и виновато произнесла:
      - Извини, милая. Я тебя задержала. Я с тобой разговариваю так, как будто и не было нашего разрыва. Я так благодарна тебе за то, что ты сохранила память о нашей дружбе. Я виновата перед тобой.
      - Оставим это, Лина, - сказала Инга Сергеевна, с жалостью посмотрев на подругу. - Знаешь, что я хочу тебе предложить - пойдем-ка к нам. На работу я уже не пойду. Я позвоню сейчас в сектор и предупрежу. У нас сегодня небольшой банкет, который Саша организовал в честь защиты докторской.
       - Что ж ты мне сразу не сказала, что у тебя праздник в честь Саши! - сказала Лина, утирая глаза. - Я бы не стала...
      - Да нет, у нас праздник не в честь Саши. Саша защитился уже давно. У нас сегодня маленькая вечеринка в честь моей защиты, - сказала Инга Сергеевна.
      Правда Инга?!- воскликнула Лина, восхищенно глядя на подругу. Что ж я бы удивилась, если б этого не произошло. Инга - есть Инга. От души поздравляю!-Лина поцеловала подругу Затем, быстро принеся вещи из спальни, стала тут же переодеваться, очевидно, боясь терять минуты общения с подругой, которую вновь обрела после стольких лет разрыва.
      x x x
      
      
      Когда они зашли в квартиру,стол в кухне уже был завален различными блюдами, предварительно заказанными Александром Дмитриевичем в столовой Дома ученых. Инга Сергеевна позвонила мужу на работу, извинилась за то, что не имела возможности прийти домой в обеденный перерыв. В ответ Александр Дмитриевич пообещал скоро быть дома. Инга Сергеевна с Линой тут же принялись готовить гостиную к приему гостей. Расставили большой складной стол, накрыли его нарядной скатертью, украсили сложенными в кораблик салфетками и вернулись в кухню готовить салат "Оливье".
      - Инга, - сказала Лина, сбрасывая в миску мелко нарезанные соленые огурцы, - извини, что я снова возвращаюсь к моему горю. Но я хочу выговориться. Понимаешь, происходит жуткий парадокс в моих отношениях с Олегом. С одной стороны, мне кажется, что он меня просто ненавидит за то, что я есть. Я ему не нужна сейчас. Если б я сгинула, у него не было бы никаких проблем. А с другой стороны, он один, он совершенно один, ему не с кем поделиться, и он мне все рассказывает о НЕЙ, о своей любви. И я слушаю все это.
      - Знаешь, - сказала Инга Сергеевна, открывая баночки с майонезом, - при всем величии твоей внешности, в тебе, очевидно, всегда было что-то от чеховской Душечки. Тебе всегда нравилось кому-то подчиняться, растворяться в ком-то, хотя ты сама могла, кого угодно покорить, подчинить.
      - Ой, узнаю тебя, подруга, - подобострастно засмеялась Лина. - Ты всегда любила всех женщин распределять на чеховских Душечек, Попрыгуний и на пушкинских Татьян. Так кто же из них все же обретает счастье?! И что же такое счастье, Инга, что это?- спросила Лина, посмотрев куда-то вдаль. -
      - Ну, во-первых, к моей школьной классификации добавилось еще немало других типажей: и Бабы Яги, и Снежные королевы, и другие, - засмеялась Инга Сергеевна. - А что касается счастья, я не берусь ответить, кто из них счастлив. Но свое определение счастья я все же сформулировала: счастье - это когда ты нужен тому, кто очень нужен тебе.
      - Как это верно, - сказала Лина, и у нее заблестели слезы в глазах.
      Чтобы предупредить рыдания подруги, Инга вдруг громко и шутливо, словно не замечая навертывающихся на глаза подруги слез, сказала:
      - А Пушкин сказал, что вообще на свете счастья нет, а есть покой и воля.
      - А это я! - воскликнул вошедший Александр Дмитриевич, неся в руках любимый торт жены "Прага".
      - Саша, смотри, кто к нам пришел! - сказала оживленно Инга Сергеевна.
      Лина смущенно смотрела на мужа подруги. Александр Дмитриевич пристально вгляделся в лицо гостьи, затем узнав, весело сказал, целуя ей руку:
      - А это никто иной, как Лина! Что ж рад Вас приветствовать в нашем доме именно сегодня. Я думаю, что это достойный подарок Инге !
      Инга Сергеевна очень обрадовалась тому, что муж так просто и естественно отреагировал на появление Лины в их доме.
      - Саша, а сколько народу придет ? - спросила она, держа в руках наполненные до верху салатницы.
      -- Будут только две пары - Милютины и Андровские - ведь завтра рабочий день. А большой банкет я заказал в ресторане "Поганка" на субботу, там будут все, - ответил Александр Дмитриевич, поцеловав жену в щеку.
      - Ну и разгулялся мой муж, - сказала, смеясь Инга. - Лина, - обратилась Инга к подруге,- если Олег к субботе не вернется, ты приходи на банкет. Мы будем рады.
      - Да-да, - подтвердил Александр Дмитриевич, - я считаю, что вы должны разделить этот праздник с нами во всем его объеме.
      
      x x x
      
      
       Александр Дмитриевич быстро переоделся и вошел в гостиную помогать женщинам накрывать стол. К семи часам появились гости с цветами и подарками.
      - Так, - сказал Александр Дмитриевич, встав со стула, когда все гости уже сидели за столом с наполненными шампанским бокалами, - сегодня мы не говорим ни о политике, ни о последних репликах Собчака, ни о делах в Академии, не смотрим телевизор. Сегодня мы говорим только о моей жене! - Он засмеялся и продолжал: - Сегодня у нас присутствует человек, который знает Ингу даже больше, чем я. Представьте, есть и такие. Итак, Лина, вам слово.
      Лина растерялась, быстро встала и, минуту подумав, сказала:
      - Я знаю Ингу всю жизнь. Мы с ней учились с первого класса. И в то же время, я могу сказать, что я знаю ее и в то же время совершенно не знаю. Она для меня всю жизнь - загадка. Словом, говорить можно много. За тебя, Инга! - Со слезами на глазах Лина поцеловала подругу и, выпив бокал до дна, села.
      Когда трапеза с тостами и поздравлениями завершилась, стол был сдвинут к свободной от мебели стенке, а гости расселись на диваны и кресла. Инга принесла гитару и, обратившись к Лине, сказала:
      - Лина, ну-ка спой нам украинские, наши любимые: "Нэсла Галя воду" или "Гуцулку Ксеню".
      - Ладно, - сказала Лина, покорно взяв гитару.
      Она удобно расположилась, подкрутила струны на гитаре и запела душевно, негромко:
      − Дывлюсь я на нэбо, тай думку гадаю: Чому ж я нэ сокил, чому нэ литаю? Чому ж мэни, Боже, ты крылець нэ да-ав, Я б зэмлю покынув, тай в небо злитав.
      Чудесный Линин голос в слиянии с прекрасной мелодией навел на лирическое настроение, и все, перехватывая гитару, по очереди что-то запевали.
       - А давайте все вместе, - сказала оживленно Инга и начала: - "Когда мне невмочь пересилить беду"... − Все подхватили Окуджавовский "Полночный троллейбус".
       - Постарели мы, что ли? - Ведь раньше ни одна вечеринка не была без песен. Уж и слова все забылись, − - сказал Стас Милютин. Он натянул на плечо ремень гитары, и запел: - "Сиреневый вечер на землю упал"... или - кто помнит? "Они в городах не блещут повадкой аристократов", а "Бригантину"? "Надоело говорить и спорить и смотреть в усталые глаза"... "Не бродяги, не пропойцы, за столом семи морей, вы пропойте, вы пропойте славу женщине моей"... "Он переделать мир хотел - красивый и отважный, а сам на ниточке висел, ведь был солдат бумажный"...
      - "Я вновь повстречался с надеждой - счастливая встреча, она проживает все там же, то я был далече", - запел, переняв гитару, Борис Андровский: - "Когда метель стучится в дверь, протяжно и сердито, не запирайте вашу дверь, пусть будет дверь открытой"... - Борис сделал небольшую паузу и продолжал:
      
       Я кручу напропалую с самой ветреной из женщин,
       Я давно искал такую, и не больше, и не меньше.
       Только вот ругает мама, что меня ночами нету,
       Что я слишком часто пьяный бабьим летом, бабьим летом.
      
      - Между прочим, я всегда думал, что автор слов этой песни - Высоцкий, - прервал сам себя Борис, - а оказывается, что эта одна из немногих исполняемых им песен, где автор текста не он, а его друг Кохановский.
      Борис продолжил петь:
      
       Он наконец явился в дом,
       Где она сто лет мечтала о нем.
       Куда он и сам сто лет спешил,
       Ведь она так решила, и он решил.
       Клянусь, что это любовь была.
       Посмотри - ведь это ее дела.
       Но знаешь, хоть Бога к себе призови,
       Разве можно понять что-нибудь в любви.
      ........
       Пока земля еще вертится, пока еще ярок свет,
       Господи, дай же ты каждому, чего у него нет.
      ......
      - Все же Окуджаву можно петь такому, например, исполнителю, как я, - сказал Борис, улыбаясь, а вот Высоцкого не споешь. Его можно только слушать.
      - Ну почему же, - перебил Бориса Стас, забирая у него гитару:
      
       Сегодня я с большой охотаою
       Распоряжусь своей субботаою.
       И если Нинка не капрызная,
       Распоряжусь своею жизнью я.
      
      - Ну чем не поется? - спросил он весело и продолжил петь, аккомпанируя себе на гитаре и легко постукивая в такт каблуком.
      
      - Я лично обожаю спортивные песни Высоцкого, − продолжал Стас, не отрывая глаз от гитары.
      
       Десять тысяч, и всего один забег остаался.
       В это время наш Бескудников Олег зазнаался.
       Я, мол, болен, бюллетеню, нету сил, и сгинул.
       Вот наш тренер мне тогда и предложил: беги, мол.
      
      - Ребята, а Кукина? - весело воскликнула Женя Андровская и запела:
      
       Пусть полным полно набиты мне в дорогу чемоданы,
       Память, грусть, невозвращенные долги.
       А я еду, а я еду за туманом,
       За мечтою и за запахом тайги.
      
      Стас с грустью снял с себя ремень, поставил гитару на пол и сказал, покачивая головой. - Да, эту песню можно назвать эпиграфом ко всей жизни нашего поколения. "Память, грусть, невозвращенные долги" - это все, что мы обрели.
      - А помните дискуссию по поводу песни Окуджавы "Девочка плачет"? - спросил Борис, не дав Стасу продолжить начатый разговор.
      - Конечно, как же не помнить, - сказала Юлия Милютина. - Я была на стороне Люды Борисовой. Она была категорически против концепции этой песни. Там − помните? - все плачут: девочка плачет - шарик улетел, женщина плачет - муж ушел к другой, плачет старуха - мало прожила... Мы были категорически против такого подхода к женщине. Почему плачет? Плакать - это пассивность, смирение. "Нечего нам плакать", - говорила Люда. - "Не дамся!" - вот мой девиз. Не дамся возрасту, не дамся трудностям. Не дамся!"
      - Зато сейчас нам не до таких споров. Политика заполонила наши души, - сказала Женя задумчиво.
      - Но это естественно, - прервал ее Боря. - Время-то какое!.. Мне лично ничего не хочется видеть и слышать. Я бы смотрел только съезд депутатов и слушал их речи. А какие люди, ребята! Сахарова (!) живьем слышали, и не только слышали, но видели его походку, детское выражение его лица, какой-то застенчивый весь его облик. Я вообще-то его совсем другим себе представлял, когда пасквили о нем писали.
      - Братцы, дорогие, мы же условились не говорить о политике! - весело прервал Борю Александр Дмитриевич, встав с кресла.
      - Ну, Саша, командно-административные методы сейчас не модны. Пусть люди говорят о том, о чем хотят, - сказала Инга, улыбаясь.
      - А может, включим музыку и, тряхнув стариной, потанцуем? Помните, как мы "Летку-енку" все плясали? Может, попрыгаем?,-предложил Александр Дмитриевич.
      - Ингуся, - тихо шепнула на ухо Инге Лина, - я, пожалуй, пойду. Сейчас здесь одиннадцать, в Москве семь. Олег может позвонить и удивится, что я не дома.
      Инга Сергеевна недоуменно посмотрела на подругу и, повернувшись к мужу, сказала тихо:
      - Сашенька, проводи, пожалуйста, Лину.
      Александр Дмитриевич хотел выйти с Линой тихо, "по-английски", но тут все остальные гости со словами: "Уже поздно, завтра рабочий день" тоже встали со своих мест.
       Через два дня, в субботу, когда Инга Сергеевна с мужем пришли домой после банкета в ресторане, (окрещенном народом "Поганкой" за сходство здания с грибом), тут же раздался телефонный звонок. Анюта сообщила, что, поскольку в институте большие финансовые трудности, начальство предоставило ей отпуск без сохранения содержания на месяц и, вероятнее всего, числа пятого ноября они прилетят к родителям.
      
      
      x x x
      
      
      Седьмого ноября ни Анюта, ни Игорь на демонстрацию в Академгородке, в которой они всегда любили участвовать, не пошли. Инга Сергеевна же дала Катюшке связку разноцветных шаров и отправилась на Морской проспект. Они остановились у булочной, где назначили свидание с Александром Дмитриевичем. Он должен был к ним подойти после прохождения колонны его института мимо трибуны. Перестройка, вихрем разрушавшая привычные атрибуты прежней официальной жизни, сказалась и на отношении к этому, казалось, святому дню. Руководители советского района Новосибирска (в состав которого входил Академгородок), не привыкшие раздумывать над проблемами какого-либо развития и изменения унылой, застоявшейся, бесцветной жизни Академгородка, тем более не утруждали себя заботой о внесении изменений в празднование Седьмого ноября, и без них отработанное за много лет.
      И хотя повсюду в стране в этот день многое уже происходило по-новому, в Академгородке "демонстрация трудящихся" с традиционной трибуной замерзших "лучших людей района" и неуместными лозунгами вытащила из квартир его обитателей теперь уже не по зову идеи, не из-за страха перед партийным начальством, а только потому, что не хотелось терять повод, чтобы нарядно одеться, посмотреть на людей и себя показать. Однако это искусственное само стимулирование на фоне изменившегося отношения к праздновавшемуся событию создавало атмосферу всеобщего уныния, разочарования и неприкаянности.
      Как только Инга Сергеевна с внучкой выбрали удобное для наблюдения за колоннами место, замерзший Александр Дмитриевич подошел к ним, и они весело, почти бегом отправились домой, в тепло, к праздничному столу.
       В волнениях, внешне прикрываемых праздничными застольями, приемом гостей и походами в Дом ученых, незаметно пролетел месяц, и дети улетели обратно в Подмосковье.
      После их отъезда в квартире стало невыносимо пусто, тоскливо и одиноко. Эта пустота для Инги Сергеевны усугублялась еще и тем, что ей не нужно было сидеть каждую свободную минуту над диссертацией, чем она была постоянно занята последние годы. Правда, нужно было засесть за проект программы нового отдела, но для этой работы она сейчас не чувствовала в себе никаких сил и творческих потенций.
      
      x x x
      
      
       Спустя несколько дней, в понедельник утром, когда Инга Сергеевна только переступила порог своего кабинета, раздался телефонный звонок.
      - Алло, - услышала она, подняв трубку, - можно ли пригласить Ингу Сергеевну?
      - Я слушаю.
      - Это говорит референт академика Остангова. Я звоню по поручению Кирилла Всеволодовича, − При упоминании фамилии Остангова Инга Сергеевна так разволновалась, что не могла включиться в разговор.
      - Алло, алло?! Вы меня слышите? - повторяли в трубке. - Сейчас Кирилл Всеволодович сам будет говорить с вами.
      Инга Сергеевна почувствовала, что трубка вот-вот вывалится у нее из рук.
      - Алло! Это Инга Сергеевна? - услышала она голос, показавшийся ей совершенно иным, чем тот, который звучал в самолете чуть более двух месяцев назад.
      - Да, это я, Кирилл Всеволодович!
      - Рад вас слышать и, чтобы подтвердить, что вы пробудили во мне интерес к философии, я порекомендовал пригласить вас для выступления на нашем традиционном методологическом семинаре. Тему можете выбрать любую из предпочитаемых вами, но я бы порекомендовал вам поделиться с моими коллегами теми мыслями, которые вы излагали мне, - сказал Остангов дружелюбно и почтительно.
      - Простите, Кирилл Всеволодович, но это была чистой воды импровизация. Это совсем не то, чем я вообще-то занимаюсь.
      - Нет-нет, вы не правы. Это все очень глубоко, серьезно и достойно обсуждения широкой общественностью. Мне думается, что философский семинар - это именно та форма, которая позволяет обсуждать нравственно-этические проблемы современности, особенно среди представителей естественных наук, каковыми являются сотрудники нашего института. Наш ближайший семинар во вторник на следующей неделе. Если этот срок противоречит вашим планам, мы можем определить другую дату.
      -Благодарю вас за приглашение, Кирилл Всеволодович.
      - Прекрасно. В понедельник с вами свяжется Ольга Владимировна - мой референт, и если ваши планы не изменятся, во вторник за вами приедет мой водитель. Большое спасибо. Желаю успехов. Всего доброго.
      - До свиданья, Кирилл Всеволодович - произнесла она тихо и, положив трубку, тут же молча упрекнула себя в том, что у нее не хватило смелости отказаться.
      Весь рабочий день после этого звонка прошел не организованно, рассеянно. Инга Сергеевна не могла отделаться от мысли о совершенной ею ошибке - согласии выступить на семинаре, к чему не считала себя готовой ни профессионально, ни психологически. Тем не менее, она взялась за работу.
       Было субботнее утро. Она сидела за письменным столом дома и на чистом листе бумаги вывела условное (еще не определившееся полностью) название доклада: "Гуманитарная интеллигенция и ее взаимоотношения с обществом".
      Перед глазами на столе лежали последние номера журналов "Вопросы философии", "Новый Мир", "Известия ЦК КПСС". Она принялась листать 9-й номер "Вопросов философии" за 1990 год, в котором ее внимание привлекла статья М. С. Геллера "Первое предостережение - удар хлыстом". Фамилия автора мало о чем говорила, и она обратилась к последней странице журнала, где обычно печатались справки об авторах. Справка свидетельствовала, что Геллер, Михаил Яковлевич - доктор исторических наук, профессор Сорбонны (Франция). Из редакционной преамбулы к статье следовало, что речь в ней пойдет о малоизвестных широкому читателю страницах нашей истории 1920-х годов, связанных с начавшейся в тот период политикой репрессий и гонений на инакомыслящую интеллигенцию.
      "С "высылкой" философии, - отмечают авторы преамбулы, - начался период сектантского существования коммунистической идеологии. В этом выразилось ее нежелание вести диалог с различными идейными течениями мировой философской мысли и культуры, приведшее в конце концов к самоизоляции и догматизации марксистской теории". Статья представляла полные драматизма картины борьбы интеллигенции за возможность быть полезной своей стране в тяжелый для нее период. Одним из ярких примеров этому являлась рассказанная автором история судьбы Всероссийского комитета помощи голодающим, организованного по инициативе и при непосредственном участии наиболее ярких представителей интеллигенции России, в том числе М. Горького. Деятельность комитета преследовала цель сбора материальных средств в стране и за рубежом для оказания продовольственной, медицинской и другой материальной и моральной помощи страдающим от голода. Наряду с этим вдохновленные надеждами на демократизацию общества, связанную с нэпом, представители интеллигенции активно включились в разработку идей и концепций развития всех сфер жизни общества. Со своими идеями выступали известные экономисты Чаянов, Бруцкус.
      Представители интеллигенции создавали новые издания, устраивали диспуты, выступали с предложениями, участвовали в дискуссиях. Однако, боясь роста и влияния интеллигенции среди народа, руководители государства предприняли "поход" против нее, начав с обвинения Комитета помощи голодающим в антисоветской террористической деятельности, якобы готовившей свержение советской власти. В августе 1921 года ВЦИК принял решение о его роспуске с высылкой части его членов и организаторов за границу. "Высылка за границу как наказание, заменяющее расстрел, - рассуждала Инга Сергеевна, - сколько трагического смысла кроется в таком подходе именно к интеллигенции!"
      Один из высылаемых вспоминал, - отмечает автор статьи, - что при посадке на пароход на лицах провожающих "было изумление и тоска: ни один человек, как и мы сами, не мог, по-видимому, понять смысла нашего странного наказания - высылки за границу, - в то время, когда каждый почел бы для себя за спасение уход из советского эдема". Какой, однако, на первый взгляд, парадокс?! Но в том-то и дело, что парадокса-то здесь никакого нет, а четко и глубоко продуманная акция, с учетом хорошего (надо отдать должное авторам этой акции) понимания социальной психологии российского общества. Они этим решением убивали сразу не двух, а даже трех зайцев. Во-первых, высылка - более "красивая" мера наказания для мировой общественности, чем расстрел. Троцкий сам признался в этом американской журналистке, назвав высылку вместо расстрела более гуманной мерой. Правда, Сталин уже позже о красивых названиях в этих делах не думал. Но тогда, "на заре советской власти", особенно в период ее наибольшей неустойчивости, нельзя было не считаться с международным мнением. Поэтому высылка за границу вместо расстрела была более выгодной мерой. Во-вторых, придав этому кощунству внешнюю благовидность, они по существу подвергали инакомыслящих представителей интеллигенции поистине самому жестокому, самому изощренному наказанию. Это наказание было основано на понимании психологии российского человека: то ли это тот самый евроазиатский феномен, то ли еще что-то, то самое, за что "умом Россию не понять", но тоска, ностальгия (пыталась вспомнить Инга Сергеевна, ведь где-то она даже читала об этом), более всего характерны для жителей этой одной шестой части земли. И поэтому насильственная высылка из страны для российского человека - по существу равносильна убийству его в его реальной, естественной жизни и выбрасыванию в другой, "потусторонний мир", где все по-другому. О глубоком понимании сущности (высылки за границу как наказания, приравненного в духовно-эмоциональном смысле к смертной казни, говорит указание Ленина в связи с редактированием им Уголовного кодекса. В письме к наркому юстиции он пишет: "т. Курский! По-моему, надо расширить применение расстрела (с заменой высылки за границу)". Высылая без суда и следствия этих людей, власти понимали, что подвергают их самому жестокому, самому оскорбительному и унизительному наказанию, потому что эта мера демонстрировала их ненужность своей стране, которую они любили и которой хотели служить верой и правдой. Но тем, кто управлял страной, они действительно не были нужны, ибо это был мозг нации. А мозг в это время был не нужен, потому как не нужно было ведать, что творится, - и это, в-третьих, то есть это был третий, может быть, самый основной "заяц", которого они убивали высылкой наиболее ярких представителей интеллигенции из страны и ради которого нужны были первый и второй. Об этом сам за себя говорит состав высланных. Среди них ярчайшие представители философской мысли XX века: Н. Бердяев, С. Франк, Н. Лосский, С. Булгаков и многие другие, признанные в мире философы. Наряду с философами высланы многие ученые других областей знания, среди которых ректор Московского университета проф. Новиков (зоолог), ректор Петербургского университета проф. Карсавин (философ), большая группа математиков во главе с деканом математического факультета МГУ проф. Стратоновым, известные представители сельскохозяйственной науки профессора Бруцкус, Зворыкин, Лодыженский и другие, агрономы - Угримов, Велихов и др., известные историки Кизеветтер, Фроловский, известный социолог Питирим Сорокин. Списки кандидатов на высылку составлялись и контролировались лично Лениным.
       Инга Сергеевна закрыла журнал со статьей Геллера и принялась листать другие материалы, отобранные для доклада. "Да, - подумала она с тоской, - с этой "традицией"- изгнания интеллигенции - соприкоснулись и нынешние поколения (увы) не только по рассказам историков: Солженицын, Бродский, Галич..."
      
       Когда я вернусь.
       Ты не смейся, когда я вернусь,
       Когда пробегу, не касаясь земли,
       По февральскому снегу,
       По еле заметному следу
       - к теплу и ночлегу
       И, вздрогнув от счастья,
       На птичий твой зов оглянусь.
       Когда я вернусь.
       О, когда я вернусь!..
      
      Память вернула ее к тем событиям, когда на фестивале бардов в Доме ученых она вместе со всем залом стоя отбивала себе ладони, аплодируя песне Галича, посвященной памяти Пастернака. Уже познавшие свежий ветер хрущевских перемен, символом которых для них был сам Академгородок с его романтическим, во всем освященным свободой образом жизни, начитавшиеся в самиздате Солженицына, "прошедшие" через "числитель и знаменатель" кафе "Под интегралом", все присутствующие в зале между тем словно были охвачены единым удивлением и повергнуты в волнение смелыми, дерзкими словами и тоном песни.
      После мгновенного оцепенения кое-кто начал вставать и аплодировать стоя. За ними постепенно поднялся весь зал. У Инги Сергеевны по случайности, каких в замкнутом пространстве Академгородка никому не удавалось избежать, место оказалось рядом с легендарным президентом Сибирского отделения Академии наук, академиком Михаилом Алексеевичем Лаврентьевым. Этот видавший виды человек крутил головой по сторонам, словно не узнавая своих питомцев, и, взяв слегка за локоть свою жену, "бабу Веру", как ее все называли, спокойно встал вместе с ней, аплодируя вместе со всем залом.
      
       И не к терновому венцу Колесованьем,
       А, как поленом по лицу, Голосованьем!
       И кто-то спьяну вопрошал:
       "За что? Кого там?"
       И кто-то жрал, и кто-то ржал
       Над анекдотом.
      
      Слово "поименно" Галич произносил растянуто, замедленно и громче других. Инга Сергеевна словно вновь увидела его красивое лицо, весь его какой-то салонный облик, который в традиционном представлении лучше бы сочетался с каким-нибудь сентиментальным романсом типа: "И на меня свой взор опасный не устремляй, не устремляй. Мечтой любви, мечтой прекрасной, не увлекай, не увлекай". А он с гордо поднятой головой, нервно ударяя по струнам гитары, клялся:
      
       Мы не забудем этот смех
       И эту скуку!
       Мы поименно вспомним всех,
       Кто поднял руку!
      
       Вот и смолкли клевета и споры,
       Словно взят у вечности отгул,
       А над гробом встали мародеры,
       И несут почетный Караул!
      
      Исполняя последние куплеты, Галич речитативом произносил каждое слово с таким ударением, что оно словно расширялось, во много раз увеличиваясь в своей смысловой нагрузке. И разве мог он тогда предположить, что уже через короткое время он сам будет назван "мародером", исключен из Союза писателей и выставлен из страны. Вспоминая все это, Инга Сергеевна между тем перебирала литературу, отыскивая следующий источник с необходимой и интересной для доклада информацией, и молча рассуждала: "Обобщение этих и многочисленных иных им подобных фактов советской действительности само собой выявляло удивительный парадокс: если основная концепция общества построена на марксистской формулировке о том, что бытие определяет сознание, то почему же с первых дней советской власти первостепенное внимание уделялось не совершенствованию бытия, а воздействию на сознание? Почему "не за плохое бытие", а за "несознательность" людей подвергали ссылкам, пыткам, позорным судебным процессам? Проповедовалась первичность бытия, а в действительности первостепенная роль отводилась сознанию, на формирование которого расходовались огромные материальные и интеллектуальные средства. "Однако, может, я подзабыла, как формулировались эти азбучные истины?" - задала себе вопрос Инга Сергеевна и обратилась к Философскому энциклопедическому словарю. Статья об "Общественном бытии и общественном сознании" свидетельствовала, что это "категории историч. материализма, выработанные для решения основного вопроса философии применительно к обществу. Общественное бытие - это материальные отношения людей к природе и друг к другу, возникающие вместе с становлением человеческого общества и существующие независимо от общественного сознания". "Из того, что вы живете и хозяйничаете, рождаете детей и производите продукты, обмениваете их, складывается объективно необходимая цепь событий, цепь развития, независимая от вашего общественного сознания, не охватываемая им полностью (Ленин В. И., ПСС, т. 18, с. 345)". И далее авторы статьи подчеркивают: "Домарксовый материализм, рассматривая человека лишь как природное существо, не преодолел идеалистич. понимания истории и сущности самого человека. Историч. материализм, выделяя общественное бытие как специфич. форму материального, исходит из того, что "не сознание людей определяет их бытие, а наоборот, их общественное бытие определяет их сознание (Маркс К.; см. Маркс К. и Энгельс Ф., соч., т. 13, с. 7)". "Может быть, по иронии судьбы именно руководители советской власти были самыми ярыми идеалистами, если первостепенное значение уделяли сознанию? - иронично усмехнулась Инга Сергеевна. - Но нет, не были идеалистами руководители нашего государства! Управлять сознанием им нужно было для того, чтобы уметь "уводить" его от безобразного, убогого, ухудшающегося бытия. И все мы, гуманитарии, были в этом задействованы. Но... мы не виноваты, нас защищает презумпция невиновности"...
       Она подошла к книжному шкафу с юридической литературой, вспоминая, что в период ее студенчества на юрфаке преподаватели университета много говорили о значении внедрения принципа презумпции невиновности в советскую правовую систему, устремленную на скорейшее избавление теории и практики правосудия от последствий культа личности. Однако в попавшемся "Кратком юридическом словаре для населения" 1962 года она не нашла статьи, посвященной презумпции невиновности. Те, кто готовили это издание, уже даже в 60-х годах "на всякий случай" решили вопрос о презумпции невиновности не будировать в общественном сознании, чтобы не "мутить головы населения", то есть тех, кому справочник был адресован, и понятие "презумпция невиновности" не сочли столь важным, чтобы включить в число понятий, категорий и терминов современного права. Том 20-й Большой советской энциклопедии сообщает: "Презумпция невиновности (от лат. praesumptio - предположение) − в праве положение, согласно которому обвиняемый не считается виновным, пока его вина не будет доказана в установленном порядке. Цель П. н. в советском уголовном процессе - охрана прав личности, осуществляемого Конституцией права обвиняемого на защиту, ограждение невиновного от незаконного и необоснованного привлечения к уголовной ответственности". И далее отмечено в этой статье, что "в законодательстве современного буржуазного государства и в буржуазной науке уголовного процесса принцип П. н. обычно прокламируется. Однако в судебной практике буржуазного государства доминирует, напротив, презумпция виновности, что особенно проявляется при преследовании прогрессивных деятелей... Истинный смысл, - записано далее, - и реальное содержание П. н. обрела только в социалистическом уголовном процессе"...
      "Итак, слово "презумпция" - означает признание факта юридически достоверным, пока не будет доказано обратное. Следовательно, - рассуждала Инга Сергеевна, - юридический смысл понятия "презумпция" обязательно предполагает доказательство! В условиях доминирующей роли закона в демократических государствах человек невиновный защищен правом доказать свою правоту. Это определяет критерии его достоинства, независимости, справедливости.
       Размышляя над этим, Инга Сергеевна упрекала себя в том, что не записала номер и название журнала, в котором читала недавно очень взволновавшую ее статью о расправе с физиологической наукой компанией Лысенко. Наряду с многими приведенными в ней фактами статья была интересна попыткой автора поставить вопрос о том, почему в нашей истории имел место такой социально-психологический феномен, когда крупные, истинные ученые готовые бесстрашно идти даже на костер во имя своей научной идеи, под натиском авантюристов сдавались, оклеветывали себя и своих коллег, ставили свои подписи под заведомо бредовыми, лженаучными утверждениями, пасквилями на своих кумиров и учителей? "Действительно, почему?" - подумала Инга Сергеевна и, почувствовав внезапно навалившуюся на нее усталость, пошла в кухню выпить кофе. После небольшого отдыха она снова принялась изучать волнующие факты из статьи Геллера: "В список высланных из страны, - читала она, - были включены люди, которые не переставали задавать себе вопрос: "За что меня?", о которых знакомые и друзья не переставали себя спрашивать: "За что же его"? Эта неопределенность, отсутствие конкретных обвинений, вынуждавшие жертву опровергать обвинение, создавали атмосферу всеобщей виновности, были сутью репрессивной политики". Инга Сергеевна взяла чистый лист бумаги и стала записывать свои рассуждения с тем, чтобы впоследствии сложить их в логическую схему своего доклада. "Вот! Вот каков ответ на вопрос, сформулированной автором упомянутой выше статьи о разгроме физиологии. Вот в чем причина того, что люди, готовые пойти на костер во имя своей науки, сдавались и предавали себя, своих коллег, свою науку сталинским палачам. Отсутствие возможности доказать свою невиновность. Следовательно, если при привлечении кого-либо к ответственности его лишают возможности доказать свою невиновность либо опровергнуть свою виновность, то, в принципе, особого значения не имеет, действует принцип презумпции виновности либо принцип презумпции невиновности.
       Но главное отличие принципа презумпции невиновности в том, что он имеет морально-этическое значение для статуса человека в обществе. Однако здесь сам собой напрашивается анализ и другой стороны этой проблемы. Мораль и право - это две взаимосвязанные и взаимодополняющие системы регулирования поведения людей в обществе. Следовательно, правосознание не может не влиять на общую структуру индивидуального и общественного сознания, и основополагающие принципы правовой сферы объективно распространяются и на сферу морально-нравственных отношений. И в их числе принцип презумпция невиновности. Приведенные (и многочисленные иные известные и неизвестные) факты об осуждении невинных, с одной стороны являются результатом вины тех, кто прямо или косвенно создавал условия, исполнял, провоцировал возможность такой несправедливости, с другой- они рассчитывают на презумпцию невиновности, которая может их уберечь от наказания из-за недоказанности их вины.. И демократический принцип презумпции невиновности как бы работает против идеи, которая в нем заложена. Действительно! Как доказать непосредственную связь выступления какого-либо писателя, общественного деятеля, политика с последующим поведением людей? Если писатель, общественный деятель произносит речи либо пишет произведения, возбуждающие ненависть, вражду, грозящую кровопролитием, то, конечно же, он рассчитывает на презумпцию невиновности, поскольку доказать непосредственную связь между его словами и последующими возможными событиями здесь очень сложно. А раз не доказано, значит - невиновен. Выступления в печати, на телевидении различных деятелей, речи депутатов, иногда порожденные только одним - обратить на себя внимание и обрести популярность при полной безответственности к последствиям произнесенных слов, происходят именно потому, что господство в нравственно-этической сфере принципа презумпции невиновности освобождает их от ответственности.
       Инга Сергеевна записывала быстро, небрежно сокращая слова, ибо казалось, что рука не успевает фиксировать набегающие одна на другую мысли. Наконец, совсем устав, она отложила ручку и принялась снова листать литературу. Ее взгляд остановился на обложке "Известий ЦК КПСС", No 12 за 1990 год, на которую, как всегда, вынесены названия наиболее важных либо интересных, с точки зрения редакции, материалов. Внимание привлекли слова: "А. И. Солженицын просит совета в ЦК (март 1963 г.)". Любимый Константин Симонов! Кто не знает это: "Жди меня, и я вернусь, Только очень жди". Или это: "Если бог нас своим могуществом После смерти отправит в рай". Конечно же, "в рай" нас, безгрешных, Бог отправит.
       А в "Известиях ЦК КПСС" 1990 года напечатан отзыв К. Симонова о романе А. Солженицына "В круге первом", датированный 1 февраля 1966 года. "Три дня я сидел в стенах ЦК и, выполняя данное мне как члену партии поручение, с тяжелым чувством в душе читал этот роман", - так начал свой отзыв Симонов о названной выше книге. Признав за Солженицыным, который сам провел "ряд лет в тюрьмах и лагерях", право (!) описывать трагические картины лагерной жизни в эпоху сталинщины, Симонов приходит к выводу, что если принять на веру представленное Солженицыным "изображение нашего общества тех лет, то станет совершенно непонятным, почему это общество после смерти Сталина не пошло по его стопам, почему оно не продолжало действовать в духе карательной политики Сталина, почему оно вместо этого ликвидировало лагеря, освобождало заключенных, почему оно прижизненно и посмертно восстанавливало добрые имена сотен и сотен тысяч людей?.. Я не приемлю, - подчеркивает Симонов, - этот роман в самой главной его отправной точке, в его неверии во внутреннюю здоровую основу нашего общества, которая присутствовала в нем всегда, в том числе и в такие тягчайшие периоды его развития, как последние годы жизни Сталина. И это для меня самое главное. А существование в романе таких, со слепой злобой, а поэтому и почти с полной потерей таланта написанных глав, как главы о Сталине, обстоятельство второстепенное. Эти главы, в конце концов, сам почувствовав их анти художественность, автор мог бы безболезненно изъять из своего романа".
       Инга Сергеевна с волнением перечитывала эти строчки, сама для себя пытаясь уяснить, что же двигало Симоновым при написании этого отзыва. Искренняя убежденность в своей правоте? Но не мог же он не понимать всего, что было, что происходит вокруг и что уже становилось очевидным в 1966 году, когда он писал этот отзыв на художественное произведение, судьба которого решается не "судом народа", для которого роман написан (и за неверие в который так оскорбился Симонов), а ЦК КПСС. Она принялась автоматически листать журнал, не ища там ничего конкретного для уяснения вставших перед ней вопросов. Но тут вырисовалась поразительная картина, которая говорила сама за себя. Этот отзыв Симонова в журнале помещен между двумя весьма показательными документами. Перед отзывом напечатано письмо деятелей культуры на имя секретаря ЦК КПСС, председателя идеологической комиссии ЦК КПСС. П. Н. Демичева. "Многоуважаемый Петр Николаевич! Вам, конечно хорошо известно имя А. И. Солженицына, одного из самых выдающихся советских писателей". Далее, излагая значение творчества Солженицына для современной культуры, перечисляются все житейские тяготы, которые пришлось писателю пережить. "После реабилитации, - писали авторы, - он поселился в Рязани и живет с семьей в 4 человека в очень плохой квартире в ветхом здании барачного типа. Рядом расположен гараж с десятками постоянно шумящих машин". Отмечая масштаб дарования, мировую известность и значимость литературной деятельности писателя, авторы письма подчеркивают, что "условия здоровья и литературной работы А. Солженицына диктуют неотложную необходимость его переезда в Москву и чуткого внимания к его судьбе". Это письмо, датированное 3 декабря 1965 года (то есть за два месяца до отзыва Симонова) подписали: К. Паустовский, Д. Шостакович, К. Чуковский, С. Смирнов, П. Капица. И напечатано оно в "Известиях ЦК КПСС", на стр. 147. На страницах 148-149 напечатан отзыв Симонова. А на странице 150 представлена рукописная копия записки Симонова Демичеву: "Многоуважаемый Петр Николаевич! По Вашему поручению, переданному мне Отделом культуры, я прочел в ЦК роман Солженицына и направил в отдел свой отзыв. Но мне бы хотелось, чтобы Вы прочли его лично. Присылаю его. Уважающий Вас..." Подпись Симонова... "Презумпция невиновности - хорошее основание для получения индульгенции, позволяющей надеяться на рай", - подумала Инга Сергеевна, вспоминая все, что у нее было связано с именем Симонова, его поэзией, с фильмами по его книгам и т. д. Может, не зря Юра Алексеев, философ-социолог, задумался над категорией презумпции невиновности, поскольку это понятие, этот принцип охватывает отношения, далеко выходящие за рамки правовых... А что же наша философская братия думает по этому поводу?", - впервые задумалась Инга Сергеевна, подойдя к полке со словарями. Но ни Философский энциклопедический словарь 1983 года, ни словарь по социологии 1988 года вообще статей о "презумпции невиновности" не содержали. "Философы и социологи над этим вообще не думают, - мысленно ответила она сама себе. - Куда там! Нас волнует понятие "ноосфера" (!), которое, как никакое другое, стало модным, несмотря на то, что почти никто не может разобраться в содержании этого термина, введенного Тейяром де Шарденом и использованного Владимиром Вернадским в его философских изысканиях. Но зато авторы Философского энциклопедического словаря тоже приобщились к "пришиванию" этого абстрактного термина к конкретным "сегодняшним" философским вопросам бытия, заключая, что "поскольку характер отношения общества к природе определяется не только научно-техническим уровнем, но и социальным строем, постольку сознательное формирование ноосферы органически связано со становлением коммунистической общественно-экономической формации, создающей условия для превращения знаний, накопленных человечеством, в материальную силу, рационально преобразующую природную среду". Прочитав эти "перлы" "квинтэссенции" философской мысли, Инга Сергеевна с грустью поставила книги на полку и вернулась к письменному столу.
      
      x x x
      
      
      В пятницу, как только она пришла на работу, зазвонил телефон.
      - Алло, это Инга Сергеевна? Говорит референт академика Остангова, - услышала Инга Сергеевна.
      - Да-да, доброе утро.
      - Доброе утро, Инга Сергеевна! Итак, мы вас ждем во вторник на семинаре. У вас ничего не изменилось?
      - Да нет вроде бы, вот всю неделю готовилась, - засмеялась Инга Сергеевна.
      - Замечательно, Инга Сергеевна, спасибо. Продиктуйте мне, пожалуйста, название доклада и несколько ключевых фраз о его содержании. Мы обычно вывешиваем два объявления о семинаре: в центральном холле и у конференц-зала, чтобы слушатели могли подготовиться. Кроме того, скажите, пожалуйста, когда и куда за вами прислать машину.
      - -, - мне нужно минут пятнадцать-двадцать на подготовку. Можно к трем часам.- ответила Инга Сергеевна
       - Хорошо. За вами приедет "Волга" Кирилла Всеволодовича. Ваш адрес, насколько я поняла, водителю известен. Всего доброго.
      Во вторник утром Инга Сергеевна тщательно готовилась к семинару. После завершения подготовки доклада она приняла "контрастный душ (суть которого в попеременном обливании холодной и горячей водой), полежала после душа пятнадцать минут с наложенной на лицо маской, состоящей из равных частей творога, сметаны и соли, затем умыла лицо попеременно холодной и горячей водой и, почувствовав от этих процедур прилив энергии, свежесть и подтянутость, принялась методично красить ресницы и делать прическу. Все волнения куда-то напрочь исчезли, и она чувствовала себя в хорошей профессиональной и физической форме. Она надела свой любимый черный шерстяной строгий костюм, замшевые черные лодочки на высоком каблуке и, выпив чашку растворимого кофе с кусочком сыра без хлеба, надела длинную каракулевую шубу и, уложив в мягкую сумку сапоги (для возвращения домой) и папку с материалами для доклада, вышла на улицу. Машина Остангова ожидала ее у подъезда. Знакомый уже ей шофер, выйдя из машины, с почтительно поздоровался, открыл перед ней дверцу, и, не говоря ни слова, сел за руль и поехал в институт. В вестибюле института Ингу Сергеевну поджидала референт Остангова - молодая, яркая, чуть полноватая, но с очень красивой фигурой блондинка, которая, представившись, сказала:
      
      - Сейчас я вас провожу в зал, где у нас обычно проходят семинары. Там вы сможете отдохнуть, подготовиться. Примерно через пятнадцать-двадцать минут начнут собираться люди.
      - Хорошо, спасибо, - ответила Инга Сергеевна и, поднимаясь с референтом на второй этаж, разглядывала институт и проходивших мимо людей. Как только они свернули в коридор правого крыла института, она увидела идущего ей навстречу Остангова, и ее сердце так зибилось, что трудно было ходить. .
      - Добрый день, Инга Сергеевна. Рад Вас видеть у нас. Как, готовы к борьбе? - говорил Остангов весело, дружелюбно, по-отечески тепло.
      - Здравствуйте, Кирилл Всеволодович, - сказала Инга Сергеевна, скрывая волнение.. Ну что ж, я не буду Вам мешать. Отдохните и скоро начнет собираться наш народ. Академик слегка поклонился и скрылся за дверью своего кабинета.
      Инга Сергеевна посидела в зале одна минут десять, после чего начали собираться слушатели семинара. Явившийся Остангов, представив гостью аудитории, сообщил, что идея приглашения ее на семинар принадлежит ему, поскольку случайность позволила ему ознакомиться с пусть не бесспорными, но очень интересными ее идеями. После этого он, предоставив Инге Сергеевне слово, сел за председательский стол, рядом с которым располагалась светлого дерева кафедра, куда Инга Сергеевна направилась.
      Доброжелательное любопытства и внимания аудитории, а также ощущение своей привлекательности придавали ей уверенность. Она спокойно стала излагать свои мысли. Данные ей "от Бога" хорошее ораторское мастерство и память сейчас, как никогда, работали. Ее речь была красивой, логичной и грамотной. После выступления начались ответы на вопросы, которые постепенно переросли в бурную дискуссию о критериях современного развития общества, о взаимодействии гуманитарной и технической интеллигенции, о повышении ответственности интеллигенции во всех сферах жизни современного общества. Особый спор вызвал вопрос, связанный с презумпцией невиновности. Некоторые из выступавших эмоционально защищали этот принцип и в правовой , и морально-этической сферах, не видя ему альтернативы для защиты от произвола.
      Другие, приводя цитаты некоторых юристов из США и других стран, соглашались с их авторами, что этот принцип вообще бессмысленен. Один из выступающих - представитель молодого поколения ученых - так тщательно подготовился к семинару, что даже зачитал давнее высказывание американского автора Коллисона, который утверждал: "Теория презумпции невиновности - явная фикция. Ни один здравомыслящий человек не будет исходить из предположения, что задержанное лицо невиновно... Это одна из абсурдных теорий". В своих комментариях молодой эрудит утверждал, что принцип презумпции невиновности устарел, ибо всюду полно примеров тому, что откровенные преступники, изощренно потрудившиеся для того, чтобы не было доказательств их виновности, цинично смотрят людям в глаза и живут (на правах невиновных) среди честных людей. Он даже предлагал изменить формулировку статьи 11 Декларации прав человека, в которой вместо слов "имеет право считаться невиновным" записать слова: "не может быть осужден, если его виновность не будет установлена законным порядком" (и далее по тексту статьи декларации).
      - Ну что ж, - сказал, медленно приподнимаясь с председательского стула академик Остангов. - Я думаю, что наша гостья уже устала, тем более что часы показывают тридцать пять минут седьмого. Да, время пролетело незаметно, и я думаю, что мы получили много новых, неожиданных для нашей аудитории знаний и озадачены многими вопросами бытия. Я полагаю, что истина еще ждет часа для своего рождения как в представлениях каждого из нас, так и в обществе в целом. Но бесспорно, что сегодня мы приобщились к тому, над чем работают представители гуманитарной науки, и я хочу от имени всех присутствующих поблагодарить нашего философа и пожелать ей успехов.
      Академик первый сделал несколько хлопков, чему дружно последовали все участники семинара, начавшие вставать со своих мест. Несколько человек тут же окружили Остангова, а Инга Сергеевна, сложив свои бумаги в папку, тихо вышла из зала, и направилась в приемную Остангова, где она оставила сумку с сапогами и шубу.
      Зайдя в приемную, она быстро сменила туфли на сапоги, надела шубу, меховую шапку и, выйдя в коридор, направилась к лестнице. Несмотря на то, что рабочий день кончился, в институте, как водится в Академгородке, было полно народу, но ей среди незнакомых людей стало вдруг пусто и одиноко. Никто из запомнившихся участников семинара не попался ей на глаза, никто не вышел ее проводить, и чувство ненужности происшедшего, недовольство собой и ужасная усталость охватили ее. Почти бегом она спустилась с лестницы и вышла на улицу, где было уже темно и падал густой снег. Она подошла к остановке автобуса. "Если показавшийся вдали автобус не мой, пойду пешком, чтобы проветриться", - подумала она. В это время рядом остановилась знакомая "Волга", и из нее вышел академик Остангов.
      - Простите, Инга Сергеевна, я не заметил, когда вы ушли. Что ж вы так быстро, даже не попрощались?! - сказал он с улыбкой.
      - Извините, Кирилл Всеволодович, но вас окружили сотрудники, и я не хотела мешать, - ответила она растерянно.
      - Садитесь, пожалуйста, в машину, я вас подвезу.
      - Большое спасибо, но...
      -Нет, нет, никаких но. Садитесь, пожалуйста.
      По-видимому, выражение лица Инги Сергеевны отражало удивление отсутствием водителя Академика. Он уловил это и шутливым тоном покомментировал: сегодня я сам водитель, как видите, я отпустил моего шофера пораньше по его просьбе.- с этими словами он открыл дверцу, предлагая ей сесть на переднее сиденье, рядом с водительским местом.
      Уже включив мотор, он вдруг повернулся к ней и, поймав ее взгляд, долго не переводил свой, как бы сообщая что-то очень важное и значительное. Это был не просто взгляд, это было нечто проникшее в нее и начавшее жить самостоятельной жизнью. Ей стало не по себе настолько, что мелкая дрожь в теле невольно вызвала желание сильнее закутаться в шубу, и она съежилась.
      - Вам холодно? - спросил Остангов, уловив ее движение.
      - Нет-нет! Просто я поправила шубу.
      - Если вы не возражаете, я вас немного покатаю по вечерним улицам?
      Она одобрительно улыбнулась. Машина, проехав вдоль Морского проспекта, помчалась прямо в сторону Бердского шоссе.
      Покрытые свежим снегом сосны и ели при слабом освещении их редкими фонарями, создавали картину новогодней сказки за окном. Кирилл Всеволодович включил радио, и тут же зазвучал модный шлягер в исполнении автора-композитора Юрия Лозы "Мой плот":
      
       Нить в прошлое порву,
       И дальше будь что будет,
       Из монотонных будней
       Я тихо уплыву
       На маленьком плоту.
       Лишь в дом проникнет полночь,
       Мир, новых красок полный,
       Я, быть может, обрету...
      
      Инга Сергеевна вся замерла в молчании, еще более завернувшись в шубу, а Остангов, делая вид, что сосредоточился на выборе маршрута, также не проронил ни слова, очевидно, не желая нарушить какую-то особую необъяснимую ауру, которая превращала их молчание во что-то, что превращало их в единое целое. Спустя полчаса машина свернула к ее дому и вскоре оказалась у подъезда. Они вышли из машины. Остангов протянул ей руку для прощанья. Когда рука Инги Сергеевны ь дотронулась его руки, он задержал ее, произнося:
      - Благодарю вас еще раз за участие в нашем семинаре. Семинар прошел лучше, чем я предполагал. Вы - замечательный оратор и заинтересовали нашу скептически настроенную к гуманитарным наукам аудиторию. Я вас искренне поздравляю. − Он продолжал держать ее пальцы в своей теплой ладони, внимательно глядя ей в глаза. Инга Сергеевна стояла молча, чувствуя неловкость, не зная, как поступить. Он вдруг склонил голову, поцеловал ее руку и, слегка дрогнувшим голосом тихо спросил: - Могу ли я вас когда-нибудь видеть? - Растерявшись, она не могла сообразить, что ответить
       - Ну, хорошо, - сказал академик, отпустив ее руку. − Всего доброго. Еще раз благодарю вас и желаю творческих успехов.
      Он быстро сел в машину и мгновенно уехал. Инга Сергеевна продолжала стоять на ступеньке подъезда, обдуваемая ветром. Крупные снежинки с навязчивостью первых летних комаров впивались в глаза, растворяя тушь, вызывая жжение и боль. Это не дало ей возможности постоять еще на улице, чего ей очень хотелось, и она, стряхнув снег с шапки вошла в подъезд.
      - Ты что - плачешь? - спросил муж, снимая с нее шубу, как только она появилась на пороге дома.
      - Да нет, на улице сильный снегопад и ветер прямо в лицо, - сказала она тепло, не глядя мужу в глаза, так как чувствовала какую-то неловкость перед ним.
      - Ну, как прошел семинар?
      - Я и сама не знаю! Может быть я выглядела умной, а может, беспросветной дурой. Я еще должна понять, что же это было сегодня, - ответила она и направилась в ванную.
      - А как Остангов отнесся?
      - Ну, разве этих аристократов поймешь? Вслух он оценил положительно.
      - Ну, нет, ты не права. Остангов не такой. Я его не раз слышал на общих собраниях, заседаниях Президиума. Он не станет говорить на черное, белое, и если б что-то было не так...
      Инга Сергеевна чувствовала, что разговор мужа об Остангове вызывает дискомфорт, и, чтобы его прекратить, она сказала:
      - Сашенька, извини, я включаю воду. Очень больно глазам. Я быстренько приму душ, а потом все расскажу подробно.
      Как только она закрылась в ванной и осталась одна, она почувствовала себя словно в объятиях какого-то воздушного покрывала, которое выплывало постепенно из ладони той руки, которую поцеловал Остангов. Это покрывало согревало и одновременно охлаждало все ее тело, ограждая от окружающего мира независимо от ее воли и сознания. Она быстро включила душ, но когда вода стала струиться по ее телу, это облако-покрывало с еще большей силой запеленало ее всю, не давая возможности вернуться в реальность. Она быстро выключила душ и, как только набросила халат, услышала стук в дверь.
      - Инга, извини, - быстро сказал муж, - звонит Анюта. Я бегу к телефону, а ты поторапливайся.
       Инга Сергеевна, набросив небрежно халат, выскочила из ванной и побежала в гостиную к телефону. Муж держал трубку телефона, который находился в кухне.
      - Доченька, добрый вечер, я тоже у параллельного телефона и слушаю тебя внимательно. Что случилось, Анечка, дорогая?! Ну не плачь, я тебя умоляю, - говорила она с теплотой и нежностью.
      - Мамочка, ну как же не плакать, я боюсь, я не знаю, что делать, здесь не достать мышеловок!
      - Каких мышеловок? Я ничего не пониманию, повтори, пожалуйста, я была в ванной и не слышала начала разговора.
      - Мамочка, мы все в отчаянии, здесь развелись крысы. Они не дают спать ночами, бегают по всем продуктам. Это же грозит черт знает чем!
      - Господи, еще этого не хватало! Вы обращались в санэпидстанцию?
      - Какая в нашей деревне санэпидстанция? Может, у вас там есть мышеловки?
      - Какой кошмар, в наше время идти в магазин за мышеловкой! Доченька! Может, вы все-таки приедете сюда? Скоро Новый год!
      - Нет, мамочка! У меня нет сил мотаться с ребенком по аэропортам, особенно сейчас, когда снова ходит грипп и всякие эпидемии, да и что это даст? А кто меня отпустит опять с работы? Мамочка, я вас прошу сейчас об одном - может, вы найдете мышеловку. Будем как-то спасаться. Что делать?
      
       Тут Инга Сергеевна, мгновенно приняв решение, рожденное неодолимым желанием сказать дочери что-то утешительное, произнесла:
      - А знаешь что, мы сами приедем к вам на Новый год!
      Однако вместо обычного визга радости Инга Сергеевна услышала тревожный вопрос:
      - Куда? Сюда?! А как же вы будете здесь спать с крысами?
      - Ничего, как вы, так и мы! Готовьте красивую елку, а все остальное - за нами. Привезем весь "праздничный" заказ. Так что по магазинам в поисках вкусненького не бегайте. Я завтра пойду искать мышеловку. Ты только успокойся, доченька. встретимся, все обсудим. Говорят, как встретишь Новый год, таким он весь и будет. Вот мы его и должны встретить так, чтобы он нам принес удачу и решение всех проблем.
      Александр Дмитриевич все время молча слушал разговор на параллельном телефоне и только при прощании добавил:
      - Я со всем согласен. Готовьте для бабушки костюм Снегурочки!
      Анюта от неожиданности этой реплики рассмеялась. Попрощавшись с дочкой, Инга Сергеевна и Александр Дмитриевич, подавленные и удрученные, сели за стол ужинать.
      - Неужели мы ничего не придумаем, чтобы облегчить жизнь дочери?, Неужели мы ничего не стоим, если не може что-то для нее сделать? - Сказала Инга Сергеевна, скорее, обращаясь к себе, чем к мужу.
      - К сожалению, мы с тобой можем только потесниться в этой квартире для них, если б они приехали сюда. Но они не приедут. Они вправе желать самостоятельной достойной жизни.
      - Представь их состояние сейчас, - сказала Инга Сергеевна. - Да еще крысы. Это же страшно! А вдруг Катюшка испугается ночью? Это же может кончиться даже заиканием, я уж не говорю о заразе, которую разносят крысы. Какой ужас!
      
      
      
      Глава 4. Без времени
      
      
      Когда Инга Сергеевна с мужем приблизились к пятиэтажному зданию общежития, беспричинно горделиво возвышавшемуся над покосившимися деревенскими избами, они обратили внимание, что во многих окнах горит свет. "Наверное, молодые хозяйки, уложив детей спать, изощряются в кулинарии к празднику", - заключила Инга Сергеевна. В знакомом коридоре блока, где жили дети, несмотря на грязные обшарпанные стены, развешанные пеленки, выставленную у дверей заляпанную грязью обувь и велосипеды, все напоминало о наступающем новогоднем празднике: и гирлянды бумажных картинок с шарами, и аромат елок, и запахи кондитерских изделий. "Как велико человеческое стремление к празднику, - подумала Инга Сергеевна. - Вопреки отсутствию возможностей наши люди умудряются противостоять этому своим личным творчеством и выдумкой". Ход ее мыслей прервала выскочившая из кухни Анюта, которая бросилась на шею родителям. Она ловко помогла им раздеться и они зашли в комнату. В комнате было чисто и уютно, весь потолок украшен разноцветными лампочками и шарами. В углу у окна, величественно сверкая и благоухая, стояла роскошная елка, под которой на пушистой "снежной" горке из ваты радостно улыбались игрушечные Дед Мороз со Снегурочкой и разные зверюшки. Катюшка мирно спала в своей кроватке за шторкой. Стол был красиво сервирован.
      - Если мы сейчас засядем за стол - это будет надолго. Я же вас знаю, - сказал Александр Дмитриевич. - Поэтому я предлагаю все отложить на завтра, а сейчас идти дружно спать. Иначе завтра весь день будет сломан. О'кей?
      - Да, я согласен, - сказал Игорь. - Если вы не голодны и не хотите пить, то предложение принимается.
       Анюта постелила родителям на диван-кровати, себе - рядом на раскладушке, а Игорь пошел спать этажом выше в комнату холостяков, один из обитателей которой, как объяснил Игорь, уехал на праздник в Москву. Инга Сергеевна, как всегда в обществе детей, почувствовала себя спокойно, защищенно, комфортно и мгновенно уснула, но ее разбудило легкое прикосновение лежавшей на раскладушке Анюты.
      - Мамочка, ты слышишь? - спросила она шепотом.
      - Что, что случилось?
      - Да нет, ничего не случилось, ты прислушайся.
      Инга Сергеевна тут же отчетливо услышала звуки, вызвавшие детские страшные воспоминания, связанные с крысами, борьба с которыми была одной из составляющих образа жизни обитателей послевоенных "раненных", сырых домов в Одессе. Сон мгновенно прошел, и она, набросив халат, быстро вышла в кухню, имевшую смежную с комнатой стенку. Как только она включила свет, большая крыса стрелой сорвалась с полки с продуктами, припасенными на зиму. Инга Сергеевна осторожно приоткрыла шторку, и тут же другая крыса юркнула куда-то под пол и затихла. Она, вся трясясь от страха и возмущения, неизвестно к кому обращенному, стала рассматривать торбочки и банки с крупами, сахаром, сухофруктами, когда, щурясь от света, вошла Анюта.
      - Доченька, ты знаешь, оказывается мышеловки - дефицит, и мне не удалось достать. Но надо что-то делать. Это же опасно для Катюшки, - сказала она спокойно, подавляя дрожь в голосе.
      - Мамочка, мы ничего не придумаем. Сейчас даже лекарств нет... Может, нам повезет, и мы все же сбежим отсюда. Игорь был в президиуме Академии, и нам обещали помочь.
      Инга Сергеевна села на стул возле обеденного стола, на котором, кроме пластмассовой хлебницы, стояла ваза с веткой елки, ваза с конфетами, электроплитка, кофеварка, мясорубка и другие электробытовые приборы, подаренные ими Анюте, чтобы как-то скрасить этот безобразный быт дочери. Анюта придвинула другой стул и села рядом с матерью.
      - Мамочка, мы так рады, что вы приехали! Завтра постараемся ни о чем плохом не думать, будем веселиться.
      Не говоря никому, про себя Инга Сергеевна твердо решила, что, если в первую рабочую неделю после Нового года Игорь не получит разрешения на выезд (на что появились смутные надежды), она сама напишет письмо Горбачеву.
      Весь следующий день прошел в разговорах, обсуждениях и подготовке праздничного стола. одиннадцать вечера они сели, по обычаю, за праздничный стол, чтобы до начала Нового года проводить старый. Катюшка спела новые новогодние песенки, затем куда-то удалилась с Игорем. Без двадцати двенадцать они явились с какими-то свертками, из которых извлекли белую ватную, сверкающую бусами корону, которую Катюшка со словами: "Ты будешь Снегурочкой" надела на голову бабушке. Дедушке и маме она надела шапочки зайчиков, сама водрузила на головку беленькую шапочку, из-под которой струились длинные кудри голубых шелковых искусственных волос, и тут же стала похожа на куклу Мальвину, а Игорь надел красный колпак Деда Мороза. В этом маскараде все почувствовали себя в атмосфере новогодней сказки, и стало весело и радостно. После шампанского, выпитого одновременно с последним боем часов, Инга Сергеевна слегка захмелела, и в психологический комфорт, который она всегда испытывала, когда вся семья была в сборе, опять вплелось чувство тревоги и тоски: "Как же мы будем жить, когда они уедут", - вдруг промелькнуло у нее. Но она тут же упрекнула себя за эту мысль: "Боже, о чем я думаю. Пусть будет что угодно, только бы они убежали из этого ада". Она позвала Катюшку, посадила на колени, ласково прижалась щекой к ее нежному личику и объявила:
      - А сейчас мы споем вместе: "Во поле березонька стояла, во поле кудрявая стояла. Люли, люли стояла, люли, люли стояла...".
      После этой песни они спели "Катюшу", потом "Миллион алых роз", потом "Чунга-Чанга - славный остров". Потом все встали в кружок и пели, конечно же, "В лесу родилась елочка". Спать улеглись только к утру. Проснувшись, все обнаружили под елкой подарки от Деда - Мороза, радостно рассмотрев их, выпили чаю и пошли с Катюшкой на прогулку. Вдоль серых от растаявшего снега и пасмурного дня улицах бродили нетрезвые люди с оттекшими и несвежими лицами. Ничто не радовало глаз, не напоминало о празднике в этой убогой деревне. Продрогнув от сырости и испортив себе настроение, они вскоре вернулись домой и снова накрыли праздничный стол.
      Когда все уселись, Инга Сергеевна попросила Игоря налить ей немного вина и, встав, сказала с влажными от слез глазами:
      - Ты, знаешь, дочь, что я - абсолютная атеистка. Но сегодня я хочу сказать тебе и твоей семье: пусть Бог пошлет вам удачу в этом году. Вы - хорошие, трудолюбивые честные люди. Никогда, доченька, ты не подвела меня ни в чем и всегда оправдывала мои надежды. Ты достойна лучшей жизни. Мы не все могли тебе дать из того, что хотели. Но мы дали тебе самое большое приданое - это ты сама, твоя душа, твоя честность, твое трудолюбие, твоя интеллигентность, твоя преданность родителям и семье. И это то, с чем ты можешь отправиться в любое путешествие по жизни, а все остальное придет. - С этими словами она подошла к Анюте, крепко поцеловала ее, и они обе расплакались.
       - Ну что ж, нам пора. Уже пять часов. Самолет улетает в одиннадцать, - сказал Александр Дмитриевич, энергично встав из-за стола.
      - Вы уезжаете быстро? - спросила Катюшка с гримасой огорчения на личике.
      - Ну да, мы же приехали к тебе специально на Новый год. Мы так договорились с Дедом Морозом. Он нам разрешил командировку только на Новый год. А завтра уже праздник кончается и нам нужно на работу. Но очень скоро мы к тебе снова приедем, - сказала Инга Сергеевна.
      Серьезность и важность тона бабушки вызвали аналогичную реакцию у внучки, и она так же серьезно сказала:
      - Ладно, я буду ждать вас скоро.
      
      x x x
      
      
       Сразу же после Нового года, словно в компенсацию детям за все их страдания, события стали развиваться с такой быстротой и так удачно, что Инга Сергеевна даже боялась говорить об этом вслух, чтобы не сглазить. В институте то ли под воздействием совета кого-то из президиума Академии наук, куда Игорь неоднократно обращался за помощью, то ли директор одумался, не желая прослыть "немодным", то ли потому что начальству уже было ни до кого, так как нечем было платить зарплату, либо по другим неизвестным причинам, но дирекция подписала Игорю разрешение на выезд на работу в США по контракту. Игорь тут же отправил все необходимые документы профессору Флемингу в США.
      Время мчалось стремительно, приближая конец сибирской зимы, который, однако не всегда означал начало теплого погодного периода. И сейчас стоял морозный солнечный день. Инга Сергеевна, вышла погулять по лесу. Снег - этот главный герой театра сибирской природы, уже, словно подготовившийся к тому, чтобы начать уступать место пробивающимся росткам ее обновления согласно всеобъемлющей мудрости режиссера, сегодня выступал в качестве фаворита солнца. Солнце нежно ласкало, гладило его своими руками-лучами, а он, озаренный этой любовью, ярко светился, играя, словно драгоценными камнями каждой своей частицей, превращаясь в естественный отражатель тепла. ИНГА Сергеевна медленно шла по Золотодолинской улице в направлении к Ботаническому саду, не задумываясь о маршруте, потому что не наслаждение хорошей погодой и красотой природы было целью ее прогулки. Нужно было сосредоточиться на осуществлении плана помощи дочери в сборах к отъезду при навалившихся на нее после защиты срочных делах по работе. И тут она вдруг впервые осознала, что волнения, суета, связанные с получением разрешения на отъезд, получением виз и преодолением всяких других бюрократических препонов заслонило суть предстоящего события для судьбы семьи как единого целого, что она считала главной целью своей жизни даже когда дочь создала свою семью. Мысль о том, что с отъездом Анюты она с мужем останутся совсем одни, словно парализовала ее, ослабила чувство осторожности при гололеде, из-за чего она поскользнулась и упала. Место, где это произошло, оказалось в это время безлюдным и некого было попросить о помощи чтобы выкарабкаться из сугроба.
      Усилия, которые ей пришлось преодолеть, слабая боль от легкого ушиба, помогли справиться с нестерпимой болью душевной, в которую она оказалась ввергнутой размышлениями о последствиях отъезда дочери за океан.
      ХХХХХХХХ
      Неделя, отведенная для оказания дочери помощи в сборах оказалась и морально, и физически непредвиденно тяжелее, чем Инга Сергеевна могла предположить. Все началось с того, что в какой-то момент, оставшись наедине с матерью, Анюта, разрыдавшись, бросилась ей на шею:
      - Мамочка, сейчас, когда уже все решено, мне вдруг стало страшно. Как я буду без вас. Скажи одно слово - и я останусь. Теперь мне кажется, что я люблю все это - и наше грязное общежитие, и этих людей вокруг - и не смогу жить без них. Мне страшно. Услышать такие слова от Анюты, которая, казалось ни о чем другом не думала и не мечтала, кроме того, чтобы поскорее уехать, буквально перехватило дыхание матери. И, если б в это мгновенье не забежали на мгновенье за чем-то веселые и жизнерадостные Игорь с Катюшкой, то начавший охватывать Ингу Сергеевну само упрёк в том, что она не нашла в себе силы противостоять решению дочери об отъезде, мог сыграть роковую роль для ее здоровья. Когда же зять с внучкой снова вышли, душевный шок уступил место здравому смыслу и она спокойно, уверив себя в своей искренности, сказала:
      
      -Анюта, это у тебя естественное чувство тревожности, которое посещает каждого перед сменой обстановки, перед длительным отъездом. В конце концов, тысячи людей ездят туда-сюда. Сколько наших знакомых уже отработали по два-три года в Африке, на Кубе, в США, в Чехословакии, в Болгарии и многих других странах? Время пролетит быстро. К тому же не исключено, что мы даже приедем в июле. У папы намечается летом командировка в Америку... И вообще сейчас время работает на перемены, на реформы. Все меняется. Не понравится - вернетесь раньше, чем предусмотрено контрактом Игоря. К тому времени наверняка начнется приватизация жилья, и мы что-нибудь придумаем для Вашего обустройства.
      - Мамочка, но в Москве ходят слухи о перевороте, о возврате железного занавеса...
      - Это все ерунда. К прошлому возврата нет. Наши люди - уже не те, что были.
      - Но ты ведь знаешь, что без конца проводятся антигорбачевские митинги. Ельцин призывает его уйти в отставку. Что же будет, если Горбачев уйдет?..
      - Доченька, это исключено. Он - мудрый и сильный человек. Он на провокации не пойдет. Он не бросит свое дело. А люди рано или поздно разберутся. Ты не должна об этом думать сейчас. Будь радостна и счастлива, что вам, наконец, повезло. Ты ведь еще не была за границей. Это так интересно − увидеть новый мир, новую жизнь!
      - Да, но сейчас я вдруг почувствовала, что все это - слишком большой ценой - разлукой с вами.
      - Анюта, ну какая тут разлука при нынешних средствах связи.
      Все эти дни параллельно с упаковыванием вещей они занимались тем, что дарили и за бесценок продавали покупавшиеся еще недавно с такой любовью вещи, посуду, мебель, спортивные принадлежности, дорогую зимнюю обувь, привезенную Александром Дмитриевичем из-за границы. Наибольшим спросом пользовались запасенные детьми продукты, с которыми в Подмосковье становилось все трудней. Соседи по общежитию и коллеги по работе, разбирая все это, не скрывали своей "белой" зависти к тому, что они уезжают.
       За день до отъезда Игорь поехал в Москву, на Главпочтамт, чтобы проверить, нет ли подтверждения от профессора Флеминга о том, что он получил все сведения об их приезде.
      Примерно в полдень он явился домой совершенно изможденный и, не сказав ни слова, вручил Александру Дмитриевичу факс. Прочитав его, Александр Дмитриевич изменился в лице и сказал:
      - Что ж... На него обижаться нечего. Он ждал почти год. А ведь факс отправлен еще две недели назад. Ты что, не интересовался ранее?
      - Да мне и в голову не пришло, - ответил Игорь, убитый и подавленный. - Для этого же нужно специально ехать в Москву, а тут замотались...
      - Что?! Что случилось? - выхватив лист, спросила Анюта.
      В факсе профессор Флеминг сообщал, что он уже задействовал грант для другого молодого ученого, так как не имел возможности больше ждать. Перечитав это несколько раз, Анюта мгновенье сидела молча, а затем решительно заявила:
      - У нас другого выхода сейчас нет. Все! Нас уже выписали из общежития, и завтра мы на улице. Да и вообще смешно. Мы все равно едем. А когда этот факс послан? - обратилась она к мужу, - до твоего сообщения о нашем приезде или после?.
      - Очевидно, за день, а может, одновременно: я ему, а он мне. Но другого сообщения сегодня от него нет, я проверял.
      - Так может - это не отказ?.. Может, он что-то предпринимает?
      - Доченька, так ведь страшно ехать в никуда. Мало ли что? - сказала Инга Сергеевна растерянно.
      - Мамочка, "в никуда" - это здесь,- заявила решительно Анюта, начисто отбросив посетившие ее сомнения о правильности выбора. - В конце концов, у нас есть виза, и мы можем вылететь. Приедем, там разберемся, что делать: будем мести улицы, мыть окна и как-то устроимся, пока Флеминг не раздобудет новый грант, ведь Игорь же ему понравился! В крайнем случае, чтобы проявить себя, Игорь будет работать у него пока без денег, а вечерами будет развозить пиццу - так многие начинали, я читала это в письмах. Но... но, - сказала дочь, нервное возбуждение которой уже было на грани истерики,- - если мы там все же устроимся, я никогда, никогда не вернусь в эту варварскую страну, которая калечит жизни, судьбы, которая не позволяет человеку самому что-то сделать для себя здесь и при этом не разрешает ему что-то сделать для себя за ее пределами. Только бы поскорей удрать отсюда, поскорей.
      Неделя пролетела быстро и когда все было готово, чемоданы упакованы, друзья по общежитию решили организовать для отъезжающих прощальный банкет. Игорь с Анютой, не имели для этого никакого настроения, но чтобы не обидеть друзей, остались ночевать в общежитии, а Инга Сергеевна с Александром Дмитриевичем, взяв Катюшку, уехали в Москву, куда через день по плану должны будут приехать Анюта с Игорем.
      
      x x x
      
      
       В гостиничном "люксе" было тепло, уютно и чисто. Александр Дмитриевич расположился у письменного стола в гостиной, а Инга Сергеевна искупала внучку, уложила ее и прилегла рядом, съежившись от тревог и тяжелых мыслей: "Когда я еще тебя увижу? Что там будет с вами?"
      - Бабушка, а мы завтра уезжаем в Африку, где доктор Ай-Болит? - Нет, солнышко, вы уезжаете не в Африку, а в Америку. Это очень красивая и добрая страна и Вам там будет очень хорошо. А сейчас закрой глазки, а я тебе спою колыбельную.
      Девочка плотно сжала моргающие веки и приготовилась слушать.
      - "Спи, моя радость, усни, в доме погасли огни", - запела ей бабушка колыбельную, под которую внучка привыкла засыпать с первых месяцев своей жизни.
      x x x
      
      
       В Шереметьево они прибыли ранее, чем планировали, потому дети быстро прошли регистрацию и не успели оглянуться, как оказались по разные стороны границы с родителями. Катюшка вряд ли понимала, что происходит, но почему-то, как никогда, была печальна и по-взрослому безмолвно несколько раз возвращалась к барьеру, чтобы обнять бабушку и дедушку. Вскоре дети скрылись из виду и Инга Сергеевна с мужем, совершенно потерянные, не говоря ни слова, вышли на улицу. Усталые, они вернулись в гостиницу и, как по предварительной договоренности, ни разу за день не коснулись темы отъезда детей и того, какие проблемы у них там могут возникнуть в связи с информацией, полученной от профессора Флеминга. Душевная боль их была столь непреодолима, что они смиренно, каждый в отдельности отдались ее власти. День прошел бестолково, и они рано легли спать, так как на следующее утро Александр Дмитриевич улетал в Германию на конференцию.
       Когда Инга Сергеевна осталась одна в Шереметьево. Проводив мужа, она испытала даже какое-то облегчение. "Когда плохо, то плохо, когда очень плохо, то очень плохо, когда совсем плохо, тогда уже становится лучше, потому что хуже быть не может", - вспомнила она когда-то услышанное изречение. Ей удалось быстро поймать частную машину, водитель которой рассказал о том, что в Москве всюду танки и как бы не разразилось кровопролитие.
      - Конечно, это Мишка за власть держится, хотя народ против него. Ему нужен мощный взрыв сейчас, пока у него рычаги, чтобы объявить какую-нибудь "чрезвычайку", и все.
      - Нет-нет, простите, я не могу в это поверить. Он мирный человек. А в чем причина, что произошло? - спросила она, отметив, что в связи с проводами дочери совсем отключилась от событий в стране, за которыми тщательно следила с первых дней перестройки.
      - Что, что! Запретили демонстрацию на Манеже...
      - А почему именно на Манеже?
      - Так ясное дело, Манеж в двух шагах от Кремля. А вдруг народ решит повторить известную картину "Штурм Зимнего"? В общем, пока неясно, чем все кончится. Идите, барышня, поскорее домой, и сидите там тихо.
      Инга Сергеевна почувствовала себя оцепеневшей от охватившего ее ужаса. Муж только что улетел в Германию, дети - на пути к другой стороне планеты. Она здесь, одна и даже вне дома! "А вдруг произойдет что-то, переворот или еще что, и я никогда не увижу своих детей..." Машина между тем подъехала к гостинице и, почти не соображая, что делает, Инга Сергеевна рассчиталась с водителем и побежала в номер, очевидно, с тем же чувством, с которым люди в войну бежали в бомбоубежище. Сбросив полушубок и сапоги, она легла в постель и словно замерла. "Что с нами будет? Зачем все это? А вдруг опять закроют все границы? Что будет с Анютой? А вдруг профессор Флеминг вообще отсутствует сейчас в Америке, не подозревая, что Игорь с семьей приедет? Что будет с ними, когда они приедут в незнакомую страну и их даже никто не встретит?"...
       Как всегда в минуты волнений и тревог, ее охватило жгучее чувство голода. Было около пяти вечера. Гостиничные буфеты в это время закрыты на перерыв, значит, надо куда-то бежать, чтобы выпить хоть кофе. Она освежила холодным компрессом лицо, набросила на голову вместо шапки тонкий белый Оренбургский" платочек, который ей служил шарфом, набросила полушубок и вышла из гостиницы в гастроном напротив, где на втором этаже располагался кафетерий. Все теперь в любимой Москве словно померкло и опустело для нее.
       Со страданием вспоминая каждый миг их семейных гуляний в этих окрестностях, подавленная, зашла в кафетерий, где, кроме сухих коржиков и кофе, ничего не было. Перебив, таким образом, аппетит, она вышла на улицу. Уже спускались сумерки, и на улице все было зловеще напряжено. Она вспомнила про танки, про армию, хотела что-то узнать у прохожих, но возле гастронома встречались лишь какие-то полу трезвые подозрительные личности и хотелось поскорее укрыться в месте, где светло и безопасно. Она почти бегом перешла дорогу и, войдя в гостиницу, быстро направилась к лифту. "Надо бы с кем-то встретиться, поговорить, - подумала она. - Я сегодня не переживу одиночества. Может, позвонить Ирине? Но она, вероятно, пригласит в гости, а как я буду возвращаться одна поздно, когда в Москве так страшно теперь? Да и хочется ли мне с кем-то говорить сегодня? Нет, но и одной быть жутко...". Думая об этом, она негодовала на задержку лифта, напряженно следя за табло. В это время кто-то слегка тронул ее за локоть. Еще не глядя, она всеми своими натянутыми нервами почувствовала, кто это, но тут же отвергла догадку, как совершенно нереальную.
      - Вы давно здесь, Инга Сергеевна? - зазвучал проникновенный голос Остангова.
      - Ой, здравствуйте, Кирилл Всеволодович! - ответила она, повернувшись.
      В этот миг подошел лифт, и они вошли туда вместе с другими обитателями гостиницы.
      - Вы давно в Москве? - повторил в лифте свой вопрос академик.
      - В общем-то почти неделю.
      - А я... вот прилетел сегодня утром.. простите, мой этаж, - сказал он, глянув на раздвинувшиеся в этот момент дверцы, и тут же, влекомый инерцией, исчез за дверью уже мчавшегося вверх лифта.
      Зайдя в свой номер, Инга Сергеевна сняла верхнюю одежду, включила телевизор, чтобы узнать подробности происходящего. Но как только она расположилась на диване, раздался звонок телефона.
      - Инга Сергеевна, это говорит Остангов, - услышала она, подняв трубку. - Если вы не заняты сегодня вечером и если вы позволите, я бы хотел пригласить вас поужинать со мной здесь в гостинице, в ресторане внизу.
      - Спасибо, Кирилл Всеволодович...
      - Если вы не возражаете, я вас буду ждать у входа ровно в семь часов.
      - Хорошо, Кирилл Всеволодович, спасибо, я буду ровно в семь внизу, - ответила Инга Сергеевна, не узнавая сама своего голоса от волнения.
      - Благодарю вас, до встречи, - сказал он и положил трубку.
      Положив трубку, и осознав, что произошло, Инга Сергеевна погрузилась в раздираемые душу сомнения: "Что это я затеяла? Сейчас, в такое время? Что будет? Разве не ясно, что это не простое приглашение поужинать? Разве он не дает мне понять, что предпринимает попытку ухаживать за мной? Но ведь сегодня он может воспринять это как мое согласие? Но кто я тогда? Разве я хочу этого? Разве я имею право? Да и зачем? Да и куда мне все это. Мне ничего не нужно, кроме моей семьи. Так зачем я согласилась?"
       Но деваться было некуда, перезвонить, отказаться не хватило смелости, да и боялась показаться глупой в глазах человека, перед которым все преклонялись. "Сколько бы мужчин и женщин сочли за честь просто посидеть с ним за одним столом..." - само оправдывалась она самообманом.
      
      x x x
      
      
      Выйдя из лифта, она сразу же увидела ожидавшего ее у двери ресторана Кирилла Всеволодовича.
      - Еще раз добрый вечер! - сказал он с улыбкой, целуя ей руку.
      Когда они сели напротив друг друга за небольшой столик, отгороженный от соседнего красивым деревянным ажурным барьером, под воздействием заботливого внимания к ней академика Инга Сергеевна почувствовала себя маленькой девочкой, находящейся во власти доброго всемогущего покровителя, и ей стало хорошо и комфортно. Тут же подошел официант и, сказав, что все, что записано в меню, отсутствует, предложил очень дорогое рыбное ассорти из деликатесных рыб с черной и красной икрой и, как он сказал, "кооперативную", а потому очень дорогую свинину с картофелем. Кирилл Всеволодович еще заказал бутылку вина, две бутылки минеральной воды и кофе с мороженым.
      - Вы чем-то огорчены сегодня? Я спрашиваю потому, что вы необычно бледны, - сказал участливо Остангов, когда официант отошел.
      - Я просто устала немного, Кирилл Всеволодович, - ответила она с неуверенностью в голосе и тут же тоном, каким школьница обращается к учителю спросила: Кирилл Всеволодович, а вам известны подробности о событиях в Москве сегодня?
      - Кажется, все обошлось. Никаких эксцессов не произошло.
      В это время подошел официант, поставил красиво украшенное большое блюдо с рыбным ассорти, открыл бутылку вина, наполнил бокалы и, почтительно улыбнувшись Инге Сергеевне, деловито удалился.
      - Итак, за что же мы с вами выпьем? - спросил Остангов, обращаясь к ней нежно, - за презумпцию истины?
      Она улыбнулась в ответ и, чокнувшись с Останговым, пригубила вино.
      - Должен отметить, - сказал Остангов, сделав глоток и поставив бокал, - что ваше выступление на семинаре произвело впечатление, и я бы посоветовал вам эти мысли опубликовать.
      Предложив Инге Сергеевне рыбные деликатесы, он затем наполнил ими свою тарелку и начал красиво и элегантно есть.
      - Безусловно, - продолжал Остангов, - проблема ответственности сегодня - одна из насущнейших. Меня она волнует, в частности, в связи с судьбой нашей науки и неиспользованием нашего огромного научного потенциала, который постепенно переправляется на Запад. Что же нас ждет в будущем? Нам потомки не простят, если мы развалим это уникальное явление, каковым всегда была Российская Академия наук. - Остангов как-то грустно поджал губы, положил вилку в тарелку, опустил руки на колени и, устремив взгляд куда-то вдаль, сказал: - Я вспоминаю, в шестидесятых годах в одном из своих выступлений Аганбегян сказал, в общем-то, известную вещь, но над которой мы просто не задумывались, и потому в его устах это прозвучало впечатляюще.
      Суть его вывода состояла в том, что молодые ученые в Академии наук - одна из самых низкооплачиваемых категорий специалистов высшей квалификации в нашей стране. То есть выпускник любого вуза, идущий на промышленное предприятие и в другие сферы народного хозяйства, начальную зарплату имеет в полтора-два раза выше, чем сто пять рублей молодого ученого Академии наук. И все же самые талантливые, самые лучшие выпускники самых лучших вузов при распределении на работу выбирали Академию наук. А сейчас мы не можем не констатировать массовые отъезды на Запад наших ученых на любых, порой весьма кабальных условиях, если речь идет о контрактах. А в случае эмиграции многим вообще грозит опасность не найти работу в своей любимой науке, ради которой они жертвовали многим в самые лучшие, самые производительные годы своей жизни и в которой они немало преуспели. Но там им приходится сталкиваться с такой конкуренцией, о которой они часто не подозревают, живя здесь и идеализируя Запад. Особенно эмигранты. Ведь для многих из них эмиграция - это вообще первый выезд за границу. И вот это неведение влечет их надеждой, которая не всегда оправдывается.
      . Я наблюдал это на примере немалого числа моих бывших коллег и учеников, с которыми встречался за границей. Среди них есть и весьма благополучно устроившиеся ученые, и неудачники. И когда я смотрю на все это, мне жаль и нашу страну, и их. Страна беднеет духовно и интеллектуально, но и они что-то там теряют неуловимое и в то же время весьма очевидное...
      От этих слов, вызвавших у нее чувство страдания и укор за отъезд детей, Инга Сергеевна почувствовала удушье и захлебнулась глотком минеральной воды, которую отпила из бокала для самоуспокоения. Чтобы справиться с неловкостью, она открыла сумочку и вынула носовой платочек, вместе с которым оттуда на пол выпала Катюшкина фотография, которую она подарила дедушке и бабушке за день до отъезда.
      Остангов с ловкостью спортсмена поднял фотографию, с которой на него смотрело прелестное трехлетнее существо, озорно обнимающее двух огромных кукол у Макдоналдса в Москве.
      - Это ваша дочка? - спросил Остангов, возвращая Инге Сергеевне фото.
      - Нет... внучка...
      Кирилл Всеволодович, ничего не сказав, откинулся на спинку стула и, слегка наклонив голову, остановил продолжительный взгляд на лице своей собеседницы, словно желая удостовериться в том, что она сказала ему правду о том, что при ее моложавом облике ей, возможно, быть бабушкой. Затем спросил как-то тихо, вполголоса:
      - Она живет с вами?
      - Нет, - ответила Инга Сергеевна и, вспомнив, как далеко теперь от нее Катюшка, вдруг, к своему стыду, расплакалась. - Кирилл Всеволодович, извините, - взмолилась она, утирая глаза. - У меня сегодня был тяжелый день, и я недомогаю.
      Остангов, сохраняя полное спокойствие, по-отечески тепло и нежно сказал:
      - Во-первых, после вина нужно поесть, иначе у вас будет кружиться голова. Во-вторых, в таких случаях необходимо немного побыть на воздухе. Поэтому я предлагаю вам поесть, а потом мы с вами прогуляемся.
      Но Инга Сергеевна ничего не стала, есть и встала из-за стола. Остангов тоже встал, прошел с ней к лифту и сказал, нежно заглядывая в глаза:
      - Итак, я вас жду здесь же через пятнадцать минут. Я полагаю, что вам нужно одеться, на улице довольно прохладно.
      Инга Сергеевна, ничего не соображая от неловкости за свои неуместные здесь слезы, размазанную по лицу тушь, автоматически произнесла: Спасибо, хорошо, я быстро. В номере, неосознанно отдавшись во власть ситуации, она быстро одела полушубок и отправилась к лифту. Остангов уже ждал в холле у выхода из гостиницы. Они вышли на улицу, академик бережно взял ее под руку и, не сказав ни слова, повел к парку Горького. Они гуляли около часу, не проронив ни слова. За этим молчанием были спрятаны не только неловкость Инги Сергеевны и деликатность Остангова, но и обоюдное, рожденное подсознанием нежелание нарушить воцарившуюся между ними между ними ауру чего более емкого и значительного, чем желание снять у Инги душевное напряжение. Это было нечто подобное тому настроению, что уже возникло между нами тогда в машине после семинара. И лишь когда они после прогулки подошли к крыльцу гостиницы, Остангов первый нарушил молчание, сказа по-отечески и заботливо:
      - Я уверен, что вам стало легче. Сейчас вам необходимо поспать. Завтра я улетаю на три недели в Европу и, к сожалению, не смогу вам утром позвонить. Но я уверен, что все образуется.
      Он поцеловал ее руку, проводил к лифту, а сам подошел к стойкам администраторов гостиницы. Находясь во власти какого-то дурмана, Инга Сергеевна вошла в номер и, не раздеваясь, села на кровать, закрыв глаза. Просидев неподвижно несколько минут, она, ощутив духоту, открыла окно. Облокотившись на подоконник, она с четырнадцатого этажа пыталась разглядеть улицу. Часы показывали чуть более десяти вечера.
      На этом обычно оживленном перекрестке почти не видно было людей. Смена времен года, как естественная основа для упорядочения жизни, ее движения и развития, в основе своей всегда несет оптимизм и стабильность. Сейчас во всем - и в настроении людей, и в общественной жизни, и в самой природе, казалось, наступило какое-то бессезонье, влекущее нарушение логики вещей, связи времен и даже проявлений естественных законов природы. И потому, несмотря на весну, за окном ни распустившейся листвы, ни теплого, располагающего к лиризму весеннего ветра, ни влюбленных пар. Было безлюдье, пронизывающий ветер с дождем, голые унылые деревья, насыщенность воздуха тревогой и нестабильностью.
      
      x x x
      
      
       В этой бессезонной атмосфере Инга Сергеевна с мужем спустились с трапа самолета в Новосибирске. Несмотря на начало апреля, шел мокрый снег, было ветрено и промозгло. Огромная очередь на такси пугала перспективой подхватить сильную простуду. Александр Дмитриевич обошел все стоявшие вокруг служебные машины в поисках кого-нибудь из Академгородка, чтобы уехать побыстрее, но никого не нашел. Инга Сергеевна стояла замерзшая и подавленная. Прошло более часа, когда, наконец, им удалось уговорить какого-то частника отвезти их в Академгородок. В машине было холодно, грязно и пахло бензином. Когда они приехали, наконец, домой, Инга Сергеевна была совершенно замерзшей, у нее страшно болела голова. В их квартире все еще свидетельствовало о частом проживании здесь семьи дочери: обставленная по их вкусу их комната, много любимых ими вещей (сувениров, фотографий, игрушек), которые, казалось теперь смотрят на них с укором и тоской. Теперь все в этой уютной, богатой (по советским меркам) квартире показалось поблекшим и угасшим. Супруги быстро выпили кофе, переоделись и решили, несмотря на бессонную ночь, пойти на работу. Они уже были одеты и собрались закрывать дверь, когда раздался телефонный звонок.
      - Кто это еще так рано?! - воскликнула раздраженно Инга Сергеевна. Она нехотя подняла трубку и, не веря ушам своим, услышала голос дочери.
      - Мамочка, это я.
      - Анюта, родная, милая, ну рассказывай, как вы там.
      - У нас все очень хорошо. Профессор Флеминг нас ждал. Он, оказывается, сообщил это в последнем факсе, который до нас почему-то не дошел. Нас хорошо встретили. Несколько дней будем у Платоновых, с которыми нас познакомил Флеминг.
      - А кто это? - спросила Инга Сергеевна.
      - А это наши из Городка. Ты их наверняка знаешь. Профессор Платонов тоже в университете работает по контракту. Он, естественно, на другом факультете, но Флеминг узнал, что он из Новосибирска, и попросил его нам помочь. Все нормально. Игорь приступил к работе и очень доволен. Мамочка, мы так скучаем. Невозможно представить, что вы так далеко... Как вы там? Как чувствуешь себя?
      - Доченька, мы счастливы, что у вас все хорошо. О нас не думай, у нас все нормально.
      - Мамочка, мне неудобно дольше говорить, мы звоним из квартиры Платоновых. Целуем вас. Очень вас любим.
      Как только Инга Сергеевна пришла на работу, ей позвонила Лина.
      - Ингушка, я тебе звонила, мне сказали, что ты в коротком отпуске в Москве. Ты - молодец! Ты всегда умеешь все сочетать в жизни - и работу, и развлечения. Уж ты набегалась, небось, по театрам.
      -А как твои дела? - спросила устало Инга Сергеевна, перебив подругу.
      - Все так же. Мой благоверный, судя по всему, совсем чокнулся. Переселился в свой кабинет, поставил туда большое зеркало, чтобы по утрам делать аэробику под музыку. И очень часто звонит в Штаты. Все время бегает, суетится и здоров как бык. Его мама еще смолоду мне внушила, что у него сердце больное, и всю жизнь я тряслась над ним. У нас все годы был культ его здоровья: то ему нельзя, это ему нужно... А теперь он весь из себя двадцатилетний юноша. Готовится вовсю к приезду своей пассии. Детям мы еще ничего не сказали, он сам попросил меня об этом.
      - А ты как?
      - Я? Да что я? Я сама не знаю, что делать, наверное, сойду с ума. Представляешь, все это видеть в одной квартире. Если б я могла куда-то съехать.
      - Линочка, ну чем я могу тебе помочь?
      - Да чем мне поможешь... Спасибо тебе за то уже, что у меня есть, кому душу излить. Извини, что я звоню тебе на работу, но я не хочу, чтобы твой Саша догадался, пока, во всяком случае. Пусть лучше пока об этом не знает никто, мне так легче. Ну, пока.
      Инга Сергеевна положила трубку и тут же пригласила свою коллегу Асю Маратовну, которую она оставляла обычно своим заместителем в секторе, когда уезжала в отпуск либо в командировку.
      - Здравствуйте, Инга Сергеевна! - сказала Ася Маратовна. - А у нас грядут грандиозные новости! Нам предложено участвовать в комплексной межинститутской программе, которую по слухам, будет возглавлять академик Остангов. Представляете! Ведь это так престижно.
      - А чья это инициатива? - спросила Инга Сергеевна.
      - Дирекция нашего института представила проект участия института в этой программе, и, согласно проекту, будет задействовано два сектора института, в том числе наш.
      - Хорошо, спасибо, Ася Маратовна, - сказала Инга Сергеевна и, как только они с Асей Маратовной вышли из кабинета, направилась к директору.
      - Привет, Инга Сергеевна. - Чайковский вышел из-за стола, протягивая ей руку. - Как отдохнули?
      - Хорошо, спасибо. Это верно, что наш сектор будет участвовать в комплексной программе?
      - Пока это только проект, - перебил директор, сразу поняв, о чем она ведет речь, - но, надеюсь, вполне реальный. В любом случае готовь хороший доклад на ученый совет. О'кей? Инга, - продолжал Чайковский, перейдя на неформальный тон, - тебе придется поехать на совещание в Звенигород в конце апреля. Я, к сожалению, поехать не смогу, совсем замотался. Там сможешь доложить основную концепцию своего проекта.
      
      x x x
      
      
      Очарование подмосковной, уже вовсю наряженной весной природы наполнило ее радостью, оптимизмом и в то же время грустью. "Если б Анюта была здесь, она бы поехала со мной. Но кто знает, - пытаясь поднять себе настроение, размышляла молча Инга Сергеевна, глядя в окно вагона, - может быть, в нашей семье сейчас наступило новое прекрасное качество жизни. В стране все же, несмотря ни на что, расширяются горизонты возможного. Анюта поживет в Штатах, мы будем к ней ездить, они приедут в отпуск сюда. Так живет весь цивилизованный мир. Чем же мы хуже".
       Электричка прибыла в Звенигород вовремя. Здание пансионата, предназначенного для совещания находилось недалеко от станции. Комната, куда ее поселили одну, была чистой, уютной, с большим окном, выходящим в роскошный лес. Немного отдохнув в кресле, она решила спуститься вниз, чтобы прогуляться по лесу. Солнце уже клонилось к закату, когда она вышла на улицу и встретила одного из членов оргкомитета, который нервно поглядывал на часы.
      - Вы куда, Инга Сергеевна? Если ужинать, то в семь вечера в столовой.
      - Нет-нет, я просто хочу прогуляться, пока еще не стемнело. Вас что-то тревожит? Не все участники уже прибыли?
      - В основном все. А сейчас мы ждем академика Остангова. Он вчера прилетел из Парижа, и мы его "арестовали" на наше совещание. Правда, он обещал быть очень недолго, но все равно мы рады. Ведь сам факт его присутствия - уже подарок.
      - Желаю успеха, - только и смогла произнести Инга Сергеевна, быстро удалившись, чтобы скрыть волнение.
      Когда она прошла к аллее, освещенной прощающимся до утра солнцем, то самое волшебное "покрывало", которое периодически невесть откуда появлялось и окутывало ее всю с того вечера, когда Остангов проводил ее после семинара, вновь словно запеленало ее, сковывая в движениях. Сейчас, в мельчайших подробностях вспоминая их последнюю встречу в гостинице, она вся съежилась от неловкости за свои слезы в ресторане, беспомощность и глупое, несолидное поведение, и ей показалось, что она не будет знать, как вести себя, когда встретится Кириллом Всеволодовичем. Она решила быстро вернуться в свою комнату. Подойдя к подъезду, она не увидела уже члена оргкомитета, поджидающего академика, и быстро зашла в подоспевший лифт. В комнате, сев в кресло у окна, она молча размышляла: "Неужели за эти мгновенья успел прибыть Остангов? А может быть, Кирилл Всеволодович изменил, свои планы и не приедет сюда?" От этих мыслей ей стало тоскливо и одиноко. Она снова вспомнила ту прогулку. Он нежно держал ее за локоть, не произнося ни слова и сообщая в то же время именно то, что ждет женщина от мужчины в минуты ее слабости и незащищенности: мощную силу духа и изысканную деликатность в проявлении поддержки и. "Наверное, именно в том, что явил Остангов в тот вечер, и есть готовности защитить,- размышляла Инга Сергеевна. - Так может, мне выпало особое счастье прикоснуться к этому, столь редкому сейчас качеству отношения мужчины к женщине?! - Этот вывод побудил желание увидеть Остангова как можно скорее.. - Что это со мной, я с ума сошла, - подумала она в страшном волнении. - О чем я думаю? Любовь? Верующие бы сказали: "грех попутал". Уже внучка - почти барышня!"
      Но самобичевание не принесло успеха, и ничего, кроме желания оказаться рядом с этим человеком, ощущать тепло его рук, его глаз, она не желала сейчас. "С ума схожу, иль восхожу к высокой степени безумства" - Какая, однако, гениальная точность! Великая все же поэтесса Ахмадулина", - подумала она.
       Она освежила холодным компрессом лицо, надела наиболее идущий ей к лицу черный брючный костюм с розовой блузкой, черные кожаные полуботинки на высоком толстом каблуке и в волнении она направилась в кафе-столовую пансионата, где предусматривалось питание участников совещания.
      К ее удивлению, там о несколько незнакомых человек. Выпив чашку невкусного чая, она вернулась в свою комнату. Она подошла к окну, упирающемуся в верхушки деревьев. Небо было звездное и казалось соединяющимся за деревьями с морем. Она вспомнила сейчас, как они с Линой и Нонной перед окончанием школы сидели в Одессе на Приморском бульваре в такой же прекрасный весенний вечер и, вглядываясь в ту полосу, где небо сливается с морем, пытались разглядеть в морской дали Алые паруса...
      
      x x x
      
      
       К десяти часам утра конференц-зал стал заполняться участниками совещания. В соответствии с веяниями перестройки на сцену, в президиум, вышло не огромное количество "заслуженных" людей, как бывало ранее, а несколько человек, среди которых Инга Сергеевна сразу увидела Остангова. Перед открытием совещания Василий Иванович (член оргкомитета, которого она встретила первым вчера) объявил, что в связи с большими "накладками" многие не смогли приехать, потому вместо двух дней совещание будет проходить один день, и для тех, кто не сможет обменять билеты, с завтрашнего дня в Москве забронирована академическая гостиница на весь оставшийся период, предназначенный ранее для совещания.
      Затем встал Остангов, который, сказав о значимости проблемы, открыл совещание. Когда он садился, озирая зал, Инга Сергеевна тут же увидела, что он заметил ее. Охватившее ее вчера желание снова овладело ею, и она стала с нетерпением ждать перерыва в надежде пересечься с Кириллом Всеволодовичем.. Она уже ни о чем ином не могла думать и тем более воспринимать произносимое докладчиками. Чтобы как-то занять себя, она в блокнотике, выданный ей, как всем участникам, что-то чертила. А волнение проявлялось в нарастающем жаре в лице, на которое, как ей казалось, все время был устремлен взгляд Остангова. Через какое-то время она подняла голову от блокнота и, не веря себе, не обнаружила Кирилла Всеволодовича в президиуме. Она ринулась к двери, и тут, преграждая путь, к ней подошел Василий Иванович.
      - Инга Сергеевна, когда вы намерены выступить?
      - Извините, - ответила она, еле сдерживая раздражение из-за вынужденной остановки, - я себя неважно чувствую, к тому же по нашей тематике почти все эксперты отсутствуют, потому мое выступление теряет смысл.
      - Ну что ж, - сказал Василий Иванович с пониманием. - Может, вы и правы. Мы приложили столько усилий для подготовки этого совещания! Но сейчас всех волнует одно: как добывать деньги. Грядет самофинансирование в науке, и нас ждут не лучшие времена. Очень жаль, Инга Сергеевна, хотел вас послушать.
      - Ничего-ничего, еще не вечер, − ответила она дружелюбно. - А что Остангов? Уже уехал?
      - Да, он очень торопился. Мы и так ему благодарны. Он - единственный из сильных мира науки снизошел. Вообще я не перестаю удивляться его интеллигентности и уважению к людям. Это у него в крови. К сожалению, это уже стало у нас музейной редкостью.
      
      На следующий день утром, прибыв в Москву, Инга Сергеевна быстро устроилась в гостиницу и решила отправиться в ВАК ( высшую Аттестационную Комиссию), чтобы узнать, как обстоят дела с утверждением. Со дня защиты прошло уже достаточно времени, чтобы по существующей тенденции ожидать ответа.
       В ВАКе ответили, что ее утвердили неделю назад и открытка с сообщением об этом отправлена по домашнему адресу. Она шла пешком по центральным улицам Москвы, освещенным весенним солнцем, и ей казалось, что все поздравляют и разделяют с ней ее праздник. Тут же она позвонила в сектор Ирине, чтобы пригласить всю их "девичью" компанию в кафе "Паланга" по поводу радостного события. К огорчению, секретарь института ответила, что они все проводят где-то недалеко от Москвы социологический опрос и будут только на следующей неделе. Погуляв немного по улице Горького, она вернулась в гостиницу. Стало грустно, что никого из тех, с кем бы она хотела разделить праздник. "Была бы здесь Анюта, вот бы мы с ней гульнули сейчас, - подумала она, вспомнив любимое слово дочери "гульнули". - "Все смешалось в доме Облонских", - почему-то вдруг вырвались сами по себе слова из "Анны Карениной". В минуту ею овладело отчаяние от ощущения клубка взаимоисключающих событий и ситуаций, в которых она оказалась сейчас вопреки постоянной ее устремленности к ясности и "правильности" в жизни и согласию с самой собой. Когда раздался телефонный звонок, она и не собиралась поднимать трубку, решив, что это - звонок соседу по смежной комнате. Но звонок тут же повторился, что свидетельствовало о том, что либо соседа нет в номере, либо звонок либо он переадресовал звонок ей. Она подняла трубку и равнодушно произнесла: "Алло?"
      - Инга Сергеевна, добрый вечер! - сказал Остангов. - Если я правильно понял, вы, как и следовало ожидать, не смогли вылететь сегодня и потому грустите от потери времени. Я не ошибся?
      - Вы почти правы, Кирилл Всеволодович, - произнесла она, с трудом скрывая волнение. - А вы?
      - А я улетаю завтра утром. Полагаю, что мы можем продолжить разговор за ужином. Я только что пришел и не смог предварительно заказать столик в нашем гостиничном ресторане. Но думаю, что трудностей у нас не возникнет. Нужно ли вам время для подготовки?
      - Да, в общем-то, минут пятнадцать,
      - Прекрасно, тогда в восемь я вас жду у входа.
      Когда она спустилась в лифте, Остангов уже постукивал в закрытую дверь ресторана. Увидев Ингу Сергеевну, он слегка смутился неизвестно отчего и, поцеловав ей руку, сказал:
      - Почему-то дверь заперта, хотя, судя по всему, ресторан работает.
      В это время дверь отворилась, и оттуда вышла, вся сверкая блестками, сногсшибательно красивая, во всем узнаваемая "интердевочка" и, не глядя ни на кого, нервно подошла к телефону-автомату, стоявшему в холле. Остангов, слегка прикоснувшись к локтю Инги Сергеевны, предложил ей пройти в открывшуюся дверь зала ресторана, за которой были видны пустые столики. Но в это время с обезображенным от злости лицом огромный детина в лиловом костюме пренебрежительно отстранил седовласого академика, заявив, что в ресторане свободных мест нет. Остангов оцепенел от растерянности, когда тут же надменно возвращающуюся и задевшую его плечом проститутку почтительно пропустили в зал. Инге Сергеевне показалось, что Остангов стал ниже ростом и мгновенно постарел лет на десять.
      - Кирилл Всеволодович, прошу вас, не огорчайтесь, - сказала, сковавшись неловкостью из-за присутствия в сцене беспрецедентного оскорбления этого почтенного человека, присутствие которого во многих академиях мира за честь почитали умы современности. Теперь он выглядел растерянным, незащищенным, не ориентирующемся в развитии ситуации.
      - Кирилл Всеволодович, я вообще-то не голодна, - нашлась Инга Сергеевна - можно просто прогуляться, ведь сегодня дивная погода!
      - Это неплохая идея! - оживился академик. - Вы захватите свою верхнюю одежду и заходите ко мне. Я живу на десятом этаже. У меня есть гостинцы из Франции и маленький кипятильник - мой неизменный спутник во всех командировках в Москву. Так что мы сможем выпить кофе, а затем погулять.
      Когда через несколько минут Инга Сергеевна подходила к номеру Остангова, она обратила внимание на открытую дверь большого люкса, расположенного напротив. На красивой, под старину мебели сидели мужчины кавказской национальности, явно неакадемического вида, и за инкрустированными столиками, заставленными бутылками и снедью, о чем-то громко говорили и хохотали. Завидев женщину, они в голос завопили:
      - Эй, красавица, заходы, гостем будэшь, заходы!
      Инга Сергеевна быстро постучала и вошла в скромный одноместный, обставленный пошарпанной мебелью номер академика.
      -Вот так у нас поселяют академиков-подумала она,страясь делать вид, что не обращает внимание на убогую обитель признанного ученого.
      -Прошу вас, садитесь, Инга Сергеевна, - указал Кирилл Всеволодович на кресло возле маленького письменного стола у окна, на котором лежали коробки и коробочки шоколадных конфет, похожих по красоте оформления на бижутерию. Затем он достал из дорожной сумки золотистую коробку, в которой был подарочной набор, состоящий из французского коньяка и двух красивых бокалов. Разложив все это на письменном столе, который накрыл свежим гостиничным льняным полотенцем, Кирилл Всеволодович налил ей и себе немного коньяка и предложил выпить за весну. Сделав несколько глотков крепкого напитка на голодный желудок, она сразу же ощутила действие алкоголя. У нее слегка закружилась голова, и под воздействием восторженных, теплых взглядов Остангова она почувствовала себя снова маленькой девочкой, защищенной и окруженной заботой.
      - А у меня сегодня праздник! - сказала она игриво.
      - Да? И какой же?- спросил он, в такой же игривой тональности.
      - Сегодня меня утвердили.
      - И куда, в кого?
      - В доктора...
      - Я и не знал, что вы защищали докторскую диссертацию. Когда же это случилось?
      - Совсем недавно, а по существу - целую вечность тому назад, - ответила она с грустью, мигом вспомнив все, что произошло за время с момента защиты.
      - А почему же вечность? Что-то произошло очень существенное, что отделяет тот момент от сегодняшнего дня?
      Инга Сергеевна даже съежилась от того, насколько точно он угадал ход ее мыслей.
      - В общем-то, вы правы, - сказала она задумчиво.
      Остангов сразу понял, что, сам того не желая, вызвал какие-то невеселые ассоциации в ее душе и, чтобы исправить положение, воодушевленно сказал:
      - Ну что ж, за Ваши выдающиеся успехи! - Пригубив коньяк, он продолжал: - Вы каждый раз удивляете меня. В вас есть что-то особенное, что и определяет секрет вашей поразительной моложавости. Признаться, до того как вы сказали, что у вас внучка, я думал, что вам где-то в окрестностях тридцати-тридцати пяти лет.
      - Спасибо за комплимент, Кирилл Всеволодович но, честно говоря, никаких секретов.
      Остангов встал и, подойдя к ней, медленно присел на корточки у ее колен, нежно взял ее руку, глядя в упор на нее и пытаясь уловить взгляд. Затем он встал и, отойдя к столику с яствами, предложил ей конфеты, долил и без того наполненную рюмку.
      - Теперь тост за вами.
      - Хорошо, я предлагаю... - произнесла она тихо, - я предлагаю выпить, - рука в котрой был бокал задрожала, бокал, неожиданно выскользнул, и при падении расплескал коньяк на рукав светлой блузки.
      Академик с ловкостью юноши подобрал с пола не разбившийся благодаря мягкому ковру бокал, поставил его на стол, вплотную приблизился к ней и прижал к себе, словно желая ее оградить от выплескивающихся наружу тревог и страхов. Затем, слегка отстранившись, он, поправляя сбившиеся на ее лоб волосы, почти шепотом сказал:
      - Я полагаю, что выходить на улицу уже поздновато и снова прижал к себе. Она чувствовала биение его сердца и, вдруг испугавшись стремительности нарастания событий, сказала подавленным голосом, скрывающим охватившее ее ощущение подлинной влюбленности к нему.
      - Да, уже поздно, Кирилл Всеволодович, мне пора.
      Он пристально глянул ей в глаза, чтобы понять, что стоит за ее внезапным решением уйти, и, не сказав ни слова в ответ, отошел. Инга Сергеевна не ожидала такой реакции с его стороны и потому в растерянности задержалась, подыскивая какие-то приемлемые для ситуации слова.
      - Вы когда улетаете? - нарушил напряженное молчание Остангов.
      - Завтра днем, - ответила она растерянно.
      Кирилл Всеволодович снял с вешалки ее плащ и, набросив его ей на плечи, поцеловал ей руку и открыл дверь. Придя в свой номер, Инга Сергеевна обессиленно легла в постель и, как только ее голова коснулась подушки, терзания нахлынули на ее: "Почему я ушла, когда хотела остаться? Может, в этом и есть эта самая алогичная женская логика, когда женщина делает противоположное тому, что желает?" - думала она, изнемогая от волнения. Она ощущала на себе тепло его рук, тщательно подавляемую взволнованность его дыхания, глубину и заботливость его взглядов, и ей захотелось немедленно вернуться к нему. "Он здесь, в пяти минутах, я уже была у него, о чем вчера еще мечтала и страдала! Зачем я ушла? Очередной раз обокрала себя". "Я пойду к нему, я знаю, что он сейчас пребывает в таком же состоянии", - рассуждала она молча и встала с постели, чтобы помчаться к нему. Но когда она включила свет, Остангов словно раздвоился в ее сознании на недосягаемого, всегда задающего дистанцию в общении человека, известного академика, и того нежного, доступного ей, и желающего мужчину. И по мере того как она приближалась к решению пойти к нему, тот первый словно встал у двери, внушая сомнения в реальности и правдивости происшедшего.
      Она не сомкнула глаз, фантазируя о возможных повторениях свидания с ним, но отчаяние, оттого что она оттолкнула его навсегда, не покидало ее всю ночь.
      
      x x x
      
      
      Спустя два дня Инга Сергеевна, выйдя из библиотеки Института экономики (который размещался в одном здании с президиумом Сибирского отделения Академии наук), спустилась на первый этаж к гардеробу, чтобы взять свой плащ, и столкнулась там с Останговым.
      - Добрый день, - сказал академик, протягивая ей руку и внимательно заглядывая в глаза, словно продолжая спрашивать о том, почему она ушла несколько дней назад из его комнаты в гостинице.
      - Здравствуйте, Кирилл Всеволодович, − ответила она возбужденно, не скрывая радости неожиданной встречи.
      - Если вы домой, то я могу вас подвезти, - сказал академик. Затем после мгновенного раздумья предложил: - Если вы никуда не торопитесь, я бы пригласил вас заехать ко мне на чашечку кофе, и вы мне расскажете подробнее о вашем проекте.
      Не веря ушам своим и переполненная внутренним ликованием, она улыбнулась в знак согласия, и они прошли к его машине. Через несколько минут стройная, подчеркнуто аккуратно одетая пожилая женщина открыла им дверь коттеджа, где с первого же взгляда все поражало чистотой и порядком. Сняв с Инги Сергеевны плащ, Кирилл Всеволодович представил ей пожилую женщину:
      - Это Ксения Петровна - губернатор нашего дома. Она очень строгая, но добрая. Правда, добрая ко всему, кроме того, что касается книг. Разве я несправедлив? - завершил он, с улыбкой глядя на Ксению Петровну.
      - Очень приятно, - ответила Ксения Петровна, улыбнувшись такой форме комплимента в свой адрес от знатного родственника, на которого смотрела с обожанием.
      - Меня зовут Инга Сергеевна, - протянула гостья руку "губернатору".
      - Прошу вас, - сказал Остангов Инге Сергеевне, указывая на лестницу, ведущую наверх. Шагая по лестнице, Инга Сергеевна, которая еще несколько дней назад многое отдала бы за такую встречу, сейчас, влекомая куда-то Останговым, вновь ощутила тревогу и неготовность перешагнуть грань...
       - Прошу вас, проходите сюда, прямо - это мой кабинет.
      Огромный кабинет академика показался Инге Сергеевне старомодным и перегруженным книгами, бумагами, пособиями, кабинетным оборудованием. Только лишь дальний от входной двери угол, где стояли маленький столик и два кресла, своим уютом контрастировал со всем остальным.
      - Может быть, вы хотите немного отдохнуть здесь?
      - Нет-нет, спасибо, - ответила она, с трепетом ожидая, что же будет дальше.
      - Тогда прошу вас, - сказал Остангов, указав рукой на дверь, в которую упиралась спинка одного из кресел. Он прошел вперед, и она, следуя за ним, оказалась в волшебном царстве русской классической литературы.
      Высокие, почти до потолка, шкафы с книгами заполняли стены просторной комнаты. В центре стоял двух тумбовый письменный стол с небольшим вертящимся креслом. И уголок в кабинете, упирающийся в эту комнату-библиотеку, и письменный стол посредине - все было предназначено для особого, интимного общения с книгой. Оставив ее наедине с книгами, Остангов вышел и, через короткое время, вернувшись, пригласил снова в кабинет, где на маленьком столике уже стояло несколько бутылок с напитками, два небольших бокала и коробка шоколадных конфет.
      - Может, вы желаете что-нибудь выпить? Вот это - замечательный ликер, - сказал он, заботливо предлагая напиток. Инга Сергеевна пригубила ликер и в это время услышала, что где-то из невидимого магнитофона льются тихие, волшебные звуки "Лунной сонаты".
      - У меня немалая коллекция записей, - сказал Остангов, - может, вы хотите выбрать что-нибудь иное? Пожалуйста. Вот здесь. - Он подошел к небольшому стеллажу у стены за письменным столом, на одной из полок которого стоял магнитофон.
      Инга Сергеевна подошла к полке и увидела среди прочего коллекцию пластинок и кассет с записями Высоцкого.
      - Вы любите Высоцкого? - спросила она.
      - Вас это удивляет? Я же в прошлом альпинист. А среди альпинистов, очевидно, нет человека, который бы не пел: "Лучше гор могут быть только горы"...
      - А у вас есть особенно любимые песни Высоцкого? - спросила Инга Сергеевна серьезно.
      - Пожалуй, кроме только что процитированной я бы назвал: "Спасите наши души", "Песню про мангустов", "Песню о расстреле горного эхо". Я отношу Высоцкого к числу гениев нашего времени.
      Остангов сменил кассету в магнитофоне, и тут же зазвучал всегда волнующий своей неподдельной искренностью и мощной энергией хриплый голос:
      
       Здесь лапы у елей дрожат на весу,
       Здесь птицы щебечут тревожно.
       Живешь в заколдованном диком лесу,
       Откуда уйти невозможно.
       Пусть черемуха сохнет бельем на ветру,
       Пусть дождем опадают сирени.
       Все равно я отсюда тебя заберу
       Во дворец, где играют свирели.
      
      - Расскажите мне что-нибудь о своей юности, - сказал тихим, проникновенным голосом Остангов, когда они снова вернулись к столику, сев напротив друг друга. Вопрос Остангова прозвучал совершенно неожиданно. До сих пор он ни разу не задал ей ни одного вопроса о ее личной жизни.
      - О, это было так давно, - ответила Инга Сергеевна, задумчиво улыбаясь.
      - Ваша первая любовь - это было серьезно? - спросил он с улыбкой, как бы позволяющей при желании превратить ответ в шутку.
      - Да, это было очень серьезно, - сказала она, глядя куда-то вдаль. - Объектом этого платонического чувства был человек много старше меня, мой школьный учитель. Возможно, он и не подозревал, сколь велико было его влияние на формирование моей системы ценностей, жизненных установок, формирование меня как личности. Он словно задал уровень нравственной планки, по которому я всегда соизмеряла свою жизнь. − Инга Сергеевна говорила об этом впервые с времен своей юности, как бы пытаясь теперь глазами опытного человека посмотреть на давние события и дать им подлинную оценку, в то же время все более ощущая невозможность этого. - Он сформировал во многом мое отношение к гуманитарной науке, литературе и в первую очередь к русской классике, хотя сам он был украинцем и преподавал нам психологию и украинскую литературу.
      
       Як умру, то поховайте мэнэ на могыли.
       Серед степу шырокого на Вкраини мылий.
      
      − Он любил читать Шевченко, Лесю Украинку, и как он читал!
      Инга Сергеевна словно воспроизвела в себе все девичьи грезы, которые сейчас как бы возродились в новом качестве в отношении к сидящему напротив мужчине, вызывающему у нее такой же трепет и восторг, как учитель в ее далекой юности. Прилив нежности и любви к Остангову настолько заполнил ее, что ей захотелось подойти и прильнуть к нему. Но в это время в дверь его кабинета постучала Ксения Петровна и сообщила, что все уже пришли.
      Остангов глянул на часы и сказал Инге Сергеевне:
      - Сейчас у нас будет небольшой "домашний" семинар, который мы проводим регулярно, когда я не в отъезде. Я приглашаю вас поприсутствовать.
      Инга Сергеевна совершенно растерялась от такого поворота событий и сказала:
      - Большое спасибо, Кирилл Всеволодович, я как-то не готова к этому сегодня. Но если вы сочтете полезным, я приду в следующий раз, если, конечно, пригласите. - Кокетливо улыбнувшись при этих словах, она встала с кресла.
      - Ну что ж, - понимающе сказал он с улыбкой, - я обязательно дам вам знать о следующем семинаре, который, по всей вероятности, будет уже осенью, потому что я улетаю в отпуск, а после - сразу продолжительная экспедиция, которая, очевидно, все же состоится, - академик иронично улыбнулся каким-то перипетиям, связанным с экспедицией.
      После этих слов он спустился с ней вниз и, поприветствовав пришедших коллег, предложил им подниматься наверх в его кабинет, а сам проводил ее до двери. Инга Сергеевна шла домой по тихой, уютно освещенной светом из окон скрытых за деревьями коттеджей безлюдной улочке, чувствуя себя опустошенной и усталой.
      
      x x x
      
      
      Прошло несколько дней. Инга Сергеевна сидела за письменным столом, продумывая, что она будет говорить, если возникнут вопросы, связанные с ее проектом по докладу директора на совещании с участием Остангова, которое состоится после обеда. В это время зашла как всегда возбужденная Ася Маратовна и предложила пойти вместе смотреть новый кабинет, который Инге Сергеевне предоставили в связи с ее новым статусом. Нынешний кабинет, который был просто отгороженным фанерой углом общей большой комнаты, собиралась сразу же оккупировать Ася Маратовна по праву заместителя их отдела, и потому она была особенно оживлена и радостна.
      Новый кабинет представлял собой уютную, небольшую, но с большим, во всю стену окном комнату, обставленную только что привезенной в институт новой мебелью. На дверях висела табличка, которая со свойственной Асе Маратовне дотошностью извещала всех о том, что кабинет принадлежит зав. отделом, доктору наук. Ася Маратовна вскоре вышла по другим "неотложным делам", и, оставшись одна, Инга Сергеевна уперлась локтями в подлокотники кресла и, закрыв глаза, мигом пробежала весь свой творческий путь. Вдруг неожиданно для себя она пришла к выводу о том, что ее работа в последние несколько лет стала источником постоянных и только положительных эмоций. Она вспомнила услышанное недавно выражение, что в идеале обычно бывает так: "Полжизни ты работаешь на свой авторитет, потом он работает на тебя".
      "Может быть, моя жизнь - это и есть пример этого "идеала"? - размышляла она. Многолетний труд и борьба за свое место под солнцем гуманитарной науки как-то вдруг (как ей теперь казалось) посадили ее в прекрасную колесницу успеха, возможностей реализации творческих планов, к которой она еще не примерилась и которая не стала для нее обыденностью. И потому каждый новый признак признания, доверия и почета она воспринимала как неожиданность, подарок судьбы, аванс, который нужно оправдать. Тут раздался телефонный звонок, первый звонок в новом кабинете. Это звонила секретарь директора, которая сообщила, что совещание переносится, так как Остангов срочно улетел в Москву.
      - А на когда переносится совещание? - спросила Инга Сергеевна подавленно.
      - Пока неизвестно, - ответила секретарь. − Кирилл Всеволодович из Москвы полетит в Кисловодск в отпуск, а потом вроде бы в экспедицию. Так что теперь речь, очевидно, может идти об осени. Отдыхайте и не беспокойтесь, Инга Сергеевна, - заключила секретарь. - Вам после защиты именно это и нужно.
      Инга Сергеевна с апатией вернула телефонную трубку на место. Вдруг она представила себе Остангова, гуляющего в романтическом Кисловодском парке, в павильоне Минеральных вод с молодой красивой женщиной. "Ведь не будет же он один двадцать четыре дня на курорте. Еще приедет с женой". От этих мыслей она съежилась, как от холода, затем встала, собрала бумаги, надела плащ и пошла домой. Дома она быстро прибрала, приготовила обед к приезду мужа и пошла спать. Сквозь сон она услышала звонок в дверь и, просыпаясь на ходу, открыв ее, оказалась сразу же в объятьях окрыленного и счастливого мужа.
      - Я привез тебе самый большой подарок! В начале августа едем в Штаты!
      Александр Дмитриевич быстро побрился и, выпив приготовленный женой кофе, пошел на работу. Часы показывали начало десятого, и ей нужно было бежать на работу, но радость предстоящей встречи с детьми наполнила ее, и по дороге в институт все ее мысли были сосредоточены только на этом.
      
      x x x
      
      
      Первого Мая день выдался солнечный, но ветреный и холодный. Инга Сергеевна с мужем вышли все же по привычке в десять утра на улицу. "Демонстрация трудящихся" уже не проводилась, но народ у Дома культуры "Академия" толпился. Они направились туда, и, оглядываясь по сторонам, Инга Сергеевна с грустью отметила, насколько изменилось "качество лиц" обитателей этого еще в недавнем прошлом островка интеллектуалов. Раньше на всех многолюдных сборищах основную массу составляли бородатые, очкастые, с ярко выраженной жаждой познания в огненном блеске глаз лица устремленных в будущее вместе со своей наукой романтиков. Сейчас в толпе преобладали отупевшие от злобы, повернутые в извращенное прошлое политизированные люмпены, выкрикивающие возгласы одобрения и поддерживающие хлопками бредовые "выводы" представителей общества "Память". Правда, из толпы раздавались и голоса тех, кто пытался пресечь националистические призывы, но их засвистывали и оскорбляли. Известный всем в Академгородке профессор философии призывал видеть классовых врагов в компании Горбачева, которая тянет, по его мнению, страну "к капитализации" и, следовательно, в угоду мировому империализму и сионизму - в пропасть. От всего этого стало тошно, и Инга Сергеевна предложила вернуться домой. и Александр Дмитриевич, угадывая чувства жены, весело сказал:
      - Представляешь, пролетит три месяца, и мы увидим детей.
      
      
      x x x
      
      
      В начале июня Александр Дмитриевич на неделю улетел в командировку, а Инга Сергеевна, оставшись одна, достала все непрочитанные за последнее время газеты и журналы, чтобы наверстать упущенное в информации о развитии социально-политических событий, впечатляющих своей новизной и стремительностью каждый день. Она начала со стопки отложенных для чтения "Огоньков". Первым попался майский номер, где ее привлекла статья под заголовком "Герой Союза - герой России?". В этой статье подводились итоги апрельского опроса Службы изучения общественного мнения под руководством профессора Б. Я. Грушина, из которого следовало, что популярность лидеров страны распределилась таким образом: первое место занял Ельцин, второе - Руцкой, третье - Горбачев. Инга Сергеевна с грустью отметила факт падения популярности Горбачева и согласилась с комментарием пресс-службы Центра изучения общественного мнения, что Горбачев, получив огромную власть, тем самым взял на себя и ответственность за все происходящее в стране. Поэтому он теперь явно расплачивается за ошибки, как свои собственные, так и чужие. В этой же небольшой статье было обращено внимание читателей на появление на горизонте большой политики новой фигуры - Руцкого. Несмотря на то что перестройка явила многих новых людей на политической сцене, этот человек обратил на себя внимание своей неожиданностью, когда он, будучи по внешним данным антиподом стандартному облику коммуниста и военного, со своими усами и дерзким поступком на внеочередном Съезде народных депутатов, изменил по существу всю направленность его работы, выступив с критикой позиции РКП и с заявлением о создании фракции "Коммунисты - за демократию". Далее в этом же номере под заголовком "ВНИМАНИЕ - РУЦКОЙ" опубликовано интервью с ним. "Я ведь тоже был верный марксист-ленинец, правда, у меня были командиры, которые научили думать, - говорит Руцкой в заключение своего интервью. - И я понял, что жизнь моя изменилась. А я вместе с ней". "Да, люди, убеленные сединами, прошедшие огонь и воду во имя своих идеологических идеалов теперь, как дети, пытаются извиняются, не стесняются говорить, что не понимали сути происходящего. " Ии в этом правда, и в этом драма, и в этом оптимизм предвещающий возможность очищения общества и каждого его члена, - подумала Инга Сергеевна, глядя на красивое, мужественное лицо Руцкого на фотографии в журнале. - И это нормально, если люди сейчас расставляются, как на шахматной доске. Меняется жизнь, ее направления, меняются фигуры на доске. Но фигуры эти появляются из тех же самых людей, из нас самих. Никто не прилетает из космоса. Наши люди, бывшие короли - ныне пешки, прежние пешки - ныне короли, - это все наши люди. Они будут сражаться, но только бы не до последней капли крови, только бы не до крови...".
      вопрос журналиста: "Какое ваше мнение о Б. Н. Ельцине?" − Руцкой, отделавшись обычным реверансом, стал говорить больше о себе, о своей программе, чем о Ельцине. Однако в конце интервью редакция в своей справке сообщила, что пока верстался номер, стало известно, что Борис Ельцин, баллотирующийся на пост президента России, назвал Александра Руцкого своим кандидатом в вице-президенты.
      Далее на глаза попалась газет "Семь дней", где публиковалась программа телевидения, в том, числе и связанная с предвыборной кампанией. На первой странице под заголовком: "Кандидаты в Президенты России названы" слова: 12 июня вам предстоит сделать выбор" - большие, четкие фотографии кандидатов в президенты России: размышляющего Бакатина, призывающего Ельцина, предупреждающего Жириновского, замкнутого в себе Макашова, молящего Рыжкова и угрожающего кулаком Тулеева. Под фотографиями каждого из кандидатов излагалась его краткая биография и кредо политической концепции. "Согласие - путь к решению наших проблем, - считает Вадим Бакатин". Ельцин - "убежденный сторонник радикального курса в проведении экономических и политических реформ, возрождении государственного суверенитета России". Лейтмотив предвыборной кампании Владимира Жириновского: "Я буду защищать русских и малые народы на всей территории России и СССР". Макашов: "Один из пунктов его предвыборной программы: возрождение патриотизма, традиций всех народов РСФСР". Рыжков: "За постепенное введение рыночных отношений, решительный противник "шоковой терапии" при преобразовании экономики и общественного устройства". Тулеев: "Позиция претендента - счастье и благополучие людей достигаются трудом каждого".
      Инга Сергеевна задумалась над своими прогнозами, и, как бывает, когда смотришь в упор в одну точку, застилающая глаза пелена смещает порой расположенность строчек и слов текста, так и теперь фотографии кандидатов в президенты ее взору предстали сдвинутыми вверх за жирную черную полосу, за которой были сведения о других передачах, и оказались прямо под надписью: "Спектакль Государственного академического Малого театра СССР". Она тряхнула головой: "Что за чушь, какой спектакль?" А потом, опомнившись, улыбнулась стихийной аналогии. "Ну и пусть - спектакль, а все равно это замечательно, что мы выбираем президента из шести кандидатов. Выбираем! И смотрим на них по телевизору не как на богов, спустившихся с небес, а как на живых людей, со всеми их судьбоносными и незначительными достоинствами и пороками". Все это внушает оптимизм, уверенность в необратимости перемен в обществе, в его движении к цивилизованным демократическим нормам жизни, к уважению права человека давать оценку своим лидерам, оценку выбора пути развития страны, к сближению с мировым сообществом и демократическими завоеваниями человечества.
      Читая газеты и глядя телевизионные программы, Инга Сергеевна все более проникалась какой-то подсознательной радостью и ощущением значимости и для нее лично тех новшеств в политической жизни, которые являла предвыборная кампания первого президента России. Эта предвыборная кампания представилась сейчас символом и результатом той огромной, явной и скрытой, устной и письменной, легальной и нелегальной борьбы за выход страны из тирании, тоталитаризма, неуважения прав и достоинства человека. И организатором этой борьбы, бесспорно, был Горбачев. И именно сейчас она испытала какой-то прилив вдохновенья написать давно задуманный доклад на тему: "Горбачев и его революция", которым планировала начать следующий учебный год в сети философских методологических семинаров. "Если вечерами за эту неделю, пока Александр в командировке, я подготовлю основу доклада, тогда все лето нечего будет беспокоиться, и в октябре мы начнем учебный год с этой темы", - заключила она, почувствовав усталость от избытка информации почерпнутой из периодики, которую перечитала в этот день.
      
      
      
      
      
      Глава 5. Базис и перестройка
      
      
      Время еще было не позднее, и ей захотелось немедленно приступить к работе, тем более что как типичная "сова" она наиболее эффективно всегда работала ночью. Она решила за эту неделю "одиночества" подготовить текст, который должен был вобрать все мысли, которые сейчас рождались, с тем, чтобы потом для доклада отобрать самое основное. Она всегда любила выполнять такую работу, готовясь к какому-то докладу или выступлению. Такой текст ни к чему не обязывал, его можно было писать без особых требований к редактированию, литературному оформлению. Образно этот текст можно отождествить с корзиной или миской, в которую хозяйка складывает отобранные продукты, для того чтобы затем приготовить деликатесное блюдо. Она подошла к стеллажам и достала огромную толстенную папку, в которой находились документы, литература, выписки из книг, газет, журналов, ее собственные ремарки, которые она собирала для подготовки этого доклада. Первым в стопке был 17-й номер журнала "Коммунист" за 1980 год. "Боже, каким это теперь кажется чудовищным и нелепым", - подумала Инга Сергеевна, читая такие строки оглавления, как "К. Черненко. Великое единство партии и народа; С. Шаталин. Улучшая методы социалистического хозяйствования; Н. Щелоков. Актуальные вопросы укрепления правопорядка".
      Следующим в стопке оказался 1-й номер "Коммуниста" за 1982 год. В его оглавлении девятнадцать заголовков из тридцати семи были связаны с именем Брежнева: Л. И. Брежнев. От автора. Предисловие к сборнику "О Ленине и ленинизме"; Л. И. Брежнев. К вьетнамским читателям; Л. И. Брежнев. Наша цель неизменна - добиться прочного мира. Ответы Л. И. Брежнева американской телекомпании Эн-би-си; Семидесятилетие товарища Л. И. Брежнева; Товарищу Брежневу Леониду Ильичу; Указ Президиума Верховного совета СССР о награждении Генерального секретаря ЦК КПСС, председателя Президиума Верховного совета СССР, маршала Советского Союза, товарища Брежнева Леонида Ильича Орденом Ленина и медалью "Золотая Звезда". Девятнадцать строк оглавления, связанных с именем Брежнева, охватывали всего двадцать одну страницу, а остальные восемнадцать строк, посвященные другим материалам, охватывали сто двадцать семь страниц. На двадцать первой странице было помещено письмо Брежнева в редакцию газеты "Правда". Выражая благодарность всем, кто обратился к нему с поздравлениями и пожеланиями, Брежнев свое небольшое послание завершает: "Все сказанное в мой адрес в эти дни я отношу ко всей нашей родной партии, которая поистине олицетворяет ум, честь и совесть нашей эпохи". Следующим за этим оказался одиннадцатый номер журнала "Вопросы философии", в котором первая часть была уже посвящена Обращению Центрального Комитета КПСС, Президиума Верховного Совета СССР, Совета Министров СССР и Коммунистической партии к советскому народу в связи с кончиной Брежнева. Вспомнилось то утро, когда, включив радиоприемник, вместо обычных программ она услышала траурные мелодии. Сообщений еще не было, но на улице и в институте ощущалось понимание того, что произошло. Не считаясь с неадекватностью реакции на траурную музыку, люди демонстрировали приподнятость, за которой стояла одолевавшая всех жажда перемен, которую сулило происшедшее, еще официально не объявленное.
      Главное, чего люди хотели, - это зауважать себя, потому что цинизм и самообман настолько пронизали все сферы жизни общества, что каждый уже ощущал себя участником всеобщей постыдной игры, унижающей его честь и достоинство, но из которой большинству не дано было выйти. Выйти - означало либо покинуть страну (в большинстве своем с огромным трудом и клеймом "враг"), либо вступить в конфликт с системой и оказаться в удушающем вакууме отторжения (на что не каждый был способен).
      Эта игра достигла своего пика с момента принятия Брежневской конституции. До этого на Брежневском XXV съезде КПСС был сделан "принципиальный" вывод о том, что в условиях развитого социализма роль партии в жизни общества возрастает. На основе этой концепции статья о партии в новой Конституции и была включена в политическую систему.
      Конституция эта, которая, как и Сталинская, должна была на бумаге утверждать "самые демократичные" демократические принципы, имела - и формально, и по существу - самую главную особенность, определяемую шестой ее статьей. В предыдущей Конституции 1936 года, знаменующей, как утверждалось, полную и окончательную победу социализма в СССР, хотя и закреплялась законодательно руководящая роль партии, статья о партии была записана под номером 126, где говорилось о праве граждан на объединение в общественные и политические организации.
      В новой, Брежневской конституции статья о партии была введена под номером 6 в первую главу "Политическая система". В ней было записано: "Руководящей и направляющей силой советского общества, ядром его политической системы, государственных и общественных организаций является Коммунистическая партия Советского Союза. КПСС существует для народа и служит народу". Вскоре после Конституционного закрепления возросшей роли партии, 26 апреля 1979 года, было принято постановление ЦК КПСС, в котором были сформулированы задачи улучшения идеологической и политико-воспитательной работы. Л. Брежнев на XXVI съезде КПСС об этом постановлении сказал, что "это - документ долговременного действия". В специальном разделе отчетного доклада Л. Брежнева на XXVI съезде КПСС (23 февраля 1981 года) под названием: "Идеологическая, политико-воспитательная работа партии" генеральный секретарь прямо указал на то, что все средства массовой информации являются не чем иным, как трибуной для идеологов. "Надежный канал повседневной информации, - подчеркнул Л. И., - 380 миллионов экземпляров газет и журналов, 75 миллионов телевизионных экранов загорается ежедневно в нашей стране. А это значит, что десятки миллионов семей имеют возможность ежедневно получать и необходимые разъяснения партийной политики, и новые знания, обогащаться умственно и духовно"... В связи с наличием большого числа пропагандистских передач на телевидении, которые, как правило, шли всегда по всем каналам одновременно, появился анекдот. Сидит человек у телевизора и крутит ручку переключателя каналов во время одной из таких программ, дабы найти что-то поинтересней, а ему диктор на каждом канале твердит: "Я тебе покручу, я тебе покручу!" Новый социальный заказ идеологии определялся необходимостью затушевывания все большего расхождения обещаний улучшения жизни страны с ее реальной экономической ситуацией.
      Листая и отбирая литературу, Инга Сергеевна натолкнулась на труды знаменитой Конференции по развитию производительных сил Сибири, проходившей в Академгородке в июне 1982 года. Подготовка к этой конференции, оргкомитет которой возглавлял Аганбегян, проходила почти два года. Собирались доклады для публикации, каждый из которых представлял нерадостные цифры обобщенного анализа разных сфер жизни Сибири. Аганбегян всех нацеливал на правдивый анализ с тем, чтобы во всеуслышание заявить о накипевших проблемах Сибири, к которым прибавились и проблемы БАМа. В кулуарах, во время заседаний оргкомитета в процессе подготовки конференции экономисты почти вслух говорили о том, что грядет неизбежный политический и всеохватывающий экономический кризис в стране. Эта видевшаяся им объективная неизбежность придавала всем какую-то смелость, поэтому все говорило за то, что конференция должна стать эпохальным событием в жизни Сибири по остроте заявленных на ней проблем и по уровню требований в их решении. На более чем десяти секциях планировалось обсуждение насущных проблем Сибири и разработка стратегии подступа к их решению, ибо уровень участников конференции был самый высокий, включая все высшее руководство Академии наук СССР, отраслевых Академий, представителей ЦК КПСС, первых секретарей обкомов КПСС, руководителей министерств, ведомств, отраслевых НИИ и вузов Сибири и Дальнего Востока. Организация конференции была осуществлена на уровне самых высоких стандартов, и у участников, собравшихся для регистрации в фойе Дома ученых утром 12 июня, до начала пленарного заседания настроение было приподнятым и оптимистичным.
       На пленарном заседании наряду с Аганбегяном выступали руководители Академии наук СССР, Академии медицинских наук, ВАСХНИЛ (Сельскохозяйственной академии), руководители министерств, ведомств, промышленных предприятий, руководители вузов, отраслевых НИИ. В докладах внимание было заострено на том, что отдача Сибири со стороны центра неадекватна тому, что дает Сибирь центру. Было подчеркнуто, что роль Сибири в развитии народнохозяйственного комплекса страны все возрастает, производительность труда здесь выше средне союзной на 19 процентов. Влияние сибирской экономики на развитие народнохозяйственного комплекса страны, как отмечалось на конференции, определяется, прежде всего, тем, что Сибирь удовлетворяет возрастающую долю общесоюзных потребностей в топливе, цветных металлах, лесопродукции, продуктах химической промышленности. Особое значение поставки продукции из Сибири имели для европейской части СССР и Урала, испытывающих дефицит энергетических ресурсов. К концу девятой пятилетки, например, из региона Сибири вывозилась половина добываемого топлива, за счет чего удовлетворялось около 20 процентов потребностей европейской части. В 1975 году, например, из Сибири было вывезено около 60 процентов продукции лесозаготовок и лесопиления. Наряду с этим Сибирь постоянно экспортировала зерно, картофель, мясомолочные продукты. Данные об экспортных поставках свидетельствовали, что валютная выручка от сибирских поставок составляла 50 процентов общего объема экспорта СССР. На фоне впечатляющих данных о месте Сибири в развитии народного хозяйства весьма драматично выглядели данные об уровне и качестве жизни сибиряков. В докладах были приведены данные о том, что сибиряки, которым, по расчетам медиков, необходимо употреблять, например, калорий животного происхождения на 29 процентов больше, чем жителям европейских районов, мяса и молока потребляют значительно меньше, чем в стране в целом из-за дефицита продуктов и невысокого уровня доходов, а уровень развития социально-бытовой сферы здесь настолько отстает от общереспубликанского, что Сибири потребовалось бы 25-30 лет, чтобы достигнуть среднереспубликанских темпов строительства жилья и других объектов культурно-бытового назначения. В связи с названными и многими, многими другими фактами состояния социально-экономической ситуации в Сибири Институтом экономики и организации промышленного производства Сибирского отделения Академии наук СССР, руководимом Аганбегяном, был сформулирован вывод о том, что для выравнивания уровня жизни сибиряков необходимы не только такие, как во всей РСФСР, но повышенные темпы развития всех сфер жизнеобеспечения.
      В таком же ключе были почти все доклады руководителей секций, в которых были представлены конкретные факты, иллюстрирующие тревожную ситуацию в социально-экономической и бытовой сферах в разных регионах и отраслях народного хозяйства Сибири. Наиболее впечатляющими были данные, представленные пришедшим на смену Казначееву новым председателем президиума Сибирского отделения Академии медицинских наук, академиком Бородиным. В основу его доклада легли материалы работы секции по проблемам здоровья населения Сибири, которые готовились за два года до конференции. Медики забили тревогу о неблагоприятных тенденциях в показателях демографии, здоровья, смертности (особенно детской) в этом регионе страны. Они настаивали на новой концепции в подходах к развитию производительных сил Сибири. Согласно этой концепции, критерий здоровья населения должен быть заложен в создании и оценке эффективности всех блоков программы "Сибирь", проект которой обсуждался на этой конференции. Аганбегян решительно поддержал это предложение, поскольку его институт активно сотрудничал с Сибирским отделением Академии медицинских наук и он стремился к тому, чтобы во всех документах, которые они готовят в правительственные органы, присутствовали данные сибирских медиков о состояния здоровья населения в Сибири и их предложения по изменению ситуации к лучшему. Однако присутствующий на конференции секретарь ЦК КПСС Михаил Зимянин в своем выступлении, построенном на демагогических призывах о том, что монолитные интересы государства в целом должны быть превыше региональных амбиций, тоном, вызвавшим легкое оцепенение своей неадекватностью настроению зала, обернув недобрый взгляд к Аганбегяну, подчеркнул, что всяким выводам и замечаниям по поводу якобы несправедливого отношения к отдельным регионам, в том числе и к Сибири, со стороны центра, будет дана должная оценка в ЦК...
      Речь Зимянина была полна пафоса, который вопреки его стараниям таял в пустоте, поскольку сама атмосфера конференции отвергала этот идеологический цинизм и оторванность руководителей от реальных нужд страны. В кулуарных беседах этот доклад откликался либо сатирическими репликами, либо возмущением. Даже беспартийный, избегавший всяких партийных тем, всегда деликатный и интеллигентный академик Боресков и тот не удержался, бросив реплику по поводу выступления Зимянина: "Только тягостное чувство это может вызвать". Социально-психологическая атмосфера общества с времен хрущевской перестройки таила в себе взрывоопасные заряды проявления в прямой или косвенной форме анализа реального положения дел в стране, стремления к свободе и переменам. Правозащитное и диссидентское движение, начало новых волн эмиграции, подтекст и прозрачность аналогий в произведениях литературы и искусства, увеличивающееся число поездок, несмотря на все ограничения, советских людей за границу и приезд иностранцев в СССР, - все это, вопреки всем препонам, объективно влияло на общественное сознание и в то же время отражало его. И это, наряду с провалами в экономике, требовало все большего применения "идеологического оружия". "Там, у них, - конечно, лучше бытово, Так, чтоб ты не отчебучил ничего... От подарков их сурово отвернись! Мол, у самих добра такого - завались..." - пел Высоцкий о наставлениях одного из многочисленных "инструкторов", призванных "вправлять мозги всем", кто ездил за рубеж и встречался с иностранцами. Однако и эта едкая сатира поэта порой меркла перед реальными "наставлениями" о том, как нужно нашим людям воспринимать успехи цивилизованного мира. Именно поэтому в эти годы роль партии и идеологических сторон ее деятельности были подняты на небывалую высоту. Сеть политического просвещения, методологические семинары, "Ленинские чтения", "философско-методологические" (а чаще идеологические) конференции обрели статус важнейшей, высоко материально-технически оснащенной сферы жизни общества. Всюду возводились новые респектабельные Дома политпросвещения и здания партийных комитетов всех уровней в условиях сокращения финансирования библиотек, музеев, где под угрозой находились уникальные книжные собрания и произведения искусства. Полит просветительские издательства всегда имели зеленую улицу и в сравнении с другими платили высокие гонорары авторам. Политиздат считался одним из самых престижных и платящих высокие гонорары издательств. Причем гонорары выплачивались независимо от спроса, а определялись объемом публикации, то есть количеством страниц. Инга Сергеевна листала периодику и толстые книги для того, чтобы несколькими штрихами воспроизвести картину времени, которое предшествовало непосредственно приходу Горбачева. Вспоминалась идеологическая чехарда, в которой и она, как и все философы, была задействована в период правления Андропова. Он был избран генеральным секретарем 12 ноября 1982 года, с первых дней взбудоражив общественную жизнь попытками борьбы с коррупцией, сопровождавшейся нарушением элементарных прав человека. Люди стали бояться ездить в командировки, появляться на улице или в магазине в рабочее время, чтобы не быть схваченными теми, кому было дано право в каждом подозревать прогульщика, хапугу, спекулянта. Но вместе с тем эта борьба, которая хоть и носила названные выше уродливые формы, все же начала вносить какую-то струю оптимизма самим фактом новизны, движения в обществе, уставшем от брежневского застоя. Но и Юрий Владимирович, прежде всего, взялся за развитие идеологической работы. Уже в февральском номере журнала "Коммунист", то есть спустя несколько месяцев после восшествия на высший пост в стране, он опубликовал статью к 165-летию со дня рождения и 100-летию со дня смерти К. Маркса под названием: "Учение Карла Маркса и некоторые вопросы социалистического строительства". Эта статья, хоть и была очередным дифирамбом социализму и коммунизму, все же содержала ряд положений, вызвавших нотки оптимизма у зашоренных обществоведов, поскольку "обещала" расширение горизонта исследований реального состояния общества. Тезисы статьи Андропова о том, что "страна находится в начале" длительного процесса "совершенствования развитого социализма", а также то, что "конкретные исторические пути становления социализма пролегли не во всем так, как предполагали основоположники нашей революционной теории", были восприняты обществоведами как откровения. Эти слова Андропова на фоне все чаще появляющихся публикаций о беспрецедентных разоблачениях организованной преступности, связанной с высшими эшелонами власти, сулили какое-то новое качество общественной жизни. С одной стороны, всем, уставшим от однообразия, беспросветности и лживости застоя, хотелось перемен, новизны, хоть какого-то движения, которое внес Андропов своими первыми необычными шагами. С другой - людям, запуганным драматическим прошлым, трудно было верить и ожидать чего-то от генерального секретаря ЦК КПСС, в прошлом возглавлявшего КГБ.
      Драматизм этого социально-психологического состояния был выражен в появившемся тогда анекдоте. "Андропов поставил у себя в кабинете бюст Пушкина. "А почему у вас, Юрий Владимирович, стоит Пушкин, а не Ленин или Дзержинский?" - спрашивают генсека посетители. - "Так ведь он же сказал: "Души прекрасные порывы"...". Вместе с тем Юрий Владимирович, демонстрируя свой повышенный интерес к теоретическим размышлениям о марксизме, основным постулатом которого является утверждение первичности бытия по отношению к сознанию, проявлял неустанную заботу об общественном сознании, уделяя первостепенное внимание идеологии. Через несколько месяцев после статьи о Марксе, то есть 14 июня 1983 года, он не нашел проблемы более важной для созыва пленума ЦК КПСС, чем "Актуальные вопросы идеологической работы". Выступая на этом пленуме, генсек подчеркнул: "Наш пленум обсуждает один из коренных вопросов деятельности партии, одну из важнейших составных частей коммунистического строительства. К чему сводятся главные задачи в идеологической работе в современных условиях? Первое. Всю нашу идеологическую, воспитательную, пропагандистскую работу необходимо решительно поднять на уровень тех больших и сложных задач, которые решает партия в процессе совершенствования развитого социализма. Партийные комитеты всех ступеней, каждая партийная организация должны понять, что при всей важности других вопросов, которыми им приходится заниматься (хозяйственных, организационных и иных), идеологическая работа все больше выдвигается на первый план. Мы ясно видим, какой серьезный ущерб приносят изъяны в этой работе, недостаточная зрелость сознания людей, когда она имеет место. И наоборот, мы уже сегодня хорошо чувствуем, насколько возрастают темпы продвижения вперед, когда идеологическая работа становится более эффективной, когда массы лучше понимают политику партии, воспринимая ее как свою собственную, отвечающую кровным интересам народа". Этот пленум, который обществоведы, вдохновленные названной выше статьей Андропова, ждали как нового приоткрытия форточки для объективного анализа состояния общества, вызвал, однако, смятение и растерянность. С одной стороны, Андропов в своем докладе произнес фразу, в которой многие хотели видеть программу, нацеленную на новый взгляд на состояние дел в стране: "Между тем, если говорить откровенно, - отметил генсек, - мы еще до сих пор не изучили в должной мере общество, в котором живем и трудимся, не полностью раскрыли присущие ему закономерности, особенно экономические. Поэтому порой вынуждены действовать, так сказать, эмпирически, весьма нерациональным способом проб и ошибок". Перефразируя слова одного из героев пьесы Островского, можно сказать, что этот тезис Андропова "много стоил". Он хоть и содержал в себе, с одной стороны, запрос на индульгенцию от явных ошибок и просчетов в "политике партии и правительства", но, с другой - он словно позволил признать их. Кроме того, заявление о том, что "приходится действовать... эмпирически... методом проб и ошибок", по своей сути давало понять, что "ясный, светлый путь" построения общества всеобщего благоденствия еще никак не проложен...
      Инга Сергеевна вспомнила, как в автобусе по дороге из города в Академгородок она встретила коллег, которые обсуждали выступление Андропова и тихо, шепотом комментировали его, не веря все же до конца, что то, что дозволено говорить генсеку, можно говорить и им, тем более что всеобщее смятение вызвал доклад на этом же пленуме К. Черненко на тему: "Актуальные вопросы идеологической, массово-политической работы партии". Его высказывание по поводу генетики было воспринято как начало новой кампании против генетики, а вслед за ней и закручивания гаек, в силу чего директор Института цитологии и генетики, академик Дмитрий Константинович Беляев, одним из первых возглавивший движение за реабилитацию и развитие генетики в хрущевскую оттепель, теперь в знак протеста отказался возглавлять научный совет философских семинаров Сибирского отделения Академии наук.
       А между тем партийная машина наращивала усилия в области идеологической работы. И чем меньше она могла справляться с насущными задачами страны, тем больше ей было необходимо демонстрировать свой "неустанный труд", каковым могла быть только идеологическая работа. Тут Инга Сергеевна вспомнила, как в эти дни на одном из методологических семинаров в Доме политпросвещения, посвященном социально-экономическим проблемам в стране, она во время обеденного перерыва оказалась за столом с одним из партийных функционеров.
      Они закончили обедать, когда кафе уже было почти пустым, и, выходя вместе, продолжали обычный для этих встреч разговор комментариями о семинаре.
      "Ничего у нас не выйдет, пока партия у руля", - вдруг шепнул ей на ухо партийный функционер, взяв ее под руку при выходе из кафе. Инга Сергеевна, решив, что это провокация, почувствовала, как дрожь прошла по всему ее телу. Впоследствии этот человек стал одним из тех, кто активно поддерживал в Новосибирске горбачевские демократические преобразования. Прервав чтение и воспоминания, она вышла в кухню и, выпив там полчашки крепкого кофе, снова вернулась к письменному столу. Сейчас она ощутила необходимость вспомнить и разобраться с чего началась перестройка, что непосредственно ей предшествовало. Отобрав следующую стопку литературы, Инга Сергеевна стала искать первые упоминания фамилии Горбачева. В 13-м номере "Коммуниста" за 1983 год она нашла материал о встрече 15 августа в Центральном комитете КПСС с ветеранами партии, которую открыл Горбачев. Комментарии к этому совещанию свидетельствовали о том, что на этом "важнейшем мероприятии страны выступил генеральный секретарь ЦК КПСС, председатель президиума Верховного совета СССР товарищ Ю. В. Андропов". Юрий Владимирович в своем пятистраничном выступлении основное внимание уделил проблемам идеологической работы. "Мы справедливо говорим, - отметил он, - об идеологическом обеспечении экономической работы. Но не меньшее, если не большее, значение имеет экономическое или - шире - социальное обеспечение идеологической работы. Ведь всякого рода беспорядок, бесхозяйственность, нарушения законов, стяжательство обесценивают работу тысяч агитаторов и пропагандистов. Следовательно, говоря об улучшении, - подчеркнул генеральный секретарь, - идеологической работы, мы имеем перед собой комплексную, многоплановую задачу, решение которой предполагает активные действия на всех направлениях".
      Инга Сергеевна продолжала листать журналы и во 2-м номере "Коммуниста" за 1984 год вновь обнаружила имя М. Горбачева. Член Политбюро ЦК КПСС М. С. Горбачев в своем коротком, на полстраницы, выступлении подвел итоги внеочередного пленума ЦК КПСС, прошедшего, - как подчеркнул оратор, - "в обстановке единства и сплоченности". На этом пленуме, проведенном в связи с кончиной Андропова и избранием Черненко генеральным секретарем ЦК КПСС, "с чувством огромной ответственности перед партией и народом, - подчеркнул М. С. Горбачев, - решены вопросы преемственности руководства".
      Далее в отобранной для доклада литературе фамилия Горбачева появилась в 56-м номере журнала "Коммунист" за этот же год. Это было выступление депутата М. Горбачева, в котором он предложил внести на рассмотрение первой сессии Верховного совета одиннадцатого созыва поддержанное партийной группой Верховного совета и Совета старейшин предложение избрать избранного на прошедшем накануне пленуме ЦК КПСС генерального секретаря ЦК КПСС К. Черненко "председателем президиума Верховного Совета Союза Советских Социалистических Республик". Оглавления журналов пестрели свидетельствами неустанной заботы "руководящей и направляющей силы общества" об идейно-политическом воспитании трудящихся. В 13-м номере "Коммуниста" за 1984 год в своей статье "Партия и комсомол на современном этапе развития советского общества" секретарь ЦК КПСС Е. Лигачев подчеркивал: "Важнейшим направлением всей жизни и деятельности ВЛКСМ всегда была, есть и остается идеологическая, политико-воспитательная работа среди комсомольцев, молодежи".
      Весь этот идеологический гул, преследующий цель держать в узде общественное сознание и общественное поведение, не вызывал уже никаких эмоций у населения, приспособившегося жить в полном несоответствии с тем, что говорилось вслух в угоду идеологии. Но только для одного слоя населения эта идеологическая чехарда имела значение подлинной фиесты, где каждый находил для себя сферу деятельности, значимую и хорошо поощряемую верхами. Этим "слоем" были идеологические работники всех мастей... Никакие производственные планы и срочные дела, никакие планы в области основной деятельности предприятий и учреждений не могли быть приняты в расчет, когда нужно было провести партийное собрание, методологический семинар, политучебу, семинар "об итогах... съезда, пленума, совещания, статьи в "Правде", "Коммунисте" и т. п." И хоть труд этот был не из легких, потому что работникам идеологического фронта нужно было затратить немало усилий, чтобы найти в текстах докладов, решений и т. п. хоть одну мысль, одну фразу, которая бы отражала по существу что-то новое, вокруг чего бы можно было строить обсуждение, все же недостатка в желающих заниматься этой деятельностью никогда не было. "Правление" Черненко также было ознаменовано первостепенным вниманием к "самой главной" задаче летящей к кризису страны.
      В приветственной речи, произнесенной им через несколько месяцев по восшествии "на престол" на Всесоюзной научно-практической конференции: "Совершенствование развитого социализма и идеологическая работа партии в свете решений Июньского (1983 года) пленума ЦК КПСС", генеральный секретарь ЦК КПСС Черненко отметил: "...Исключительно велико значение идеологической, политико-воспитательной работы. Она поднимает миллионы советских людей на самоотверженную борьбу за интенсификацию производства, ускорение научно-технического прогресса, за экономию материальных ресурсов, высокую производительность на каждом рабочем месте". На этой конференции выступил после приветствия Черненко с основным докладом на тему "Живое творчество народа" Горбачев.
      На семинаре в Доме политпросвещения этот доклад преподносился как новое откровение, как новый, "интеллектуальный" подход к идеологической работе. По существу, внешне в докладе не содержалось принципиально чего-то нового, "смелого" по сравнению с тем, что уже "заявил" в своей статье о К. Марксе и речи на Июньском (1983 года) пленуме Андропов: о новом взгляде на этап социалистического строительства, о необходимости отказаться от упрощенной трактовки "известного тезиса о соответствии производственных отношений производительным силам при социализме, согласно которому это соответствие чуть ли не автоматически обеспечивает простор развитию производительных сил"; о необходимости повышения эффективности народного хозяйства и др.
       Однако резонанс от этого доклада был обусловлен тем, что в нем, как и во всех последующих выступлениях Горбачева, присутствовало какое-то "двойное дно", контекст, закодированный "месседж" содержащий его подлинные мысли, для полного выражения которых он словно ждал соответствующего времени и уровня общественного сознания. В 1984 году имя Горбачева среди общественности стало известно еще и в связи с его поездкой в Англию, после которой "в народе" ходили легенды о том, что он очаровал Маргарет Тэтчер своей образованностью, прекрасным английским, на котором якобы изъяснялся без переводчиков, своими прекрасными манерами. В 55-м номере журнала "Коммунист", посвященном материалам внеочередного пленума ЦК КПСС в связи с кончиной Черненко, а также избранием Горбачева генеральным секретарем, Инга Сергеевна с особым вниманием перечитывала материалы пленума, связанные с избранием Горбачева.
      
      
      x x x
      
      
      Тогда ходили слухи о том, что избранию Горбачева предшествовала ожесточенная борьба в Политбюро. Но у гуманитарной интеллигенции почему-то сомнений не вызывал тот факт, что избрание кого-либо из "старой гвардии "политбюровцев"" уже объективно было невозможно и противоречило интересам самого Политбюро, поскольку цинизм в народе по отношению к ним, особенно после этих, следующих друг за другом похорон, ставших олицетворением их ухода в небытие, достиг своего предела. И было ясно, что хотят они того или нет, но они вынуждены выставить новую, не надоевшую, респектабельную фигуру, чтобы повысить в народе уважение к ним и показать их способность еще кого-то чем-то удивить. Подтверждение этому дает книга Бориса Ельцина "Исповедь на заданную тему". На стр. 103 он пишет: "Большая группа первых секретарей сошлась во мнении, что из состава Политбюро на должность генсека необходимо выдвинуть Горбачева - человека наиболее энергичного, эрудированного и наиболее подходящего по возрасту... В Политбюро... наша твердая решимость была известна участникам заседания... Гришин и его окружение не рискнули что-либо предпринимать, они осознали, что шансы их малы, а точнее, равны нулю, поэтому кандидатура Горбачева прошла без каких-либо сложностей".
      Перечитывая периодику тех лет, Инга Сергеевна выделила в своих записях те материалы, фразы, замечания, которые очень четко вскрыли сомнения, тревоги и предчувствия членов Политбюро при выдвижении Горбачева. Из всего было видно, что стоящие "у руля" понимали, что из двух зол (одно, связанное с угрозой полного отмежевания от них народа в случае определения на пост генсека кого-то из "старой гвардии", другое - с неясностью перспектив, которые им сулит хоть и из их круга, но нового поколения фигура) им нужно выбрать наименьшее. Их выбор был подобен выбору тяжело больного перед хирургической операцией: без операции - он обречен, с операцией - может, и выживет. И, остановившись на Горбачеве, они хотели, очевидно, себе внушить, что получили надежду выжить. Сейчас, перечитывая материалы пленумов, содержащие информацию об избрании генеральных секретарей, занявших этот пост после кончины Брежнева, Инга Сергеевна, заряженная исследовательским интересом, провела сравнение этих материалов. И это сравнение выявило существенное отличие процедуры выдвижения Горбачева от выдвижения его предшественников.
      Например, представление Андропова совмещалось в речи Черненко с траурной речью, посвященной кончине Брежнева; представление самого Черненко на пост генсека выражалось в нескольких абзацах траурной речи по поводу кончины Андропова председателя Совмина Н. Тихонова. Представление же Горбачева на пост генерального секретаря на пленуме ЦК КПСС было выделено отдельной речью А. Громыко, которую он произнес после небольшой траурной речи по поводу кончины Черненко, зачитанной Горбачевым. Если в словах, посвященных представлению в генсеки Андропова и Черненко, содержалось стандартное перечисление их достоинств и заслуг (преданность делу ленинской партии, партийная скромность, уважение к мнению товарищей, заслуги в области внешней и внутренней политики и т. п.), то речь Громыко, посвященная Горбачеву, по тональности и акцентам представляет собой нечто новое и выглядит странной, подобострастно-заискивающей (неизвестно перед кем, но именно заискивающей, словно перед необратимой судьбой). "Он всегда держит в центре внимания суть вопроса, содержание его, принципы, высказывает прямо свою позицию, нравится это собеседнику или, может быть, не вполне нравится, - говорит Громыко о Горбачеве. - Высказывает с прямотой, ленинской прямотой, и дело уже собеседника - уходить с хорошим или нехорошим настроением: если он настоящий коммунист, то он должен уходить с хорошим настроением...".
      Речь Громыко со всей очевидностью иллюстрирует, с одной стороны, страх перед этой новой, объективно навязанной им жизнью фигурой, с другой - желание "наставить" Горбачева на предотвращение того, чего они подсознательно боялись и неизбежность чего они предчувствовали. "Мы живем в таком мире, - подчеркивает Громыко, когда на Советский Союз наведены, фигурально выражаясь, разные телескопы, и их немало, - и большие, и малые, и на близком расстоянии, и на далеком. И, возможно, больше на далеком расстоянии, чем на близком. И смотрят: как бы это, в конце концов, в советском руководстве найти какие-то трещины. - Инга Сергеевна подчеркнула это слово. - Я заверяю, что десятки и десятки, раз мы были ознакомлены с соответствующими фактами, наблюдая их. Если хотите, были свидетелями разговоров, гаданий шепотом, полушепотом: кое-где за рубежом жаждут увидеть разногласия в советском руководстве. Конечно, это появилось не сегодня и не вчера. На протяжении многих лет наблюдается это явление. Единодушное мнение Политбюро: и на сей раз, - Инга Сергеевна снова сделала пометку, - мы, Центральный комитет партии и Политбюро, не доставим удовольствия нашим политическим противникам на этот счет". Уже собравшись закрыть журнал, Инга Сергеевна вдруг обнаружила под рубрикой: "Дело всей партии" статью первого заместителя заведующего Отделом пропаганды ЦК КПСС В. Захарова "Методологические семинары в системе партийной учебы". Философы ждали появления этой статьи, ибо в ней подтверждалось: "Особое значение имеет одна из форм этой работы - философские (методологические) семинары, организуемые для повышения идейно-политического уровня высококвалифицированных научно-технических кадров и художественной интеллигенции". "Но статья эта, - подумала Инга Сергеевна, - уже появилась (что мало кто еще себе представлял) в совершенно иную эпоху, и потому то, что содержалось в этом, 5-м номере журнала "Коммунист", - информация об избрании Горбачева в генсеки и меры по укреплению идеологической работы, в том смысле, как она разумелась ранее, - уже явления, взаимоисключающие одно другое. И те, кто это писал, и те, кто это читал, не понимали еще тогда, что в их жизни наступила новая эра, которая расставит их в жизни. Но расставит не как на шахматной доске, ибо на шахматной доске все подчиняется определенным законам и правилам"...
      Инга Сергеевна так увлеклась работой, что совершенно не заметила, что стрелка часов уже приближалась к часу ночи. Она закрыла папку и стала складывать в стопку литературу, над которой работала. С журнала "Коммунист" на нее глянуло лицо Горбачева − на шесть лет моложе. Уставившись на его портрет, Инга Сергеевна, ничего не зная (кроме опубликованных официальных сведений) о его биографии, попыталась представить процесс его становления как личности. Очевидно, Горбачев рос в семье, где царила особая солидарность всех ее членов. В такой семье ни у кого нет тайн друг от друга, все решается сообща и все приобщены к труду во благо семьи. Такие семьи, которые идеология окрестила "мещанскими", вопреки ярлыку, способствовали сохранению семейных ценностей, находящихся под угрозой разрушения в условиях идеологических постулатов о превалировании государственных ценностей над личностными, размежевания семей комсомольскими и партийными путевками, всевозможными оргнаборами, культами павликов Морозовых и тому подобным.
      Судя по всему, семья Горбачева принадлежала к такому типу семей, где царил особый аристократизм духа, который бывает и в самых простых, малообразованных семьях, где основой существования является твердый нравственный стержень. Суть этого стержня в культе порядочности, уважении друг к другу, исключения унижения чувства собственного достоинства любого из членов семьи, независимо от возраста, в том числе и детей, особые принципы взаимоотношения между поколениями, определяющие почтение младших к старшим, и особые принципы отношения к женщине (жене, матери). Такие семьи при различии обычаев и традиций быта чем-то одинаковы у всех народов, являя пример тех вечных ценностей, на которых мир держится. В этих семьях, как правило, дети (даже немолодого возраста) испытывают трепет, слыша замечание или упрек родителей в неправильном, с позиций принципов этой семьи, поведении, поступке... Из этой среды, - где все ясно и "правильно", юный Горбачев попадает в Москву, в самое труднодоступное и самое престижное учебное заведение страны - в Московский университет. Что могло это дать ему как личности? Естественно, Московский университет, как все вузы, а может, более всех вузов страны был болен идеологизацией. Но все же в этом, одном из лучших вузов страны Горбачев изучал римское право, теорию и историю государства и права, историю политических ученый и многие науки об обществе, знание которых дает глубокое представление о закономерностях общественного развития. Однако, выбрав юридическую профессию, он не мог не окунуться в характерную ситуацию, которая содержала в себе один из многих парадоксов советской действительности. Суть этого парадокса состояла в том, что, с одной стороны, профессия юриста, облаченная в реальную и в то же время приукрашенную романтику, всегда являлась и, очевидно, будет являться одной из самых привлекательных. С другой стороны, нивелирование значимости законности при Сталине, реплика утописта Хрущева о том, что у нас в стране (освещаемой "зияющими" огнями приближающегося коммунизма) перепроизводство юристов, которые не очень будут нужны в условиях, когда юридические кодексы будут заменены "Моральным кодексом строителя коммунизма". Это крайне негативно отразилось на отношении к юристам в обществе в то самое время, когда Горбачев начинал свою трудовую карьеру. И этот парадокс объективно разрешался обществом также парадоксально. Большинство из поступающих на юридические факультеты "в уме держали" те трудности, которые у них могут возникнуть с поисками работы по профессии.
      Именно этим, очевидно, можно объяснить и то, что Горбачев получил еще одно (аграрное) образование "на всякий случай", "про черный день", с учетом непредсказуемости часто карьеры партработника и трудностей с работой у юристов. Казалось бы, секретарь горкома - юрист! Много ли таких сыщешь, тем более что в "кулуарах" интеллигенции нередко звучали "завистливые" реплики, что на Западе политические и государственные деятели (мэры, губернаторы, сенаторы и т. п.) чаще всего юристы. Так что же может звучать красивее и цивилизованнее, чем "секретарь горкома - юрист!" Но нет! Михаил Сергеевич приобретает земную (в прямом смысле), всегда позволяющую иметь надежду быть у дел вторую профессию агронома-экономиста. И, наверное, не однажды он себе самому либо жене говорил: "Если что, уйду в агрономы"... В семьях, к которым, вероятно, принадлежала семья Горбачева, само собой разумелось единство и солидарность во всем. Это, очевидно, явилось причиной того, что и Раиса, красивая, яркая, с независимым характером, отказавшись от столичной аспирантуры, поехала в провинцию за мужем, о будущей карьере которого (как большинство людей в начале пути) она могла иметь лишь очень смутное представление. Трудно представить себе молодую женщину с духовными потребностями (о чем говорит сам факт поступления на философский факультет после окончания школы с золотой медалью), которая бы не мечтала жить в Москве. И то, что она последовала за мужем, нельзя назвать таким уж естественным поступком. Примеры Академгородка свидетельствовали о том, что далеко не всегда жены (даже тех, кто ехал в Городок за титулом академика со всеми связанными с этим статусом привилегиями) соглашались бросать ради этого Москву, Ленинград и оставались жить там, обрекая мужей на весьма непростую личную жизнь... Но для Горбачева, по-видимому, такие варианты были исключены по определению, потому что его "правильность" в личной жизни с самого начала определяла для жены его надежность, и рядом с этой надежностью все другое казалось "неконкурентоспособным". Косвенно это подтвердил широко обсуждавшийся ответ Горбачева на вопрос иностранного журналиста о том, что он обсуждает с женой. Михаил Сергеевич ответил: "Все". Другой политик в этой стране на его месте, скорее всего, ответил бы по-другому, чтобы не дразнить и так недоброжелательно настроенное к его жене немалое число людей. Но Горбачев ответил именно так, потому что это естественная для него норма поведения. Он так живет, он так думает, он не может поступать иначе.
      "Сталинская компания" расплачивалась свободой и жизнью своих жен ради своих личных интересов, а Горбачев не хотел платить даже престижем своей жены как женщины.
      
      
      x x x
      
      
      На следующий день, придя с работы сразу после обеда, Инга Сергеевна снова засела за доклад, работа над которым все более ее увлекала как процесс решения интересной и трудной задачи. Она принялась перелистывать лежащую на столе литературу, а память изымала из своих кладовых все новые и новые подробности тех лет. Как-то, придя в редакцию газеты Сибирского отделения Академии наук "Наука в Сибири", она услышала там разговор о том, что будет готовиться сборник или коллективная монография, посвященная социально-экономическим проблемам Сибири, где ключевое слово будет "ускорение", и что "ускорение" - главный элемент концепции нового руководства страны в решении социально-экономических проблем. Вскоре это подтвердилось всем ходом первых шагов деятельности нового генсека. Свою речь 8 апреля 1985 года (то есть менее чем через месяц после избрания) на встрече с руководителями промышленных объединений и предприятий, колхозов и совхозов, производственных бригад со специалистами и учеными Горбачев начал с вопроса о необходимости ускорения научно-технического прогресса. 17 мая 1985 года, выехав в свою первую командировку после того, как Центральным Комитетом на него были "возложены новые обязанности", как он сам подчеркнул, Горбачев в своей речи на собрании актива ленинградской партийной организации особое внимание уделил необходимости усиления активности в решении задач ускорения научно-технического прогресса и развития экономики. Это выступление было показано по телевидению и произвело оглушительное впечатление на народ.
      Сама форма, сам дух выступления представлял собой нечто новое, непривычное. Он свободно владел текстом, вдохновенно, как-то не дистанционно, а непосредственно обращаясь к аудитории, не только к той, что в зале, но ко всей стране. Это выступление, в котором он, кстати, произнес слова о том, что нужна "перестройка умов хозяйственников", внесло какую-то новую струю в общественное сознание, которое, казалось, уже навсегда атрофировалось для восприятия выступлений генсеков. Популярность Горбачева в народе росла буквально с каждым днем. Его внешняя подтянутость, моложавость, всегда появляющаяся рядом с ним элегантная, модно одетая жена - все внушало веру в новизну и развитие. Через месяц (11 июня 1985 года) Горбачев выступил с докладом на совещании в ЦК КПСС по вопросам ускорения научно-технического прогресса. Еще через месяц (12 июля 1985 года) принимается постановление Центрального Комитета КПСС "О широком распространении новых методов хозяйствования и усилении их воздействия на ускорение научно-технического прогресса". После доклада Горбачева на XXVII съезде КПСС, в котором самый большой раздел назывался "Ускорение социально-экономического развития страны - стратегический курс", слово "ускорение" стало самым употребляемым в средствах массовой информации при обсуждении производственных проблем на собраниях предприятий и учреждений. Вся атмосфера того времени глубоко врезалась в память, потому что при всей похожести на предыдущие "кампании" в ней было что-то принципиально новое, во что тогда еще, скорее, хотелось верить, чем реально верилось. Но все же народ был заряжен энергией созидания, открытости, солидарности друг с другом и с тем, кто эту новизну олицетворял. Но не может эта шестая часть земли так жить! На протяжении семидесяти лет она существовала в противостоянии как внутри, так и с внешним миром. И потому даже в этой миролюбивой, необычно гармоничной атмосфере солидарности в созидании, которая возникла с началом перестройки, повод для противостояния не заставил себя долго ждать... Память вернула к временам, когда в Академгородке развернулась антиалкогольная кампания. Все начиналось как будто безобидно, с лекции академика Углова. За несколько месяцев до событий Инга Сергеевна случайным образом оказалась с академиком Угловым в одно и то же время в Кисловодске в санатории имени Горького. Этот санаторий отличался тем, что по традиции там в основном отдыхали представители творческих профессий (ученые, литераторы). Федор Углов был там с женой. Девятьсот четвертого года рождения, маленький, щупленький, с недоброжелательным морщинистым лицом, он был полным контрастом жене - свежей, красивой, статной, высокой, приветливой женщине, намного его моложе. Вместе с тем в паре они излучали обоюдный психологический комфорт, взаимопонимание и единство. На традиционной встрече с интересными людьми из отдыхающих, которые всегда устраивались в библиотеке этого санатория, в один из дней выступил Углов со своей антиалкогольной лекцией. Лекция была интересной, но во многом спорной с точки зрения других ученых-медиков из отдыхающих в санатории и присутствовавших на лекции. Когда же Инга Сергеевна узнала, что Углов собирается приехать в Академгородок, она не загорелась желанием пойти на его лекцию в Доме ученых и встретиться с ним, в силу чего вообще забыла о ней в день приезда академика.
      Однако резонанс от этой лекции был неожиданно (может, даже для самого Углова) потрясающим. Уставшие от застоя, который все больше стал поражать и жизнь Городка, те, кто не состоялись в науке, либо не удовлетворили все свои амбиции и потому не имели возможности применить свою энергию в условиях замкнутого пространства и ограниченных возможностей жизни Городка, подхватив крайне выгодные для спекуляций идеи Углова о безусловном − всегда, во всех количествах и при всех условиях − вреде алкоголя, создали ДОТ - Добровольное общество трезвенников, которое даже в видавшем виды в области социальной активности Академгородке не имело себе равных. Отличие этого движения от всех имевших здесь место состояло еще и в том, что оно в своей основе с самого начала несло атмосферу зла и ненависти. Все те, для кого "неплохо выпить" на многочисленных вечеринках, посиделках, банкетах (представлявших один из любимых видов развлечений жителей Академгородка) было нормой, теперь обратились в оголтелых трезвенников, готовых обрушиться с оскорблениями на любого, кто не последовал их примеру. Они выслеживали каждого, особенно среди ученых высокого ранга, кто покупал что-то из алкогольных напитков, чтобы на основании этого факта написать клеветническое письмо в ВАК и другие инстанции с требованием лишить виновного ученых степеней и званий за "аморальное" поведение. Все свои комплексы и всю свою зависть дотовцы теперь могли упоенно компенсировать в этой антиалкогольной борьбе. Среди тех, кто подхватил антиалкогольную компанию, были многие, кто наивно, вопреки урокам истории, полагал, что от порока общества, каковым был алкоголизм (в значительной степени как результат всего комплекса социально экономических проблем), можно избавиться путем запретов. Но зачинщиков этого движения в основном мало волновали проблемы алкоголизма в стране. Лозунги и спекулятивные выводы позволяли им ниспровергать авторитеты, включая и "верхи власти", что после брежневской эпохи "всеобщего обожания" и в условиях еще не набравшей силу гласности было чем-то необычно смелым, будоражившим общественное сознание. Это принесло дотовцам с неба свалившуюся известность и популярность, которая еще больше подогревала их активность. Наряду с лекциями и речами на митингах, манипулируя и без того известными нерадостными цифрами о потреблении алкоголя в стране, дотовцы запугивали население надвигающимся в стране коллапсом в связи с всеобщей алкоголизацией населения, якобы выгодной "инородцам, на службе которых находится руководство страны". Содержавшимися в этих лекциях намеками и прямыми заявлениями о том, что самым "спаиваемым" является русский народ, они подготовили общественное сознание к восприятию их вывода о том, что если руководство страны не примет меры по борьбе с алкоголизмом и не введет сухой закон, значит, оно имеет свои цели, направленные на умышленное спаивание своего народа. Эти ходившие по рукам лекции часто сопровождались устными комментариями, что руководители ДОТа докладывали свои выводы кое-кому из руководства партии и правительства, которые их поддерживали. Книга Бориса Ельцина "Исповедь на заданную тему" позднее пролила свет, на кого именно опирались дотовцы. Он, в частности, пишет: "Вообще, вся кампания против алкоголизма была поразительно безграмотна и нелепа... Я об этом не раз говорил Горбачеву. Но он почему-то занял выжидательную позицию, хотя, по-моему, было совершенно ясно, что кавалерийским наскоком с пьянством, этим многовековым злом, не справиться. А на меня нападки ужесточились. Вместе с Лигачевым усердствовал Соломенцев". Инга Сергеевна, перелистывая книгу Ельцина, вспомнила, как тогда по Городку ходили слухи о том, что дотовцев принимал Соломенцев и что якобы они заручились его поддержкой.
      Она вспомнила заседание президиума Академии медицинских наук, на котором ей пришлось присутствовать. Медицинская общественность решила взять на себя благородную миссию - дать бой хулиганствующим дотовцам. Было организовано поистине научное слушание этого вопроса, чтобы расставить точки над "i" интеллигентным способом. Выступали ученые, врачи-наркологи, психиатры, которые посвятили многие годы этой проблеме. Во-первых, они доказывали, что "алкогольный" вопрос запретом не решить. Во-вторых, что полное отрицание потребления алкоголя неверно с научной точки зрения и с учетом многовекового опыта человечества.
      Но присутствовавшим на этом заседании дотовцам не интересна была истина и интеллигентные формы дискуссии. Им нужен был очередной скандал, чтобы получить "эффект Моськи": мол, так сильна, что лает на слона, с тем, чтобы о них потом долго опять говорили в народе: "Дали, мол, по мозгам академикам!". С обстоятельным докладом выступил новый молодой зав. отделом науки обкома партии Головачев, который на основе огромного массива статистических данных показал, что "сухой закон" в дореволюционной России, на который ссылались дотовцы, был фикцией, ибо вся Россия тогда "дымилась" дымом от "варящегося" всюду самогона. Но никакого впечатления этот доклад не произвел на дотовцев, представитель которых в своем выступлении обрушился на ученых с упреками в том, что они приносят вред стране, находящейся под угрозой всеобщей алкоголизации.
      Затем клуб межнаучных контактов в Доме ученых Академгородка провел заседание под председательством академика В. Казначеева. На этом заседании выступил молодой, с благородным обликом Христа Спасителя врач-нарколог, который пытался прочитать доклад "О влиянии алкоголя на организм человека". Он именно пытался, потому что его все время с неприличной бранью прерывали дотовцы. Даже Казначеев с его жестким характером и привычкой не деликатничать с оппонентами не мог поначалу обуздать их. Их брань началась уже с критики самого названия доклада, который, с их точки зрения, нужно было назвать не "О влиянии алкоголя...", а "О вреде алкоголя...". Но когда они поняли, что Казначеев так управляет залом, что хулиганствовать им не удастся, они поднялись со своих мест и с брезгливостью на лицах, громко топая, покинули зал Дома ученых.
      А между тем дотовское движение ширилось по стране, обретя такой размах, какой не обретала ни одна кампания по реализации тех или иных мероприятий общественной жизни. Это движение было словно бодрящим кофе после тяжелого продолжительного застойного сна. И самое главное, воспитанному в поисках врага народу был снова назван враг, борьба с которым позволяла выплескивать нереализованную, но рвущуюся наружу энергию. После застойного молчания здесь каждый обретал свободу слова и возможность действий и даже творчества. Дотовцы сидели в библиотеках, рылись в архивах, копались в биографиях, выписывали "афоризмы" и отдельные высказывания, писали сами и переписывали (для распространения) лекции друг друга, устраивали митинги. Уровень общественного сознания был доведен до такого накала, что у Горбачева, по существу, не было выбора. Либо он должен был подписать известный пагубный антиалкогольный указ, либо в самом начале своей деятельности восстановить против себя значительную часть населения. Решение марксизмом основного вопроса философии о соотношении бытия и сознания все более "трещало по швам", поскольку именно общественное сознание сейчас со всей очевидностью определяло бытие... В народе появился скептицизм к концепции "ускорения". На это были и объективные причины, конечно, - реально никакого "ускорения" в улучшении жизни "на второй день" не обнаружилось. Но терпение тоже никто не хотел проявлять, потому что вредный, утопический "антиалкогольный" шабаш снизил авторитет Горбачева и подорвал к нему доверие. И это прежде всего начало проявляться в неприязни к его жене. То, что вначале в глазах общественности выглядело как плюс Горбачева, теперь стало оборачиваться минусом. Ранее народ восхищался единством первой четы страны. Теперь он зажегся традиционной ненавистью и завистью к благополучию, которое эта необычная для советской истории первая чета олицетворяла.
      
      
      x x x
      
      
      Перед Ингой Сергеевной лежала книга: "XXVII съезд КПСС и задачи кафедр общественных наук", которая вернула ее к тем внушавшим оптимизм дням в начале октября 1986 года, когда проходило Всесоюзное совещание заведующих кафедр общественных наук высших учебных заведений, участниками которого были и многие ее друзья, однокашники по аспирантской юности. Все они говорили о том, какое впечатление на них произвел Горбачев, и о той ауре доверия, которая царила в зале. "Горбачев - типичный шестидесятник, - сказал кто-то из них, - во всех его речах и высказываниях присутствует подтекст, "второе дно"... Сейчас, вспоминая эти события, Инга Сергеевна впервые задумалась над содержанием понятия "шестидесятник". Кто такие шестидесятники? Почему о них заговорили в перестройку? - пыталась она сама для себя уяснить, записывая свои соображения. − Шестидесятники - это "дети" Хрущева, это те, чье становление осуществлялось в уникальной для советской истории ситуации, когда XX съезд, разоблачивший культ личности Сталина, как бы "спустил" беспрецедентное "дозволение" критического анализа самой Системы. И когда это "дозволение" вскоре стали всячески урезать и вообще пытались "взять обратно", это было сделать уже невозможно, "процесс уже пошел". И мысль, оправившуюся от дурмана, уже запретить было нельзя. Вот тогда эта мысль нашла способ выражения в символике, особом закодированном языке, применение которого наиболее доступно литературе и искусству. Булат Окуджава пел о бумажном солдатике, который "переделать мир хотел", "а сам на ниточке висел", Владимир Высоцкий взывал: "Спасите наши души, мы гибнем от удушья" или "Нам сиянье пока наблюдать не пришлось, это редко бывает, сиянье - в цене", и это превращалось в обобщение, которое всем было понятно, ибо касалось каждого и каждого волновало. А осуществленная Роланом Быковым экранизация "Айболита", имевшая ошеломляющий успех, была воспринята как откровение, ибо "Бармалей и его команда", изображенные не устрашающей силой, а смехотворными придурками, чьим девизом была строка из их песни: "Нормальные герои всегда идут в обход", и доктор "Айболит с его командой", утешавшиеся также девизом: "Это очень хорошо, что пока нам плохо"... и тем, что они в "одну минуту догонят и перегонят", и все вместе как бы олицетворяли возможность говорить вслух о том, о чем говорить вслух было не дозволено. И здесь кроется ответ на вопрос, почему в условиях несвободы, всевозможных запретов и ограничений рождались шедевры в театрах, кинематографе, литературе. Не случайно в эти годы среди интеллигенции были популярны слова Экзюпери, что самая большая роскошь - это человеческое общение. Да, поэзия, литература, кинематограф, театр именно потому и рождали шедевры, что таков был социальный заказ. Социальный заказ был ориентирован не на развлечение, а на анализ, обсуждение, оценку прошлого и настоящего и прогнозы на будущее. "Некоторые склонны под понятием "шестидесятник" - записывала Инга Сергеевна, - подразумевать представителей литературы и искусства, которые были наиболее яркими выразителями социально-психологического феномена общественной жизни тех лет. Но это очень узкое и даже ошибочное определение "шестидесятника". Все известные представители литературы и искусства, которые стали символами этой эпохи, потому ими и стали, что были рождены потребностями народа в них, в этих символах. Потому он, народ, как бы соучаствовал в их деятельности тем, что давал жизнь их произведениям, ибо плоды творчества мертвы, если они не нужны людям. И сотни, тысячи читателей, слушателей, зрителей, переполнявшие залы, театры, аудитории, площади, стадионы или тайно читавшие книги, слушавшие магнитофонные записи, "делили" всю полноту ответственности с теми, кого они слушали и читали. И это определяло драматизм большинства шестидесятников, ибо они были обречены на раздвоенность образа жизни: на внешний, отвечающий официозным стандартам, и внутренний, тайный, выражающий их подлинные духовно-нравственные устремления.
      Горбачев, как типичный представитель шестидесятников, осуществлял свою перестройку в этой характерной для них манере выражения своих мыслей и целей. Вот почему буквально с самых первых его шагов к нему "приклеилось" слово "загадка". Инга Сергеевна стала перелистывать совсем недавно приобретенную книгу Анатолия Собчака "Хождение во власть", где автор пишет: "Для меня Горбачев - загадка. Он может согласиться с твоими доводами, и ты пребываешь в уверенности, что убедил его. Не торопись... элемент непредсказуемости всегда остается. Точно так же, как элемент загадочности". Философ Александр Ципко в интервью, опубликованном в 47-м номере "Огонька" за 1990 год, на вопрос интервьюера о Горбачеве отвечает: "Горбачев - загадка. Чисто по-человечески, он, несомненно, противник насилия. Не фанатик идеи. Явно не верит в классовую мораль. У него классическое реформистское мышление". "Загадка Горбачева", "Горбачев - загадка" - стали расхожими определениями! В этом, очевидно, величие Горбачева, и в этом его драма. Величие в том, что с помощью "кодов", "загадок" ему удавалось сбалансировать противоречия и интересы различных политических сил в обществе и осуществлять беспрецедентные преобразования. Его драма в том, что он оказался непонятым своим народом. Обществоведы, особенно преподаватели общественных наук, "как передовой отряд идеологического фронта", которые были хорошо натренированы в прочтении подтекста речей руководителей партии и правительства, впервые ощутили в его речи на совещании заведующих кафедрами общественных наук трудно формулируемую еще новизну в идеологической ориентации. Эта новизна, очевидно, прежде всего проявлялась в отсутствии в речи нового генсека обычных для такого рода выступлений партийно-директивных штампов, которыми была наполнена, к примеру, на этом же совещании речь Лигачева. Горбачев, говоря о новых задачах обществоведения, подчеркивал, что время выдвигает не только необходимость перестройки обществоведения как такового, но и отношения к нему в обществе, ибо "в ходе перестройки нашей жизни, ее обновления идет острая, не всегда открытая, но бескомпромиссная борьба идей, психологических установок, стилей мышления и поведения. Старое не сдается без боя, оно находит новые формы. Причем, - подчеркивал Горбачев, - уже и понятия "ускорение" и "перестройка" стараются порой вписать в рамки отживших догм и стереотипов, выхолащивая их новизну и революционную сущность". Обществоведы тогда сразу обратили внимание на то, что Горбачев нигде не называл такие "задачи" общественной науки, на которых акцентировал внимание в своем выступлении здесь же Лигачев: "борьбу с буржуазной идеологией, реакционными философскими и политическими теориями". "Империалистическая пропаганда, - утверждал Лигачев, - тщится доказать, будто жизненные силы советского общества иссякают, начатая партией перестройка обречена на неудачу. Поэтому нам в нашей идеологической работе следует более полно, убедительно раскрывать огромные возможности нашего строя, достижения его практики"... В речи Горбачева нет ни слова об атеистической пропаганде (без чего обычно не обходилось ни одно совещание обществоведов), в то время как Лигачев, говоря в своем докладе о необходимости улучшения атеистического воспитания молодежи, подчеркивал: "Не религия преподнесла людям нравственные нормы, ставшие ныне общечеловеческими. Их выработали и закрепили народные массы в ходе своей многовековой борьбы против гнета и насилия богачей, против аморализма и жестокости эксплуататорского общества. Коммунистическая нравственность по содержанию значительно обогатила общечеловеческие нормы".
      "Мог ли Егор Кузьмич представить себе премьер-министра СССР и президента России присутствующими и участвующими в церковной службе?!.. Уже трудно людям, очевидно, даже вообразить, какой неизмеримо огромный путь они прошли в своей социальной жизни, - рассуждала Инга Сергеевна. - Но можно ли обвинять простых людей в этом, если профессионалы-гуманитарии не стыдились говорить о загадке Горбачева, не утруждая себя попытками в ней разобраться". Сейчас вспомнилось, как в институте на одном из первых философско-методологических семинаров по проблемам перестройки кто-то из участников воскликнул: "Я не понимаю, почему перестройку Горбачев назвал "революционной?"
      "Можно ли назвать революцией то, что задумал и осуществил Горбачев? - записывала Инга Сергеевна. - Была ли у Горбачева концепция перестройки? - вопрос, который задавали и те, кто справа, и те кто слева, и те кто в центре. Одной из основных претензий к Горбачеву было то, что у него не было концепции, не было теории". В своей книге "Исповедь на заданную тему" Ельцин именно в этом и упрекает Горбачева: "Неясно, как он видит перестройку нашего дома, из какого материала предполагает перестраивать его и по каким чертежам. Главная беда Горбачева, - пишет Ельцин, - что он не имел и не имеет в этом отношении глубоко теоретических и стратегически продуманных шагов". Писатель Бондарев этот же упрек выразил в своем выступлении на XIX партконференции известным сравнением перестройки с самолетом, который, взлетев, не знает, куда приземлиться. Инга Сергеевна открыла сборник с характерным для первых лет перестройки (сборник был издан в 1988 году) названием "Если по совести", в котором собраны статьи Ч. Айтматова, Е. Евтушенко, Д. Гранина, А. Нуйкина, В. Распутина, и других. Ее внимание привлекла статья Бурлацкого "Какой социализм народу нужен", в которой он вспоминает: "Во время пребывания Хрущева в Югославии в 1963 году он посетил одно из предприятий в Белграде, где на встрече с представителями рабочего совета неожиданно заявил: "А что плохого в рабочем самоуправлении Югославии? Я не вижу здесь никакой крамолы"... Эта реплика попала в югославскую и западную прессу. Журналисты решили включить ее в отчет для внутрисоюзной печати, но когда доложили об этом Хрущеву, он сказал: "Не стоит дразнить гусей у нас дома"". В этой же статье Бурлацкий пишет, что недавно по возвращении из Китая ему довелось рассказывать о тамошних реформах, когда с помощью семейного подряда удалось решить продовольственную проблему. И тут, с горечью отмечает автор, слово взял почтенный профессор. Он сказал буквально следующее: "Все это, конечно, неплохо. Но какой ценой это достигнуто? А достигнуто это ценой отступления от социализма и заимствования капиталистических методов. Не слишком ли дорогая цена за хозяйственный рост?" "Тридцать лет назад, - размышляла Инга Сергеевна, перечитывая эти строки, - Хрущев не без оснований боялся "дразнить гусей" у себя дома любыми разговорами об отступлении от "принципов" тоталитаризма в управлении экономикой, но и спустя годы эта опасность не исчезла у его последователя - Горбачева, ибо многие, очень многие в лице достопочтенных профессоров боялись за достойную жизнь "платить" ценой "отступления от социализма"".
      В 1986 году в своем докладе на XXVII съезде КПСС Горбачев вынужден был заявить: "К сожалению, получила распространение позиция, когда в любом изменении хозяйственного механизма усматривают чуть ли не отступление от принципов социализма".
      В памяти всплыли воспоминания о конференции в Академгородке весной 1988 года, посвященной социально-экономическим последствиям перестройки, в которой принимали участие видные социологи, демографы, экономисты - такие, как Т. Заславская, Ю. Левада, А. Вишневский, Ф. Бородкин и многие другие. Строго регламентированная из-за весьма насыщенной программы, эта конференция между тем запомнилась еще и незапрограммированным выступлением в перерыве одного из вечерних заседаний гостя из Москвы. Встававшие уже со своих мест и настроенные на ожидавший их в фойе ароматный кофе, участники конференции, казалось, вначале не могли "врубиться" в содержание того, о чем он взволнованно говорит. Цель его выступления состояла в том, чтобы известить общественность о том, что взбудоражило всех, - о письме никому дотоле не известной Нины Андреевой, опубликованном 13 марта 1988 года в "Советской России", о том, что оно не является директивным, а есть продукт деятельности антиперестроечных сил. Москвич подчеркнул, что прогрессивные силы общества называют это письмо "антиперестроечным манифестом" и призывают всех сторонников перестройки игнорировать его. Он сказал, что опасность этого документа состоит в том, что он не только иллюстрирует наличие воинственной оппозиции перестройке, но и вводит в заблуждение многих, поскольку преподносится автором и его сторонниками как директива. В подтверждение он приводил факты того, как в ряде парторганизаций это письмо уже "прорабатывают" как установочную, директивную статью и что многие обкомы перепечатали его, а в Ленинграде готовится теоретический семинар, посвященный идеологическим ошибкам Горбачева. Это выступление взбудоражило присутствующих, большинство которых были представителями (уже, увы, ставшими старше на тридцать лет) тех самых шестидесятников, которые когда-то откликнулись на хрущевскую перестройку, а ныне были из тех, кто первым откликнулся на горбачевскую.
      Сейчас, анализируя начальные этапы деятельности Горбачева на пути реформ, Инга Сергеевна все более убеждалась, что суть драмы определялась неготовностью к ним общественной жизни ни в теоретическом, ни в практическом плане. У самого Горбачева хоть и не было четко "расписанной" теории перестройки, в чем он сам не стеснялся признаться, но бесспорно, что, назвав начатые им перемены "революцией", он имел в виду коренные преобразования страны, которые бы обеспечили ее развитие на уровне стандартов высокоразвитых стран. Но, понимая, сколь сложен этот путь, как на уровне общественного сознания, так и на уровне практических действий, Горбачев призывал к осторожности.
      "Политика, - пишет Горбачев в своей книге "Перестройка и новое мышление", вышедшей в 1987 году, - искусство возможного. За пределами возможного начинается авантюра. Именно поэтому мы тщательно, трезво оцениваем возможности, с учетом этого намечаем свои задачи. Наученные горьким опытом, не забегаем вперед на избранном пути, учитываем очевидные реалии своей страны". Именно исходя из "реалий своей страны", Горбачев крайне осторожно формулировал свои идеи. При этом он исходил из того, что стране, издерганной, прошедшей через кровопролития на пути строительства того, чему еще трудно дать точное название, но что называлось "социализмом", еще труднее будет проделать путь от него к тому, что он тоже, как и никто, не знал, как назвать, потому что история человечества не знала такого эксперимента, а теоретическая мысль страны, раздираемая противоречиями, не способна была проложить ту единственно правильную дорогу, которая бы стала кратчайшим и безболезненным путем к всеобщему благоденствию и процветанию.
       Анализ первых шагов Горбачева показывал, что он тогда намеревался идти по пути конвергенции. Идею конвергенции впервые выдвинул известный классик социологии (тот самый, которого Ленин выслал из страны) Питирим Сорокин в 1943 году в работе "Россия и США". В дальнейшем социологи А. Тойнби, А. Тоффлер, Дж. Гелбрейт и другие обогатили эту теорию новыми вариантами и оттенками, которые, однако, сохраняли ее суть, состоящую в необходимости сближения двух общественных систем при сохранении положительных черт социализма и капитализма с отсечением их отрицательных сторон. Сейчас, думая об этом, Инга Сергеевна вспомнила, сколько ей самой приходилось повторять вслед за "законодателями" идеологии критику этой ненавидимой научным коммунизмом теории, ибо согласно всем учебникам по научному коммунизму, теорию конвергенции "идеологи антикоммунизма" "выдвигают" с целью разложения социализма изнутри". "Если при капитализме постоянно углубляется и обостряется социальное неравенство, и потому все рассуждения об идеалах свободы, демократии и прав человека остаются лишь пустыми декларациями и носят сугубо формальный характер, то при социализме, - перечитывала Инга Сергеевна фрагмент из много раз читанной ранее книги "Закономерности развития социализма", выпущенной издательством "Мысль" в 1983 году, - осуществлена подлинная демократия и права граждан закреплены в конституции, охраняются государством". И поскольку все это в совокупности свидетельствует о движении социализма к высшей фазе - коммунизму, то, по утверждению советских идеологов, ни о каком его сближении с "загнивающим" капитализмом не может быть и речи. Отрицание теории конвергенции было основано также на идеологической концепции, согласно которой мирное сосуществование определялось как "специфическая форма международной классовой борьбы", - отметила для себя Инга Сергеевна. А между тем Горбачев свои самые первые шаги начал с отрицания этого основного постулата советской идеологии, осуществляя по существу революцию в стратегии взаимоотношений СССР с внешним миром. И в этом состоял первый элемент его революции. Инга Сергеевна снова открыла книгу "Перестройка и новое мышление", где прочитала: "Ядром нового мышления является признание приоритета общечеловеческих ценностей и еще точнее - выживание человечества. Кому-то может показаться странным, что такой упор на общечеловеческие интересы и ценности делают коммунисты. Действительно, классовый подход ко всем явлениям общественной жизни - это азбука марксизма". И далее (спустя год, лишь год после XXVII съезда) генсек в этой же своей книге подчеркивает: "В духе нового мышления были внесены изменения в новую редакцию программы КПСС, принятую XXVII съездом партии, в частности, мы сочли далее невозможным оставить в ней определение мирного сосуществования государств с различным строем как "специфической формы классовой борьбы"". Выписывая эту цитату, Инга Сергеевна подчеркнула последние строчки как ярко иллюстративные.
      Революционный подход к формированию концепции внутренней политики СССР также иллюстрирует самые первые шаги Горбачева на посту генсека, которые тоже не были поняты многими, даже теми, на кого он опирался, - записывала Инга Сергеевна. - Сколько досталось ему за это "побольше социализма"...
      Общеизвестно принятое советской политической наукой определение социализма: "Это общество, основывающееся на общественной собственности на средства производства при планомерном развитии всего народного хозяйства... Политическая власть (диктатура пролетариата в переходный к социализму период и общенародное государство в условиях победившего социализма и перехода к коммунизму) принадлежит трудящимся при руководящей роли рабочего класса. Социализм - это общество, возникновение и развитие которого неразрывно связано с руководящей, направляющей деятельностью марксистско-ленинских, коммунистических партий, идущих в авангарде социального прогресса". "Если правы те, кто нападал на Горбачева за его "побольше социализма", - записывала Инга Сергеевна свои рассуждения, - то в его расшифровке этой формулы должно было бы быть указание на необходимость все большего укрепления названных выше составляющих социализма, то есть укрепление общественной собственности, построение коммунизма, укрепление руководящей роли партии и т. п.". Но уже в своем докладе на XXVII съезде КПСС, определяя критерии экономического развития, Горбачев, говоря об актуальности проблем социалистической собственности, поднимает проблему воспитания чувства хозяина у каждого члена общества, ставит вопрос о всемерной поддержке формирования и развития кооперативных предприятий, призывает "преодолеть предубеждение относительно товарно-денежных отношений". И в этом уже проявились первые основополагающие элементы концепции следующей составляющей его революции - осуществления радикальной экономической реформы в стране. Скольким нападкам он подвергался за медлительность, непоследовательность и нежелание отказаться от старых догм... Инга Сергеевна открыла вышедшую в 1989 году в издательстве "Прогресс" книгу "Пульс реформ. Юристы и политологи размышляют", где на странице 35 утверждается: "Если необходимость советского социалистического государства и права в современных условиях не ставится уже больше под сомнение, если история подтвердила, что они не "умерли", если их дальнейшее развитие соответствует интересам индивидов"... Захлопнув эту книгу, не дочитав и одной страницы из-за ясности содержания, Инга Сергеевна раскрыла следующую (из лежавших столбиком на столе), стремясь там найти что-то адекватное тому уровню изложения реформ, который определил Горбачев. Ею оказалась вышедшая в этой же серии в том же издательстве и тоже в 1989 году книга под названием "Постижение. Социология, социальная политика, экономическая реформа", где на странице 222 в статье Т. Заславской она прочитала: "...При определении социализма на первый план следует выдвинуть прежде всего такие его черты, которые делают этот строй более прогрессивным и социально привлекательным, чем капитализм. Это прежде всего то, что главную ценность социализма составляет человек - его развитие, благосостояние и счастье". На следующей странице среди прочего было написано: "Нашей науке следует постоянно сверять ход перестройки общественных отношений с критериями укрепления социализма, чтобы своевременно информировать общество о возникающих отклонениях и трудностях...".
      И эти постулаты утверждались в 1989 году, тогда, когда уже все, кому не лень, упрекали Горбачева за его "социализм с человеческим лицом". Размышляя над этим, Инга Сергеевна вспоминала то время, когда первые слова о рыночной экономике и все связанные с ней атрибуты - "частная собственность", свобода предпринимательства (самые основные антитезы социалистической теории), а также приватизация, свобода перемещений и прочее - вызывали протесты со стороны блюстителей "принципов". Поэтому, когда необратимые процессы в становлении и развитии рыночных отношений вынуждали идеологов искать какие-то СВОИ, не похожие на капиталистические терминологию и понятия, тогда-то и рождались такие из них, как "управляемый социалистический рынок", "частно-трудовая собственность" и многие другие. Но ступень за ступенью, конференции и совещания, мирные дебаты и митинговая ругань, рождение кооперативов и первые ростки предпринимательства привели все же к тому, что эти понятия уже не только перестали быть "яблоком раздора", а "поселялись" в качестве главных пунктов в законы и решения. И уже на проводимой Академией общественных наук при ЦК КПСС (!) конференции "Через перестройку к новому облику социализма" академик Абалкин, излагая свою позицию в отношении реформ, подчеркнул, что ничего более гениального, чем рынок, мировая цивилизация не придумала. И понятный (!) контингент, который составлял преобладающее большинство сидящих в зале этого учреждения, однако, уже воспринял эти слова как должное. А в сентябре 1990 года премьер-министр Рыжков выступил на сессии Верховного Совета Союза с докладом о программе перехода к рынку. Говоря о ситуации с принятием программ экономических реформ, Собчак пишет: "...В самый трудный и драматический момент окончательного выбора, когда от президента зависело буквально все и - я в этом уверен - гражданское мужество одного человека спасло бы на Верховном Совете СССР программу "500 дней", именно этого мужества мы не увидели... Вместо плана экономической реформы было принято нечто несуразное вроде гибрида бегемота с крокодилом, и называлось это чудо "Основными направлениями"...". И далее Анатолий Александрович делает такую ремарку: "Сейчас трудно говорить, почему это произошло, но не секрет, чье нечеловеческое давление сломило волю руководителя страны. Имя этой силе - номенклатура".
      Инга Сергеевна снова раскрыла 47-й номер "Огонька" за 1990 год, где она ранее читала интервью с Ципко. Здесь, наряду с этим интервью, закладкой была заложена статья Игоря Клямкина, дающая весьма емкое описание тогдашних драматических событий. Названная "Октябрьский выбор президента", где политолог (как он отмечает в подзаголовке) "пробует разобраться в том, что происходило и произошло на нашей политической сцене с июля по октябрь 1990 года", статья являла не только не "сломление воли" руководителя страны, а, наоборот, поразительную стойкость, собранность и мудрость Горбачева в крайне драматической ситуации, сложившейся при выборе экономической стратегии в условиях "противоборства" двух во многом взаимоисключающих программ. "Во всех этих программах, - пишет Клямкин, - при всех их достоинствах по сравнению с правительственной, было, как и многие считали, немало уязвимого. Их авторы общедоступно не объяснили, как им удастся нынешние бумажки, которые мы по привычке называем деньгами, заменить на настоящие деньги, не вводя свободные цены; как они намерены, не имея настоящих денег, стабилизировать экономику и заставить производителей и потребителей искать и свободно выбирать друг друга; как они добьются, чтобы прекращение центрального финансирования не привело к закрытию предприятий, продукция которых нам с вами больше всего нужна, как они уговорят производителей, выпускающих товары первой необходимости, продавать их по замороженным ценам, если другие предприятия смогут устанавливать цены по своему усмотрению. Вопросы были, а убедительные ответы не всегда"... И далее статья Клямкина дает еще один ответ на вопрос Собчака "Почему?". "К лету этого года, когда начался нескончаемый парад суверенитетов, стало ясно, что республики не будут больше послушно и безропотно следовать предписаниям центра. Поэтому, - отмечает Клямкин, - нужно было готовиться к тому, что "парад суверенитетов" станет парадом шестнадцати программ, пятнадцать из которых начнут выполняться, а одна, принятая центром, останется на бумаге и станет выразительным подтверждением его бессилия и безвластия. Горбачев, похоже, все это понял". Инга Сергеевна, выписала эту цитату для иллюстрации своих рассуждений. "Он понял, наверное, что правительство, не желающее поступаться принципами, которыми уже поступилась жизнь, - пишет Клямкин, - ведет страну к тому самому распаду, от которого оно хочет ее предотвратить. Вот почему он пошел в августе на союз с Ельциным и создал группу для разработки совершенно новой программы, которая, с одной стороны, устроила бы республики, а с другой - не оставила бы без работы центр. И вот почему, мне кажется, - продолжает Клямкин, - он согласился с этой программой, которая, хоть и ущемляла свободу Кремля, увеличивая свободу республиканских столиц, но представителей этих столиц вроде бы устраивала. Но это не устроило правительство и стоящие за ним силы... Центральные ведомства не могли отказаться от своих притязаний на собственность республик, которая от них уплывала, а вместе с нею уплывала и власть". И далее Клямкин подчеркивает: "Так Горбачев оказался перед выбором: или согласиться на правительственную программу, которая не будет выполняться, или настаивать на своей программе, пробивать ее через сопротивляющийся парламент, объявив войну всей центральной бюрократии, всему правящему слою, то есть превратив себя из реформатора... в революционного президента, но без и помимо народной революции. Решив, очевидно, - подчеркивает Клямкин, - что между нелепостью и чудом для политика выбора нет, он (Горбачев) попросил время, чтобы попробовать соединить одно с другим. Ему говорили, что это невозможно, однако ему ничего не оставалось, как взяться доказывать, что невозможное возможно. Но еще до продумывания и предоставления доказательств президент попросил взаймы у Верховного совета часть его полномочий, чтобы самому принимать решения по важнейшим хозяйственным вопросам. Мне кажется, - заключает политолог, - что этот шаг не был должным образом понят и оценен".(!) Инга Сергеевна поставила восклицательный знак, записав на полях своего текста: "И опять Горбачев оказался загадкой, и снова он не был "должным образом понят" и потому не имел необходимой поддержки". В одной из своих ремарок о Горбачеве Собчак пишет: "Журналисты подметили, что у всех побед Горбачева схожий сценарий. Его победы - это взлеты после весьма ощутимых снижений, когда противникам кажется, что дело сделано и Горбачев уже политический полутруп, тут и следует его решительный, необыкновенно мощный бросок". Если это действительно так, - рассуждала Инга Сергеевна, - если окружение Горбачева оценивало его способность на "необыкновенный мощный бросок" в критических ситуациях, это должно было обеспечивать ему определенный кредит доверия у его сторонников. Но (увы) ему нередко приходилось сталкиваться с ситуациями, подобными тем, которые описывает Собчак о своей реакции на запрос Горбачева о тех самых дополнительных полномочиях, которые упоминает Клямкин. Он, в частности, пишет: "В начале осени 1990 года в Верховном Совете встал вопрос о предоставлении президенту дополнительных - чрезвычайных полномочий. Я спросил, зачем они понадобились, если президент СССР не использует имеющихся, чем навлек на себя гнев Горбачева. Он либо не понял, либо не хотел понять мою позицию, как личную обиду воспринял мои слова о диктаторских полномочиях и стал уличать меня в политических играх: мол, Собчак на словах ратовал за усиление исполнительной власти, но дошло до дела, и он показал подлинное лицо". Этими рассуждениями Собчак сам демонстрирует, как неимоверно трудно было Горбачеву. Так что "гражданское мужество одного человека", даже если этот один и президент, вряд ли могло спасти программу "500 дней"! Инга Сергеевна снова стала перелистывать свои прежние наброски, а также отложенную с закладками стопку книг и журналов, решив наметить тот концептуальный стержень, вокруг которого она будет строить свои рассуждения. "Следующий элемент революции Горбачева, - записывала она, - формирование доверия и уважения к народу, выразившееся, в первую очередь, в начатом им и возглавляемом им процессе гласности. При реализации этой своей концепции Горбачев столкнулся с тем, что общество не было готово к лидеру, который относится к нему с уважением. Потому от Горбачева люди все время ждали чего-то более привычного, то есть фактов неуважения, пренебрежения к себе. Какие только слухи не ходили о предполагаемой судьбе Ельцина после его выступления на пленуме ЦК КПСС, где он, вопреки предварительной "джентльменской" договоренности с Горбачевым, поставил вопрос о своей отставке. Шутка ли! Осмелился выступить против самого генсека! "Его уже и убили, и в психушку отправили. Он уже никогда не выйдет на политическую арену", - так формулировал народ, хранящий в своей отягощенной трагедиями памяти последствия "подвига" героя-смельчака, как никто до того из власть имущих приблизившегося к народу своим "хождением" по очередям и ездой в троллейбусах, "как все". В книге "Исповедь на заданную тему" Ельцин сам пишет об этом следующее: "7 ноября стоял у Мавзолея В. И. Ленина и был уверен, что здесь я последний раз". Далее в книге после описания известных злоключений, связанных с этим его выступлением на пленуме, Борис Николаевич так описывает свою первую после этого пленума встречу с генсеком, которая демонстрирует не только политические, но чисто человеческие качества Горбачева: "С Горбачевым мы не встречались и не разговаривали. Один раз только столкнулись в перерыве работы пленума ЦК партии. Он шел по проходу, а я стоял рядом, так что пройти меня и не заметить было нельзя. Он остановился, повернулся ко мне, сделал шаг: "Здравствуйте, Борис Николаевич". Я решил поддерживать тональность, которая будет у него. Ответил: "Здравствуйте, Михаил Сергеевич"... А дальнейшее продолжение разговора, - пишет Борис Николаевич, - надо вязать с тем, что произошло буквально за несколько дней до этого". А произошло, как описывает Ельцин, следующее. Борис Николаевич был приглашен на "очень острую встречу в Высшую комсомольскую школу, где он в соответствии со "своими принципами" стремился отвечать на "самые-самые неудобные вопросы", даже "на вопросы, какие недостатки у товарища Горбачева". А между тем, когда у Бориса Николаевича позже произошла названная выше случайная встреча с Горбачевым, у них после описанного выше приветствия состоялся такой разговор, как его описывает сам Ельцин. Горбачев спросил: "Что, с комсомольцами встречался?" - "Да, была встреча, и очень бурная, интересная". - "Но ты там критиковал нас, говорил, что мы недостаточно занимаемся комсомолом?" - говорит Горбачев. - "Нет, не совсем точно вам передали. Я говорил не "недостаточно", я говорил "плохо" занимаются".
       Горбачев "постоял, - замечает Ельцин, - видимо, не нашел, что ответить. Несколько шагов прошли рядом. Я сказал ему, что вообще, наверное, надо бы встретиться, появляются вопросы... Он ответил: "Пожалуй, да". Так, по описанию самого Ельцина, повел себя генеральный секретарь ЦК КПСС Горбачев в 1987 году, когда, как подчеркивает сам Борис Николаевич, разговоры о недостатках руководителя страны и представить себе было невозможно. "Мне часто задавали вопрос, - пишет Ельцин, - да потом я сам себя спрашивал: почему все же он решил не расправляться со мной окончательно. Вообще, с политическими противниками у нас боролись всегда успешно... Мне кажется, если бы у Горбачева не было Ельцина, ему пришлось бы его выдумать. Несмотря на его в последнее время негативное отношение ко мне, он понимал, что такой человек - острый, колючий, не дающий спокойно жить забюрокраченному партийному аппарату, - необходим, надо его держать рядышком, поблизости"... Излагая эту мысль, Ельцин выявляет суть еще одного элемента революции Горбачева - формирование оппозиции. Поведение Ельцина с самых первых дней его появления на политической арене являло первые ростки оппозиции, которую Горбачев сам создавал, видя в этом путь преодоления единовластия партноменклатуры, из заложников которой он сам хотел выйти. Поэтому не случайно (как было известно по слухам "из достоверных источников") Горбачев сам подбрасывал Ельцину "спасательные круги" на том знаменитом пленуме. Особенно отчетливо это проявилось на ХIХ партконференции, когда обсуждалась вызвавшая острые дебаты резолюция о гласности, которая должна была дать "права гражданства" этому новому явлению. Вся конференция с подачи Горбачева транслировалась по телевидению и публиковалась в печати. В памяти всплыли эти смущенные, ошеломленные лица партийных функционеров, всякого рода начальников и привилегированных особ, не привыкших к открытому общению с народом и к беспощадности телекамер. И конечно же, беспрецедентное выступление Ельцина, которое, по замечанию Горбачева, предоставившего ему слово, должно было снять тайну с "истории, связанной с его нашумевшим выступлением на пленуме ЦК". Выступая на этой конференции, актер Михаил Ульянов сказал: "Это был действительно рубеж истории нашей жизни". Однако истинным скачком на качественно иной рубеж жизни страны явился Первый съезд народных депутатов. О значении этого съезда и роли Горбачева нельзя сказать лучше, чем это сделал Ельцин в своей книге:
      "Горбачев принял принципиально важное решение о прямой трансляции по телевидению работы съезда. Те десять дней, которые почти вся страна, не отрываясь, следила за отчаянными съездовскими дискуссиями, дали людям в политическом отношении гораздо больше, чем семьдесят лет, умноженные на миллионы марксистско-ленинских политиков, выброшенных на оболванивание народа. В день открытия съезда это были одни люди, в день закрытия они стали уже другими". Приведенная выше оценка Ельциным заслуг Горбачева в изменении общественной жизни излагается им на стр. 171, но уже через несколько страниц (на 182-й) утверждается: "Я помню, как Юрий Афанасьев на Первом съезде народных депутатов остро и образно оценил только что избранный Верховный совет, назвав его сталинско-брежневским. При всем моем уважении к автору сравнения все-таки не соглашусь с его оценкой. Наш Верховный совет не сталинско-брежневский - это, скорее, завышенная, а может, и заниженная оценка. Он - горбачевский. Полностью отражающий непоследовательность, боязливость, любовь к полумерам и полурешениям нашего председателя. Все действия Верховный совет предпринимает гораздо позже, чем надо. Он все время запаздывает за уходящими событиями, как и наш председатель"...
      "Но в том-то и дело, - рассуждала Инга Сергеевна, словно полемизируя с теми, кто придерживался такого же взгляда на роль Горбачева на этом съезде, - что анализ того, что делал Горбачев, высвечивает обратное: он, наоборот, опережал события и общественное сознание, ибо общественное сознание и те, кто его выражал, не поспевали за его мыслью, что создавало много трудностей на путях перестройки. Это особенно четко проявилось при усилиях Горбачева реализовать следующий элемент его революции - создание правового государства". Анатолий Собчак пишет: "...И надо отдать должное Горбачеву, начавшему политическую реформу именно с идеи правового государства. Не только консерваторы, но и многие демократически настроенные депутаты поначалу не оценили того, что идея правового государства с самого начала делала абсурдным сохранение монополизма КПСС. Ни зоркие к крамоле идеологи партии, ни даже юристы этого не разглядели ... Было ясно, что правовое государство - это соблюдение закона и прав человека. Но никто не понял очевидного: острие правовой идеи направлено точно в сердце Системы".
      Инга Сергеевна несколько раз подчеркнула эти слова Собчака, выписав их для своего доклада, ибо здесь снова появились слова: "не оценили", "не разглядели", "не понял"... "Много позже я понял, - пишет Собчак (снова "позже понял", - подчеркнула Инга Сергеевна), - почему Горбачев пошел на такую сложную и совершенно недемократическую систему выборов. Хорошо и надежно отлаженный поколениями партийной селекции аппарат при прямых, равных и тайных выборах не оставил бы демократам ни шанса на победу... Но Горбачев и его интеллектуальная команда поставили аппарат в необычные, нерегламентированные советской традицией условия". Далее, отмечая, что съезд фактически начался за несколько дней до своего открытия, Собчак в числе мероприятий по подготовке съезда называет встречу российских депутатов с руководством партии и российским правительством. Встреча эта состоялась 23 мая в здании Совета министров РСФСР. "Я вышел и спросил, - пишет Собчак, - о том, как глава партии и государства представляет отношения партии и народных депутатов. Спросил потому, что не давала покоя встреча в Смольном, на которой руководитель Ленинградского обкома Юрий Соловьев пытался инструктировать народных депутатов. Горбачев, - подчеркивает Собчак, - ответил корректно, ни враждебности, ни раздражения в его словах не было: - Все будет решать съезд. Мы за вас, товарищи, решать не собираемся, а тем более оказывать давление". На эту встречу, отмечает Собчак, приглашались члены партии, но двери были открыты и перед беспартийными депутатами, а Андрею Сахарову и Алесю Адамовичу даже предоставили слово. "Надо вернуться в те дни, чтобы ощущать всю новизну такого акта, - пишет Собчак и далее подчеркивает: - И самым важным, что прозвучало на этой встрече, были слова Горбачева о том, что руководство партии не собирается давать депутатам-коммунистам каких-либо указаний или оказывать давление на них с позиций партийной дисциплины". Говоря о названном выше предсъездовском совещании, Собчак отмечает: "Открытость, доброжелательность и, главное, конструктивность горбачевского ведения этой встречи тоже поразили всех депутатов. С ней контрастировала замкнутость, суровость и какая-то отчужденность почти всех прочих членов Политбюро. Казалось, что они чувствуют себя в этом зале явно чужими. И ни один из них в этот день не промолвил ни слова". И далее автор говорит: "Когда сегодня я читаю некоторых сверхпроницательных публицистов, задним числом утверждающих, что съезд от "а" до "я" разыгран Горбачевым по им же написанному сценарию, я удивляюсь только двум вещам: первое предвзятости, второе - обыкновенной невнимательности. Видимо люди, привыкшие во всем и всюду находить схему, оказываются слепы, когда на их глазах разворачивается смертельная полемика жизни и догмы. Разумеется, Горбачев придумал сценарий съезда. Но съезд оказался победой нарождающейся демократии только потому, что этот сценарий в конечном счете писала сама история. И у Горбачева хватило воли и учиться, и следовать естественной силе вещей, принимать творческие, а не заранее расписанные решения". Сейчас Инга Сергеевна с сожалением обнаружила, что не сохранила той газеты, где было опубликовано интервью Сахарова, данное им сразу после съезда, где Андрей Дмитриевич сказал, что он сам был удивлен и не надеялся на то, что на Первом съезде народных депутатов Горбачев даст ему одному из первых слово. И в том, что он предоставил слово одному из первых Сахарову, был не только жест уважения к академику. Выпустив в начале работы съезда Сахарова, характер выступления которого нетрудно было предугадать, Горбачев словно открыл шлюзы нового уровня обсуждения проблем общественной жизни, которые определили и новое качественное содержание уже этой общественной жизни как таковой. Но люди запомнили не это, а запомнили то, что Горбачев прервал одно из выступлений Сахарова, которое довело накал страстей в зале до взрывоопасной черты. Правда, кто-то из депутатов в одной из радиопередач потом разъяснил, что Горбачев доверительно обратился к одному из них с просьбой поберечь пожилого, столько выстрадавшего человека, ибо зал своей реакцией может погубить его. Но этому факту никто не внял, ибо эффектнее было обвинять Горбачева в том, что он согнал Сахарова с трибуны. В скольких статьях и в скольких кино- и телекадрах муссировался этот эпизод! А между тем в интервью, опубликованном в 31-м номере "Огонька" за 1989 год, Андрей Дмитриевич сказал: "Я с величайшим уважением отношусь к Михаилу Сергеевичу Горбачеву". Что касается замечания Собчака о том, что на предсъездовской встрече с депутатами Горбачев, будучи окруженным членами Политбюро, вел заседание так, как хотел, как считал нужным, при полном молчании и непричастности к его действиям этих самых членов Политбюро, то значение этого факта высвечивается, если вспомнить существовавшие "правила игры" власть имущих с общественностью. Если в то время, когда идеологический контроль со стороны Политбюро был доминирующим, Горбачеву удалось вести направление общественных процессов по своему усмотрению без сопротивления Политбюро, то из этого факта рождается вывод, напрашивающийся сам собой: это было началом того, к чему впоследствии пришел Горбачев, добившись одной из величайших своих побед, когда партия добровольно уступила свою власть. И это отражало еще один элемент революции Горбачева, смысл которого заключался в консолидации всех сил общества для осуществления перестройки... Сейчас, ретроспективно анализируя основные этапы деятельности Горбачева, Инга Сергеевна стала по-другому воспринимать его доклад, посвященный 70-летию Октября. Развернутое вовсю широкомасштабное развенчание преступлений сталинизма, стимулированное Горбачевым и его командой, волей-неволей порождало новый уровень и новое качество обобщений всей послеоктябрьской истории. "Воздух" словно был наполнен словами о переоценках святая святых - самой Революции, ее причин и последствий. И вот где-то в каком-то из своих выступлений Горбачев дал понять, что в юбилейном докладе он что-то скажет.
      Инга Сергеевна вспомнила, как гуманитарии тогда ждали, затаив дыхание, "сверхжареного", чем и так наполнялся каждый новый день перестройки. Но несмотря на то, что этот юбилейный доклад под названием: "Октябрь и перестройка: революция продолжается" был огромным шагом в открытии нового пространства для переоценки истории и исторических деятелей (он содержал новый импульс для разоблачения сталинизма, был снят запрет с Бухарина, были обозначены гарантии необратимости перестройки), он все же не удовлетворил ожиданий гуманитарной общественности, поскольку первая часть доклада об оценке революции обнажала неискренность и таила опасность подрыва авторитета Горбачева у радикально настроенной гуманитарной общественности.
      "Ретроспективно анализируя события тех дней, можно с убежденностью сказать, - записывала Инга Сергеевна, - что Горбачев тогда не мог себе позволить рубить сплеча при такой разнородности общественного сознания". Она снова вернулась к книге Собчака, где он об этом очень точно сказал: "Мы живем в стране, где идеологические клише сильны даже тогда, когда сама идеология уже приказала долго жить". Это же подтверждалось и теми слухами, которыми полнился воздух в связи с подготовкой доклада Горбачева. Суть этих слухов состояла в том, что при обсуждении проекта доклада на Политбюро Горбачев вроде бы сказал, что "от нас ждут, что о некоторых вещах мы скажем больше, но и меньше сказать нельзя". А в это время кто-то выкрикнул: "А больше и не надо!". "Юбилей - это момент гордости. Юбилей - это момент памяти. Юбилей - это момент размышлений. Юбилей - это и взгляд в будущее", - так начал Горбачев свой доклад, как бы предоставляя этим каждому выбрать свой собственный путь к истине. Он не хотел никого оскорблять, запугивать, "ставить к стенке" и в то же время давал каждому возможность переоценивать ценности. В этом был весь верный себе Горбачев, суть поступков которого состояла в том, чтобы не делить людей на белых, красных и пр. Свое кредо по этому вопросу он излагает в книге "Перестройка и новое мышление": "Мы не ставим так вопрос, будто перестройку надо вести с другим народом, с другой партией, с другой наукой, с другой литературой и так далее. Нет. Мы ведем перестройку все вместе, всем миром. Весь интеллектуальный потенциал надо привести в действие. По себе вижу, как мы все меняемся в ходе перестройки".
       Он понимал, чем чревато противостояние для народа, истерзанного постоянными поисками врагов среди самого себя, тем более что тенденции именно к таким формам противостояния не замедлили проявиться сразу же, как стало ясно, что горбачевская перестройка носит именно революционный характер. В памяти Инги Сергеевны всплыли факты недоумения в обществе, которые вызвала предложенная Горбачевым идея о совмещении функций первых секретарей партийных комитетов и советских органов. Сколько возгласов разочарования и непонимания слышалось тогда. Инга Сергеевна снова взяла книгу Ельцина и открыла то место, где он вспоминает о ХIХ партийной конференции: "Предложение в докладе, - имеется в виду доклад Горбачева, - о совмещении функций первых секретарей партийных комитетов и советских органов для делегатов оказалось настолько неожиданным, что здесь рабочий, выступая, говорил, что ему это "пока непонятно". Я как министр скажу: мне тоже. Для осмысления нужно время. Это слишком сложный вопрос, а затем я, например, предлагаю по этому вопросу провести референдум". Борис Николаевич здесь отражает недоумение очень многих, полагавших, что Горбачев решил таким образом сохранить "руководящую" роль первых секретарей. И только впоследствии стало понятно, что этой мерой первый секретарь был поставлен перед необходимостью держать ответ перед народом, избираясь в председатели совета. Трудно представить более разумное, более точное решение, казалось бы, неразрешимой в СССР мирным путем задачи ликвидации монополии партии на власть. Этот маневр не мог быть идеей, родившейся "на злобу дня". Это глубокий теоретический вывод, открытие - на уровне глубокого научного, каких мало в общественной науке. Инга Сергеевна вспомнила, что когда в начале перестройки вновь возродился отмененный застоем КВН (Клуб веселых и находчивых), одной из самых популярных шуток кавээнщиков стала: "Партия, дай порулить". Люди повторяли эти шутки, как самые остросюжетные анекдоты, в которых подразумевался самый невероятный парадокс, ибо никто никогда не мог всерьез подумать о том, чтобы партия добровольно, хоть на миг, "отдала руль".
      "Когда на XXVII партийном съезде, - пишет Собчак, - Михаил Горбачев сказал о необходимости равенства перед законом каждого человека, независимо от занимаемой им должности и положения, многие просто не обратили внимания, - опять "не обратили", "не поняли!", - пометила Инга Сергеевна. - Мало ли какие правильные и справедливые слова произносились в отчетных докладах нашими генсеками! И только профессионалы - политологи и юристы - отметили: впервые за семь десятилетий тезис о равенстве перед законом был распространен на работников партии. Никогда еще в советской истории не звучала тема "закон и партия", не было ни одной работы, ни одной статьи, где бы рассматривалось правовое положение КПСС". "И вместе с тем Горбачев, - писала Инга Сергеевна, - остерегался скоропалительных, несвоевременных шагов. Разработанный им способ добровольной отдачи партией своей власти и поддержания ею основных идей перестройки - это плод глубоких изысканий не только великого политика, тонкого психолога, но и в высшей степени образованного гуманитария, прекрасно чувствующего механизмы общественных процессов". Собчак в воспоминаниях, связанных с отменой 6-й статьи, не без горечи отмечает, что решить вопрос об отмене 6-й статьи вначале демократам не удалось, потому что они не учли тщательность аппаратной подготовки II съезда, в результате чего 60 процентов депутатов их не поддержали. И далее он подчеркивает: "Я знаю людей, далеких от коммунистических воззрений, которые летом 1989 года считали, что отмена 6-й статьи может привести к кровавому хаосу и гражданской войне". Однако, как констатирует Анатолий Александрович далее, "прошло всего два месяца после окончания II съезда, и на Февральском пленуме ЦК едва ли не единодушно принимается решение об отмене 6-й статьи, партия отказывается от монополии на власть и открывает дорогу многопартийности... Что же случилось? - рассуждает Собчак. - Почему же за каких-то два месяца столь резко все изменилось? Для меня решения Февральского пленума оказались вполне неожиданными", - опять "неожиданными"! - подчеркнула Инга Сергеевна. И далее Собчак отмечает: "Одна лишь характерная деталь: практически все выступающие на том пленуме негативно отнеслись к предложению генсека об отмене 6-й статьи. Более того, в самых резких тонах - клеймили "всех этих неформалов", "так называемых демократов" с их плюрализмом и прочими новшествами. Говорили о дискредитации партии и социализма и были настроены весьма решительно. А потом также единодушно проголосовали за отказ партии от монополии на власть. Только ли рефлекс повиновения руководству сработал тогда? Для меня до сих пор, - подчеркивает Собчак, - остается тайной, - и опять "тайна!", - пометила Инга Сергеевна, - как Горбачев сумел убедить "свой" Центральный комитет. Может быть, это была одна из самых серьезных его побед". Вспоминая в деталях события, Инга Сергеевна более чем когда-либо прониклась сутью драматизма тех дней, когда эта великая победа Горбачева не была должным образом понята и оценена, несмотря на то что она была осуществлена в рамках логики его концепции доверия к людям.
      И эта победа - самый поучительный, самый оптимистический пример истории России. И в этом проявилась основополагающая идея концепции Горбачева, суть которой состояла в том, что преобразования в обществе должны быть революционными по содержанию и эволюционными по форме. И это был единственно возможный мирный путь переустройства общества. Доверие к народу, истинное желание демократических преобразований страны как бы естественным образом исключало у Горбачева стремление к закреплению, усилению и тем более культивированию своей личной власти. И это являлось еще одной составляющей революции Горбачева. В том самом интервью Сахарова журналу "Огонек", в ответ на вопрос журналиста о наличии правовых гарантий, исключающих возможности установления единоличной диктатуры, правозащитник ответил: "Правовых гарантий нет... Но есть важнейший фактор - то, что сам Горбачев явился инициатором перестройки четыре года назад. Мы должны все время помнить, что он уже сделал для страны. Это фактор и политический, и психологический, и исторический. Его мы тоже не можем списывать со счета. Кроме того, опасность, о которой шла речь, - потенциальная. Мы все-таки должны действовать так, чтобы облегчить Горбачеву движение по пути перестройки, и сделать невозможным, насколько в наших силах, скатывание вправо".
      Об этом же пишет и Клямкин: "Президент, если ему суждено двигаться в сторону демократии, будет делать это с той же скоростью, с какой демократия будет усиливать сама себя независимо от него и тех сил, с которыми он должен считаться. Тогда он, кстати, не сможет и ей помешать, если выяснится, что он за ней не может поспеть. А пока не будем вводить себя в заблуждение, полагая будто мы слабы лишь потому, что наш президент недостаточно демократ". Инга Сергеевна закрыла папку, предавшись молчаливым рассуждениям о роли гуманитарной науки в процессе перестройки. Перед ней лежала раскрытая книга Ельцина на той странице, где автор упрекает Горбачева в том, что он действовал вслепую и не имел теории. Безусловно, Борис Николаевич прав в том, что для осуществления любого важного этапа общественного развития нужна теория, нужно знать, "откуда мы вышли" и "куда мы идем", о чем он неоднократно говорит на страницах своей книги. Вызывает искреннее почтение его понимание значения теории в управлении обществом и призывы к работе над ней. Да и сам Горбачев это хорошо понимал. Еще в самом начале перестройки в своей речи на том самом совещании заведующих кафедрами общественных наук он подчеркнул: "Теория необходима не только для перспективной социальной и политической ориентации. Она нужна буквально для каждого нашего шага вперед". Но в проблеме соотношения теории и практики в управлении обществом - суть драмы истории общественного развития. В технике сразу ясно, что если теория неправильная либо недоработана, то поезд не поедет, спутник не полетит, конвейер не заработает, а если и взлетит, поедет, заработает, то рано или поздно остановится, взорвется, выдаст брак. С обществом все гораздо сложнее. Здесь все то, что "не едет, взрывается, выдает брак" заметно не сразу и не всегда связано прямо с теорией. А вместе с тем "очередные задачи" очередной власти не ждут! Что же делать? Остановить жизнь общества, выждать, пока кто-то создаст теорию, а затем эти задачи решать? И как определить критерии верности социальных теорий. К примеру, социалистическая идея! Сколько умов было ею охвачено во многие века! "Идея социализма... стала для меня идеей, бытием бытия, вопросом вопросов, альфою и омегою веры и знания. Все из нее, для нее и к ней. Она вопрос и решение вопроса", - писал Белинский в одном из своих писем в начале 40-х годов прошлого века.
      Cсколько времени, сил и жизней потрачено на попытки теоретического описания и практическую реализацию этой идеи! И можем ли мы, гуманитарии, сказать, что теоретические изыскания в этой области способствовали пониманию того, что же истинно, а что ложно в этой идее? Что в этой идее способствовало гуманизации жизни людей, их социальной защищенности, уравновешиванию интересов, уравниванию возможностей, а что, наоборот, породило беспросветную несправедливость, оскорбительную уравниловку? Что оказалось в этой идее несбыточной мечтой, идеалом, Дульсинеей Тобосской человечества, а что - непростительной ошибкой? Что в этой идее возвысило человека, а что унизило его, закабалив его инициативу, творчество, ущемив свободу? Что в ней способствовало развитию общественных процессов, а что - торможению и деградации? И почему мы иногда слово "социализм" употребляем как ругательство, а иногда (когда речь идет, например, о Швеции или Швейцарии) как высшую похвалу? И почему в стране, отмечающей семидесятилетие жизни под лозунгами этой идеи, ее новый лидер начинал перестройку под девизом: "Так жить нельзя"? А как нужно? Кто подскажет этой стране, которая все время ставит на себе эксперименты, а потом при неудачах мучается вопросами "кто виноват?" и "что делать?" Руководителю страны очень трудно совмещать деятельность и практика, и теоретика. Руководитель страны предполагает наличие команды экспертов-профессионалов, интеллектуалов, которые и должны быть мозговым центром. Но в чьем лице? Какого рода профессионалы, какой профессии: экономисты, социологи, философы, политологи? Выходит, что гуманитарная наука не выдержала проверку на способность что-то сделать конкретное, когда от нее это потребовалось. Ну, пусть наша "социалистическая" гуманитарная наука, скованная ранее цепями идеологии, не способна ни на что! Но где же достижения мировой гуманитарной науки?! Кто предсказал и дал анализ того, как предотвратить великие социальные потрясения хотя бы XX века? А есть ли она вообще - гуманитарная наука?! Естественные и технические науки изменили весь облик планеты, преобразовали все стороны ее жизни! Это их результат. А что сделали мы, гуманитарии? Мы даже не выработали систему гуманитарных принципов пользования научно-техническим прогрессом, потому его плоды часто превращаются в свою противоположность. Что сделали мы, чтобы совершенствовать общество, человека, чтобы исчезла (или хоть сократилась) зависть, ненависть, брошенные дети, наркомания, преступность? Где наши гуманитарные "теории относительности", "теории малых частиц" и "законы сохранения энергии"? Все века общество тратит огромные средства на содержание гуманитариев. Мы ничего не производим в материальной сфере. Но если наша деятельность не приносит значимых для жизни общества плодов в духовной сфере, то нужны ли мы? Инга Сергеевна встала и, сложив руки на груди, начала ходить по комнате, ощущая чувство стыда за свою гуманитарную науку и ее беспомощность. Все более раздается голосов за отставку Горбачева, вот его рейтинг уже на третьем месте. И придет другой, желающий поднять свою страну, сделать жизнь ее народа достойной. И что? Как он это сделает? Кто ему подскажет? Урок драмы Горбачева показывает, что не на кого было ему опереться, чтобы избежать проб и ошибок. И если эти пробы и ошибки, к несчастью, были б теми же, по которым шли предыдущие семьдесят лет, издерганные нервы страны могли вызвать кровоизлияние, ведущее к смертельно опасному параличу. Инга Сергеевна вдруг изумилась тому, что ей почему-то легче выражать свои мысли в медицинских терминах. Действительно, почему вдруг появились медицинские термины применительно к общественным явлениям? Почему не нашлось, как назвать то, что назвали "шоковой терапией". И вдруг ей стало предельно ясно, что и Горбачев, не имея возможности опереться на гуманитарную науку, в своем стремлении к переустройству общества взял на вооружение те принципы, которые заложил Гиппократ в основу медицины: не навредить; лечить не болезнь, а больного; руководствоваться концепцией холизма (то есть философией целостности, рассматривая все общество как единый организм, отвергая любые тенденции его размежевания); не вторгаться преждевременно в (общественный) организм при проявлении признаков отклонения от нормы, а дать сначала возможность самому организму справиться; и главное, - исходя из того, что всякую болезнь легче предотвратить, чем лечить, Горбачев самое большое внимание уделял профилактике. Но пройдет время, люди будут ставить фильмы типа "Воспоминания о будущем" или "...о прошлом", чтобы разгадать тайну Горбачева. А пока есть возможность всем оправдаться, получить индульгенцию, сославшись на то, что мы не поняли "загадок Горбачева", и никто ни в чем не виноват, ибо существует презумпция невиновности. Инга Сергеевна снова раскрыла папку со своим текстом и выписанными цитатами, чтобы интереса ради подсчитать, сколько раз ей пришлось прочитать слова "не понял" (ли), "не заметили", "не обратили внимания", "не оценили", "тайна", "загадка" и т. п. применительно к деятельности Горбачева даже в этом небольшом обзоре литературы. И не самый кропотливый подсчет выявил число 15! Она с грустью усмехнулась и после небольшой паузы записала вывод, к "отшлифовыванию" которого запланировала вернуться после отпуска, перед началом учебного года.
      "Итак, самый общий обзор позволяет вычленить восемь основных элементов революции Горбачева. Конечно, такое членение весьма условно, ибо эти элементы взаимосвязаны и взаимообусловлены, но все же такая классификация оправдана в том смысле, что она вырисовывает масштаб того пути, который прошла страна за эти шесть лет"...
      Инга Сергеевна пробежала глазами написанное и упрекнула себя: "Ведь я упустила еще один элемент революции Горбачева: личный пример отношения к супруге!.. (а, следовательно, в определенном смысле модель поведения). Но и этого опять никто не понял... даже сами женщины", - с грустью заключила она и, закрыв папку, положила ее в ящик, где ей положено было лежать нетронутой до конца лета.
      
      
      
      
      
      
      Глава 6. Свобода в необходимости
      
      
      В субботу утром Инга Сергеевна и прилетевший накануне из командировки Александр Дмитриевич начали готовиться ко дню рождения Володи Холодкова, отмечать который на его даче было традицией их большой компании, связанной дружбой более двух десятилетий, в которой только они с мужем были из Академгородка. Остальные же были представителями научно-технической интеллигенции Новосибирска, и почти все прошли путь от простых инженеров до разного уровня руководителей промышленных предприятий. Фамилия Холодков была полным контрастом его теплому, открытому, голубоглазому, круглому лицу и дружелюбному, добродушному характеру. Володя был всеобщим любимцем и цементирующим стержнем компании, благодаря чему здесь каждая встреча хранила дух взаимной привязанности всех друг к другу и романтической молодости, несмотря на отягощенность заботами, наличием у большинства внуков, у некоторых излишнего веса и уже, увы, не стопроцентного здоровья. К приезду академгородковцев, которых обычно встречали дружной овацией с шутками и подковырками, стол был уже, как всегда, накрыт на веранде, и веселая, всеми любимая и очень похожая по характеру на именинника его жена Зина усаживала всех на привычные места. Хотя приличные продукты были в огромном дефиците, стол ломился от всевозможных яств, деликатесов и напитков. Как только все расселись, Степан Иванов сказал:
      - Итак, по традиции, первый тост за именинника.
      Он стукнул своим стаканом о стакан счастливо и смущенно улыбающегося Володи. После того как все чокнулись с именинником, за столом на мгновенье воцарилось молчание, нарушаемое звоном ножей и вилок по тарелкам. Гости уже вошли в азарт похвал, перемешанных с шутками и анекдотами, связанными с проблемами доставания деликатесов, плодов кулинарных талантов женщин семьи Холодкова, когда стуком ножа о бутылку привлек внимание к себе Виктор Панин.
      - Ну что, ребятки! - сказал он настолько серьезно, насколько это было возможно в этой веселой, заряженной на смех обстановке, - через несколько дней грядет историческое событие. Мы с вами входим в историю. Нам первым в истории нашей России предстоит выбрать президента. На нас, между прочим, большая ответственность, и мы можем показать, кто и что мы есть. Я слышал, что в США есть такой клуб, члены которого обыгрывают между собой выборы президента. И, говорят, они редко ошибаются. А давайте и мы попробуем. Инга, ты у нас философ. А ну-ка начни. Мы же все технари одноклеточные, как ты любишь нас обзывать. И что же ты как обществовед думаешь, кого выберем, а?
      - Так, - сказал, встав, Федя Кусков, - это вопрос очень серьезный, потому сначала нужно выпить. Я предлагаю выпить за то, чтобы мы в нашей игре не ошиблись!
      Все дружно рассмеялись и выпили.
      - Инга, не увиливай, что ты думаешь насчет президента и сохранения Союза? - повторил Панин, занюхивая хлебом водку.
      - Вопрос, конечно, интересный, - сказала Инга, встав с рюмкой в руке, шутливо подражая известным юмористам. - Мне кажется, что все идеи Горбачева, связанные с перестройкой...
      - А ты считаешь, что такие идеи у кого-то были? - спросил Сева Цирельников, оглядев всех, словно ища поддержки.
      - Идеи, конечно, были, но они не были собраны в единую концепцию, - продолжала Инга, еще вся находясь во власти своих мыслей, связанных с подготовкой доклада о революции Горбачева. - Горбачев надеялся, что все силы консолидируются.
      - Ну так это и так всем ясно, - сказал Панин. - Конечно, лучше быть здоровым и богатым, чем бедным и больным. Конечно, хорошо бы утром проснуться в демократии, при полных магазинах и всеобщей любви. Но ведь это же пока невозможно, сопротивление неизбежно. Поэтому нужно поскорее ускорять процесс реформ - и все. А он же все тормозит своей нерешительностью. Нужно дать полную свободу предпринимательству...
      - Витенька, - сказала Инга, - а что такое свобода? Кто ответит? Сейчас, как никогда, свобода для одних оборачивается несвободой для других. Вы посмотрите, что делается, например, в театрах. Вот появилась свобода, нет цензуры, заключай контракты, с кем хочешь. И что? Там уже почти до мордобития доходит. Доронина с Ефремовым уже, кажется, всерьез подрались.
      - А может, если б у них состоялось то самое свидание в "Трех тополях на Плющихе", все было б нормально, - засмеялась Зина, всегда стремящаяся на этих встречах переводить серьезные разговоры в шутку. - Ах, какой был фильм!
      - Ша, тихо! Так, кажется, говорят в Одессе, Сашок? - сказал Степан Александру Дмитриевичу. - Поскольку наш "политический клуб" не справляется со своей задачей, предлагаю просто произнести тост. Кто желает?
      - Я, - сказала сестра именинника Галя, которую всегда хотелось назвать Светой из-за светлых волос. - Я хочу сказать! Ребятки, как хорошо, что вы столько лет дружите. Это большая редкость. Мы вот с моим Колькой, - она улыбнулась мужу, - уже столько компаний поменяли, а вы всегда вместе. Я всегда жду Вовкин день рождения, как праздник дружбы. Я хочу выпить за дружбу, за всех вас!
      Все выпили, а Галя обошла всех гостей и каждого расцеловала, не давая им вставать со своего места. Правда, Панин все же не устоял - при приближении Гали к нему встал со своего стула, демонстративно крепко обнял ее и поцеловал в губы.
      - Знаете, мне лично надоело говорить про политику, - сказал Валентин Кравченко. - Хочется уже просто пожить красиво, как все люди. Надоели эти эксперименты. Я был студентом при Хрущеве. На всех занятиях по политэкономии, по истории КПСС учили его речи, и я верил им. Верил. А когда в магазинах все ветром сдуло и в Новосибирске вообще жрать нечего стало, понял, что все это - блеф. А сейчас считаю, что лучше всего было при Брежневе. Вот жили тихо, и что ни говори, а все же жизнь как-то наладилась и улучшалась. Все знали свои правила игры. И вообще, у меня друг в Москве, он связан с цекашниками. Они все Леонида Ильича обожали. Добрый был мужик, всех целовал и, говорят, страшно не выносил слез.
      - Да, вот только слезы матерей, дети которых погибли в Афгане, его почему-то не разжалобили, - гневно произнес Степан. - Давайте помянем моего племянника, - сказал он, молча встав, и первый выпил до дна. - А сейчас что? - продолжал он. − Там воевали с другими странами, а у нас все может кончиться тем, что начнем воевать друг с другом. Посмотрите, что творится в Югославии. Танька Волошина из заводоуправления еще несколько лет назад ездила туда по туристической. Наговориться не могла. И кто мог подумать. И у нас может начаться то же самое. Вон посмотрите на Ваню Потехина, - он весело потрепал по волосам сидящего с ним рядом соседа по даче Холодковых. - Его соседка по даче всерьез жидом обзывает и отсылает в Израиль из-за длинного носа, хотя он - русский. А на самом деле не за длинный нос, а за то, что у него дом большой. И ни к чему эта перестройка не приведет. Россия никогда не жила так, как Запад. У нее свой путь развития, и все это понимают. А вообще я мечтаю, чтобы у меня в огороде был хороший урожай в этом году, тогда мы с Ниночкой не пропадем, и мне до лампочки "ети ихние дебаты", - он обнял свою толстенькую жену: - Да, Нинок?
      - Нет, братцы, так нельзя. Ну усе же мы! Усе же мы анжонерно-тих-ническая интеллыгенцья, тяк сязать. Нам не должно стояти у сторонке. Никитка пытался - не получилось, - и ето, правда, но зато все же, как говорять, "процесс пошел", - сказал Панин, ломая язык. - Я нынча сам ощущаю как директор, что я кое-что уже могу и сам на своем предприятии... Еще чуть-чуть и такой бизнес разворотим...
      - Да не дадут тебе никакой бизнес развернуть, - вставил Иван, - потому что бизнес - это значит, появятся богатые. А наш народ лучше с голоду помрет, но только чтобы все были бедные. На Руси так повелось... Ну, любим мы более всего страдать. Ну что с нас возьмешь? - он засмеялся. - Да вот то, что Кравченко упомянул, - мои соседи по даче за столько лет ни одной досточки не прибили к своей жалкой хибаре, в которой даже летом и то холодно спать. А мы всей семьей несколько лет вкалывали, своими руками дом отгрохали. Так они нас ненавидят, и каждый раз нам поджоги устраивают. И вот две недели назад сарай подожгли за то, что якобы слишком близок к их забору. А это правда, что они меня почему-то евреем считают и при каждой ссоре посылают в Израиль. - Иван на последних словах расхохотался до слез и, встав, громко сказал: - Я считаю, что пора выпить за интернационализм и дружбу.
      - Да, дружба дружбой, но если разлетится наша держава, - вот тогда мы узнаем "дружбу", - снова озабоченно сказал Панин.
      - Я лично буду голосовать за независимость республик. Хватит жить этому монстру - нашей империи. Хватит давать сосать кровь из нашей России, - сказал Федя. - Нет, я не националист. Но противно, что Россия живет хуже всех республик (Москва и Ленинград - это не в счет). А они все еще недовольны. Я бывал у однокашников институтских и в Молдавии, и в Прибалтике, и на Украине, и на Кавказе, и в Средней Азии. И знаете, все такие же инженеришки, как я, а живут... дай бог нам так. Вот пусть попробуют без нас.
      - Нет-нет, я лично против развала Союза, - замахала руками Галя. - У нас вся родня по всем республикам. И при нашем политическом бескультурье первое, что будут делать республики, - это закроют границы и будут насаждать национализм и антирусские настроения.
      В это время к столу подошла Зина с тяжелым огромным блюдом, переполненным мясом с картошкой и грибами.
      - Так, ребятки! Мы уже сидим столько времени и - ни в одном глазу. Что-то мы забыли, зачем пришли, - сказал уже слегка захмелевший Сева Цирельников. - Пора выпить за жену именинника. Зина! За тебя!
      - Да вы ешьте, ешьте, - сказала, улыбаясь, Зина, - за меня-то что пить. Вы уж лучше оставьте место для тостов за президента, которого вы собираетесь выбрать.
      - Мне лично Ельцин все же ближе всех - наш мужик! И у бабы под каблуком никогда не будет, как Мишка.
      - Ой, знаете, - перебила Бориса Нина, жена Кравченко, - наши мужики просто не привыкли к тому, чтобы жену выставлять. Нашему мужику нужно, чтобы жена была и чтобы ее вроде и не было. Чтобы он мог быть, когда ему нужно, сам по себе...
      - Да ладно, тебе, Нинка, грех жаловаться при таком муже! - сказал Степан.
      - А что ей не жаловаться, - сказала Оля, жена Кускова, - если за все годы, что они живут, они ни разу в отпуск вместе не поехали. Она едет одна на юг, а он с вами, алкашами, на север. - Оля говорила дружелюбно и даже ласково, потому все улыбались, видя в ее словах, скорее, не упрек, а одобрение этой дружной мужской компании. - Ой, хоть бы распалась наша империя, - продолжала Оля, - тогда Север, может, станет отдельным государством и мой Федька, который ленился оформлять визу даже в Болгарию, не поедет на Север. И мы с ним поедем наконец в Ялту.
      - Какая тебе Ялта будет? - перебила Олю Тамара, жена Панина. - Это ведь Украина. И если твой Федя проголосует против сохранения Союза, то тебе в Ялту придется тоже оформлять визу...
      - Пора подвести итоги референдума, - встал уже слегка захмелевший Панин. - Все ясно: мы за сохранение Державы! Так?
      - Так! - крикнули все дружно. - А как насчет президента? Кто подведет итог? Инга, подведи итог и четко обозначь все "против" и "за", и решим. Голосование будет открытым, методом поднятия руки.
      Инга, не вставая, сказала:
      - В том-то и особенность текущего момента. Все "против" не имеют значения, так как, кроме Ельцина, никого нет, кто бы олицетворял последовательное движение к реформам.
      - Итак, за первого российского президента! - сказал громко Панин, подняв бокал. - За Ельцина!
      - Да, - сказала Галя, встав с бокалом. - Мне лично Ельцин нравится как мужчина. Вот у нас в партбюро показывали фильм о нем Свердловской киностудии. Вот это мужик, я вам скажу...
      - Ну, Галочка, мы ведь все же президента выбираем, а не мужика для... - сказал все время молчавший и почувствовавший себя уязвленным Коля.
      - А что, - прокомментировала Тамара, - в Штатах при выборе президента сексуальная привлекательность играет немалую роль.
      - Ну раз мы перешли к сексу, - засмеялась Зина, − я предлагаю включить музыку и потанцевать. А потом, как всегда, попоем! По-моему, уже можно разжигать костер.
      Все вдруг обнаружили, что незаметно спустились сумерки, когда обычно, по традиции, начинались танцы на этой же веранде, освобожденной от складных столов. Инга вышла во двор. У входа на веранду на ступеньке сидел, играя на гитаре, Валентин и тихо пел свой любимый романс из спектакля МХАТа "Дни Турбиных", начинавшийся со слов: "Ночь напролет соловей нам насвистывал"...
       Она села рядом с Валентином, который, погрузившись в себя, тихо, с закрытыми глазами продолжал петь:
       − Боже, какими ж мы были наивными, Как же мы молоды были тогда...
      
      
      x x x
      
      
      В понедельник во второй половине дня Ася Маратовна и вручила ей пригласительный билет и программу Международной конференции, которая состоится в Ленинграде через две недели.
      - Да, я знаю об этой конференции, даже тезисы год назад посылала, а из-за занятости, связанной с защитой, забыла.
      - А вот и пригласительный, - сказала, улыбаясь, Ася Маратовна. - Передали из президиума. Оргкомитет выслал всем нашим в одном конверте на президиум.
      - А что, "наших", академгородковских, много туда едет?
      - Не знаю. Вам нужно немедленно покупать билеты, времени-то мало.
      - Да, пожалуй, сейчас пойду оформлять командировку, а потом за билетами.
      - Еще вам утром звонила ваша приятельница Лина. Просила ей позвонить.
      - Хорошо, большое спасибо, Ася Маратовна.
      
      x x x
      
      
      Инга Сергеевна так замоталась перед командировкой в Ленинград, что смогла зайти к подруге только в обеденный перерыв, в день накануне отъезда.
      За время, прошедшее после последнего посещения Лины, квартира подруги приобрела еще более неряшливый вид и будто печалилась своей ненужностью и заброшенностью.
      - Ингушка, дорогая, - бросилась Лина на шею подруге.
      - А что, что-то новое произошло у тебя?
      - Ой, дорогая, такая трагикомедия возможна только в нашей Академдеревне, где люди скованы до такой степени, что даже любовницу не могут принять по-человечески.
      - Это ты о ком?
      - Да все о том же, о моем благоверном. Видишь, я уже настолько отключилась от него, что говорю об этом спокойно. Может, это даже хорошо, что мы не встретились с тобой сразу, когда я тебе позвонила. Я приняла сама решение, и мне стало легко и свободно... Дело в том, что Олег до отлета в десятидневную командировку на Украину, где он сейчас, обратился ко мне с просьбой не говорить о его романе никому, даже детям. Он просил меня сделать вид для окружающих, что Ноннина дочь приедет сюда как дочь нашей общей подруги, как оно могло бы быть на самом деле, если б не их роман. Она пробудет здесь не более недели, а потом мы словно все уедем вместе в отпуск. Только я поеду, например, в Сочи, куда он мне купит путевку, а он с ней - в Москву и в Одессу, а потом в Ялту. Но главное, чтобы в Академгородке никто ничего не знал.
      - Зачем ему все это? - спросила Инга с недоумением.
      - Понимаешь, хотя на дворе вроде свобода и демократия, но мы-то еще все живем с внутренними и внешними замками и запретами. Он очень боится, что если о его романе узнает академическое начальство и сослуживцы, это отразится на отношении к нему, а главное, на поездках за рубеж. Знаешь, он ведь у нас-коммунист! Всегда относил себя к строгим моралистом, всегда на собраниях больше всех осуждал аморальное поведение, а сейчас, сам, сама понимаешь ... И он больше всего боится, что все это сейчас обернется против него, а он только и живет мечтой о встрече со своей пассией. Ингушка, не смотри на меня так... Я передаю тебе то, что он мне говорил.
      - Ты только подумай, надо же: столько времени прошло, и он все не может забыть ее. Я-то полагала, что в суете жизни здесь, он опомнится... И что же ты решила?
      - Какое там опомнится, он кажется вообще помешался! Они почти каждый день перезваниваются. Кто бы ни приехал из Штатов, передают ему приветы и письма. Но что поделать... Ты не осуждай меня, но я решила пойти ему навстречу. В конце концов, мы прожили долгие годы вместе. Разве мы не можем остаться друзьями? Ну что я могу изменить? Споры, скандалы - я на это не способна, у меня нет сил. Он сказал, что ни при каких обстоятельствах не оставит меня одну, и если так случится и он примет решение поехать в Штаты, он сделает все, чтобы и я с детьми поехали тоже. Ну что мне делать...
      - Знаешь, дорогая, ты не обижайся, - сказала Инга Сергеевна, глядя прямо в глаза подруге, - но я тебе скажу, что я думаю по этому поводу... Для твоего случая очень подходит призыв моего любимого поэта Заболоцкого: "Не позволяй душе лениться". Ты позволила своей душе лениться, и потому ты идешь по пути наименьшего сопротивления. Так тебе легче, ты даже не хочешь настрадаться настолько, насколько тебе это позволит излечиться от унижения и обрести себя, найти себя. Посмотри, ты очень похудела, правда, не от хорошей жизни, как говорится, но все же твоя великолепная фигура обретает прежние очертания. Ты еще молодая, дети взрослые, еще можешь найти любовь, организовать свою жизнь! Я не представляю, как ты будешь жить и смотреть на то, как эта негодяйка сюда приедет, будет заходить в спальню твоего мужа. А может, ты еще будешь устраивать приемы в ее честь, готовить обеды для них? Лина, подумай, на что ты себя обрекаешь?!
      - Я не знаю, моя милая, на что я себя обрекаю. Сейчас я не знаю. Я посмотрю, как дальше будут развиваться события. А потом посмотрим. Может быть, крайняя, предельная ситуация даст мне новые силы. Так бывает. А сейчас у меня нет ничего - ни сил, ни чувств, ни мыслей. Я в оцепенении и потому плыву по течению. А потом... знаешь, я очень люблю Олега. Я не могу представить себя без него. Сейчас мы живем, как соседи, нет, как партнеры. И уже то, что я его вижу и разговариваю с ним, меня греет. А там посмотрим. Все же у меня есть дети. Они пока не знают ничего, и это тоже хорошо для меня. Правда, дочку удивляет, что я не так слежу за квартирой и за собой. Но я ей говорю, что мы собираемся делать ремонт.
      - Чем бы я могла тебе помочь, Лина? - сказала сникшим голосом Инга Сергеевна. - Мне просто больно слушать все это. Я завтра улетаю в Ленинград на несколько дней. Если что, позвони Саше, а я тебе перезвоню из Ленинграда. Ну держись. Может, все же как-то все образуется.
      
      
      
      
      
      Глава 7. Вне вселенной
      
      
      В Ленинградском аэровокзале Инга Сергеевна, взяв такси, отправилась в гостиницу "Пулковская", где должна была проходить конференция и где размещались участники, и советские, и иностранные. Это было нетипично, потому что советские ученые обычно размещались в затхлых старых гостиницах, в то время как иностранцы, независимо от ранга, заселялись в "Интуристах".
      Пулковская гостиница, очень уютная и элегантная, предстала каким-то кусочком заграницы. Все в ней - и "надетые улыбки" обслуживающего персонала, и светящиеся бары, и нарядные киоски, и толпы самодовольных, в основном спортивно, но ярко одетых иностранцев, и ставший в стране редкостью хохот, и чистота - все напоминало что-то импортное, манящее с экрана телевизора в программе "Международная панорама". Номер Инги Сергеевны, расположенный на третьем этаже, вызвал у нее восторг и даже уважение к себе за то, что заслужила этот (пусть и кратковременный), но привилегированный комфорт. Она села в мягкое кресло и, глядя в залитое дополуденным солнцем окно, отдалась ощущению радости и счастья. "Только бы ничего не сломалось, - подумала она. - Все как-то необычно хорошо складывается: скоро к детям. Да еще куда! Не в захолустное грязное деревенское общежитие, а в Штаты"... Она закрыла глаза и вспомнила теплые атласные щечки Катюшки, прижавшиеся к ее щеке в последнюю ночь перед их отъездом. "Могла ли я тогда подумать, что все сложится так благополучно, и мы через три-четыре месяца увидимся. Что бы ни было, а свобода уже становится качеством нашей жизни. Спасибо Горбачеву. Нам тоже, как и всем цивилизованным людям, принадлежит весь мир, и мы принадлежим всему миру".
      Переодевшись в легкий светлый брючный костюм, она вышла из гостиницы и направилась в метро. На Невском всюду толпились кучки людей, в которых раздавались разные лозунги, отражающие настроения и позиции тех, кого они олицетворяли: за Ельцина, против Ельцина, за Горбачева, против Горбачева, за реформы, и против "толкания страны в капиталистическую пропасть", за частную собственность и "против продажи России", и многие другие. Периодически посреди тротуара появлялись одетые в дореволюционную или современную военную форму группы оркестрантов, исполняющие старинные вальсы, революционные марши и народные мелодии. Гостиный двор был обнесен лесами, говорящими о его долгосрочном ремонте, в связи чем у оправдываемых ремонтом грязных обшарпанных подъездов продавалась всякая всячина на уродливых стойках и в маленьких киосках. Убогие по качеству и внешнему виду товары-самоделки поражали своими неведомыми дотоле даже на черных рынках ценами на импорт. Всюду здесь толпились люди, держа в руках какие-то бумаги под названием "акции", распространив которые в невесть кем рассчитанных количествах, каждый приглашаемый к "игре" участник, по словам распространителя, мог в короткое время стать обладателем суммы, определяемой четырьмя и более нулями. Далее от станции метро вдоль отгораживающего Гостиный двор забора стояли самодельные подставки и столики, за которыми, кто на чем (часто просто на земле), сидели их владельцы либо агенты по продаже. Продавалась здесь в основном духовная пища, выпеченная различными партиями и движениями, невесть, когда родившимися. На каждом участке главной улицы колыбели Октябрьской революции, занятом тем или иным представителем, соответственно месту его расположения здесь и соответственно концепции и лозунгам тех, кого он представлял, часть забора за его спиной была оклеена "наглядной агитацией" - различными плакатами, фотографиями, вырезками из газет. Наибольшее место было оккупировано представителями общества "Память", которые привлекали к себе внимание постоянно действующим "митингом". Этот митинг стимулировался несколькими "штатными спикерами", которые, громко вещая про сионистов, жидомасонский заговор, спаивание русского народа евреями и осуществление чуждого России большевистского переворота евреями, собирали вокруг себя проходящий мимо народ. Кто-то из этого народа тут же уходил, кто-то останавливался, иронической улыбкой выражая свое отношение к сотрясающему воздух бреду, а кто-то всерьез примыкал к говорящим, что-то дополняя, наливаясь животной злобой и ненавистью. Инга Сергеевна брезгливо прошла мимо этой толпы и оказалась у столика, за которым сидел здоровенный детина, напоминавший типичный для советского кино образ рецидивиста-уголовника. Ее внимание привлекло слово "Жиды", которое было написано очень крупно, несоразмерно формату обложки маленькой брошюры, изданной наподобие автореферата диссертации.
      Почувствовав какой-то подсознательный страх, она все же взяла брошюру в руки. На обложке был обозначен автор: В. Н. Гладкин, место и время издания - Нью-Йорк, 1980 год.
      - Сколько это стоит? - спросила она, словно стесняясь кого-то.
      Сдвинув в угол рта сигарету и обнажив золотую "фиксу" в середине верхнего ряда красивых белых зубов, детина ответил:
      - Пятак.
      Инга Сергеевна, почему-то с опаской оглянувшись, вынула пять рублей и, свернув брошюру, быстро положила ее на дно сумки. Ей тут же захотелось посмотреть, что же написано в книжке под таким названием. Какой-то внутренний голос говорил ей, что она должна понять для себя, до какой же степени опускается общество, в котором возможно открыто, в центре города (да еще такого города!) продавать подобную литературу. Правда, уже трудно было чему-либо удивляться после выступлений "Памяти" на митингах в Академгородке, лекции Бегуна в Доме ученых, почти официальных и в то же время совершенно неправдоподобных разговоров о возможных еврейских погромах в Академгородке год назад. Эти разговоры, как само собой разумеющееся для Академгородка, не оправдались, но отпечаток горечи оставили в душах рафинированной, интернациональной по духу и убеждениям интеллигенции, составлявшей ядро популяции этого всемирно-известного научного центра. А тут еще эта книжонка на столь видном месте в Ленинграде - реальное свидетельство кому-то выгодного нагнетания антисемитизма в стране. В добавок ко всему, возвращаясь в гостиницу по дороге к Метро она уткнулась в новую толпу, в центре котрой стоял элегантно одетый средних лет мужчина и словно за кафедрой хорошо поставленным голосом произносил изощренные своей злобностью антисемитские речи. Внешний вид оратора, его сверкающие страстью глаза не могли не привлекать внимание всех проходящих мимо. Задерживал лишь тех, кому это было либо отвратительно, чтобы соответственно негативно отреагировать, либо тех, кому это импонировало, чтобы высказать поддержку. Инга Сергеевна оказалась почти лицом к лицу с ним и, когда их взгляды случайно встретилась, ей стало жутко. Она, вся сжавшись, быстро вынырнула из толпы на мостовую, чуть не угодив под двинувшийся с остановки троллейбус, и, обойдя толпу, нырнула в метро. Минут через тридцать, зайдя в номер гостиницы, она закрыла дверь и тут же достала брошюру. Первые слова книги гласили: "В доброй, старой, царской России мне не раз говорили: "Как! Вы человек с высшим образованием и антисемит!" Это восклицание очень характерно. Наши интеллигенты совершенно искренне полагали, что жиды такие же люди, как все. Они считали антисемитов отсталыми и малокультурными, а юдофобство предрассудком, недостойным развитого человека. Я держусь противоположного взгляда, - заявляет автор далее. - Мне кажется, что образованный человек не может не быть антисемитом. Но чтобы не быть голословным, приведу сейчас суждения по данному вопросу некоторых из своих единомышленников". Далее приводится более двадцати грубых, неприличных, оскорбительных, крайне неинтеллигентных антисемитских высказываний писателей, политиков, музыкантов, философов разных стран и разных времен. Инга Сергеевна никогда ранее не видела ничего подобного написанным на бумаге. Она знала, что в Академгородке распространяются какие-то тексты "Памяти", Шафаревича, к которым она относилась с брезгливостью и на которые даже из любопытства не хотела взглянуть. Но эти цитаты!.. Неужели такое возможно, когда, например, такой композитор, как Лист, или такой писатель, как Гюго, могли говорить что-то античеловеческое не только по отношению к одному какому-то конкретному человеку, даже злодею, но к целому народу... "И вот потом некто, - размышляла она, - какой-нибудь очередной Гитлер в облике ли вояки, либо, с позволения сказать, публициста или писателя, собирает все эти высказывания в единую "концепцию" для оправдания ненависти, человеконенавистничества и погромов". Инга Сергеевна тут же вспомнила свой диалог с Останговым при первом их знакомстве в самолете о необходимости нравственной, "интеллигентской" революции, а также дискуссии на семинаре в его институте об ответственности интеллигенции. Да, интеллигенция, а вернее, гуманитарная интеллигенция, которая по роду своей деятельности объективно влияет на эмоции и чувства людей, очевидно, более всего ответственна за то, что человеческое общество с самого своего младенчества не претерпело никакого нравственного развития. И именно это, по иронии судьбы, бумерангом прежде всего бьет по самой же интеллигенции. А бьет потому, что часто именно безответственное отношение интеллигенции к продуктам своего творчества (устного или письменного) рождает мракобесие. Именно поэтому интеллигенция должна признать немалую долю своей вины в пороках общества, а нравственно-этическую революцию нужно начинать прежде всего с переоценки интеллигенцией самой себя и прежде всего с отрешения от высокого сана "интеллигент" любого, кто в какой-либо форме (устной или письменной) исповедует национализм, расизм, человеконенавистничество, признание превосходства одних над другими... "Да, - подумала Инга Сергеевна, - если б я с такими перлами выступила где-нибудь на конференции, надо мной бы смеялись, как над инфантильной утописткой... А собственно говоря, чем можно парировать? Что можно придумать, чтобы действовали нравственные законы в обществе, которые бы любое человеконенавистничество объявляли нравственным преступлением, заклейменным позором на все времена? Может, тогда бы исключена была продажа в центре города, сконцентрировавшего в своем облике высшие образцы общечеловеческой культуры, пасквиля, автор которого претендует на звание образованного человека и интеллигента".
      Она с брезгливостью выбросила грязный опус в мусорную корзину, механически тщательно вымыла руки и легла на кровать. Ее охватило сжигающее душу чувство ненависти к этому "спикеру" в толпе, ко всем этим "памятникам", националистам из-за того, что именно этот аргумент - антисемитизм - был самым неуязвимым в решении Анюты уехать. Именно возможность проявления националистического экстремизма, подтверждаемая страшными страницами истории, таила в себе страх перед возможным упреком дочери и понимание, что она никогда не простила бы себя, если бы решилась встать на пути отъезда Анюты... Жгучая тоска охватила ее. "Вот если бы была здесь Анюта. Мы бы с ней гуляли сейчас по Ленинграду. Она бы спала на второй кровати в этом великолепном номере, и мы бы с ней болтали всю ночь... - Гнев на тех, из-за кого люди вынуждены уезжать из своей страны, любя ее, страдая по ней, наполнил душу. - Перед отъездом в минуту отчаянья дочь мне выплеснула, что она никогда не вернется сюда, если они там устроятся. И судя по всему, они устроились. Профессор Флеминг оказался человеком гуманным и пошел им навстречу. Значит... Неужели мы никогда уже не будем гулять вместе по Ленинграду, Москве, Одессе, Кишиневу, Риге, Таллинну, Сочи, Сухуми, Баку, Гаграм, Ташкенту, Алма-Ате, - по всем этим нашим любимым городам, куда мы ездили всегда вместе в отпуск, и даже, по возможности, в командировки (в каникулы) с самого младенчества дочери. Считали иногда каждую копейку, но ездили, и "стреляли" билеты у театров, и ели взбитые сливки с шоколадом в кафе "Шоколадница" в Москве, и вкусные сладости в кафе "Север" в Ленинграде, и чебуреки в Ялте, и шашлыки из всех сортов мяса на Кавказе, и плов прямо на Аллайском базаре в Ташкенте, и приготовленную по-корейски, с острыми приправами, от которых перехватывало дыхание, морковку на базаре в Алма-Ате, и были поистине счастливы", - думала она. Инга Сергеевна вспомнила, сколько радости было, когда им удавалось, иногда ценой нескольких часов ожидания, доставать билеты в театр (хоть на разные места), особенно в театр Образцова, когда дочь была маленькой. На ходу поправляя бант на ее головке, чтобы не терять ни минуты, оказавшись в вожделенном фойе, они бежали в музей кукол, к аквариумам, потом в буфет, где поют кенары, и с затаенным восторгом перед встречей с чудом заходили в зал. Анютка в этот момент вся подтягивалась, обретая чувство собственного достоинства... А Театр Сатиры! На "Ревизоре" с блистательным Мироновым им посчастливилось сидеть во втором ряду. Тогда Анюта уже была в десятом классе. Она уже "прошла" эту пьесу в школе. А потом они уже смотрели эту же пьесу в Малом с не менее блистательным Соломиным, который, несмотря на восхитительную игру, все же во всем виделся любимым героем Анюты, "Адъютантом Его превосходительства". Она вспоминала, как они потом ловили такси после театра, чтобы попасть в гостиницу, и, усевшись на заднее сиденье, весело перебирали в памяти счастливые минуты покупки билетов и подробности спектаклей. Чтобы не расплакаться от терзающих душу воспоминаний, она, переодевшись, пошла в холл в надежде встретить кого-нибудь из коллег - участников конференции, которые уже наверняка где-то здесь, в гостинице, обитают.
      
      x x x
      
      
      Она зашла в лифт, погруженная в себя, и не заметила, когда он успел спуститься вниз. Очнулась, когда перед автоматически открывшейся дверью на первом этаже пред ней предстал академик Остангов.
      - Вы участвуете в конференции? - удивленно спросил он.
      - Да. Так случилось, что мне пришлось сюда приехать. Но я не жалею. Уж очень интересная программа,... да и в Ленинграде я давно не была, - пыталась шутить Инга Сергеевна, еле переводя дыхание от волнения.
      - Ну, вот видите, как интересно, нас с вами опять свела судьба. - Он говорил шутливо, приподнято. Инга Сергеевна теперь заметила, что Кирилл Всеволодович после отпуска заметно посвежел, загорел, подтянулся и в светло-сером костюме выглядит моложе и стройнее. - Вы куда-то собрались? - спросил он, заглядывая ей в глаза.
      - Да нет. Просто надеюсь встретить кого-нибудь из участников.
      - Ну, вот и встретили, - засмеялся Остангов. - И если вы не возражаете, мы бы могли погулять по Ленинграду. Мне необходимо минут десять-пятнадцать, чтобы привести себя в порядок с дороги.
      - Спасибо, Кирилл Всеволодович, я буду здесь.
      Как только Остангов скрылся в лифте, Инга Сергеевна вышла на улицу, чтобы прийти в себя от охватившего ее волнения. Прекрасная погода, легкий ветерок и появление здесь Кирилла Всеволодовича наполнили ее какой-то огромной любовью ко всему на свете. "Неужели через несколько минут я буду с ним рядом?" - думала она, отбрасывая все недавние переживания, связанные с ее заключением о том, что она должна не обольщаться насчет его отношения к ней и сама заглушить все чувства к нему. Она глянула на часы, прошло более двадцати минут. "Он человек в высшей степени пунктуальный. Может, он передумал?" Ей захотелось тут же уйти в номер, чтобы спрятаться от неуверенности в себе и легкомыслия. "Черт меня понес на эту конференцию перед самой поездкой к детям. Лучше б эти дни использовала для подготовки, дура старая", - впервые к себе она употребила такие слова, и ей стало все противно.
      Тут двое мужчин кавказского вида, войдя в гостиницу, остановились возле нее с какими-то словами, которых она не могла толком понять. Затем, сообразив, на что они намекали, она с презрением решила мигом скрыться в своем номере, чтобы никого не видеть. Как только она с отвращением к раздевающе-циничным взглядам кавказцев перешагнула порог гостиницы, тут же перед ней как из-под земли вырос Остангов.
      - За вами пытались ухаживать эти молодые люди? - спросил он с лукавой улыбкой и, не дожидаясь ответа, сказал: - Извините, я не полагал, что придется столько ждать ответа по телефону. Такси нас уже ждет, и мы отправляемся кутить, - последнее слово он произнес игриво и засмеялся.
      Инга Сергеевна, едва справляясь с не покидающей ее дрожью, удивленно улыбнулась ему, а он, взяв ее под руку, повел к ожидавшей их машине. Солнце еще грело, напоминая между тем о приближающейся белой ночи, когда очертания архитектурных великолепий Ленинграда приобретают сказочный и нереальный вид. По предложению Остангова Инга Сергеевна села к окну заднего сиденья, рядом с ней тут же сел и он.
      - С чего бы вы хотели начать экскурсию? - спросил он с нежностью в голосе.
      Инга Сергеевна вновь почувствовала себя маленьким любимым ребенком, которому дозволено все, и каким-то детским тоном, который появлялся сам по себе, вопреки ее желанию при встречах с Останговым, сказала:
      - Честно говоря, мне бы очень хотелось проехаться по набережным Невы, вдоль каналов и мостов.
      Машина мгновенно тронулась с места, а Остангов, обхватив правой рукой ее плечи, прижал ее к себе, не проронив ни слова. Огражденная и защищенная от всего внешнего мира этим объятием человека, который неправдоподобно олицетворял ее словно вернувшиеся из юности мечты об идеале мужчины, взволнованная мелькающими за окном машины красотами Ленинграда, Инга Сергеевна чувствовала себя в состоянии сказочного сна. "Так в жизни не бывает", - в какой-то момент подумала она со страхом перед тем, что это все ей снится и может кончиться в любой момент.
       На Дворцовой площади они вышли из машины. Инга Сергеевна восторженно оглядывала это чарующее место так, как - будто попала сюда впервые.
       - Вы бы хотели жить в Ленинграде? - спросил Остангов с такими интонациями в голосе, как взрослый спрашивает ребенка.
      - Я люблю Ленинград, но мало его знаю. Мне вообще-то больше нравится Москва. Мне кажется, что Москва может быть комфортной для всех - для высоких интеллектуалов и для простаков, для людей высоко духовных и для обычных обывателей, для энергичных и флегматичных - для всех. Я люблю москвичей. О них говорят обычно плохо, но я считаю, что особая московская "столичность", особый московский шарм присутствует во всех абсолютно москвичах, независимо от сословия, к которому они принадлежат.
       - Вы бы хотели жить в Москве? - спросил Кирилл Всеволодович, вдруг остановившись и став напротив Инги Сергеевны, устремил свой прозорливый взгляд к ее глазам, словно желая заглянуть внутрь ее, прочитать ее подлинные мысли и чувств.
      - Я мечтала об этом... - начала говорить Инга Сергеевна. В этот момент Остангов крепко обнял ее и стал осыпать поцелуями каждую частичку ее лица.
      
      x x x
      
      
      Первые два дня начавшейся конференции Инга Сергеевна не видела Остангова днем, поскольку высокое городское начальство "оккупировало" известного академика на 14 часов в сутки, таская его по различным совещаниям, обедам и ужинам, из-за чего на заседаниях конференции он не присутствовал. Его привозили в гостиницу где-то после десяти вечера, он тут же звонил Инге Сергеевне, и она приходила к нему в номер. Из-за того что Остангов не присутствовал на заседаниях, Инга Сергеевна испытывала даже определенный психологический комфорт. С одной стороны, ожидание предстоящих вечерних наполняли ее энергией, определяли приподнятое настроение, с другой - его отсутствие не сковывало ее, и она принимала активное участие в работе всех, представляющих для нее интерес, секциях.
      На одной из них ее внимание привлекла серия докладов, посвященных половому воспитанию детей. Выступления в большинстве своем были интересны и посвящены различным аспектам проблемы, в том числе роли семьи и школы в этих вопросах. Были и доклады, посвященные новаторским исследованиям влияния окружающей среды, психофизииологического состояния родителей, их взаимоотношение друг с другом в формировании человека в период его внутриутробного созревания. Интерес привлек доклада на тему: "Платоническая любовь - неотъемлемая часть здорового образа жизни подростков", после которого последовало ошеломляющее выступление некого доктора уже первые слова доклада, которого у Инги Сергеевны вызвали протест и даже отвращение. Невысокий, лет сорока пяти - пятидесяти, худощавый, спортивный, подвижный, с глубоко посаженными маленькими глазами на недобром лице, он произносил что-то скороговоркой о сексуальной революции и о всеобщем снижении потенции, о ранних сексуальных отношениях и об угрозе СПИДа. После такой преамбулы, построенной на фактах, почерпнутых из малограмотных популистских изданий, он перешел к главному предмету его забот - обучению девочек мастурбации как профилактике ранних сексуальных связей. В подтверждение он делился опытом своей "работы", выполняемой, как он заверял, с позволения и даже по просьбе родителей, и призывал к широкому внедрению его методов. Инга Сергеевна видела недоумение зала, переглядывание друг с участников, явно возмущенным тем, что произносится с трибуны, но высказать свое отношение к этому вслух никто не решался. "Вот они, последствия наших драм в борьбе с "буржуазными лженауками", бумерангом бьющие по нам же сейчас, - думала Инга Сергеевна, с трудом преодолевая охватившее ее волнение. - Большинство из здесь сидящих возмущены, но подавляют это в себе, боясь выступить, чтобы не прослыть ханжами, душителями нового и прогрессивного... Сколько таких сборищ Инге Сергеевне уже пришлось наблюдать, где собираются экстрасенсы, шаманы, "пассажиры НЛО", ясновидцы, "целители" всех болезней, "счастливцы", встречавшие "снежного человека", которые, небескорыстно , а порой откровенно стяжательски в дурманят головы страдальцев от болезней, от жизненных неудач, нерешенных проблем.. И только посмей возразить! У них есть беспроигрышный козырь - "генетика с кибернетикой", по которым мы отстали от всего мира" И попробуй тронь этого "специалиста"при драматичном наследстве, связанном с судьбой генетики, кибернетики, сюда же можно добавить - социологии, истинной истории, педагогики и многих других наук, при отсутствии опыта и традиций обсуждать в прошлом запретную проблему полового воспитания в то же время она чувствовала, что, если не выступит сама, не обратит внимание коллег и всех присутствующих в зале на необходимость повышения ответственности в подобного рода экспериментах, все так и повиснет.. И потому, как только докладчик сошел с трибуны, Инга Сергеевна попросила слово для короткой реплики, сама еще не зная, что будет говорить. Ее предыдущее участие в дискуссиях, , снискало авторитет у сидящих в президиуме, потому ей сразу же дали слово на три минуты в спрессованном уже до предела регламенте. Подойдя к трибуне, она, кратко изложив свой взгляд на проблему, завершила:
      - Да простят мне уважаемые здесь коллеги за обращение к своей личной жизни, но должна вам сказать, что я счастлива, что моя дочь перешла уже юношеский возраст, вышла замуж и ей ни в коей мере не грозит быть объектом изложенных предыдущим докладчиком "концепций" и экспериментов в области полового воспитания.- Инга Сергеевна почувствовала, что в зале воцарилась такая тишина, что стук ее сердца слышен в самом последнем ряду. - Задумаемся всерьез о том, возможно ли и нужно ли с такой лихостью, безграмотностью (не побоюсь этого слова) вторгаться в самые святые и сокровенные стороны жизни человека в тот период, когда он только начинает постигать ее азы и контуры ориентации своего отношения к ней. Я честно признаюсь, что никогда прежде не могла бы даже предположить, что кто-то позволит себе произносить что-то подобное с высокой трибуны научной конференции. Подчеркиваю: научной конференции. То, что мы сейчас услышали - это - не что иное, как извращение, при котором осуществляется концентрирование внимания и чувств подростков к той сфере, которую никак нельзя выставлять, как доминирующую. В противном случае может существенно деформироваться шкала жизненных ценностей и потребностей подростка, где духовные потребности, потребности в знаниях и гармонии с окружающим миром отойдут на задний план. Ведь кому, как не здешней аудитории известно, что философы и гуманисты всех времен и народов исходили из необходимости формирования путей переориентации человеческой энергии, особенно юношеской, с физиологической сферы в духовную. Очевидно, для того и собираются такие международные конференции, чтобы вырабатывать международные концепции и критерии в обсуждающихся проблемах. Мне думается, что мы, взрослые, просто заблудились здесь. Мы сами не можем ответить на вопрос, "что такое хорошо, а что такое плохо". И, поскольку здесь присутствует представитель Всемирной организации здравоохранения, я призываю его способствовать объединению всех специалистов в выработке единой концепции полового воспитания, основанной на ответственности в формировании нравственного психического и физического здоровья будущих поколений, то есть наших детей и внуков.
      Последние слова она произносила, уже отходя от трибуны, и потому, когда спустилась со ступенек в зал, была оглушена громом аплодисментов, которые были, скорее, адресованы не столько ей лично, сколько выражали протест против вышеназванного "специалиста".
      Когда заседание закончилось, к Инге Сергеевне многие подходили со словами благодарности за то, что она сказала то, о чем они думали. Каждый вручал ей ставшую модной в стране визитную карточку, просил ее адрес, приглашал приехать на предстоящие в их городах конференции.
      После этого, простившись с коллегами, она пришла в номер, чтобы отдохнуть и ждать встречи с Останговым, который предполагал сегодня освободиться пораньше.
      
      x x x
      
      
      Следующий день был посвящен заключительному пленарному заседанию, которое закончилась в четыре часа дня, и было время подготовиться к банкету, который был назначен на семь часов вечера.
      Выйдя из конференц-зала, Инга Сергеевна немного погуляла вокруг гостиницы с коллегами, затем перед тем, как направиться в свой номер, зашла в маленькое кафе на этом же этаже гостиницы, чтобы выпить кофе. Только она села за столик, как встретилась взглядом с вошедшим московским профессором Сорокиным. Это был полноватый, грузный мужчина возраста немного старше шестидесяти. Но , пяти, довольно др Во время своего последнего выступления на секции, она заметила Сорокина сидящим на одном из последних рядов зала. Инга Сергеевна любила его книги, на некоторые из них писала по своей инициативе рецензии и всегда удивлялась его, несмотря на возраст и занятость, готовность поддерживать и участвовать в работах на стыке гуманитарных наук и медицины, хотя ни его непосредственной научной деятельности, ни высокому статусу, ни его престижу этого вовсе не требовалось. Просто в нем жила необъятная потребность в постоянном углублении, расширении знаний, постижении новых глубин в основах мироздания. Однако, вопреки обычному, на этой секции, как и на конференции как таковой, он был пассивен: не выступал, не участвовал в дискуссиях.
      - Вы - молодец, Инга Сергеевна, - к своему удивлению услышала она обращенные к ней слова Сорокина с большой чашкой кофе в руке усаживающегося за ее столик. - Да, очевидно, еще не скоро из нашей жизни исчезнет сама возможность процветания проходимцев и спекулянтов в науке и в медицине. Особенно сейчас для них почва благодатная. Сейчас всем все можно. Это у нас называется свободой и демократией, а на самом деле необузданная вседозволенность.
       - Но ведь с чего-то же нужно начинать, Сергей Петрович, - сказала Инга Сергеевна, пытаясь сориентироваться к чему клонит разговор профессор, который всегда задавал удобную для него в конкретной ситуации дистанцию в общениях.
       - Да-да, с чего-то! Только мы всегда начинаем с худшего. И на сей раз наша революция сверху определяется тем, что наши высшие "законодатели" подают пример взаимной враждебности и бескультурья.
       - Но ведь опыта-то нет. Еще недавно...
       - Вы меня, старого матерого медика, простите... Хотя после доклада этого, с позволения сказать, доктора вам это не будет резать слух... Так вот, то, чем наши многие политики сегодня занимаются, можно назвать "word masturbation" - есть такой термин в английском языке. Да-да, именно этим они занимаются, самоудовлетворением своих амбиций без малейшей попытки задуматься о судьбах страны. И такой "доктор", какового вы хорошо посадили, куда ему положено, им вовсе и не нужен. У них есть к тому свои собственные способности. Нам-то что, старикам. Мы уже все повидали и все прошли. Но за внуков страшно. Страшно, когда мой внук смотрит телевизор, где его обучают глупости, грубости, некомпетентности, безответственности и вседозволенности, мне стыдно. Жалко бедняжку Сахарова. Я смотрел на него и, как врач, чувствовал, что они его доконают. И вообще вся эта трансляция никому не нужна была. Люди перестали работать тогда, когда это более всего от них требуется. - Сорокин выпил залпом остывший кофе, взяв чашку не за ручку, а обхватил ее с противоположной ручке стороны всей ладонью, как стакан, вытер губы бумажной салфеткой и, отодвинувшись на край стула, как бы готовясь встать, продолжал: - Вы знаете, что из всех гадостей, которые придумал человек для внутреннего употребления, самое страшное - это наркотик. И знаете, чем он страшен, прежде всего? Тем, моя детка, что он делает человека зависимым от себя. И вот эта трансляция стала своего рода наркотиком. После бесцветного застоя люди стали жить и думать только тем, какой же эмоциональный допинг им завтра даст этот ящик. Например, семья моего сына. Раньше ходили в кино и театр, читали литературу специальную (они тоже медики), ходили на литературные встречи в Ленинку. Теперь все изменилось. Они даже сделали перестановку и поставили обеденный стол у телевизора. И вечерами, накрыв стол, они развлекаются, глядя на это шоу. Сейчас это щекочет людям нервы, вызывает иллюзии, как наркотик. Они, развлекаемые, так же, как и развлекающие, не думают о будущем, точно как при приеме наркотика. Так что мы все квиты... чего заслуживаем, то и имеем: мы - их, они - нас. А результатом такой шоковой терапии будет такая хроническая аллергия и иммунодефицит, что никакой Гиппократ не поможет. И тогда одни выйдут на улицу, чтобы искать, "кто виноват?", другие впадут в апатию, а третьи, не зная, "что делать?",(потому что все эти годы ничего нового не дали для уяснения способов управления этой страной), "сильной рукой" погонят нас к станкам и тракторам, чтобы хоть что-то появилось в магазинах нашего собственного производства, то есть хотя бы того, что называлось: "советское - значит отличное". Вот такие мы люди! Знаете, чем мы отличаемся от всего остального мира? - Он сделал паузу и почти злобно глянул Инге Сергеевне в глаза. - У всех народов на различных этапах возникает проблема выбора пути. Но у них этот выбор почему-то всегда делается между хорошей или плохой жизнью. У нас критерий совсем другой: мы руководствуемся известным: "или умереть стоя, или жить на коленях", то есть мы выбираем между плохим и худшим. - Профессор, громко вздохнув, поднялся, по-отечески погладил Ингу Сергеевну по плечу и со словами: - Ну ладно, извините, голубушка, уж очень все не так, - медленно и подавленно направился к выходу.
      Инге Сергеевне было не по себе от этого разговора и оттого, что этот высокопоставленный, всегда, как ей казалось, "официозный", холодноватый человек предстал перед ней в совершенно неожиданном свете.
       Она вернулась в номер и принялась готовиться к банкету, уже рискуя опоздать к началу. Она надела едва прикрывающую половину колена белую, с черной широкой каймой у подола, очень облегающую трикотажную юбку, бордовую, из "мокрого трикотажа" с люрексом, длинную, с перетягивающим бедра резиновым поясом блузку, черные, на высоченной шпильке лаковые лодочки, в волосы на затылке вколола белую, слоновой кости булавку и спустилась вниз. Когда она вошла в роскошный банкетный зал, он был уже заполнен участниками конференции, пребывающими в приподнятом настроении. Длинные столы, накрытые белоснежными, упругими от крахмала скатертями, стояли вдоль стен, поражая изысканностью и красотой оформления яств.
       В углу рядом с председателем оргкомитета она тут же увидела Остангова, который, стоя к ней спиной, не мог ее видеть. Она решила не подходить к нему, пока он сам не заметит ее. Едва организаторы начали объяснять ей, что и где из угощения находится, как к ней подошел председатель оргкомитета - ректор одного из вузов Ленинграда - и пригласил туда, где стояло начальство, в том числе Остангов. Примерно после двух часов трапезы, сопровождаемой бесконечными разговорами, обсуждениями докладов и дальнейших научных контактов, зазвучала музыка. Не настроенная на танцы, Инга Сергеевна между тем оказалась в центре внимания желающих потанцевать коллег и потому почти все время была на танцевальном пятачке. Когда же ее пригласил Остангов и под звуки танго Оскара Строка слегка прижал к своей груди, она почувствовала, что совершенно теряет голову...
      
      
      x x x
      
      
      Все детали этих дней в строгой последовательности воспроизводились в памяти, когда, она, закрыв глаза, удобно устроилась в кресле самолета. К ней пришло осознание того, что с этой поездки ее жизнь словно разделилась на то, что было до нее, и после. Она пыталась угадать: то ли все померкнет в прозе после этих волшебных дней, то ли озарится новым светом и новыми красками. Но ясно было одно, что в ее внутреннюю, никому не ведомую жизнь вошло что-то новое, неизвестное ранее и ни с чем не сравнимое. Ей не хотелось думать о том, куда и к чему приведут отношения с Останговым. Она даже не хотела думать о том, каким по отношению к ней явится Остангов более чем через два месяца после его экспедиции. Он никогда, ни разу не заводил с ней разговора, не задал ни одного вопроса о ее личной жизни, о семье, о муже.
      Позади была уже долгая, полная событий жизнь. Но сейчас она поняла, что никогда не знала всех глубин своей души, как и не знала реактивности своего тела, охваченного чувственностью. Она не раз читала сравнение состояния близости влюбленных с полетом. Но то, что что испытала она, нельзя было даже назвать полетом. Это было иное бытие, в иных пространстве и времени.
      
      
      
      
      
      Глава 8. Вне пространства
      
      
      Первым впечатлением радостной встречи с детьми уже в аэропорту было то, что все трое посвежели и выглядели какими-то расправившимися в плечах. Получив быстро багаж, они стали укладывать вещи в огромную, старого образца машину, за рулем которой не видно было шофера. Все уложив, Игорь предложил дамам сесть на просторное заднее сиденье, Александру Дмитриевичу - на переднее, а сам сел за руль, к удивлению гостей.
      - Когда это ты успел научиться водить, и кто тебе доверил свою машину? - спросила весело Инга Сергеевна.
      - А это - наша машина! - ответили все трое одновременно.
      - Как? - изумилась Инга Сергеевна.
      - Вот так! - ответила Анюта, вся светясь счастьем. - Скоро и я буду водить.
      По пути все что-то говорили, счастливые этой встречей и еще не верящие в ее реальность. Спустя полчаса они подъехали к дворику, напоминающему красивые картинки из мультиков. Посреди дворика, обставленный нарядными зонтиками с белоснежными столиками и стульчиками, словно огромный неправильной формы изумруд, сверкал под лучами полуденного солнца бассейн. Анюта с Катюшкой стали показывать квартиру, где все удивляло своей целесообразностью и удобством: кухня с огромным двухкамерным холодильником, посудомоечной машиной, множеством шкафчиков, кондиционером, умывальником со специальным механизмом, перемалывающим пищевые отходы на случай их попадания в отводящую трубу. В ванной комнате все было устроено так же разумно и целесообразно и, куда ни повернешься, всюду явные или спрятанные (в стене, за зеркалом, под умывальником) ящички, полочки, кладовочки, обеспечивающие массу удобств и порядок. На полу, на крышке унитаза были пушистые, из синтетического меха, нарядные, в тон облицовочной плитке покрытия, на которые советские женщины иногда с восторгом смотрели в журнале "Бурда" как на недосягаемые для них символы красивой жизни. Квартира в дополнение к гостиной имела две комнаты, одна из которых была Катюшкиной, другая спальней. Все обставлено не новой, но приятной и необычной мебелью. Комната Катюшки наполнена необыкновенной красоты игрушечными замками, куклами, забавными мартышками, гориллами, крокодилами, зайками и прочими игрушечными представителями животного мира. Глядя на все это, Инга Сергеевна невольно вспоминала Анютино общежитие с крысами и тараканами, и ощущение счастья за дочь охватило ее. Когда они закончили осмотр, Игорь пригласил их к накрытому столу. К концу обеда Анюта, опьяненная счастьем и принятым алкоголем, вдруг весело произнесла:
      - Мамочка, оставайтесь здесь. Здесь такая прекрасная жизнь!
      Инга Сергеевна, желая дать понять, что ни на один миг сказанное нельзя принять всерьез, расхохотавшись, сказала:
      - А что, хорошая идея!
      В это время Игорь встал и торжественно сказал:
      - Инга Сергеевна, в понедельник вы пригашаетесь на заседание кафедры философии в наш университет.
      - Не поняла, - сказала она.
      - А что тут понимать, - засмеялся он. - Я случайно разговорился в нашем университетском кафе на ланче с зав. кафедрой философии. Очень симпатичный человек. Я сказал ему, что приезжает "мазер ин лоу" и что она философ. Так что вот послезавтра он за вами заедет.
      - Это замечательно, - заинтересованно сказал Александр Дмитриевич.
      - Да, замечательно, если я там пойму хоть слово.
      - Ну, даже, если и плохо поймешь, просто с познавательной точки зрения интересно, - сказал Александр Дмитриевич.
      - Да, мамочка, познакомишься с коллегами, может, они проявят интерес, и глядишь... - многозначительно и лукаво сказала Анюта.
      - Ну ладно, - засмеялась Инга Сергеевна. - В принципе, конечно, очень интересно. Большое спасибо, Игорь. Я такого подарка и не ожидала.
      - Но это еще не все, - сказал Игорь торжественно и протянул гостям еще один открытый конверт, из которого выглядывал красочный лист плотной бумаги. Александр Дмитриевич вынул содержимое пакета, развернул листок, на котором были нарисованы столики со стульчиками, фантастической конфигурации деревья и водоемы. Текст был напечатан крупным, декоративным шрифтом. Из него следовало, что они всей семьей приглашаются в следующую пятницу в четыре часа дня на прием. - Приглашение от профессора Флеминга, - сказал Игорь. - Это его традиционный пикник, как мне сказали, который он устраивает каждое лето. Вот узнал, что у нас гостят родители, и пригласил. Говорят, что у него роскошный дом. Ведь Флеминг принадлежит к богатому роду...
      - О, прекрасно, как раз перед вашим отъездом и повеселимся, - воскликнула Анюта, - красиво отметим ваш успешный визит в Америку. Тут снова раздался телефонный звонок. Анюта подняла трубку и вскоре произнесла: - Сейчас, одну минутку, Галина Антоновна, спасибо.
      Отодвинув ото рта трубку, Анюта вполголоса обратилась к Инге Сергеевне:
      - Это Платоновы. Они приглашают нас на ужин, на завтра. Что ответим?
      - Я предлагаю пойти, неудобно отказаться, - сказала Инга Сергеевна. − Интересно с ними пообщаться, это ж наши - академгородковские. И тебе, Анюта, они помогли. Нужно их отблагодарить вниманием.
      
      x x x
      
      
      "Однобедрумная" квартира Платоновых выглядела угрюмой и неуютной. Несмотря на то, что на улице было еще светло, в комнате, куда они попали прямо с порога, из-за темноты был включен свет, так как единственное окно упиралось в стенку стоящего напротив флигеля с аналогичными дешевыми квартирами. Мебель была старая и сугубо функциональная - диван, обеденный стол со стульями, столик с полочками для компьютера. Платонов, с которым Инга Сергеевна не была лично знакома, но знала, как все друг друга в Городке, и по одному из совещаний в обкоме партии, показался постаревшим и уставшим. Он с улыбкой и, как показалось Инге Сергеевне, смущенно поздоровался со всеми за руку и пригласил к столу. Усевшись последним, он распечатал полуторалитровую бутылку "Смирновской" водки, разлил понемногу в стоявшие у тарелок стеклянные рюмки и, не вставая, обхватив свою рюмку всей ладонью, сказал:
      - Ну что, за встречу! Вот в маленьком нашем Академгородке не довелось собраться за одним столом, а необъятная Америка свела. В этом что-то есть. Итак, за нас всех! − Он шумно влил в себя водку. - Эх, хороша! - сказал он весело. - Только здесь пить не приходится. Эти колеса, черт бы их побрал. Без них никуда. Не то что у нас, встал утром, пошел пешочком на работу, проветрился. Здесь не походишь, здесь все на колесах. Кто-то сказал, что американские новорожденные из живота матери выезжают на машинах. - Платонов расхохотался и стал снова подливать всем водки. - Да, без машины здесь никуда. И не только в машине дело. Здесь вообще пить не хочется, не с кем... Ну ладно. Мы рады приветствовать земляков. За вас! - Он снова сделал глоток и принялся закусывать.
      - Угощайтесь, это все из русского магазина. Я американские продукты совсем не могу есть, - сказала Галина Антоновна, разнося по кругу стола блюдо с закусками. − А это - настоящий творог, не то что ихний "коттедж чиз", который я в рот не могу взять...
      - Да, Америка - ит из вери диферент, - сказал задумчиво Платонов, нанизав на вилку несколько кружочков колбасы. Затем, не отводя глаз от колбасы, спросил с легкой иронией в голосе- Вы едете обратно?
      - А у нас и вопрос так не стоял, - тут же отрезала Инга Сергеевна, едва сдержав раздражение.
      - Да? А тут слухи ходят по нашим "аппартментам" (здесь в основном русские живут), что вы приехали насовсем. И я не удивился, в этих слухах есть своя логика: раз единственная дочь здесь, какой смысл возвращаться.
      - Но во всем цивилизованном мире люди живут с взрослыми детьми, как правило, раздельно. То есть люди живут там, где есть работа, и если работа в пространстве не совпадает, - парировала Инга Сергеевна, все более охватываясь, сожаление, что пришла сюда.
      - Да, вы правы, если речь идет о цивилизованном мире, где все стабильно. Но у нас, - отвечал Платонов с грустью
      - Да и у нас все же все меняется, - воодушевленно вставил Александр Дмитриевич.
      Галина Антоновна бесшумно положила всем в тарелки угощения и тихо села рядом с Катюшкой, шепча ей что-то на ухо.
      - А впрочем, может, вы и умнее нас, что возвращаетесь, потому что и здесь, как говорят в Одессе, "не фонтан". Сюда, если уж ехать, то только молодым. Посмотрите на меня, на Галю... Не радостное зрелище, прямо скажу
      - Галина Антоновна, а вы пытались здесь найти работу по специальности? - спросила Инга Сергеевна
      - О чем вы говорите, дорогая Инга Сергеевна: без языка, возраст, да еще с гуманитарной профессией.
      - Слава Богу, что у меня даже в мыслях нет и никогда не было сюда ехать, тем более сейчас, когда наши гуманитарии, и я в том числе, получили возможность развернуться,- сказал Инга Сергеевна, стараясь вернуть дружелюбное настроение, с которым шла сюда в гости.
      - Инга Сергеевна, - прервал ее с иронической гримасой Платонов, - да скоро всю вашу философию прикроют. Она себя так дискредитировала, что при первой возможности люди ее сбросят с себя, как грязную одежду после ремонта... Сколько она напортила генетике, кибернетике...
      - Юра, ты что это, в самом деле, неужели нет другой темы! - строго одернула Галина Антоновна мужа.
      - Ничего, Галина Антоновна, это даже интересно, - сказала Инга Сергеевна, улыбаясь. - Мы все это слышали. Но, во-первых, то, что вы имеете в виду, - это не философия, а идеология. Это идеология "напортила генетике, кибернетике" и всем, добавлю, гуманитарным наукам. А философия всегда была и будет. И наши все беды в обществе из-за того как раз, по моему глубокому убеждению, что мало внимания уделялось философии. Философия - это любовь к мудрости, а это именно то, что нашему обществу сейчас необходимо более всего..
      - Но, Инга Сергеевна, - перебил Платонов, - кто будет эту мудрость осуществлять?. Наши философы, наши ученые, которые сдавали кандидатские экзамены? Эти наши кандидатские по философии!.. Это же позор! А сколько они напортили нервов моим аспирантам, да вообще всем молодым ученым. Ведь не выйдешь на защиту, не пройдя это "философское чистилище".
      - Вы меня извините, что перебила, - вставила дружелюбно Инга Сергеевна, - но я не вижу ничего плохого в том, что молодые ученые приобщались к философии.
      - Ой, не надо, не надо, Инга Сергеевна, этих слов. Надоело, - сказал Платонов громко и иронично. - Вот где сидит. - И он провел по горлу указательным пальцем. - Это же не философия, а фикция. Эти рефераты - это же блеф. Мой один аспирант - талантливейший физик, гений, был замордован настолько при сдаче экзамена, что уже не хотел на защиту выходить. А эти так называемые философские семинары в институтах... Там корифей - Москаленко. Этот Москаленко! Что он выделывал с нашими академиками. Через обком партии заставлял их выступать на так называемых "философских" конференциях. Правда, однажды академик Дмитрий Константинович Беляев (директор Института цитологии и генетики) подложил им свинью. Он уже не выдержал. Его Москаленко "затащил" выступить на одной из философско-методологических конференций в Доме ученых, посвященной не то человеческому фактору, не то еще чему-то в этом роде. И вот Дмитрий Константинович - красавец, интеллигент, умница - вышел на трибуну и стал рассказывать свой рекламный доклад о выведении новых пород цветных норок и еще каких-то "баранов" в их институте. - Платонов сильно, почти истерически расхохотался и, остановив свой неудержимый хохот несколькими глотками водки, продолжал: - Потом кто-то осторожно Дмитрию Константиновичу намекнул, что, мол, не про то конференция, а он ответил: "Больше не будут приглашать". А ведь академиков обязывали выступать на этих конференциях и семинарах, чтобы поддерживать авторитет этой идеологической чехарды, которая была нужна для промывания мозгов научной интеллигенции. Ведь согласно "Положению о философских семинарах", которое я сам зазубривал, "философские семинары выступают формой одновременно и идейно-политического просвещения, и научно-исследовательской, теоретико-методологической деятельности для расширения и углубления знаний их участников в области диалектического и исторического материализма, теории и истории развития науки и культуры, способствуют взаимосвязи различных наук, активизации борьбы с антикоммунизмом, буржуазными и ревизионистскими концепциями..." - Платонов с улыбкой глубоко вздохнул. - Так, кажется?.. Видите, назубок вызубрил.
      Инга Сергеевна обратила внимание, что Платонов слегка захмелел.
      - А вы, Юрий Васильевич, кажется были связаны с философскими семинарами, ведь я вас встречала на совещании в обкоме, - вставила Сергеевна.
      - В том-то и дело, что меня в это дело втянули. По положению о философских семинарах, которое вам, наверное, хорошо известно, Инга Сергеевна, руководителем семинара должен был быть не больше не меньше, как только директор института. А директорам институтов эти семинары нужны были "в гробу и белых тапочках". Вот они и находили себе "помощников" вроде меня. Я был в партбюро, и меня и втянули в это дело. А что делать было?.. Изучали гениальные труды Брежнева, Андропова, Черненко, решения всех пленумов и съездов в драгоценное рабочее время. Ведь по положению о семинарах они должны были проводиться в рабочее время. Отдел пропаганды при ЦК КПCC, руководивший этими семинарами, заботился о том, чтобы наши мозги были свежими к восприятию диалектического и исторического материализма. Тошно было до невозможности, но все пунктуально собирались и "работали в этих семинарах". А ведь все ведущие ученые должны были их посещать. Если б подсчитать, во сколько обходились государству эти семинары, если все наиболее высокооплачиваемые ученые во всех НИИ во всей стране раз в месяц собирались на эти семинары, да еще конференции...
      - А когда эти семинары появились? - спросил Игорь, явно заинтересовавшийся беседой старших.
      - Они появились в разгар эпохи "великого литератора" - Ильича Второго. Нужно было найти красивую форму управления не только мозгами интеллигенции, но и разговорами. Ведь интеллигенция на что больше всего любит тратить время? Что она любит более всего? - Платонов сделал паузу и, посмотрев, как председательствующий на собрании, продолжал: - Правильно! Интеллигенция больше всего любит говорить. И вот, чтобы научить интеллигенцию тому, что ей говорить и как ей говорить, эти семинары и были придуманы. Сначала в Центральном совете философских семинаров, руководимом ЦК КПCC, разрабатывали программы этих семинаров, которые назывались "Примерный перечень тем семинаров по... медицине, физике, биологии и так далее". Эти темы спускались во все научно-исследовательские учреждения... и вообще дело было доведено до маразма. Каждый год нужно было представить напечатанный по форме план семинара, который должен был быть подписан директором института, секретарем партбюро и еще одним ведущим ученым, - все это называлось "бюро семинара". Каждые пять лет - пятилетний план. В условиях огромного дефицита бумаги, - говорил громко Платонов, потрясая указательным пальцем правой руки, - когда не было, на чем печатать научные труды, эти планы издавались на прекрасной бумаге огромными тиражами в виде толстых сборников, которые выбрасывались в корзину, потому что никто в них не заглядывал. Они не только не способствовали этой самой "любви к мудрости", о которой вы говорите, они были направлены на отупление интеллигенции.
      В это время Катюшка слезла со своего стула, явно демонстрируя отсутствие интереса к разговорам о философских семинарах, и Анюта вышла вслед за ребенком. Она чувствовала себя обязанной Платоновым за то, что они очень помогли им в первые дни приезда, поэтому старалась сделать все, чтобы хозяева не чувствовали никакой неловкости из-за присутствия ребенка. Галина Антоновна вышла вслед за Анютой. Она предложила включить в спальне телевизор и поставила Катюшке одну из собираемых ею для внуков видеокассет с диснеевскими мультиками.
      Слушая все более хмелевшего соотечественника, Инга Сергеевна вспомнила вдруг во всех подробностях одно из совещаний в обкоме партии, где она с ним встретилась. Тогда Анатолий Пантелеевич Деревянко, молодой академик, директор Института истории, филологии и философии Сибирского отделения Академии наук, которого, вопреки его всяческим отказам и уверткам, обязали возглавить методический Совет философских семинаров при обкоме партии, старался сделать все, чтобы эти семинары увести от чисто идеологической направленности и определить содержание их работы в научном, творческом русле. На том самом совещании Деревянко как раз и отстаивал свою точку зрения на содержание работы семинаров. Инга Сергеевна выступила в поддержку такой концепции и приводила известные ей примеры интереснейших работ по анализу резервов человеческого организма, стимулируемых дискуссиями на философских семинарах в институте академика Казначеева, по методологическим аспектам концепции целостности организма в медико-биологических исследованиях в институте академика Мешалкина, по эволюционным аспектам проблемы иммунитета в Институте иммунологии, конференций "Медицина и гуманизм", "Здоровье как индикатор развития населения" в Академии медицинских наук, работ, посвященных методологическим аспектам генетики человека, в Институте цитологии и генетики CО АН CCCР и многих других интереснейших исследований, опубликованных в трудах философских семинаров и конференций. А Платонов поддержал идеологических ортодоксов, утверждавших, что основным направлением работы семинаров должна быть контрпропаганда современных буржуазных концепций развития науки. Вспомнив это, Инга Сергеевна почувствовала неприязнь к нему, которую, однако, пыталась скрыть, чтобы не портить вечер.
      - Конечно, семинары были задуманы как метод идеологического воздействия на научную интеллигенцию, - сказала Инга Сергеевна, - но все же вопреки всему эти семинары стали своего рода духовной отдушиной. Во многих институтах именно эти семинары использовались как форма обсуждения насущных проблем на таком уровне остроты и откровенности, который в других условиях был бы невозможен. И эти семинары формировали общественное сознание интеллигенции и сыграли, может, немалую роль в подготовке мышления к необходимости перестройки. Я была как-то в президиуме Сибирского отделения Академии медицинских наук на семинаре, посвященном коренным народностям Севера. Так знаете, что я вам скажу? Именно там начали трубить о реальном положении дел с этими народностями, о драме их социального развития. И вообще именно на этих семинарах медики забили тревогу по поводу данных о состоянии здоровья населения Сибири, о детской смертности. А семинары, которые проводили Заславская, Аганбегян? Совет философских семинаров президиума Академии наук в Москве возглавлял, как вы, очевидно, знаете, академик Юрий Анатольевич Овчинников, к сожалению, покойный. Я бывала на ежегодных совещаниях, которые он проводил в здании президиуме в Москве. Одно из них было посвящено проблеме переброски сибирских рек. Овчинников, будучи вице-президентом Академии, собрал всех крупнейших ученых - представителей разных областей знания, компетентных в этих вопросах, и они на основе глубочайшего анализа экологической ситуации и ее прогнозов, анализа исторического опыта человечества дали настоящий бой идее переброски. И это было в рамках философских семинаров. И я бы вам могла привести еще много примеров... А какие семинары и конференции проводились Советом философских проблем медицины, возглавляемом директором Института Вишневского, академиком Михаилом Ильичом Кузиным - известным хирургом, замечательным образованнейшим человеком. Мне пришлось как-то участвовать в таких семинарах, посвященных феномену Кашпировского и методам Бутейко. Там собирались все ведущие ученые, академики и, как юные студенты, спорили, чтобы дойти до истины. На своих узко профессиональных семинарах в условиях дифференциации наук они не могли обсуждать все эти проблемы столь разносторонне. Так что вы просто не знаете, чем философские семинары занимались, - там, конечно, где стремились им дать именно научную, а не идеологическую направленность.
      - А чего им было не философствовать, если за все это платило государство и им не нужно было думать, где достать деньги, не нужно было сидеть ночами над грантами, чтобы иметь финансирование на исследования.
      - Но это уже другая проблема. Я сейчас просто говорила о семинарах как таковых.
      - О, да! Бесспорно, - перебил Платонов. - Не оттуда ли корифей Царегородцев - главный партийный философ нашей медицины - написал статью о "болезнях цивилизации"? Он там договорился до того...
      - Ну что мы будем в Америке говорить о философских семинарах. Юрий Васильевич, - похлопал Александр Дмитриевич Платонова по плечу, - расскажите нам все же про Америку глазами нашего ученого изнутри. Какой она вам видится?
      - Конечно, не такой, как она нам виделась из окон роскошных отелей, куда нас с женой поселяли, когда мы приезжали ранее как кратковременные гости великой страны, - сказал Платонов, задумчиво покачав головой. - Я опасаюсь того, что американцы всю интеллектуальную деятельность поручают компьютерам, и им голова скоро будет не нужна. Тогда умственная деятельность атрофируется... А вообще я считаю, что это общество движется к упадку.
      - Это вы всерьез? - спросил с иронией Игорь. - Но если то, что у них упадок, у нас в стране предел мечтаний и процветания, то еще не так все страшно здесь...
      - А вы, молодой человек, не шутите, - сказал Платонов. − Сейчас в Америке появляется все большее число людей, которые не хотят напряженно трудиться. И это влечет тенденции, противоположные тем, которые способствовали развитию этого общества, его экономики...
      Галина Антоновна тем временем убрала со стола тарелки от закусок и подала десерт и чай.
      - И все же я не могу с вами согласиться, - сказал Игорь. - Даже тот круг знакомых - молодых ученых, инженеров, коллег, с которыми мы общаемся, - это образованнейшие люди, интеллигентные и какие-то очень солидные. Вы посмотрите на их внешний облик, на их поведение, сколько в них достоинства, независимости. Почти все занимаются спортом и, несмотря на внешнюю хипповость, все пекутся о своей внешней привлекательности. У них уже привычка к хорошей достойной жизни, и чувство собственного достоинства не позволит плохо работать и плохо жить. И к тому же, если они отучаются думать, то откуда же берется у них столько лауреатов Нобелевских премий, столько достижений в медицине, биологии и в других областях? Откуда?.. Американизация образа жизни, стиля жизни, о которой кричат многие страны! Так это что? Потому что Америка навязывает его кому-то? Нет же! Это потому, что Америка все время что-то новое придумывает, и люди сами выбирают это. Так пусть все страны, которые недовольны, делают что-то лучше. Америка с помощью компьютера освободила массу человеческой энергии. Но в том-то и сила этой страны, что она все время сама себя познает, анализирует. Вы посмотрите их телевидение. Сколько там этих всяких "ток-шоу", аналитиков, дискуссий... Все время идет непрерывный процесс самопознания, который дает основания вовремя вносить коррекции в экономику и общественную жизнь. Поэтому я уверен, что Америке пропасть не грозит. Она все вычислит наперед...
      - Хороша страна Америка, - вздохнул, глядя куда-то вдаль, Платонов, - а Россия лучше всех! И если б Мишка не затеял эту перестройку, - сказал Платонов с грустью, потом, сам себя, перебив, добавил: - А вы знаете, что слово "перестройка" не Горбачев придумал? Я сам не знал, вот недавно в библиотеке прочитал журнал "Огонек". Так оказывается, что еще в девятьсот шестом году партия кадетов, которую возглавлял образованнейший человек России Павел Николаевич Милюков, выдвинула программу перестройки! Программа предусматривала культурное самоопределение наций, равенство граждан независимо от сословий, требования свободы слова, совести, печати, собраний и союзов, неприкосновенности личности и жилища, свободы передвижения и отмены паспортной системы. Что? - посмотрел Платонов иронично на сидящих за столом. - Что-то знакомое? Или вы думаете, что, выпивши, я чуток ошибся на восемьдесят лет? Нет, уважаемые дамы и господа, не ошибся. Я говорю не о девятьсот восемьдесят шестом годе, а о девятьсот шестом! Интересно, да? Потому-то нам коверкали всю историю, и Временное правительство представляли как компанию импотентов и идиотов. А ведь его составляли образованнейшие и честнейшие люди России. И чего они добились? В семнадцатом году, когда партия кадетов начала терпеть поражение, Милюков, выступая на заседании кадетского клуба, со страхом и горечью отмечал, что на выборах даже в муниципальные органы, как он говорил, "безошибочно-демагогические лозунги большевиков" привлекали все большее число неорганизованного и малограмотного населения, демонстрирующего классовую ненависть и нетерпимость уже даже по такому внешнему признаку, как белый накрахмаленный воротничок. А почему?! - громко воскликнул Платонов. - Потому что никогда Россия не любила интеллигенцию. Почему? Об этом нужно еще подумать. Но я думаю, что интеллигенция и не достойна этой любви, потому что не может отстоять свое достоинство. А не может отстоять потому, что она всегда раздираема противоречиями, и тогда, когда от ее единства зависит судьба страны, каждая ее группировка стремится не истины достичь, а только доказать, что она умнее. Вот потому и появляется диктатура пролетариата, от которой страдает в первую очередь сама же интеллигенция. Может, вы помните в "Литературке" памфлет Василия Шукшина за месяц до его смерти под названием "Кляуза" - о том, как над ним издевалась санитарка и он вынужден был в больничном белье бежать из больницы? Вот эта больничная нянька - единица этой самой диктатуры пролетариата... Ей во всем диктовали, и она на своем месте диктовала, ее всюду унижали, и она на своем месте, имея хоть ничтожную власть, унижала - вот это диктатура пролетариата. А как это называется - "пионерский лагерь", или "социалистический лагерь", или "Город Солнца", или еще как, это не столь важно. Ведь в "Городе Солнца", который мы изучали как прообраз светлого коммунистического общества, насколько я помню, предполагалось настолько управлять людьми, что там даже мужчин и женщин отбирали соответственно друг другу для "выращивания" здорового и красивого потомства. "Женщины статные и красивые "соединялись" там только со статными и крепкими мужами, а полные с худыми. "Производство потомства" имело в виду "интересы государства, а интересы частных лиц - лишь постольку, поскольку они являлись частями государства!". Вот видите, как философские семинары меня образовали: все три источника и три составные части марксизма назубок вызубрил.
      Платонов снова подлил себе водки.
      - Юрочка, - сказала Галина Антоновна, осторожно и как бы невзначай забирая бутылку. - Ты устал с дороги. Он только сегодня приехал из Нью-Йорка. Его бывший ученик пригласил на пару дней, - пояснила Галина Антоновна гостям и снова подобострастно обратилась к мужу. - Тебе лучше попить кофеек.
      - Что за кофеек?! Мы будем пить до утра, - попытался пошутить изрядно опьяневший профессор и, забрав у жены из рук бутылку, продолжал: - И эту сегодняшнюю перестройку затеяли не для народа вовсе. Они, ее "авторы", хотели, чтобы все было вроде по-старому для народа, а для себя чтоб, как у буржуа, чтобы ездить по заграницам, иметь там виллы на берегу океана, бриллианты, иметь счета в швейцарских банках и чтобы во время интервью сидеть перед телевизионной камерой не как военно-коммунистический истукан, а вальяжно, с ногами на столе и выше носа. Вот чего они хотели, а народ их мало заботил. А народ, который уже лишается какой-либо социальной защиты, скоро начнет кусать себе локти, рвать волосы на голове и разразится ностальгическими рыданиями по недавним спокойно-застойным временам с усыпляющим храпением Брежнева, которое уже сейчас, на фоне брани нынешних лидеров партий и движений, кажется "Серенадой солнечной долины". Вот недавно почему-то вдруг вспомнил песню, которая, очевидно, могла родиться только у нас: "Прекрасное далеко, не будь ко мне жестоко"... Помните? Я сам когда-то ее любил и только сейчас стал задумываться. Песня эта точно подметила парадоксы нашей жизни: у нас "далеко", которым мы обычно живем, всегда - ведь мы же живем только светлым будущим, а не настоящим! - почему-то нас обманывает. Вот и остается только молиться, чтобы оно не было жестоким. Вот оно - прекрасное далеко, о котором мечтали, - гласность, демократия! И что? Принесло оно нам счастье? Нет, оно, хоть мы и молили, именно жестоко и более всего жестоко к нам, к интеллигенции, и именно к научной, академической интеллигенции. - Платонов сделал глоток и продолжал громко: - И никто не знает, что делать. Вот потому первое, что делают сейчас, это, пользуясь возможностью, удирают. − Инге Сергеевне стало как-то противно, когда Платонов на этих словах взглянул в упор на Игоря. - Да-да! Это первое, что наши извлекают из открывшейся свободы, - возможность удрать из своей страны. Не работать там на ее благо, а удрать, удрать поскорее, пока дверь открыта...
      - Но, простите, Юрий Васильевич, кого вы имеете в виду? - сказала Инга Сергеевна, уже не сдерживая раздражения.
      - А всех я имею в виду. И не только вас и вашу дочь, а себя прежде всего. И кому это все нужно было затевать?!.. Ведь был какой-то порядок: защитил кандидатскую - тебе это положено, защитил докторскую - тебе то положено. Был стимул, все знали, к чему стремиться. И мои дети знали, а теперь они растерялись и устроили мне обструкцию: хотим уехать, прими контракт, перетащи нас туда, мы - русские, у нас иного пути уехать нет!.. И вот я сижу здесь на положении еще худшем, чем было положение моих аспирантов. И пишу гранты дни и ночи, а мой американский "благодетель", профессор, который взял меня на работу, в этих грантах - "принципал инвейстигейтор", то есть - главный! Главный, понимаете?! В моем научном направлении, которому я отдал три десятка лет, по которому защитил кандидатскую и докторскую, он - главный, а я у него на побегушках! Даже на конференции меня никуда не пускает, говорит - денег у него нет. Сам-то он ездит и докладывает мои результаты. И все же я сижу здесь. И он знает, что мне деваться некуда. Более того, он уверен, что осчастливил меня, дав мне работу. А куда нам деваться?! Вот и сидим. И даже мою, извините за выражение, зарплату визитинг-профессора экономлю, чтобы детям помочь... - Платонов залпом допил оставшуюся в рюмке водку и продолжал: - И вы тоже будете сидеть, и никуда не денетесь, и вы, Инга Сергеевна, при всех ваших философских регалиях здесь будете никто! Ну, может быть, вам и повезет и вас порекомендуют в какой-нибудь богатый дом, чтобы сидеть со старухой, как моя Галочка. Будете! Никуда не денетесь, попомните мое слово.
      - Но, позвольте, Юрий Васильевич, − сказала Инга Сергеевна, едва сдерживая раздражение, - я бы хотела, чтобы вы все же говорили за себя, если вам угодно, но за нас...
      - Да оставьте вы свою демагогию, Инга Сергеевна! Демагогия нужна была нам с вами там, в нашей с вами партии...
      - Но смею заметить, - сказала Инга Сергеевна уже с откровенным сарказмом, - что я в партии не состояла...
      - Может, вы хотите сказать, что вы были диссиденткой, не вступали в партию по идейным соображениям?
       - Нет, я не вступила в партию не по идейным соображениям. Так сложилось, и я рада, что мне не пришлось "вступать в отношения" с партбилетом, как многим теперь. Но я была искренне убежденной, активной комсомолкой, - засмеялась Инга Сергеевна, стремясь наконец освободиться от напряжения, которое внушал Платонов, и перевести весь этот неуместный спор в шутку.
      - Простите, - сказал Платонов, одарив Ингу Сергеевну циничным взглядом. - Я не понял: вы сказали, что не были никогда в партии? Ведь мы же с вами встречались в обкоме на совещании. Я вас тогда запомнил. Вы же там были вся своя...
      - Я была философом-консультантом, и меня часто приглашали на совещания, - ответила Инга Сергеевна строго. - И я любила туда ходить, потому что там собиралась весьма достойная публика. Мне нравилось слушать Деревянко, там собиралась профессура со всех вузов, да и в отделе науки были очень образованные и думающие люди...
      - Да оставьте вы их хвалить здесь. Подонки, проститутки они все. А вам, моя драгоценная, я не верю. Или вы все же здесь остаетесь и хотите сбросить с себя свое партийное прошлое...
      - Юра, я тебя прошу, ты перепил, - сказала Галина Антоновна. - Извините, - обратилась она вполголоса к Инге Сергеевне, - что-то он совсем не в себе сегодня. Он ведь вообще-то непьющий. Просто ему очень нелегко здесь. Вот встретил земляков и расслабился, и вываливает все, что наболело. Не обижайтесь, пожалуйста, прошу вас.
      Инге Сергеевне стало жаль Галину Антоновну, и она с сочувствующим выражением лица молча встала из-за стола.
      Платонов, еле сохраняя равновесие, ухватился за спинку стула и с саркастической гримасой на лице продолжал:
      - Ха-ха! Доктор философских наук не состояла в партии? Да я никогда не поверю, чтобы в нашей стране вообще можно было стать философом беспартийному, а уж закончить аспирантуру, тем более очную... Да хоть плюньте мне в лицо - не поверю!.. А впрочем... - он с ног до головы окатил ее раздевающим взглядом и завершил: - а впрочем, при таких глазках и таких ножках...
      Галина Антоновна со слезами подошла снова к Инге Сергеевне, но она, не обращая внимания на заплаканную хозяйку, быстро пошла к двери. Игорь со спящей Катюшкой на руках, Анюта и Александр Дмитриевич тут же последовали за ней, не попрощавшись с хозяевами.
      - Инга, будь к нему снисходительной, - сказал Александр Дмитриевич, взяв жену под руку, когда они оказались на улице, словно парилка окатившей их влажным жаром. - Он несчастный человек, изуродованный ТАМ и неудовлетворенный ЗДЕСЬ. В этом трагедия.
      
      x x x
      
      
      В воскресенье вся семья поехала на берег океана. Инга Сергеевна, выросшая у моря, всегда предпочтение отдавала отдыху у воды. И сейчас она с нетерпением ожидала встречи с пляжем, который ей виделся таким же, как на Черноморском побережье, только более шикарным, "по-капиталистически" обустроенным, с многочисленными кафешками, с музыкой и весельем. Но увидела она открытый огромный пляж, безбрежный песок, плавно переходящий в безбрежный океан. Людей на пляже было немало, но их присутствие почти не ощущалось. Все были рассредоточены семьями или маленькими компаниями на большом расстоянии друг от друга. Анюта и Игорь выбрали место поближе к воде, расстелили вынутую из машины яркую подстилку, достали из багажника огромную сумку-холодильник, из которой вынули разные вкусные закуски в красочных упаковках, холодные напитки в ярких металлических баночках и поставили на подстилку магнитофон, что олицетворяло полное приобщение к здешней красивой жизни.
      - Здорово, да? - сказала Анюта, раздавая всем баночки с напитками. - Такое ощущение, что мы здесь одни, наедине с этим огромным океаном. Никакой суеты. Никто не стоит у тебя над головой, не наступает тебе на ноги, как там было на пляжах.
      Инга Сергеевна одобрительно улыбнулась дочери, крепко обняла ее, тщательно пытаясь подавить в себе нахлынувшую щемящую ностальгическую тоску и грусть по Черному морю, где они бывали в отпуске каждый год вначале с Анюткой во всех ее возрастах, а потом уже с ее семьей именно в это время года - в середине августа. Она сидела, прильнув к дочери и устремив взгляд на безмолвный, спокойный океан, а в ушах звучал хрипловатый, искрящийся юмором и весельем, вечный, казалось, один на все Черноморские пляжи, голос диктора, словно призванный объединять всех находящихся у моря людей в единую веселую компанию: "Дорогие товарищи отдыхающие! На нашем пляже спасение утопающих - это не дело самих утопающих. Это наше дело. Поэтому, пожалуйста, не заплывайте дальше буйка. Будьте внимательны на воде! Интересная полная женщина в красном купальнике, не забудьте, что с вами ребенок! Молодые люди, что у самой воды, не ставьте на карту свой отдых и быстро спрячьте карты. Всем известно, что на наших пляжах играть в азартные игры запрещено! Прогулка на катере "Смелый", каждые полчаса у причала слева. Если вы хотите узнать неземной рай, покатайтесь по морю! Дорогие курортники, не забывайте, что после полдня жаркие ласки солнца точно такие, как от неверной женщины. Последствия могут быть еще хуже. Врачи и я советуем уйти в тень. Граф Толстой сказал, что сон дообеденный - золото, послеобеденный - серебро. Так что в любом случае вы не проиграете, если с двенадцати до трех поспите у себя в комнате! Кто забыл запечатлеть свой образ у моря, подойдите к самому лучшему в мире фотографу, который есть только на нашем пляже! После ужина на танцплощадке - танцы под оркестр. Не забудьте подобрать партнера уже сейчас, потому что наши танцы - это не развлечение, а лечение! А после танцев в летнем кинотеатре - художественный фильм: "Будьте моим мужем"! Погоду на завтра нам точно скажут послезавтра, но сегодня ночью, кажется, и вправду будет шторм. Поэтому, уходя с пляжа, не забудьте вернуть на место лежаки, иначе завтра их у вас может не оказаться и вам придется лежать на камнях или на песке, что тоже полезно, но неприятно!.." Голос диктора замолк, и зазвучала песня: "Ах ты, палуба, палуба, ты меня раскачай и тоску мою, палуба, расколи о причал"...
      
      x x x
      
      
      В понедельник рано утром Александр Дмитриевич улетел в другой город в университет, куда он был приглашен для чтения лекций. Игорь уехал в университет, а Анюта с Ингой Сергеевной пошли пешком отвести Катюшку в садик, который находился недалеко. Анюта объясняла, что, отдав дочку в садик, может сразу же начать искать работу. Правда, для этого она должна получить официальное разрешение, которое ожидает со дня на день. Когда они переступили порог садика, Катюшка мгновенно преобразилась. Инга Сергеевна обратила внимание, что воспитатели встречали ее, как и других детей, не как маленьких подопечных, а как равных приятелей. "Хелоу, Катя! Хау ар ю!.. Глед ту си ю!" И Катя, преисполненная достоинства, отвечала, к изумлению Инги Сергеевны, на английском: "Ай эм файн". Инга Сергеевна не могла не выразить восторг по поводу оригинальной архитектуры здания, оборудования классов, спорткомплекса с бассейном, чистоты и праздничности всех помещений. Несмотря на то, что садик размещался недалеко от дома, где жила Анюта, обратно идти было тяжело из-за невыносимой жары и еще чего-то, что очень угнетало Ингу Сергеевну, но чего она не могла еще понять. Уже при подходе к их дворику она сообразила, что на этих улицах ее угнетает полное отсутствие людей, которое не было заметно по дороге в садик, - все внимание на себя отвлекала Катюшка. И это вызывало состояние отторженности от мира, несмотря на обилие цветов, и великолепных лужаек у каждого дома.
      - Мамочка, ну как тебе Америка? Чудо! Да? - спросила Анюта, когда они зашли в квартиру.
      - Знаешь, доченька, за такой срок понять трудно. Но если ты счастлива, то, значит, все оправданно.
      - Да, мамочка, я счастлива. Ты посмотри, как изменилась наша жизнь уже за первые месяцы. Ведь то, что ты видишь: и квартира, и машина - это все самое дешевое, то, что нам позволяет "постдоковская" зарплата Игоря. А как мы будем жить, когда начнем вместе работать. Ну, мы еще поговорим, - сказала дочь. - Сейчас, как я понимаю, тебе нужно подготовиться к встрече на кафедре. У тебя немного времени.
      
      x x x
      
      
      Инга Сергеевна, как она привыкла в России, надела строгий твидовый костюм, туфли на высоких каблуках и сразу почувствовала прилив энергии, всегда наполнявший ее при ожидании интересных встреч, дискуссий на семинарах и конференциях. Она пожалела себя за то, что многое ей не будет доступно в этой встрече из-за незнания английского.
      Ровно в два часа в дверь позвонили, и перед ней предстал худощавый, подтянутый, симпатичный мужчина лет пятидесяти. Профессор МакКалистер, как он назвался, как только они отъехали, предложил Инге Сергеевне вначале заехать попить кофе. Вскоре они остановились у маленького уютного кафе. Инга Сергеевна села за столик, а профессор подошел к стойке. Оставшись одна, она нарисовала себе картину, как ее всем будут представлять, спрашивать о России, о перестройке. Ей хотелось почувствовать себя в профессиональной среде иностранкой, подобно тем иностранным коллегам, которых они всегда с присущим советским людям гостеприимством и даже подобострастием принимали в своем институте. C ослепительно белозубой улыбкой профессор принес на подносике две чашки кофе и мороженое с фруктами. Сев, он начал что-то говорить, но она почти не понимала и только улыбалась, когда в его речи звучали слова "Горбачев", "Рашия", "Москоу", "Cайберия".
      В университете МакКалистер проводил ее в небольшую аудиторию без окон, освещенную электричеством, которое казалось тусклым после яркого солнца на улице. Посреди комнаты стоял овальный стол. Через короткое время стали приходить сотрудники кафедры, одетые в джинсы, футболки, шорты, и с возгласом "Хелло!", обращенным, скорее, в воздух, чем к кому-либо конкретно, садились на свободные стулья, а ноги для полного удобства задирали на стол. Некоторые подходили с какими-то вопросами к МакКалистеру, и тогда он им представлял Ингу Сергеевну. Едва рассевшись, все участники заседания начали вынимать из сумок пакеты, банки и бутылки с прохладительными напитками. МакКалистер говорил что-то очень мало понятное Инге Сергеевне, периодически поглядывая на нее с улыбкой. Все сидящие вокруг что-то ели, пили, грызли, что создавало общий шумовой фон, затрудняющий Инге Сергеевне вслушиваться в и без того непонятные слова. Перед собой на столе она также обнаружила баночку с "даетколой", очевидно, поставленную МакКалистером. Кончив свою речь, он ответил на несколько вопросов и поблагодарил всех за участие. Все разошлись так же быстро, как и пришли. Зав. кафедрой представил Ингу Сергеевну еще нескольким коллегам, после чего отвез гостью домой. По дороге он предложил Инге Сергеевне оставить свои российские координаты и пообещал высылать ей всю интересующую ее информацию о работе его кафедры.
      Инга Сергеевна зашла домой в состоянии опустошения и неприязни к себе.
      
      x x x
      
      
      Игорь явился часов в пять, и они поехали ужинать в китайский ресторан. Ресторан был дешевый - за четыре доллара и девяносто девять центов с человека там предлагался огромный ассортимент различных оригинальных закусок, мясных и рыбных блюд и десертов, лежавших в металлических контейнерах красиво украшенной стойки, где каждый мог брать всего столько, сколько ему заблагорассудится.
      Когда после ресторана они подъехали к дому, было уже совсем темно, и Инга Сергеевна, выйдя из машины, оступилась и упала. Дикая боль не позволяла встать и двинуться с места. Игорь с Анютой, испугавшись, что случилось что-то серьезное, решили тут же поехать в госпиталь.
      - Мамочка, у тебя есть "иншуренс"? - спросила Анюта в уже мчавшейся по хайвею машине.
      - А что это такое? - спросила Инга Сергеевна, превозмогая боль.
      - Это страховка медицинская.
      - Да откуда? Мне даже в голову не приходило думать об этом. - Инга Сергеевна вся сжалась от боли и презрения к своей неуклюжести.
      Вскоре Игорь с Анютой, открыв дверцу машины, остановившейся у многоэтажного здания, стали помогать Инге Сергеевне выйти, и все прошли в помещение, функционально соответствующее приемному покою в советской больнице. Анюта подошла к стойке, где за компьютером сидела черная красотка.
      Выслушав Анюту, она что-то уточняла, ударяла по клавишам и смотрела на экран. Вскоре она выдала Анюте какую-то бумажку, и Анюта, не скрыв удивления, подошла к другой стойке. Инга Сергеевна видела, что дочь расплачивается чеком. Потом она подошла к матери и мужу и сказала:
      - Нужно подождать. Нас вызовут.
      Вскоре, сверкая улыбкой, ассистентка пригласила Ингу Сергеевну и Анюту в кабинет, выдала Инге Сергеевне голубого цвета белье, указала на специальное ложе для обследования и удалилась, сказав, что врач скоро появится. В кабинете все свидетельствовало о высокой оснащенности приборами, оборудованием и драматически недосягаемыми для CCCР медицинскими принадлежностями одноразового пользования (постельное белье, перчатки, покрышки на подлокотниках сидений, шприцы). Глядя на это, Инга Сергеевна вспомнила, как не раз в своих статьях критиковала капиталистическую медицину за ее отчужденность от человека, платность, не демократизм, и сейчас даже стала испытывать угрызения совести из-за несправедливого отношения к ней. Вскоре зашел врач - какой-то "домашний", не внушающий никакого трепета, какой у Инги Сергеевны обычно вызывали хирурги. Он в высшей степени деликатно прощупал позвоночник и тазовые кости, уточняя, где более всего болит. Затем сказал, что хорошо бы сделать снимок, хотя он и полагает, что ничего страшного не произошло. Легкий ушиб бедра. Когда Анюта сказала, что она считает, что лучше сделать снимок, врач дал понять, что за это нужно платить дополнительно. На вопрос Анюты, сколько, он назвал такую сумму, что Анюта смутилась, а Инга Сергеевна, все поняв, отказалась от снимков. Врач согласился и изложил, в каком режиме нужно принимать таблетки, которые он выпишет, порекомендовал уже через день посещать бассейн. Без единого лишнего слова он попрощался и вышел. Когда она с помощью Анюты начала переодеваться, зашла ассистентка с выписанными рецептами и новым счетом на сто долларов.
      Мать с дочерью не решались задать вертевшийся на языке вопрос: "За что?". Между тем ассистентка удалилась, чтобы дать возможность пациентке переодеться. Когда Инга Сергеевна с Анютой вышли из кабинета, она тут же подошла и помогла им добраться до машины, улыбаясь и делая вид, что е доставляет подлинное счастье то, что она делает в данный момент. "Да лучше б уж она облаяла меня, чем эти улыбки после того, как они нас так ободрали, - подумала Инга Сергеевна. - Мало я пропесочила их в своем докладе на конференции в Москве под названием "Критика системы здравоохранения в капиталистических странах".
      
      x x x
      
      
      На следующий день она проснулась от устремленного на нее взгляда Анюты.
      - Доброе утро, мамочка, - сказала она, присев на край кровати. - Ну, как ты себя чувствуешь?
      - Конечно, побаливает, но все же мне повезло: я легко отделалась.
      - Мамочка, знаешь, я всегда вспоминаю, как мы с тобой дружили. Ты была моя лучшая подружка. Помнишь, как я тебе рассказала о первом поцелуе? Помнишь? И мы обе расплакались? - Анюта погладила мать по руке и утерла пальцем нахлынувшие слезы. - Я ведь всегда чувствовала себя защищенной и независимой, потому что всегда знала, что у меня есть ты, что ты всегда поймешь меня. Я не боялась тебе все-все рассказывать. А помнишь, как я однажды хотела бросить музыкальную школу? А ты придумала... Боже, мамочка, теперь, когда у меня дочь, я понимаю многое. Что ты придумала тогда! Альбом с нотами и словами моих любимых песен. А альбом назвала "Нам песня строить и жить помогает"! И мы с тобой каждый вечер пели под мой аккомпанемент на пианино эти песни, а потом ты мне подсунула "К Элизе", потом "Лунную" и вальсы Шопена, и я так полюбила музыку, что уже сама бегала в эту школу с радостью. А помнишь, как в школе я написала классное сочинение о тебе?
      - Да, доченька, я помню, - сказала Инга Сергеевна, взяв руку дочери и приложив к своей щеке. - Я помню, меня тогда вызвала ваша учительница Анна Степановна и сказала, что это впервые в ее практике, и спрашивала, как мне удалось добиться такого отношения со стороны дочери...
      - Правда? А я и не знала об этом. А что ты ответила? - спросила Анюта игриво.
      - Я хорошо помню, что я ей ответила. Я ответила, что я ничего не делала, а просто старалась всегда, с первых дней твоего рождения с тобой дружить.
      - Мамочка, останьтесь, я умоляю вас, - вдруг сказала Анюта, разрыдавшись. - Мамочка! Мы сейчас все под одной крышей, а через три дня уже неясно, что нас ждет. Вы приедете ТУДА, а там в любой момент могут все перекрыть. Что ждет нас здесь без вас? Я не буду ни одного дня счастлива. А что ждет вас? Если придут какие-нибудь "памятники" к власти. У вас дочь за границей - уже одно это... Мамочка, я умоляю. Мы все уже здесь. Сколько людей мечтают об этом?! И что вам туда ехать, ведь там же никого у вас нет... Мира уже несколько лет в Германии. Твои родители... Если б они были живы, они поддержали бы меня, я уверена...
      - Анюта, милая. Я прошу тебя... Давай больше не возвращаться к этой теме. Ну что поделаешь, такова моя судьба - всегда жить в разлуке с близкими. Когда-то я уехала от родителей в Сибирь, чтобы жить самостоятельно. Теперь ты уехала. Да, тяжело жить в разлуке. Но что делать. Я не могу предать саму себя и бросить то, чем я живу, - свою работу, своих коллег, те возможности, которые у меня сейчас появились и к которым я шла всю жизнь. Неужели же я всю жизнь шла к тому, чтобы приехать сюда и быть здесь никем. А начинать сначала - это немыслимо в моем возрасте, при моей профессии и при моем незнании английского на уровне кандидатского минимума.
      Анюта, все дни ожидания родителей готовилась только к тому, чтобы добиться от них решения остаться в Америке. Сейчас, леденея от осознания того, что никакие ее аргументы не работают, прервала мать со словами: ладно, мамочка, я не хочу, не имею права давить на тебя, тем более что нам пора завтракать. - Она искусственно улыбнулась, направившись к выходу из комнаты. В это время прибежала проснувшаяся Катюшка, которую в этот день оставили дома, чтобы порадовать бабушку. Они весь день читали книжки, бабушка ей рассказывала сказки, а под конец устав, решили посмотреть имевшуюся у них в доме кассету с каким-то праздничным концертом из России. Когда на экране появилась раскачивающаяся над цирковой ареной Алла Пугачева со своим шлягером "Миллион роз", Катюшка вдруг расплакалась.
      - Катенька, милая, тебе не нравится этот концерт? Выключи тогда.
      Внучка уткнулась головкой в диван, на котором лежала Инга Сергеевна, и сказала:
      - Я хочу домой. У меня там было много друзей. А здесь все дети английские...
      Инга Сергеевна настолько растрогалась слезами и истинной, неподдельной ностальгией крохи, что не знала, что делать.
      - Завтра мне будет легче, и мы пойдем с тобой в бассейн, а потом в Макдоналдс, который здесь рядом. Хорошо?..
      - Ладно, - сказала девчушка.
      - Только я не знаю, как по-английски "мороженое" и "картошка". Может, ты знаешь? - спросила Инга Сергеевна, поглаживая внучку по головке.
      - "Айскрим" и "потейтоу", - ответила Катюшка, утирая глаза кулачками и наполняясь гордостью оттого, что знает эти слова. Она сказала их с таким великолепным произношением, что Инга Cергеевна не могла скрыть своего восторга.
      - Вот очень скоро ты будешь говорить по-английски лучше всех и у тебя будет много "английских" друзей, потому что ты - самая лучшая девочка на свете.
      
      x x x
      
      
      На следующий день им позвонили из врачебного офиса и пригласили на прием к врачу в четверг.
      - Вот, видишь, мамочка! А ты на них обижаешься. Это они взяли оплату вперед для дальнейшего наблюдения. Так что можешь все-таки испытывать угрызения совести за свои статьи, - сказала Анюта весело, обрадовавшись вниманию врачей, как и всему, что могло вызвать любовь матери к этой стране.
      В четверг, придя раньше с работы, Игорь повез тещу к врачу. Они приехали в другой, незнакомый им офис и направились к месту, напоминающему регистратуру. Полная блондинка в излишне коротких для ее фигуры шортах лучезарно улыбнулась им и со словами: "Ван минет" села за компьютер. Через несколько минут она протянула счет на пятьдесят долларов. Получив от Игоря оплату, она привычно сказала: "О'кей" и нажала кнопку. Тут же к ним вышел молодой врач, который с улыбкой пригласил Ингу Сергеевну в кабинет.
      Предоставив ей одноразовое белье, он так же деликатно, как и предыдущий врач, пощупал нижнюю часть позвоночника и бедро, сказал, что у них можно сделать снимок за сто долларов, но, в принципе, это необязательно, потому что, судя по всему, имел место легкий ушиб, который со временем совсем перестанет беспокоить. Затем он лучезарно улыбнулся и проводил Ингу Сергеевну до двери.
      На все это ушло не более пяти минут.
      
      x x x
      
      
      
      Когда они вернулись домой, Анюта нетерпеливо спросила:
      - Ну что? Что сказал врач?
      - Все нормально с бедром. А вот с финансами... Опять пятьдесят долларов взыскали. Ужас просто, как все дорого. Так что я уже не рассчитаюсь с тобой, доченька.
      - Ну, мамочка, оставь это. На самом деле все это не так уж дорого, а для тех ,к кого страховки, вообще нет проблем. Просто мы привыкли по-совковости, что все бесплатно...Но что оно было это - бесплатно. А здесь: ты же видело это оборудование, эту гигиену, все разовое, все по самым современным стандартам. А какие здесь всякие штучки для детей, новорожденных. Они понятия не имеют, что такое пеленки, бесконечные стирки, сушки детских принадлежностей...И вообще, что говорить, мама. Это - Америка, это несопоставимо!
      В это время зазвонил телефон, и дочь подняла трубку.
      - Привет, папочка! Ну, как командировка? Да что ты! - раздался восторженный возглас Анюты. - Это же просто подарок судьбы! Это же счастье! Конечно. Не волнуйся, завтра Игорь будет вовремя. - Анюта, счастливая, положила трубку и стала радостно рассказывать, о чем говорила с отцом: - Во-первых, папа уточнил, сможет ли Игорь его встретить завтра утром, во-вторых... Нет, во-первых... Знаете, что, во-первых?! Папе предложили приехать поработать сюда на год! Представляете, какое счастье! - Заметив неадекватную реакцию в лице матери, Анюта спросила: - Мамочка, ты себя неважно чувствуешь?
      - Да, немного болит, - сказала Инга Сергеевна и прилегла на диван, чтобы спрятать охватившее ее волнение.
      
      
      x x x
      
      
      В пятницу Инга Сергеевна почувствовала существенное улучшение и пошла с Катюшкой и с Анютой в бассейн. Им было хорошо и уютно втроем - трем женщинам их семьи, все мечты, о воссоединении которой таяли во все более сгущающемся тумане. Мать и дочь отводили друг от друга взгляд, преисполненный болью и страданием от предстоящей разлуки.
      Дмитриевич вместе с Игорем, встретившим его в аэропорту, прибыли к полудню.
      - Пап, расскажи подробнее о контракте, - вдохновенно начала Анюта семейное застолье.
      - Об этом нужно хорошо подумать. Во-первых, американцы в очередной раз пригласили меня к ним на год по статусу "sabbatical
      -Насколько я помню, это уже не первое приглашение, а ты все отказывался, - сказала Анюта.
      - Да, не первое, - многозначительно улыбнувшись, ответил Александр Дмитриевич.
      - Здесь это норма творческой жизни любого профессора, - сказал Игорь. - Это своего рода научный обмен между университетами.
      - Так почему бы тебе сейчас не согласиться, когда мы здесь? - воскликнула Анюта.
      - Ну разве папа может оставить свою лабораторию на такой срок? - сказала нервно Инга Сергеевна.
      - Мамочка, я не понимаю тебя. Сколько ученых, и в том числе из папиного института, ездило на работу за границу на длительные сроки тогда, когда таким, как папа, это было совсем недоступно. И все они ездили и приезжали и выступали с докладами о том, каких успехов в международном сотрудничестве они добились. А папа должен был их слушать и довольствоваться тем, что кто-то поднимает "престиж советской науки", и в том числе его исследований. А теперь, когда он сам может это сделать, ему почему-то нельзя! И вообще, - оживилась Анюта, - было б идеально, если б мама осталась здесь, а папа все бы там оформил и приехал!
      - Но ведь я же не домохозяйка, - с нескрываемым раздражением и возмущением отреагировала Инга Сергеевна.
      - Ты не беспокойся, - сказал Александр Дмитриевич, положив свою руку, на нервно постукивающую пальцами по столу руку жены. - Мы все обдумаем. Это все еще предварительно. Я понимаю тебя, ты только защитилась, столько перспектив. Я понимаю. И мы все будем решать вместе.
      - А вообще-то, - перебил тяжелый разговор Игорь, - нам не так уж много времени осталось до поездки к Флемингу. Начало пикника в четыре, а ехать туда больше часу, а вам утром улетать. Так что я предлагаю нам всем сейчас помочь вам упаковаться, так как мы вернемся поздно.
      
      x x x
      
      
      Инга Сергеевна надела белое платье из шитья со свободной, состоящей из расширяющихся книзу воланов юбкой, белые ажурные лодочки на высоком каблуке, к которым шла ее мягкая белая сумочка. Анюта тоже надела нарядное кремового цвета платье из марлевки, туфли на высоких каблуках. Мужчины оделись по-летнему элегантно: светлые брюки, белые безрукавки с галстуками. Катюшке надели нарядное кремовое платьице из шитья, в тон сандалики и повязали огромный бант на головке. Дорога к дому Флеминга пролегала через красивые места, и час езды пролетел быстро. Они приехали первыми, и хозяева - профессор Флеминг, мужчина лет пятидесяти пяти - шестидесяти в шортах и футболке, и его жена, примерно того же возраста, одетая в желтые трикотажные рейтузы и белую свободную футболку, тут же стали дружелюбно и весело показывать им дом.
      Дом Флемингов стоял на холме и был расположен так, что его веранда была словно на уровне макушек деревьев. Фасад украшали белые колонны, каждая из которых была словно вставлена в клумбу цветов. Пройдя это великолепие, они попали в огромную прохладную гостиную с камином, антикварной мебелью, старинными светильниками в человеческий рост из чистого серебра, картинами на стенах, хрустальными люстрами и коллекциями различных безделушек. Через гостиную они прошли "в бек ярд" - огромный двор (огороженный ажурной металлической решеткой), центральная часть которого была занята бассейном, окруженным столиками-зонтами, шезлонгами и складными креслами. В отдаленном углу сада размещался теннисный корт и сетка для игры в баскетбол. Вдоль одной из стен забора протянулись складные столы, на которых стояли стопки одноразовой посуды, огромные блюда с закусками и алкогольные напитки. Рядом размещалось несколько сумок-холодильников, наполненных баночками прохладительных напитков. Когда Инга Сергеевна и все члены ее семьи по приглашению хозяев наполнили тарелочки яствами, они обнаружили, что уже предоставлены сами себе и вся прибывшая и прибывающая публика занимает себя, как хочет, без опеки хозяев. Инга Сергеевна почувствовала неловкость и дискомфорт из-за своего нарядного туалета, так как все женщины, независимо от возраста и фигуры, были в шортах, трикотажных длинных и коротких штанишках и в простых блузочках либо футболках. На ногах у них были тапочки либо кроссовки. Но при этом у всех были идеальные прически, по нескольку бриллиантовых колец на пальцах, золотые браслеты, цепочки на шее, серьги с бриллиантами. Мужчины, также независимо от роста, возраста и веса, были в шортах и футболках.
      - Ну и вырядились мы, - сказала иронично Анюта, точно угадав мысли матери.
      Катюшка тут же захотела в бассейн, а все взрослые члены семьи расположились за столиком, наблюдая за ней. Периодически к ним подходил кто-то новый, представлялся и, коротко побеседовав, уходил, заняв себя теннисом, бадминтоном или просто прогулкой по саду с напитком и тарелочкой с закусками в руках. Время от времени Флеминг с женой подходили к ним и ко всем другим гостям, но в основном хозяева были заняты пополнением блюд закусками и приготовлением барбекю.
      - Да... вот это - жизнь! - мечтательно сказала Анюта.
      - Но они в своей стране, - сказала Инга Сергеевна. - Они здесь родились и из поколения в поколение заработали такую жизнь.
      - А я тоже хочу так жить и буду так, жить! - сказала решительно Анюта, направившись к бортику бассейна, чтобы наблюдать за Катюшкой.
      Игорь играл в теннис, а Александр Дмитриевич беседовал с Флемингом. Инга Сергеевна в расслабленной позе облокотилась на спинку шезлонга, прикрыв глаза. Но тут жена Флеминга, слегка тронув ее за руку, сказала:
      - Ши из рашиан, рашиан.
      Инга Cергеевна открыла глаза, удивленно глядя на хозяйку, которая показывает ей на какую-то женщину, говоря, что та русская. Обе женщины закрывали собой и без того уже спускающееся за горизонт солнце, и их лица были недостаточно освещены. Но тут раздался возглас:
      - Инга! Не может быть!
      Инга Cергеевна встала и, когда свет осветил их лица, не веря глазам своим, увидела, что стоящая рядом с женой Флеминга женщина - Нонна. Нонна бросилась на шею старой подруге. Жена Флеминга, ничего не поняв и решив, очевидно, что все русские так встречаются, деликатно оставила их вдвоем.
      Нельзя сказать, что более чем двадцатилетний срок (в течение которого они не виделись) не оставил следов на лице Нонны, но она была по-прежнему ослепительно красива и моложава, тем более что сохранила почти без изменений свою точеную фигуру. Сейчас она была в туго облегающих черных рейтузах и такой же футболке, перетянутой в талии белым мягким кожаным поясом, в черных, на высокой танкетке "сабо". Копна темно-каштановых волос рассыпалась по плечам. Пальцы с очень длинными перламутровыми ногтями были украшены несколькими кольцами с бриллиантами.
      - Инга, неужели я так изменилась, что меня невозможно узнать? - спросила Нонна в своей не изменившейся кокетливой манере.
      - Да нет, я просто не ожидала тебя увидеть, - сказала подавленно Инга, вспомнив тут же Линину трагедию. - А как ты здесь оказалась?
      - Мой Боб, то есть мой последний муж, - я вас познакомлю, вон он там стоит у теннисного корта, - приятель Флеминга по гольфу. И мы здесь бываем иногда. А на сей раз Гел - жена Флеминга, сказала мне, что будет русский молодой сотрудник кафедры и его родители, которые приехали в гости из России. Но разве я могла предположить?! А ты, Инга, совсем не изменилась. Ну, понятно, ты ведь живешь в Сибири, то есть в холодильнике, а там все сохраняется, - засмеялась Нонна. Инга Сергеевна обнаружила, что не знает, о чем говорить с подругой детства. Между ними стояла разбитая Нонной и ею дочерью жизнь Лины. - Знаешь что, - сказала Нонна, - давай уединимся, ведь нам есть, о чем поговорить. Но сначала я тебя познакомлю с Бобом.
      -Нет, Нонна, сначала мы подойдем к Саше. Вот, кто будет удивлен!,- сказала Инга Сергеевна, направившись с Нонной к мужу. Александр Дмитриевич был так увлечен разговором с Флемингом, что даже не сообразил толком, кто рядом с женой и формально поздоровался с Нонной. Анюта тоже беседовала с кем-то из гостей и отреагировала без особых эмоций на встречу с маминой подругой.
      -Ладно, Инга, с твоей семьей все ясно. Ясно, что они ничего не поняли,- пошутила Нонна, чтобы смягчить смущение подруги.- Теперь пойдем к моему мужу. Они пошли к теннисному корту. Немолодой, но очень холеный, высокий седовласый мужчина засверкал улыбкой, увидев жену и, казалось, был готов радостно отреагировать на все, что ее радовало. Представив мужу Ингу, Нонна после нескольких фраз вежливости и подаренных Бобу поцелуев, сопровождаемых словами "ай лав ю", повела Ингу в маленькую гостиную.
      - Ну, вот и встретились, - сказала Нонна, достав сигарету. - Я смирилась с тем, что оказалась без вины виноватой и что ты меня презираешь. Ты ведь тогда мне не поверила. Сколько я себя грызла, что приехала к вам. Я себя во всем винила.
      Видно было, что Нонна прилагает массу усилий, чтобы не разрыдаться. Инге стало жаль школьную подругу, она показалась ей одинокой и незащищенной. "Ведь, по сути, я не знаю ее, - подумала Инга. - Еще с юности между нами пролегла тысяча километров, а потом океан. Может, она и вправду оказалась, как я, без вины виноватой, тогда двадцать пять лепт назад. А я не поверила и заставила ее страдать". Инга с ненавистью подумала об Олеге, который разрушил их дружбу и губит теперь их лучшую подругу.
      - А я, Нонна, - сказала подавленно Инга, - ты ведь не знаешь, что я оказалась тогда еще в худшем положении. И ты не знаешь истинную причину Лининого выкидыша тогда.
      - Что ты имеешь в виду? - встрепенулась Нонна и, услышав подробный рассказ о событиях того вечера, с которого разрушилась их дружба с детства, с негодованием воскликнула:
      - Какой мерзавец! И кто бы мог подумать? Ведь Лина - такая красавица, он был так влюблен в нее.
      Инга смотрела на подругу, и теперь у нее уже не было ни капельки сомнений в том, что Нонна не может быть причастна к Лининой нынешней драме. "Однако какова судьба! Мать и дочь, и обе так безжалостно вторглись в судьбу Лины", - подумала она.
      - Нонна, - сказала Инга Cергеевна, глядя подруге пристально в глаза, - но ты ведь не можешь не знать о нынешней Лининой драме.
      - К сожалению, я не могу не знать. Но лучше б мне было не знать. Я потеряла покой...
      - А расскажи мне про свою дочь. Что она делает?
      - Ну что тебе сказать, Инга. Она и вправду красавица писаная. Объективно, если говорить, то она просто божественна. А как человек?.. Не знаю, я боюсь за нее и чувствую постоянно свою вину перед ней. Я мало ей уделяла внимания, занималась своими личными проблемами всю жизнь. Теперь должна нести этот крест. Боюсь, что она ничего не добьется, так как не любит трудиться, ни в чем не постоянна, но с большими претензиями и амбициями. Где-то ошивалась массажисткой в Голливуде, думала, что ее там заметят. Приехала ни с чем. Но вот этот подонок Олег появился и вскружил ей голову, не знаю чем. Они встретились где-то в компании русскоязычных. Ведь я уже три года живу здесь, как вышла замуж, а она живет в Нью-Йорке. Мы редко видимся. Только говорим по телефону. Я знаю, что он был долго в Америке. А чего Лина с ним не поехала? Сейчас же все-таки у вас там вроде бы перемены, люди ездят всюду?
      - Да, время другое, - ответила Инга Cергеевна с грустью, - но по-прежнему профессор не может просто так взять с собой жену. Нужно либо частное приглашение, либо приглашение на работу с женой. Словом, они хотели ехать вместе, но не успели оформить документы на Лину.
      - Вот, значит, такова судьба, - сказала Нонна. - А сейчас, насколько я знаю, Аська собирается в ваш Академгородок к нему. Инга, ты передай Лине, пусть не волнуется, у них ничего не выйдет. Он Аську долго не выдержит. Она - настоящая акула. Врагу не пожелаю так думать о своей дочери. Но я не хочу себя обманывать. И тебе, только тебе могу сказать, что она хищница. Она к тому же очень яркая, очень сексуальная, знающая себе в этом цену. А Лина? Линку я очень любила, но надо признать, что при всей ее красоте и трудолюбии она всегда была пресной и занудливой. Вот, очевидно, эта пресность, к которой он привык и не замечал ранее, на фоне Аськи и предстала во всей своей серости и скуке, да еще когда он оказался один в чужой стране. Аська - раскрепощена, умеет себя подать, неплохо язык подвешен. - Нонна сделала небольшую паузу, затянулась и продолжила: - Представь, я ведь сама совсем недавно все узнала. То есть знала, что у Аськи появился бой-френд - профессор из России. Но кто же мог подумать, что это - этот самый гадкий Олег? Но, даже этот гадкий человек, вероятно, повел себя по-иному, если б знал, что Ася дочь подруги его жены, а именно моя дочь. А и Ася не знала, что он муж моей школьной подруги.
      -А как ты узнала об этом, - перебила Инга Сергеевна подругу.
      -Ой, Инга, не спрашивай. Я и сейчас холодею, когда вспоминаю этот кошмар. Я, ничего не подозревая, конечно, приехала на один день к дочке в гости, и она решила меня познакомить со своим возлюбленным, о котором с восторгом рассказывала по телефону. Представляешь мое состояние, когда я его увидела?
      -А он, что было с ним, когда он увидел тебя?
      - Инга, это трудно передать. Вначале, вероятно, он просто не поверил своим глазам. Но не зря Лина всегда восхищалась его талантами. И я в этом убедилась в тот кошмарный момент. Он сделал вид. Что у него что-то упало, наклонился и поднялся совершенно уравновешенными сказал:
      - Мое удивление Вас не должно смущать. Ведь это редко, когда мать с дочерью так похожи друг на друга и внешне почти не отличимы по возрасту. Ну а дальше он завел Асю на шутливый тон, потому придумал причину, о якобы непредвиденной необходимости срочной уйти. Ну а потом.... Но уже ничего нельзя было изменить. Я с ней ругалась, я рыдала, умоляла ее отвернуться от него, но она меня ни в чем не слушает. Что совершенно ясно, что Олег действительно в нее влюбился по уши и не отпустит ее. Вот такая он сволочь. А она хоть и акула в чем-то, а с другой стороны - еще ребенок. Ведь Аська Лину почти не знала, где-то в раннем детстве видела. Ее страдания Аську не волнуют. Вот такая история.
      - А что она говорит? - спросила Инга вполголоса. - Что она его любит?
      - Она о своей любви не говорит, а говорит, что он ее любит, что он для нее сделает все, что она захочет. Знаешь, я думаю, что у нее было немало разочарований, а этот подонок, наверное, внушил ей ощущение стабильности. К тому же он профессор, звучит красиво. Выглядит он прекрасно - холеный, спортивный. К тому же она, дура, мечтает, что он приедет сюда и здесь процветать, введет ее в элитную среду, будет ее возить по миру.
      - Да, бедная Лина, - сказала Инга, снова, как в юности, почувствовав доверие и теплоту к Нонне.
      - Я тебя уверяю, что у них ничего не выйдет. Не волнуйся. Пусть Аська поедет туда, Олег поближе ее узнает, и этот ураган промчится, - сказала Нонна спокойно, как-то философски, устремив свой взгляд куда-то вдаль.
      - Может, ты и права, Нонна, но, сколько страданий бедной Лине. Представь − у нее был такой дом, она только собиралась начать жить. Ведь четверых детей на ноги поставила.
      - Я все это понимаю, я сама не сплю ночами из-за сострадания Лине, но я очень боялась, что вы подумаете, что это я все подстроила. Тебя сам бог послал.
      - Ну а ты-то как живешь здесь? - спросила тепло Инга.
      - Если б не Аськины дела, то прекрасно. Вот вышла за американца. Он был очень богат, но два развода его почти разорили. Хотя замашки у него остались богатого человека. Вот посещает гольф-клуб с Флемингом. Представляешь, после прежних жен-феминисток даже такая выдра, как я, кажется ему ангелом. Да и он после моих прежних моих жлобов кажется мне ангелом. Но по большому счету, семья - это компромисс, и наш с Бобом союз - тому подтверждение. Ведь у нас совершенно разные истории жизни, мы из разных культур. И я постоянно ищу компромисса с ним. Хочу покоя, устала от всего. Мне тут досталось, когда я приехала с Аськой. Меня мой предпоследний муж, подонок, сюда затянул. Я его вообще плохо знала. Мы только поженились. В Одессе он смотрелся вполне респектабельно. А здесь... ой, лучше не вспоминать. Ну вот, я схватила дочку и ушла в никуда. Чем я только не занималась - и горшки выносила, и окна мыла, и посуду в ресторанах мыла. Конечно, хотела устроить свою жизнь. Думала, - засмеялась Нонна, - что тут миллионеры только и высматривают таких, как я. А потом, когда уже поняла, что меня никто не высматривает, начала корректировать свои планы, встретила Боба. А познакомилась я с ним, - снова засмеялась Нонна, - на похоронах. Я ухаживала в Нью-Йорке за одной богатой старушкой-американкой. Я ее очень любила. Ей было девяносто лет. Когда она умерла, я пришла на похороны, и он там был как друг их большой семьи. И вот он меня увез буквально через несколько дней.
      Инга Cергеевна слушала подругу и хотела понять - это снова бравада, которой она прикрывает свои проблемы, или она действительно счастлива.
      - Ну ладно, - сказала она, встав первая с кресла, - наверное нас уже потеряли..
      Когда они вышли из гостиной, уже почти все гости разъехались.
      Инга Сергеевна, извинившись перед семьей и немного обиженной на нее Анютой, стала быстро прощаться с Нонной. Нонна крепко обняла подругу и тихо сказала:
      - Я рада, что могла сказать тебе, что моей вины перед вами нет. Я люблю вас всю жизнь.
      
      
      
      
      
      Глава 9. Кто есть who?
      
      
      Крайняя физическая и эмоциональная усталость сразу дала о себе знать, как только Инга Сергеевна села в кресло самолета. Она тут же погрузилась в тяжелый сон, который был прерван, когда самолет приземлился в аэропорту первой остановки. Выйдя из самолета, советские пассажиры устремились в расположенные в здании аэропорта магазинчики, чтобы купить подарки на оставшиеся доллары и центы. Инга Сергеевна по инерции также устремилась за всеми, но тут что-то остановило ее. Раньше всегда, когда она возвращалась из-за границы, она в таких магазинчиках покупала что-то не очень нужное, но доставлявшее радость детям. Ощущение сиротливости оттого, что сейчас не для кого купить эти не необходимо необходимые подарки, и то, что она возвращается туда, где не осталось ни одной родной души, навеяло тоску, и она вяло предложила мужу переждать время стоянки в уголке за столиком возле стойки, где пассажирам как бесплатное приложение к билетам выдавали прохладительные напитки в металлических баночках. Скучно и неинтересно скоротав время, она с мужем быстро устремилась к самолету при первых словах объявления о посадке.
      Когда она села на свое место, крайнее у прохода, мимо нее, направляясь в первый салон, отработанной походкой манекенщицы прошла, задев ее и не извинившись, стройная девица, лица которой Инга Сергеевна не успела разглядеть. Толчки по спине, плечам, голове, отдавливание ног не только без извинений, но порой вдобавок сопровождаемые руганью, оскорблениями, были столь привычны для образа жизни советской женщины, значительная часть жизни которой проходит в очередях, общественном транспорте, что поведение нахалки не казалось чем-то особенным. И все же Инга Сергеевна не могла отделаться от желания увидеть ее лицо. Поэтому на следующей стоянке уже в европейском аэропорту она попыталась не пропустить ее при выходе из самолета. Но ей так и не удалось с ней пересечься.
      И вот самолет уже в Шереметьево. Когда всюду зазвучала русская речь, Ингу Сергеевну охватило ощущение свободы. "Вот что, оказывается, означает это "сладкое, сладкое слово "свобода!", - подумала она с волнением. - Оказывается, свобода - это там, где тебя окружает твой родной язык!" Ни многолюдье, ни грубость обслуживающего персонала не могли затмить радостного ощущения этой свободы и твердости почвы под ногами, которую внушал звучащий всюду родной язык и ощущение, что Москва − за стеной здания аэровокзала.
      Когда они с мужем, пройдя таможню и получив багаж, протискивались к выходу сквозь толпу встречающих, она с волнением заметила устремленное навстречу двигающимся к выходу пассажирам их рейса лицо хорошо знакомого мужчины, и лишь через несколько мгновений осознала, что это никто иной как Олег. Мгновенное чувство радости от первой встречи со знакомым на родной земле после десятидневного отсутствия вызвало желание окликнуть Олега, но тут же воспоминания о Лине, о Нонне остановили ее. Она вслед за мужем направилась к стоянке такси. Вдруг догадка осенила ее, и, сказав мужу, что ей нужно в туалет, свернула к двери здания аэропорта и тут же увидела спину той девицы, которая проявила невежливость к ней в самолете, в объятиях Олега. Чтобы не быть замеченной Олегом, Инга Сергеевна отошла за колонну, и когда ей открылось лицо обнимаемой Олегом женщины, ее охватил озноб. Она увидела молодое, только еще более отточенное и совершенное в своей божественной красоте лицо Нонны. "Но объективно скажу - красавица она писаная", - вспомнила Инга Сергеевна слова Нонны о дочери. Ася, словно почувствовав, что кто-то на нее смотрит, отпрянула от Олега и осмотрелась, но, никого не заметив, сияя от восторга, снова прильнула к излучающему счастье Олегу. Никого и ничего не видя, Олег, надев на плечо ремень дорожной сумки, взял в одну руку чемодан, другой обхватил тонкую талию спутницы и направился в сторону поджидавшей их машины.
      Опомнившись, Инга Сергеевна быстро вернулась к стоянке такси и с грустью отметила, что очередь нисколько не сократилась за время ее отсутствия. Она встала рядом с мужем, опустив голову, погруженная в себя, и вдруг слезы, неожиданные внешне, но как естественный результат внутренних бурь, пережитых за время пребывания в Америке, потрясение от только что увиденного, осознания огромного расстояния разделившего ее с дочерью, протеста против несправедливости судьбы по отношению к подруге, дискомфорта от беспросветности стояния в этой очереди за такси, хлынули у нее из глаз непрерывным и неуправляемым потоком.
       Совершенно растерявшись, Александр Дмитриевич, погладив жену по плечу - сказал с нежностью в голосе:
      - ну что с тобой? Это радость со слезами на глазах от встречи с любимой Москвой? Я понимаю. И погода прекрасная нас встречает.
      - Вам куда ехать, девушка?- услышала она обращение к себе.
      Вопрос ей задал немолодой, полноватый мужчина с добродушным выражением лица.
      - Зачем же слезы в такой прекрасный день! Хотя, как тут не заплачешь в такой очереди. Поехали, подвезу. Возьму не больше, чем таксист. А честно говоря, мне и самому хочется поплакать сейчас. Мне грустно, заходите в машину погрустим вместе.
      Инга Сергеевна и Александр Дмитриевич покорно поддались приглашению, и пошли к машине.
       - Я вот сегодня, восемнадцатого августа тысяча девятьсот девяносто первого года проводил навсегда за океан своего лучшего друга, - сказал водитель, тяжело вздохнув. - Как только все расселись. - Грустно. "Летят перелетные птицы в осенней дали голубой. Летят они в жаркие страны, а я остаюся с тобой..." - помните, такая песня была? И вы кого-то провожали в эмиграцию?
      - Нет, - ответила коротко Инга Сергеевна.
      - Кого-то не встретили? - не унимался желавший, очевидно, растворить тоску в разговорах водитель.
      - Да нет, вот мы только сами приехали, - ответила она неохотно.
      - Так вы вдвоем из-за границы? А откуда, если не секрет?
      Чувствуя себя обязанными за избавление от очереди, Инга Сергеевна с мужем не решались прервать навязчивого водителя и неохотно отвечали.
      - Мы приехали из Штатов...
      - Правда? Вы супруги?
      - Да, супруги, - ответила без эмоций Инга Сергеевна.
      - Были вдвоем и вернулись? Ну, тогда понятно, почему слезы, - пытался перейти на игривый тон водитель.- Зачем же вы вернулись, если были там вдвоем? Все стараются любыми путями только перескочить границу ТУДА, а вы - вдвоем, уже были там и вернулись? Зачем? Здесь ничего хорошего все равно не будет, будет только хуже, - говорил словоохотливый водитель, поглядывая на своих пассажиров в зеркальце заднего обзора, - ведь никто же не работает! Все только митингуют и болтают. И нас, кооператоров, скоро разгонят. Все кричат, что мы спекулянты, что у нас все дорого, что жулики, мол, покупаем рублевые футболки, печатаем на них картинки и продаем в десять раз дороже. Так они, дураки, не понимают, что здесь действует простой закон: завтра я бы уже не был кооператором и разорился, если б мои футболки не покупали. А раз покупают, значит, это "кому-нибудь нужно!" - помните, как у Маяковского? Значит, мы удовлетворяем хоть какой-то потребительский спрос. Но люди не хотят понять, что мы приносим пользу. Им не это важно. Важно другое, что кто-то начинает выкарабкиваться из нищеты и жить лучше. Вот этого у нас не любят больше всего. Да что говорить... Расскажите лучше об Америке.
      Инга Сергеевна закрыла глаза, делая вид, что уснула, чтобы не вести разговоры, а Александр Дмитриевич односложно и поверхностно что-то говорил, с нетерпением ожидая завершения этой утомительной поездки.
      
      x x x
      
      
      Девятнадцатого августа, в понедельник, утро было солнечным, но, как часто бывает в Сибири в конце лета, холодным. До начала отопительного сезона, который определялся не реальной температурой на улице, а графиком, установленным чиновниками, еще был целый месяц, и потому все жители этих мест всегда были готовы к пережиданию этого самого неприятного переходного периода между концом лета и началом осени, когда везде в помещениях холодно, промозгло и неуютно. Зайдя в свой кабинет, Инга Сергеевна включила тут же электрообогреватель, села за стол в вертящееся кресло и, закрыв глаза, застыла в состоянии блаженства. "Моя работа - моя крепость", - сказала она себе тихо. Она открыла глаза, сама себе, улыбнувшись, словно расправив плечи от ощущения психологического комфорта и твердой почвы под ногами. В это время без стука зашла Ася Маратовна.
      - Инга Сергеевна! Как мы рады вас видеть. Я не буду ничего спрашивать об Америке. Мы устроим чаепитие в конце дня, и вы все нам расскажете. А сейчас, пока вы не ушли на планерку, я хотела вас только увидеть. Накопилась масса почты и бумаг, но это все потом. Рада вас приветствовать еще раз. Я побегу, так как вам через десять минут на планерку.
      Инга Сергеевна, снова оставшись одна, ощущала какой-то особый прилив энергии, бодрости, оптимизма. Любимая работа, грандиозные перспективы, расширение масштаба деятельности в связи с созданием совета во главе с Останговым, все это - реальность, а не прекрасный волшебный сон, как ей подчас казалось в Америке. Ее охватили воспоминания о встречах с Останговым в Ленинграде, и мечты о свидании с ним наполнили ее всю. Она подошла к висевшему в уголке за книжным шкафом зеркалу, подкрасила губы, поправила волосы, предвкушая радостную встречу с коллегами и руководством на предстоящей планерке - еженедельном, по понедельникам, совещании у директора, на которое ее стали приглашать, как и все "начальство", с тех пор, как она стала заведующим отделом. После окончания планерки, на которой немало вопросов было посвящено и работам, связанным с ее отделом, Инга Сергеевна, окрыленная, шла в свой кабинет, где, к удивлению, увидела взволнованную Асю Маратовну, еще до планерки пребывавшую в своем обычном приподнятом настроении.
      - Инга Сергеевна, Горбачев заболел. Очевидно, что-то серьезное, так как все время что-то передают по радио, связанное с этим.
      - Ну, может, ничего страшного, трудно поверить, чтобы было что-то серьезное. Помните, кажется, у Крона есть такое выражение: "У него был вид человека со здоровой физиологией"... Именно это мне всегда хочется сказать, когда я вижу Горбачева по телевизору. Мало ли что, он же - президент! Поэтому при любых признаках его нездоровья, даже при насморке, волнения должны быть в государственном масштабе, - пошутила Инга Сергеевна в несвойственной ей манере, вызванной прекрасным настроением и радостным возвращением к ней уверенности в себе.
      - Да нет, Инга Сергеевна, - не реагируя на шутку, сказала серьезно Ася Маратовна, - здесь что-то не так...
      В это время зашла аспирантка и взволнованно сообщила, что по радио передали, что в связи в болезнью Горбачева полномочия президента взял на себя Янаев.
      - Не стоит преувеличивать, - отвечала Инга Сергеевна, чувствуя, что ее хорошее настроение абсолютно отвергает какую-либо отрицательную информацию.
      - Нужно узнать подробности, - поспешила выйти вместе с аспиранткой Ася Маратовна, недоумевая по поводу неадекватной реакции на происходящее своей начальницы.
      Инга Сергеевна, лишь оставшись одна, с огорчением обнаружила, что в ее новом кабинете еще не установлена радиоточка, о заявке на установку которой она до отпуска вовсе не подумала. Чтобы услышать что-то дополнительное, она тут же вышла в коридор. В коридоре было не больше, чем обычно, людей, излучающих, как казалось Инге Сергеевне, тревожное выжидание... Тут она увидела Асю Маратовну, которая сказала, что создан Комитет чрезвычайного положения (ГКЧП), который издал уже постановление о введении чрезвычайного положения в ряде городов страны. Слушая Асю Маратовну, Инга Сергеевна в то же время пыталась уловить доносящийся из чьего-то кабинета голос диктора по радио. Из обрывков фраз стало ясно, что зачитывается текст, касающийся режима чрезвычайного положения. Слова, связанные с ограничением свободы жизнедеятельности людей, открыли ей значимость свершившегося и для ее жизни.
      Перед ней предстало рыдающее лицо Анюты и отчаянные страхи, что они могут оказаться надолго или даже навсегда отрезанными друг от друга. Вместе с тем вся атмосфера любимого института, грандиозные перспективы работы, которые обсуждались несколько минут назад на планерке, как бы отрицали, что может произойти что-то страшное, и она, отбросив нелепые, как ей сейчас показалось, волнения, снова направилась в приемную, где обычно после планерки всегда толпился народ в ожидании приема директором. На сей раз там было несколько человек, двое из которых были командировочными из Восточной Сибири. Весело улыбнувшись сотруднику института, профессору Вертянскому, с которым она на планерке еще минут тридцать назад сидела рядом, Инга Сергеевна сказала:
      - Что-то новости сегодня какие-то странные: Горбачев вроде заболел. У меня в кабинете, к сожалению, радио еще не установлено. Что же на самом деле происходит?..
      Командировочные, делая вид, что вопрос к ним не имеет отношения, опустили головы, словно погрузившись в себя, а профессор Вертянский скороговоркой произнес:
      - А что произошло?! Все правильно, пора, пора уже порядок навести в стране. Я давно говорил...
      В это время из кабинета вышел директор и заявил, что, поскольку ему нужно срочно уехать в город, он примет только командировочных. Инга Сергеевна быстро вышла из приемной, чувствуя нарастающую тревогу. Она зашла в кабинет, механически закрыла дверь, словно желая укрыться от какой-то зловещей силы, оделась и, никому ничего не говоря, отправилась домой. Едва переступив порог квартиры, она включила радио и телевизор. По телевизору показывали "Лебединое озеро", а по радио передавали информацию о создании ГКЧП, его постановление.
      Инга Сергеевна позвонила мужу на работу, его телефон не отвечал. Ее охватило ощущение кошмара. В квартире было холодно, и она, плотно закрыв дверь в кухне, включила духовку электроплиты и села, в оцепенении ожидая, когда немного потеплеет. Одиночество стало невыносимым, и Инга Сергеевна, придумав, что не обнаружила после отпуска соли в доме, зашла к соседке по лестничной площадке. Соседка-пенсионерка, в прошлом учительница, дружелюбно пригласила Ингу Сергеевну в кухню пить чай.
      - Ну, как вам новости? - с сарказмом спросила соседка, как только они сели за столик. - Это же в чистом виде переворот! И говорят, что это все штучки нашего несравненного царя Михаила. Он решил отсидеться в Крыму и все сделать руками своих дружков.
      - Что вы говорите?! - воскликнула Инга Сергеевна, вся дрожа. - Это что, точно известно?
      - Да кому сейчас точно может быть что-то известно?! Так говорят. Кто его знает... Ой, что сейчас начнется. Вот это уже будет перестройка, черт бы их всех побрал. Нет чтобы о людях подумать, на зиму глядя. Так они за власть борются. А мой зять придумал еще кооператив создать. Да за них, за этих кооператоров сейчас первыми возьмутся. Ведь это уже все было с нэпманами. Я всегда была против кооператива! Работал себе прорабом, неплохо зарабатывал, а с тех пор, как он этот кооператив чертов придумал, так я не сплю ночами. Все боюсь, что либо рэкет к нам привяжется, либо в тюрьму угодит. Ему, видите ли, захотелось стать капиталистом, жить на широкую ногу. И дочка купила себе шубу за пятнадцать тысяч!.. А куда ее носить? Нет чтобы жить тихо, спокойно. И вот тебе ГКЧП! Я знала, что этим кончится все...
      - И все же я не могу поверить, что это дело рук Горбачева, - сказала Инга Сергеевна, ежась не столько от холода, сколько от охватившего ее беспокойства.
      - Да, Инга Сергеевна! Вы посмотрите, какое презрение к своему народу! Никакой информации. Включила - "Лебединое озеро"! Какое кощунство! Когда у всех нервы натянуты, как струны. Мне кажется, я навек возненавидела уже эту дивную музыку. Ничего не ясно! Где Ельцин, где кто! Так что после всего этого я уже ничему не удивлюсь...
      Инга Сергеевна почувствовала какое-то удушье и, с трудом владея собой, попросив соли, быстро вернулась домой. Дома радио вовсю орало правила существования в режиме чрезвычайного положения. Она вспомнила реакцию профессора Вертянского. Эта реплика давала основу для прогноза, что может последовать с началом функционирования КГЧП. Ей представились шумные, оголтелые кампании в поддержку ГКЧП и в осуждение и развенчание "дерьмократов" и их сторонников, опять железный занавес, опять... Она сидела одна сама не своя, не зная, что делать. И тут, случайно глянув, словно впервые, на висевшую на стене небольшую фотографию родителей, горько разрыдалась. "Милые мои родители, - вдруг молча взмолилась она, - помогите мне. Я никогда не увижу свою дочь. Еще два дня назад я была с ней под одной крышей. Она умоляла меня не уезжать. Но я не могла... Я не могла, не могла остаться там. Я не предала свою дочь... Я просто не могла"... Она посмотрела в глаза мамы, и ей почудился упрек в них... Охватило ощущение безысходности и кошмара. Позвонила мужу, телефон не отвечал. Ни с кем говорить больше не хотелось. По телевизору по-прежнему под дивную музыку Чайковского "впереди планеты всей" прославленный балет изображал действо, где добро непременно побеждает зло. Она с раздражением выключила телевизор и пошла в Анютину комнату, где на ее рабочем столе лежала толстая папка с докладом о Горбачеве, который она готовила до отпуска. Она с усмешкой открыла папку, которая, как подумалось, никогда уже более не понадобится, и посмотрела на портрет Горбачева на обложке. "Эх, Михаил Сергеевич! Сколько надежд и перспектив сулил ваш приход! Неужели вы все предали, хватаясь за личную власть? Нет, нет! Слишком много вы завертели в мире, слишком многое уже люди связали с вами. Допустить, что то, что сейчас происходит, тоже заверчено вами, значит допустить то, что вы способны предать не только тех, кто верил в вас, но и самого себя!.." В этот момент раздался, как ей показалось, громче обычного телефонный звонок. Инга Сергеевна испуганно вскочила со стула и дрожащей рукой подняла трубку.
      - Ингуля, дорогая, это я, Лина. Я понимаю, что ты занята после отпуска, но прошу тебя, если можешь, приди. Кроме тебя, у меня никого нет, и, если я с кем-то не поделюсь, то просто сойду с ума...
      - Хорошо, хорошо, Линочка, сейчас буду у тебя.
      Инга Сергеевна положила трубку. Неожиданный звонок подруги придал даже какую-то бодрость и избавление от оцепенения. Но тут она вспомнила картину встречи Олега с Асей во всех подробностях и стала выстраивать различные варианты последствий приезда Нониной дочки в дом Лины. По дороге к подруге она размышляла о том, стоит ли ей рассказывать о встрече с Нонной в Америке и о том, что и Нонна ни в чем не была виновата. "Но нет, лучше вообще избегать какого-либо упоминания об этой поездке, чтобы не ранить Лину еще больше", - решила она.
      
      
      x x x
      
      
      Когда Лина, словно поджидавшая подругу у входа, мгновенно открыла дверь сразу же после звонка, Инга Сергеевна с трудом узнала ее, настолько она изменилась с того дня, когда они виделись последний раз. Лина являла вызывающе демонстративное пренебрежение к своему внешнему виду. Волосы спадали лоснящимися сосульками грязно-серого цвета; глаза погасли, синеватые губы, выцветшая темно-серая кофта, скатавшаяся сзади на подоле, не глаженая и короткая из-за сильного натяжения на животе и бедрах юбка, простые чулки с толстыми грубыми шерстяными носками и большие мужские шлепанцы - все это превратило еще недавно цветущую женщину в простую, неопределенного возраста бабку.
      - Ну рассказывай, Линочка, что случилось? - сказала Инга Сергеевна, тщательно скрывая свою подавленность внешним видом подруги.
      - Даже не знаю, с чего начать. И не знаю, чем все это кончится. У Олега несколько часов назад был сердечный приступ. Вызывали "скорую". Ему сделали укол, предписали немедленное обращение к врачу, а он, представляешь!.. После всего он уехал в город с этой тварью!
      - Почему в город? Что произошло? Расскажи по порядку. Я ничего не пониманию, - сказала Инга Сергеевна как можно сдержаннее, чувствуя, что вопреки ее воле в ней нарастает раздражение.
      - Ну вот, - заплакала Лина, - они приехали вчера днем. И он, представив меня ей по имени-отчеству, отвел тут же на свою половину. И знаешь, поверь, ничего во мне не зашевелилось. Единственное, что вызвало эмоции, так это то, насколько она похожа на свою мать. Да, красива, ничего не скажешь, и лицо, и фигура. Она еще красивее Нонны. Но что-то в ней есть хищное и отталкивающее. Не знаю, я старалась ее оценить объективно, - продолжала Лина. Она на мгновенье умолкла, глядя куда-то вдаль, и снова расплакалась - жалобно, беспомощно, отчаянно. - Они провели весь вечер и ночь, там, вместе, на той половине квартиры. Я слышала, когда Олег ушел в институт. Она осталась. Где-то в одиннадцать пришел Олег, и я услышала крики за стеной. Олег бросился ко мне за помощью с просьбой ее утихомирить. Если б ты слышала, что она тут устроила, узнав про этот ГКЧП, про болезнь Горбачева и т. д. Она кричала, чтобы он немедленно отправил ее в Америку, что они с мамой не для того ночами стояли в ОВИРе, валялись в Шереметьево, испытывали муки унижений при выезде, чтобы сейчас застрять здесь, в этой варварской стране, да еще в Сибири. Он ее умолял, как ребенка, что все образуется, что они съездят в Одессу, в Москву и всюду, куда он ей обещал, но она ничего не хотела слышать и требовала, чтобы он немедленно отправил ее домой. Мне стало жаль Олега. Я предложила ей позвонить Нонне в Америку, чтобы посоветоваться. Но эта стерва ничего не хотела слушать. Но самое страшное разразилось, когда он ей сказал, что обратные билеты куплены за рубли в кассе Аэрофлота и потому их нелегко будет быстро поменять. И тут она разразилась! Это была настоящая змея, тигрица, бестия. Ее огромные глаза горели ненавистью и презрением. "Нечего на мне экономить, - орала она, - мне плевать на ваш Аэрофлот. Мне плевать на ваши деревянные деньги, немедленно купи мне билеты за доллары". Она такое выделывала! Он был буквально ошеломлен, потерян, смущен.
      − Знаешь, - продолжала Лина, переведя дыхание, - когда он готовился к ее приезду, он вольно и невольно все время демонстрировал какое-то превосходство передо мной: мол, он еще молод, любим молодой красавицей. В нем не ощущалось никакой вины передо мной. Всем видом он демонстрировал некоторую объективность случившегося, мол, ему это положено как бы свыше. А сегодня, когда эта бестия не только никакой любви к нему не демонстрировала, а наоборот, презрение и даже ненависть, я видела, что ему более всего неловко, что я это вижу и что он совершенно один и ему некому помочь, кроме меня. И тут случилось ужасное. Он вдруг страшно побледнел, медленно опустился на диван и, закрыв глаза, положил руку на сердце. Эта дрянь вначале даже не сообразила, что случилось. Это ведь я всю жизнь пеклась о его сердце. Но чутье ей, по-видимому, подсказало, что надо остановиться и замолчать. Я быстро вызвала "скорую", ему сделали электрокардиограмму, укол. Олег после укола полежал немного с закрытыми глазами, может, даже вздремнул, затем, открыв глаза, естественно, не обнаружил ее сидящую рядом и заламывающую руки от волнения. Нет, она была в той части квартиры, демонстрируя, что приехала сюда не для того, чтобы сидеть у постели больного. Олег медленно встал, пошел к ней, и вскоре они на такси куда-то уехали. Не знаю, наверное, доставать билеты... - Лина, обессиленная, замолкла.
      - А ты спросила врачей, что с ним?
      - Они сказали, что это сердечный приступ и предложили отвезти его в больницу. Но он категорически отказался. Тогда они настояли, чтобы он полежал в состоянии полного покоя и завтра же непременно обратился к лечащему врачу.
      Инга Сергеевна не знала, что говорить и как реагировать. Она лишь молча уставилась на подругу.
      - Знаешь что, Линочка, пойдем-ка к нам.
      - Нет-нет, моя дорогая, - сказала Лина, утерев глаза посудным полотенцем. - Я уж подожду дома до их прихода. Мне кажется, что Олег просто в отчаянье. Я должна ему помочь...
      В этот момент Инге Сергеевне показалось, что в потухших глазах Лины засветились какие-то искорки, выдававшие ожидаемую ею перспективу оказаться снова нужной мужу, которого, она, судя по всему, продолжала бесконечно любить. Она подошла к Лине и, прижав ее голову к своей груди, тихо спросила:
      - Чем я могу тебе помочь? Что я могу для тебя сделать?
      - Ой, не знаю, дорогая моя! Ты уже мне помогла тем, что пришла. Мне действительно стало легче. И знаешь, знаешь, что я подумала?! Можно я тебе, как на исповеди скажу... А может, все к лучшему, то, что сегодня произошло? Может, Олег опомнится, отрезвеет!
      - Все может быть, только наберись спокойствия и веры в себя, - произнесла Инга Сергеевна тоном умной и ласковой учительницы.
      Эти слова подруги подействовали на Лину как допинг. Она встала, тепло и сердечно поблагодарила еще раз подругу за участие и, провожая до двери, даже улыбнулась, сказав, что будет ее держать в курсе всех событий.
      
      x x x
      
      
      Открывая дверь квартиры, Инга Сергеевна услышала шаги поднимавшегося по лестнице мужа.
      - Как ты думаешь, что это такое?! Что будет? - произнесла она, как только они переступили порог своего дома.
      - Трудно сказать. Посмотрим. Пока же никаких подробностей нет...
      - Так в том-то и дело, что ничего не сообщают, мы же быдло. А если диктатура, что будет с нами? Как мы будем в такой дали от Анюты? Без возможности встречи с ней? И как она будет без нас? Неужели же и нас постигла участь тех несчастных людей, которые оказывались по разные стороны политических систем в результате перекройки границ, войн и навсегда теряли возможность встречи с близкими?
      
      
      
      
      
      Глава 10. Закон перехода отрицания в борьбу противоположностей
      
      
      Чуть более двух месяцев спустя, за день до отъезда, когда необходимые дела были завершены и все собрано в дорогу, Александр Дмитриевич отправился в институт, а Инга Сергеевна осталась одна дома. Испытывая абсолютную душевную пустоту и апатию, она принялась пересматривать вышедшие в те драматические дни газеты и журналы, бесформенной горой скопившиеся в картонной коробке у письменного стола. В суматохе и суете, обусловленной принятием решения об отъезде, оформлением виз, доставанием билетов, выполнением срочных дел по работе, времени для телевизора и чтения периодики почти не оставалось. Потому все покупаемое в киосках и полученное по подписке сбрасывалось в эту коробку, а информация по телевидению фиксировалась на видеокассетах, новых и старых (с записями фильмов, концертных программ), которые Инга Сергеевна, когда не забывала, вставляла в видеомагнитофон, даже уходя из дома. Сейчас, перебирая газеты и журналы, она то и дело останавливалась для прочтения заинтересовавших ее материалов, ища там информацию, которая бы послужила объективным оправданием тому пути, на который повернула ее судьба. Отдельно на тумбочке лежали разные номера журнала "Огонек" за 1991 год. Обычно Инга Сергеевна сохраняла те журналы, которые содержали особенно заинтересовавшие ее публикации возможностью использования их в качестве примеров в докладах и выступлениях на семинарах, конференциях и т. п. С щемящей грустью заключив, что сейчас они уже ей не понадобятся, она прежде, чем выбросить, решила глянуть в их страницы.
      Неожиданно в этой стопке первым оказался февральский "Огонек" 1990 года, где она обнаружила материал, ради которого, как сейчас вспомнила, сохранила когда-то этот номер. Это была опубликованная на пятой странице "Декларация движения "Гражданское действие". "Декларация" начиналась со слов: "Кризис, поразивший нашу общественную систему, принимает все более опасный характер. Множатся очаги напряженности в экономике, социальной сфере, межнациональных отношениях, уже проявившие себя вспышками насилия и кровопролития". После перечисления основных проблем, накопившихся в стране к этому времени, "Декларация" утверждала: "Прорыв России в лучшее будущее реален. Как состоялось после войны германское и японское чудо, как повторяют его сейчас страны Азии, так может совершиться и российское экономическое чудо. Вместе с тем остается все меньше времени, чтобы предотвратить развитие событий по китайскому или румынскому образцу. Никто не знает, когда оно будет исчерпано. Поэтому сейчас необходимо сплочение всех демократических сил, готовых организовать свои действия в едином общегражданском движении. Граждане должны сами отвечать за свое будущее. Сами создавать его..."
      "Декларацию", в которой далее перечислен круг задач, на решение которых "Гражданское действие" собирается направить свои усилия, подписали многие деятели культуры, науки и политики - Сергей Ковалев, Булат Окуджава, Гавриил Попов, Эльдар Рязанов, Роальд Сагдеев, Анатолий Собчак, Сергей Станкевич, Родион Щедрин, Глеб Якунин и другие. "Может, не случайно, - подумала Инга Сергеевна, - что именно в России, именно русский поэт сформулировал своего рода формулу, выражающую истоки многих проблем драматической истории этой огромной, богатейшей природными ресурсами и людскими талантами страны: "Суждены нам благие порывы, но свершить ничего не дано"? Февральский номер за 1991 год свидетельствовал о том, что никакие надежды на экономическое чудо в России не оправдались. И хоть в русских народных сказках и сбываются чудеса и Емеле и Иванушке-дурачку и прочим аналогичным героям невесть за что чудом являются богатства, в жизни чудеса сами не происходят. Еще один год дрязг и перебранок политиков привел к тому, к чему не мог не привести. Под рубрикой "Великий пост" в журнале представлены фотодокументы о тяготах людей, связанных с дефицитом продуктов питания. Самая большая центральная фотография фиксирует усталых, грустных старушек, которые смотрят недоверчиво и разочарованно в телевизор, где весь экран заполнен самоуверенным обликом главы правительства Павлова. А над Павловым на телевизоре статуэтка собаки, восседающей в настороженно-виноватой позе. Этот фотомонтаж Сергея Петрухина снабжен текстом Майры Салыковой: "17 февраля Русская православная церковь благословила свою паству на Великий пост... Именно в этот период дефицит продуктов питания в стране и рост цен на них достигли небывалой отметки". В следующем, мартовском номере в статье Ваиза Юнисова "Кончится ли наша зима" друг и соратник Горбачева Анатолий Лукьянов представлен в совершенно новом и неожиданном качестве - как поэт. Из статьи следует, что Анатолий Иванович печатается под псевдонимом Осенев. И из сборника его стихотворений под названием "Созвучие", вышедшего тиражом в пять тысяч экземпляров, репортер приводит стихотворение "Созвучие", написанное в 1980 году, когда Лукьянов был в должности начальника секретариата президиума Верховного совета СССР.
      
       Балтика. Волны серые.
       Тусклое небо. Тучи.
       Знаю, надеюсь, верую -
       Будет на свете лучше...
      
       И в конце:
      
       Ну а пока что злеет
       Ветер холодный, жгучий...
       Верю, зову, надеюсь -
       Будет на свете лучше!
      
      Процитировав стихотворение, журналист комментирует: "Поэтический прогноз Анатолия Ивановича Лукьянова не оправдался: ветер по-прежнему такой же холодный и жгучий. Более того: со всех сторон, а не только из Балтики потянуло порохом и запахом человеческой крови". Под этим журналом случайно оказалось несколько страниц "Московских новостей" от 4 августа 1991 года.
      Всего за две недели до путча... На первой странице обложки большая фотография. На ней президент США Джордж Буш с супругой Барбарой спускаются с трапа самолета. А над фотографией надпись: "Джордж и Барбара Буш в Москве. Всей семьей - к разоружению".
      А справа в колонке "Специально для МН" напечатаны ответы Джорджа Буша на вопросы собственных корреспондентов советских газет, которых американский президент принял в Овальном кабинете Белого дома накануне своего визита в СССР. "МН: До недавнего времени так называемая идеологическая борьба велась в глобальных масштабах. Сегодня она идет главным образом внутри Советского Союза. ("Что и привело к путчу", - как бы комментируя этот вопрос, подумала Инга Сергеевна.) На днях на одном из ее московских фронтов прозвучал тезис: "В Лондоне Михаил Горбачев проиграл третью мировую войну". Не могли бы вы прокомментировать такое утверждение?
      Дж. Буш: Думаю, это очень циничная и очень несправедливая оценка. Совершенно не согласен с нею, поскольку среди "большой семерки" я заметил лишь стремление попытаться оказать содействие тому, что уже имеет место в Советском Союзе, помочь переменам. Возможно, кто-то и критикует президента Горбачева за то, что он ничего из Лондона не привез. Но он и не просил ничего. Я имею в виду, что Горбачев был там без шляпы в руках, на нем не было одеяния нищего, выпрашивающего деньги. Мы говорили - и очень откровенно - о продолжении реформ в Советском Союзе, о важности завершения работы над союзным договором, формального закрепления механизма "9+1". Ведь очень трудно осуществлять инвестиции, если ты не знаешь, с кем подписываешь контракт или как будут распределяться налоги. Но полагать, будто все это было сродни победе в "холодной войне", значит просто неверно истолковывать климат, в каком проходила встреча. Мы сидели за столом, не окидывая друг друга враждебными взглядами. Встреча была поистине конструктивной: как нам работать вместе? В этом и есть отличие от идеологии "холодной войны".
      "Вот почему на Западе любят Горбачева. Там поняли, а здесь не в состоянии понять, - рассуждала Инга Сергеевна. - Не в состоянии понять, что он, дав гласность, которая обнажила все социально-экономические проблемы и трудности в стране, в то же время стремится сохранить ее достоинство, не унижать ее просьбами о подачках и помощи. Он хочет, чтобы с его страной, великой талантливой страной сотрудничали на основе доверия и уважения и чтобы по этому пути она вышла на достойный ее уровень и качество жизни... Но зачем же даже тем, на кого он хотел опираться, - "демократам" вникать в суть того, к чему устремлены его помыслы, когда проще завоевывать популярность критикой всего и всех?"
      Следующим оказался "Огонек" конца марта, раскрытый на 4-й странице, где по диагонали большими буквами было написано: "ПРИЗРАК ГРАЖДАНСКОЙ ВОЙНЫ". "Крайние позиции сейчас разве что только идейных противников и устраивают, - подчеркивает обозреватель журнала Анатолий Головков, - но отнюдь не народ. Ибо измученной стране нужна нынче такая власть, на которую в противоборствующих лагерях нет и намека, - власть компетентная, умеренная, нацеленная не на завоевание лидерства, не на обманчивый популизм, а на защиту народа, на преодоление кризиса". "Так ведь Головков отстаивает то, за что все время со всех сторон подвергается нападкам Горбачев! Ведь именно Горбачев призывает прилагать все усилия к тому, чтобы проявлять умеренность, терпение. Ведь именно Горбачев с первых дней своего лидерства привлек самых известных своими демократическими идеями, самых авторитетных специалистов из всех областей знания, чтобы усилить уровень компетентности власти в принятии решений и программ. Ведь именно Горбачев уже показал пример достижения компромисса!" - размышляла Инга Сергеевна. "...Куда там! - иронизирует обозреватель. - С энтузиазмом, унаследованным, видно, от октябрьских большевиков, люди из демократического блока не готовы уступить ни пяди своей политической территории. И хотя к гражданской войне не призывают, ни на какие инициативы центра не отзываются". Прежде чем закрыть журнал, Инга Сергеевна задержала внимание еще на нескольких тезисах этой статьи, где, в частности, Головков пишет: "Не политический процесс, в который нас время от времени втягивают, а результаты его волнуют душу, потому что мы - нация усталых людей. И не надо нам, пожалуйста, про "регулируемый рынок" и экономические законы. Лучше бы про то, сколько в конце 1991 года будут стоить кило масла, мяса, колбасы, проезд в метро или автобусе, место для ребенка в детском саду, путевка в санаторий. Получится с отдельной квартирой или нет? Дадут ли в наследственную собственность землю? Отпустят ли заработать за рубежом твердой, конвертируемой, чтобы без очереди купить самый необходимый ширпотреб, или опять будут откладывать с Законом о въезде и выезде?.." Инга Сергеевна вспомнила все страдания и перипетии семьи дочери, связанные с получением разрешения на выезд для работы в США по контракту. А ведь с того времени уже прошел почти год! И проблема "Отпустят ли заработать за рубежом" по-прежнему стоит во всей своей остроте. "Какое счастье, что весь этот кошмар уже в прошлом", - подумала она и поймала себя на том, что у нее несколько поднялось настроение. Отложив этот тягостный материал "Огонька" в сторону, она подняла следующий, открытый на 6-й странице, где был напечатан рассказ М. Жванецкого. "Вот как раз, кстати, почитать что-нибудь повеселее", - подумала она, откинувшись на спинку стула, и начала читать, предвкушая удовольствие. Но ни первые слова рассказа, ни дальнейшее никакой веселости не внушали.
      "Поскольку, - утверждает Жванецкий, - несмотря на постоянную заботу о нашем благосостоянии нашего же правительства и лично товарища Павлова, у нас не жизнь, а сплошные новогодние праздники, - писатель в апреле (!) публикует рассказ под названием: "С новым, возможно, годом!". "Поздравляем всех, кто дожил до 1991 года. Никто не ожидал. Они сами не ожидали. Чтобы так долго, в самых разнообразных условиях: от нехватки свободы до нехватки еды... В будущее смотрим тускло, себя там не видим... Передайте тем, кто рассчитывал, что детям будет легче... Нет... Пока нет... Насчет надежд. Пока тоже нет. Года через три, может, появится надежда на улучшение... Года через три на лет через пять". "Да, весело..." - подумала Инга Сергеевна и взяла июньский номер "Огонька", развернутый на 18-й странице, где было напечатано большое интервью с Юрием Никулиным. Интервью иллюстрировано фотографиями Никулина с женой, с Михаилом Горбачевым, Николаем Рыжковым и, конечно, анекдотами.
      Один из них: - Почему в Советском Союзе не хватает воды? - Потому что двадцать четыре миллиона человек воды в рот набрали. Инга Сергеевна уже приготовила журнал на выброс, но ее внимание привлекли напечатанные на 9-й странице стихи Расула Гамзатова. Она быстро пробежала глазами "Колыбельную в Кремле".
      Курантов бой почти не разобрать. Лишь гул,
      Тревоги гул гудит, невыносим.
      И словно камнепад державу захлестнул,
      Чернобылей страшней и Хиросим.
      
      "Эти стихи, - подумала Инга Сергеевна, - могли бы послужить своего рода эпиграфом к рассказу Жванецкого". После этого она подняла следующий журнал, из которого вывалился листок "Известий" от 21 августа 1991 года с фотографиями, над которыми большими буквами было напечатано: "Вы жертвою пали". И текст: "После вчерашней публикации о трех парнях, павших при защите Белого Дома, в редакции было много звонков. Люди спрашивали, чем могут помочь, нет ли новых подробностей, установлена ли личность третьего - неизвестного. Установлена
      Все трое погибших... - солдаты, недавние... О Дмитрии Комаре мы сумели вчера рассказать немногое. Сегодня знаем больше. Мать Димы, Любовь Ахтямовну, мы не видели: ей опять сделали укол... Во вторник утром Дима, как всегда, полшестого уехал на электричке в Москву на работу. Вечером, часов в девять, прибежал знакомый парень: "Звонил Дима, попросил передать, что заночует в Москве, у знакомых". Включили "Время", комендантский час - тем и объяснили. В среду утром матери позвонили на работу: "Ваш сын лежит в больнице, в морге"...". А в сентябрьском "Огоньке", из которого вылетел этот листок "Известий", - скорбные сюжеты похорон Дмитрия Комаря, Владимира Усова, Ильи Кричевского. На одной из фотографий простая немолодая женщина держит большой, почти во весь рост плакат, на котором слова: Мать Россия! Кровь твоих сыновей Пол-Земли оросила! И текст за подписью: А. Б. "Их кровь сделала свое дело - она остановила танки. Но даже если эта кровь последняя, наша свобода навсегда сохранит ее привкус. Я пришла сюда, потому что их кровь пролилась за меня. И за мою дочку. За моих родителей. И за тех моих друзей, кто уехал из моей России, не дождавшись свободы, за тех, кто потерял надежду, и веру".
      Отложив журналы, Инга Сергеевна принялась перебирать газеты, которые свидетельствовали о весьма противоречивой ситуации в стране и после провала путча: с одной стороны - торжество победоносного отпора злу, с другой - тревожность неопределенности в перспективах условий и качества жизни, в стране после пережитого ею стресса. Газеты со всей очевидностью иллюстрировали, что ПОБЕДА, оплаченная огромным общественным и индивидуальным потрясением каждого жителя этой шестой части Земли, общественными и индивидуальными, моральными и экономическими потерями, не принесла, однако, самого главного - ЕДИНСТВА и КОНСОЛИДАЦИИ в обществе. Личностная и групповая эгоистическая амбициозность, противостояние друг другу различных социально-политических структур и их лидеров, и в том числе (что более всего тревожило) среди тех, кто определял теорию и практику реформ, и сейчас раздирали страну противоречиями. И это снова таило угрозу возникновения тех же негативных явлений в социально-политической жизни и экономике страны, которые привели к кризису в стране до ПУТЧА. Не случайно, что через день после празднования победы Ельцин в своем обращении, опубликованном в "Известиях" от 24 августа, призывает к "долгожданной консолидации общества на пути движения к прогрессу". В газете "Известия", вышедшей 26 августа, доктор исторических наук Алексей Кива в статье: "Победа призывает к ответственности" подчеркивает: "Победители должны быть мудры. Так откуда у нас такой максимализм? Впрочем, я знаю: это все тот же большевизм, которым мы в массе своей заражены... Без политики компромиссов нам все равно не обойтись... Пусть победа не застилает нам глаза, а делает нас умнее, прозорливее, добрее". В "Известиях" от 28 августа Альберт Плутник в статье "Конец театра абсурда" взволнованно пишет: "Беспокоит: как бы под воздействием гневных и энергичных призывов основательно "разобраться" с участниками и посредниками государственного переворота, дойти, так сказать, до каждого человека, мы вновь не воспламенились кровожадностью, сводя личные счеты, покушаясь на закон очередным приступом революционной целесообразности".
      
      
      x x x
      
      
      Просмотр периодики и рассуждения над ее материалами прервал телефонный звонок. Звонил муж и предупредил, что задерживается в институте, так как ребята из его лаборатории устроили прощальное чаепитие, что было у них традицией перед продолжительными поездками сотрудников (в отпуск, командировки) и после них. Она подошла к окну. Стояли последние дни октября. Сибирская земля уже была прочно покрыта снегом. Инга Сергеевна впервые задумалась, что совершенно по-разному относится к снегу, лежащему на земле, и снегу, падающему с небес. В теплом черноморском климате, где прошли ее детство и юность, снег был редким, кратковременным и поэтому всегда желанным сказочным праздником, связанным с новогодними ожиданиями чуда, подарками от Деда Мороза. Там снег никогда долго не лежал на земле, а таял, едва ее коснувшись. Все зимние "снежные" радости и игры были всегда связаны с падающим снегом либо мягкой снеговой периной, которая дарила кратковременное счастье катанья на санках, коньках, скольжения с горок. В годы юности, которые совпали с тяготами еще не оправившейся от военных лет страны, снег придавал нарядность бедной верхней одежде, из-за чего именно в эти дни больше всего тянуло "прохаживаться" по Дерибасовской и другим любимым местам Одессы. В Сибири снег приобрел совсем другой образ - образ застывшего надолго, на шесть-восемь месяцев толстого, угрюмого покрова земли, аккумулятора мороза, консерванта зимы. С самых первых мгновений явления на сибирскую землю снег стремится сковать ее, с каждым днем преобразуясь в тяжелый, затвердевший, скользкий, затрудняющий ходьбу наст.
      Сейчас, когда она смотрела на падающий снег, ее охватило желание хоть на мгновенье вернуть ощущение беззаботного счастья и радости, которую приносил снег в ее детстве и юности. Как быстро летит время, - она предалась, глядя на падающий снег.-.В суете мы не задумываемся о скоротечности, о безвозвратном уходе тех страниц нашей жизни, которые были самыми прекрасными, самыми вдохновенными. Жизнь любит радость, она расцветает вдохновеньем и душевным подъемом. Более всего Жизнь ценит любовь, потому что любовь - это обогащение Жизни. А главное, любовь - это продолжение Жизни. Жизнь гибка и приспособляема, потому она многое прощает. Но Жизнь строга и требует устойчивости в обращении с ней, потому она жестоко платит за легкомыслие, за обращение с ней без оглядки и без устремленности вперед-Боже о чем я думаю, что за высокое философствование, когда только земного навалилось сейчас на нашу сегодняшнюю жизнь, -молча воскликнула Инга Сергеевна,-столько навалилось, а поделиться не с кем. Вот оно, то самое одиночество в толпе. Вокруг много кого, а исповедаться не перед кем. Единственный человек, с кем можно было б поговорить, предаться воспоминаниям детства, вывернуть наизнанку свою душу сейчас, - это Лина. Но Лины уже никогда не будет в моей жизни. Но пусть Бог спасет ее жизнь, даст ей выстоять. Как горько, что так все сложилось у нас с ней. Мы обе без вины виноватые друг перед другом. Но ничего уже нельзя изменить. А ведь как все могло быть по-иному. Какой же подарок подарила нам Жизнь: две самые близкие подруги детства оказались вместе, на этом пяточке земли. И сколько этот подарок мог нам помогать в Жизни быть полезными друг другу на протяжении всех двадцати пяти лет. Но не так распорядилась судьба. Да какая там судьба! Легкомыслие и преступная безответственность разрушила все: дружбу, жизнь Лины и самого виновника этой драмы" - Она глянула на настенные часы, решив отойти от окна, дабы заняться прерванной работой, но воспоминания о последних событиях не отпускали ее и словно вынуждали так стоять неподвижно с устремлённым на снег взглядом.
      Замотанная проблемами, связанными с принятием решения об отъезде и состоянием тревог и сомнений, Инга Сергеевна не имела ни времени, ни настроения звонить Лине, уверенная, что в экстремальной ситуации подруга сама найдет ее. И примерно дней через десять после провала путча Лина в истерике позвонила. Инга Сергеевна тут же помчалась к ней.
      - Ингушка, милая! - зарыдала в отчаянье Лина. - Если б я могла подложить свои руки, чтобы спасти Олега! Что мне делать? Он в реанимации, и врачи ничего не гарантируют...
      - А что, что, как это случилось?
      - Понимаешь, эта стерва все-таки изнасиловала его, и он достал ей билет. А она без оглядки, понимаешь, без тени любви и уважения к нему улетела двадцать первого августа... И вот... этот обширный инфаркт.
      - А что, он так сильно убивался после ее отъезда?
      - Да, понимаешь, в том-то и дело, что все стало развиваться по-другому. Олег был в отчаянье от унижений и оскорблений, которым она его подвергала. Он никогда в жизни с этим не сталкивался. Родители его обожали, в семье у нас к нему всегда - любовь и преклонение. На работе с самых первых шагов карьеры - успех и почтение. Он, можно сказать, прожил какую-то, по большому счету, благополучную жизнь, избегая проблем быта и житейских отношений.
      - Да, ты хорошо сказала: "Не зная быта и бытовых отношений". Это то, что характерно для большинства мужчин нашего поколения. Ведь они гонялись "за туманом и за запахом тайги"...
      - Да, Инга, я видела, как он беспомощен был во всем рядом с ней. Он ничего не знал, даже где что купить. А она его просто топтала. И больше всего его убивало, как мне кажется, то, что я была свидетелем этих унижений и оскорблений. А когда он ее проводил, то пришел домой совершенно потерянный. Он был какой-то придавленный и почерневший. Мне было невыносимо смотреть на это, и я решила его поддержать. Он стал для меня уже не мужем, а словно пятым и самым младшим ребенком. И знаешь, он все это оценил. Он стал мне приносить цветы каждый день, сказал, что не пожалеет никаких денег на клиники, косметологов, чтобы я похудела и вернула свою красоту. Я его не знала таким никогда. Он словно впервые почувствовал вкус к жизни как таковой, и к семейной жизни особенно. Он говорил о ремонте в квартире, он строил планы о семейных (со всеми детьми и внуками) путешествиях, строительстве дачи. Он был преисполнен планов о совместных путешествиях... Инга, я не переживу, если с ним что-то случится, - вновь горько зарыдала Лина. - Я не переживу. Он для меня больше жизни, он для меня все...
      Х Х Х
      
      Институт устроил Олегу гражданскую панихиду со всеми заслуженными им почестями. Инга Сергеевна, разделившая с подругой эти часы горя и печали, после поминок уговорила ее зайти к ним. Уже очень поздним вечером она пошла проводить подругу и, когда они остановились у Лининого подъезда, Инга Сергеевна сказала:
      - Лина, дорогая, у тебя замечательные дети, я в этом убедилась в эти скорбные дни. Они не дадут тебя в обиду. И хорошо, что они ничего не успели узнать. Значит, их память об отце будет безоблачной.
      - Да, Ингушка, ты сказала именно то, о чем я думаю.
      - Я хочу тебе сказать, - начала говорить Инга Сергеевна, подбирая слова, - что в моей жизни произошли большие изменения. Мы уезжаем в Штаты, очевидно, на год. Точно не решили, но контракт на год. Лина, но это ничего не меняет, я всегда буду рада помочь тебе. - Инга Сергеевна не могла не заметить, что Лина изменилась в лице от этих слов.
      - Я никогда бы не могла предположить, что и ты тоже, - сказала она, демонстрируя холодное отчуждение, охватившее ее от этого сообщения подруги.
      Делая вид, что не замечает этого, Инга Сергеевна, сказала мягко:
      - Знаешь, иногда так бывает, что мы не властны над своей судьбой...
      - Ну, это твое личное дело, Инга, - сказала Лина, уже открыто демонстрируя озлобленность..
      Инга Сергеевна положила руку на плечо подруге и мягко, проникновенно сказала:
      - Пройдет какое-то время, мы осмотримся, и глядишь... ты ко мне в гости приедешь.
      Лина резко отдернула плечо, чтобы сбросить с него руку подруги, и с ненавистью в глазах сказала:
      - Твоя Америка принесла мне только несчастье. Я не хочу слышать это слово даже. Прощай. Содрогаясь в рыданиях, Лина ускоренным шагом, словно желая поскорее избавиться от подруги, направилась к подъезду. Инга Сергеевна последовала за ней в таком же темпе. Но Лина резко повернулась и с еще большей слабой отчеканила:
      - Инга, оставь меня. Единственное, что я хочу, - это забыть вас, и тебя, и Нонну. Забыть навсегда.
      Инга Сергеевна стояла как истукан в оцепенении:
      "Она так и не поверила, что я не виновата перед ней... ", - заключила она с горечью.
      
      x x x
      
      
      Инга Сергеевна стояла у окна и смотрела на падающий снег, вглядывалась в эту естественную волшебную декорацию, пытаясь до боли в глазах разглядеть что-то, что облегчило бы душевную тяжесть, но так и не обнаружила там ни единого источника покоя и радости. Тогда, выбрав из холодильника остатки сыра, колбасы, каких-то кексов и наполнив большую чашку подогретым кофе, она забралась с ногами на диван, укрылась пледом и включила видеомагнитофон с вставленной в него первой попавшейся кассетой из тех, что столбиком лежали рядом с горой скопившихся газет и журналов.
      Поскольку в те дни второпях она не помечала, где что записано, а записи осуществлялись совершенно стихийно, закладываясь одна на другую и на записанные ранее концертные программы и фильмы, то сейчас кассеты являли события с абсолютным нарушением хронологии. Однако задним числом это несоответствие почти не ощущалось, так как все, что произошло за это время, законам логики не подчинялось и, следовательно, не определялось логическими причинно-следственными связями. И вот взору явился стоящий на балконе над огромным морем людей олимпийский чемпион, легендарный Юрий Власов. Размахивая энергично руками, он восклицает: "Они проиграли выборы 12 июня, они не могут остановить распада коммунистической партии... (Голос за кадром произносит: "Все, что вы видите, было записано 19 августа". Далее кадр сменился фигурой Бориса Ельцина, который под гул народного одобрения произносит: - Они не понимают, что сейчас речь идет о том, что если они проиграют, то они уже потеряют не только кресла, но они и сядут на скамью подсудимых. − Под всеобщий гул одобрения Ельцин продолжает: − И обратите внимание, что вся эта группа авантюристов. Они же виновны в том, что сейчас в таком положении Россия и страна. Разве не Павлов виновен в том, что цены и инфляция вздуты до такой степени, что народ - нищий и голодный? Павлов! (Гром одобрения толпы.) Разве не на руках Язова кровь людей в других республиках? Разве не на руках Пуго кровь народов республик Прибалтики и других?.. Это антиконституционный переворот, и только так его надо характеризовать, и указы президента России эти решения комитета признают на территории России неправомерными, и я призываю не выполнять их никому. (Бурные овации.) ...Спасибо за поддержку, - завершает Ельцин свой призыв. - Еще раз: хунта не пройдет! За демократию!".
      Огромное море людей Москвы стараниями оператора незаметно перерастает в такое же море в Ленинграде. Возле Эрмитажа на Дворцовой площади у микрофона выступает Собчак. Восторженная толпа гулом приветствий встречает его и всех, кто с ним на трибуне. Его великолепное ораторское мастерство, прекрасная дикция и редкостно высокая культура речи здесь проявляются, как никогда, ярко и впечатляюще. - Дорогие сограждане, дорогие жители славного града Петрова! Сегодня наша страна и наш народ переживают трудный час... "Боже ж мой, - подумала Инга Сергеевна, - сколько уже раз даже на долю одного моего поколения этой несчастной страны выпало слышать эти торжественно трагические слова: "Наша страна и наш народ переживают трудный час"... А Собчак свою вдохновенную, сопровождаемую овациями речь завершает: "Заговорщики не пройдут! Сегодня решается вопрос о будущем нашей страны и нашего народа". (Последние слова ему произносить трудно из-за гула оваций.)
      Далее к микрофону подходит академик Дмитрий Лихачев. Этот подлинный интеллигент, прошедший лагерь (в котором чудом спасся) и многие драматические перипетии, уже высказывавший ликование по поводу перестройки и тех свобод, что она принесла, сейчас, здесь, на этом митинге излучает негодование.
      - Почему среди руководителей заговора находятся люди, которые отвечают за положение в стране: это и премьер-министр, это и Пуго и все прочие... - Бывший премьер-министр, - поправляет Лихачева Собчак с оттенком сатиры в голосе. - Бывший премьер-министр, - повторяет академик под общее одобрение митингующих и продолжает: - Почему им нужно брать власть в свои руки, когда у них власть уже была и они ее не использовали. Можем ли мы верить таким людям? (Опять гул одобрения митингующих.)
      - Сегодня мы не должны уйти с дороги той, которую выбрали, - говорит с энтузиазмом следующий оратор, - другой дороги у нас нету. Если хоть только повернем назад, нас потом никто - ни дети наши, ни внуки - никто не простит нас за это... У нас уже один раз было. Кировцев-путиловцев бросили в семнадцатом году и чем это обернулось. Но сегодня кировцы-путиловцы не пойдут за этим. Они пойдут за законно избранным правительством. (Площадь скандирует: "Ельцин, Ельцин!".)
      - Церковь православная русская была всегда со своим народом в трудные годы, - произносит следующий оратор (священник). - В трудные годы, которые переживало наше отечество, и сейчас мы с вами должны быть внимательными, помнить слова, которые сказал Спаситель (он переводит произнесенное им церковнославянское выражение): "Смотрите, как вы опасно стоите". И мы сейчас призываем вас к благоразумию, призываем к выдержке, призываем к тому, чтобы не происходило непоправимых эксцессов, чтобы не пролилась человеческая кровь...
      - То, что сделано, сделано с величайшим оскорблением достоинства народа, - крайне эмоционально говорит сменившая священника пожилая женщина (точный стереотип революционерки), - с величайшим неуважением к нему, потому что народ это не шлюха, который можно употреблять когда угодно, кому угодно и как угодно. Вы - сами народ...
      - Я хотел обратиться именно к тем офицерам, - сменяет женщину офицер военно-морского флота, - которые носят эту форму, которую дали нам вы. Она дана для одного единственного дела - вас защищать.
      Далее в кадре появляется заставка Новосибирской вечерней программы "Панорама", и ее ведущий произносит: "Ну что ж, надо сказать, что я этот выпуск вижу впервые, так же как и вы, и поражен его"... - запись обрывается.
      Инга Сергеевна вспомнила то впечатление, которое произвели эти неожиданные кадры по телевизору в тот жуткий августовский день, когда уже была потеряна всякая надежда на получение какой-либо информации о том, что же происходит в стране 19 августа 1991 года. "Вот эти преисполненные решимости и ясности массы людей на этих площадях - это и есть Россия, это и есть наша страна, - думала Инга Сергеевна, глядя на экран. - Ее могучий талант и энергия способны горы сворачивать, когда она точно знает, "что делать". Но ее драма, наверное, в том, что она все время ищет новые неведомые пути, где всегда перед ней возникает этот вечный для России вопрос: "Что делать?". Что делать не в экстремальной ситуации противостояния злу, а в мирной, повседневной жизни, когда требуется выработать конкретные пути решения задач для организации достойной жизни. Интеллигенция - интеллектуальный слой общества, который должен нести ответственность за ответ на этот вопрос, всегда раздираема личными амбициями, непоследовательностью и не способна дать полноценный ответ даже тогда, когда этот ответ имеет судьбоносное значение для страны и для самой же интеллигенции. Так, может, Ленин не так уж ошибался, затиснув интеллигенцию в своей теории о социальной структуре в прослойку, не удостоив ее титула "класса"? А после очередного тупика, когда возникает второй вечный российский вопрос: "Кто виноват?" - страдает в первую очередь она сама же - интеллигенция, и презумпция невиновности ей не помогает".
      Между тем в экран врезается новый кадр. И голос репортера произносит: "19 августа 1991 года. Нимб великомученика возник над головой Михаила Горбачева, отстраненного от власти в результате переворота, совершенного его недавними сподвижниками. В то время как в Успенском соборе Кремля патриарх Всея Руси Алексей Второй совершал богослужение по случаю великого праздника и открывающегося в этот день первого Конгресса соотечественников, колонны танков и бронетранспортеров вошли в Москву". За этим сюжетом на экране телевизора возникает Елена Боннэр. Яркая, красивая, с идущим к ее лицу красным шарфом на темном платье. В ее прекрасных глазах и боль, и тревога, и неукротимая энергия. Своим низким, грудным, преисполненным решимости голосом она говорит репортеру: "Мы, только мы (!) можем решать: плох он или хорош, чем он плох или хорош, а не эта шайка. Это наше дело, наше всенародное дело. Плохо он выбран был, не демократически он выбран был, и все-таки он законный президент... И еще одна вещь: если он не жив, то это пятно на всех нас". На экране новый кадр: улицы Москвы в дни путча. Высокий молодой человек из огромной толпы держит огромного размера российское знамя. И в отснятом оператором кадре появляется преисполненная глубокого социально-политического смысла надпись: "Мы сегодня народ". Вслед за этим в кадре возникает Олесь Адамович, сидящий за столом, заваленным книгами, журналами, бумагами. - Сегодня, - начинает он свое выступление, - звездный день Михаила Горбачева, как это ни дико кажется звучит. Когда я был сегодня на Манежной площади, потом возле Белого Дома, я впервые вот уже, за сколько месяцев, впервые услышал слова, звучащие в народе: "Как там Михаил Сергеевич, что там с Михаилом Сергеевичем". Историческая справедливость возвращается, но какой ценой?! Ценой военного переворота, о котором столько месяцев твердили демократы и от которого столько месяцев открещивались большевики. На Четвертом съезде, я помню, когда Шеварднадзе вышел, этот седой человек сказал то, о том... сказал, что грядет диктатура и... я, выйдя на трибуну и чувствуя за спиной Михаила Сергеевича Горбачева, сказал ему вот так (зачитывает текст): "Хотел бы сделать упрек Михаилу Сергеевичу Горбачеву. Мы хорошо помним, как свалили Хрущева, а именно, уведя от него, оттолкнув от него, забрав и вытолкнув с политической арены самых преданных ему и его реформам людей. Терять таких людей, как Шеварднадзе, как Яковлев, значит терять собственное лицо, собственную силу, собственный авторитет. Если так пойдет дальше, мы скоро, глядя в сторону президента, не будем видеть президента, а только мундиры, спины, головы генералов и полковников, военных. Они возьмут в кольцо президента, они возьмут его в заложники. Горбачев - единственный в советской истории лидер, который не замарал себя кровью, и как бы хотелось, чтобы он остался человеком, не замаравшим себя кровью. Но будет момент, когда они будут толкать его в эту сторону, а потом о вашу же одежду, Михаил Сергеевич, вытрут свои руки и сделают вас виноватым во всем. Вас на Западе называют "политическим гением", и очень хотелось бы, чтобы вы проявили это качество еще раз, но так, чтобы не потерять перестройку. Здесь говорят: чья диктатура возможна?.. Могу предложить один сценарий. Горбачев всегда стоял против диктатуры, и на этот раз будет сделано так, что, я думаю, не будет никакого военного переворота. Мы дадим права, сверхвласть Горбачеву, они выберут ему вице-президента, и вот этот вице-президент и будет пользоваться властью, перехватит ее". Это говорилось, - замечает Олесь Адамович по завершении чтения текста, - 20 декабря 1990 года. - Далее писатель, глядя с экрана прямо на зрителя, продолжает взволнованно: - Где вы, Михаил Сергеевич, сейчас? Народ вернулся к вам! Ваш друг Янаев вот только что по телевизору на пресс-конференции сообщил нам, что вы АРЕСТОВАНЫ по состоянию здоровья. К вам народ вернулся, Михаил Сергеевич, возвращайтесь и вы к нему. - Инге Сергеевне показалось, что на глазах Адамовича блеснули слезы. - Теперь-то мы все будем умнее: и мы, и вы". После этого появляется новый кадр, схваченный оператором. На экране среди толпы ночной улицы в дни путча известный кинорежиссер Станислав Говорухин, полюбившийся своими фильмами с участием Высоцкого и потрясший всех своим документальным фильмом "Так жить нельзя". На вопрос репортера: "А что завтра?" - он отвечает: "Завтра то же самое. До победы!" Этот сюжет в видеозаписи сменяется новым: в кадре появляются запруженные гражданскими и военными людьми улицы Москвы. Взволнованный голос диктора за кадром поясняет: "Мы, конечно, не претендуем на отражение всей полноты картины, сложившейся в Москве. Но даже то, что вы увидите в этом репортаже, кажется, передает главные краски сегодняшнего тревожного дня столицы. Как нам показалось, солдаты, заняв предписанные им позиции, перевели свои действия в режим ожидания". Тут камера высвечивает высокого полноватого блондина в бордовом свитере, который с протестом в голосе обращается к солдату:
      - Вот тебе сейчас прикажут - ты будешь стрелять?!
      - Не буду я стрелять, - отвечает дружелюбно солдат. - Вот показываю: нет у меня патронов...
      - Так зачем же танки в Москве, - не унимается блондин. Но тут худощавый, среднего возраста, с элегантной черной бородкой клинышком мужчина, глядя в камеру, решительно, но без злобствования произносит: "Мы солдат не дадим в обиду! Не дадим в обиду никого, не дай боже. Мы смотрим тут, чтобы не было провокации никакой"... "Подобные диалоги, - подчеркивает журналист, - шли везде. Но не везде гладко, конечно. Не каждый день приходится москвичам видеть танки под окнами. Однако, кажется, стороны понимали друг друга: и мороженое солдаты ели, которое приносили им москвичи, и хлеб. И все же... и все же с занятых позиций не уходили". И экран снова являет на фоне Белого Дома Бориса Ельцина - огромного, охваченного какой-то победоносной энергией, которая несет всесильную уверенность в правоте дела тех, кого он олицетворяет. "...Радио не дают, телевидение не дают... я зачитываю, - говорит Ельцин, обращаясь к стоящим вокруг репортерам, и затем зачитывает громко: "К гражданам России! В ночь с 18-го на 19-е..." А тем временем голос ведущего репортаж продолжает: "Президент призвал обеспечить возможность Горбачеву выступить перед народом. Он сейчас, как он сказал, заперт на даче в Форосе. Созвать чрезвычайный съезд народных депутатов Союза. Ну и всем принять участие во всеобщей политической забастовке!" (Камера крупным планом показывает лист с текстом указа.) Тем временем звучит голос репортера: "Началась подготовка к защите здания Верховного совета России от возможного нападения... 19 августа 17 часов 20 минут, мы находимся на Краснопресненской набережной. Включили свою камеру без особой надежды попасть сегодня в эфир. Вы видите, - комментирует репортер кадры, зафиксированные камерой, - как ведутся работы по построению баррикад. Эта набережная была последней, которая оставалась не забаррикадированной. Сейчас все подступы к зданию Верховного совета перекрыты"... - Я так понимаю, что и ночью будете здесь? - спрашивает репортер столпившихся людей. - Да, конечно, будем, - отвечают журналисту окружившие его люди. - Хлеба запасли? - спрашивает журналист. - Все есть, - отвечает человек среднего возраста. - Ничего, мы без хлеба продержимся, - дополнил кто-то из толпы. - Да, мы и без хлеба проживем, - вставляет молодой, мужественного вида блондин в красной клетчатой рубашке. - Откуда вы узнали, что нужно здесь собираться, что нужно баррикады строить? - спрашивает журналист. - Вильнюс научил, - отвечает колоритный, с очень выразительными огромными жгучими глазами седовласый брюнет с бородой и усами. - Они сделали там репетицию и, в принципе, можно было ожидать... - Я сегодня работаю на ЗИЛе, - заикаясь и взволнованно жестикулируя, вставил немолодой мужчина с зонтом. - Сердце просто подсказало, что идти сюда. Я пришел на Манеж, а оттуда уже с ребятами пришел сюда и останусь на ночь, позвоню на работу, чтобы меня отпустили... - Это народная, избранная нами власть, - заявил протиснувшийся к репортеру седой мужчина в темной рубашке, - поэтому у нас есть что защищать... - У нас есть, что защищать, - вторили ему люди из окружающей репортера толпы. На экране возникли кадры ночных улиц Москвы. "На завтра намечен штурм Белого Дома, - говорит голос репортера за кадром, - но это завтра, наверное, а может, и нет, кто сейчас это знает. Мы ждем, не уходим. Мы вместе!" Эти кадры наряду с драматичной тревожностью сообщали какую-то торжественность, которую испытывает обычно человек перед самым трудным и ответственным экзаменом. Ощущался какой-то прилив общественной и индивидуальной энергии. Эта важнейшая из важнейших энергий, рожденная потребностью человека быть хозяином своей судьбы, притупленная, задавленная, загнанная в годы тоталитаризма и застоя и начавшая активизироваться с приходом Горбачева, теперь стремилась к максимальной реализации. Носители этой энергии - отдельные личности и сообщества, уже не хотели и не могли укрощать ее, возвращающую им самоуважение, достоинство и способность противостояния диктату извне.
      - Я депутат районного совета, Севастопольского района, Олейникова Светлана Михайловна. И вот сегодня меня разбудили, можно сказать, мои избиратели, все перепуганы, все спрашивают, что происходит, все говорят, что военный переворот... - И далее, отвечая на какой-то неслышимый с видеозаписи вопрос репортера, продолжает: - Это я вот в последний момент отскочила, а мой сын вытаскивал молодого человека, можно сказать, из-под танка, он уже наезжал на него... − За кадром голос репортера сообщает: "На Манежной площади и у гостиницы "Москва" с самого утра начались стихийные митинги. Милиция не препятствовала стягиванию манифестантов к центру города, как это было 28 марта в печально известный день". В памяти пронеслись события того дня, проводы дочери, страх, отчаянье и встреча с Останговым... А на экране репортер, продолжая свою работу, спрашивает стоящую в толпе полноватую, просто одетую женщину: - А вы, почему здесь? - Для того чтобы отстоять свою свободу.
      Вот кадры на телеэкране показывают, как журналистка, ведущая репортаж с улиц Москвы, останавливает весьма подтянутого и, кажется, неуместно элегантного в этой ситуации прохожего.
      - Я родился уже за границей. Я сын белого офицера. Я никогда в России не жил, - отвечает он на ее неслышимый в записи вопрос.
      - Вам не страшно? - спрашивает журналистка.
      - Конечно, страшно! - отвечает он после небольшой паузы.
      И тут на экране появляется Мстислав Ростропович.
      - Я не мог бороться с ощущением, что я должен быть здесь... - говорит музыкант, расположившись на каком-то сиденье в Белом Доме в самые драматические часы тех дней. Инга Сергеевна вспомнила, что в одной из немногих прочитанных в те дни газет кто-то назвал эти события "Революцией с лицом Ростроповича".
      В кадре великий музыкант, весь облик которого есть олицетворение музыки - и необычайно длинные, тонкие, пластичные пальцы, и утонченные черты лица, и одухотворенный взгляд, - продолжает свой рассказ:
      - И поэтому я должен был, я должен был привести свои дела в порядок за одну ночь. Я их привел в полный порядок и уехал по секрету от своей семьи. Сюда приехал. Но я привел все дела в порядок, так что если б со мной что-то случилось, я б уже знал, что мои распоряжения отданы все дома.
      - Скажите, - спрашивает Ростроповича репортер, - если б у вас была такая возможность выступить перед многомиллионной советской аудиторией, что бы вы сказали сейчас людям?
      - Я бы сказал, что я горжусь своей страной. И это со мной, к сожалению, не бывало часто. Потому что я знал, что эта страна изгнала таких людей, как... - Музыкант делает невольную паузу в своем рассказе - что-то со стороны отвлекает его внимание. Он с любопытством поворачивает голову и слышит слова репортера: - Я прошу прощения, давайте договорим быстро. Простите, там, по всей видимости, начинается штурм здания, но я вас хочу дослушать.
      Сейчас, глядя на эти кадры уже трудно было представить, что все это происходило на самом деле, что это не спектакль, не розыгрыш: великий музыкант XX века слышит слова о возможном начале штурма здания, грозящем гибелью ему и тем, кого он приехал поддержать!.. В нем нет ни тени растерянности и тревоги. Он продолжает свои откровения, которые снова прерываются объявлениями по радио о том, что нужно соблюдать спокойствие и бдительность тем, кто "у восьмого подъезда". Выслушав сосредоточенно объявление по радио, музыкант иронично произносит, как бы отвечая невидимому диктору:
      - Бдительность с нами, мы недалеко от восьмого подъезда, - и продолжает: - Дело в том, что, когда я был изгнан из своей Родины, вы знаете, я вам должен сказать откровенно, я был поражен, как мало людей в общем, меня поддержали здесь, на Родине. Даже мои ученики, когда были организованы собрания в Московской консерватории, говорили, что они чувствуют себя покрытыми позором, что они у меня занимались. Вы знаете, это оставляет след. Все это, конечно, делало такую ржавчину на сердце, что думаю и с любовью, и со слезами, понимаете, со слезами страдания о своей стране. И вот сегодняшняя ночь и вчерашняя ночь, которую я видел, вернули мне веру по-настоящему в людей, в народ, который дал Прокофьева и Шостаковича, и Пушкина, и Лермонтова, и Достоевского. Эта ночь была для меня очень значительной ночью. Я счастлив, что я сюда приехал. Я счастлив, что провел ночь в Белом Доме... Ну не будем скрывать, что я приготовился к тому, что я могу не вернуться. Правда, потому что я видел все это. Но я ничего не боялся... И горд за свою страну сегодня, как никогда... − Тут кадр фиксирует в руках музыканта ружье, которое он с брезгливым выражением лица и со словами: "А... мне противно его держать, ну его к черту", - возвращает одному из окружающих его людей.
      - А скажите, - спрашивает его журналист, - вот этот инструмент и виолончель имеют что-то общее?
      - Вы знаете, нет, имеют что-то противоположное, - отвечает маэстро, у которого уже в руках вместо ружья цветы. - Мне кажется, что виолончель дает жизнь, а ЭТО ее отнимает, так что противоположное имеют. Правда, нужно сказать тоже, что нужно быть реалистом: и тогда, когда в жизни еще есть такие люди, которые вот... чьи физиономии я вижу, которые меня преследуют все время, просто визуально преследуют, и они посылают танки на народ, тогда, конечно, нам нужно тоже научиться как-то этому отвечать. Нам нужно добиться того, чтобы эти люди не имели возможности посылать танки. Вот это то, к чему все должны стремиться. И должны все чувствовать, что эта опасность еще существует, и я еще раз повторяю, что опасность будет существовать до тех пор, пока коммунисты будут пытаться продолжать строить свой эксперимент на самых идиотских античеловеческих лозунгах...
      На этом записи на первой кассете оборвались, и Инга Сергеевна, принеся с кухни очередную чашку черного кофе и вставив новую кассету, снова расположилась на диване под пледом. Вдруг на экране, зафиксировавшем фрагмент концерта "Песня 1991", появляется Маша Распутина. Ее точеная фигура виртуозно движется по сцене, залитой праздничными огнями, а песня заряжает зал энергией.
      
       Отпустите меня в Гималаи в первозданной побыть тишине.
       Там раздеться могу догола я, и никто не пристанет ко мне!
       Отпустите меня в Гималаи, отпустите меня насовсем!
       А не то я завою, а не то я залаю, а не то я кого-нибудь съем.
      
       Там все забуду и из мира выйду,
       Где стадо терпеливых дураков.
       Страдает от инфляции и СПИДа
       И верит до сих пор в большевиков.
      
       Хоть родом я из скромного поселка,
       Где нас учили жить по Ильичу,
       Быть не желаю безотказной телкой
       И дойной быть коровой не хочу!..
      
      Затем певица спускается в зал к публике и завершает песню под всеобщее подпевание и похлопывание зала, в котором, камера высвечивает, не только молодежь, а лица людей вполне почтенного возраста.
      Есть понятие "опустившийся человек", которое определяет такое состояние человека, когда его уже не беспокоит, как на него смотрят другие, когда он не стремится избавиться от своих пороков, слабостей и скрыть их от окружающих. Когда же такие песни поются не в маленьком "кабаке" (ресторане), а в транслируемом на всю страну самом популярном, самом престижном для эстрадного исполнителя концерте под всеобщее подпевание многотысячной публики, можно понятие "опустилась" применить к целой стране, где такое возможно. Но все-таки не сидят же там в огромном зале и у телевизоров все пошляки. Конечно же, нет! А смотрят и подпевают потому, что это - хоть и пошлое, но проявление долгожданной свободы, и сама песня символизирует здесь эту свободу, и сейчас никто не хочет думать об интеллектуальном и культурном уровне проявления этой свободы, главное - быть при ней, пощупать своими собственными руками эту свободу, ринуться защищать ее спустя восемь месяцев.
      Инга Сергеевна решила сменить кассету, которую, как ей показалось, она вставила по ошибке, но тут, прервав Машу Распутину, новый кадр представил "звездную" тройку - символ перестройки, явившую с первых ее дней смелый и объективный ВЗГЛЯД на проблемы и события. Есть вечные ценности в подходах к красоте человека. Но каждое время откладывает свой отпечаток на критериях в ее оценке. Влад Листьев, Александр Любимов, Александр Политковский словно вобрали в себя и классические, и ультрасовременные признаки красоты, которая сочетает в себе традиционный аристократизм и современную "хипповость", как в одежде, так и в манере поведения. И их "Взгляд", с первого своего выпуска ставший явлением общественной жизни, набирал все большую популярность не только своим содержанием, но и обаянием своих ведущих. Сейчас на экране они появились в компании Никиты Михалкова.
      - Здесь, в этой радиорубке, сегодня перебывало множество людей. Это не только народные депутаты, но и деятели культуры, науки, которые выражают свой взгляд на события в нашей стране уже в течение двух дней. Никита Сергеевич, - спрашивает Влад Листьев знаменитого кинорежиссера и актера, - что вас заставило прийти сюда сегодня?
      - Меня ничто не заставляло прийти сюда, - отвечает взволнованный Михалков, на ходу надевая куртку-штормовку. - Я пришел сюда сам, как русский человек, как гражданин, как советник премьер-министра по вопросам культуры и связям с зарубежными странами.
      - Что вы сейчас сказали этим людям, что окружают это здание? - спрашивает журналист.
      - Ну, понимаете, я попытался сказать, что те, кто меня знают, знают, что я никогда не был ни крайним, ни левым, ни правым. Я никогда не выступал на митингах и считаю, что каждый человек должен делать свое дело, на своем месте... Но сегодня я здесь потому, что я считаю, что: да, в стране происходят безобразия; да, нужно наводить порядок; да, развалена экономика; да, действительно абсолютно пошлость завладела экраном и телевидением во многих программах, радио, театром, кино и так далее, и так далее; да, полное непонимание слова "демократия", потому что демократия понимается превратно, понимается как вседозволенность. Когда можно делать все, - это демократия... Да, нужно наводить порядок! Но кому и как?! Вот это вопрос серьезный... Мы должны сейчас абсолютно сознательно для себя решить: дадим мы право обращаться с собой так или не дадим... дадим мы возможность обращаться с нами с позиции силы, как это было многие годы...
      И снова на экране улицы Москвы и голос за кадром: "Москва, 20-е августа, второй день переворота, на улицах по-прежнему танки, БТРы, заметно увеличилось число баррикад... На лицах прохожих напряженность и тревога, которую творцы чрезвычайного положения пытаются выдать за вздох облегчения". На фоне Белого Дома репортер с микрофоном в руках констатирует: "На смену страху и растерянности пришла апатия. Но, к счастью, это не сказывается на политической активности россиян. Люди будут бороться. Люди верят российскому правительству. Именно поэтому вторые сутки вокруг здания парламента России стоят баррикады".
      И опять на экране "взглядовцы". Влад Листьев. На фоне белого свитера особенно эффектно смотрится огромная грива его роскошных вьющихся волос.
      - Вы знаете, - говорит он, обращаясь к телезрителям, - когда я думаю о событиях, происшедших в Москве, я понимаю, что редко удается кому-то пережить чужую боль, не испытав ее самому. И многие москвичи после событий в Сумгаите, в Тбилиси, Риге, Вильнюсе, Карабахе, Баку... они переживали, они волновались, но волновались как-то отстраненно, потому что это было там, далеко... Но вот и на улицах Москвы пролилась кровь...
      На экране улица. На земле цветы, свеча и приколотый к бетонной ограде самодельный плакат, на котором крупными буквами: "РОССИЯ ЭТОГО НЕ ПРОСТИТ". Опять новый кадр. Опять трое: Листьев, Любимов, Политковский. Политковский объявляет: "В эфире программа "Взгляд". Мы работаем в прямом эфире. Поступили уже звонки, люди просто не верят, что мы работаем в прямом эфире... Получена информация об отбытии членов незабвенного ГКЧП в южном направлении. По поручению сессии, Руцкой, Силаев и группа офицеров внутренней службы улетают, а аэропорт Бельбек. Задача одна - привезти президента". Но тут на экране, вопреки всякой хронологии, возникает знаменитая пресс-конференция с облетевшими весь мир кадрами Янаева с трясущимися руками. Запись выхватывает выступление Янаева, где он говорит: "...Поправившись, вернется к исполнению своих обязанностей. По крайней мере, тот курс, который начинал Михаил Сергеевич Горбачев в 1985 году. Этому курсу мы будем следовать и дальше". В кадре появляется моложавый, элегантный мужчина (надпись сообщает, что это Виталий Уражцев, председатель Союза "Щит"), который возбужденно говорит: "Я сказал о том, что бессмыслен этот путч, тем более под руководством Пуго, Язова и Крючкова, и тем более Янаева. Я их всех знаю по комсомольской работе в главном военно-политическом управлении. Я работал с 73-го по 79-й год и знаю, кто такой Борис Карлович Пуго - комсомольский функционер, у которого ни одна комсомольская стройка не получалась: все разбегались комсомольцы, потому что есть было нечего. Знаю, кто такой товарищ Янаев - председатель комитета молодежных организаций... то есть я знаю их лично. И когда сказали, что Янаев Гена стал руководителем путча, я долго смеялся, потому что таких людей сегодня ставить - ну, счастья не видать". На экране снова появились кадры пресс-конференции ГКЧПистов. "Забота о трудящихся пронизывала всю презентацию новых хозяев Кремля", - звучит за кадром ироничный голос репортера. - Мы должны возродить наши связи с общественностью, - говорит Пуго, и на экране его лицо крупным планом. А голос за кадром комментирует: - ...Сказал товарищ Пуго, видно, имея в виду связи с народом своего предшественника Лаврентия Павловича. − Далее запись фиксирует слова Янаева: - Я надеюсь, что мой друг, президент Горбачев, будет в строю и мы будем еще вместе работать. - Если бывший президент, - комментирует репортер эти слова Янаева, - несмотря на лечение ГКЧП все-таки выздоровеет".
       Далее репортаж дает возможность выслушать вопросы, которые задают ГКЧПистов представители прессы.
      - Сегодня ночью вы совершили государственный переворот, и какое из сравнений вам кажется более корректным: с семнадцатым или с шестьдесят четвертым годом?
      - Уверены ли вы, - спрашивает другой репортер, - а если уверены, то на чем основана ваша уверенность, что все реформы, о которых мы сегодня все слышали, миллионы советских людей, они будут поддержаны народом? Ведь в противном случае вы окажетесь полководцем без армии.
      - Несмотря на злобные выпады некоторых журналистов, - продолжает комментировать кадры этой пресс-конференции репортер, - ГКЧП сохранил присутствие духа и уверенность в завтрашнем дне.
      В кадре появляется Александр Николаевич Яковлев. Он сидит в красном кресле какого-то кабинета, без пиджака. На экране пометка: "Вечер 19го августа".
      - В вашей жизни были дни тяжелей, чем сегодня? - спрашивает репортер.
      - Нет, - отвечает Александр Николаевич, не задумываясь, и, видимо, пробежав в мгновенье свою жизнь, подтверждает: - Нет. Это жуть, это жуть. Нет божьего наказания на этих людей. Они предают все! Предают свой народ! Все его надежды. Очередную попытку, чтобы страна как-то стала цивилизованной, вышла на какой-то нормальный, достойный путь жизни... Вдруг это прерывается ради корыстных, каких-то злых, каких-то властных интересов. Да... самый серьезный и суровый поворот в жизни страны. - И после короткой паузы добавляет: - Но если это потерпит неудачу, путч, - Яковлев несколько оживляется, - то, конечно, это сразу откроет очень широкие возможности для развития демократии, потому что больше люди уже терпеть такого рода людей из подземелья не будут... не будут... Потребуется самое решительное очищение.
      Но тут кадр обрывается и появляется Горбачев из послепутчевских сюжетов. В элегантном голубом костюме, он выглядит, как всегда, подтянутым, ухоженным и собранным. Но все это не может заслонить существенной перемены, отраженной в его глазах. Прежде всегда самоуверенный, а точнее, самоудовлетворенный взгляд, теперь растерян, обнаруживая глубокие внутренние противоречия и психологический дискомфорт.
      - Уже тот момент, - произносит он медленно, вычленяя каждое слово, - когда могу с полным основанием сказать: государственный переворот провалился. Заговорщики просчитались. Они недооценили главного - того, что народ за эти, пусть очень трудные годы стал другим. Он вдохнул воздуха свободы, и уже никому этого у него не отнять... Когда 18-го августа четверо заговорщиков явились ко мне в Крым и предъявили ультиматум: либо отречься от поста, либо передать добровольно им свои полномочия, либо подписать указ о чрезвычайном положении, я им тогда сказал: вы авантюристы и преступники. Вы погубите себя и нанесете страшный вред народу. У вас все равно ничего не выйдет! Не тот стал народ, чтобы смириться с вашей диктатурой, с потерей всего, что завоевано в эти годы. Одумайтесь: дело кончится гражданской войной, большой кровью вы ответите за это... Я отверг все их притязания.
      "Если бы сейчас, - подумала Инга Сергеевна, - президент начал объяснять, что в условиях разобщенности демократических сил ему необходимо было хотя бы нейтрализовать тех, кто был настоящим либо потенциальным противником реформ, для чего он пытался "держать их при себе", чтобы они были у него на виду, ему все равно никто бы не поверил либо не захотел бы верить. Уж слишком был туг узел, и найти его концы было невозможно. Поэтому он приносит покаяние за вину, в которой по существу лично виновен не больше других".
      - Я, как президент, глубоко переживаю все то, что случилось, и чувствую ответственность перед всеми вами, - произносит Михаил Сергеевич, с трудом скрывая напряжение в голосовых связках, - за то, что не все сделал для того, чтобы это не произошло. Должен сказать, что все, что мы пережили, - это тяжелый урок и прежде всего для меня. Урок и в отношении подхода к выдвижению руководящих кадров. Теперь видно, например, что Съезд народных депутатов, отказавшись в первом голосовании избирать вице-президента, был прав. А президент, используя свои возможности, настоял на своем и ошибся. И можно сказать, что это не единственная ошибка, - заканчивает Горбачев, запинаясь.
      Эти кадры являли, возможно, одну из самых драматических страниц политической судьбы Горбачева. С редким самообладанием, достоинством и признательностью к тем, кто отстоял победу над силами реакции, он кается, признается в ошибках, избежать которые было возможно, если б с большим вниманием и пониманием к нему отнеслись те, на чью поддержку он рассчитывал.
      И как запрограммированное подтверждение своим мыслям на беспорядочных записях видеокассеты Инга Сергеевна увидела, сейчас уже трудно было вспомнить точно, но, судя по всему, внеочередной съезд народных депутатов, проходивший в первых числах сентября, посвященный дальнейшей судьбе Союза и Союзного договора. В кадре запись выступлений представителей кабинета министров начинается со слов Щербакова:
      - Я не снимаю вину и с нас, с правительства, и с себя лично. В общем, я думаю, наша главная вина и наша главная беда, что мы не поняли, что делал Горбачев!
      "Опять не поняли!" - Инга Сергеевна с ностальгической грустью вспомнила свою работу над докладом о горбачевской революции. Тогда даже в небольшом обзоре литературы она пятнадцать (!) раз встретилась со словами "не поняли", "не оценили", "позже поняли" и т. д. в отношении действий, предложений, высказываний Горбачева. И вот снова "не поняли".
      - Мы не поняли этого и не оценили, - между тем звучит в речи министра Щербакова. - Мы понимали, что идет нарастание сил двух сторон. Но его попытки - вот эти, политической стабилизации через Союзный договор, экономической стабилизации через совместные программы, мирохозяйственные связи через договоренности в Лондоне...
      "Ведь именно об этом и говорил президент США Джордж Буш в своих ответах на вопросы советским журналистам в канун его визита в Москву за две недели до путча!" - вспомнила Инга Сергеевна прочитанное в "МН" интервью с американским президентом.
      - Мы их не поняли, - продолжает Щербаков свое выступление, - мы все время бурчали в правительстве, что там, за нашей спиной договариваются, да что там происходит? ...И мы не настроили коллективы. Вот здесь наша крупная ошибка. Там много есть чего еще сказать. Но что делать дальше...
      На этом запись обрывается, и на смену ей появляется сюжет, связанный с пресс-конференцией Горбачева после путча. И снова испытываемый им внутренний дискомфорт и волнение предательски выползают наружу, обнажаясь необходимостью откашляться, сделать пазу, напряженно сосредоточиться:
      - Уважаемые дамы, господа! - Прикрыв рот рукой, президент откашливается и опускает глаза к столу. После нескольких приветственных предложений он говорит: - Сегодняшняя пресс-конференция происходит после событий (небольшая пауза), которые больше всего хотелось мне, чтобы они никогда не повторились. И чтобы подобной пресс-конференции на эту тему больше не было... Мы прошли, может быть, настолько я хочу быть точным, - продолжает президент, сам себя, прервав короткой паузой, за которой скрыт весь драматизм его сомнений, тревог и боли за начатое им дело. - Прошли или не прошли (?!)... (Опять пауза.) - Прошли (!) самые трудные испытания за все годы реформирования нашего общества после восемьдесят пятого года...
      "Да, - подумала Инга Сергеевна, - погрешил здесь против искренности президент. Сделав эту ремарку-вопрос: "прошли или не прошли", он и сам дал понять, что погрешил, ибо не может он не понимать, что НЕ ПРОШЛИ еще самые трудные испытания. Но он здесь применяет известный в педагогике прием "педагогического аванса", при котором выдается как бы кредит положительной оценки, чтобы стимулировать стремление к ее оправданию. И желая внушить самому себе и всем слушающим его в данный момент оптимизм, он все же утверждает: "ПРОШЛИ!" и, сам того не желая, ставит под сомнение это утверждение своим задумчивым взглядом и отсутствием подобающей в таких случаях торжественной интонации в голосе". Далее запись на кассете обрывается и возобновляется показом реакции Горбачева на какую-то реплику из зала, которая в записи не прослушивается:
      - А?! - спросил Горбачев, обращаясь к автору реплики. Опустив взгляд куда-то в стол, после небольшой паузы произнес: - Мы все люди... − Далее запись фиксирует ответы на вопросы представителей прессы. Вопрос задает журналист, говорящий с сильным акцентом (сведения о нем в видеозаписи не зафиксированы).
      - Михаил Сергеевич, я хочу вам задать один вопрос, не из любопытства, но потому что думаю, что это вопрос важный для всех сограждан вашей страны. Сейчас все прошло. Но я хотел бы узнать ваши соображения: что и кто вас вынуждал в октябре прошлого года на Съезде народных депутатов выбирать таких людей. Какие соображения, какие причины, почему? Потому что это интересно для меня, для всех. Видимо, было тяжелое положение уже тогда. Я не хочу, так сказать, предупредить заранее ваш ответ, но я хочу понять в глубине все, что происходило. Если вы сможете это объяснить, я думаю, что это будет для всех чрезвычайно важно.
      После паузы Горбачев отвечает:
      - Я думаю, что есть этапы в развитии перестройки. Мы никогда не должны забывать, в каком мы обществе ведем реформы, причем с таким масштабом, с такой глубиной и размахом. Если мы это забудем, мы ничего вообще не стоим, ничего не стоим... − И далее: − Моя задача все эти годы... Я все равно вам не расскажу всего, никогда не скажу всего... того, что у президента, так сказать... это все-таки моя прерогатива. Но моя задача была всегда провести, сохранить и спасти этот демократический курс...
      Сейчас, глядя на дополняющий его слова лукавый взгляд президента, Инга Сергеевна с тоской вспомнила те дни творческого вдохновения и подъема, когда она анализировала закодированную манеру Горбачева излагать свои мысли и мотивы поведения. А с экрана между тем, завершая свой ответ после экскурсов в разные этапы перестройки, президент снова настаивает:
      - Я видел свою задачу сохранить этот курс перестройки и впервые в истории этой страны стремиться все решать бескровным путем на основе согласия. Убежден в этом до конца, буду стоять на этом до тех пор, пока будут поддерживать меня в моей работе.
      - Находясь в Крыму, - спрашивает корреспондент Би-би-си, - вы были под большим психологическим давлением. Объясните, пожалуйста, под каким давлением вы находились. Опасались ли вы за свою жизнь? И хотя в основном все члены Комитета сейчас находятся под арестом, беспокоитесь ли вы численностью реакционных сил, которые еще на свободе.
      - Ну, во-первых, я думаю, что я начну с конца вашего вопроса, - отвечает Горбачев. - Я не думаю, что мы должны после этого организовать ловлю ведьм или действовать, как действовали в другие времена... нет. Мы должны, чтобы в рамках нашей демократии, гласности, движения к правовому государству на основе закона все решать...
      Далее в ответ на реплики из зала Юрия Карякина о недальновидности президента в подборе своего окружения Горбачев, используя для смягчения диалога шутливый тон, вопрошает:
      - Вы же за закон?! Или у вас тоже необольшевизм появляется?..
      Сейчас Инга Сергеевна вспомнила, что тогда, в те еще дни она обратила внимание на то, что Горбачев чуть ли не самый первый из власть имущих в стране употребил термин "необольшевизм", акцентируя внимание на опасности того, что за этим термином скрывается.
      И тут кадры кинохроники тех дней, снова зафиксированные на кассете с нарушением хронологии реальных событий, демонстрируют фрагменты митинга победителей в Москве 22 августа 1991 года. Залитый солнцем океан восторженных, преисполненных чувством выполненного долга людей с флагами, цветами, возгласы солидарности, которые сопровождают каждое выступление. На балконе-трибуне огромное количество людей, среди которых президент России Ельцин. На кассете митинг был записан с завершения выступления мэра Москвы Гавриила Попова, в котором сообщается: "Сегодня на чрезвычайной сессии Московского совета было принято решение: учитывая исключительные боевые заслуги Бориса Николаевича Ельцина, ходатайствовать о присвоении ему звания Героя Советского Союза". Глядя на эти кадры, Инга Сергеевна внимательно всматривалась в реакцию Ельцина на происходящее. Вначале, когда он услышал в речи Попова свое имя в связи с наградой, его взгляд выразил удивление.
      Нажатием кнопки "пауза" Инга Сергеевна зафиксировала выражение лица Ельцина по завершении последней фразы Попова о присуждении ему высшей награды страны. Ни ликования, ни головокружительного восторга президент не выражал в этот момент. Скорее, была озабоченность. И восторженная поддержка этого решения многотысячной толпой не придала облику президента России истинной радости. Даже его фигура, на танке, на митингах казавшаяся необъятных размеров, здесь, на митинге ликования, словно уменьшилась.
      Может, в этот момент он больше думал о том, какова та мера ответственности, что лежит на нем теперь. Всем известна его способность мобилизовать себя и окружающих для принятия и реализации решений в экстремальной ситуации. И за эти дни он в полной мере это доказал. Но что после победы?! Означает ли эта победа, что завтра он проснется в демократической стране, где все в мире и согласии будут прилагать усилия к общей цели - вывести страну на достойный ее природным и людским богатствам уровень жизни?
      Далее запись фиксирует выступление Руцкого. Сейчас все они - победители − преисполнены эмоциями, которые трудно вместить даже в "великий и могучий" русский язык. Поэтому ораторы используют самые напыщенные словосочетания, чтобы адаптировать масштаб слов к масштабу чувств и эмоций.
      - Когда спрашивают, - начинает Руцкой своим звучным чеканным голосом, - где она, Великая Русь? Великая Русь началась сегодня здесь, на этой площади! Мы отмечаем здесь на этой площади Российский день Победы! Два праздника в истории нашего государства: День победы сорок пятого и День победы девяносто первого года!
      После этих слов толпа взорвалась бурей оваций.
      - Вы все сделали, чтобы не повторился фашизм, который пытался развиться на этой земле в сорок первом году и который пытался повториться в девяносто первом году, - продолжает Руцкой. - Это не случайность. Вот те люди, которые стоят здесь, которых сегодня нет вместе с нами, которые отдали жизнь за демократию, - это Великая Русь. Спасибо вам, дорогие!
      Далее под бурный восторг ликующей толпы слово предоставляется Александру Николаевичу Яковлеву, признанному "архитектору" перестройки.
      - Дорогие товарищи! Девятнадцатого утром я сказал, что большевистская контрреволюция свершилась. Сегодня я с гордостью вместе с вами могу сказать, что свершилась народная революция, настоящая революция. Наконец-то сегодня победила демократия и свобода. В восемьдесят пятом году началась перестройка и начались преобразования, но тогда же началась и ползучая контрреволюция, которая привела к открытой контрреволюции. Больше такого ни в России, ни в стране не случится. Но мы все должны быть очень бдительными. Мне лично было противно вчера смотреть по телевизору на тех, кто встречал президента на аэродроме. (Толпа, понимая, о ком идет речь, разразилась бурной овацией.) Мы должны помнить и тех, кто идеологически готовил эту контрреволюцию своими словами к народу, своими статьями, своими передачами, - призывает далее Яковлев. - Мы не зовем к мести, и мы не мстительны, демократия не мстительна, но она должна помнить и знать, "кто есть кто" был в эти дни. И я совершенно согласен с Борисом Николаевичем: сейчас появится много, очень много героев, и снова они же могут потихоньку, исподволь, так же подло и так же вероломно подставлять ножку развитию демократии и свободе в нашей стране. Поэтому мы должны сейчас усилить, удвоить нашу бдительность. Я призываю вас к этому...
      Память вернула к вдохновенным первым годам перестройки. На семинаре в Доме политпросвещения зав. отделом пропаганды обкома партии, только что вернувшийся с совещания в Москве, с воодушевлением рассказывал о том, что идеологическая работа в стране сейчас возложена на новое лицо - Александра Николаевича Яковлева, образованность, интеллигентность, масштаб мышления и политические установки которого определят совершенно новый этап идеологической работы. На смену пропагандистским постулатам должен прийти глубокий анализ и вскрытие подлинных проблем, стоящих перед обществом. "Так почему же сейчас умнейший из людей, Александр Николаевич, не делает акцента на том, что одной из причин сложившейся ситуации в стране было отсутствие единства, несогласованность действий, разлад и противоречия среди демократов?.. Но, судя по всему, не об этом сейчас помыслы победителей", - думала Инга Сергеевна с грустью, которую еще более усилили следующие кадры.
      На экране заседание Верховного Совета России после путча, которое на ее кассете было записано с выступления председателя Совета министров России Силаева. После приветствий и слов благодарности в адрес народа за его стойкость и единство с правительством он далее, очевидно, считая это первоочередными задачами в стране после путча, акцентирует внимание на следующем:
      - Сейчас в печать хлынули действительно всевозможные извинения, объяснения в любви... Но мы хорошо помним, что как только мы подписали во главе с Борисом Николаевичем Обращение к российским гражданам, какой град обвинений, упреков и угроз обрушился на нас, на россиян. Я думаю, что те, кто сегодня запели дифирамбы, и те, которые уже спешат хотя бы к частичке победы примазаться, их сегодня видно невооруженным глазом. И, уважаемые товарищи, некоторые в печати сегодня говорят от имени Союза, что уже и был готов самолет, ну, в смысле − наш, российский самолет... "О чем они говорят? - с горечью рассуждала Инга Сергеевна. - Путч настиг страну в период ее экономического кризиса, взвинчивания цен, невыплаты зарплат, центробежных процессов среди республик, о чем они говорят, что их тревожит в первую очередь?! И как можно, когда народ преисполнен радости и ликования, горд своим единством в одержанной победе, с первых дней нагнетать размежевание"...
      В этот момент камера крупным планом показала среди сидящих в зале Александра Григорьевича Гранберга. Инга Сергеевна нажала кнопку "пауза", чтобы внимательней рассмотреть лицо этого человека, которого она хорошо знала по различным конференциям, заседаниям ученых советов и прочим пересечениям в научно-организационной деятельности.
      Саша Гранберг! Одна из самых ярких фигур Академгородка, талантливейший экономист, он был в свое время самым молодым доктором экономических наук, лауреатом Премии Ленинского комсомола, героем многочисленных очерков и рассказов за талант и самоотверженность в науке, правой рукой Аганбегяна, автором многих книг, статей, обзоров по актуальным экономическим проблемам. Инга Сергеевна сейчас попыталась вдруг впервые подсчитать, сколько же ему лет? Должно быть, за пятьдесят, а может, больше? Он продолжал быть для всех загадкой своим юным, почти мальчишеским обликом, которому противоречил его взгляд - глубокий, светящийся мудростью, интеллектом и таящий буйную (при внешней сдержанности) внутреннюю энергию. Горбачевская перестройка и его, как и многих представителей творческих профессий, подвигла на политическую стезю. Познавшие сполна, что такое несвобода слова и даже мысли, они, засучив рукава, ринулись на "объекты" перестройки, кто архитектором, кто прорабом, а кто простым строительным рабочим... И не жажда власти влекла их, как пытались интерпретировать те, кто занял выжидательную позицию. Отнюдь. Артисты, художники, музыканты, ученые пришли в те дни на политическую стезю для того, чтобы на сей раз не упустить исторический шанс утверждения в их стране цивилизованных норм жизни. И в те драматические дни академик Александр Григорьевич Гранберг был одним из тех депутатов, о которых Ельцин в благодарственной части своей речи сказал, что они ходили по зданию (имеется в виду Белый Дом) не с блокнотами, а с автоматами. Хотя про Гранберга говорили, что тогда он вышел навстречу танкам вообще безоружным. "Так что же выражает ваш столь печально-усталый взгляд сейчас в этом зале, преисполненном торжеством победы?" - молча обратила Инга Сергеевна свой вопрос к этому человеку, к которому всегда относилась с искренним почтением и симпатией. Она бы хотела сейчас услышать его мягкий голос, легкую картавость, слова, внушающие оптимизм и надежду. Но Александр Григорьевич, словно уловив ее вопрос, заданный два месяца спустя сквозь четыре тысячи километров, молча опустил глаза... И далее в кадре появляется заставка на фоне центра Москвы и Кремля: "Москва. Август 1991 года. Монтаж на тему" и медленно идущий с микрофоном в руках "по направлению" к телезрителям Владимир Молчанов.
      Характерной особенностью перестройки явилось то, что с самых первых ее этапов на арене общественной жизни стали появляться не только новые личности, но и новые лица. Соцреалистические типажи, выражающие либо начальственную надменность, либо подчиненное подобострастие, стали все более сменяться истинно интеллигентными, преисполненными чувства собственного достоинства и почтения к окружающим лицами. И стало являться на трибунах и с экранов то самое воплощение чеховской мечты о человеке, в котором все прекрасно: "и лицо, и одежда, и душа, и мысли". И одним из ярких примеров тому - Владимир Молчанов, который уже одним своим видом приковывал к экрану многомиллионную страну. Сейчас он ведет свою передачу с одной из центральных улиц Москвы - безлюдной этим ранним утром. "Было утро, раннее-раннее, - начинает журналист проникновенно в своей утонченно-эмоциональной манере, - только я уже не помню, шел ли дождь. Кто-то из нас еще спал, кто-то просыпался, а кто-то возвращался домой. Есть же люди, которые возвращаются домой только под утро. Наступило 19 августа одна тысяча девятьсот девяносто первого года. Мы еще ничего не знали, как всегда. В этой стране не только ни во что не веришь, но еще ничего и не знаешь. Такая уж у нас Родина... Но другой нет, куда бы мы ни уезжали"... Далее журналист отходит за кадр, как бы за сцену, и уступает место картине той же безлюдной, заливаемой дождем улицы, над которой звучит голос Александра Градского, исполняющего известную песню:
      
       Печальной будет эта песня
       О том, как птицы прилетали,
       А в них охотники стреляли
       И убивали птиц небесных.
       А птицы падали на землю
       И умирали в час печали.
      
      В этом месте на экране появляется кадр с могилой погибших в те трагические дни и надпись: "Вечная память вам".
      
       А в них охотники стреляли, - продолжает звучать песня:
      
       Для развлеченья и веселья,
       А птицы знали, понимали,
       Что означает каждый выстрел,
       Но по весне вновь прилетали
       К родным лесам у речки быстрой...
      
      Далее кадры сменяются репортажами тех дней, и на фоне движущихся по улицам Москвы танков звучит голос Молчанова:
      
       Цари в плену, в цепях народ,
       Час рабства гибели приспел.
       Где вы, где вы, сыны свободы?
       Иль нет мечей и острых стрел?
      
      А в кадре появляются сюжеты, связанные с похоронами героев. Звучит траурная музыка, транспаранты с портретами трех молодых людей, заплаканные лица... И снова в кадре Молчанов. Сейчас он ведет репортаж с места событий тех дней. Он беседует с идущими по улице двумя мужчинами, один из которых - молодой человек на костылях, у него отсутствует голень правой ноги.
      - Афганцы мы, - отвечает инвалид, слегка заикаясь, на вопрос Молчанова.
      - Какой год Афганистан?
      - Семьдесят девятый.
      - Почему вы сюда идете?
      - Охранять.
      - Вы будете нам помогать?
      - Да!
      - А вы? - спрашивает журналист второго.
      - Я прошел, - дальше не расслышать, - последний Афган. Иду уже третью ночь защищать Россию.
      - Будете с нами всю ночь?
      - Да.
      - Спасибо вам!
      И камера фиксирует этих двух уходящих людей: одного на костылях, другого - хромающего, с палочкой... Затем появляются сюжеты тех страшных мгновений, когда произошла гибель молодых людей. Видимость ужасная, но слышен истерический мужской крик: "Сволочь, подонки, что вы наделали!" Затем в экран врезается раздираемый хрипотой голос орущего певца. Это фрагмент записи какого-то концерта, но сейчас, вмонтированный в хронику, он производит впечатление отчаянного протеста, отчаянной боли, отчаянного негодования и призыва против зла и насилия....
      
       Сколько раз, покатившись, моя голова
       С переполненной плахи летела сюда,
       Где Родина, еду я на Родину,
       Пусть кричат: "Уродина!".
      
      Фон, на котором звучит пение, сменяется - теперь это парящие где-то в темной дымке над двигающимися танками лица Янаева, Язова, Пуго, Крючкова, Павлова.
      
       Боже, сколько "правды" в глазах государственных шлюх,
       Боже, сколько веры в руках отставных палачей,
       Ты не дай им опять закатать рукава!..
      
      Затем камера переносит свой взгляд к юноше у телефона-автомата, к которому выстроилась большая очередь. Прокрутив диск, он говорит в трубку:
      - Я утром... я утром, да, поел. Ну че там... Люди все собираются там. Да, люди есть и продукты, и все там. Мам, слушай, мам...
      Талант художника определяется уровнем его способности к обобщению. Но как можно осуществить обобщение без единого слова текста, с одними лишь безмолвными кинокадрами, каждый из которых отражает какой-то конкретный промежуток времени и небольшой фрагмент событий?! Молчанов находит способ для этого обобщения. Он под известную мелодию "Время вперед" делает монтаж кадров, выражающих символы каждого этапа истории советского периода, прокручивая их в обратном хронологическом порядке. Поэтому вслед за сюжетами о днях путча появляются кадры с вручением орденов Брежневу, затем заседаний с всеобщим "одобрямсом", затем стройки "социализма", затем война, Сталин, Ленин, разрушение храмов, революция... Далее, снова в нарушение всякой хронологии, следует видеозапись только что прибывшего из Крыма после "болезни" Горбачева. Рядом с ним Руцкой и Силаев. Обычно всегда элегантный, в изысканном костюме, сейчас Михаил Сергеевич в свитере, выглядит похудевшим, ниже ростом и чрезвычайно возбужденным. Окруженный засыпающими его вопросами представителями прессы, он и здесь, прежде всего, пытается акцентировать внимание на том, что составляет основополагающую концепцию его политики - на достижении солидарности в обществе.
      - Это конец переворота? - спрашивает Горбачева один из корреспондентов.
      - Я думаю, эта авантюра провалилась. И, как видите, то согласие, когда мы почувствовали опасность, что нам надо искать это согласие перед лицом больших трудностей, крепнет. И все республики встали на защиту.
      - Почему провалилась авантюра, как, по-вашему? - спрашивает корреспондент.
      - Вот поэтому. Значит, мы поработали за эти шесть лет не напрасно...
      И, как всегда, сейчас одними из первых слов Горбачева при первых мгновеньях освобождения из заточения были слова о согласии, о том значении, которое согласие сыграло в победе над путчем, и о том, как необходимо его сохранить на будущее! Но тут диссонансом, олицетворяющим одну из основ противоречий между Горбачевым и многими "демократами", возникают вновь кадры заседаний Верховного совета России. Энергичный оратор, подойдя к микрофону, представился:
      - Пятьсот двадцать первый округ, Новосибирск, народный депутат Богаенко. Уважаемые коллеги, я прошу взять постановление Верховного совета. Я хочу обратить внимание на название и первую строчку...
      На этих словах запись депутата Богаенко на кассете прерывается каким-то вклинившимся фильмом. "Интересно, о каких насущных проблемах страны или нашего города сказал наш родной депутат", - размышляла Инга Сергеевна, прокручивая на высокой скорости запись фильма, чтобы добраться до интересующих ее сюжетов. И через секунду депутат Богаенко снова появился на экране со словами:
      - ...И, наконец, позиции наших республик, которые выразили свое честное, так сказать, прямое отношение к происшедшим фактам... И извините меня, что я, может быть, сбиваюсь, потому что я очень волнуюсь не только потому, что сегодня, как все, работал, продолжал работу, - значит, смогли сделать уже только после того, когда все сделала Россия...
      В это время объектив оператора высвечивает весьма озабоченные лица депутатов, отнюдь не преисполненных пониманием и поддержкой происходящего.
      - Поэтому, - продолжает Богаенко, - конкретно я предлагаю такую правку: "О политической ситуации, сложившейся в результате государственного переворота в СССР и попытки государственного переворота в РСФСР". В ночь с 18-го на 19-е августа совершен государственный переворот в СССР и попытка государственного переворота в РСФСР. Спасибо за внимание и прошу поддержать мое предложение.
      "Они не хотят делить победу. Но это не их победа, это победа народа, который вопреки их раздорам проявил единство и солидарность", - комментировала про себя Инга Сергеевна. А на экране замелькали другие сюжеты, на фоне одного из которых звучит чей-то шутливый голос: "Снится русскому народу показательный процесс над ЦК КПСС". И снова заседание Верховного совета России продолжается выступлением оратора в ярком, канареечного цвета пиджаке. Он представился:
       - Депутат Гуревич, пятьдесят пятый национальный территориальный округ. - После нескольких вступительных слов депутат Гуревич останавливается на главных, с его точки зрения, проблемах страны после путча. - Как правильно здесь было отмечено, - говорит он эмоционально, - у нас не просто хотят украсть победу, - и здесь дело не в амбициях победителей, - нас благодарят уже за помощь, которую мы оказывали, в частности, президиуму Верховного совета СССР в течение этих трех дней, президиуму, о котором я, например, о действиях его я не слышал, и так далее. Я в этом вижу очень опасную тенденцию. Поэтому я предлагаю не просто отметить этот факт, а принять сегодня, может быть, короткое, но достаточно ясное и решительное заявление нашего Верховного совета по поводу вот таких вот подвижек и инсинуаций. Я готов войти в редакционную комиссию и быстренько подготовить такой текст...
      На трибуне Александр Николаевич Яковлев. На фоне "схваченного камерой" красного угла знамени его выступление напоминает типовой сюжет фильмов о революции.
      - Я обращаюсь к самой революционной части нашей страны и, конечно, к России со следующим: с половины вчерашнего дня, сегодня и завтра появится много героев, так называемых. Я прошу быть к ним очень бдительными. Президента и правительство может окружить та же шпана, что и была до сих пор...
      "Почему же даже Александр Николаевич не останавливается в первую очередь на необходимости объединения, что как главный урок следовало извлечь из происшедшего", - полемизируя неизвестно с кем, рассуждала Инга Сергеевна. Тем временем на экране появляется Александр Руцкой. Его военная выправка, весь его облик обнаруживают удовлетворенность выполненным долгом по освобождению президента СССР из изоляции.
      Запись этого сюжета начинается словами Руцкого, обращенными к сидящему с ним за одним столом репортеру.
      - Вот помните, мы тогда еще программу с вами снимали, и я вам сказал: вот этим сволочам со Старой площади дай возможность - и они повторят с удовольствием тридцать седьмой год...
      - Они сейчас и попытались, - комментирует репортер.
      - Да, они сейчас и попытались это дело осуществить.
      Далее Руцкой эмоционально, еще не освободившись от тех ощущений, которые он испытывал при выполнении операции, подробно излагает планы и их реализацию по освобождению президента.
      - ...Мы вошли туда... Ну, вы понимаете, различные домысли ходили по России, да и здесь, среди обороняющих здание, что, типа, не игра ли это, устроенная Михаилом Сергеевичем... Не скрою, были такие мысли. И когда к нам навстречу вышел Михаил Сергеевич со своим помощником... ну по лицу человека было видно, насколько искренне он рад! Представляете? Насколько он искренне был рад, что россияне приехали его освобождать. Он говорит: "Я ж специально никого из этих подлецов не принимал, ждал вас!" Ну вот... увидели Раису Максимовну... Ну, вы знаете, она бодро выглядит, но, когда мы ее увидели, ну это предынфарктное состояние, то есть полнейшая такая, знаете, аморфность. То есть уже все. Человек сам себе предопределил исход судьбы...
      Инга Сергеевна в этот момент подняла с пола приготовленную на выброс страницу газеты с программами радио и телевидения последней недели сентября. Под заголовком "Легко ли быть женой президента" помещена фотография обложки книги Р. Горбачевой "Я надеюсь", которая была написана до путча. А ниже, на всю страницу - фрагменты из этой книги. "В нашей жизни было все, - пишет Раиса Горбачева, - радости и горести, огромный труд и колоссальное нервное напряжение, успехи и поражения, нужда, голод и материальное благополучие. Мы прошли с ним через все это, сохранив первозданную основу наших отношений и преданность нашим представлениям и идеалам. Я верю: крепость духа, мужество, твердость помогут мужу выдержать сегодня небывалые испытания тяжелейшего этапа нашей жизни. Я - надеюсь". А в октябрьском журнале "Огонек", который лежал под газетой, под рубрикой "Женский Олимп" сообщается, что по результатам опроса общественного мнения, кому присвоить звание "человека месяца" среди женщин, играющих заметную роль в общественно-политической жизни страны, Раиса Горбачева заняла второе место после Галины Старовойтовой...
      Инга Сергеевна вспомнила конференцию "Проблемы комплексного изучения человека", проходившую в феврале 1988 года в Москве, в те дни, которые навсегда остались символом наступающей весны в прямом и переносном смысле слова, как будто это было вчера: и новый Дом политпросвещения ЦК КПСС, где проходила конференция, и роскошные холлы, и конференц-залы, и торжественную нарядную публику, и экспонаты выставки - все, что создавало атмосферу приподнятости и ожидания чего-то особенного. Это "особенное" уже предвещала полученная заранее программа конференции с названиями заседаний, круглых столов и составом участников. Среди них: академики Г. Марчук, А. Аганбегян, Т. Заславская, Н. Бехтерева, Н. Моисеев и др., членкоры Л. Абалкин, С. Шаталин и др., писатели С. Залыгин, Д. Лиханов, А. Адамович, олимпийский чемпион и писатель Ю. Власов, известный социолог Бестужев-Лада, драматург А. Гельман, журналист Ю. Черниченко, прославившиеся своими публицистическими статьями Н. Шмелев, Г. Попов, И. Клямкин, Ю. Афанасьев и многие другие представители гуманитарной элиты страны. Сдав в гардероб шубу, она подошла к зеркалу. Темно-синий бархатный костюм красиво облегал фигуру. Белый шелковый воротник блузки освежал лицо. Довольная собой, поправив прическу, Инга Сергеевна устремилась в холл, где уже толпился народ у столов регистрации.
      У самого входа она увидела знакомое лицо женщины, окруженной небольшой группой мужчин. Даже среди весьма респектабельных участниц конференции что-то выделяло эту интересную, казалось, хорошо знакомую, в великолепном элегантном длинном сером пальто женщину. Инга Сергеевна еще не могла понять, что именно, но, обрадовавшись встрече, прежде чем подойти к ней, пыталась вспомнить, где она с ней встречалась ранее. Так и не вспомнив, она решила все же подойти, как обычно это бывает на конференциях (особенно таких элитарных), где все участники заведомо чувствуют себя "в родстве" уже в силу самого факта приобщенности к такому мероприятию, независимо от степени близости знакомства.
      Подойдя ближе, Инга Сергеевна оторопела, узнав в женщине Раису Горбачеву. "Да, телевизор делает свое дело. "Знакомая!" - подумала она, усмехнувшись, и быстро свернула в другую сторону.
      Оправившись от впечатления этой "встречи", в которой она могла оказаться в неловком положении, Инга Сергеевна прошла к центру холла, где сразу же оказалась в окружении коллег из разных городов страны. У всех было приподнятое настроение, нескрываемое чувство самоуважения от причастности к чему-то большому, необычному.
      Перед самым началом пленарного заседания Инга Сергеевна зашла в туалетную комнату и услышала разговоры толпившихся там у зеркал женщин, участниц конференции, о Раисе Горбачевой. И чего только не говорили: и что она пришла покрасоваться, и что доподлинно известно, что она вторая жена Горбачева и постоянно подвергается скандалам со стороны его первой жены, приезжающей из Ставрополя в Москву специально, чтобы мстить коварной сопернице, и что никакой она не кандидат (тем более философских!) наук, что в этом "Культурном фонде", где она фактически руководитель, она получает 800 рублей зарплату. Что бы о ней ни говорили, все демонстрировало ненависть.
      С самого начала работы конференции стало ясно, что все присутствуют на мероприятии, определяющем новый этап в оценке общества и его проблем. Иван Фролов - председатель оргкомитета, как дирижер, направлял конференцию в сторону откровенности и честного обнажения насущных проблем общества, человека, гуманитарных наук. Если прежде обычно залы заседаний московских конференций во второй половине дня пустовали, покинутые ринувшимися по магазинам иногородними участниками, то на этой конференции (заседания которой затягивались до позднего вечера) до самого закрытия нельзя было найти свободного места. На следующий день работали секции, каждая из которых манила своей программой и составом участников. Инга Сергеевна решила участвовать в секции "Здоровье человека: нравственное, психическое, физическое". Секцию вел Юрий Власов. Она увидела эту легендарную личность впервые и была потрясена его внешностью. Огромная, во всем излучающая мощь фигура, огромные, трудно умещающиеся в костюм плечи резко контрастировали с каким-то незащищенным, откровенно сентиментальным выражением лица. Инга Сергеевна сидела недалеко и не могла отвести глаз от него, очарованная контрастом его внешности, манерой общаться с аудиторией. Сам он произнес короткую, настолько вдохновенную речь (о необходимости нравственного очищения общества, избавления от лжи и насилия), что после завершения ее зал мгновенье молчал.
      Одним из выступающих на секции был председатель Детского фонда, писатель А. А. Лиханов. В то самое время, когда Лиханов подошел к трибуне, дверь зала заседаний отворилась и вошла Раиса Горбачева с академиком Н. П. Бехтеревой. Раиса в меланжевой, черно-серой прямой удлиненной юбке, в черном, пушистом трикотажном свободном свитере-жакете, из которого выглядывали манжеты и жабо бордовой блузки, в изящных черных замшевых сапожках на высоких шпильках казалась самим совершенством рядом с грузной, демонстрирующей полное пренебрежение к моде Бехтеревой. Они тихо прошли к первому ряду, делая вид, что не замечают реакции зала, выражавшейся в приглушенном гуле, и сели на свободные места. Лиханов, в свою очередь, тоже делая вид, что ничего не произошло, устремив лицо к залу, начал свой доклад примерно с таких слов: "То, что представляет сегодня у нас в стране проблема детства - это наш национальный позор"! Сидевшие в зале, многие, из которых уже и сами позволяли себе говорить то, о чем говорить было немыслимо еще несколько лет назад, все же от этих слов Лиханова словно пригнулись, искоса, с опаской поглядывая на реакцию жены генсека. Но Раиса, которую могли видеть лишь немногие и то в профиль, поскольку она сидела в переднем ряду, всем своим обликом олицетворяла искреннюю заинтересованность в том, что говорилось. Вскоре потрясающие цифры и факты о состоянии проблем детства овладели вниманием аудитории, уже не думающей о присутствии столь необычного гостя на их форуме. После доклада Лиханова объявили перерыв, и Инга Сергеевна, сидевшая в среднем ряду, устремилась вместе со всеми к переднему выходу, чтобы (о женское любопытство!) разглядеть Раису Максимовну поближе. Но, сделав несколько шагов, она оказалась лицом к лицу с ней, остановившейся в зале, чтобы пообщаться с аудиторией. Пользуясь удобным случаем, чтобы спокойно разглядеть эту вызывающую столько толков о себе необычным поведением "первую леди", Инга Сергеевна отметила, что она не очень фотогенична, ибо в жизни выглядит значительно интересней, чем на экране. С экрана она смотрится чопорной, властной, неприветливой, а отрывки ее речей, звучащие с телеэкранов, представляют ее косноязычной и не очень умной. Здесь же стояла изящная, очень женственная, умная, естественная, с тонким юмором женщина. Нежная матовая кожа лица, которой рыжевато-золотистые волосы придают особо мягкие оттенки, умные, живые, лучистые глаза, привычка поднимать брови - все это придавало ее облику озорство, кокетливость и сразу же располагало к симпатии и доверию. Это было видно по той откровенности, с которой к ней сразу же стали обращаться окружившие ее участники конференции по поводу их деятельности, связанной с организацией профилактики на предприятиях и в школах, "клубах здоровья" и др. Один молодой человек буквально с детской непосредственностью ей сказал: "Раиса Максимовна, поговорите с Михаилом Сергеевичем, чтоб...". Несмотря на то, что Раиса Максимовна хотела расположить этих представителей интеллигенции к себе как к таковой, все в ней выдавало понимание того, что здесь интерес к ней обусловлен, прежде всего, тем, что она жена генсека. Но когда стоявший рядом молодой человек начал свою просьбу о помощи в организации в их городе сети "клубов здоровья" со слов "Можно ли, чтобы Михаил Сергеевич...", она дружелюбно рассмеялась и сказала: "Давайте сначала попробуем сами", и тут же предложила одному из сопровождавших ее мужчин побеседовать отдельно с молодым человеком. Окружившая Раису Горбачеву публика, очевидно, чтобы "прощупать" пределы дозволенного, втягивала ее в обсуждение проблем, поднятых Лихановым. Обрывочные, перебивающие друг друга замечания Горбачевой и участвующих в разговоре с ней людей, однако, давали самим своим фактом информации больше, чем то, что содержалось в словах, поскольку они говорили о том, что Горбачев в лице его жены в данном случае открывает еще одну ступень гласности и анализа состояния общества. Вместе с тем, и для самой Раисы Максимовны эту встречу можно было бы назвать успешной, о чем она сама, может, и не подозревала. Число ее недоброжелателей уменьшилось на количество пообщавшихся с ней участников конференции...
      А на экране снова ликование победы, и снова с лицом Ростроповича. Сейчас он стоит недалеко от президента России на балконе-трибуне среди тех, кто приветствует огромную ликующую толпу внизу. В синем костюме, он выглядит очень молодым и воистину счастливым. Он посылает толпе воздушные поцелуи и с подлинной искренностью, надрывая голосовые связки, произносит:
      - Мои дорогие, мои любимые соотечественники! Я вам могу сказать только спасибо за два самых счастливых дня во всей моей жизни! Спасибо вам!
      И тут же голос за кадром комментирует: "Глядя на Мстислава Ростроповича, мы вспомнили, как мы прилетели в Берлин, когда там рушили Берлинскую стену. Как он играл там для воссоединившихся немцев. И мы поняли, что рухнула и наша невидимая стена, отделявшая нас от собственной нашей тысячелетней истории, от всего мира, от правительства, каждого от каждого. Стена лжи, злобы, недоверия". А камера затем направляет свой взор на толпу, в которой промелькнул Евтушенко, что-то неслышимое на записи произносит академик Шаталин, и голос комментатора: "Праздничные митинги шли по всему городу". И тут в кадр вклинивается фрагмент какого-то концерта, где прекрасная Людмила Сенчина в белом с серебром платье исполняет песню на слова Окуджавы: "Ах, только бы тройка не сбилась бы с круга, бубенчик не смолк под дугой"...
      
      
      
      
      
      Глава 11. Вне бытия
      
      
      
      Она подошла к телевизору, чтобы совсем его выключить из сети. И на смену Людмиле Сенчиной экран представил Николая Гнатюка, задушевно исполняющего одну из самых популярных своих песен:
      
       ...Ветер пропах... Тем теплым августом, я тебя ждал
       Робко и радостно, робко и радостно в ставни стучал.
       С белыми ставнями с белыми ставнями дом над рекой,
       Где мы оставили, где мы оставили что-то с тобой.
       Милое давнее где-то за далями в дымке сплошной,
       Ставенки скрипнули, словно окликнули: где ж ты родной.
       А над покосами, а над жнивьем где-то - от осени, за журавлем,
       Как же так сталося: был мне родным
       С белыми ставнями, с белыми ставнями дом стал чужим...
      
      "Ветер пропах, тем черным августом", - зазвучало в ушах. Инга Сергеевна с ожесточением выключила телевизор и подошла снова к окну. Уже был глубокий вечер. Снег продолжал валить и, освещенный светом окон и уличных фонарей, казался сказочно-театральной декорацией. И эта картина вызвала воспоминания, которые она глушила в себе, чтобы не бередить кровоточащую душевную рану, которая словно вобрала ее всю в себя, не оставляя никакого пространства для избавления. Принятие решения о поездке в США было результатом шока, при котором все сместилось и перепуталось. Когда в первый день путча (ночью) муж дал согласие позвонившим ему американским коллегам поработать в США, она одобрила это, потому что главным чувством был страх нависшей угрозы никогда не увидеться с дочерью. Анюта звонила каждый день, несмотря даже на провал путча, проявляя нетерпеливое желание увидеть родителей рядом с собой.
      Примерно дней за десять до их отъезда, когда она была одна дома (поскольку муж был в кратковременной командировке в Москве), вернувшись в Городок, в первый же вечер позвонил Остангов, пригласив ее прийти к нему. По дороге к коттеджу она думала, как преподнесет ему случившееся. Поскольку их встречи были очень редкими и она не очень хорошо представляла себе глубину его отношения к ней, то и не могла представить, какова будет его реакция. Как только дверь дома Остангова отворилась, она оказалась в его объятиях.
      Это были какие-то особые объятия. Не только пылкую страсть, но и радость исполненного желания встречи выражали его прикосновения. После этого продолжительного и молчаливого выражения своих чувств Кирилл Всеволодович, взяв ее за руку, так же молча повел наверх в комнатку, расположенную рядом с кабинетом, обустроенную, как маленькая гостиная. На красиво сервированном небольшом круглом столике, покрытом белоснежной скатертью, горела свеча, стояли ваза с фруктами, коробка шоколадных конфет и несколько бутылок с напитками.
      По приглашению Остангова Инга Сергеевна села в одно из кресел, которое, казалось, объяло ее, как желанную гостью, своим уютом, комфортом и теплом. Она сидела затаив дыхание. Помолодевший, в светло-синем костюме и белоснежной рубашке, Кирилл Всеволодович разлил в хрустальные фужеры шампанское, сел в кресло напротив и, подняв бокал, проникновенно глядя ей в глаза, произнес:
      - За встречу! За долгожданную встречу. Я очень скучал без вас.
      И в освещенной только свечой вечерней комнате хрустальный звон прозвучал подобно волшебным звукам единения в любви.
      При всех предыдущих встречах с Кириллом Всеволодовичем Инга Сергеевна чувствовала себя моложе его, более, чем на самом деле. И ей нравилось это несвойственное ей ощущение − быть под покровительством, которое приносило особое наслаждение принадлежности к слабому полу. Сейчас же, когда они оказались в спальне, картина их интимной встречи выглядела совершенно противоположным образом. Остангов, определившийся окончательно в своих чувствах, подогретых длительной разлукой, олицетворял почти юношескую пылкость и энергию.
      Инга Сергеевна же, задерганная стрессами, сомнениями и тревогами, чувствовала себя немолодым человеком с притупленной чувственностью и желаниями. И потому близость с мужчиной, который открыл в ней ей самой ранее неведомые ощущения любви, сейчас была более мукой, чем счастьем, о котором она мечтала. Она прижалась к нему вся, ища в нем не мужской ласки, а чисто человеческого участия, спасения, укрытия. Остангов же, ничего не подозревая о ее подлинных чувствах, расценил это как новый сигнал любви, на который он откликнулся всей своей страстью.
      - Я люблю вас, я люблю вас, я скучал без вас и постоянно думал о вас, - шептал он, принося ей еще большие страдания...
      
      - ...Я получил заманчивое предложение в Москве, связанное с возвращением туда - сказал Кирилл Всеволодович, когда они вернулись в маленькую гостиную и снова расположились за столиком. - Я бы желал туда вернуться с вами. Я прилетел только на один день и послезавтра снова улетаю на неделю...
      В этот момент Остангов, очевидно уловив что-то очень значимо неадекватное в ее реакции, в смятении спросил, заглядывая ей в глаза:
      - Я что-то не так сделал?
      Инга Сергеевна, не выдержав его взгляда, опустила голову и в волнении тихо начала говорить, протяжно и неуверенно:
      - Кирилл Всеволодович... Я, право, не знаю... Это так неожиданно... Я понимаю, мне не двадцать лет, чтобы лукавить, и у меня кружится голова от ваших слов... − Остангов, вероятно, почувствовав сразу, что это все лишь прелюдия к чему-то главному, что ей трудно высказать, опустил глаза, не желая ее смущать. - Понимаете, Кирилл Всеволодович, - продолжала Инга Сергеевна говорить, подбирая словно исчезнувшие навсегда нужные слова, - я всегда считала, что человек сам хозяин своей судьбы. Но сейчас я поняла, что иногда так бывает, что судьба властна над нами, и мы не всегда себе принадлежим.
      Она подняла глаза на Остангова и обледенела от той напряженности, которая была в его взгляде. Ей трудно было продолжать ту, как она была уверена, глупость, которую она "несет" этому мудрому, способному понять все с полуслова человеку.
       По удивительным, непостижимым законам человеческой памяти она почувствовала себя, как в раннем детстве. Это был один из тех выходных дней, когда вся семья собралась на пляж. Чтобы сократить утомительный на солнцепеке путь, решили спуститься по еще не благоустроенным, но проложенным на холмах дорожкам к морю. Эти дорожки, соединяясь в единый путь, огибали подножья холмов, возвышавшихся над глубокими обрывами, дно которых было завалено всеми видами отходов послевоенной жизни - от всякого рода старой техники до разбитого стекла и пищевых отходов. В то время как все члены семьи, помогая друг другу, осторожно спускались, маленькая Инга, в мгновенье, вытащив свою ручку из руки мамы, решила сбежать. Лихо начав, она понеслась по инерции, в ужасе осознав, что не в силах остановиться. Родители и родственники, отчаянно крича из-за бессилия что-то сделать, продолжали медленно спускаться - любое ускорение грозило гибелью всем. И тут каким-то чудом оказавшийся на пути Инги куст затормозил ее бег, и она свалилась на землю, спасшись от неминуемого падения в пропасть. "Тогда высшие силы предупредили меня, что ничего нельзя делать без оглядки", - подумала она, и то чувство обреченности, которое она испытала в детстве, охватило ее и сейчас. Почти без эмоций, обессиленно, отдавшись во власть ситуации, она продолжала:
      - Дело в том, что так сложились обстоятельства, что я уезжаю с мужем за границу...
      Она посмотрела в глаза Остангова и увидела, что он понял все и даже более того, что она сама могла бы ему рассказать. Пауза была невыносимой. Но Остангов, словно переодевшись в спортивный костюм, бодро встал с кресла, налил себе и ей немного коньяка и сказал с наигранной приподнятостью:
      - За ваше прекрасное путешествие!
      Встретившись взглядом с Кириллом Всеволодовичем, она во всей глубине осознала постигшую ее драму. Сейчас ей стало, как никогда, ясно, что всю свою сознательную жизнь она неосознанно, как бы руководимая "свыше", готовила себя к чему-то сверх значительному, что поставит ее на высший пьедестал и как личность и как женщину. И в юности, и во время первого несчастного замужества, и когда вышла замуж за Сашу, отдавая все свои чувства семье, дочери, все свои творческие таланты и способности работе, она ощущала этот стимул "свыше". Он, этот стимул, заставлял ее постоянно самосовершенствоваться, постоянно держать под контролем свою внешность, чтобы ни на грамм не поправиться, чтобы ни на сантиметр не изменилась талия, чтобы на лице не появилось ни одной морщинки. И это предчувствие оправдалось. Судьба ей подарила встречу с Останговым! Вознаградила ее щедро! Вознаградила и... наказала, отобрав эту награду. За что? Кто виноват?!
      Кирилл Всеволодович, которому, очевидно, и самому нелегко было скрывать свое настроение, сказал, что приготовит кофе, и спустился на первый этаж. Вскоре он появился с наполненным свежим кофе серебряным кофейником. "Подумать только! - с отчаяньем размышляла она, восхищенно глядя на изысканные манеры академика, проявляющиеся во всем, что он делает. - Этот человек еще мгновенье назад предложил мне стать спутницей его жизни. А может, этого и не было вовсе, этого предложения? Может, я ослышалась или мне все приснилось?" - Инга Сергеевна сделала глоток, но кофе, казалось, застрял в горле, и тут, как никогда, она ощутила всю силу любви, страсти к этому человеку.... Она вдавила всю себя в спинку кресла и захотела вообще раствориться в нем. Кирилл Всеволодович встал, подошел к ней, и она, мгновенно встав, прильнула к нему со словами: "Я люблю вас, как никогда никого не любила". Он обнял ее и стал поглаживать по спине, словно согревая от холода. Но теперь это были, скорее, отечески-снисходительные ласки, нежели любовная ласка мужчины к женщине.
      В это время зазвонил телефон, стоявший на тумбочке в противоположном углу комнаты. Академик отошел от нее и быстро взял трубку. Инга Сергеевна опустилась в кресло, которое сейчас показалось слишком большим, подавляющим и сковывающим дыхание. Она сразу поняла, что это звонок из Москвы. Разговор, по-видимому, был как-то связан с его переездом, так как, даже положив трубку, Кирилл Всеволодович продолжал находиться под впечатлением от него. Бросалось в глаза, что Остангов, который был образцом самообладания и внутренней подтянутости, сейчас испытывал тщательно скрываемую неловкость, растерянность и затруднение в заполнении паузы. И Инга Сергеевна показалась себе ненужной в этом доме. Она отрешенно встала с кресла и сказала:
      - Вам завтра снова в дорогу и нужно отдохнуть. Я, пожалуй, пойду.
      - Я вас отвезу, - немедленно отреагировал академик.
      Они вместе спустились, и Инга Сергеевна осталась ждать Остангова, вошедшего в гараж. Когда он выехал, дверной фонарь высветил на его лице тоску и подавленность.
      Осенний, напоминающий о приближающихся холодах ветер беспощадно сдирал с деревьев последнюю листву. Сквозь окно машины, слабо освещенные фонарями листья казались уменьшенными и напоминали снежные хлопья. Эта картина вызвала воспоминания того снежного вечера, чуть более года назад, после семинара, когда Остангов, излучающий внимание и интерес к ней, подхватил ее у автобусной остановки, предложив подвезти домой на своей машине. Инга Сергеевна даже не успела пробежать мысленно события, происшедшие за это время, как машина остановилась у ее дома, и они подошли к тому самому крыльцу подъезда, где он тогда первый раз однозначно дал ей понять о своем неравнодушии к ней. Очевидно, эти же воспоминания охватили и Кирилла Всеволодовича. Неуловимая глубокая грусть промелькнула в его проникновенном взгляде, сопровождавшем прощальные слова.
      - Я позвоню вам через неделю, когда вы вернетесь, - сказала Инга Сергеевна, желая сохранить спасительную нить связи.
      - Буду очень рад, - ответил Остангов.
      Через неделю она позвонила в приемную, сама не зная зачем. Хотела услышать его голос или свершения какого-то чуда. Секретарь ответила, что Кирилл Всеволодович в связи с следующими одна за другой командировками не появится в Городке в ближайшие несколько недель.
      
      
      
       * ЧАСТЬ ВТОРАЯ *
      
      
      
      Глава 1. Республика "Утопия"
      
      
      
      Самолет набирал высоту. Привыкшая к многочисленным перелетам, связанным с командировками, отпусками и т. п., Инга Сергеевна никогда не испытывала никаких неприятных физических ощущений в самолете. Лишь иногда при приземлении закладывало уши и немного кружилась голова. Сейчас все это случилось именно при взлете. "Может, в этом есть нечто символичное, - подумала она, сидя в кресле с закрытыми глазами. - Какой же это взлет? И вообще, что это и куда? Ведь мы с Александром обманываем сами себя. Во всем нашем решении поехать ненадолго есть второе, подсознательное, "дно", которое негласно в нас присутствует и которое мы ясно видим, хотя отводим от него глаза. Тогда кто я теперь? Куда я еду? Кому нужны там мои исследования? Что я открыла, поведала другим принципиально нового о сути бытия человеческого! Да что там - человечества в целом?! Что я знаю о нашем, советском человеке, каковым и сама являюсь? Кто он, какой он - этот измученный войнами, лишениями и правителями, нещадно растрачивающий свою физическую, эмоциональную, интеллектуальную энергию на стояние в очередях, на выживание в условиях вечного дефицита, на приспособление к постоянным социально-политическим и экономическим потрясениям и на преодоление неуверенности в завтрашнем дне? А если меня, всю творческую жизнь занимающуюся гуманитарной наукой, спросят об этом там гуманитарии (философы, социологи), что я знаю, что я отвечу даже в студенческой аудитории, если придется? Да, скорее всего, меня никто даже и не позовет в эту студенческую аудиторию. "Здесь вы - никто", - вспомнила она саркастические слова Платонова. А я и есть никто. Тогда зачем все это было в моей жизни? Зачем бессонные ночи над экзаменами? Зачем нужно было сидеть в библиотеках, отказываясь от развлечений? Зачем университет? Зачем аспирантура? Зачем корпение ночами над диссертацией, книгами и статьями? Зачем? Зачем? Зачем?
      - Тебе что-то нужно? - спросил не проронивший ни слова до этого момента Александр Дмитриевич.
      - Нет, - ответила Инга Сергеевна, словно пробудившись от глубокого сна.
      - Самолет уже почти набрал высоту и скоро можно будет отстегнуться. Если хочешь, почитай. Вот я тут что-то набрал для чтения из тех стопок, что ты отложила. Может, это было на выброс, но времени выбирать не было. Да мы не так уж много и читали в последнее время, так что я думаю, что почти все здесь из непрочитанного, - произнес муж заботливым тоном, протягивая ей пластиковый мешок, набитый периодикой, которую он привык всегда брать помногу в дорогу. Инга Сергеевна обрадовалась возможности отвлечься от тяжких мыслей и вытащила первое, что попалось. Это оказались августовские номера (31-й и 32-й) за 1991 год еженедельника Сибирского отделения Академии наук СССР "Наука в Сибири". Она ощутила даже острое любопытство к их материалам, которые, по логике вещей, должны были содержать многие детали общественной жизни Академгородка в те тревожные дни.
      К ней вернулось то ощущение, которое охватило ее накануне, когда она просматривала прессу и видеозаписи, - ощущение необходимости исповеди перед самой собой, исповеди, позволяющей разобраться в том, что же реально случилось, каковы истоки такого поворота в ее жизни. Первая страница 31-го номера газеты показалась странной. В центре примерно четверть страницы занимало ничем не заполненное, пустое пространство. Она вспомнила, как неоднократно, готовя публикации для этой газеты, тратила массу времени буквально на каждое слово текста, дабы уложиться в строго лимитированный объем, который предоставляла газета авторам. А здесь целые четверть страницы абсолютно пусты. Она начала внимательно рассматривать всю страницу, ища объяснение такому небывалому случаю. Справа от пустого пространства на всю длину страницы была узкая, очерченная рамкой колонка, где перечислялись названия рубрик и помещенных в номере материалов. Строго симметрично слева - точно такая же колонка, в которой напечатанный крупным жирным шрифтом текст гласил: "19 августа вице-президент СССР Г. Янаев принял на себя исполнение обязанностей президента СССР. Объявлено о введении в ряде районов СССР чрезвычайного положения и образовании Государственного комитета по ЧП. В Москву введены танки. Руководство России охарактеризовало свершившееся как правый переворот и признало действия группы лиц, взявших на себя властные функции, антиконституционными. Верховный совет СССР на внеочередной сессии 26 августа рассмотрит сложившуюся ситуацию и законность принятых 18-19 августа решений". Она развернула газету, ища ответа на свой вопрос на других страницах, но и там ни слова об этом. Ничего не поняв, она принялась искать что-нибудь интересное. Ее внимание привлекла статья на 3-й странице под названием: "Рождается новая власть - муниципальная. И учится зарабатывать деньги". "В начале лета, - пишется в статье - во многих институтах Новосибирского научного центра появились странные объявления. Некая организация предлагала заключить договоры на поставку овощей и фруктов в приличных объемах и по приемлемым даже для мэнээса (младшего научного сотрудника - Л. М.) ценам. Далее, в течение лета отдельным счастливцам удавалось приобрести арбузы, помидоры и другую сравнительно недорогую витаминную продукцию. Конечно, это капля в море, но при нашей бескормице и дороговизне и эта капля весома. Далее приводятся ответы "виновника" этих достижений - председателя Совета самоуправления одного из микрорайонов новосибирского Академгородка Юрия Нагорных на вопросы корреспондента газеты: "Мы подошли к рубежу, за которым кризис, катастрофа, если хотите, - говорит Юрий Нагорный. - Через 2-3 года истекает срок эксплуатации четырехэтажных домов, составляющих основной жилой фонд верхней зоны Академгородка. В немедленной замене нуждается до 70 процентов всех коммуникаций. У Академии наук таких денег (имеются в виду деньги на восстановление и развитие социально-бытовой инфраструктуры) нет, у районного Совета народных депутатов - тем более. Выход один - делать бизнес самим. К сожалению, пассивную позицию занимают сейчас многие. Многие и уезжают. Представляют ли они, что их там ждет? Западное общество сегрегировано, эмигрантам практически нет доступа в привилегированные слои. Будь ты хоть семи пядей во лбу, ты не стопроцентный американец, в отличие от потомка первых переселенцев, у которого на машине двузначный номер. А проблема отчуждения детей, изо всех сил стремящихся стать "стопроцентными", забыв при этом свой язык и прошлое?.." Отложив эту газету, Инга Сергеевна принялась за другую, которая показалась пустой и неинтересной. Она уже хотела отложить ее, когда вдруг увидела на третьей странице заголовок: "Пятно на полосе". Под заголовком следующий текст: "Многих удивило белое пятно на первой полосе предыдущего номера нашей газеты. Что это - вмешательство цензуры, типографский брак или снятие "сгоревшего" материала? Поясним. Первоначальная идея была заложена редакцией как поддержка всероссийской акции протеста против финансового произвола государственных и партийных монополистов, печатающих и распространяющих наши издания. Но 20 августа, в день верстки газеты, мысли журналистов были не о цене гласности, а о самой возможности ее существования. Место на первой полосе зарезервировали под обращение президиума Сибирского отделения Академии наук, который собирался обсудить на своем экстренном заседании грозный текущий момент. Это заседание состоялось вечером 21 августа, было достаточно бурным и заняло чуть меньше часа. В отсутствие председателя Отделения, находящегося в зарубежной командировке, вел заседание первый заместитель председателя СО АН академик Н. Добрецов. На месте оказалось не так уж и много членов президиума: академики Ю. Молин, Д. Кнорре, А Трофимук, В. Шумный, члены-корреспонденты С. Васьков, М. Жуков, К. Свиташев, Ю. Цветков. Присутствовали: заместитель председателя СО АН Г. Шурпаев, председатель Объединенного профкома ННЦ А. Мацокин, ряд руководителей аппарата президиума отделения. Зачитали поступившую по академическим каналами информацию из Москвы о том, как наши российские депутаты из новосибирского Академгородка Анатолий Манохин и академик Александр Григорьевич Гранберг (член президиума СО АН) в ночь на 21 августа вышли вместе с другими депутатами навстречу танкам, штурмующим российский парламент, и пытались остановить их, рискуя жизнью. В отличие от академика В. Шумного, доктора наук А. Мацокина - безусловных противников путча, академический генералитет не дал однозначной оценки случившемуся: оглядывались на затихшее в Москве руководство АН СССР, да и просто "на всякий случай" решили подождать до 26 августа. В результате родилось постановление президиума 4Т 5380 от 21.08.91 г. "О текущем моменте", в котором три пункта: сосредоточить усилия на выполнении задач, возложенных на научно-исследовательские коллективы, подтвердить приверженность конституциям и законам СССР и РСФСР. Все в любом случае верно, все приемлемо. Но урок гражданского мужества дали своему научному штабу коллективы многих институтов. Свое несогласие с путчистами высказал письменно академик В. Накоряков. Можно ли было ожидать однозначной позиции от бескворумного меньшинства президиума сибирской академической науки, - науки нищей, приученной с волнением ожидать подачек ВПК к своему скудному бюджету. Вряд ли. Ну, а что касается белого пятна в газете, президиум СО АН был проинформирован, что "Наука в Сибири" не будет публиковать принятое на заседании постановление, считая, что белое пятно наиболее адекватно отразит позицию большинства заседавших в тот день. Не публикуем мы это постановление и сегодня. Стыдно. А для истории оно сохранится в архивах институтов, куда оно поступило утром 22 августа". Инга Сергеевна, взволнованная прочитанным, отложила газету с щемящей ностальгией по утраченной романтике надежд, перспектив, с которыми был связан Городок. "Если б сейчас написать обо всем этом, то, используя название известной повести Паустовского, произведение об Академгородке можно было б назвать "Время больших разочарований, сменившее время больших ожиданий", - подумала она, ощутив абсолютную апатию. Поставив ноги на стоящую под передним сиденьем дорожную сумку и откинув спинку кресла, она, чуть растянувшись, устроилась поудобнее, чтобы постараться уснуть.
      
      x x x
      
      
       Перед глазами возник огромный кусок газетного листа с пустым, ничем не заполненным прямоугольным пятном. Пятно превратилось в огромное зеркало-экран, в центре которого большие скользящие буквы сложились в надпись: "Прошлое? Настоящее? Будущее?.. Республики "Утопия"". Затем эта надпись исчезла, и на экране появилась другая: "Беседа, которую вели Леафар и Ром о попытках наилучшего устройства одной маленькой республики". Надпись исчезла и на экране появились двое степенных мужчин среднего возраста. У одного и лицо, и верхняя часть туалета точь-в-точь такие, как на известном портрете Томаса Мора, а нижняя часть - брюки и туфли − современные. Второй же одет в современный светлый костюм, поверх которого что-то вроде накидки-пелерины. У второго в руках большая белая пластиковая папка, типа скоросшивателя, на обложке которой большими печатными буквами написано: "Утопия". У первого большой современный дипломат в правой руке. Направляясь вперед, они о чем-то громко говорят. Разобрать суть беседы трудно, но слышно, что в их речи смешиваются старые и современные термины и языковые формы. Затем под деревом появляется скамейка, на которую они неторопливо усаживаются. Первый ставит на траву возле скамейки дипломат, а второй, выдвинув вперед руку с папкой, говорит:
      - Друг мой Ром, я рад, что мое столь долгое путешествие завершилось именно здесь, где мы с тобой встретились на этом симпозиуме, и то, что ты дал мне свою книгу на некоторое время, я считаю крупным благодеянием. Даже беглые мои сведения о предмете разговора в этой книге достаточны, чтобы понять, сколь много пользы она мне принесет, однако еще больше выгоды для себя, уверен, я получу от нашей беседы с тобой, до прочтения сего текста. Поэтому прошу и умоляю − опиши мне эту республику. И не стремись быть кратким, расскажи по порядку про ее обитателей, нравы, установления, законы и, наконец, все, что сам желаешь, чтобы мне узнать и понять, насколько все то, что они ведали и творили, надобно знать другим, дабы распространять их опыт либо избегать его.
      - Нет ничего, что бы я сделал охотнее, любезный друг Леафар, - отвечает Ром, - ибо я много думаю об этом даже после написания книги. Я наедине с самим собой обсуждаю мудрейшие и святейшие установления анауксов. Но чем больше я размышляю об этом наедине с собой, тем больше у меня возникает вопросов. Поэтому я написал эту книгу, чтобы посмотреть на свои рассуждения как бы со стороны. Но, как видишь, любезнейший, я не тороплюсь ее издавать, ибо не хочу объявлять миру о том, в чем сам еще сомневаюсь. Потому я премного благодарен тебе, мой друг, за то, что ты проявляешь интерес к ней, и наша беседа мне необходима еще более, чем тебе. Кроме тебя, у меня нет никого, кто помог бы добрыми советами, как рассудительными, так и честными в отношении сего труда, которому я отдал много лет.
      - Тогда, - говорит Леафар, - пойдем пообедаем, и потом ничто не будет ограничивать наше время.
      - Хорошо, мой друг, - говорит Ром.
      На экране появляются слова: "Новости дня" 1957 год. Следом в кадре Никита Сергеевич Хрущев беседует с группой мужчин у стены со стендами и плакатами. Голос диктора кинохроники с пафосом рассказывает о начале строительства Городка науки в Сибири. "Генеральный план сибирского города науки, - утверждает голос за кадром, - предусматривает строительство университета, двенадцати институтов, жилого массива, бульваров и парков". Снова появляются Ром и Леафар. Они садятся на ту же скамью, и Ром говорит:
      - Ну что ж, наиученейший из мужей, позволь мне пригласить тебя в приятное путешествие, в самые первые годы жизни прекраснейшего из мест на Земле - в республику Анаукс. Эта маленькая страна образовалась на востоке огромной Державы, в одном из богатейших природными ресурсами мест Земли, располагающемся в средних и высоких широтах Северного полушария, в умеренном и холодном климатических поясах, где климат в большей части суровый, резко континентальный.
      - Мой любезный Ром, - сказал Леафар, - мне кажется странным, что для тех деяний, о которых ты мне бегло сообщал в наших предыдущих с тобой кратковременных беседах, эта республика обосновалась в холодном климате, чреватом неудобствами, связанными с преодолением трудностей суровой природы.
      - Что касается твоих сомнений, - говорит Ром, - ты рассуждал бы по-другому, если б знал историю этой страны и побывал там со мной. Анаукс создавалась в те годы, когда Держава, в состав которой она входила, только начала оправляться после смерти страшного тирана, который сковал страну страхом. Новый Правитель, преодолевая массу проблем, начал попытку излечения Державы от этого страшного прошлого. Основатели Анаукс хотели ее успехами прирастить богатства всей Державы, которая к тому же еще не излечилась от тяжелых ран, полученных ею в самой страшной на Земле войне, с окончания которой к тому времени прошло всего чуть более десяти лет. Эта Держава одержала великую Победу, за которую не постояла ценой. Те, кто основали Анаукс, были убеждены, что науки создают основу фундамента, на котором можно обеспечить прорыв Державы в экономическом и общественном развитии.
      - Кто же эти смельчаки-романтики, которых осенила идея создания Анаукс? - спрашивает Леафар.
      - О мой умнейший из коллег! - говорит Ром. - Это действительно были смельчаки и романтики. Их было трое. Все они уже были прославлены достижениями в тех науках, которым себя посвятили и, живя в стольном городе Державы, имели все привилегии, которые давало правительство высшему рангу научного сословия.
      В это время скамейка с собеседниками исчезла и на экране появились трое преклонного возраста мужчин, сидящих за прямоугольным столом. Их лица выражают какой-то внутренний дискомфорт и смущение, какое бывает у человека, если он чувствует себя без вины виноватым. Непосредственно за спиной каждого на стене большой плакат с его портретом и биографической справкой. Математик и механик Михаил Алексеевич Лаврентьев. Будучи чистым математиком, он никогда не гнушался инженерных задач. За выполненные исследования и решенные задачи ему были присвоены степени доктора технических наук и физико-математических наук без защиты диссертаций. Стал академиком в сорок шесть лет. Около двадцати лет возглавлял Сибирское отделение Академии наук. Математик Сергей Львович Соболев. Стал академиком в тридцать один год: член Эдинбургского Королевского общества, почетный доктор натурфилософии университета Гумбольдта (Германия), член итальянской и французской Академий наук, почетный доктор физико-математических наук Карлова университета (Чехословакия). Директор Института математики СО АН СССР. Сергей Алексеевич Христианович, механик, стал академиком в тридцать пять лет.
      - 1956 год, - говорит с мечтательной улыбкой, вызванной воспоминаниями о прошлом, академик Соболев. - Трое "молодых" людей, одному из которых пятьдесят шесть, другим по сорок восемь, в дачном поселке Мозжинка встречаются на дачах то у одного, то у другого и говорят о том, как надо бы поднимать научный и технический потенциал Родины. Путь к этому процветанию мы видели в том, чтобы по всей нашей необъятной Родине расположились мощные научные центры, чтобы научные институты приблизились к местной промышленности, к местным ресурсам. Нам казалось, что именно мы должны заняться этим делом. Чувствовали мы себя удивительно молодо, хотя считали себя людьми довольно зрелыми, и на самом деле какой-то опыт у всех был.
      - Да-да, - перебил его академик Лаврентьев, словно вернувшийся из путешествия памяти в прошлое, - чем больше я размышлял и рассуждал с коллегами о Сибири, тем заманчивей представлялась идея именно там создать высокую концентрацию научных сил. - Он умело "посадил" свои очки на надбровье и приготовился читать какой-то текст с листка бумаги, который держал в руке. Но тут на экране появляется огромная надпись: "Сибирь на экране" (название популярного киножурнала), а за ней следует сюжет: по огромному пространству земли без каких-либо признаков проживания людей стремительно куда-то направляется Михаил Алексеевич Лаврентьев с небольшой группой мужчин. На фоне его высоченной стройной фигуры все сопровождающие его кажутся маленькими и неуклюжими. А громкий голос за кадром сообщает: "Первым поселенцем рождающегося города стал вице-президент Академии наук СССР, академик Михаил Алексеевич Лаврентьев. Он возглавил работу по созданию нового научного центра. Подобный эксперимент не знал прецедента в истории мировой науки". Затем все окружение Лаврентьева исчезает, и он стоит один, крупным планом, на мысе, окруженном водой. Его огромная фигура, весь суровый облик, кажется, находятся в противоречии с мягкой, дружелюбной улыбкой на лице и полным всепонимающей деликатности взглядом истинного интеллигента. Он мечтательно смотрит куда-то вдаль. Затем его очки увеличиваются до огромных размеров и в них, как миражи, возникают картины цветущего города-сада со светлыми дворцами и снующими людьми. Дети весело шумят, играя в парках, украшенных вырезанными из дерева героями любимых сказок. Облик взрослых выражает удовлетворенность, благополучие, не обременённость житейско-бытовыми заботами, а блеск глаз - озарение и творческое вдохновение. Затем все это исчезает и на экране снова появляются Ром и Леафар.
      - Самый главный из них, - продолжает рассказ Ром так, как будто и не было перерыва в их беседе, - которого анауксы любовно называли "Старейший" (хотя он был вовсе не стар), отличался ясным умом, широкими замыслами и неутомимой энергией. И совместно с двумя такими же прославленными единомышленниками он заразил многих других энтузиастов идеей концентрации светлоголовых в этом регионе для познания и использования его богатых природных ресурсов и приумножения славы науки всей Державы. И вот, оставив привилегированные условия жизни и труда в стольном граде, собрав своих светлоголовых учеников, они отправились в холодный, неосвоенный край для создания этой уникальной республики. Анаукс была призвана стать одним из символов перемен в Державе.
       Но позволю заметить, мой друг, что это лишь одна причина, почему Анаукс признана символом перемен. Суть же другой состоит в следующем. Известно, что тирания рождала свои мифы и своих "героев". Сбрасывание ее пут определяло потребность в новых героях, которые бы олицетворяли правдивость, истинность и веру в исполнение идеалов. Достижения науки, научно-технического прогресса выдвигали в качестве героев тех, кто эти достижения рождал и олицетворял. Поэтому Анаукс должна была стать примером воплощения идеалов новой жизни, новых отношений. Пока Держава, пытаясь оправиться от последствий правления тирана, с трудом боролась с их инерционными проявлениями и сопротивлением новому, Анаукс, как Новый свет, с первых шагов начала жить по принципу свободы, демократии и справедливости. И эти принципы были заложены в основу всех сторон жизни анауксов: и в застройке самой Анаукс, и в отношениях анауксов друг с другом, и в создании условий для их основных занятий, и в принципах вознаграждения за заслуги, и в принципах распределения материальных благ, и в принципах организации их быта и досуга.
      - А можешь ли ты, мой друг, рассказать подробнее об этом, - говорит Леафар.
      - Это вовсе несложно, - ответил Ром, сделав паузу, чтобы сосредоточиться. Затем, мечтательно глядя куда-то вдаль, вдохновенно произнес: - Итак, начнем все по порядку. О создании самой Анаукс как среды обитания. Местоположение Анаукс было выбрано недалеко от строящейся плотины на одной из самых больших в этом регионе и даже в мире рек, а также недалеко от строящегося водохранилища и крупнейшего индустриального города. Анаукс застраивалась тремя основными зонами: зона для исследовательских лабораторий, жилая зона и зона для строителей Анаукс. Все три зоны в виде буквы "П" (которую с чьей-то легкой руки называли "параболой"), составленной из трех основных улиц каждой зоны, объединялись главной магистралью.
      В это время собеседники с экрана исчезают, и вновь появляется академик Лаврентьев, стоящий за кафедрой, которую он обнял своими могучими руками.
      - Я уже приводил пророческие слова Ломоносова о том, что "российское могущество прирастать будет Сибирью", - говорит Михаил Алексеевич с пафосом. - Он был первым русским академиком, который понял и пытался реализовать принцип "союза наук", ратовал за подготовку Академией научной смены, призывал к использованию всеми науками математики. Более двухсот лет назад в своей "Записке о необходимости преобразования Академии наук" он писал (Лаврентьев зачитывает цитату с листка бумаги, который у него в руке): "Часто требует астроном механикова и физикова совета, ботаник-анатомик - химикова, алгебраист пустого не может всегда выкладывать, но часто должен взять физическую материю, и так далее. Того ради, советуясь друг с другом, всегда должны иметь дружеское согласие. Вольность и союз наук необходимо требуют взаимного сообщения и беззаветного позволения в том, кто что знает упражняться. Слеп физик без математики, сухорук без химии".
      Отложив листок с цитатой, Лаврентьев снова вернул очки на место и, обняв кафедру, начал говорить, повысив голос:
      - Одной из главных идей создания Сибирского отделения было территориальное и организационное объединений институтов разных специальностей, чтобы они взаимно усиливали друг друга. Это был, конечно, большой эксперимент в области организации науки, который - теперь уже можно с уверенностью сказать - полностью себя оправдал.
      На экране сменяется кадр, и появившиеся вновь Леафар и Ром продолжают прежний разговор.
      - Здания лабораторий, - говорит Ром, - располагались недалеко друг от друга, что создавало самые благоприятные условия для общения, обмена результатами научных решений и задач, совместных семинаров и симпозиумов.
      Беседа прерывается появлением на экране нового сюжета. Крупным планом возникает известный монумент - символ Мосфильма, дата: 1960 год. Затем следуют кадры стройки на фоне зимней суровой сибирской природы. А голос диктора сообщает: "Создаваемое в соответствии с решениями съезда партии Сибирское отделение было призвано, с одной стороны, помочь освоению природных богатств Сибири и Дальнего Востока, способствовать быстрейшему развитию здесь производительных сил, а с другой стороны, активно включиться в разработку проблем мировой науки".
      Показ кадров киножурнала прерывается. Ром и Леафар продолжают беседу.
      - Там все застраивалось прямо в лесу, - говорит Ром Леафару. - Потому в любое время года Анаукс выглядела живописно и романтично. Несмотря на то что в Анаукс работал общественный транспорт, все же в основном анауксы предпочитали перемещаться пешком. Дорожки и тропинки здесь заранее не закладывались. Они сформировались таким образом, как их проложили (протоптали) сами анауксы, выбравшие себе удобные для них маршруты. Здесь всюду сновали привыкшие к людям белки, которые тщательно охранялись, как вся флора и фауна Анаукс. Кроме естественных красот здешней природы, анауксы украшали свою республику и "ручными" насаждениями деревьев и цветов. Уже после нескольких лет с начала строительства Анаукс стала похожа на райский уголок с элегантным, современно оборудованным научным комплексом, современными зданиями университета и школ, с великолепным дворцом под названием "Дом анауксиев", Дворцом культуры, прекрасным торговым центром, насыщенной бытовыми услугами жилой зоной, главный бульвар которой спускался к живописному, прекрасно оборудованному пляжу на берегу водохранилища.
       Рассказ Рома прерывает занимающая весь экран надпись: "1970. Большой визит". Затем предстает солнечная, нарядная, многолюдная улица Академгородка и сменяющие один другого кадры торжественной встречи важного гостя. А голос диктора сообщает: "Сибиряки принимали высокого гостя со свойственным им гостеприимством. Президент Франции заметил: "Но еще более необыкновенным кажется, решение сделать из Академгородка один из самых известных центров мировой науки".
      - А как же проявлялись названные выше тобой принципы свободы и демократии в отношениях анауксов друг с другом? - спросил Леафар Рома при появлении их вновь на экране.
      - О, это одна из самых интересных сторон жизни Анаукс, - ответил Ром оживленно. - Об этом стоит говорить особо. Итак, об отношениях анауксиев друг с другом. Они определились с самых первых дней поселения в том месте, где начала строиться Анаукс. "Старейший", отказавшись переждать в стольном граде даже самый начальный период строительства Анаукс, поселился вместе с достопочтенной супругой и дочерью в бывшем домике лесника. Тут же закупили гаражи и построили сборные домики (бараки). В гаражах разместили лаборатории, а поселенцы, среди которых и сын "Старейшего" с семьей, поселились в бараках.
      На экране снова скамейка с собеседниками исчезла, и вместо нее появляется миловидная женщина среднего возраста. В черном строгом пиджаке и белоснежной блузке, скрестив пальцы рук, положенных на стол, она ожидает сигнала, позволяющего начать говорить. На стене за ее спиной большой плакат со справочной надписью: супруга Гурия Ивановича Марчука (второго, после Лаврентьева, председателя Сибирского отделения Академии наук СССР), Ольга Николаевна.
      - Когда аборигены расселились в долине, было лето, - говорит она степенным голосом, произнося отчетливо каждое слово, как учительница в классе. - В лесу тишина. Ребята жили, как на курорте. Ходили босиком, в майках и спортивных штанах, собирали грибы. Осенью березы стали ярко-желтыми, и все кругом стало золотым. Обитатели Волчьего Лога (как называлось это место) переименовали свое место жительства в Золотую долину. Всей жизнью поселка заправляла мудрая Вера Евгеньевна (супруга Михаила Алексеевича). Молодежь звала ее "бабой Верой", хотя она была еще не старой. Она давала советы, лечила больных, ругала, кого следует. Два раза в неделю Вера Евгеньевна занималась с группой английским языком, которым владела в совершенстве.
       Надо сказать, - после небольшой паузы продолжила Ольга Николаевна, - что Вера Евгеньевна - дочь нашего известного медико-биолога Данчаковой Веры Михайловны, которая в России не могла получить профессорской должности, так как в большую науку женщин не допускали, и вынуждена была с семьей уехать в 1915 году в Америку. Там она читала лекции в Колумбийском университете. В 1927 году они вернулись на родину. Так Вера Евгеньевна в США закончила колледж и университет - биологический факультет. Ребята жили беззаботно и весело. С наступлением зимы забот прибавилось, а веселья поубавилось. Появилась главная забота: топить каждый день печи. Сначала ходили в лес и валили сухие деревья. Затем их распиливали, притаскивали к домикам и кололи. Поленья служили для растопки, а для топки - каменный уголь. Печи топили докрасна. Вечером, когда закрывали трубы, в комнатах было невозможно жарко, а утром холодно, в углах комнат появлялся иней. Тонкие стенки домиков плохо держали тепло. Кроме топки печей, постоянной и тяжелой работой была чистка дорожек. Снегу наносило так много, что иногда поутру невозможно было открыть входные двери. Столовых и магазинов не было. Поэтому для облегчения быта золотодолинцы объединились в коммуну. Сообща закупали продукты и организовали столовую. Развлечений у молодежи особых не было, и у холостяков часто стала появляться бутылочка на столе. Михаил Алексеевич, которого молодежь с большой теплотой называла "дедом", сразу понял опасность. Он созвал общее собрание золотодолинцев, на котором единогласно приняли сухой закон. Больше не развлекались таким образом. Но зато Вера Евгеньевна каждое воскресенье приглашала всех холостяков к себе на обед. А на чай в деревянном домике собирались все обитатели Золотой Долины. Гости должны были появляться бритыми и в чистых рубашках. Как хорошо проходили эти вечера! Главным развлечением были песни.
      На экране снова появились прежние собеседники. Ром продолжает:
      - Общее, окрыленное мечтой стремление к преодолению трудностей объединяло всех и устанавливало демократические принципы общения друг с другом. И вот, когда было возведено первое строение для лаборатории "Старейшего", которого он ждал с нетерпением, он не обосновался там сам, а разделил его ровно на шесть частей, взяв себе одну, пять остальных отдал другим. Его примеру последовали многие. Уже через полтора года в Анаукс зажили своей научной жизнью двенадцать лабораторий. - Ром сделал небольшую паузу, затем, приняв серьезное, почти официальное выражение лица, сказал громче обычного: - Я бы хотел особо подчеркнуть, что главной концепцией организации жизни в Анаукс было: не следовать традициям, а формировать их. Здесь, на новом месте анауксы могли отбирать лучшее из чужого и своего прежнего опыта и развивать на этой основе новый, современный и прогрессивный. Именно это с самого начала привлекало в республику все большее число анауксиев, съезжающихся со всех концов Державы. Они подразделялись в соответствии с титулами, определяющими их статус. Этими титулами были: младший анауксий, старший анауксий, кандидат в высшие анауксии, действительный член высших анауксиев. Наряду с ними здесь, естественно, трудились строители, служители медицины, системы образования, представители разных ремесел, для обеспечения бытовых нужд анауксиев.
       Но главное ядро населения, конечно, составляли анауксии, для обеспечения жизни и труда которых и была создана эта республика. Духовные удовольствия анауксии ценили больше всего, а самым любимым их занятием, воссоединяющим труд и досуг, был поиск истины. Поэтому споры, дискуссии, симпозиумы, где и старейшие, и юные по самым разным вопросам науки и жизни на равных состязались в аргументации, определяли многие стороны их труда и досуга. Любимыми развлечениями их были празднества по случаю присуждения им научных степеней. Это называлось у них товарищескими ужинами. Обычно в таких случаях в жилище виновника собирались причастные к торжеству анауксии всех рангов. И каким бы видам увеселений они ни предавались - танцам, песням, играм, - все же и здесь основное время занимали их бесконечные споры, дискуссии по всем проблемам, и прежде всего, конечно, по проблемам их любимых наук. Такой же атмосферой отличались и любимые ими посиделки с песнями под гитару у костра в лесу либо на берегу водохранилища. Когда же был построен "Дом анауксиев", он стал главным из излюбленных мест для проведения там товарищеских ужинов, семинаров, симпозиумов и других видов занятий, связанных с их трудом и досугом. Среди развлечений у анауксиев высоко ценились также уличные гулянья, которые устраивались в дни державных и традиционных праздников, например по случаю проводов зимы, встречи Нового года и других. Несмотря на суровые морозы, в зимнее время на улицах устраивались различные игры, танцы, продавались различные яства. Анауксии любили и телесные удовольствия. Поэтому всевозможные спортивные игры и занятия были очень почитаемы ими. Но все же самыми высокочтимыми удовольствиями у них были удовольствия духовные, которыми одаряла их основная деятельность, - это занятия науками. И это можно было увидеть, даже не вникая в суть их жизни. Достаточно было приехать в Анаукс в любое время суток и в любой лаборатории увидеть освещенные окна, свидетельствующие, что там идет работа. Анаукс была призвана способствовать развитию теоретических и экспериментальных исследований в физико-технических, естественных и социально-экономических науках. Но королевой всех наук здесь была математика! Ей отводилось особое место, и к ее методам устремлялись представители всех наук.
      На этих словах Рома собеседники с экрана исчезли, и вновь, но уже сидящий в кресле, появился академик Лаврентьев. Тесно сплетя пальцы обеих рук, сложенных на груди, он говорит с репортером со свойственной ему доброжелательной улыбкой.
      - А у нас возможность соединения усилий, снятие ряда организационных преград предопределило быстрый переток идей и методов, а иногда и владеющих ими специалистов из одной науки в другую. Чаще других таким активным партнером становилась математика. О ней и ее роли мне хотелось бы рассказать подробно. Математика росла в веках вместе с культурой человечества...
      Здесь сюжет меняется, и на экране появляется известная журналистка, страстная патриотка Академгородка Замира Ибрагимова. Устремляясь с экрана огромными жгучими глазами к тем, кто ее слушает, она своим специфическим, низким голосом серьезно, словно с кем-то споря, говорит:
      - Да, не жаловал советскую литературу. Но когда-то покорил будущую свою жену Веру Евгеньевну чтением наизусть Гумилева. Да, не почитал обществоведов, полагая сии науки неестественными, в отличие от естественных, коим и сам служил и всячески покровительствовал.
      На экране снова, как бы участвуя в беседе с Замирой, появляются Ром и Леафар.
      - Следует отметить, - лукаво улыбнувшись, говорит Ром, - что в Анаукс "воздух носил в себе" частицы упрека в том, что "Старейший" не жаловал гуманитарные науки, поэтому в здешнем университете (о котором я скажу позже отдельно) не было ни философского лицея, ни даже лицея права и многих других лицеев гуманитарного профиля, имеющих место почти во всех университетах Земли. Но нужно помнить то время (на что я уже ранее обращал твое внимание), в которое Анаукс создавалась. Это было время больших разочарований в идеологических догмах и постулатах, во внедрении которых, к сожалению, немалая роль принадлежала и гуманитарным наукам. В это время на смену культа словесных постулатов и догм приходил культ точных математических формул, которые только якобы и могли быть носителями истины. Однако и в этих условиях, благодаря тому, что умы анауксиев, изощренные в науках, удивительно способны ко всякого рода умственным изобретениям, они находили способы постановки самых смелых задач, и рожденные ими идеи в гуманитарных областях будоражили головы и сердца не только анауксиев, но и их единомышленников во всей Державе. Поэтому здесь, несмотря ни на что, был очень высокий уровень гуманитарной активности.
      Тут кадр сменяется и на экране появляется заведующая выставочным залом Дома ученых Академгородка, искусствовед Галина Лаевская. Ее лицо истинной красавицы, с необыкновенно большими зелено-голубыми лучистыми глазами всегда выглядит веселым и улыбающимся. Звучит ее степенный, проникновенно грудной голос.
      - Везде, где бы я ни появлялась, - в музее ли, в частной коллекции или в мастерской художника, - мой рассказ о том, что я представляю картинную галерею Дома ученых Академгородка, имел воздействие почти магическое. Академгородок в те времена ассоциировался в памяти моих собеседников с выставками работ Павла Филонова, Роберта Фалька, Михаила Шемякина. Эти имена были запретными в советском официальном искусстве, поэтому человека, приехавшего из места, где были организованы их персональные выставки, принимали особенно приветливо. Несколько раз выставляли мы молодых "художников с Малой Грузинской", где с середины семидесятых годов концентрировалось неофициальное искусство. Академгородок всегда жил несколько обособленной жизнью. Здесь было немного посвободнее, легче обходить номенклатурные запреты. Художники стремились выставиться в новосибирском Академгородке, это было почетно.
      - В Анаукс, - говорит вновь появившийся Ром громче обычного, - проводились социологические исследования, всевозможные диспуты, семинары и конференции на такие темы, о которых в других местах Державы рассуждать еще было невозможно.
      - Друг мой Ром, - сказал, глянув на часы, Леафар. - Если я правильно тебя понимаю, то, поскольку из всех удовольствий анауксии более всего ценили удовольствия духовные и телесные, следовательно, их не волновали материальные блага?
      - Наиученейший из мужей, посмею заметить, что этой своей репликой ты прав и не прав. И вот почему. Прав ты в том, что, приехав в Анаукс, анауксии на начальных этапах жизни, например, приобретали здесь порой значительно меньше материальных благ, чем они могли бы иметь, посвятив себя более прагматичным занятиям. Но они были одержимы идеей Анаукс и возможностью посвящать себя любимым занятиям в условиях свободы творчества, предоставляемых ею. Поэтому для них материальные блага отодвигались на одно из последних мест в шкале ценностей. И в этом ты прав. Но с другой стороны, многие из них имели семьи, о благополучии которых им нужно было заботиться. Потому они не могли не думать и о материальном вознаграждении своего труда. И вот тут мы переходим к самому интересному эксперименту - удивительной системе взаимодействия духовных и материальных стимулов жизни в Анаукс. Эти стимулы определяли удивительную атмосферу взаимной любви светлоголовых друг к другу и отсутствия зависти среди них.
      - Ну, друг любезный, - сказал, весьма оживившись Леафар, - вот тут ты меня заинтриговал! Я не встречал ни одного места на нашей грешной Земле, где бы не было хоть кого-то, кто бы не страдал этим разъедающим душу пороком - завистью. Так что я уже никуда не потороплюсь, пока не дослушаю тебя до конца.
      - Поверь, - говорит Ром, - своими этими словами ты лишь достоин самой высокой моей признательности, ибо никакую другую сторону жизни Анаукс мне бы не хотелось так обсудить с тобой, как эту. Так что я рад, что не должен просить прощения (что намеревался сейчас сделать) за то, что отнимаю у тебя драгоценное твое время.
      - Я весь внимание, мой друг, - ответил Леафар, сосредоточенно обратив свой взгляд к собеседнику.
      - Итак, о распределении материальных благ в Анаукс, - начал Ром. - Материальные блага среди анауксиев распределялись в соответствии с четко установленной иерархией их статуса. В принципе, структура этой иерархии в Анаукс не отличалась от других мест в Державе, где занимались науками. Но в Анаукс она имела принципиально иное значение, чем где-либо, ибо нигде не определяла в такой степени все основные стороны их жизни, как здесь.
      - О мой друг, это мне крайне интересно знать, - осторожно перебил рассказчика Леафар. - Я давно хотел у тебя выведать, что означает реплика, которую мне как-то пришлось слышать на одном из симпозиумов по поводу проектов образования в другом регионе Державы подобной Анаукс республики.
      - Скажи мне, любезный, что же это за реплика, - спросил Ром.
      - Я бы не хотел обижать твои святые чувства к Анаукс, - сказал Леафар, - но все же, я думаю, что тебя более всего интересует истина. Так вот: на симпозиуме выступил представитель психологической службы какого-то известного центра и категорически не советовал распространять опыт Анаукс именно по социально-психологическим мотивам. И обосновал он это следующими аргументами. Он сказал, что в Анаукс все стороны жизни анауксиев настолько определены их статусом, что, например, младший анауксий, где бы он ни находился - и в лаборатории, и вне ее, то есть и в трудовой, и в бытовой сфере, − всегда остается "младшим анауксием" - от условий его труда до приобретения сапог. В то время как в других республиках и городах любой анауксий за пределами своей трудовой деятельности - обычный человек, как любая другая среднестатистическая персона, в возможностях решения проблем жилища, удовлетворения разного рода материальных и духовных потребностей и прочее.
      - Я хорошо понимаю, что ты имеешь в виду, и попытаюсь тебе на это ответить, - сказал Ром и похлопал коллегу по плечу, показывая, что нет для него вопроса проще, чем этот. - Понимаешь, мой друг, внешне это, возможно, выглядело именно так. Но это только внешне. А суть совсем иная. Особенность трудовой жизни анауксиев состояла в том, что здесь в основном начинали трудиться два уровня анауксиев. Условно: "генералы" и "солдаты", поэтому у "солдат" было никем промежуточным не занятое поле для развития и продвижения в "генералы". Основополагающим принципом организации всей жизни Анаукс, как я говорил, был принцип равенства возможностей, который и способствовал привлечению сюда светлоголовых со всех уголков Державы. Здесь не существовало проблем: кто какого рода и кто откуда.
      В это время над скамейкой собеседников возник экран, на котором крупным планом появился сидящий за письменным столом бывший ректор Новосибирского университета, академик Спартак Тимофеевич Беляев. Как всегда, подтянут и серьезен, словно все время участвуя в беседе, он с укором в голосе произносит:
      - Независимо ни от каких организационных трудностей оставался неизменно высшим критерий в подборе людей. Специалиста мерили одним абсолютным метром по квалификации, способностям, возможностям, без скидок на нехватку и ажиотаж ускоренного становления.
      Экран исчез. Ром, как ни в чем не бывало, продолжает свой рассказ:
      - Здесь для всех была обеспечена равная стартовая позиция и равные стимулы к достижению успеха. И этот принцип, по идее, отвергает иронический смысл той реплики, которую ты мне только что процитировал, мой друг. - Ром дружелюбно, но назидательно улыбнулся собеседнику. - Да, здесь действительно почти все стороны жизни определялись статусом. И младший анауксий действительно имел определенный набор благ, за который он не мог перешагнуть, не перешагнув свой статус. Но ведь в этом и была идея. Пожалуйста: хочешь больше благ - больше трудись, добивайся больших успехов, обретай высший статус!
      - Но позволь, любезнейший, - возбужденно перебил друга Леафар, - ты мне как-то говорил, что все анауксии отбирались из светлоголовых. А что, коль он оказался неспособным к успехам в науках? Ведь в Анаукс съезжалось много зеленой поросли, едва закончившей университет. Не тебе мне доказывать, ученейший из мужей, что отличная учеба в университете не всегда означает способность к научному труду. Ну и пусть он светлоголовый, но ведь не все же светлоголовые способны к наукам! Его светлоголовость, может быть, весьма полезна на других поприщах! Как же тогда ему быть в таком месте, как любимая тобой республика Анаукс? А если он вообще оказался не светлоголовым, а сероголовым?! Ведь бывает и такое. Ведь тебе, любезный, хорошо известно, что отличные оценки не всегда означают светлоголовость, а лишь результат непомерного усердия! В любом другом месте он может успешно проявить себя и не испытывать комплекса неполноценности. А как же ему быть в таком месте, как Анаукс, где он, по определению, "назначен" в светлоголовые?
      Ром несколько растерянно посмотрел собеседнику в глаза, мгновенье помолчал и сказал, незаметно вздохнув:
      - Давай вернемся к этому вопросу несколько позже. А сейчас позволь мне завершить то, что я предпочел тебе рассказывать. Начнем со статуса. Здесь имеют место следующие уровни: младший анауксий без ученой степени, младший анауксий с ученой степенью второго ранга, старший анауксий с ученой степенью второго ранга, анауксий с ученой степенью первого ранга. За успехи в науке и в подготовке молодой научной поросли он мог стать руководителем подразделения Лаборатории, а также руководителем самой Лаборатории. Высшими титулами являются: кандидат в высшие анауксии и действительный член высших анауксиев. Каждый титул определял статус анауксия и, следовательно, многие стороны его трудовой и бытовой жизни: пределы самостоятельности в основной работе и объем материальных благ. В Анаукс существовала очень четкая система оплаты труда. Например, если начинающий младший анауксий без ученой степени получал сто пять денежных единиц, то старший анауксий с ученой степенью первого ранга получал четыреста денежных единиц, а став зав. подразделения Лаборатории, получал пятьсот денежных единиц. Таким образом, при усердии и таланте каждый анауксий мог достичь вполне достойного материального уровня жизни. Но это лишь только часть материальных благ для анауксиев, мало отличающаяся, как я сказал, от таковых в других республиках Державы. Главная же специфика распределения благ в Анаукс состояла в тех льготах и привилегиях, которые анауксии получали в дополнение к оплате. В жилой зоне Анаукс было три категории жилья: малогабаритные и полногабаритные жилища в многоэтажных (от четырех до девяти этажей) строениях и индивидуальные коттеджи. Жилье распределялось в соответствии со статусом анауксия. Коттеджи обычно предоставлялись кандидатам в высшие анауксии, действительным членам высших анауксиев, а также представителям высшего уровня администрации Анаукс. Например, младший анауксий, семейный, но без ученой степени получал жилище в малогабаритных строениях. Получив ученую степень второго ранга и став старшим анауксием, он мог рассчитывать на небольшое, но уже намного улучшенное жилище в полногабаритном строении. В зависимости от продвижения в статусе он мог в дальнейшем получать полногабаритное жилище больших размеров и так далее. В Анаукс существовал жесткий закон, согласно которому каждый анауксий, выезжающий из своего жилища для переезда в новое, обязан был осуществить полный ремонт, с тем чтобы тот анауксий, который поселится там, попадал в благоприятные условия сразу и не беспокоился о приведении в порядок нового жилища. Подытожив, хочу подчеркнуть, что тогда нигде во всей Державе не было таких благоприятных жилищных условий для молодых семей, как в Анаукс. В то время как за пределами республики население, как правило, жило в неблагоустроенных, часто общих, на много семей жилищах, здесь каждая семья (в том числе молодая) получала отдельное жилище со всеми удобствами и имела ясную перспективу и четкие критерии для дальнейшего их улучшения.
      - Прости, друг любезный, - перебил Рома Леафар, - я понимаю, что это к основной теме не относится, но раз уж мы заговорили о жилищах, расскажи, как анауксии их обустраивали.
      - О, это тоже очень интересная тема. О ней мы еще поговорим. Но вкратце замечу: в то время, о котором я веду рассказ, в Анаукс мало заботились об особой эстетике жилья. Светлоголовых не волновали красивые и богатые интерьеры и предметы обихода. Поскольку, как я говорил, из всех удовольствий они более всего предпочитали духовные и телесные, то в их жилищах в основном стены были заняты стеллажами (которые они чаще всего сами сооружали) с книгами, а подсобные помещения были отведены под спортивный инвентарь (велосипеды, лыжи, палатки и тому подобное).
      - Да, действительно, образ жизни анауксиев в Анаукс, как я погляжу, был удивительно цельным и адекватным идее Анаукс. Это, с моей точки зрения, требует еще особого изучения, - сказал, задумчиво посмотрев куда-то вдаль, Леафар, и добавил: - Что ж, продолжай, любезный друг.
      - Сейчас продолжу, - говорит Ром, словно что-то вспоминая. - Так вот, кроме жилья к числу материальных льгот следует отнести систему обеспечения продуктами питания. Здесь следует отметить, что установленная в Анаукс система обеспечения питанием тоже была уникальной и являлась одним из стимулов продвижения в статусе. В то время как население Державы страдало от дефицита продуктов питания и траты огромных сил и энергии на стояние в очередях, обитатели Анаукс практически не знали никаких забот в этом. Однако, поскольку система обеспечения питанием относилась к числу элементов материальных поощрений, она тоже была строго дифференцирована статусом анауксия. Существовало несколько уровней распределения продуктов питания через "столы запросов". В самом начальном периоде создания Анаукс продукты питания всем доставлялись прямо к жилищам.
      - Неужели каждой семье индивидуально приносили продукты питания прямо к столу? - удивился Леафар.
      - Ну, не совсем так. Индивидуально продукты питания доставлялись высшим титулам, начиная с анауксия с ученой степенью первого ранга. Кроме того, в Анаукс существовала дифференцированная система обеспечения медицинскими услугами в зависимости от статуса анауксиев. Дифференциация распределения благ как стимул для достижения успехов и продвижения в статусе распространялась не только на распределение материальных благ, но и на некоторые условия для реализации духовных потребностей. Например, Дом анауксиев. Этот Дом был доступен в основном только анауксиям, ибо им можно было пользоваться только по особым билетам членов Дома анауксиев. Но и тут существует иерархия. Простые члены Дома анаукиев и члены-основатели Дома анауксиев - все платили членские взносы. Однако взнос членов-учредителей был намного выше, чем у простых членов. Зато члены-учредители имели ряд существенных привилегий пользования этим Домом. В огромном, почти на тысячу мест конференц-зале, где проводились симпозиумы, была также оборудована сцена, куда приезжали театры и артисты всех жанров. Здесь же была очень уютная столовая, к основному залу которой примыкал небольшой каминный зал, где проводились товарищеские ужины, приемы анаукиев из других мест Державы и из других держав. Кроме того, в Доме анауксиев работали прекрасные спортивные залы, клубы по интересам, библиотека, художественная галерея.
      - А где же проводили время жители Анаукс − не члены Дома анауксиев? - спросил Леафар.
      - Это я и хотел сейчас сказать, - улыбнулся Ром. - В Анаукс был еще замечательный Дворец культуры для всех жителей Анаукс, в котором показывались представления, кинофильмы, проводились интересные встречи, организовывались массовые гулянья и праздники. Так что, видишь, мой дорогой друг, - сказал Ром, повернувшись лицом к собеседнику, - если снова вернуться к той реплике, которую ты мне ранее процитировал, то я тебе проиллюстрировал, что ее ирония не имеет под собой никаких оснований.
      - Да, все это выглядит действительно красиво. Но все же что-то меня смущает в твоей системе доказательств о преимуществах жизни в Анаукс. Я подумаю... - не скрывая своих сомнений, вставил Леафар, воспользовавшись паузой в рассказе Рома.
      - Ты сможешь судить лишь после того, как узнаешь все стороны жизни Анаукс. А ведь я тебе не рассказал еще об одной из важнейших особенностей жизни нашей республики - о системе подготовки молодой смены.
      В это время, сменив собеседников, на экране появилась группа академиков, стоящих у центрального входа в Дом ученых: М. Лаврентьев, первый ректор Новосибирского университета И. Векуа, второй (после Векуа) ректор Новосибирского университета Д. Беляев, академик А. Мальцев. В центре Гурий Иванович Марчук, который, обращаясь к ним, говорит:
      - Даже самые умудренные опытом и увенчанные победами генералы ничего не смогут сделать, если у них не будет армии. Так и научные победы не могут одерживать только "генералы науки" - крупные, ведущие ученые. Истинный движитель науки, ее сильные мускулы, ее энергетические ресурсы - молодежь, которая, следуя своему призванию, пришла в науку и беззаветно ей служит.
      - Новосибирский университет, - перебив Марчука, вставил Илья Несторович Векуа, - призван стать одним из главных очагов подготовки кадров. Он является университетом нового типа. Мы хотим пораньше будить у молодежи самостоятельное мышление, а главное - увлечь молодежь творчеством, этой самой большой романтикой нашего времени.
      - Наше богатство и наша индивидуальность, - дополнил Спартак Тимофеевич Беляев, - заключаются в том, что не существует университета без Академгородка, без научных институтов.
      Группу академиков на экране сменяет портрет академика Будкера, а вслед за ним появляется похожий на французского актера Пьера Ришара мужчина с копной кудрявых рыжеватых волос, в огромных очках и с нервной улыбкой, за которой он пытается спрятать переполняющие его эмоции.
      - Я хочу рассказать, - говорит он, слегка запинаясь, - про первую лекцию по физике, которую прочел нам академик Будкер. В ту пору мы уже немножко знали о нем, что он занимался бомбой, директор Института ядерной физики, почти что Бог, лауреат Ленинской премии, пятиженец и все прочее. Первое время, только первый курс. Все напряглись, пришли по такому случаю...
      На экране возникают зафиксированные любительской кинокамерой кадры лекции академика Будкера. Андрей Михайлович в черном костюме, в белоснежной рубашке с черным галстуком-бабочкой выглядит торжественно и подтянуто. Держа мел в правой руке, он энергично двигается у доски, артистично жестикулируя. Периодически останавливаясь в устремлении к залу, он, чеканя каждое слово, говорит:
      - Можно сказать, что физика переживает сейчас героическую эпоху. Такая героическая эпоха, например, была когда-то у географии в период Колумба, Магеллана и Кука. Каждое путешествие открывало целый материк, или огромный остров, или огромное море. - В это время камера высвечивает совершенно завороженные лица студентов, обращенные к лектору. Среди них девушка с челкой и в очках. Взгляд ее огромных глаз выражает ощущение ее причастности к чуду, к нереальности, к осуществлению несбыточного - слушать самого (!) Будкера. - Эта наука, - между тем продолжает академик Будкер, - развивалась бурно и дошла до своего предела. Сейчас героическая эпоха у физики. Каждый день - величайшее открытие. В течение тридцати лет одно открытие следует за другим, каждое из которых больше, чем все предыдущие, вместе взятые. Потому торопитесь жить в наше время. Потому что это время героической эпохи физики. Оно может кончиться. Сегодня область познания основных, ведущих (не конкретных) законов есть ядерная физика - вот наша наука, которой, я надеюсь, значительная часть присутствующих через, - с улыбкой подсчитывает на пальцах, - раз, два три, четыре, пять, восемь лет будет всерьез заниматься. Я желаю вам всем, кто этим займется, большой удачи.
      Кадр сменяется, и на экране вновь появляется та же, что и ранее, группа беседующих академиков.
      - Исторически сложилось так, - говорит Михаил Алексеевич Лаврентьев, − что Академия наук долгое время не имела никакого отношения к подготовке кадров, поскольку это было монополией высших учебных заведений. Между тем еще Ломоносов прозорливо утверждал, что, - академик на мгновенье остановился, чтобы точно воспроизвести цитату, - "регламент академический таким образом сочинен и положен быть должен, дабы Академия не токмо сама себя учеными людьми могла довольствовать, но и размножать оных и распространять по всему государству". Вот видите, - засмеявшись, сказал Лаврентьев, - столько раз повторял, что и наизусть выучил. У нас, - продолжил он серьезно, - была уникальная возможность создать высшее учебное заведение, идеально приспособленное для соединения образования с наукой. Наш университет необычен. Прежде всего, он размещается в здании гораздо меньшем, чем традиционные университеты. В чем дело? Прежде всего, здесь нет множества лабораторий - студенты работают не на учебных приборах и макетах, а в реальных лабораториях академических институтов. Здесь не так уж много лабораторий - большинство спецкурсов и факультативов читается прямо в институтах. Наконец, университету не нужны даже кабинеты для заведующих кафедрами - они их имеют у себя на работе. Все это решается так просто потому, что университет расположен на территории Академгородка, в десяти - пятнадцати минутах ходьбы от институтов. Таким образом, к окончанию курса университета мы получаем законченных исследователей, знающих о последних достижениях науки буквально из первых рук, имеющих опыт работы, а иногда и публикации по избранной специальности.
       - Видите ли, - вставил академик Мальцев, лекции которого были чрезвычайно популярны среди студентов, - ученых часто спрашивают, в чем они видят главную цель своих исследований? Отвечают на вопросы они по-разному. Создатель мирового почвоведения Докучаев считал главной своей задачей исцеление Земли. Пастер - удлинение человеческой жизни. Но есть одна общая задача - обеспечить подготовку научной смены.
      На экране опять Ром и Леафар.
      - Система подготовки научной смены в Анаукс, - сказал изрядно уставший Ром, - была нацелена на то, чтобы еще в зародыше уловить творческий потенциал личности. Поэтому она простиралась и на школьные этапы обучения.
      На экране вновь сменяется сюжет. Вместо скамейки с двумя собеседниками появляется крупным планом Замира Ибрагимова.
      - В 1962 году ученые молодого Новосибирского научного центра, - говорит она, - впервые проводят Всесибирскую физико-математическую олимпиаду школьников. Председатель олимпийского комитета - директор Института ядерной физики, академик Андрей Михайлович Будкер. Олимпиада проводится в три тура. В школы Сибири - в самые окраинные, самые глубинные - летят письма с задачами первого тура. Адрес для ответов прост: Новосибирск, 72, Олимпиада. Весной в краевые и областные центры выезжают ученые. Разыскивают авторов удачных решений, беседуют с ними, отбирают участников второго, очного, тура, а его победителей приглашают в Академгородок. Летняя школа. Лекции всемирно известных академиков, дискуссии "у фонтана", защита фантастических проектов.
      На экране Ибрагимову сменяет академик Лаврентьев.
      - Иногда спрашивают: почему мы решили устроить именно физико-математическую школу, а не какую-нибудь другую? - говорит он. - Это была вовсе не прихоть и не следствие чьего-то особого пристрастия к этим наукам, а дань той роли, которую играет математика в решении научных и практических задач. ФМШ дает школьнику общеобразовательную подготовку, но с углубленным изучением математики, физики, химии. Естественный вопрос: не способствует ли зазнайству создание для молодежи особо благоприятных условий? Смею утверждать, что такая опасность скорее грозит одаренным ребятам в обычной школе. Программу по любому предмету они осваивают с легкостью, учителя ставят сплошь пятерки, часто даже не спрашивая, в результате они перестают работать. Превосходство над другими нередко рождает ощущение собственной гениальности. А в ФМШ зазнайства быть не может, потому что читают лекции, ведут занятия настоящие математики и физики, часто кандидаты наук, иногда академики, крупнейшие ученые. Тут не зазнаешься. Кроме того, в ФМШ сложилась определенная система трудового воспитания: ребята сами убирают свои помещения, чинят мебель.
      Сюжет прерывается кадрами, снятыми любительской камерой, которая "заводит" в наполненную юношами и девушками с одухотворенными лицами аудиторию. У доски стоит черноволосый юноша. "Давайте возьмем, например, искусственный мозг", - говорит он. Тут встает другой юноша, который произносит под всеобщую одобрительную реакцию однокашников: "Проблема вся в том, зачем нам нужен гениальный человек. Нам вообще человек-то не нужен, нам нужна голова его. (Смех в зале.) Она будет мыслить дальше". - "Она будет бунтовать", - говорит третий юноша под всеобщий смех солидарности аудитории.
      На экране вновь Ром и Леафар.
      - Кроме того, - добавляет Ром, - в Анаукс существуют школы с преподаванием некоторого числа предметов на иностранных языках.
      В кадре снова академик Лаврентьев.
      - Для ребят с "умными руками", со склонностью к изобретательству, - говорит он, - в Академгородке создан Клуб юных техников (КЮТ), для которого удалось построить отдельное здание. Они выдумывают и строят вездеходы и болотоходы, ведут астрономические наблюдения, конструируют приборы, которые используются в наших институтах. Работы кютовцев получили около двухсот медалей ВДНХ, сто дипломов всесоюзных конкурсов. На базе КЮТа созданы специальные технические классы в физмат школе.
       Лаврентьева на экране сменил Карем Раш, прославившийся своей деятельностью в детском фехтовальном клубе "Виктория".
      - Я создал тогда, - говорит он возбужденно, - целенаправленную программу воспитания гармонично развитого человека. Художник Владимир Петрович Сокол вырезал герб "Виктории". Клуб имел свой кодекс мушкетерской чести. Последняя заповедь кодекса клятвенно произносилась при приеме ополченца в мушкетеры: "Береги, защищай и уважай свое имя, престиж своего учителя, цвета своего общества и знамя своей страны".
      - В Анаукс, - говорит вновь появившийся Ром Леафару, - большое внимание уделялось развитию эстетических вкусов и любви к музыке у детей. В Анаукс работает музыкальная школа, созданы детские музыкальные оркестры, которые прославились не только в Анаукс, но и за ее пределами. Вообще рассказать обо всех начинаниях Анаукс в одной беседе невозможно, дорогой друг. В этой моей книге я описываю все подробно и не сомневаюсь, что, прочитав ее, ты проникнешься такими же чувствами к этой маленькой замечательной стране.
      - Но, мой любезный, - сказал Леафар, - я, право же, затрудняюсь тебя понять. Ты воспроизвел картину некоего идеального места, где нет никаких изъянов. Так почему же ты дал своей книге такое название и предисловие к ней начал со слов: "Сегодня мне плохо. Я проводил навсегда очередного из своих талантливейших коллег и любимейших из друзей, который покинул эту уникальную, так горячо любимую мной республику". Я бы хотел именно об этом с тобой поговорить, однако прежде позволь пригласить тебя на чашку восточного кофе. Как я пониманию, ранее ты только констатировал факты из жизни твоей любимой Анаукс. Сейчас же тебе придется произвести анализ того, что же побудило тебя прийти к такому заключению, суть которого обозначена на титульном листе твоей книги.
      - Ты прав, любезный друг, - сказал Ром.
      Он встает со скамейки, кладет руку на плечо Леафару, и они оба уходят, чтобы вновь вернуться отдохнувшими и повеселевшими.
      - Ну что ж, друг мой, - начал Ром, - нам предстоит с тобой нелегкая работа: вместе ответить на вопрос, который я обозначил в названии своей книги. Конечно, сейчас это нелегко будет сделать, ведь тебе еще нужно прочитать всю книгу, в которой ты обнаружишь массу дополнительной информации и деталей, - говорить о них не хватит имеющегося в нашем распоряжении времени.
      - Да, мой друг, - говорит Леафар, - я понимаю, но искренне хочу помочь тебе разобраться и самому обрести опыт в этой области жизни, дабы использовать его в моих дальнейших трудах... Так что наша с тобой беседа и мне не менее необходима. Итак, я весь внимание.
      - Благодарю тебя, любезный, - начинает Ром. - Анаукс, как я тебе говорил, была создана в ту пору, когда Держава пыталась сбросить путы тоталитаризма. Но потенциал социально-политических сил, которые олицетворяли эти устремления, был слишком слаб. Держава жила во власти догм правящего Ордена, который не желал от них избавляться. И более всего он боялся потерять свою власть и контроль над обществом в условиях свободы и демократии, ростки которой начали слабо прорастать. Поэтому легкомысленного, по их понятиям, правителя, пришедшего на смену тирану, тихо сместили и стали восстанавливать прежние порядки.
      - И что же, они восстановили тиранию вновь в ее прежнем виде?! - спрашивает эмоционально Леафар.
      - Ну как тебе сказать, конечно, в том виде они уже не могли ее восстановить. Ведь предыдущий правитель успел открыть обществу глаза на многие преступления тирана и его окружения против своего народа. Поэтому они действовали более осторожно. Общество захлестнуло лицемерие, лживость, самообман, всеобщее восхваление Правителя и успехов в общественном развитии при отсутствии таковых. Все это не могло не сказаться на экономическом состоянии Державы, которую охватила стагнация. А в условиях динамично развивающегося вокруг мира Держава начала катастрофически отставать в научно-техническом развитии.
      - И конечно, это все не могло не сказаться на Анаукс, - вставил Леафар.
      - Естественно. Например, когда эта свободолюбивая республика впервые столкнулась с ограничением свобод, под знаменем которых она создавалась, это было подобно шоку...
      - А в чем же это проявлялось конкретно? - спросил Леафар, прищурив глаза и пытаясь вникнуть в смысл сказанного.
      - Например, я тебе, кажется, прежде рассказывал, - говорит Ром задумчиво, очевидно пытаясь восстановить в памяти все в деталях, - про известный клуб "Дробь", который был создан в Анаукс светлоголовыми. Это название содержало в себе как бы философско-математический смысл. Числитель означал условно науку как таковую, ее развитие. Знаменатель означал все то, что наукой управляет, руководит. Следовательно, чем больше знаменатель, как известно, тем меньше числитель... Этот клуб стал явлением совершенно особенным в духовной жизни, ибо представлял собой концентрированное выражение концепции Анаукс: свобода творчества, свобода слова, демократические отношения, справедливость, установление новых традиций, а не следование им и пр. Флюиды той ауры, которая существовала в клубе, распространились далеко за пределы Анаукс, что не могло не раздражать правителей Державы. А кульминационной точкой стал Слет менестрелей, инициатором и организатором которого был клуб "Дробь".
      На экране надпись: "Запись 8 марта 1968 г. Дом ученых Новосибирского Академгородка". В кадре появляется Александр Галич, который стоит на сцене с гитарой и исполняет "Балладу на смерть Пастернака". − ...До чего ж мы гордимся, сволочи, Что он умер в своей постели... - несутся, разрывая воздух переполненного зала, слова песни под аккомпанемент гитары, каждый звук которой подобен набату. После исполнения Галичем еще двух песен кадр в документальном кинофильме сменяется (трудно различимой из-за плохого качества старой записи) картинкой какой-то бухты или пристани с корабликами. За кадром звучит голос диктора: "Камера остановилась. Эти три песни Александра Аркадьевича Галича - единственные снятые на кинопленку в Советском Союзе, на его родине". Эти слова звучат на фоне появившегося крупным планом якоря... Очевидно, авторы фильма таким символом хотели воздать должное памяти поэта, дав понять, что творчеством Галича на его родине брошен якорь и оно там будет жить вечно...
      Кадр в киноленте фильма сменяется картиной посиделок в квартире (очевидно, Безносовых), где в центре восседает сам хозяин - Гера. Гера Безносов... он умудрился сохранить удивительную моложавость, светлую, детскую чистоту души, которые не меняют ни годы, ни проблемы, ни растущая житейская мудрость, в силу чего отчество так и "не приклеилось" к нему. Уже имея внуков, он остался тем же Герой, который своей красивой, одухотворенной внешностью вполне подошел бы на роль добрых рыцарей в любом романтическом фильме. Здесь в кадре киноленты, охваченный вернувшимся в этот миг восторгом тех лет, он рассказывает: "Он подошел так широко, сценически и сказал: "Здравствуйте, я Галич". Я нескромно ответил: "Здравствуйте, я Безносов". После чего он спросил, есть чего-нибудь выпить. Ну в то время что-то было..." Далее на киноленте зафиксировано мгновенье воспоминаний Григория Яблонского, одного из активистов тех событий, где он говорит о приезде Галича: "Есть такая легенда, что, дескать, его встретила группа людей с плакатом "Поэты, вас ждет Сибирь". Но я лично не знаю, по-моему, это легенда". В кадре появляется любимец этого фестиваля москвич Сергей Чесноков. Хотя он, как и двадцать пять лет назад, худощав и спортивен, но прошедшие годы не упустили возможности оставить на его лице свой след. Все, что он говорит, звучит не как утверждение, а как попытка ответить на вопросы, которые, судя по всему, не покидают его с тех волнующих дней. И не только его! Эти вопросы, размышления, очевидно, сидят в каждом, кто был причастен к тем событиям, относящимся к такой категории моментов истины, которые могут быть подарены человеку лишь однажды в жизни, ибо не хватит ее кратковременности на еще что-то подобное по масштабу охвата душевных сил. Больше этого не дано. И не каждому дано это. А тем, кому дано, - большего и не надо, ибо и этого достаточно, чтобы определить всю дальнейшую жизнь, ее шкалу ценностей, ту планку, ниже которой - уже предательство самого себя.
      "То, что делал Галич - говорит Сергей, - это было все по другому департаменту, как говорится... В том бардовском движении, что делали ребята, - это был действительно наивный уход от реальной жизни. Уход в какие-то чистые пространства, где никто не мешает, где можно спокойно пожить, спокойно чувствовать себя. Галич - это был совсем другой ход. Это вот не то, что Высоцкий пел: "В суету городов и в потоки машин возвращаемся мы - просто некуда деться". Галич ведь только там и жил, он ведь начал с "Баллады на смерть Пастернака"...
      Затем кинолента являет Анатолия Бурштейна. Ныне известный ученый, с первых шагов в науке заявивший о своих успехах, в те времена, однако, он приобрел статус звезды интеллектуалов необыкновенной популярностью как президент кафе "Под интегралом". Он спокойно сидит в кресле и без особых эмоций, деловито отвечает на вопросы невидимого в кадре собеседника (очевидно, репортера). В связи с выступлением Галича он вспоминает: "Когда кто-то сказал, что Визбор не приехал потому, что он не желает петь на "десерт у академиков", - правда это или нет, бог знает, но это было сказано, - Галич отложил гитару и сказал, что это пижонство. Так серьезно в тишине вдруг прозвучали его слова. "Дали бы петь где угодно, - он сказал, - хоть под забором. Только бы дали". И далее экран, словно перетасовывая события прошлого и настоящего, являет "помолодевшего" Анатолия Бурштейна, стоящего в фойе какого-то зала в окружении публики, которой он рассказывает:
      - Восьмого марта 1968 года состоялось открытие фестиваля, посвященного десятилетию Академгородка и пятилетнему юбилею клуба, что не помешало, впрочем, объявить впоследствии с высоких трибун все эти совпадения не случайными, а закономерными - одновременность студенческих волнений, вспыхнувших в Варшаве и списанных на происки сионистов. Но это случится через месяц-другой. А сейчас мы прослушиваем на пробном концерте всех участников фестиваля подряд. Завершает программу выступление Галича. Перед выходом он нервничал, расхаживал за кулисами в обнимку с гитарой, глотал валидол. А вышел − и спел "Памяти Пастернака", "Мы похоронены где-то под Нарвой" и "Балладу о прибавочной стоимости". Зал встал, аплодируя. Выбор жюри был предрешен. Галич занял первое место...
      Затем картина на экране снова меняется и возвращает сюжет из документальной киноленты, где возмужавший Анатолий Израилевич продолжает воспоминания о выступлении Галича:
      - На первой же пресс-конференции, которая только что началась в Доме ученых, секретарь райкома комсомола немедленно сделал политическое заявление о том, что он считает это крупной ошибкой, политической. Кроме того, обком комсомола запретил городские концерты. Нужно было вмешательство обкома партии, который "распретил" их обратно. То есть, что ни день, то приносил вот такие новости. Мы вообще такого никогда не видели и не слышали, чтобы противоречия возникали на таком уровне... Тогда мне после этого сказал контролирующий фестиваль представитель райкома партии, что Галича нужно отстранить от концертов. Я сообщил ему об этом. Он принял это совершенно нормально. Он, в общем, был к этому готов. Я тоже был к этому готов и ясно совершенно отдавал себе отчет, что номер не пройдет. Потому что при том буме, который случился, - имеется в виду первое выступление Галича на пробном концерте, - публика наша академическая не потерпела бы, чтобы она не услышала того, что услышали другие. Поэтому было абсолютно ясно, что на концерт в Доме ученых (закрытый концерт для членов Дома ученых) его позовут. Так и случилось. Этот же самый человек подошел ко мне и сказал: "Ну, знаешь, академики хотят все-таки послушать. Придется ему разрешить". Ну, я тут сказал: "Как прикажете. Будет сделано". И мы ему тогда дали все отделение целиком". И далее в кинокадрах появляется снова Галич в окружении восхищенных молодых людей, которым он щедро раздает автографы, затем он снова на сцене с гитарой: − Где теперь крикуны и печальники, Отшумели и сгинули смолоду, А молчальники вышли в начальники Потому, что молчание золото...
      Пение Галича прерывается нежным голосом дикторши: "Пресса не обошла молчанием фестиваль в Академгородке. Среди статей выделялась эта, из "Новосибирской вечерки". Кинолента являет крупным планом страницу газеты со статьей "Песня - это оружие". Под объемным текстом подпись автора: Николай Мейсак, член союза журналистов СССР, участник обороны Москвы. Затем следует комментарий Бурштейна к статье и ее автору: "Он был истово верующий солдат партии, и он принимал директиву за вдохновение. То есть он где-то себя растравил, и вот это сознание, сознание сороковых годов, самого тяжелого нашего времени выплеснулось в виде мифов, комплексов в его статье. Понимаете? Во-первых, он не был на фестивале. Начнем с этого"...
      Затем в кадре этого же фильма появляется Александр Дольский - один из лауреатов того фестиваля. Тогда совсем юный, стройный, худощавый, с густой белобрысой шевелюрой, он буквально с первой же своей песни стал одним из любимцев фестиваля. Сейчас на кинопленке раздобревший, но вполне моложавый, он сидит за столом, накрытым для чая, и эмоционально комментирует статью Мейсака. "Это совершенно четко инспирированная партийными органами статья. Это статья фашистского толка. Я не говорю, что она реакционная. Она просто фашистская. Статья палаческая. Вот эта статья и ряд других статей, ведь они же сыграли свою роль. Ведь начался же просто разгром авторской песни. Начались гонения на Галича. Его выгнали. Меня пытались приспособить и сделать доносителем. Но это им не удалось... С обыском ко мне приходили, в шесть часов утра меня забирали. Понимаете. Такие интеллигентные якобы молодые люди. На самом деле им убить ничего не стоит - по глазам видно. Запугивали... Я писал свои показания, что ничего это опасности не представляет... Но что я мог сказать, смешно даже. Я ведь знаю, что это представляет для них опасность. Конечно. Но не для народа это представляет опасность, а для власть имущих. Это ужасно, что началось по всей стране"...
      На экране снова появляется Гера Безносов со своей женой Светланой Павловной Рожновой. Известные интеллектуалы и носители самой светлой духовности, они соединили свои судьбы сравнительно позже многих их ровесников, создав великолепную семью. Светлана Павловна прошла путь от секретаря райкома и популярного общественного деятеля Академгородка до отвергнутого партией ее члена как одна из 46-ти "подписантов". Позже она стала одним из самых неординарных и любимых преподавателей русского языка и литературы в известной во всей стране академгородковской "английской школе". Здесь перед кинокамерой Светлана Павловна, печально заглядывая куда-то в прошлое, говорит: ""Интегралу" было вменено в вину то, что его активисты занимаются антисоветской деятельностью. Анатолия Израилевича (имеется в виду Бурштейн) лишили кафедры в университете, и каждый ходил под прицелом бдительного ока, так что люди вынуждены были сами собой отойти от всей этой деятельности "интегральной", которой Городок прославился не только в Советском Союзе, но и за рубежом. Теперь же это было оценено как гнездо и рассадник всяческой крамолы и свободомыслия, которое к тому времени уже по всей стране глушили и пресекали".
      На экране снова Ром и Леафар.
      - И что же, в одночасье удалось задушить все свободолюбивые начинания в Анаукс? - спрашивает Леафар.
      - В принципе, они хотели это сделать в одночасье. Но осуществить это было не так просто, потому что еще дышали в Анаукс инерционные процессы жизни в условиях свободы.
      В кадре собеседники исчезают, и вместо них появляется снова прерванный сюжет с более молодым Бурштейном, который продолжает свой рассказ:
      - Нельзя сказать, - говорит Анатолий, - что мы не предчувствовали перемен к худшему. "Интеграл" был социальным барометром той интеллигентной среды, которая нас окружала, и задолго до всех событий он беспристрастно свидетельствовал: она не созрела для организованного протеста, тем более для сопротивления.
       На смену этому сюжету снова замелькали прежние кадры документальной киноленты с Бурштейном.
      - А через месяц, - говорит он, закончив комментарий к статье Мейсака, - случится история с "подписантами". То есть люди подписывали письма протеста против неоправданных политических процессов, начавшихся в этом и прошлом году. В шестьдесят седьмом они прозвучали по "Голосу Америки", по Би-би-си. Таким образом, представлялось, что они писали в сущности не в Верховный суд, не в ЦК партии, а прямо за кордон, хотя это бессмыслица, понимаете. Потом документально было установлено, что это неправда. Но это были превентивные процессы, это была артподготовка перед входом войск в Чехословакию. Интеллигенцию спровоцировали по существу на выступление преждевременное, затем прозвучал удар хлыста, и она быстро разбежалась по домам...
      Ром и Леафар снова продолжают свою беседу.
      - В принципе, они, конечно, хотели факел свободы и демократии, зажженный Анаукс, загасить навсегда. И, учитывая специфику этой республики, о которой мы с тобой поведем разговор ниже, им удавалось охватить немалое число анауксиев отступничеством, ибо, как выяснилось, они для организованного противостояния не успели созреть, даже в таких уникальных условиях, каким была Анаукс. Но все же огоньки этого факела в разное время в разном количестве продолжали светиться как в Анаукс, так и за ее пределами. И хоть они не всегда были так ярки, как хотелось, хоть они приглушались "абажурами", но все же они светились не угасая.
      Скамейка с собеседниками исчезает, и на экране появляется Александр Дольский за тем же столом с чайными приборами.
      - Этот фестиваль, - говорит он, - дал сразу такую реакцию обратную, потому что стало ясно, что если они это не задушат в зародыше, то это просто может быть очень опасно для этих воров, которые там сидели наверху: Брежнев и иже с ними там - все эти преступники. Так что... Ну им удалось... - опустив грустно голову, говорит Дольский. - Тогда им удалось... Но не совсем, - он лукаво рассмеялся, - они нас не убили все-таки...
      А затем на смену Дольскому в кадре снова появляются супруги Безносовы за тем же столом и в окружении тех же нескольких собеседников:
      - Филиал "Интеграла" у нас находится теперь, - говорит Гера.
      - Архив, филиал, друзья, - дополняет Светлана Павловна.
      - Мы считаем, что он как бы продолжает в каком-то смысле жить, "Интеграл", понимаете, - говорит Гера, улыбаясь своей застенчивой детской улыбкой.
      Квартира Безносовых с экрана исчезает, и вновь предстают Ром и Леафар.
      - Да, милый друг, - говорит Леафар, - ты поведал мне и радостную, и в то же время весьма печальную историю. Радостную тем, что это все же было, что оно родилось, что оно стало прецедентом. Печальную - потому, что ты говоришь об этом в прошедшем времени...
      - В том-то и дело, мой друг, - говорит Ром, - в том-то и дело. А теперь давай проанализируем, почему начали расходиться пути-дорожки того, как была задумана Анаукс, и того что с ней происходило в реальности. Я уже говорил, что Держава, в состав которой входила Анаукс, пребывала в состоянии стагнации. Это определяло все большие ограничения во всем: в финансировании науки, в условиях жизнеобеспечения людей. Со временем стала все более проявляться дифференциация среди анауксиев. Те из них, кто не проявляли успехов в науке, будь они в другом месте, ушли бы из этих Лабораторий и стали бы пытаться достичь успехов на других поприщах. В Анаукс же у них не было никакого выбора. И они вынуждены были оставаться в Лабораториях.
      - А почему бы им в таком случае вообще не покинуть Анаукс? - спросил Леафар. - Ведь если эта республика создана для науки, а некто, например, в науках не оправдал надежд своих и окружающих, то поезжай туда, где есть возможность выбора...
      - Ты, безусловно, прав, любезный друг, - говорит Ром. - Ты сказал все правильно, но только есть одно "но". Это "но" заключено именно в специфике системы жизнеобеспечения Анаукс. А суть ее состояла в том, что, как я тебе говорил ранее, когда Анаукс только создавалась, там были самые лучшие жилищные условия. Там каждая молодая семья получала отдельное жилище и знала перспективу его улучшения. Но жилище это не принадлежало анауксиям, его получившим. Оно принадлежало только самой Анаукс. И если кто-либо желал покинуть Анаукс, он должен был оставить жилище. А во всей Державе в других местах с жилищами было еще хуже. Так что ему не на что было рассчитывать. А у него семья, дети. Как быть, не на улицу же? Вот и держался он за это жилище. И, представь себе, в этой маленькой республике, где все на виду друг у друга, где всем все обо всех известно, два анауксия, которые приехали в одно и то же время, одного возраста, через десять - пятнадцать лет оказываются в совершенно разных условиях труда и жизни... Но так люди устроены, что они никогда не хотят признавать своих слабостей и поражений. И немалая доля тех анауксиев, которые не смогли состояться в науках, оправдывая отсутствие успехов в собственных глазах и в глазах окружающих, становились на извращенный путь поиска причин своих неудач. Этим не могла не воспользоваться Верхушка правящего ордена. В условиях наступления на принципы свободы и демократии правящему Ордену легче было создавать послушных и ручных членов общества даже в такой ранее строптивой республике, какой была Анаукс. Поэтому те, кто становился удобным, получали возможности повышать свой статус и все, что с ним связано, и без соответствующих успехов. И в Анаукс стали размываться критерии оценки труда светлоголовых. И это не могло не сказаться и на тех истинно светлоголовых, которые подавали большие надежды и уже достигали реальных успехов в науке.
      - Что ты имеешь в виду, любезный Ром? - спросил Леафар.
      - Объясняю. Представь себе молодого анауксия, который действительно начал с первых шагов достигать успехов в науке. Но для того чтобы получить высокий статус и связанные с ним блага, ему нужно пройти долгий путь защиты диссертаций, публикаций работ и так далее, и так далее. А тут представители верхушки правящего Ордена создали ему более ускоренный и облегченный путь достижения всего этого, если он будет послушным и к тому же помогать, участвуя активно во все сторонах угодной им деятельности.
       Конечно, немалая доля анауксиев устояла против таких соблазнов во имя высоких идеалов науки, но далеко не все. А те, кто не устояли, начали внедрять другую идеологию в научную жизнь. Им нужно было плодить побольше таких, как они, чтобы иметь взаимную поддержку, круговую поруку. Ведь известно, что одним из демократических принципов научной жизни является тайное голосование на научных собраниях по поводу защиты диссертаций, присуждения ученых степеней и присвоения нового статуса. Вот для этого им и нужны были везде свои. В этой атмосфере истинным светлоголовым приверженцам науки и честного пути становилось подчас очень душно в Анаукс. А деваться опять-таки было некуда. Во-первых, не хотелось покидать начатые исследования, круг коллег, с которыми они были связаны научной работой, и опять-таки к Анаукс они были привязаны жилищем. Образовывался своего рода замкнутый круг. И если ранее относительная замкнутость Анаукс была ее достоинством, преимуществом, позволяющим обеспечивать особую светлоголовую атмосферу свободы творчества, истинно научных критериев оценки их труда, то теперь эта же замкнутость Анаукс, превращаясь в свою противоположность, определяла атмосферу удушья, несвободы. И это в первую очередь коснулось прежнего предмета гордости Анаукс - объективных критериев оценки их успехов в науке. Они во многом начали стираться и смещаться. И Анаукс стала заедать зависть и вражда. И даже светлоголовые стали приобретать оттенки красных, коричневых и других не подобающих им цветов.
      - Любезный друг, объясни мне, какова же была роль тех романтиков, которые создавали Анаукс, тех "генералов", которые стояли у ее истоков и окружили себя армией светлоголовых "солдат"? Почему же они не противостояли этим явлениям?
       - О мой любезный друг, может быть, это самый простой и в то же время самый сложный вопрос, - ответил Ром, сжав губы в раздумье. - Те, кто стояли у истоков Анаукс, были самоотверженными учеными мужами. И искренне хотели реализовать идеалы свободы творчества и демократии в Анаукс. В том, что получилось, конечно, есть доля и их вины...
      - Ты, считаешь, любезный друг, что не они во всем виновны?
      - Их нельзя во всем обвинять. Анаукс, как тебе известно, входила в состав Державы, где правил известный тебе Орден. По законам, навязанным этим Орденом, большинство из основателей Анаукс были членами этого Ордена, и они не могли не выполнять его волю и не подчиняться его законам. Поэтому противостоять открыто сворачиванию свободы и демократии они не могли. Большинство руководителей Лабораторий пытались противостоять этому злу тем, что в реальной своей деятельности старались жить по законам нравственности и по возможности хранили демократические традиции в жизни своих Лабораторий. Но нередко они не все могли даже в своих Лабораториях, где были руководителями. Это случалось тогда, когда внутри их Лабораторий происходило размежевание среди анауксиев, немалая часть которых состояла в членах Ордена. И это им давало определенную независимость даже от руководства Лабораторий. Поэтому часто эти "генералы" не могли управлять своей армией и бывали, например, случаи, когда светлоголового ученика руководителя Лаборатории проваливали тайным голосованием при защите диссертации либо при решении вопроса о присуждении ему более высокого статуса. И таких примеров становилось все больше по мере усиления процесса дифференциации в среде анауксиев. Причем, чаще всего самые неприглядные в этом отношении явления происходили именно в Лабораториях тех руководителей, которые не состояли членами Ордена. И поэтому в определенном смысле наших с тобой "романтиков" - основателей Анаукс - можно виновными не считать.
      - Конечно, мой друг, - вставил с иронией в голосе Леафар.
      - Но сейчас, - продолжил Ром, не замечая иронии собеседника, - я бы хотел изложить тебе аспекты жизни Анаукс, которые явились прямым следствием недальновидности наших "генералов". Они в основном представляли точные, естественные и технические науки. Гуманитарные науки, их выводы и прогнозы они всерьез не принимали. Например, когда Анаукс только создавалась, экономисты и демографы в своих прогнозах предупреждали, что Анаукс будет иметь немало трудностей, когда изменится ее демографическая структура, связанная с увеличением числа ее жителей, постарением одних, повзрослением других и рождением третьих. И что малышам, которым сейчас достаточно детской люльки, через какое-то время нужно будет полноценное жилье и место работы. Но об этом тогда никто не хотел задумываться.
      Анаукс застраивали тогда, когда Правитель, пришедший на смену тирану, провозгласил, что через двадцать лет вся Держава будет представлять собой общество, где будет дано "всем все по потребностям". Потому в Анаукс возводились строения, которым нужно было выстоять ровно до того времени, когда наступит общество всеобщего благоденствия. Но как ты знаешь, общество благоденствия, задержавшись, уступило место глубокой стагнации, усугубившей как бытовые, так и научные аспекты жизни в республике.
      В это время над собеседниками возникает экран в экране, и на нем крупным планом академик Самсон Семенович Кутателадзе утверждает:
      - Знаете, чем СО АН неповторимо? Тем, что здесь начинали битву старые генералы, а продолжают молодые маршалы...
      Ром, повернувшись к Леафару, говорит:
      - Вот, ты имеешь возможность убедиться сам, сколь романтично и утопично они были настроены. А на самом деле с "молодыми маршалами" все обстоит гораздо сложнее. Дело в том, что те молодые солдаты, которые начинали с этими, по выражению Самсона Семеновича, "старыми генералами", еще сами до генералов не доросли. Они еще в самом зрелом возрасте, а им уже наступают на пятки их дети, которые сейчас в таком возрасте, как были их отцы, когда приехали в Анаукс. Тогда у их отцов никто не стоял на пути между ними самими и генералами. А у их детей стоят на пути их отцы. А мест не хватает не только для анауксиев с высоким статусом и связанных с ним привилегий, но и просто мест в Лабораториях недостаточно, ибо они не расширяются адекватно росту населения. А молодому поколению куда-то уезжать опять же сложно из-за жилищных и прочих проблем, - заключил Ром и глубоко вздохнул. - Всех проблем, мой друг, не перечислишь. И все в целом наряду с тем, о чем я говорил ранее, не могло не сказаться на результативности всей Анаукс как места, созданного для процветания наук.
      - Так что же ты хочешь сказать?..
      - Я не берусь делать обобщения... Конечно, многие Лаборатории поистине обогатили и державную, и мировую науку своими результатами. Но по тому, как этот эксперимент был задуман, как он начинался, он мог явить миру значительно больше.
      В это время над собеседниками на экране возникает известный в Академгородке интеллектуал, физик Юрий Иванович Кулаков.
      - Так вот, - говорит он, с выражением какого-то смущения и неловкости на лице, - Кембриджа и Геттингена не получилось у нас в Академгородке. Понимаете, цели, которые стояли у нас перед Академгородком, они были конечны. И они были слишком приземлены. Мы построили самый большой в мире оптический телескоп. Мы построили самый крупный ускоритель, но при этом мы не сделали ни одного большого открытия ни в астрономии, ни в астрофизике... То есть можно вкладывать гигантские средства, но они будут уходить в песок. На этом ускорителе не было найдено ни одной новой частицы, фактически не сделано ни одного крупного открытия...
      В кадре появляется большой, ставший объектом многих легенд кабинет академика Будкера, директора Института ядерной физики с его известным круглым столом, за которым по установленной им традиции ежедневно собирался "интеллектуальный центр" института. В кабинете никого нет, кроме уборщицы, которая расставляет вокруг стола стулья. А за кадром голос диктора произносит: "Открытое письмо академика Алексея Абрикосова (не слышно), возглавляющего теоретическую группу в национальной лаборатории (какой именно, не слышно) в США. Письмо адресовано коллегам, работающим в России. "Найти постоянную работу ученому на Западе всегда было сложно. Большинство российских ученых, перебравшихся на Запад, имеют временную работу. Они, как цыгане, кочуют по научным лабораториям в разных странах с одним, однако, непременным условием - обогнуть особую точку, которой является Россия, другие государства бывшего СССР. Домой предпочитают не заезжать еще из-за боязни преступности, которая начинается сразу же в Шереметьево. Уверен, что помогать науке там, в России, бессмысленно. Зарплату ученым можно поднять, но приборы и оборудование не привезешь. Сегодня для сохранения российской науки может быть только один рецепт: помочь всем талантливым ученым поскорее уехать из России, а на остальных махнуть рукой. Считают, я излишне резок, со мной многие спорят, но жизнь показывает, что я прав..." Чтение текста письма завершается, и на экране появляется стройный, моложавый, но совершенно седой человек, сидящий за большим письменным столом рабочего кабинета. За спиной ученого на стене висит портрет академика М. Лаврентьева. Лицо седовласого человека, отвечающего невидимым на экране репортерам, выражает возбуждение. Судя по всему, это директор Института гидродинамики, академик Титов.
      - Да это ж позор для государства, дорогие мои, - говорит он нервно и взволнованно жестикулируя. - Ну мне стыдно как русскому человеку за это, стыдно. В каком государстве я живу?! Ну Абрикосову хорошо, он уехал в Америку и написал оттуда статью. Плевал на вас и плевать будет. Хотя, может быть, в какой-то степени статья-то правдивая. Статья-то правдивая. У меня другая психология. Я не уеду. Поймите меня: стыдно... Это страшно, когда стыдно за свою страну...
      На экране стоящего на столе директора института телевизора возникают самые драматические сюжеты из фильма "Девять дней одного года", при которых главный герой подвергается смертельной дозе облучения.
      - Конечно, - говорит академик, указывая на экран, - здесь, конечно, все героизировано, романтизировано, понятно. Но это и есть в общем, так сказать, то, ради чего живет ученый. Но, вообще говоря, ему надо дать оборудование, его надо кормить, кормить его семью... Кому лучше стало? Мне, академику? Я прожил кое-как с семьей в этом году, потому что копаю свои пять соток картошки, потому что картошку покупать на рынке я, директор института, уже не могу. Это позор для нации!.. Если не копать картошку свою, денег для того, чтобы покупать на рынке, у меня уже нет.
      В кадре снова появляется кабинет Института ядерной физики. За круглым столом сидят мужчины разных возрастов. Наперебой произносимые ими реплики свидетельствуют о заботах, которыми переполнена их жизнь.
      - Есть институты, которые ничего не производят, - математики, да, математики в том числе, которые ничего не производят, а как организации не пропадают.
      - Мы говорим не про организацию и зарплату, а мы говорим про академическую науку.
      - Вот я хочу обратить внимание, что в этой статье Абрикосова есть слово "утечка мозгов", но оно уже набило оскомину, банальное слово: "утечка мозгов", но, мне кажется, самый главный капитал - это мозги Института ядерной физики, и прежде всего научные мозги. И говорить, что у нас все в порядке, по-моему, это неправильно, потому что даже если посмотреть на эту фотографию, (указывает на групповую фотографию на стене), то, как говорится, кроме грусти, она ничего не вызывает. Это самое главное, что там девяносто пять процентов - это люди, которые уехали от нас насовсем.
      - На фотографии их всего двадцать процентов.
      - Ну что вы говорите, что вы говорите: шесть человек там точно уехало, а остальные изо всех сил стараются там остаться. Поэтому самое главное - это утечка мозгов, и в том числе из нашего института. И она, хочу сказать, она уже значительна, потому что теоротдела у нас уже нет, у нас уже нету, теоргруппы плазмы у нас уже нету. Теперь многих специалистов высокого класса из экспериментаторов нет. Но для нас, в отличие от химических институтов, где в одиночку работают, и, в отличие от математики, где в одиночку сидят за столами, один, как говорится исчез, ну ничего. Мы же работаем в связке. Мы же работаем, наша жизнь содержится в основном за счет крупных комплексов и установок. На любой крупной установке нужно иметь критическую массу. Прежде всего тех самых мозгов - научных сотрудников, от которых все идет, как говорится: и идеи, и решения научные, и потом, можно сказать, задания и конструкторам, и экспериментальному производству. Вот как только их станет меньше какого-то количества на крупных комплексах, не будет у нас крупных комплексов. Не будет у нас крупных установок, не будет у нас Института ядерной физики. Это все равно как актеры в театре. Банальная ситуация: нет актеров - нет и театра. Пусть великолепная будет инфраструктура - не будет театра. Вот у нас не будет научных сотрудников квалифицированных, и все, нету ничего... Вот у меня очередной молодой научный сотрудник собирается уходить. По двум причинам: первое - не хватает зарплаты на содержание семьи... и отсутствие перспективы с жильем. Мы три года его студентом готовили целевым образом. Два года - научным сотрудником. Пять лет впустую и так далее...
      - Все правильно.
      - Так ты за Абрикосова или против?
      - Ну, простите, с Абрикосовым трудно согласиться. Я бы сказал так, что в этом есть определенная мораль. Пусть он имеет свое мнение. Но когда вот это появляется на весь мир, в том числе и на нашем столе, - это безнравственно. Если ему не нравится, если ему все отвратительно и противно, возможно, обидели... Правда, академиком стал он, никто его не держал. Мне кажется, что он не был обижен. Писать, что у всех одна мечта, чтоб, не дай бог, никогда не ступить в аэропорт Шереметьево, где, в общем-то, плохо, конечно... простите.
      - Ну, если этот цех стране не нужен. Он обижается на страну в целом. Никуда мы не денемся...
      - Он считает, что цех теоретиков стране не нужен.
      - Мало ли что он там считает.
      - Ну, неправильно. Мало ли какое там сиюминутное конъюнктурное правительство считает.
      На экране крупным планом высвечиваются двое из сидящих за столом, которые ведут беседу между собой:
      - Не умрем.
      - Умрем, если через две недели тебе перестанут платить зарплату.
      - Ты это плохо себе представляешь.
      - Я, наоборот, хорошо это себе представляю.
      - Зарплату через две недели не перестанут платить.
      - Если ты о ней сам не позаботишься.
      - Ты же не можешь сам позаботиться о своей зарплате.
      - Могу.
      - Каким образом? Через что? Через сдачу чего-то в наем?
      - Естественно!
      - Нет, извини меня, найдутся очень шустрые мальчики.
      - Где?
      - Которые по лабораториям, которые в экспериментальном производстве, которых больше, чем тебя, численно.
      - Подожди.
      - У них же такое право голоса, как у тебя. Они быстро это все "прихватизируют" в отличие от тебя, пока ты в этом всем разберешься, тебя уже не будет.
      - Ты пессимист в этом плане.
      - Я не пессимист, я реально смотрю на вещи.
      Снова появляются Леафар и Ром.
      - Из того, что ты мне поведал, - говорит Леафар, - следует, что ваша жизнь в Анаукс была подобна армейской. То есть ваша задача состояла в том, чтобы верой и правдой служить науке. Остальное - уже не ваша забота. За вас думали другие - как обеспечить вам условия для "службы" и материальные блага, которые зависели строго от чина. Но все же есть самое существенное отличие между образом жизни Анаукс и образом жизни в армии. А армии даже в самые мирные и спокойные времена всегда присутствует дух борьбы, дух постоянного напряжения, обусловливающего необходимость быть готовым к отстаиванию тех принципов и идеалов, для которых каждая конкретная армия существует. В Анаукс образ жизни не предполагал наличие такой необходимости. Вот почему, когда наступило время, требующее борьбы за сохранение...
      В это время на экране меняется сюжет и в кадре появляется Михаил Алексеевич Лаврентьев. Он, гордо улыбаясь, стоит в торжественной позе за кафедрой и с пафосом провозглашает:
      - Я испытываю глубокое удовлетворение оттого, что мне довелось участвовать в организации научных центров в Сибири и на Дальнем Востоке, в мобилизации науки на решение больших проблем развития этого богатейшего края. В год двадцатилетия Сибирского отделения его деятельность была рассмотрена Центральным Комитетом КПСС. В принятом постановлении говорится: "Сибирское отделение Академии наук СССР с его институтами, филиалами, опытно-производственными отделениями стало крупным научным центром"... - После завершения чтения фрагментов этого постановления Михаил Алексеевич заключает: - Все мы, кто участвовал, и участвуют в создании и работе Сибирского отделения, горды такой высокой оценкой. Она означает, что крупный государственный эксперимент, начатый в 1957 году с образованием в Сибири мощного научного центра, привел к успеху...
      На смену Лаврентьеву экран являет крупным планом портрет академика Коптюга. Лицо выражает озабоченность и усталость. Под фотографией бегущие буквы слагаются в текст: "Валентин Афанасьевич Коптюг возглавлял Сибирское отделение семнадцать лет. И выпали на долю третьего председателя такие испытания, которые первым двум - Михаилу Алексеевичу Лаврентьеву и Гурию Ивановичу Марчуку - и в кошмарном сне не могли явиться. Науке - голодный паек. Конвульсии бесплатного образования. Непомерные счета за "инфраструктуру" от ошалевших в борьбе за выживание ведомств. Утечка, утечка, утечка мозгов, созидательной энергии, надежд на нормальное развитие страны, безоглядно наживающей новые недуги - вместо разумного лечения старых..."
      На экране меняется сюжет, и новый кадр представляет украшенную атрибутикой государственного праздника улицу Академгородка. На площадке у дома культуры "Академия", на котором транспарант со словами: "С праздником" стоит группа пожилых людей, очевидно, ветеранов, одетых в весьма унылую верхнюю одежду весенне-осеннего сезона (плащи, куртки). Их лица и лица, стоящих у подножья ступенек слушателей щемяще грустны и усталы. Несоответствие всего этого словам исполняемой ими под гармошку песни могло бы послужить иллюстрацией лицемерным догмам, в которых прошла их молодость, когда они сеяли так и не проросшие мечты и надежды на достойную жизнь.
      
       Посидим по-хорошему,
       Пусть виски запорошены,
       На земле жили-пожили мы не зря.
      
      Улица с ее обитателями с экрана исчезает.
      - Так какой же ответ ты бы дал названию своей книги, любезный друг мой, - обратился Леафар к Рому, как только они вновь появились на экране. - Все же, как ты думаешь, создание Анаукс, сама эта идея - утопична или идея вполне реалистична, но в этой Державе просто не было условий для ее реализации?
      - Я долго думал над этим, но не пришел еще к заключительному ответу. Я могу с тобой поделиться лишь своими рассуждениями. - Ром немного передохнул и продолжил: - Ну давай представим, что такую Анаукс решили бы создать в какой-нибудь другой, традиционно демократической, благополучной, богатой Державе...
      - Я полагаю, что там это вообще нереально, даже немыслимо, - сказал Леафар, - ибо в демократической стране никто бы не согласился с такой формой материального вознаграждения за труд, какая существует в Анаукс, не согласился бы с тем чтобы ему кто-то определял размер жилища, условия приобретения продуктов питания и так далее, чтобы ограничивали какую-либо свободу...
      - Я понимаю, - сказал Ром, - но согласись, что, с точки зрения организации научных исследований, сотрудничества ученых, создание такого комплексного центра, где ученые разных направлений науки имели такую уникальную возможность совместно...
      - Извини, любезный друг, может, тогда, в той Державе это и имело какой-то смысл... Хотя я не совсем уверен, что это столь значимо для создания комплексных проектов, взаимодействия и так далее, ибо в таких случаях для ученых, очевидно, не так уж принципиально: перейдет он дорогу для встречи с коллегой или доберется до коллег каким-то транспортом. К тому же я не думаю, что все научные взаимосвязи каждой Лаборатории Анаукс замыкались только на Лабораториях самой Анаукс. Очевидно, что они распространялись и на другие города, как Державы, так и за ее пределами. Так что эта географическая близость не так уж принципиальна. А если говорить о современности, то при нынешних средствах коммуникации это уже вообще не имеет смысла. Сейчас можно, не выходя из кабинета, ощущать себя связанным со всем миром и получать какую угодно информацию...
      - Ты, конечно прав, но ничто не заменит людям сам факт непосредственного общения...
      - Я согласен, мой друг, но для этого и устраиваются такие симпозиумы, где мы с тобой сейчас пребываем.
      - Но мы, любезный коллега, - сказал запальчиво Ром, - говорим о разных предметах. Когда я говорю о непосредственном общении, то имею в виду ту интеллектуальную ауру, интеллектуальный воздух, которым была наполнена Анаукс. Это трудно передать словами, но, поверь, что у анауксов даже лица были особенные, одухотворенные.
      Снова возникает экран в экране. Седовласый мужчина неопределенного возраста, подтянутый, в голубых джинсах и белой футболке, стоя у дерева, говорит:
      - Понимаете, вот говорят, что мы - жители Городка. Но нет, это неверно. Не мы жили в Городке, а Городок жил в нас... Городковцы создавали эту маленькую страну для себя. Поэтому их не страшили никакие трудности. И если б не в Сибири, то где-то что-то подобное бы появилось на свет. Ведь это же не случайно, что Кукин написал свою знаменитую песню "Город"... Это само по себе поразительное доказательство того, что что-то подобное Городку было уже спроектировано в сознании тех, кто нес в себе искры романтики того времени...
      Сюжет на экране меняется, и в кадре появляется пустой конференц-зал Дома ученых. За кадром звучит голос Кукина:
      - Я написал эту песню до того, как узнал, что на свете есть Академгородок. Однажды я туда попал. Я понял, что эту песню можно как раз посвятить Академгородку.
      
       Горы далекие, горы, туманные горы...
       И улетающий и убегающий снег.
       Если вы знаете, где-то есть город, город
       Если вы помните, он не для всех, не для всех.
       Странные люди заполнили весь этот город:
       Мысли у них поперек и слова поперек.
       И в разговорах они признают только споры,
       И никуда не выходит оттуда дорог.
       Поездом - нет, поездом мне не доехать
       И самолетом тем более не долететь.
       Он задрожит миражом и откликнется эхом,
       И я найду, я хочу, и мне надо хотеть.
      
      Снова на экране смена сюжета, и на скамейке сидят Ром и Леафар.
      - Если б ты знал, мой друг, - говорит крайне эмоционально, даже сентиментально Ром, - как сильна ностальгия у меня по тому времени. Это трудно передать, но я бы отдал многое, чтобы мои дети имели счастье окунуться, пожить в этой атмосфере...
      - Мой любезнейший друг, если б ты задумывался, то понял, что невозможно ту "неповторимую" атмосферу начала жизни Анаукс повторить, потому что ты сам сказал, что она неповторима. Правильно говорят, что не вы жили в Анаукс, а Анаукс жила в вас. В другом поколении уже будет жить другая республика, и она не может не отличаться от той, которая жила в вас, потому что это поколение отличается от вашего. Анаукс была прекрасна тем первым мигом своей жизни. Это одноразовое, с очень ограниченным временным периодом жизни создание. Такова жизнь, которую нельзя остановить в ее вечном движении. В этом и была, очевидно, утопичность Анаукс, что ее основатели просто не задумывались над этим. Они жили как бы сегодняшним днем.
      - Но их мечты были устремлены в будущее, - вставил Ром.
      - Вот в этом и парадокс, - сказал Леафар, - абстрактно они грезили о будущем, а конкретно...
      Беседа прерывается появлением Анатолия Бурштейна и Замиры Ибрагимовой. Попивая чай, они о чем-то вспоминают.
      - Да, - говорит Анатолий Израилевич, - во всем, что мы делали, конечно, было немало романтики, характерной для того времени. Будущее представлялось только лучшим, а в Академгородке и вовсе прекрасным.
      - Очень грустно, - говорит Замира, устремляя куда-то - то ли в прошлое, то ли в будущее свои жгучие, пронзительные, прекрасные очи. - Потому что не мне бы сидеть перед этим объективом. Были люди подостойнее, поярче, поинтереснее меня. Они могли рассказывать, чего хотели, что делали и оценивать получившееся...
      
      
      
      Глава 2. Остров сокровищ
      
      
      Мороз проникал во все щели окон и дверей автобуса, и холод сковал все тело. Эта нудная поездка продолжалась уже около получаса, и Инге казалось, что ей не будет конца. Зато закутанная в тяжелую клетчатую шаль поверх шубки и валенок разрумянившаяся Анюта, вертясь на коленях у папы, громко распевала: "Пусть всегда будет солнце, пусть всегда будет мама, пусть всегда будет небо, пусть всегда буду я!". Вскоре за окнами в темноте, разжиженной густыми снежинками, сквозь деревья замелькали огоньки окон, и через короткое время автобус остановился.
      - Вот и приехали, - сказал весело Александр и, выждав, пока выйдут с трудом поднимающиеся с передних мест замерзшие, как и он, пассажиры, проскочил вперед с Анютой и, подав руку жене, помог ей сойти со ступенек. - Это совсем близко. Буквально несколько шагов, - сказал бодрым тоном Саша, желая хоть "морально" обогреть оцепеневшую от мороза жену. Это "совсем близко" оказалось труднодоступным. Пришлось долго плутать на пятачке микрорайона с однотипными домами в поисках того из них, в котором живут Максимовы. - Я здесь был всего раз, правда, в дневное время, - словно извиняясь, сказал Саша. - И ей-богу, был убежден, что найду сразу же. − Видно было, что он и сам в отчаянье от жалости к своим замерзающим "женщинам".
      - Судя по всему, вы по тому же адресу, что и я, - услышали они за спиной мужской голос. - К Максимовым?
      - Да-да, - сказал обрадованно Саша.
      - Так вы уже у цели. Вот их подъезд, заходите и прямо на четвертый этаж. А там вам уже не нужно будет искать, по шуму-гаму распознаете нашу компанию, - сказал он.
      Не помня себя от холода, Инга переступила порог подъезда, теплый воздух которого принес ощущение, подобное сбывшемуся счастью.
      - Меня зовут Юра Федоров. А вы откуда такие накутанные? - спросил он весело, догоняя устремившегося вверх с Анютой на руках Сашу.
      - А мы из города. Долго ждали автобус в городе, потом плутали здесь, вот мои "дамы" и замерзли совсем. Ну, как ты, отходишь? - спросил тут же Саша, обернувшись к Инге.
      - Да, ничего страшного, все нормально, - ответила она, уже в который раз убедившись в том, что самое большое блаженство из всех возможных - это замерзшему человеку оказаться в тепле. Как только они нажали кнопку звонка, открылась дверь и радостная орава таких же, как они, молодых людей окружила их дружелюбными возгласами приветствий.
      Высокая, стройная, с густой копной вьющихся волос женщина со сверкающей радостью улыбкой, протянув руку, представилась:
      − Я - Мария. Пожалуйста, раздевайтесь, располагайтесь. Сапоги можете оставить здесь, прямо под вешалкой, - указала она на протянувшиеся вдоль коридорчика крючки, уже почти все нагруженные верхней одеждой гостей. Затем присела на корточки, обращаясь к Анюте: - А тебя как зовут?
      - Анюта, - довольная собой, произнесла девочка.
      - А сколько тебе лет?
      - Два годика, - с самодовольством ответила малютка.
      - Уже два годика! Ты совсем взрослая! Скоро мы тебя отведем туда, где много друзей. Вы не беспокойтесь, - обратилась Мария к Инге, уловив ее вопросительный взгляд, - это у нас такой порядок. Мы всегда во время больших сборищ отводим всех детишек в одно какое-то место. Сегодня - это будет у Зелинских, которые живут прямо под нами. Они скоро зайдут.
      - А кто же за ними смотрит? - спросил Инга, ощущая какое-то недоверие к такому способу избавления от детей во имя собственного удовольствия.
      - А вот пройдемте, - сказала Мария, выражая искреннее желание расположить к себе новую знакомую.
      Едва засунув еще не отошедшие от мороза ноги в туфли, которые взяла с собой на смену не очень новым и не очень красивым сапогам, Инга медленно последовала за хозяйкой. Сделав два шага из крошечного коридорчика хрущевской трехкомнатной "распашонки", они оказались в кухне, заполненной запахом салата "Оливье". На стекле внешней стороны кухонной двери, висел список фамилий, среди которых Инга увидела и их.
      - Вот это - список, следуя которому наши папы будут, сменяя друг друга, смотреть за детишками. Детишек сегодня у нас немало и разных возрастов: от одного года до восьми лет. Папы попеременно будут читать им книжки, играть в игры, а потом уложат спать. Но при этом и спящие детишки будут под непрерывным наблюдением пап. Поскольку нас много, то каждому папе придется быть с ними полчаса. Так что никто из них и не почувствует неудобств и ни у кого из нас не будет повода заскучать за своей половинкой,- завершила Мария игривой улыбнувшись.
      - Интересно, очень интересно, прямо как в кино, - сказала Инга, глядя на список, как на диковинку.
      - Да, это мы все придумали, чтобы с одной стороны не отказывать себе в роскоши общения друг с другом. Ведь наши посиделки-это и продолжение нашей работы, и наше главное развлечение. Вы все сами поймете. Ведь у нас здесь почти ни у кого нет родителей, бабушек и дедушек. Мы здесь, чтобы жить самостоятельно, ни на кого не возлагая своих забот.
      - А как же вы обходитесь, если, например, ребенок заболел и его нельзя отправить в сад или в ясли, кто вам помогает? - спросила Инга.
      - О, это - просто. Никаких проблем, потому что все наши пары работают здесь в Академгородке, а большинство и в одном институте. А здесь в Академии Наук нет строгого режима дня. Ведь в науке все равно все работают по двадцать четыре часа в сутки, и нас никто не гоняет палкой отсиживать часы. Поэтому когда нужно посидеть с ребенком дома, мы ходим в институт по очереди. Например, утром муж, после обеда - жена, или наоборот. Даже если они работают в разных инстиутах.Здесь все знают, понимают и верны этой установившейся у нас замечательной традиции.
      В это время подошел высокий, стройный, под стать супруге, хозяин и с искренней доброжелательностью представился, слегка поклонившись, как актер перед публикой:
      - Павел! Рад, что вы добрались благополучно. Я понимаю, что это нелегко в такую погоду. Но все же замечательно, что вы с нами в этот вечер. У нас здесь сегодня в основном те, кого относят к "физикам" по известной классификации, то есть представители точных и естественных наук, а точнее - химики и некоторые примкнувшие к ним математики, - при этом он, слегка подмигнув, положил руку на плечо Саше, дав понять, что именно его он имеет в виду. − А "лириком", очевидно, придется быть вам, Инга. Ведь, насколько мне известно, вы гуманитарий и будете единственной среди нас - чудаков, сухих и зацикленных на формулах, - он улыбнулся, не разжимая губ. - Мне также известно из достоверных источников, - продолжал Павел, - что Саше уже выделили квартиру, и вы скоро будете жить по соседству. Это прекрасно! Вот с наступлением весны сразу же отправимся в лес за медунками. Ну что ж, пора представить вас нашей компании.
      Инга дружелюбно улыбнулась, и они, выйдя из кухни, оказались в средней, самой большой, примерно 17 кв. м комнате. Здесь стоял диван, рядом, у окна - маленький треугольный неполированный журнальный столик с двумя креслами, напоминающими большие круглые пиалы на тонких металлических подставках-ножках. В противоположном от дивана углу на другом журнальном столике стоял небольшой телевизор "Рекорд" с антенной-усиками. Дощатый пол с большими щелями был покрыт светло-коричневой, уже отбитой местами краской. Стены были увешаны стенгазетами, посвященными торжеству, фотографии хозяина - виновника торжества - были вмонтированы в картинки, вырезанные из журналов и газет. В результате Павел представал то королем, то известным ученым - классиком прошлых веков, то чемпионом на пьедестале почета, то дворником, то на лошадях, то на верблюдах, и т. д. Все сопровождалось смешными надписями и ремарками.
      Из-за малого количества мебели комната казалась большой и вмещала человек сорок гостей. Все они говорили на профессиональные темы. Громкое звучание научной терминологии вперемешку с модными здесь словечками вроде: "старик" в обращении друг к другу, выражениями типа "раскрутил проблему на всю катушку" и непрерывный хохот от шуток создавали атмосферу какой-то праздничной феерии. Бросалось в глаза, что все присутствующие очень симпатичные, даже красивые внешне - как, будто их отбирали не только по научным успехам, а и по внешним данным. Женщины − красиво одетые, подтянутые, свежие, готовые расхохотаться, поддержать шутку по любому поводу, что иллюстрировало их психологический комфорт и удовлетворенность жизнью.
      Все тут же окружили новых гостей и, представившись, дали волю своему доброжелательному, какому-то особенному, солидарному любопытству: откуда приехали, какой вуз, аспирантуру кончали, кто научный руководитель, какие научные планы после защиты диссертации, в каких походах бывали, о горах, о лыжах, - обо всем, что не имело никакого отношения к Инге и ее жизни. И потому, где всерьез, а где со свойственным ему юмором на все вопросы отвечал Саша. Инга, с одной стороны, испытывала ощущение восторга от всей атмосферы дружелюбия и искренней человеческой влюблённостью друг в друга, которую распространяли и на нее, впервые оказавшуюся среди них. С другой стороны, ее охватывала тревога от ощущения присутствия на чужом празднике, ощущения ущербности рядом с этими ее ровесниками, зажженными далекой от нее наукой, осознанием своей нужности и наполненными ясностью творческих перспектив. Все и здесь было какой-то концентрация всего того, что было не ее: и профессия этих людей, и предмет их разговоров, и планы - все было далекое, незнакомое, недосягаемое. Она очень любила свою профессию, ее влекли гуманитарные науки, которые ей всегда виделись более важными, более значимыми, а их представителей относила к элите общества. А сейчас словно все перевернулось в ее сознании. Вот именно то, чем они занимаются, о чем говорят - это и есть подлинная наука,- вдруг стала она рассуждать молча, все более погружаюсь в ощущение свое второсортности здесь.
      Она никогда ранее не знала такого состояния глубокого объективного несоответствия между собой и средой. Везде в разных коллективах и компаниях, где ей приходилось бывать, она была в худшем случае на равных, но в большинстве случаев ее выделяли. Здесь, ей казалось, во всем были такие критерии, которым она ни в чем не соответствовала. Здесь человек виделся только в единстве со степенью его включенности в науку, причем науку ею непостижимую. И эта наука не является для них работой. Это их образ жизни, в который она никогда не сможет включиться, потому что у нее другая работа, другая профессия, которая здесь, в Академгородке, судя по репликам, да и той скудной информации, которая у нее была, - нечто вспомогательное, второсортное. Чтобы как-то скрыть тягостные чувства, все более овладевавшие ею и усиливающиеся незнанием, о чем говорить с этими улыбающимися ей людьми, она стала заниматься с Анютой, которую вот-вот должны были отвести к Зелинским. Вскоре пришли сами Зелинские.
      Довольно упитанная, но с изумительной фигурой блондинка, сопровождая каждое слово легким смешком, сначала подошла к Анюте и, спросив ее имя, сообщила, что у нее тоже двое детишек: дочка Светланка - полтора года, и трехлетний сын Степка. Они вместе со всеми детишками очень ждут Анюту у них дома, где ей будет очень весело. Затем, повернувшись к Инге с Сашей, в той же смешливой манере сказала:
      - Я - Каля Зелинская, а это - Коля Зелинский - мой муж. Видите, у нас почти одинаковые имена, потому меня часто называют Колей, а его Калей. Ему это, кстати, нравится, потому он часто ходит дома в переднике. Он отменный кулинар и любит готовить, особенно цыплята - табака и пирожные "безе". У меня они почему-то никогда не поднимаются, сколько бы я ни взбивала эти белки. А у него такое получается - язык можно проглотить. Да вы в этом убедитесь сегодня. Правда, несмотря на любовь к пирожным, он почему-то тощий - она похлопала мужа по животу, - а я вот поправляюсь. Еще одна деталь: хоть он и Николай Дмитриевич, но прошу его не путать с академиком Зелинским. Академик Николай Дмитриевич Зелинский, химик-органик, закончил Новороссийский университет, а мой Николай Дмитриевич Зелинский, тоже химик-органик, закончил Новосибирский университет, причем первый выпуск.
      Эта шутка, судя по всему, присутствующим была хорошо известна, но все весело смеялись в знак солидарности с Калей.
      - Ну что, Калерия Ивановна, - сказал Павел, - водка уже скисает. Я думаю, пора отводить Анюту, а то с минуту на минуту должен явиться академик.
      - Да-да, правильно, Павлуша, - сказала Каля и тут же обратилась к мужу: - Коленька, отведи Анюту, пожалуйста.
      - Да, а чья сейчас очередь? - спросила с улыбкой Мария. - Уже полчаса прошло, и пора на смену.
      - Я, я должен идти, - сказал Виктор Степанков и отдал, как солдат, честь.
      Инга настроилась на то, что ей придется тоже сопровождать Анюту, обычно настороженно относящуюся к новым знакомым-взрослым. Но дети, как животные, всегда чувствуют искреннюю доброжелательность. Потому Анюта, к удивлению родителей, без колебаний вверила свою ручонку Коле и покорно отправилась с ним на свою детскую "гулянку" этажом ниже. Когда Анюта ушла, Инга тихо спросила мужа:
      - Это, правда, что сюда придет академик?
      - Я, право же не знаю сам, - пожал плечами муж.
      Павел, как внимательный хозяин, следивший за настроением новых гостей, очевидно, догадался, о чем Инга спрашивает мужа, и сказал:
      - Инга, ты слышала об академике Борескове? Георгий Константинович - удивительный человек, как говорится, чистых голубых кровей и к тому же тезка маршала Георгия Константиновича Жукова. То ли это случайное совпадение, то ли такое сочетание имени и отчества есть признак породы, кто знает? И вовсе не имеет принципиального значения, что Боресков родился в потомственной дворянской семьей, а Жуков - в семье крестьянина-бедняка. Здесь не это важно: человеческая порода - это что-то от Бога, хотя я, пардон, - рассмеялся Павел, приложив руку к груди, - чистой воды атеист. Кандидатский экзамен по марксистской философии сдал на отлично. Но речь не обо мне, а о нашем любимом шефе.
      - В любой русской энциклопедии, начиная с прошлого века, - вставил Вася Мелешин, - вы найдете имя его деда Михаила Матвеевича Борескова, генерал-лейтенанта русской армии, военного инженера. Во время Крымской войны он занимался установкой минных заграждений в устьях Дуная и Буга. И отец Борескова был генералом царской армии.
      - Да, мы забыли главное сказать, - вмешалась серьезная, по-спортивному подтянутая Катя Степанкова, - Георгий Константинович - одессит, как и я с Павлом!
      - Ну не совсем одессит, - уточнил тот же голос сбоку.
      - В общем-то, да, - поправилась Катя, - он родился не в Одессе, а кончил Одесский Политех и научную свою карьеру начинал именно там. Говорят, весь институт, где он работал в то время, закрыли, а его, еще совсем молодого, двадцати пяти лет, с лабораторией перевели в Москву. Для меня он вообще олицетворение истинного ученого. Вся его карьера - свидетельство тому.
      − Представь себе, - перебил Катю Вася, - с таким дворянским происхождением он дорос до академика, директора института, не будучи членом КПСС.
       В это время раздался звонок, и все словно подтянулись, выпрямились. Павел открыл дверь, и в комнату вошел чуть выше среднего роста, стройный, лет шестидесяти мужчина с тонкими чертами лица и белой, холеной кожей без единой морщинки. Он ловко снял белый шерстяной шарф, элегантное раиновое пальто и, повесив их на свободный крючок, остановился у висевшего здесь же небольшого зеркала, чтобы причесать красиво вьющуюся седую шевелюру. Затем академик направился к столпившейся в ожидании его молодежи, и каждой из женщин поцеловал руку, сказав что-то в знак приветствия. Когда он подошел к Инге и Саше, Павел прокомментировал:
      А это Инга, супруга Александра. Она у нас единственный гуманитарий - Георгий Константинович, - это мои новые друзья. Саша - он мой земляк, одессит, математик, и у нас вполне реальные планы на совместные работы. Он скоро защищает диссертацию и переезжает в Городок работать в Институте математики.
      Поприветствовав всех, Георгий Константинович как знаток здешних правил подошел к списку пап и спросил с задором в глазах:
      - И кто же у нас следующий дежурный папа?
      - Я! - сказал, весело улыбаясь, Веня Табаков, - вот скоро иду на смену.
      - Итак, все в сборе, пора к столу, - сказал Павел, направившись к столам и предлагая всем следовать за ним.
      Стол занимал оба "рукава" квартиры-распашонки. Собственно, это был не стол, а доски, положенные на два небольших обеденных столика, за которыми ели в обычные дни. В каждой из этих небольших прямоугольных комнат одна стена от окна до двери, с пола до потолка была полностью занята самодельными стеллажами с книгами. В левой, чуть большей комнате у противоположной стеллажам стенки стоял диван-кровать и тут же в углу у окна небольшой письменный стол, над которым висели лесенкой три книжные полки. В правой, меньшей комнате, напротив стеллажей одна за другой стояли две кушетки для детей. А у окна, между стеллажами и кушетками, - маленький складной секретер, при открытии дверцы которого выдвигалась доска с ножкой-подставкой, которая образовывала столик. В глубине, под столиком были полки и ящички для игрушек. Сейчас секретер был закрыт, и на нем стояли бутылки с напитками. Каждый стол был чуть длинней самой комнаты и потому, выступая в маленькую нишу между "рукавами" "распашонки", образовывал единый огромный стол с маленьким проемом между ними для прохода. С одной стороны столов в качестве сидений использовались диван-кровать, кушетки и стулья, с другой - уложенные на редко расставленные табуретки доски, которые образовывали большие длинные скамейки. Столы были полны разных блюд, приготовленных хозяйкой с помощью нескольких из присутствующих на празднике женщин. Сервировка отражала концепцию быта Академгородка, ниспровергающего все "мещанские" пристрастия. Несколько хрустальных рюмок, серебряных ложечек и фарфоровых чашек, - очевидно, вложенные мамами в чемоданы либо взятые на память свадебные подарки, - чувствовали себя здесь неуместными, вычурными и даже смешными рядом с мисками и простыми вилками, ложками, ножами и гранеными стаканами. Стол был накрыт скатертями разного вида, цвета и рисунка.
      Когда все расселись и наполнили бокалы, академик предложил первый тост за успешную защиту Павлом кандидатской диссертации. Затем, взяв на себя роль тамады, он с очень веселыми комментариями предоставлял слово для тоста всем сидящим за столом. Тосты произносились по часовой стрелке, начиная от Георгия Константиновича. Пили за соискателя и его дальнейшие успехи в науке, за его родителей, жену и детей, за химию, математику, физику, за родной институт, за походы, за "научных" прекрасных дам и просто за разные стороны жизни и любви к ней. И все тосты облачались в сюжеты притч, историй, анекдотов, отражающих филигранную работу ума, смекалки, находчивости. Пили понемногу, и никто не пьянел, сохраняя хорошую форму и приподнятое настроение. Поскольку Инга, сидя справа от академика, замыкала этот часовой круг, она вначале даже не думала о своем тосте. Но когда "стрелка" стала приближаться вплотную, она начала волноваться, не зная, что ей сказать, да еще при академике и на фоне того остроумия, которым блистали собравшиеся здесь интеллектуалы до которых, как ей казалось, ей не дотянуться. И вот слово предоставлено сидящему рядом с ней справа Вене Табакову. Он, нисколько не раздумывая, сказал:
      - Вы знаете, что я люблю собирать разные интересные изречения выдающихся людей. Так вот: Антуан де Сент Экзюпери сказал, что из всех видов роскоши самая бесценная - это роскошь человеческого общения. Я счастлив, что судьба привела меня в Академгородок, где мы одарены этой бесценной роскошью. И это единственная роскошь, которая достойна того, чтобы ее приумножать. Так выпьем за сохранение нашего богатства!
      - Ура! Ура, за приумножение нашей роскоши! - закричали все дружно, сдвигая бокалы навстречу друг другу. Этот тост принес спасение, и Инге сразу стало ясно, о чем говорить. Когда Георгий Константинович предоставил ей слово, она, уже не чувствуя никакого волнения, спокойно произнесла:
      - Вениамин только что сказал, что Академгородок щедро наделяет всех роскошью общения. То, что я увидела сегодня, позволяет мне утверждать, что это действительно роскошь, это действительно бесценные сокровища. И я хочу предложить тост за необыкновенный, уникальный остров! За Остров сокровищ - за Академгородок!
      Все дружно встали с мест с поднятыми бокалами и, подхватив это столь соответствующее их восприятию Академгородка название, закричали:
      - За Остров сокровищ! За наш Остров сокровищ. Ура! Ура!
      Когда был объявлен небольшой перерыв между закусками и горячим и все встали из-за стола, Инга почувствовала себя в центре внимания. Женщины дружелюбно улыбались, пытаясь поближе узнать ее, а мужчины наперебой приглашали танцевать под включенную радиолу. Осмелев от неожиданного успеха и внимания, Инга как своя, прошла на кухню, где женщины не могли прийти к согласию, убрать ли вилки и ножи или оставить их на столе при подаче плова.
      - Понимаешь Инга, - говорила с запалом Элла Табакова, - я приготовила настоящий среднеазиатский плов. Смотри: каждая рисинка самостоятельная. Очень редко такой плов получается. А вот сегодня получился, посмотри: он, словно он весь дышит. Его нужно есть руками - в этом весь смак. А они говорят, что такой аристократ, как Боресков, не будет, есть руками и неудобно его ставить в неловкое положение.
      - Знаете что, - сказала Инга, чувствуя прилив сил и взыгравшую в ней находчивость, - я предлагаю компромисс: оставьте приборы, как бы невзначай, мол, забыли убрать. Но объявите, что плов нужно есть только руками. И вы посмотрите на реакцию окружающих. Может, не только Боресков не захочет, есть руками.
      - Здорово. Инга, ты хорошо придумала, - сказали хозяйки, обрадованные найденным решением.
      Они вывалили благоухающий плов в большую белую эмалированную миску и дали Инге, чтобы она поставила его на стол, за которым большинство гостей уже сидело в ожидании горячего. Как только Инга вышла из кухни, она столкнулась с академиком, который тут же взял у нее миску и поставил на стол со словами:
      - Это настоящий среднеазиатский плов, и его следует, есть только руками.
      Инга, оживленная вбежала на кухню.
      - Девчонки, девчонки. Вы слышали?!
      - Да-да, - сказала обрадованная Мария и, обратившись к стоящему рядом мужу, добавила: - Ну давай, Паша, готовься.
      Паша присел на корточки, и Элла с Калей закрутили у него на голове вафельное полотенце в виде чалмы. На правую руку они набросили ему белое полотенце. Взяв глубокую белую эмалированную кастрюлю с теплой, слегка подмыленной водой, виновник торжества, смешно вышагивая, подошел к столу. Под всеобщий хохот он, как мог, протискивался в узком пространстве между сиденьями и стеллажами, дав возможность каждому обмакнуть руки и вытереть их полотенцем.
      После плова снова вернулись в центральную комнату, где все расселись, кто на пол, кто на диваны, кресла или тумбочки. Павел объявил, что начинается конкурс на лучшее определение того, что есть защита диссертации. Формулировку нужно было оформить письменно и анонимно. Каждому раздали одинаковые клочки бумаги, которые после произведенной в них записи сворачивались в трубочку и сбрасывались в маленькую кастрюльку. Затем Павел, Каля и Катя, как члены жюри не участвовавшие в конкурсе, удалились. Вскоре они явились с результатом. Победителем был назван тот, кто написал: "Защита диссертации есть повод для банкета!". Им оказался Коля Зелинский. После этого по требованию публики под общий смех зачитали все другие определения и единогласно одобрили решение жюри. Под бурные аплодисменты и одобрительные возгласы Коле вручили приз - чайник из органического стекла, напоминающий химическую колбу из сюжетов об алхимиках. Потом вновь включили радиолу, и все дружно начали танцевать твист. Академик, любуясь, смотрел на пышущую энергией и любовью к жизни молодую поросль, с которой у него были связаны самые дерзновенные творческие замыслы. Инге этот танец совсем не давался, поэтому она стала помогать Марии готовить стол к десерту. Когда твист кончился, Павел всех, в том числе и курильщиков, стоящих на лестничной площадке, и женщин, занятых на кухне, созвал в комнату и включил "Летку-енку". С первым звуком мелодии все как один выстроились друг за другом. Инга с Сашей не успели оглянуться, как и они оказались в этом строю радостных, хохочущих людей. Академик стоял и с любопытством наблюдал за этим действом.
      - Георгий Константинович, давайте с нами, с нами, - раздались голоса.
      - А что же я должен делать? - спросил академик.
      - А вы встаньте вперед, сюда, и я вам все покажу, - сказал Павел. Георгий Константинович послушно встал, и Павел, показав академику основные движения, заключил: - Вы только начните, остальное подскажет музыка.
      Вновь включили остановленную на время пластинку, и помчался, ликующе подпрыгивая в небольшом пространстве одной из комнаток хрущевки, веселый живой экспресс. Он двигался по кругу, уверенный, что мчится в светлые дали счастья, радости, успеха и благополучия. Но, вероятнее всего, в эти мгновенья он вообще не задумывался о том, что будет завтра, какие их ждут времена, ибо счастливые, как известно, часов не наблюдают.
      
      x x x
      
      
      Был морозный солнечный полдень, когда они возвращались домой на следующий день, переночевав и позавтракав у виновника торжества. На сей раз им удалось попасть в автобус-экспресс, теплый, уютный, с белыми занавесками на окнах. Было приятно и радостно вспоминать вчерашний вечер. "Да, Саша оказался прав, что без колебаний предпочел стопятирублевую должность младшего научного сотрудника в Академгородке той, которую ему предложили на заводе с зарплатой почти вдвое больше, - размышляла она, глядя на морозные, освещенные ярким солнцем и покрытые густым снегом лесные пролески, мелькающие за окном.- - Здесь, в Академгородке, есть нечто такое, что никакими деньгами не купишь. Здесь интеллектуальный воздух, здесь чистота помыслов устремленность в будущее, здесь нет места обывательщине, мещанству, здесь главное - творчество, творчество не только работе, но и во всех аспектах образа жизни. И как прекрасно, что Саша выбрал этот путь". Инга стала рисовать себе картинки их веселой, радостной жизни в Академгородке, где и она попытается найти свой творческий путь, чтобы быть такой, как те, с которыми она провела сказочный вечер вчера и которых искренне полюбила.
      
      x x x
      
      
       На душе было мрачно, под стать погоде. Инга нажала кнопку звонка, и ее впустили в нарядный коридорчик, куда вскоре выбежала Анюта. Малютка радостно прижалась к щеке мамы, как только та взяла ее на руки. Инга почувствовала, что все тяготы отступают на задний план, вытесняясь радостью от присутствия этого самого родного существа, которому она нужна больше всего на свете. "Я все сделаю, чтобы ты была счастлива, чтобы ты была горда мной, чтобы ты не знала нужды", - говорила сама себе Инга, держа в своей руке теплую, нежную ручонку дочери. Они гуляли по пролеску, простирающемуся между детским комплексом и домом, где они жили уже несколько месяцев в двухкомнатной квартире. Зайдя домой, она переодела дочку в домашнее фланелевое платьице и покормила легким ужином. Затем они расположились на диване в "большой" комнате двухкомнатной хрущевки и начали вместе "читать книжки. "Усадили мишку на пол. Оторвали мишке лапу", - начинала Инга. - "Все равно иво не брошу, потому шта он хароший", - завершала громко дочка и, довольная собой, прижималась к маме. Где-то в половине девятого, когда Инга приготовилась уже укладывать ребенка спать, пришел Саша, светящийся радостью Саша. Он немного поиграл с дочкой, затем зашел в кухню, где Инга разогревала для него ужин.
      - Сегодня Вася, наконец, увидел отпечатанным свой автореферат, в который мы все помогали ему вписывать формулы. Чтобы отметить эту всеобщую радость, он принес торт с вином. Так что я перебил себе аппетит и не очень голоден.
      - Как я погляжу, у вас каждый день есть повод, чтобы праздновать, - сказала Инга. - То хороший доклад на семинаре, то публикация статьи, то командировочные интересные приехали.
      - Ну это же здорово, что у нас такая дружная лаборатория. А теперь рассказывай, как у тебя дела. Ты узнавала насчет работы?
      - Да, узнавала. Но ничего нигде нет. Юристы здесь никому не нужны. В президиуме их вполне достаточно на все Сибирское отделение. Так что работа юристом мне здесь не светит. Они сказали, что посмотрят, может, где-то в институтах нужны работники в отдел кадров.
      - Ну, хорошо, что что-то обещали, - обрадованно сказал Саша.
      - Извини, меня, - сказала со слезами на глазах Инга, - но ты, кажется, уже забыл, чего мне стоило кончить университет, чтобы иметь диплом юриста и заниматься тем делом, о котором я мечтала со школы.
      - То, чем ты занималась на этой оптовой базе, - это и есть то, о чем ты мечтала?
      - Я тебя просто не узнаю. Разве ты не знаешь, что я на эту работу смотрела как на переходный этап. Я уверена, что еще пару лет - и меня бы узнали в городе, и я бы попала в прокуратуру или в суд на работу.
      - Ты, кажется, забыла, как отреагировали в облсуде, когда увидели твою анкету...
      - Ну и что? Мне то же самое говорили, когда я собиралась поступать на юридический. Но все же я добилась своего, я стала юристом. И стала бы судьей или прокурором. Везде есть честные и порядочные люди, и для них неважно, кто ты по национальности. Разве мы с тобой до сих пор не убедились в этом?
      - Ну и что же ты намерена делать? Искать работу в городе и мотаться два часа в день в морозы на работу и обратно? Ты же и эту зиму еле перенесла... У нас, например, начальник отдела кадров - очень авторитетная женщина, с ней все считаются, и у нее прекрасное положение.
      - Во-первых, меня никто начальником отдела кадров не приглашает. А во-вторых, даже если б и приглашали, я бы все равно не пошла. Я не собираюсь хоронить свои творческие устремления.
      - Любую работу можно выполнять творчески.
      - Эту демагогию я тоже знаю, но, между прочим, и я когда-то думала об аспирантуре. Я не предполагала, что здесь, в твоем хваленом Академгородке, нет юрфака. Может, я бы вообще сюда не поехала.
      - Ну ладно, мы так далеко зайдем в нашей дискуссии. Давай прекратим этот разговор, тем более что я занят. Мне нужно работать над статьей, срок отправки которой завтра.
      Саша вышел из кухни и прошел в комнату, где рядом с диван-кроватью было его рабочее место - книжный шкаф с секретером. Там же стоял телевизор. Поскольку муж сел работать, а во второй, маленькой комнате спала Анюта, то Инге некуда было деться. Несмотря на то, что утром нужно было сорок минут мерзнуть в автобусе по дороге на работу в город, спать так рано не хотелось. Телефона не было, и даже поговорить с Линой не было никакой возможности. "Хоть бы она уже скорее переехала в Городок. Может, переезд Лины - это мое спасение. Хоть будет, к кому забежать в трудную минуту", - подумала Инга, подавленная ощущением своей ненужности и никчемности. Единственное место, которое могло принести успокоение, была ванная. Она полежала в теплой воде минут тридцать. Затем, разложив диван-кровать, мгновенно уснула, несмотря на яркий свет лампы на находящемся рядом рабочем месте мужа, где он сидел над статьей.
      
      
      x x x
      
      
      Трехкомнатная полногабаритная квартира Лины была просторной и солнечной. Вторая беременность переносилась значительно легче первой, и Лина чувствовала себя превосходно.
      - Инга, это же просто чудо, что Нонка через час будет здесь! - сказала восторженно Лина, сидя напротив подруги за кухонным столом и мелко нарезая овощи для винегрета. - Она очень сожалела, что у тебя нет телефона - хотела и тебе позвонить. Кстати, жаловалась, что ты ей не пишешь.
      - Ничего, свои люди - сочтемся. А где Нонна остановится?
      - Где-то в центре Новосибирска живет родственница ее нового мужа, кажется, его тетя. Между прочим, Нонка от него без ума. Он моряк, плавает в загранку, все ей привозит и "не мешает жить", как она говорит, так как они редко видятся, - рассмеялась Лина. - Своего первого мужа она бросила и нисколько не жалеет. Говорит, что он очень страдает, потому что любит и ее, и дочку, но ей его нисколько не жаль. Она говорит, что новый муж тоже старше лет на восемнадцать, то есть еще больше, чем Марат. Но она считает, что быть замужем за старшим мужчиной значит всегда чувствовать себя ребенком, которому позволены любые капризы. В общем, ее жизненная философия не стоит на месте, а все более углубляется и расширяется, - снова рассмеялась Лина, вытерев рукавом выступившие на лбу капельки пота. В кухне уже стало совсем жарко от включенных плиты и духовки. - Ингушка, извини, что я не открываю окно. Я боюсь простудиться. Эти весенние сквозняки - самые опасные.
      - Ну что ты, Лина, я ведь такая же одесситка, как ты, поэтому мне чем теплее, тем лучше. А здесь, в Сибири, я стараюсь летом вобрать в себя как можно больше тепла - запастись на зиму. Я так намерзлась в эту зиму с этими поездками. Иногда приеду на работу, а ног не чувствую.
      - Ой, дорогая, я представляю, как трудно ездить каждый день в город на работу зимой. Но я уверена, что ты что-то придумаешь и устроишься в Городке. Я рада, что вы встретились с Сашей. Ну надо же, это сама судьба вас свела здесь. Я уверена, что его ждет блестящая карьера. И, может, тебе не нужно будет вообще работать. Нарожаешь детишек... Я представляю, что и тебе немало досталось с этим разводом, разочарованиями. И кто бы мог подумать, что Борис окажется таким? Выходит, что из нас троих только мне посчастливилось в браке с самого начала. А вообще-то статистика, прямо скажем, невеселая. Из троих - один только брак оказался удачным. Это все наше воспитание - безответственное отношение к браку, семье. Конечно, это еще и последствия войны. Все же пять лет семьи были разрознены, разбросаны, часто без малейших сведений супругов друг о друге. Люди там жили одним днем, и отношение к семье притуплялось. Ведь сколько мужчин вернулись с войны с другими женами, оставив тех, кто их ждал... О, сколько было этих "ППЖ" - попутно полевых жен! Мне тетя рассказывала. У нее самой была такая судьба. Ну не будем сегодня предаваться разговорам о тяжелом. Сегодня праздник. Как хорошо, что мы оказались вместе, и теперь мы будем всегда вместе, как сестры, деля радости и горести. У тебя здесь никого, и у меня никого. Я уверена, что наши мужья тоже подружатся. Мне так радостно, что мы вместе готовим это новоселье. Это Олег захотел его устроить. Правда, он обещал мне помогать. Но сегодня, как назло, приехали какие-то командировочные из Москвы, и он весь день занят с ними. И это даже лучше. Мы с тобой весь день вместе. Олег очень рад, что я отказалась от карьеры. Он так ждет появления этого существа. - Она похлопала себя по животу. - Мама обещала взять отпуск и приехать, когда он родится. - Лина засмеялась. - Олег почему-то уверен, что это будет сын. Он очень хочет сына. Он вообще хочет иметь много детей.
      - Ну что ж, если тебя это устраивает, то это замечательно − жить в согласии с самой собой, - сказала Инга, нарезая свеклу, лук и морковку в большую стеклянную салатницу.
      - Может, и тебе пойти по тому же пути, Ингуля? Что суетиться. Подумаешь, мы, женщины, все же созданы для того, чтобы хранить очаг. Карьера - это трудное дело. Столько нужно преодолевать.
      - Не знаю, Лина. Я себя готовила к тому, чтобы занять какое-то независимое место под солнцем. Я чувствую в себе огромный творческий потенциал. Ты помнишь, еще со школы я всегда была очень активной и мне это нравилось. И все эти годы для меня как подготовка к чему-то значительному, чего я могу достичь. Я не смогу от этого отказаться никогда. Но что делать здесь, в Городке, я пока не пойму. Может, мой приезд сюда - это вообще ошибка?
      - А как же ты могла не поехать? Ведь Сашу пригласили. Здесь его ждет карьера. Замечательные условия. Где бы вы получили такую квартиру? На троих двухкомнатную отдельную квартиру - кто сейчас может мечтать о таком в других местах страны.
      - Вот так мы и привыкли. Во всем приоритет мужу. Все для его карьеры. А может, если б мы жили в таких условиях, как мужчины, чтобы за нами ухаживали, готовили, гладили, освобождали от ухода за детьми, то есть занимались только работой, то, может, мы бы преуспевали в карьере не меньше, чем они! А так нам приходится себя делить: на детей, на работу, на дом, да еще на мужа.
      - И все же я тебе советую - подумай о моих словах. Плюнь на эти все страдания, связанные с работой, роди еще одного ребенка. Смотри, какая у тебя Анютка. У вас все дети будут красивыми, потому что вы оба красивые.
      - Линок, но даже если бы я и хотела, я не могу себе такого позволить. У Саши зарплата сто пять рэ. Пока его утвердят, и он получит эти пятьдесят рублей прибавки, может, пройдет год. А когда он станет старшим научным сотрудником, как Олег, еще пройдет несколько лет. К тому ж полставки в университете, как Олегу, ему не светит. Он с университетом совсем не связан. Так что сейчас даже без моей нищенской зарплаты нам не прожить. А вообще, - Инга сменила серьезный тон, - мы опять скатились на тяжелые темы, не ты ли призывала к праздничному настроению?
      - Да-да, мы еще с тобой все обсудим. Теперь нам ничто не помешает. Мы рядом навсегда. - Лина излучала искреннюю радость. - А сейчас я тебя прошу, дорогая, зайди, пожалуйста, в спальню и подготовь кровати для детей. Мы с Олегом будем спать этой ночью в гостиной, а в спальне уложим мою Саньку и твою Анюту. Ведь мы будем поздно гулять, зачем ребенка будить, когда вы будете уходить. Да и вы с Сашей будете себя свободнее чувствовать.
      - А тебе не будет это утомительно? - спросила Инга.
      - Да что ты! Я чувствую, что мой сынок там уже обосновался прочно. - Лина любовно погладила себя по животу. - Ему там хорошо. Он окружен любовью и ожиданием, и потому он и меня одаряет замечательным самочувствием. Знаешь, при первой беременности меня не покидало ощущение тревожности.
      - Меня тоже, - заметила Инга. - Но где-то я читала, что так бывает у людей, которые переезжают из теплого климата в холодный. Это называется синдром психоэмоционального напряжения.
      - Возможно, Инга. У меня была в первый год жуткая ностальгия по Одессе, по маме. Но сейчас я просыпаюсь утром с ощущением комфорта и покоя. Я чувствую, как это существо во мне меня любит и хранит.
      - Линок, ты такая красивая. Твое счастье еще более украшает тебя.
      - Да-да, я счастлива. И я рада, что мы соберемся все втроем сегодня. Это чудо. Это подарок судьбы.
      - А сколько Нонна здесь будет? Все так спонтанно, что я ничего даже не знаю.
      - Она у нас поспит всего две ночи, сегодня и завтра. А в воскресенье вернется в город и оттуда в понедельник рано утром - в Одессу. Так что у нас еще весь день завтра, чтобы побыть вместе втроем, как в нашей одесской юности. Как здорово, правда? А Нонка просто молодец, без колебаний решила приехать.
      - Да, даже не верится. Ну Нонка! А где ж ты сегодня всех уложишь. Может, Нонне пойти к нам?
      - Да нет, уже все продумано. Она будет спать в детской на кресле-кровати.
      - Однако,- сказала Инга, глядя на часы. - А время-то бежит. Скажи, что нужно сделать мне, сейчас?
      - Там в спальне все приготовлено. Натяни чистую простыню на кровать, которая ближе к окну, - это моя, там уложим Анюту, а на кровати Олега будет спать Санька.
      - Так может, Санечку сразу уложишь в детской на ее кроватку?
      - Ну, во-первых, она ни за что не захочет спать отдельно, раз уж подружка здесь, во-вторых, в детской гости будут раздеваться, переодевать обувь и оставлять верхнюю одежду. А когда все закончится, все вещи разберут свои и мы там постелим Нонке. Народу-то будет много. Я еще не всех из лаборатории Олега знаю, но те, кого успела узнать, очень приятные люди. Олег-то с ними сотрудничает давно, еще из Томска.
      - Все-таки твой Олег - молодец. Уже старший научный сотрудник, и в университете будет работать на полставки!
      - Ну не забывай, милая, что он все же немного старше. Кроме того, у него контактный характер. Ну и, главное, он работяга. Он весь отдается работе. Он хочет сделать карьеру, чтобы нам всем жилось хорошо. Сейчас его уже избрали в партбюро института.
      - Так гляди и ты однажды проснешься первой леди. С такими темпами он скоро станет доктором, членкором, академиком и до директора дорастет.
      - Ну уж! Хотя, по правде говоря, Олег уже вовсю готовится к работе над докторской. И звонят в дверь,- радостно воскликнула Лина,- похоже, что это Нонка!
      Подруги с радостным ожиданием направились к двери. Как только Лина открыла дверь, в коридор ввалилась, благоухая "Красной Москвой", роскошно одетая Нонна. Ее ослепительная красота, словно обведенная умелой кистью художника, стала еще ярче и отчетливей. Она небрежно сбросила с себя модное длинное демисезонное нейлоновое пальто с капюшоном и предстала во всей своей красе. Роскошные волосы спускались до плеч. Модное английское гофрированное трикотажное платье, перетянутое в талии твердым поясом, эффектно очерчивало точеную фигуру, а замшевые, на шпильке лодочки подчеркивали стройность ее изумительных ног.
      - Ой, девчонки, как я счастлива! - визжала Нонна, сжимая в объятьях то одну, то другую из подруг. − Вот видите, какая я молодец: взяла и приехала. Мой муж в плаванье. Аську с няней оставила, и вот я здесь. Прямо с корабля на бал. Прямо на новоселье. Дайте-ка я на вас посмотрю. Линок, ну ты выглядишь превосходно. Не зря говорят, что никогда женщина не бывает такой красивой, как во время беременности. Ну а ты, Инга - вообще! Ну, Клеопатра, ну красотка. И как тебя еще тут какой-нибудь академик не украл.
      - Ну, Нонка, остановись. У меня семья, как ты можешь такое говорить - одернула Инга подругу.
      - Ну уж и пошутить нельзя. Ну что с меня возьмешь: одного мужа бросила и вот вторым верчу-кручу, как хочу. И он, заверяю вас, не последний у меня. Если что не по мне, тут же брошу. Я поняла тайну, чем мужиков брать: только любовью к самой себе. Поэтому я решила любить себя более всего на свете и жить в свое удовольствие. И что вы думаете: проходу мне не дают, причем мужики что надо! И я буду кружить им головы, этим одноклеточным существам. Они доброе, преданное отношение просто не способны оценить, и чем больше жертвуешь для них, тем больше они плюют на нас. Я своего Марата не очень любила, вы знаете. Но видит бог, я хотела ему быть честной и верной женой. Так он же этого не ценил и изменял мне. Когда я узнала, он пластался, осыпал меня подарками и говорил, что это его восточный темперамент, что он изменял мне только телом, а душой верен только мне. Но я смотреть на него не могла. Но деваться-то некуда. Не к папе же идти. И я решила: да чтобы я, с моей красотой, сидела и страдала по мужу-подонку?! И сама стала крутить романы. И вот встретила своего моряка. Он был в разводе, я разошлась, несмотря на истерики Марата. И мы поженились. У него квартира, шмотки мне привозит отовсюду. Я их продаю подружкам, в комиссионки. Словом, деньги у меня сейчас всегда водятся, и я свободный человек. Вот я сейчас не работаю вообще. Живу в свое удовольствие. А Марат просто с ума сходит. Теперь ему уже никакие женщины не нужны, он ни на кого вообще не смотрит и, если ему верить, даже ни с кем не спит. Так что его восточный темперамент "требовал" женщин, когда я была рядом. А теперь и темперамент вроде исчез. Ну и черт с ним, теперь уж буду всем мстить и за себя, и за маму. Я своего папашу вообще не признаю, ведь он, еле выждав год со дня ее смерти, завел себе другую, а может, это была и не другая, а та, про которую писали в анонимке. Ну ладно. Сегодня говорим только о хорошем. Итак, я в твоем распоряжении, Линок, приказывай. Вот только туфли переодену. Где моя сумка?! Кто украл мою сумку?! - крутила головой, весело улыбаясь, Нонна. - Ах, вот она, моя сумочка. Ой, девчонки, вот я, взбалмошная дура, забыла! Я ж вам подарков навезла. − Она расстегнула молнию своей красивой фирменной дорожной сумки и стала выкладывать на стол косметику, предметы женского туалета, маникюрные принадлежности, бижутерию и даже несколько отрезов тканей. − Разбирайте, что кому нужно. Вам виднее. Хотя я старалась все привезти в двух экземплярах, так что можно не раздумывая все разделить пополам. Это мне благоверный привозит или я покупаю на валютные чеки в спец магазине.
      Затем она достала изящные лодочки, точно такие же, как те, в которых пришла, только на небольшом каблучке, и стала надевать.
      - Нонна, до прихода гостей еще не менее трех часов. Ты устанешь, надень тапочки, - сказала Лина.
      - В тапочках я хожу только в ванную и туалет. Я слишком себя уважаю, чтобы расхаживать перед кем-то в тапочках. А вдруг вот явится, например, твой Олег сейчас прямо, глянет и разочаруется, мол, а я-то думал... - Нонна громко расхохоталась. - Ну ладно, девчонки, в конце концов, это мое дело, уставать моим ногам или нет. Дайте мне только что-нибудь на грудь и живот, чтобы платье не запачкать. А, вот, я нашла! − Она взяла с крючка свежее посудное полотенце и распластала его вдоль своего стройного тела. Два верхних его конца завязала как столовую салфетку сзади на шее, затем сняла твердый пояс, натянула его поверх полотенца и стала выглядеть еще эффектней в этом белом узком импровизированном фартуке. Делая вид, что не замечает, какой эффект производит на подруг ее изобретательность и умение усилить свою привлекательность, Нонна сказала: - Так, дайте мне дело, и я все буду о себе рассказывать по ходу, все, что вас интересует.
      К шести часам пришел Олег. Поздоровавшись с ним за руку, Нонна, став в эффектную позу, изрекла:
      - Ну, какова я?! Взяла да и прилетела к вам на новоселье! Кто еще на такое способен?! Из Одессы в Новосибирск, и только на новоселье. Я ведь в понедельник улетаю.
      Олег приветливо улыбнулся, не найдя, что ответить, но не упустил, однако, возможности раздеть подругу жены взглядом. Затем сказал, обращаясь к Лине:
      - Извини, что пришел позже, чем обещал. Ну, никак не получилось. Но я вижу, что у тебя прекрасные помощницы, и вы справились без меня. Я бы вам, наверное, только мешал здесь, не так ли? − Олег снова окинул Нонну взглядом и сказал: - Нонна - ты настоящая подруга. Это не значит, Инга, что я не считаю и тебя настоящей подругой. Но все же тебе - только перейти дорогу, а вот она четыре тысячи километров одолела. Ну ладно, девчата. Я сейчас переоденусь и приду к вам на помощь.
      - Олежка, ты сбегай быстрей за Санькой в садик. Уже поздно. Я, видишь, не смогла выбраться. Мы уже все сделали почти.
      Олег, не сказав ни слова, мгновенно исчез за дверью. Тут пришел Саша с Анютой.
      - Вот и мы, - сказала Инга, нежно обнимая дочку.
      Нонна, поприветствовав Сашу, и ему повторила:
      - Ну, какова я? Прямо из Одессы на три дня к подругам!
      - Да, Нонна, я думаю, это - самый лучший подарок Лине к ее празднику. Кто бы мог подумать, что мы все соберемся здесь, в Академгородке?! Инга просто засветилась счастьем с того дня, как узнала, что Олег получил приглашение в Академгородок.
      Инга, молча улыбнувшись в знак подтверждения слов мужа, сказала, повернувшись к Лине:
      - Линуся, скоро уже придут гости. Пора и нам привести себя в порядок. Давай мы Нонну с Сашей оставим здесь дежурить, а сами пойдем прихорашиваться.
      - Да-да! Иди ты первая в ванную. В конце концов, если я что-то не успею, мне простят. Все знают, что я жду ребенка. А ты, Ингуля, иди, можешь принять душ, ты ведь целый день вкалывала со мной.
      Закрывшись в ванной, Инга открыла свою мягкую сумку, и ей стало грустно доставать оттуда надоевшее платье. Оно было связано одной из старейших сотрудниц базы, для которой вязание было не только мизерным дополнительным заработком, но, прежде всего, любимым хобби. Шерстяные нитки появлялись в продаже редко, да и денег на них у Инги почти никогда не было. Шесть мотков ниток по пять рублей, которые нужны были для платья, - это ее "чистый" аванс. Да еще за работу нужно заплатить. Понимая все это, Марья Степановна (так звали сотрудницу) в знак благодарности за то, что Инга когда-то помогла ей в каком-то жилищном споре, за очень малую плату сама распускала трикотажные вещи, из которых Анютка выросла, и вязала Инге юбки, шапочки и шарфики. Инга любила это, связанное в резинку, темно-синее с белой отделкой платье. Оно было ей к лицу и красиво подчеркивало фигуру. Но сейчас при Нонне, на фоне ее фирменных вещей Инге казалось, что это кустарное платье унижает ее перед подругой. Однако, тут же отбросив эти "пережитки мещанской идеологии", она вымыла лицо холодной и горячей водой, положила на него на несколько минут сметану с солью, затем, смыв маску, нанесла тонкий слой крема "Люкс". Ощущение свежести на лице придало бодрость всему телу, подняло настроение, и она вышла в гостиную.
      Нонна сидела на стреме в ожидании гостей, а Саша что-то мастерил из бумаги с Анютой.
      - Инга, тебе не будет жарко в таком платье?! - воскликнула Нонна, разглядывая подругу. - Ну, если нет, то все остальное великолепно. Сегодня все мужики будут падать, глядя на тебя.
      - Нонна, прошу тебя, оставь это, - сказала Инга, с огромным усилием подавляя нарастающее раздражение к Нонне.
      - Ой, боже! Ну что вы такие серьезные! Уж не из Одессы, что ли?! - расхохоталась Нонна. - Сашок, что сделалось с моей подругой? Она потеряла чувство юмора. Ее подменили, остудили в этой Сибири!
      В это время дверь распахнулась, и квартира наполнилась молодыми людьми, которые и манерой поведения, и темами разговоров точь-в-точь как бы повторяли все вечеринки Сашиной лаборатории, где Инге пришлось побывать за это время. Нонна пыталась включиться в общую атмосферу, но безуспешно, и вскоре она стала проявлять все признаки человека, не знающего, чем себя занять и о чем говорить. Тогда она предложила Лине покормить девочек и уложить их спать. Уставшие от избытка шума дети мгновенно уснули, а Нонна подошла к слабо освещенной ночником зеркальной двери шкафа, который стоял в спальне у стенки, перпендикулярно кроватям, чтобы затянуть потуже пояс на платье, который расслабила, возясь с детьми. Неожиданно она увидела стоящего в дверях Олега и не успела даже крикнуть, как оказалась стиснутой в его объятиях.
      - Ты что, с ума сошел?! - сказала она тихо, боясь обратить внимание кого-либо на этот кошмар. Олег не обращал внимания на ее сопротивление и продолжал тискать ее, ища губами ее губы. - Немедленно отпусти меня. Немедленно. Ты, я вижу, подонок, и тебе ничего не стыдно. Но как я буду смотреть в глаза подруге, выйдя отсюда.
      Олег, не обращая внимания на то, что она говорила, стал задирать подол узкого трикотажного платья, которое ему не подчинялось.
      - Если ты меня сейчас не оставишь, я закричу.
      - Ты не закричишь, - сказал он, задыхаясь. - Ты сама меня зазывала, ты сама кокетничала со мной.
      - Ну ты и дрянь. Ты думал, что если я красуюсь, то для того, чтобы обратить внимание на себя такого ублюдка, как ты?
      За столом восхваления кулинарных достижений хозяйки постоянно перемежались с веселыми тостами и шутками гостей. Через какое-то время Инга вдруг подумала, что Нонна, не знающая, что такое сибирский климат, могла не закрыть форточку в спальне. Кроме того, Анюта дома спала еще в кроватке с сеткой и потому здесь с непривычки может упасть, если окажется на краю Лининой кровати. Она тихо вышла из-за стола и направилась в спальню. Открыв дверь, она увидела в едва освещенной ночником комнате за дверью в углу между платяным шкафом и кроватями, где мирно посапывали две малютки, мужчину и женщину, содрогающихся в объятьях. Она не разобрала, кто это, и хотела выскочить, но тут мужчина повернулся, и она увидела лица Олега и Нонны. Оцепенев, Инга не нашлась, что делать. Нонна, не глядя на подругу, мгновенно выскочила из спальни. В этот момент Инга почувствовала боль в локте, за который ее схватил Олег, задерживая в спальне. Чтобы шумовым сопровождением сопротивления не обратить внимание на гостей и хозяйки за стенкой, она уступила натиску и остановилась. Олег мгновенно сковал ее движения, прижав к стене.
      - Инга, умоляю, не говори ничего Лине. Умоляю, не говори ей. Дай мне слово, что ты не скажешь.
      - Я, конечно, не скажу Лине, - сказала, вся трясясь, Инга, - но не ради тебя, конечно, а ради Лины. Она же тебя боготворит. И в таком положении, как она сейчас, ей нельзя потрясений.
      - Можешь аргументировать, как хочешь, только заверь меня, что она не будет ничего знать.
      - Я же тебе сказала, что я ничего ей не скажу. А сейчас немедленно отойди и дай мне выйти.
      Олег отпустил руки, но еще не отходил, заглядывая Инге в глаза, как бы пытаясь прочитать в них, насколько она будет верна своему слову. Инга, желая протиснуться в этом узком пространстве между шкафом и Олегом к выходу, невольно коснулась руками и грудью Олега, не желающего дать ей дорогу. В этот момент дверь открылась и в спальню вошла Лина.
      - Что случилось, что вы здесь делаете? - спросила она в недоумении. Затем, словно очнувшись, Лина вышла из спальни, громко хлопнув дверью.
      Инга помчалась за ней, не зная, что делать. Подумав, она решила все же рассказать Лине всю правду, чтобы восстановить доверие к себе. Она прошлась по комнатам, стараясь не обращать на себя внимание, как бы ища что-то. Но Лины не было видно. Гости, погруженные в праздничное настроения и вдохновенными беседами, не замечали происходящее и не заметили Ингины поиски. А Инга "вычислила", где может быть Лина в своем потрясении и оказалась права: у двери ванной она услышала тихие рыдания Лины и голос Олега. Инга была в отчаянье, которым ни с кем не могла поделиться и, чтобы не выдать гостям свое состояние, она прошла в кухню. Там была Нонна. Инга с презрением посмотрела на нее.
      - Ты можешь презирать меня, но, поверь, я ни в чем не виновата. Ну, может, я кокетничала, но это было обращено не к Олегу конкретно, а так, вообще, от праздничного настроения, от радости. Эти ублюдки думают, что мы хотим хорошо выглядеть и кокетничаем ради них. Да пошли они... Мы все это делаем для себя. Чтобы нравиться себе. Чтобы чувствовать уверенность. А этот подонок. Как говорят в Одессе, если б мне его присудили и доплатили, он мне не нужен.
      Инга смотрела на подругу с презрением.
      - Я вижу, что ты мне не веришь, Инга, - сказала Нонна. - Ну и ладно. Я думала, что у вас, "академиков", все чисто и непорочно. А сейчас вы мне все противны. Но у меня одна просьба. Поскольку у меня панический страх к новым местам, я боюсь ехать одна в город ночью. Разреши мне переночевать у тебя. А утром с рассветом я уйду, и вы можете забыть обо мне.
      - Хорошо, Нонна, - сказала казенным голосом Инга. - В любом случае тебе здесь нельзя оставаться. Поэтому ты переночуешь у меня, но мы должны постараться, чтобы Саша ни о чем не догадался. А сейчас, я думаю, что нам нужно выйти к гостям, чтобы они не догадались, что праздник в этом доме закончился и очень похоже, что очень надолго. На этом Ина вышла из кухни и Нонна, молча последовала за ней.
      В это время появился Олег и, извинившись перед коллегами-гостями, объявил, что жена себя плохо чувствует и ей нужно вызвать "скорую помощь". К приезду "скорой" никого из гостей уже не осталось. Все уходили расстроенными, предлагая помощь. Олег был совершенно потерян. Лина, сопровождаемая им и врачом, корчась от болей в животе, еле доплелась до белой машины с красным крестом. Инга, попросив мужа побыть со спящими детьми, вызвала такси и вместе с Нонной помчалась за Линой в больницу. Они просидели в коридоре гинекологического отделения всю ночь, не разговаривая друг с другом. Олег был где-то там внутри. Под утро он вышел осунувшимся, изможденным и, ни на кого не глядя, прошел к выходу из больницы. Дежурная сестра сообщила подругам, что произошел выкидыш. Сделали чистку. Лина чувствует себя неплохо, но не перестает плакать, что, по их мнению, может привести к осложнениям и повышению температуры. Видеть кого-либо, кроме мужа, она категорически отказывается.
      Подавленные, униженные и уничтоженные этой новостью подруги молча побрели к Инге домой. Саша уже ждал их. Он знал горькую новость со слов Олега.
      - Ну что поделать, - сказал он, не подозревая о причинах драмы. - Все в жизни бывает. Они еще молоды, и у них будет много детей. Главное, что они любят друг друга.
      
      x x x
      
      
      На улице буйствовало бабье лето. Ее любимый пролесок очаровывал своими волшебными красками, уютом, покоем. Никого не было вокруг, хотя это место должно было бы собрать всех влюбленных, столь романтичен и чувственен здесь был сам воздух в это послеобеденное время. Инга медленно ходила между деревьями, утирая слезы. Домой идти не хотелось. Вдали появился стремительно направляющийся ей навстречу высокий, спортивного вида молодой мужчина. При его приближении она посторонилась, дабы уступить ему дорогу. Когда они поравнялись, Инга одарила его вниманием не большим, чем окружающие ее деревья, и пошла дальше. Однако через мгновенье она услышала рядом с собой его шаги.
      - Вам плохо? Вы плачете. Что с вами? - спросил молодой человек. - Меня зовут Вадим. А Вас?
      -Меня Инга,- ответила она.
      -Инга! Какое романтичное имя. А Вы смотрели фильм "Колдунья" с Мариной Влади?
      -Смотрела, - отвечала Инга как-то автоматически. С одной стороны, ей нежелательно было это общение в данную минуту, с другой-этот парень обладал какой-то магией, не позволявшей ей его грубо оттолкнуть.
      -А там героиню звали Ингой! Интересно. Ведь мои друзья (как и все мужчины страны, как известно) были влюблены в эту героиню и ее исполнительницу и мечтали встретить такую колдунью когда-нибудь в каком-нибудь лесу. Уж мы бы ее уберегли от зла людского - рассуждали мы все. И надо же, именно в лесу у нас в Сибири я встретил Ингу,- он рассмеялся. - Но не пугайтесь, не пугайтесь. - рассмеялся Вадим. - Это все шутки. Я уже отец семейства и очень люблю свою замечательную жену, то есть свою колдунью я уже нашел.-А вон дом, в кортом я живу,- он указал на дом, проглядывающий за пролеском. Хотите, пойдемте к нам. Я вас чаем угощу. Правда, жена на работе. Но это не имеет значения.
      Он говорил так напористо, что Инга даже не могла вставить слово. К тому же что-то было в этом человеке внушающее доверие с первого взгляда.
      - Но ведь вы куда-то направляетесь, и, судя по всему очень спешите - сказала она смущенно и растерянно.
      - Это неважно. Ничего срочного у меня нет, просто я быстроход - хожу всегда только быстро. Итак, пошли?- он игриво рассмеялся и произнес предложение тоном, не допускающим возражений.
      Инга лишь улыбнулась в знак согласия. По дороге Вадим не проронил ни слова. Вскоре они оказались в такой же, как у нее, двухкомнатной квартирке, где все напоминало о полном пренебрежении к уюту.
      - У нас чемоданное настроение. Мы скоро переезжаем в трехкомнатную квартиру. Так что сейчас самое уютное место - это кухня. Нет, не подумайте, я не буду Вас втягивать в те самые... кухонные разговоры. Вы мне все расскажете о себе, а я Вам отвечу, чем могу помочь. Пожалуйста, проходите, - сказал Вадим.
       Инга сняла плащ и пошла следом за хозяином.
      - Что же у вас случилось Вы здесь одна или с семьей?? - спросил он как только они расположились за маленьким обеденным столиком, прижатым к одной из стенок крошечной кухни.-
      - Я с мужем и дочкой. У мужа все нормально. Мужа сюда пригласили, и он счастлив своей наукой.
      - Это понятно! - сказал Вадим, ставя на электроплиту темно-синий эмалированный чайник.
      - Но все дело в том, что я не могу найти работу, - продолжала Инга. - Я юрист и мечтала о карьере прокурора или судьи. Оптовая база, где я сейчас работаю юрисконсультом, для меня только переходный этап. Поскольку нередко приходится представлять интересы базы в суде и арбитраже, меня уже понемногу в городе узнает юридическая общественность. К тому же я посещаю городской семинар юрисконсультов. Ведь не секрет, что в правоохранительные органы с улицы никого не берут. Нужно, чтобы тебя знали. И меня уже начали узнавать. Но вот мы переехали в Академгородок. Здесь юристы никому не нужны, а юрфака, где бы можно было преподавать или учиться в аспирантуре, тоже нет. Для местных правоохранительных органов я никто, да и там все укомплектовано, как я узнала. Так что мне по специальности ничего не светит. Вот сегодня предложили место в отделе кадров института Гидродинамики. Но я не хочу, я ненавижу это. Если б вы знали, какую карьеру мне сулили, когда я работала в Одессе. И сейчас идти в отдел кадров - это как самоубийство. Я туда ни за что не пойду, хотя муж советует. Он меня жалеет. Ведь я каждый день мотаюсь в город. Прошедшую зиму я еле отмучилась, а уже на носу новая зима, и мне страшно. Но клерком, канцелярской крысой я не стану ни за что.
      Вадим, сказал решительно:
      - И не надо! Человек должен стремиться раскрывать весь свой творческий потенциал. Зарывать его преступно как по отношению к самому себе, так и по отношению к человечеству в целом. А вдруг, например, вы в себе убьете такого юриста, как Кони? - Вадим улыбнулся. - Так что я вас понимаю, и я на вашей стороне. К тому же, может, смогу чем-то помочь. Я, к сожалению, ничего не могу сделать для вас на поприще юриспруденции. У нас, с легкой руки Никиты Сергеевича, юристов вообще не очень жалуют.Он ведь сказал. Что у нас слишком много юристов развелось, а они нам не нудны. Посокльку скоро будем жить по "Моральному Кодексу Строителей Коммунизма".- Вадим рассмеялся.- И вот Вы попали в число не нужных. У моего дяди ,юриста, история очень похожая.А в Городке, конечно, Вам на этом поприще творчески процветать врядли удасться,- Вадим сказал игриво, чтобы облегчить восприятие драматической ситуции.Затем, словно что-то вспомнив добавил: знаете что, я думаю, что смогу вовлечь вас в очень интересное дело, которое компенсирует ваши моральные потери сполна.
      Вадим решительно встал и пошел в комнату, одна стенка котрой был полностью заставлена стеллажами книг. Там он достал несколько книжек разной толщины и скрепленные скрепками листки журнальных статей. Он снова сел за стол напротив гостьи и сказал, вручая ей принесенное:
       - Вот почитайте эти книжки. Здесь вы узнаете о социологических исследованиях, которые проводятся в Академгородке. Может, вас это заинтересует и вы примкнете к нам, социологам. Сейчас социология объединяет вокруг себя специалистов из разных областей знаний. У нас ведь социологические исследования с тридцатых годов не проводились. Социологии как таковой просто не было. Вот мы, пользуясь свободой, дарованной тем же Никитой Сергеевичем и еще пока не отмененной, пытаемся реанимировать социологию и развивать. Прочитайте это и, если вам будет интересно и появятся идеи, сразу дайте знать.
       Инга взяла эти книжки,боясь проронить слово, чтобы не обнаружить перед столь образованным человеком, что она толком и не знает, что такое социология.Согласно той информации, которая сохранилась в памяти из университетских лекций, социология - это учение об общих законах развития общества, что для советской науки означает "исторический материализм". А Вадим говорит о чем-то совершенно ином: о развитии этой науки в стране,о социологических исследованиях, об анкетных опросах.
      
      Большое спасибо, я непременно все прочитаю.Это так новово все для меня. А сейчас, я думаю, мне пора, я итак у Вас столько времени заняла- сказала она, встав из-за стола.
      Ну что ж будем считать наше знакомство человеческое и творческое с остоялосью Надесюь, что будем дружить и сотрудничать.
      
      x x x
      
      
      - Инга, ну зачем ты опять развесила эти картинки, постелила эти салфеточки. Кому нужен этот коврик? - сказал с порога нервозно Саша, придя с работы.
      - Но я люблю уют. Этот коврик я купила в кредит. Ты же сам справку оформлял. Я бегала столько времени отмечаться в очереди. Сейчас они появились в магазине. Он стоит восемьдесят рублей. Мы будем платить всего по пять рублей в месяц полтора года. Зато как стало уютно.
      - Но здесь это не принято. Здесь это называется "мещанством", понимаешь? Здесь это высмеивается. И я не хочу, чтобы над нами смеялись.
      - Пусть смеется всякий, кто хочет, но я не могу жить так, как твои ученые мужи и дамы. Посмотрим через несколько лет, какими великими открытиями ваши научные "леди" потрясут мир. А я - просто мещанка, обычная мещанка, которая хочет, чтобы дома было уютно и красиво. Если им это не нравится, пусть не приходят. Я уже и так устала от их высокомерных реплик.
      - Ты всех ненавидишь, и они это вскоре поймут.
      - Я их ненавижу?! Да как ты можешь так говорить. Я же настроилась на самую искреннюю любовь к ним. Сколько я потратила сил на эти вечеринки, которые устраиваю уже в который раз, чтобы только расположить их. Правда, что-то мне все же удалось. Все твои коллеги сильного пола с нескрываемым удовольствием приходят именно к нам на "чашку чая" и не скрывают того, что им нравится этот "мещанский уют". Но научные дамы это воспринимают как личное оскорбление. А ты стыдишься того, что твоя жена занимается такими пустяками, в то время как они трудятся на поприще науки. И это потому, что ты не считаешь домашнюю работу трудом. Но что бы ни было, я только начала наводить красоту в доме. Если я имею свою квартиру, я буду делать все так, как мне нравится, а не им. У них квартиры не место для отдыха и расслабления, а пункт передышки между работой и очередным походом. Я не желаю так жить. Я лучше не куплю себе туфли, но завтра же пойду и куплю то, что присмотрела для дома. Ну ладно. Мне нужно укладывать спать Анютку, уже поздно. Ужин на столе.
      Муж и жена, не глядя друг на друга, разошлись - она в детскую комнату, а он в кухню. Анюта сидела на расстеленной на полу шерстяной шали и играла в кубики. Инга, подавленная незаслуженными упреками мужа, автоматически выполнив необходимый дочке туалет, уложила ее в постель.
      - Ну, теперь спи, лапонька, - нежно произнесла она, поправляя одеяльце и наклонившись, чтобы поцеловать дитя в щеку. Ей показалось, что от ребенка несет жаром. Она быстро поставила ей под мышку градусник. Температура была повышенной. − Саша, - громко позвала она. Саша немедленно появился в дверях детской. - Саша, у Анютки температура. По-видимому, очередная простуда. Завтра вызовем врача, и я думаю, что в садик она опять не будет ходить несколько дней.
      Сказав это, она быстро дала ребенку жаропонижающее, напоила малиновым теплым чаем, приговаривая: "Вот мы сейчас поспим, а утром проснемся здоровенькие". Ребенок, уставший от позднего для него времени и повышенной температуры, мгновенно заснул.
      - Пойдем, не будем ей мешать спать, - сказала Инга, выйдя из детской и оставив дверь открытой, чтобы услышать, если ребенок проснется. Они прошли в кухню, где на столе стоял недоеденный мужем остывший ужин. - Сашенька, - сказала она ласково, словно забыв о перебранке на тему "мещанства", - мне нужно завтра на работе быть обязательно. Я не могу так часто оставаться дома. Я все-таки единственный юрисконсульт там, и, когда меня нет на месте, это всеми ощущается. Они меня ценят, хорошо относятся и пытаются идти навстречу, понимая, что я теперь живу так далеко. Но ведь работа есть работа, и никто не может за меня пойти в суд и арбитраж, никто не может за юриста подписывать договоры и прочее. Я чувствую, что растет раздражение. Завтра я должна поехать...
      - Но я ничего не могу сделать. Я должен быть в институте.
      - Но почему? Ведь у вас же супруги, как правило, в таких случаях работают по очереди. Мне Мария говорила, что у вас нет проблем, когда нужно посидеть дома с больным ребенком. У всех дети, и не по одному, и никто не испытывает таких проблем, как я. И ты бы мог иногда в таких случаях приходить в институт во вторую, так сказать, смену.
      - Неужели ты не понимаешь разницу. Ты говоришь о ситуации, когда муж и жена оба занимаются наукой и работают в одном институте,либо в разных инстиутах,но здесь в Академгородке, где существуеть во всех инстиутах эта традиция-работать по-очереди, когда кто-то из супругов должен сидепть с ребенком. Поэтому если утром приходит жена, то все знают, что муж, хоть и дома, но занимается наукой, и наоборот.А у нас же совсем иная ситуация.
      - А почему же тебе не поверят, что ты занимаешься наукой, когда ты сидишь дома?
      - Но почему я должен красть свое научное время?! Ты мать, и тебя никто не имеет права упрекнуть, если ты сидишь дома по болезни ребенка. Тебе платят по больничному, значит, это все законно.
      - Мне платят по больничному всего за три дня. А я по неделе сижу дома, да еще почти каждые два месяца.
      - Я ничего не могу добавить. Когда я дома с ребенком, я не могу сосредоточиться и ничего не могу сделать. В конце концов, от моей карьеры зависит наше благополучие.
      - Может, ты и прав, но я тоже еще не поставила точку на своей карьере. Хорошо, я останусь завтра дома, но если мне предложат уволиться, посмотрим, как мы заживем на твои сто пять рэ.
      - Не сто пять, а сто тридцать пять рэ. С завтрашнего дня мне уже будут начислять зарплату на тридцать рублей больше. И к тому же я звонил в ВАК, и меня вроде бы утвердили. Так что через несколько месяцев я буду, возможно, получать сто семьдесят пять рублей!
      - Здорово, - смягчилась Инга. - Это здорово. Хорошо иметь богатого мужа, - игриво сказала она, поцеловав мужа в лоб. - Поздравляю. Да, хочу тебе сказать, что я записалась на курсы по философии для сдачи кандидатского минимума и со следующего понедельника начну два раза в неделю вечерами ходить на лекции.
      - А зачем тебе это нужно? По каким наукам ты собираешься писать диссертацию? Разве ты здесь можешь заниматься юридическими науками?
      - По каким - не знаю, но собираюсь и напишу.
      Саша посмотрел на жену с удивлением. Ее тон показался ему несколько необычным, но думать у него не было времени, и он, завершив ужин, пошел к своему рабочему месту.
      После трагического разрыва с Линой у Инги здесь не было ни одного человека, с которым она могла бы хоть как-то общаться, поделиться своими личными проблемамми. С коллегами мужа она, конечно, общалась часто - на вечеринках и по разным поводам, но все же дружбы ни с кем у нее получалось. У них работа была жизнью, а жизнь работой. А у нее работа была совсем другой, и жизнь не могла быть такой, как у них. Их институтская жизнь все стремительней обрастала "правилами и традициями", обусловливающими непрерывные лабораторные "междусобойчики" с вином и закусками прямо в институте после работы. Инга участвовать в них не могла, во-первых, потому что не на кого было оставлять Анюту, а во-вторых, потому что там собирались только сослуживцы. Даже редкое присутствие кого-то постороннего, не связанного с ними работой, нарушало это единство трудовой и развлекательной сторон их жизни. Поэтому, если б и было, с кем оставить Анюту, чувство собственного достоинства не позволило б ей приходить туда, где ничто бы не избавляло ее от тяжкого ощущения своей ненужности.
      
      
      x x x
      
      
       Была пятница. В этот день Инга не поехала в город и занималась уборкой квартиры. Она вылизывала каждый уголок, трижды переставляла небольшой набор дешевой мебели в этом любимом ею гнезде. В маленькой одиннадцатиметровой комнатке стояла Анюткина кроватка с сеткой, к стенке был подвешен секретер, состоящий из двух полок, на которых лежали детские книжки, блокноты, цветные карандаши. Когда дверца секретера открывалась, образовывался подвесной столик, за которым Анюта любила рисовать. Под секретером в большом картонном ящике были сложены игрушки. В пятиметровой кухне кроме небольшого холодильника "Саратов" были два шкафчика для посуды и сложенный стол-книжка. Когда приходили гости, его выносили в гостиную и раскладывали. В шестнадцатиметровой гостиной стояли диван-кровать, секретер мужа, тумбочка с телевизором "Рекорд", самодельный (из досок, прошитых металлическими трубами), на всю стену стеллаж с книгами, маленький журнальный столик с двумя легкими креслами "модерн". Эти кресла она купила у соседки Вилены, собирающейся переезжать в трехкомнатную полногабаритную квартиру, предоставленную мужу в связи с защитой им докторской диссертации. Вилена первая из соседок заговорила с Ингой, когда они только переехали в этот дом, и проявляла к Инге искреннюю доброжелательность.
       Инга нежно, как живые существа, мягкой тряпочкой вытерла каждый предмет, вымыла пол, застелила его ковриком и села на диван, чтобы отдохнуть. Поглядывая вокруг, она думала: "Если б мои родители хоть немного пожили в такой квартире. Они никогда не знали, что такое иметь в квартире туалет, а тем более ванную". Сердце сжалось от жалости к родителям, к их бедной жизни. Она глянула на часы и удивилась тому, что уже около пяти. Быстро приведя себя в порядок, она почти бегом помчалась в садик забирать Анюту. Придя домой, она ее умыла, нарядно переодела, причесала,повязав на затылке огромный белый бант. Дала ей сверток с подарком и отвела к Вилене на день рождения ее младшей трехлетней дочки.
      
      
      x x x
      
      
      Вернувшись домой, она решила попользоваться редкой возможностью быть вечером свободной и просто спокойно отдохнуть, ничего не делая.Но покоя не полувчилось, потому что тревогой в душе вдруг откликнулось очередное предупреждение мужа о том, что он придет поздно, ибо в лаборатории они отмечают завершившийся у них семинар с приехавшими из Москвы коллегами.Она встала с дивана и почти с мазохистским удовольствием решила внезапно посетить этот "сверхважный междусобойчик". Свободного времени было всего два часа,потому быстро приведя себя в порядок,она отправилась в инстиут мужа не пешком а поехала на автобусе.Ей повезло:автобюус прише сразу и через несколько минут она была вестибюле института.Поднявшись на второй этаж, она по шумному многоголосью без труда поняла, где все это происходит. Она открыла дверь комнаты, в которой человек двадцать в приподнятом настроении сидели за длинным, растянутым вдоль большой лаборатоной комнаты столом, составленным из сдвинутых письменных столов. Высокий мужчина стоя произносил тост, и все взгляды были обращены к нему. Ингу никто не заметил.
      - У нас есть возможность ездить в трамвае, - услышала Инга, - но у нас нет такой потребности. У нас есть потребность ездить в автомобиле, но у нас нет такой возможности. У нас есть возможность любить своих жен, но нет такой потребности. У нас есть потребность любить чужих жен, но нет такой возможности. Так выпьем за то, чтобы наши потребности стали нашими возможностями.
      Все захлопали и подняли бокалы. Инга сразу заметила мужа, весело и возбужденно беседовавшего с сидящей рядом с ним хорошенькой кокетливой аспиранткой, которую она уже где-то видела раньше.
      - Привет, - сказала Инга громко, с интонацией, выражающей ее абсолютную уверенность в том, что сидящие за столом только и делали, что ждали ее здесь. Заметив жену, Саша, неуклюже скрывая растерянность, встал и сказал:
      - Проходи, Инга. Садись.
      Он предпринял попытку выйти из-за стола, но осуществить ее было трудно: стулья тесно были прижаты друг к другу.
      - Ничего, Сашенька, не беспокойся, - сказала Инга, в мгновенье приняв решение делать вид, что ее ничего не смущает.
      Все потеснились, и она села у края стола близко от двери. Каждой клеточкой кожи ощущая молчаливый упрек сидящих, особенно женщин, за неуместное вторжение, Инга разыгрывала веселость назло всему.
      - Как у вас тут все красиво приготовлено, - сказала она с наигранным восторгом.
      Стол действительно был отменный. Покрытый белыми листами ватмана и сервированный различными сосудами, которые обычно используют в химических опытах, а также взятыми в институтской столовой тарелками, стаканами и вилками, он являл высшие достижения кулинарного творчества сидящих здесь представительниц прекрасного пола. Побывав за это время уже на многих домашних вечеринках, Инга никогда не видела ничего подобного. Да и сами женщины за этим столом выглядели совсем по-другому. От них исходила какая-то нескрываемая чувственная энергия. Здесь они не были ни мамами, ни женами, связанными супругами и детьми, а принадлежали только самим себе и излучали ауру, наполненную флюидами только им понятной взаимосвязи, особые критерии которой превращают их в нечто целое, самодостаточное.
      Инга каждым своим нервом ощущала "колючую проволоку", не дозволяющую ей проникнуть в эту среду, которая отвергала ее не только как некстати явившуюся жену одного из привлекательных мужчин лаборатории, но и как человека из другого,второсортного мира, потому что высший сорт - это только принадлежность к касте сотрудников Академии наук.
      Первые мгновенья участники застолья пытались играть в дружелюбие и говорили что-то приветственное в адрес Инги. Но их хватило ненадолго, и они почти не скрывали, что она испортила им настроение. Самым невыносимым было поведение девицы, сидевшей рядом с Сашей. Она цинично, пренебрегая присутствием жены, продолжала кокетничать с ним, строить глазки и непрерывно, как бы невзначай, касалась его плеча. Инга видела, что муж чувствует себя неловко, но, вероятно, ничего не может сделать. Ей хотелось демонстративно встать и хлопнуть дверью. Но она собрала всю свою волю, чтобы разыгрывать веселость и соучаствовать в этом ненавистном ей празднике. Главное, чего она хотела сейчас, - это тщательно спрятать ощущение своей униженности и сохранить чувство собственного достоинства. Поэтому, посидев еще немного и сделав какой-то очень приятный комплимент девице, кокетничавшей с Сашей, она сказала с улыбкой:
      - Сашенька, я должна забрать Анютку, потому побегу.
      - Наверное, день рождения еще не кончился, ты могла бы еще побыть здесь, - с почти нескрываемой неискренностью ответил Саша.
      - Да нет, уже прошло два часа, неудобно держать ребенка у чужих людей так поздно, так что я пойду, а ты можешь не торопиться.
      Помахав кокетливо рукой всем сидящим за столом, она вышла из комнаты.
      
      
      x x x
      
      
       Состояние оцепенения покинуло ее, когда она увидела счастливую Анюту, играющую со своей подружкой. Всех других гостей-детишек уже не было, и Анюта осталась последней. Дочка подбежала к матери, уткнулась в ее колени, таким образом выражая восторг и радость от встречи с мамой. Подняв Анютку на руки, она крепко прижала ее к себе, нежно целуя разрумяненные щечки. И тут слезы обиды, безысходности сами потекли из глаз. Вилена, которая была старше Инги лет на девять, положив руку ей на плечо, спросила:
      - Инга, у тебя неприятности?
      - Да нет, ничего страшного, - сказала она, испытывая острую потребность хоть с кем-то поделиться своим душевным состоянием.
      - Вовочка, - позвала Вилена старшего сына, юношу лет пятнадцати, - поиграй с детишками, а я посижу на кухне с Ингой Сергеевной.
      - Инга, пойдем попьем чайку. Завтра суббота, так что ничего страшного, если девочки пойдут спать чуть позже. Проходи, а я сейчас. − Вилена прошла в спальню, где, как и у многих, стоял письменный стол, за которым работал муж. Убедившись,что все в семье "при деле", она вернулась в кухню со словами:
      - Так, сейчас нам никто не будет мешать.
      Она поставила на маленький обеденный стол сладости, оставшиеся от детских именин, разлила чай, села напротив Инги и проникновенно сказала:
      - Ну, что случилось? Я тебя слушаю.
      - Да я и сама не знаю, что говорить, - произнесла с опущенной головой Инга, не в силах удерживать снова хлынувшие слезы. - Понимаешь, Вилена, с того дня, как мы приехали в Городок, в нашей семье все разладилось. Когда я вышла замуж за Сашу, я была уверена, что всегда буду самым главным в его жизни. Но у него кружится голова от этой научной среды, от их образа жизни. Моя профессия юриста, о которой я мечтала с детства, в Городке никому не нужна. Поэтому я чувствую себя в жуткой ситуации. Окружение Саши - представители технических наук и математики. К гуманитарным наукам они относятся свысока, а здешние гуманитарии юристов вообще терпеть не могут. И я оказалась как бы человеком второго сорта.
      - Я тебя понимаю, Инга. Но что же ты намерена делать?
      - Не знаю, может, вернусь в Одессу.
      - Тебе есть куда и к кому возвращаться?
      - Да нет, в том-то и дело, что мне некуда возвращаться. Я не могу доставить родителям столько страданий. Притом там абсолютно негде жить.
      - Наберись терпения, я уверена, что твой муж тебя очень любит. Эта вся пена пройдет. Сейчас он немного опьянел от этой новизны, романтики, это все пройдет. Я уверена, что у вас все будет прекрасно и ты найдешь себя в Академгородке. А потом... знаешь, что я тебе скажу, никогда нет гарантий, что следующая встреча, следующая любовь принесут счастье. Вообще брак - это компромисс. И чем больше компромисс, тем он счастливей. Сейчас ты пойдешь на компромисс, уступишь мужу, а потом он сделает то же самое. Так в семьях, где оба супруга с творческими устремлениями, часто и бывает. Я не думаю, что твой муж тебя предает или изменяет. Нет, просто он окунулся в этот образ жизни, где свои правила. Так что я тебе советую: на семейном поприще наберись терпения, а на творческом - не сдавайся, не изменяй себе. Тут ты на компромисс не иди, а борись за сохранение себя. Это я тебе говорю на основании личного опыта.
      
      x x x
      
      
      Инга нажала кнопку звонка, и маленькая, с простоватым лицом женщина открыла ей дверь.
      - Здравствуйте, а можно Вадима?
      - Здравствуйте, вы Инга?
      - Да.
      - Я жена Вадима, Настя. Его нет дома, но вы можете все ему передать в устной или письменной форме. Он мне говорил о вас.
      - Спасибо.А можно листок бумаги?
      - Конечно, конечно, - засуетилась Настя. - Проходите вот сюда.
      Она предложила Инге сесть и дала листок бумаги и ручку. Инга быстро написала: "Уважаемый Вадим. Большое спасибо за книжки. Я их прочитала с огромным интересом, и у меня появились некоторые идеи. В пятницу я в город не еду и смогу с вами и вашими коллегами встретиться в любое время до 6-ти часов вечера. (После мне нужно идти в садик за дочкой.) С уважением, Инга". Сложив листок, Инга на его обороте написала свой адрес и отдала его Насте.
      -Может чайку попьете,- предложила дружелюбно Настя
      - Нет, спасибо. Еще много дел дома, а завтра рано на работу. Я ведь в городе работаю.
      - Да, мне Вадим говорил. Я вам сочувствую. Но все образуется. Заходите, если что.
      - Большое спасибо.
      Оказавшись на улице, Инга почувствовала, что у нее окрепла почва под ногами, что пришел конец ее одиночеству в Академгородке.
      
      
      x x x
      
      
      Стоял один из типичных, солнечно-морозных дней. Инга зашла в институт и вся наполнилась каким-то ликованием от той атмосферы, которая здесь царила. Огромные окна, отражаясь в блестящей пластиковой, бежевого цвета плитке полов, словно приумножали здесь количество солнечного света и воздуха. Громко звучала по радио музыка и голос тренера производственной гимнастикой.
       "Каким же нужно быть счастливым, чтобы здесь работать", - подумала Инга, поднимаясь на второй этаж. Она быстро нашла указанную Вадимом комнату и робко приоткрыла дверь. Вадим тут же встал и пригласил ее зайти. Он помог ей раздеться и она села на стул за столом напротив него.
       -Инга, ты знаещь что такое такое социологическое счастье? - сказал он весело и энергично,- Не знаешь, откуда же тебеб знать, ведь ты еще не приобщилась к нему. Сейчас я тебе объясню. Социологическое счастье - это когда то, над чем мы бьемся, окажется кем-то из "официоза" принятым всерьез. Так вот, такое чудо случилось, и наконец категория "свободное время" попала в официальные документы. Это значит, что мы занимаемся не "ничем", а чем-то реальным, на что могут выделяться средства и к чему можно прислушаться. Но это так, предисловие, чтобы тебя более глубоко ввести в курс дела. Ну теперь рассказывай, какие идеи тебя посетили при знакомстве с нашими работами.
      - Признаюсь, что я никогда не думала, что возможна такая стыковка правовых исследований с социологическими. Я удивилась, какие интересные выводы рождаются сами собой. Например, вы в общем бюджете времени людей выделили категории "внерабочее время" и "свободное время". Это позволило вам проанализировать, как же расходуют трудящиеся нашей страны время, которое остается за минусом рабочего времени. И на конкретных цифрах вы показали, что работающая семейная женщина, например, после работы фактически выполняет вторую, еще более тяжелую смену, связанную с уходом за семьей и детьми. Плюс ко всему, затраты сил и времени на стояние в очередях, на транспорт с работы и на работу. В нашем законодательстве весь бюджет времени "трудящихся" делится только на "рабочее время" и "время отдыха". А у этой замордованной женщины "на отдых" порой нет и получаса. Если исходить из того, что и труд на работе, и труд в быту - общественно-полезный, то, значит, работающая несемейная женщина и работающая семейная женщина с детьми при прочих равных параметрах фактически оказываются в совершенно неравных условиях. Таким образом, соединив социологические исследования с правовыми, можно содействовать изменению законодательства таким образом, чтобы для работающей женщины, имеющей несколько детей, был установлен сокращенный рабочий день с полной оплатой. Тогда лишь ей будет обеспечено и фактическое равенство. Карл Маркс в "Критике Готской программы писал": - Инга открыла папку и, достав оттуда лист бумаги, стала зачитывать цитату: - "По своей природе право может состоять лишь в применении равной меры: но неравные индивиды... могут быть измеряемы одной и той же мерой лишь постольку, поскольку их рассматривают под одним углом зрения... При равном труде и, следовательно, при равном участии в общественном потребительском фонде один получит на самом деле больше, чем другой, окажется богаче другого, и тому подобное. Чтобы избежать всего этого, право, вместо того чтобы быть равным, должно быть неравным". Что это означает? С моей точки зрения, это означает, что основной закон - Конституция, провозгласив юридическое равенство, определяет лишь общую концепцию. В дальнейшем, чтобы достичь не только юридического, но и фактического равенства, это общее установление должно быть дополнено различными нормами, устанавливающими льготы...
      - Инга, − перебил Вадим, - Да ты провернула огромную работу. Ведь по существу ты предлагаешь совершенно новый, оригинальный и очень перспективный проект исследования на стыке права и социологии. Он дает нам пути конкретного воздействия данных социологических исследований на процесс совершенствования законодательства, а значит, улучшение жизни людей. Я и не предполагал наличия такой перспективы.
      - Я сама себя чувствую алхимиком, который с помощью "философского камня" "трансмутировала" свои разбросанные "неблагородные" знания в "благородные", - сказала, смеясь, Инга. - Позволь мне высказать соображения по поводу еще одной проблемы, - добавила она после небольшой паузы, - которая, мне кажется, должна быть исследована на стыке наших наук. Речь идет о "презумпции невиновности". Презумпция невиновности - одно из основных положений права, согласно которому обвиняемый не считается виновным до тех пор, пока его вина не будет доказана в установленном законом порядке. Я когда-то работала в суде. Еще совсем юной, неопытной. Но помню, как освободили от наказания одного типа, который обвинялся в краже. И знаешь, все были убеждены, что он украл - и следователи, и судьи, и прокурор, но доказательств не было. И он ушел из суда невиновным. С тех пор я не переставала возвращаться к этой проблеме. Вот бы исследовать ощущения окружающих, живущих рядом с таким человеком, который признан невиновным при всеми понимаемой его виновности.
      - Так, Инга, оставь мне свой реферат, - снова прервал ее Вадим. - Я его покажу всем из нашей группы и сам внимательно прочитаю. Где-то после Нового года у нас появятся кое-какие деньги на прием людей на временную работу. Это абсолютно точно. Так что ты сможешь сразу приступить к работе и перестанешь мотаться в город. Будешь работать в моей группе. Это будет техническая работа - обработка анкет. Но это - пока, для зацепки. Ты сможешь себя зарекомендовать как человек творческий, будешь участвовать в семинарах, в написании текстов по анализу анкетных данных. А через полгода мы ждем крупное финансирование хоздоговорных работ, и мы тебя примем на постоянную работу.
      
      x x x
      
      
      С весны освободившись от изнуряющих поездок в город, Инга обрела свежесть, легкость, прекрасную форму.
      В группе Вадима ей нравилось все и все. Как бесценную драгоценность, она брала в руки каждую социологическую анкету с записями ответов на вопросы самых разных людей. Нужно было с точностью до минуты рассчитать расходы бюджета времени советских людей за сутки, затем составить обобщенную диаграмму того, сколько времени и на что тратится этими людьми за неделю, за месяц. Цифры впечатляли нерадостными картинами тяжелой, перегруженной жизни советской женщины, особенно семейной. Тогда социологи поднимали в прессе вопросы о необходимости совершенствования сферы обслуживания, создания кулинарий с полуфабрикатами, совершенствования работы транспорта, улучшения условий труда и психологического климата в коллективах. В заполнении анкет респонденты часто не ограничивались подчеркиванием соответствующего их мнению "да", "нет", "не думал об этом". Иногда на полях они делали обширные записи, излагая свои проблемы и беды. Однажды была и такая: "Вот вы хотите ввести пятидневную рабочую неделю, чтобы было два выходных дня. А что я буду делать со своим мужем эти два дня. Ведь и один выходной для меня пытка, потому что он с утра напивается и терроризирует всю семью". Читая анкеты, она пыталась представить лица этих людей и чем-то помочь, хоть добрым словом. Все ее мечты в таких случаях устремлялись к тому времени, когда она будет переведена на постоянную работу и сможет участвовать в экспедициях по опросу людей. Работа с анкетами ей не казалась "технической", как ее называли. Для нее это была творческая работа, рождающая новые идеи, чувства, обогащающая ее знания о мире, о людях. Но особое счастье доставляли семинары, интеллектуальные споры, обсуждение самых фантастических проектов, направленных на всестороннее совершенствование образа жизни населения, которые составляли одну из основных сторон научной работы в их секторе. Она переворачивала горы литературы, готовясь к каждому семинару, в связи с чем ее участие в них стало весьма заметным. Вадим всячески подталкивал ее к этому и не скрывал своей гордости тем, что в его небольшой группе появился такой плодотворный сотрудник. Хотя она была на должности лаборанта, но ее реальный авторитет становился вровень с авторитетом научного сотрудника. Это было огромным стимулом, и страх не оправдать ожидания Вадима и утратить авторитет среди сотрудников их группы заставлял ее без устали работать над собой. Несмотря на неудовлетворенность отношениями с мужем, она чувствовала себя совершенно счастливой. Днем, в рабочее время, она сидела и обрабатывала социологические анкеты, в обеденный перерыв на полтора часа (с разрешения Вадима) бегала на занятия по подготовке к сдаче кандидатского минимума по английскому языку, а вечерами, уложив Анютку, садилась за учебники, готовясь к сдаче экзамена по философии. Огромное удовлетворение ей принесло участие в организации и работе конференции молодых социологов. Подготовка к этой конференции началась еще задолго до начала ее работы. Но Вадим, обнаружив у Инги организаторские способности и прекрасное владение пером, немедленно подключил ее к группе помощников оргкомитета, и она ночами напролет работала над редактированием тезисов докладов для готовящегося к публикации сборника, над формированием программы конференции и рада была любому поручению. Дни работы самой конференции были каким-то совершенно новым ощущением качества жизни. А когда после завершения конференции ей, как и другим активным участникам ее подготовки, вручили грамоту обкома комсомола, ей казалось, что удача воистину благоволит ее творческой судьбе и уже не покинет ее никогда. Единственным, что омрачало ее жизнь, была неприязнь, которую проявляла к ней с первых дней одна из ведущих сотрудниц группы, зав. сектором Нина Глебовна Павлова. Это была красивая женщина лет тридцати пяти, пользовавшаяся огромным успехом у мужчин, но, не считая никого достойным себя, замуж не торопилась. Претендующая на то, чтобы быть вне конкуренции по критериям привлекательности, она ревновала всех мужчин ко всем женщинам в институте. Диссертацию она защитила одновременно с Вадимом и не могла ему простить, что он уже стал руководителем группы, а она лишь старший научный сотрудник и не имеет юридической власти над людьми. Вероятно, именно поэтому она водила дружбу с чиновниками их института (в том числе с начальником отдела кадров), а также с некоторыми чиновниками университета. Эти связи давали ей если не прямую, то косвенную власть над людьми. Не полюбив Ингу, Нина Глебовна не упускала малейшей возможности указать Инге на ее последнее место в секторе как временного, не имеющего никаких прав сотрудника, да к тому же с юридическим образованием.
      Как-то Инга поделилась с Вадимом своими волнениями, связанными с возможными осложнениями при ее переводе на постоянную работу из-за отношения к ней Нины Глебовны. Но Вадим лишь с усмешкой посоветовал Инге не обращать ни на кого внимания, так как вопрос о зачислении Инги в штат их сектора уже практически решен. Как только поступит финансирование, потребуется лишь чисто формальное оформление бумаг. Вадим также сообщил Инге, что вся его группа готовится к экспедиции для проведения сравнительного социологического обследования совместно с коллегами из Москвы в Псковской области. Экспедиция будет продолжаться месяц, и, если к тому времени поступит финансирование, Инга поедет с ними. Однако сведения о поступлении денег пришли лишь в пятницу, накануне отъезда. Поэтому, определив Инге задания, которые она должна будет выполнять во время его отсутствия, Вадим помог ей заполнить все документы и приказал прямо с утра в понедельник сдать их начальнику отдела кадров.Им был полковник в отставке, привлекательный,высокий, с военной выправкой мужчина лет пятидесяти пяти, который однаков общениях с женщинами,не только не пользовался своей привлекательностью, а наоборот,держал их на дистанции своим холодным, официолным обращением.
      Еле дождавшись утра, Инга пришла в приемную начальника отдела кадров. К своему неудовольствию, она там встретила Нину Глебовну.
      - Доброе утро, - сказала ей Инга подчеркнуто доброжелательно, даже с оттенком заискивания в голосе.
      - Привет, привет, - ответила Нина Глебовна снисходительно. - Что это ты прямо с утра? Что-то срочное, ведь Вадим, кажется, уже уехал?
      - Да, но вот я подготовила все документы для перевода меня в штат, на постоянную работу, и мне нужно их сдать начальнику отдела кадров. Он уже у себя? - сказала Инга, охваченная волнением и неуверенностью в себе.
      - Он на месте. У него пятиминутка. Так что придется подождать. Однако... - Она окинула Ингу циничным взглядом с ног до головы и сказала с издевательской улыбкой: - Однако при такой прическе тебе можно к любому мужчине заходить прямо без стука. Да еще к такому, как Иван Петрович! Он ведь у нас красавец... − Инга вся похолодела от этих слов и не знала, что ответить, так как страх перед этой женщиной сковал ее. - А если серьезно, то я бы тебе посоветовала, - продолжала Нина Глебовна, - подойти минут через двадцать пять - тридцать. Когда кончится пятиминутка, я зайду к Ивану Петровичу, у меня дело очень срочное.
      - Большое спасибо, - сказала Инга, пытаясь зацепиться за совет Нины Глебовны, ища в нем что-то позитивное для себя.
      Полчаса показались ей вечностью, и, когда они истекли, она зашла в кабинет начальника отдела кадров. Иван Петрович посмотрел на нее с холодным равнодушием и, не предложив сесть, сказал:
      - Так-так, ну дайте мне ваши документы.
      Инга робко протянула ему папку.
      - Вы ведь работали юрисконсультом, - спросил он, открыв папку, - что же вас заставило менять такую интересную работу на техническую, лаборантскую, на девяносто рублей в месяц?
      - Во-первых, мне очень тяжело ездить в город. Мы переехали в Городок, потому что мужа пригласили работать в СО АН (Сибирское отделение Академии Наук). Кроме того, я сдала кандидатские экзамены, и это тоже дает мне перспективу стать младшим научным сотрудником или поступать в аспирантуру.
      - Да, скромности вам не занимать. У нас тут социологи работают по несколько лет и никак не доберутся до должности научного сотрудника, а Вы еще по существу не работалив научном учреждении и уже вон куда метите. К тому же мне сказали, что вы не очень дисциплинированны и опаздываете на работу.
      - Несколько раз я пришла позже, так как у дочки в садике был ремонт и я вынуждена была сидеть с ней дома до замены меня мужем. Но Вадим Ильич был предупрежден, и он мне разрешил приходить позже с последующей отработкой.
      - Ну ладно, - прервал Ингу начальник, - я очень занят, и у меня сейчас нет времени. Вот посмотрю ваши документы и тогда будем говорить. У вас, насколько я помню, осталось еще три недели работы на временной должности, так что к концу этого срока мы вам дадим знать о нашем решении.
      Инга вышла, не зная, что думать. Однако тот факт, что у нее есть еще три недели и заверения Вадима, что вопрос о ее приеме на работу решен, вселяли надежду, и она каждый день аккуратно являлась на свое рабочее место, выполняя предписанные ей задания. За два дня до конца последней недели шестимесячной временной работы, сразу после обеда ей позвонила Нина Глебовна и попросила зайти. Инга вспыхнула от радости, уверенная, что ей объявят, о том что она зачислена в штат. В большой комнате сидело человек двенадцать сотрудников. Место Нины Глебовны занимал Федор Григорьевич - заведующий сектором, а сама Нина Глебовна сидела рядом. Встречаясь со всеми этими людьми на семинарах и дискуссиях, Инга проявляла к ним искреннее почтение, уверенная, что и они ей платят взаимностью. Им, собственно, нечего было делить: они работали в группе зав. сектором над своим проектом, Инга работала в группе Вадима над другим проектом.
      - Садитесь, Инга, - сказал Федор Григорьевич, с которым Инга почти не была знакома.
      - Видите ли, Инга, - начала Нина Глебовна, - поскольку вы подали заявление о переходе к нам на постоянную работу, у нас возник ряд вопросов. Ведь речь идет о поступлении в штат в Академию наук! И мне, честно говоря, непонятно, какой вам резон идти в лаборантки, на техническую нудную работу после самостоятельного положения, которое вы имели в должности юрисконсульта. Может, вы убежали оттуда из-за каких-то неприятностей?
      Инга оцепенела.
      - К тому же вы не имеете ни малейшего понятия, что есть наука, а пришли к нам в сектор не как человек, который должен учиться, а наоборот, как наш наставник и учитель, а может, даже как прокурор или судья! Ваши выступления на семинарах - это же лекции ученого человека для нас, неучей!
      - Извините, - сказала Инга дрожащим голосом, - я никого не собиралась учить. Я лишь по рекомендации Вадима Ильича излагала фрагменты своего анализа правовых аспектов, которые могли быть интересным и актуальным дополнением к тому, что делают социологи. Поэтому я стремилась дать как можно больше информации, чтобы показать, как продуктивны могут быть исследования на стыке наук...
      - Какую такую информацию вы нам даете?! Вы говорите об управлении социальными процессами. Что вы имеете в виду, что в социалистическом обществе можно манипулировать поведением людей? В нашей стране, где все имеют записанные конституцией равные права, вы говорите о каком-то неравенстве..
      Инга чувствовала, что у нее стынет кровь.
      - Когда я говорю об управлении социальными процессами, я подразумеваю систему правовых норм, которые имеют устанавливающее, запрещающее, стимулирующее значение. Например, льготы работникам Крайнего Севера являются существенным стимулом для привлечения людей в этот район. Льготы, установленные для вечерников и заочников, играют большую роль в увеличении числа студентов в вечерних и заочных вузах. То есть можно сказать, что они в определенном смысле в этих сферах регулировали поведение людей. И если правовые исследования объединить с социологическими...
       - Так, значит, то, что вы делаете, вы уже называете "исследованием"?! Написание реферата - это, по-вашему, исследование?! Вы же понятия не имеете, что такое исследование, а считаете себя уже ученым!
      - Я отнюдь не считаю себя ученым пока. Уже одно то, что я поступаю на должность лаборанта, говорит о том, что я пока ни на что не претендую. Но ведь каждый же с чего-то начинает.
      - Так кто же вам дал право выступать на научных семинарах пока? На семинарах научным сотрудникам не всегда времени достаточно, чтобы высказаться. А лаборанты должны сидеть за столом и заниматься технической работой!
      - Но мои выступления на семинарах стимулировал и поощрял сам Вадим Ильич...
      - А не считаете ли вы непорядочным сейчас все сваливать на вашего руководителя, когда его нет здесь!
      - Но я не сваливаю ничего на него, наоборот. Я ему благодарна. Что в том плохого и неправильного, если он предлагал мне выступать на семинарах, где я могла поделиться своими знаниями и рассуждениями, в той области знаний, которые для Вас новые. Он считал, что всем будет интересно познакомиться с новыми аспектами тех проблем, которые вы изучаете...
      - Нам не нужны новые аспекты, - крикнула одна из сотрудниц с ироническим смешком. - Нам бы со старыми справиться. Да к тому же известно, что еще Хрущев сказал, что у нас слишком много юристов. Так что, им теперь всем в социологию податься?!
      В комнате раздался смех.
      - Скоро отчеты писать по хоздоговорным работам, только бы уложиться в срок, а тут новые аспекты, - сказал кто-то.
      - А скажите, Инга, - вставил все время молчавший Федор Григорьевич, - вот вы уже более двух недель ходите на работу в отсутствие Вадима, и никто не знает, чем вы занимаетесь. Почему вы ни разу не подошли ни к кому, например, к Нине Глебовне, и не попросили, чтобы вам дали какую-то работу?
      - Но я загружена работой, - ответила Инга, совершенно подавленная таким недоверием. - Вадим Ильич дал мне ряд поручений, на выполнение которых и потребуется не меньше месяца.
      - Я, например, не знаю ни о каких поручениях, которые бы вам дал Вадим, - вставила Нина Глебовна.
      - Но я могу показать, что я делаю, - сказала уже со слезами на глазах Инга.
      - Похоже, - продолжала Нина Глебовна, не слушая Ингу, - что вы считаете, что для нас важнее просто смотреть на вас. Вы ведь у нас "самая красивая", не так ли?!
      От этих слов Инга почувствовала тошноту и страшное головокружение. Она выскочила из комнаты и побежала в туалет. Упершись руками в умывальник, она хотела освободиться от каких-то, как ей казалось, нечистот, которые сдавили горло. Но очищения не наступало. Тут в туалете появилась Валентина Петровна, - заведующая соседним сектором, немолодая полнеющая женщина, и, увидев, что Инге плохо, быстро принесла стакан воды и валерьяновые капли. Напоив Ингу, она взяла ее под руку и привела в свой кабинет. Там, усадив ее на стул, она спросила:
      - Уж не беременна ли ты, деточка?
      Инга, будучи не в состоянии что-либо говорить, лишь покачала головой. В это время в кабинет вошел атлетического сложения брюнет, новый аспирант Валентины Петровны. Видя, что его "шефиня" занята каким-то женским делом, он решил выйти.
      - Димитр, Димитр, погоди. Эта девушка себя неважно чувствует. Помоги, пожалуйста, ей дойти домой. Она живет недалеко.
      - Конечно, конечно, - с готовностью ответил Димитр.
       Инга, совершенно отключенная от реальности, оперлась на руку юного красавца и, не видя любопытных зевак, стоящих вдоль коридора и лестниц, пошла домой. Когда через какое-то время она пришла в себя и увидела лицо сидящего недалеко от ее дивана молодого мужчины, она испугалась. Затем картины недавнего события предстали во всей ясности, и она смущенно сказала:
      - Большое вам спасибо. Как вас зовут?
      - Меня зовут Димитр Димитров. Я родом из Молдавии, хотя по национальности болгарин. Вот приехал закаляться в Сибирь, и мне здесь очень нравится.
      - Спасибо, Димитр Димитров. Передайте мою признательность Валентине Петровне. Я сегодня пережила жуткое потрясение и подверглась несправедливым унижениям. Не знаю, за что мне такое. Но не буду вас обременять. Спасибо вам.
      Димитр, не комментируя того, чему оказался невольным свидетелем, попрощавшись, вышел.
      
      x x x
      
      
      Инга с нетерпением ждала прихода мужа, желая поделиться с ним пережитым. Уложив спать Анюту, она завела его в кухню и начала по порядку все рассказывать. Однако уже с первых слов поняла, что Саша совершенно не проникся тем, что она пережила. Он лишь сухо заключил:
      - Ну что ж, значит, наука тебе не судьба.
      Ей стало невыносимо душно и захотелось вообще исчезнуть. Ничего не сказав мужу, она вышла на улицу и, несмотря на позднее время, вошла в свой любимый пролесок. Было не холодно, и падал легкий снег, который еще не обрел смелость и легко прикасался к земле и ко всему окружающему. Вдруг кто-то тронул ее за руку. Она испугалась, подняла голову и увидела Димитра. Остановившись от удивления, она смущенно улыбнулась своему благодетелю.
      - Какое, однако, совпадение, - сказал Димитр, - а я иду от друга, который живет вот в этом доме, - он указал на соседний дом. − Вы еще не пришли в себя, или это у вас правило гулять здесь перед сном?
      - Да нет, я только хочу завести такое правило, но не получается пока. А сейчас я вышла, чтобы выбросить из головы происшедшее сегодня.
      - Я все знаю, - сказал азартно Димитр. - Мне все рассказали. Это вам просто завидуют.
      Инга иронично улыбнулась. Сейчас ей было совсем не до комплиментов. Мысль, что с завтрашнего дня она вообще без работы и без малейшей перспективы ее иметь, обжигала ее.
       - Спасибо, Димитр. Но я вам признаюсь, что совершенно не была к этому готова. Я настроилась на другое. А теперь не знаю, что делать, и потому в отчаянье.
      Она посмотрела ему в глаза, чтобы прочитать хоть тень того сочувствия, которое так искала и не нашла в глазах мужа. Но Димитр, обхватив ее, тесно прижал к дереву и, целуя со всей страстью юного пылкого мужчины, дрожащим голосом произнес:
      - Я влюбился в тебя с первого взгляда, когда увидел в первый день своего приезда несколько месяцев назад. Ты ни разу не обратила на меня внимания и не подозревала, что я наблюдаю за тобой.
      Инга слушала его слова, сопровождаемые поцелуями и объятиями, не сопротивляясь. После пережитого на работе, после несоучастия мужа она почувствовала себя в какой-то теплой обители, отгораживающей ее от зла, ненависти и предательства. Она не отвечала ласкающему ее мужчине, но покорно и с благодарностью принимала его ласки. Ей казалось, что ее обледеневшая душа оттаивает, а вера в себя и оптимизм возвращаются.
      - Пойдем ко мне. Моя комната в общежитии самая красивая. Она вся увешана молдавскими и болгарскими сувенирами. Пойдем ко мне, я тебя умоляю.
      - Милый Димитр Димитров, - заговорила она тоном старшего с младшим, - ты, наверное, не знаешь, что я замужняя женщина, что у меня дочка...
      - Я все знаю. Не надо ничего говорить. Сейчас ничто не имеет значения, кроме того, что мы с тобой должны быть вместе.
      - Послушай, Димитр, я не готова ко всему этому. Спасибо тебе за теплоту, за твои слова. Ты даже не представляешь, насколько они греют меня сегодня. Но я не хочу поступать с тобой несправедливо. Я не хочу тебя обманывать. Я не готова к этому. Но я тебе даю слово, что если я пойму, что я готова на то, чтобы прийти к тебе, я сама приду. А сейчас позволь мне вернуться домой.
      Димитр отпрянул, посмотрел ей в глаза и тихо сказал:
      - Хорошо, я буду ждать...
      
      x x x
      
      
      Было уже около десяти вечера, когда зазвенел дверной звонок. Инга из кухни, а Саша из гостиной одновременно направились к двери. Открыв ее, они увидели Вадима.
      - Добрый вечер, - сказал он, переступив порог.
      - Добрый вечер, - ответили одновременно Инга и Саша.
      Затем Саша быстро удалился к своему рабочему месту, а Инга проводила Вадима на кухню.
      - Попьем чайку, - сказала она, стараясь быть веселой.
      - Да, какого, к черту, чайку. Инга, я сегодня вернулся из экспедиции и все узнал. Ты мне лучше расскажи все, как было. Мне такое на тебя наговорили, - что ты не являлась на работу, опаздывала, оскорбляла Нину, даже что ты на меня наговаривала. Я, конечно, этому не верю, но меня мучает загадка: что же послужило поводом к тому, что весь сектор Федора Григорьевича против тебя, за что они тебя так возненавидели?
      В этих вопросах Вадима Инга уловила тщательно скрываемый им упрек и сомнения, не виновна ли в чем Инга сама.
      - Вадим, - сказала Инга, - что я точно знаю и что меня как-то греет, так это то, что ты ни в чем не виноват. А уж виновата я или нет, не буду ни в чем оправдываться и ничего доказывать. Ты можешь думать все, что хочешь. Только ради бога, не говори мне, что не бывает так, чтобы один человек был прав, а все остальные не правы. Я уже это слышала когда-то давно. Я не буду тебе доказывать свою невиновность. В конце концов, есть презумпция невиновности. Вот и доказывай, что я виновата... - Инга рассмеялась, чтобы разрядить обстановку.
      - А!.. Так ты все-таки за презумпцию невиновности, - засмеявшись, сказал Вадим, подхватив шутливый тон.
      - А ведь я тебя предупреждала, - сказала Инга мягко, - что Нинка меня ненавидит. Вот она-то оправдается. Ей презумпция невиновности как раз и на руку. И ты ничего не докажешь. Она прячется за демагогию, и уже никто не найдет концов, с чего все началось. Она накрутила начальника отдела кадров и зав. сектором, и всех "мэнээсов", и лаборантов, но не прямиком, а косвенно. Сказала одному то, третьему другое и так по цепочке, по прямым и перпендикулярным линиям всех скрестила в этой интриге. И уже не найдешь концов. Сейчас она будет самой невиновной, ибо спрячется за мнение коллектива. А коллектив - это кто? Это никто персонально.
      - Ну и стерва! - сказал Вадим подавленно. - Я не предполагал, что она так коварна. И что ей с тобой делить, ты ведь даже не в одной с ней группе. Но самое противное, что, пока меня не было, они заполнили все ставки, набрали каких-то людей. Федор вообще пожимает плечами. Он только как зав. сектором подписывал бумаги, не вникая в их суть. Ты же знаешь, что он Нинке ни в чем не отказывает. Я не думаю, что у них был когда-либо роман. Но она знает ту кнопочку у него, которую может нажать, и он перед ней просто слабеет. Вот она, воспользовавшись моим отсутствием, и набрала людей, поглотив все деньги. Теперь нужно ждать новую финансовую подпитку. Как только мы отчитаемся за эти хоздоговорные исследования, предприятия оплатят нашу работу, и тогда мы что-нибудь придумаем. Ты будешь у нас работать, твои исследования нам нужны.
      Инга видела, что Вадиму очень неловко за случившееся: с одной стороны, ему жаль, что он потерял ценного сотрудника, а с другой - ему стыдно, что зав. сектором и Нина продемонстрировали пренебрежение к его мнению.
      - Вадим, - сказала она, - ты не расстраивайся. Что бы ни было, я тебе бесконечно благодарна. Ты просто перевернул всю мою жизнь. И теперь я вижу перспективу. Я думаю, что я не пропаду. А ты хороших сотрудников еще будешь иметь целый вагон... Но в ваш сектор я не приду ни при каких обстоятельствах. Это, однако, не должно распространиться на наши с тобой отношения. С тобой мы будем сотрудничать столько, сколько это понадобится в интересах дела, которому ты служишь. Так что можешь всегда рассчитывать на меня. Если тебе нужно, скопируй мой реферат, и пусть он будет у тебя. А рукопись я заберу. Я думаю, что она может мне понадобиться.
      - Конечно, конечно, Инга. Заходи в любое время.
      Вадим ушел подавленный и расстроенный.
      
      
      x x x
      
      
      Испытывая отчаянное безденежье с первого дня, как перестала получать зарплату, Инга днем отдавала массу времени готовке, чтобы кормить семью как можно экономнее. В этот холодный и снежный субботний день Саша ушел в институт, пообещав вскоре вернуться. Но уже было около девяти, а его еще не было. Звонить от Вилены и искать мужа было стыдно. Замирая, с одной стороны, от ревности, с другой - от страха, что с ним что-то случилось, она села на детский стульчик в коридорчике у двери, прислушиваясь, не зазвучат ли шаги в подъезде. Саша явился около десяти, "благоухая" алкоголем, и, не оправдываясь, пошел спать. Покрутившись отчаянно в кухне, она не могла найти себе места. Затем быстро переоделась и, набросив полупальто, вышла на улицу. Дойдя до подъезда общежития, она на мгновенье остановилась в раздумье. Но тут же, словно что-то смахнув с себя, решительно поднялась на второй этаж и постучала в дверь. Димитр мгновенно открыл дверь.
      - Я чувствовал, что ты придешь сегодня, - сказал он, страстно заключив ее в свои объятия.
      В этот момент ее охватил страх падения... Она отстранилась. Он удивленно посмотрел на нее.
      - Инга, что с тобой? Я не понимаю. Ты же пришла, ты же сама пришла!.. Ты говорила, что если ты поймешь, что готова, ты сама придешь.
      - Да, конечно, Димитр. Я пришла. Но дай мне отдышаться. Дай мне осмотреться.
      - Хорошо, - сказал он, - осмотрись. Может, выпьем? У меня есть "Плиска" болгарская, молдавское вино, что ты желаешь?
      - Нет-нет, я не хочу пить. Давай поближе познакомимся. Ведь мы ничего не знаем друг о друге. Расскажи мне о себе...
      - Хорошо. Я Димитр Димитров, двадцати пяти лет от роду, не женатый и никогда не был. Родился в Молдавии, в семье крестьянина... - Он громко расхохотался и, подойдя снова к Инге, присел на корточки у ее ног. Обняв ее колени и любовно заглядывая в ее глаза, он, растягивая каждое слово, сказал: - Я ничего не хочу рассказывать, ничего не хочу слушать. Я хочу слушать только стук твоего сердца. Я хочу тебя.
      Он схватил ее на руки и повалил на свою койку. Если бы он, набравшись терпения, дал ей возможность обогреться его человеческим теплом и участием, если бы он расположил ее к тому, чтобы поделиться с ним своими горестями и страданиями... Эта человеческая близость родила бы пусть спонтанное, но чувство любви к нему и желание. Но, измученный ожиданием и возбужденный самим фактом ее прихода, он жадным натиском вызывал лишь противоположный эффект в ее чувствах.
      - Димитр, я тебя умоляю, оставь меня, - взмолилась Инга, пытаясь освободиться из плена. - Если ты сделаешь что-то против моей воли, я тебя возненавижу, - сказала она, с силой отталкивая его.
      Он сначала, не слушая ее, стал расстегивать молнию на узкой юбке, затем, что-то сообразив, встал и, отпрянув с выражением злобы на лице, сказал громко:
      - Зачем ты тогда пришла?! Ты что, хочешь играть мной? Зачем ты пришла, скажи?! Я сидел вечерами дома, боясь даже выйти в соседнюю комнату, чтобы не пропустить этого мига, когда ты придешь. Я знал, что ты придешь. И вот ты пришла! Зачем?
      Инга быстро встала и, поправив одежду, сказала виновато:
      - Извини, Димитр, я гадкая женщина, не заслуживающая какого-либо уважения. Извини.
      Опустив голову, она надела пальто, шапку и вышла из комнаты. Димитр тут же догнал ее, предлагая вернуться.
      - Нет, Димитр. Извини, прошу тебя, извини. Я не хотела тебя обидеть, и дело здесь не в тебе. Ты замечательный парень и достоин самой лучшей девушки на свете...
      Димитр снова обнял ее, с мольбой в голосе твердя:
      - Мне не нужна никакая девушка. Мне нужна ты, ты. Пойми, я серьезный человек. Я вырос в атмосфере, где семейные ценности на первом месте. Я загадал, что, если ты ко мне придешь, я тебе сделаю тут же предложение. Я не смогу здесь уже жить без мечты о тебе. Оставь мне хоть надежду. Я буду ждать.
      - Милый, добрый Димитр, ты так молод и так красив. Через короткое время ты забудешь обо всем этом и встретишь свою любовь. А сейчас прости меня, я должна уйти. Уже поздно, и меня ждут дома. Я хочу, чтобы ты меня возненавидел, потому что я гадкая женщина. Я не должна была приходить к тебе. Это было эгоистично с моей стороны. Так что прости.
      Он, увидев в ее глазах слезы, ничего не ответил и повернул назад к общежитию.
       Академгородок, накрытый снегом, уже почти весь спал. Светились лишь окна подъездов. "Я что-то выдумала, сказав, что меня дома ждут, - размышляла Инга, утирая слезы. - Никто меня не ждет, и никому я не нужна. Кроме, конечно, Анютки. Но она сейчас спит. И в науку мне лезть незачем, потому что нет у меня для этого ни образования, ни опыта. Может, не зря меня выгнали оттуда, и все мои научные изыскания - блеф". Она шла по пролеску, где кругом ни души, и ей казалось, что снег обволакивает ее, отделяя от всего окружающего мира. Она была даже рада этому одиночеству, где нет свидетелей ее никчемности. Она еще ощущала прикосновения Димитра на своем теле, но в отличие от их первого случайного свидания, оставившего чувственное ощущение, после этой встречи ничего, кроме угрызений совести и отвращения к себе, она не испытывала. Домой идти не хотелось, хотя было далеко за полночь. Однако ноги сами автоматически доставили ее к месту, откуда просматривался сквозь деревья огонек из окна их подъезда. Ей показалось, что у входной двери стоит какой-то мужчина, и стало страшно. Она замедлила шаги, не зная, что делать. Вдруг раздалось:
      - Инга, Инга, это ты! Я тебя жду. − Муж рванулся к ней навстречу и, настигнув, схватил в свои объятия, покрывая поцелуями. - Инга, прости меня, - сказал он, и в глазах его она увидела слезы, - я столько передумал. Я, я во всем виноват. Мы с тобой переболели чем-то. Но сейчас все будет по-другому. Мы начнем с тобой новую прекрасную жизнь, и у нас все будет очень хорошо. Вот ты увидишь. И у тебя с работой все будет прекрасно. У нас все будет прекрасно. Я все сделаю, чтобы ты и Анюта были счастливы. Я чувствую, что вот-вот мы выйдем на новый уровень жизни. У нас все будет прекрасно. Я виноват перед тобой, и я все сделаю, чтобы ты меня простила, чтобы ты забыла о тех страданиях, которые я доставил тебе. Я все передумал за это время.
      В этот момент Инга осознала, что уже отвыкла от проявлений любви с его стороны. И, прижавшись к нему, как к теплому спасительному очагу, покорно отдалась во власть его ласк.
      
      x x x
      
      
      Месяц прошел, еще один месяц отчаянных поисков решения проблемы с трудоустройством. Иногда забегал Вадим и обнадеживал обещаниями, что вот-вот они получат новое финансирование. В начале декабря Саша, придя с работы, сказал:
      - В пятницу в Доме ученых Новосибирский оперный театр дает спектакль "Корсар". В институте распространялись билеты, и многие из наших решили пойти. Поскольку Костя не любитель балета, он останется с детьми, и мы сможем отвести к ним Анюту. Так что готовься.
      Инга, с одной стороны обрадовалась, потому что любила балет, с другой - огорчилась, так как знала, что при каждой новой встрече с коллегами мужа ей нужно будет что-то отвечать на вопросы о работе.
      
      
      x x x
      
      
      Большой зал Дома ученых, как всегда по приезде оперного театра, был наполнен торжественностью. Инга с Сашей, сев на свои места, посматривали по сторонам, ожидая, что кто-то из их компании окажется рядом. Однако рядом с ними расположился профессор, доктор философии Шапошников, который возглавлял в университете социологические исследования при созданной там новой кафедре. Инга не раз слышала его лекции по социологии и в институте, и в Доме ученых и восхищалась ими. Он уже объездил весь мир и по праву считался классиком. Для Инги Шапошников был величиной совершенно недосягаемой, и она с трепетом, искоса поглядывала на него. Сначала рядом с ней оказалась его супруга, но, очевидно, решив, что сидящий впереди высокий мужчина будет ей заслонять сцену, она поменялась с мужем местами. Шапошников, оглядевшись, задержал взгляд на Инге, затем, словно что-то вспомнив, сказал:
      - Вы работаете в группе Вадима Купцова, не так ли? Я слышал как-то ваше выступление на семинаре, и мне показались ваши предложения по поводу правовых аспектов очень интересными. Вы продолжаете этим заниматься?
      - Я там уже не работаю, - ответила Инга.
      - Почему? - спросил он удивленно.
      - Это не очень радостная и даже не очень объяснимая история.
      В это время в зале погас свет и заиграла увертюра. В антракте профессор Шапошников дал Инге оторванный от программки клочок бумаги со своим рабочим и домашним телефонами и сказал:
      - Позвоните мне в понедельник на работу. Если вы меня не найдете в течение рабочего дня, позвоните вечером домой. У меня сейчас появились кое-какие возможности. Но я хочу вначале с вами побеседовать.
      - Спасибо, - сказала Инга, из суеверия не позволив себе даже в душе порадоваться засветившейся надежде.
      
      x x x
      
      
      На следующий день Инга забежала к Вадиму, чтобы забрать реферат и перелистать его перед возможной встречей с Шапошниковым. Вадим сам открыл дверь и предложил войти.
      - Садись, Инга, я так рад тебя видеть. Я как раз собирался к тебе зайти на днях.о раз ты пришла сама и я один дома, мы можем спокойно все обсудить.Скоро, скоро ты сможешь приступить вновь к работе. Я уже все подготовил. Я просто не сказал тебе заранее, так как хотел уже все обеспечить на сто процентов.
      - Вадим, я случайно встретилась с профессором Шапошниковым, он мне дал понять, что у него есть кое-какие возможности... Поэтому я пришла за рефератом.
      - О! - ответил Вадим, несколько растерявшись, - это здорово! Шапошников - это, конечно, величина, и с ним работать... Но я сомневаюсь. У них там в университете, по-моему, не густо со ставками... Ну что ж, я тебе желаю ни пуха... Но если не получится, знай, что у меня ты будешь обязательно работать. Сейчас, минуточку. - Он подошел к письменному столу и взял папку с рефератом. - Вот возьми. Я возлагал столько надежд на эту работу. - Он подошел к Инге поближе и стал гладить ее спадающие до бедер роскошные волосы, которые она не стала укрощать прической в выходной день. - Вот сейчас ты настоящая колдунья. Какие у тебя волосы! Вообще, Инга, ты... - Он притянул ее к себе и начал целовать.
      - Вадим, Вадим, - сказала она, - ты что? Опомнись. Мы же с тобой друзья!
      - Друзья, друзья... - сказал он, подавленно отстранившись. - Разве ты не видишь, что я люблю тебя. Я постоянно думаю о тебе. Знаешь, я сейчас в таком возрасте, когда и мой отец, влюбившись до потери сознания в другую женщину, оставил маму и всех нас пятерых. Правда, он нам помогал. Но мы не могли ему простить. А он прожил очень счастливую жизнь со второй женой. И вот похоже, что и меня бес попутал. Я схожу с ума от любви к тебе и не знаю, как к тебе подступиться.
       - Вадим, - сказала Инга, подойдя к нему и поцеловав его в лоб, - милый Вадим, спасибо тебе за дружбу, спасибо за все, но я люблю тебя только как друга. Это чувство так прочно, что оно никогда не перерастет во что-то другое. Не расстраивай нашу дружбу.
      Она еще раз поцеловала его в лоб и вышла.
      
      
      x x x
      
      
      Шапошников после двухчасовой беседы с Ингой сказал, что у него есть возможность принять ее в аспирантуру. Она, услышав это, совсем замлела, боясь даже лишним движением развеять услышанное. Профессор предложил ей тут же пройти с ним в отдел аспирантуры университета. После того как он представил Ингу заведующейаспирантурой, та объяснила, какие нужно подготовить документы, и сказала, что поскольку у Инги сданы кандидатские экзамены по философии и английскому, то ей нужно сдать один вступительный экзамен по специальности. Шапошников дал Инге на подготовку несколько дней.
      После сдачи экзамена Инга все оформленные документы отнесла в отдел аспирантуры. Зав. аспирантурой сказала, что приказ будет подписан через несколько дней, когда ректор вернется из командировки.
      В семье воцарился праздник и приподнятое настроение. Чувствуя себя на высоте, Инга теперь впервые за все время с удовольствием готовилась к приему гостей - Сашиных коллег, которых они пригласили по случаю ее поступления в аспирантуру.
      Когда через несколько дней она торжественно зашла в отдел аспирантуры, то сразу же по выражению лица заведующей поняла, что что-то случилось.
      - Вы, знаете, приказ на вас не подписан, - сказала та официальным тоном. - Дело в том, что мы запросили (так положено) характеристику с вашего предыдущего места работы, и она оказалась крайне негативной.
      - А кто подписал характеристику?
      - Подписал, как и положено, весь треугольник, а за заведующего сектором - некая Н. Г. Павлова.
      - А почему она? - спросила Инга жестким тоном человека, которому уже нечего терять.
      - Нам сказали, что зав. сектором в длительной командировке и Павлова его замещает.
      - И что же теперь, получается что меня не приняли в аспирантуру?
      - Вот мы не знаем, что делать. Шапошникова нет, он в отъезде. С одной стороны, он очень авторитетный человек и, поскольку он вас принимает в аспирантуру к себе, значит, его мнение решающее. Но его нет, а сроки заполнения этого аспирантского места истекают. Ведь новый год уже на носу! - Она на мгновенье задумалась. - Понимаете, по формальным причинам ректор не может подписать приказ, если у вас негативная характеристика с предыдущего места работы,тем более, что это Академия Наук и тем более что там написано, что вы безответственны, недобросовестны, конфликтны и недисциплинированны. Вот ректорат и не знает, что делать. Пока создана комиссия при парткоме, которая будет заниматься вашим делом.
      - А почему в парткоме, я ведь не член партии? - спросила Инга, чувствуя, что у нее подкашиваются ноги.
      - Разве вы не знаете, что комплектование кафедр общественных наук, в том числе прием аспирантов, происходит только при согласовании с партийными органами? И вообще, - сказала зав. аспирантурой мягко, - если вас примут, вам нужно будет этот вопрос решить с партийностью..
      - Извините, а когда вы советуете позвонить, чтобы узнать? - спросила Инга.
      - Я думаю, что послезавтра.
      Зайдя домой, Инга автоматически закрыла дверь на все замки, словно желая оградиться от преследующей ее черной незримой силы. Саша пришел раньше обычного, счастливый, с большим тортом, и с порога сообщил, что его представили к должности старшего научного сотрудника.
      - У нас сегодня радостный день, - сказал он, ликуя, - мне скоро зарплату повысят, ты - уже в аспирантуре, стипендию будешь получать сто рэ. Вот заживем, сразу доход вдвое увеличится.
      - Аспирантура мне, кажется, не светит. Придется-таки идти в отдел кадров пока поработать...
      - Ничего, Инга, не расстраивайся, - сказал Саша, выслушав все подробности, - сволочи еще не перевелись. Видно, кто-то уж очень тебя невзлюбил там, на твоей так называемой прежней работе, и очень хочет тебе перекрыть начисто дорогу в социологию. Все равно, я уверен, что если не там, так в другом месте, но ты будешь востребована. Ты уже потихоньку, но завоевываешь свое место в социологии, тебя уже знают. Уверен. Время работает на нас, и ни в какой отдел кадров ты не пойдешь!Ты человека творчества!
      
      
      x x x
      
      
      Через неделю Инга, измученная невеселыми мыслями, шла в университетский партком. "Уж лучше б они меня оставили в покое, - думала она. - Еще устроят мне там похлеще, чем было на том сборище, которым управляла эта стерва. Привяжутся, что я не член партии. Странно, что Шапошников ни разу не задавал мне вопроса о моей партийности. Может, это само собой разумелось. А сейчас еще устроят мне чистку за несознательность и прочее... Лучше б уже не было всего этого, этих попыток в аспирантуру. Чего захотела - в очную аспирантуру, беспартийная, да еще .."
      Заключив, что ей уже терять нечего и что найти в Академгородке работу ей не удастся, она твердо решила, что, если они начнут над ней издеваться, как там на секторе у Вадима, она при первых же провокационных вопросах выйдет и хлопнет дверью. В уютной комнате, где размещался партком, сидело несколько мужчин, которые с любопытством посмотрели на Ингу, как только она вошла.
      - Вот вы какая? А мы-то думали, что вы - какой-то гигант, монстр, - сказал, доброжелательно улыбаясь, человек, сидевший за столом. - Тут такие силы пытались против вас пустить. Но профессор Шапошников решительно рекомендует вас в аспирантуру. А Вадим Ильич Купцов - ваш бывший непосредственный начальник - просто в бой за вас ринулся! Он дал вам такую характеристику, что хоть рекомендуй вас возглавить Академию наук, - завершил он, рассмеявшись. - Но мы вас пригласили, чтобы официально сообщить, что по поручению ректората работала комиссия по факту выдачи вам отрицательной характеристики с предыдущего места работы и некоторых звонков, направленных на то, чтобы не допустить вас в аспирантуру университета. Мы изучали ситуацию, опрашивали людей и пришли к выводу, что нет никаких оснований препятствовать вам учиться в очной аспирантуре при Новосибирском государственном университете. - Он встал, подошел к онемевшей Инге и протянул руку: - Поздравляем и желаем успеха.
      Когда она, не помня себя от счастья вышла, то сразу же в коридоре увидела Вадима.
      - Поздравляю, - сказал он спокойно и взволнованно.
      - Спасибо, - сказала Инга, заплакав. - Я все знаю. Спасибо тебе за все.
      - Инга, я не предполагал, что эта Нинка такая подлая. А ректор и нынешний состав партбюро - люди очень порядочные. Они вне этой мерзости. Ладно, черт с ней, с этой стервой. Но крылышки ей мы пообрежем. Теперь она утихомирит свой пыл. Мы еще ей предъявим счет за то, что потеряли тебя, за то, что она отняла у стольких людей время. И, уверяю тебя, сейчас все пойдет в обратном направлении: все захотят отмыться от этой мерзости, и ее выведут на чистую воду. Так что за твою любимую презумпцию невиновности она не спрячется...
      
      x x x
      
      
      Прошло три года. Еще было холодно. Всюду лежал снег, но все напоминало о приближении весны. В уже закрывающейся из-за позднего времени столовой Вычислительного центра (часто арендуемой под банкеты молодыми учеными) только что завершился банкет по поводу защиты кандидатской диссертации. Все столпились, решая, продолжать ли гулянку или разойтись по домам. Но, поскольку была пятница, решили все же пойти к Инге домой "догуливать". Профессор Шапошников, который весь вечер на банкете произносил тосты, шутил, рассказывал анекдоты, идти к своей подопечной домой все же отказался, сославшись на усталость. Попрощавшись с ним, гурьба веселых молодых людей, нагруженных остатками закусок от банкета, направилась к ней домой. Зайдя в дом, тут же разложили на столики и тумбочки пирожные, колбасы, алкоголь и расселись кто куда. Саша пошел на кухню готовить чай и кофе, а Анюта, преисполненная важностью события, как полноправный помощник пошла следом за отцом.
      - Инга, - сказал, Вадим, стиснутый на диване, где вместо четырех уселось шесть человек, - ты можешь чувствовать себя удовлетворенной по-настоящему. Твоя защита была именно защитой: столько вопросов, дискуссий. А проголосовали единогласно! Но диссертация у тебя действительно новаторская! И уложилась ты в регламент. На вопросы отвечала отменно.
      - А отзывы, отзывы какие! - вставил Степан Яблоков, аспирант кафедры Шапошникова.
      - Да, и как много. Выступления оппонентов были впечатляющими. Предложили тебе опубликовать диссертацию в виде книги! Это же не шутка! Итак, прошу всех встать. За Ингу, за ее будущую докторскую диссертацию. Ура! - сказал Вадим.
      Все дружно подняли бокалы, дополняя репликами свои впечатления о прошедшей защите.
      - Инга, ты попала в малочисленную группу - кажется, только семнадцать процентов аспирантов умудряются уложиться в трехлетний срок аспирантуры, начиная с нуля. Ты просто - гигант, - сказала Маша, аспирантка, которой тоже вскоре предстояла защита. - Ребята, давайте еще раз выпьем за виновницу торжества!
      - Друзья мои, - перебила Машу Инга, опьяненная успехом, искренним дружелюбием коллег и небольшим количеством алкоголя. - Я счастлива сегодня. Моя защита - это плод надежд, которые со мной связывали мои близкие, друзья, коллеги, и их веры в меня. И это - плод моей любви к ним и к той науке, которую они мне открыли. Так выпьем за Веру, Надежду и Любовь!
      
      
      
      
      Глава 3. Земля Санникова
      
      
      Самолет Одесса-Новосибирск прибыл вовремя.
      - Вот она, Земля Санникова! - воскликнул Борис, спускаясь по трапу. Когда они зашли в здание аэровокзала, он подошел к Инге и, крепко прижав к себе, сказал: - Поздравляю тебя, Инга, с прибытием на Землю Санникова!
      Настроение было тревожно-радостным. Несмотря на то что у них еще не было брачной ночи, Инга именно в данный момент, прижатая к худому телу Бориса, почувствовала себя замужней женщиной, рядом с которой ее верный спутник, опора и защита на всю жизнь. Первый шаг из этого вокзала будет первым шагом в самостоятельную жизнь, которая, как она была уверена, станет дорогой счастья, согласия и мира. Она молча улыбнулась мужу, и они направились к багажному отделению. Получив багаж, молодые супруги заняли очередь на такси и, взволнованные, молча стояли в ожидании. Прошло не менее часу, когда их очередь подошла и они отправились в центр города по адресу, указанному Борисом. Такси остановилось у трехэтажного фундаментального здания довоенной постройки. Оставив в подъезде тяжелые чемоданы, Борис подхватил Ингу под руку и повел на второй этаж общежития. Он открыл свою комнату, пропустил Ингу вперед.
      Залитая солнцем комната в шестнадцать квадратных метров, с очень высоким потолком, была наполнена приветливостью и радостью.
      - Вот, располагайся, это наша с тобой обитель. − Он крепко обнял и поцеловал жену. - Ты осмотрись, а я побегу за вещами.
      Инга прошлась по комнате, осматривая ее. Обстановку "обители" составляли новый диван-кровать, обшарпанная тумбочка с радио, такой же обшарпанный платяной шкаф, квадратный стол, покрытый клетчатой клеенкой. На стенке над столом висели две полки с книгами. Интерьер комнаты выглядел бы очень убого, если б не замечательный, натертый до блеска паркет. Лучи солнца, проникающие сквозь огромное окно, словно продолжались в светло-коричневом полированном дереве, создавая атмосферу праздничности и особого уюта.
      - Неужели это мое?! Неужели я больше не буду спать на раскладушке, неужели смогу все обставить здесь, как хочу? - думала она, охваченная ликованием и счастьем. Борис зашел мокрый от пота - он нагрузил на себя весь багаж сразу, чтобы больше не бегать вниз. Освободившись от груза, он сказал деловито и весело:
      - Имей в виду, что вечером, уложив спать детишек, к нам прямо сюда завалится вся наша компания. Времени не так уж много. Так что давай сначала разберем съестное, что нам надавали родители. А чемоданы можно будет пока отнести в кладовую. Пойдем, я тебе покажу все удобства.
      Они вышли в общий коридор, где из-за закрытых дверей двух других комнат доносился детский плач. Первой для показа Борис выбрал кухню, она оказалась довольно чистой. Там была большая раковина для посуды с горячей и холодной водой, большая электроплита, пять кухонных столиков, принадлежащих разным хозяйкам. Над столиками на крючках была развешана разная кухонная утварь.
      Инге кухня понравилась - у них дома в Одессе вообще не было кухни как таковой. Далее Борис показал ей ванную комнату, где над большой ванной висело пять деревянных полочек, принадлежащих каждой семье. На полочках лежали банные принадлежности: мыло, мочалки. На противоположной стенке висели три детские ванночки.
      - Это семейное общежитие, - пояснил Борис. - Наш блок на пять семей. Из них у двоих уже по малышу, двое ожидают, теперь мы будем на очереди... Здесь в основном живут молодые специалисты нашего завода. Как правило, мужья и жены одной профессии, закончили один вуз и работают вместе, может, в разных цехах и отделах, но в основном на нашем заводе. Ты их увидишь всех сегодня. Они тебе понравятся.
      Молодые вернулись в свою комнату. Инга подошла к сумке с продуктами и начала выгружать то, что ей дала мама в дорогу: свиное сало, копченую колбасу... Но тут Борис подошел к ней, крепко обнял, затем, подняв на руки, уложил на диван... Ничего, кроме колючей боли и насилия над своим телом, она не почувствовала и мало что поняла, когда Борис, освободив ее от себя, расположился рядом, вдавив ее в мягкую спинку нераздвинутого дивана, успокаивая учащенный пульс. Полежав молча несколько минут, он встал и принялся надевать брюки. Инга, стесняясь, отвернулась к стене. Когда Борис вышел из комнаты, она вскочила с дивана и лихорадочно стала доставать из чемоданчика чистое белье, чтобы переодеться.
      По ее обрывочным сведениям об интимной жизни, все должно было быть иначе. И эмоциональные ощущения, и физическое состояние - все, по ее представлениям, должно было быть другим. Даже крови, той самой крови, которой девушки платят за возможность стать матерью и называться женщиной, почти не было: всего несколько капель испачкали розовую нижнюю сорочку. С того момента, как они так быстро, спонтанно оформили свой брак, она постоянно психологически готовила себя к этому таинству - первой брачной ночи. Она представляла, как наденет красивое белье, пеньюар, подаренный родителями. Сейчас, натыкаясь на эти вещи в чемодане, она хотела плакать - они как бы упрекали ее своей ненужностью. Достав необходимое, она набросила байковый халат, готовясь пойти в ванную. В это время в комнату вошел Борис с повязанным в виде фартука посудным полотенцем.
      - Я бы хотела принять ванну, чтобы освежиться с дороги, а затем примусь за подготовку стола, - сказала Инга, сворачивая в узел распавшиеся волосы и избегая встречаться с мужем взглядом.
      - А ты оставь волосы распущенными, - сказал Борис, подойдя к жене, - ты же в ванную идешь.
      - Да нет, я не люблю ходить с распущенными волосами, особенно перед незнакомыми. Вдруг кого-то встречу в коридоре.
      - Ну и пусть все видят, какая ты у меня, - произнес он тихо и, подхватив жену на руки, снова повалил на диван...
      Инга не знала, как себя вести. С одной стороны, она понимала, что как жена обязана выполнять супружеские обязанности. С другой - она чувствовала, что в ней затаился протест против такого собственнического отношения со стороны Бориса, против потребления ее тела без малейшего стремления проникнуть в ее душевное и физическое самочувствие.
      Она снова отвернулась, когда Борис одевался, и услышала его слова:
      - У нас уже совсем нет времени. Я взял сумку с продуктами и пошел в кухню. Догоняй.
      Инга, уже не имея времени ни о чем думать, быстро взяла вещи и пошла в ванную. Ванная! Первая в ее жизни ванная - не в общественной бане, а в ее собственной квартире. Пусть не отдельная, не только ей принадлежащая, но все же в ее квартире, где она может наслаждаться этим удобством хоть после сна, хоть перед сном, хоть каждый день, хоть два раза в день - сколько угодно. Она погрузилась в теплую воду, закрыла глаза, и чувство глубокой благодарности к Борису за то, что это он удостоился таких условий, которых не знали ни его, ни ее родители, наполнило ее. Времени было мало, и она не могла себе позволить побыть в ванне столько, сколько хотелось. Поэтому, выйдя из воды и быстро переодевшись, она, наполненная счастьем, вошла в кухню. Там Борис раскладывал продукты и разговаривал с молодой симпатичной женщиной, стоявшей у другого столика. Завидев жену, Борис сказал:
      - Знакомься, Зина, это Инга, моя жена.
      - О, здравствуйте, - сказала Зина, подойдя к Инге и протянув ей руку. - Мы столько о вас наслышались от Бори! Вам здесь будет хорошо. Наше общежитие - одно из лучших в городе. Здесь зимой очень тепло и всегда есть горячая вода. Но самое главное то, что живем мы очень дружно и у нас очень весело. Мы помогаем друг другу с детишками. Вот когда у вас появится дитя, вы поймете, что это такое. Если кто-то из нас захочет в кино или в театр - нет проблемы, всегда есть, кому отнести ребенка. К тому ж наши заводские ясли и садик - просто замечательные. Летом детишек увозят на дачу в сосновый бор, кормят великолепно. Ну мы еще наговоримся. А сегодня, если вам нужна моя помощь, пожалуйста, я к вашим услугам.
      К девяти вечера ввалилось человек двадцать веселых, жизнерадостных молодых людей - все с цветами, напитками, тортами и, как старую знакомую, ринулись обнимать и целовать Ингу. Затем все расселись за столом и начался фейерверк шуток, тостов, веселых разговоров. Инга чувствовала, что вокруг воцарилась атмосфера какой-то всеобщей влюбленности в нее. И она, слегка опьянев, хотела отвечать всем им взаимностью. Она рассказывала всякие истории из одесской жизни, из судебной практики, шутила и даже пела украинские песни. Уже светало, когда все гости, счастливые и довольные друг другом, быстро совместно с хозяевами убрав посуду и расставив по местам кухонные столики, из которых был составлен большой стол, разошлись по своим комнатам.
      
      x x x
      
      
      Было более десяти, когда Инга проснулась. В первые мгновенья она еще не могла сообразить, где она и что с ней. Затем, осознав, что это ее собственная комната, что рядом с ней ее муж, что она самостоятельная, замужняя женщина, она вновь закрыла глаза, затаившись, словно боясь спугнуть свое счастье и то, что ей сулит новая жизнь. Борис еще спал, и она, не желая будить его, продолжала лежать с закрытыми глазами. Когда он проснулся, они, наспех перекусив остатками от вчерашней вечеринки, отправились гулять по городу. День выдался теплый и солнечный. Центральная часть Новосибирска, разрезанная Красным проспектом, впечатляла своей масштабностью. Они пошли на главпочтамт позвонить в Одессу и сообщить родителям, что доехали хорошо и все у них прекрасно. Порадовав родителей, счастливые, дошли до театра Оперы и балета. Изучив его репертуар и отметив спектакли, на которые обязательно пойдут, направились в расположенное рядом с театром только что открывшееся суперсовременное кафе "Спутник".
      Это кафе для Инги предстало символом новых масштабов жизни, ее романтического стиля и головокружительных перспектив. И оформление интерьера, и содержание меню - все внушало радость соприкосновения с новизной. В меню Инга обнаружила названия блюд, о которых никогда не слышала в Одессе, например: зразы, шаньги, беляши.
      - А мы сейчас все это закажем и будем делиться, зато ты сразу узнаешь все эти блюда, - сказал Борис.
      - Это ты хорошо придумал, - улыбнулась Инга, чувствуя, что вся как-то подтягивается внутренне и в то же время улавливает в себе какую-то особую женскую потребность в этом ухаживании за ней, которое демонстрировал Борис. Сама того не желая, она обрела вдруг кокетливые оттенки в голосе: - А мне здесь нравится. Давай сюда будем приходить каждую неделю.
      - Я был уверен, что тебе понравится. Тебе здесь и люди понравятся. В Сибири люди особенные. Они не знают, что такое блат, что такое спекуляция. Они живут честно и честно относятся друг к другу. Здесь народ и более суровый, и в то же время более теплый.
      - А расскажи подробней, - сказала Инга.
      - Ну если они кого-то не полюбят, то не полюбят по-настоящему. А если ж полюбят, то с такой щедростью и бескорыстьем... Ты сама в этом убедишься. Во всяком случае я рад, что уехал из Одессы. Здесь я знаю, что если буду хорошим инженером, то дорасту хоть до главного инженера по-честному, без всякого блата. А каково твое первое впечатление от Новосибирска? Говорят, самое первое впечатление самое верное!
      - О, знаешь, я даже не ожидала, что это такой величественный город!
      - Ты еще увидишь, какой здесь оперный театр, сюда приезжают самые знаменитые артисты. Вообще это город будущего. И ты себя найдешь здесь. Я не сомневаюсь, что очень быстро устроишься на работу. Это очень хорошо, что администрация университета пошла тебе навстречу и тебе дали возможность посылать все выполненные задания по почте. Так что ты будешь как бы продолжать учиться эти два последних курса вместе со своей группой и сдавать госэкзамены и защищать диплом вместе с ними.
      - Да, я просто счастлива, что они ко мне так отнеслись. А завтра утром я пойду в обком комсомола, попрошу, чтобы они мне помогли с работой. Все-таки у меня такая комсомольская биография. Я на районной комсомольской конференции избиралась председателем ревизионной комиссии райкома комсомола, всегда была комсоргом в школе. Я уверена, что они мне помогут.
      - Ну что ж, может, это не такая уж плохая идея, пойти в обком комсомола...
      В это время официант принес тарелку с ароматными большими котлетами с гарниром. Рядом с ними он поставил тарелку с плоскими, чем-то посыпанными пахучими булочками, а также зажаренными, как пирожки, кругами из теста, в центре которых проглядывал мясной фарш. Инга с любопытством стала рассматривать содержимое тарелок, а Борис пояснял:
      - Вот это, - говорил он, указывая на котлеты, - зразы, вот это, - он показал на булочки, - шаньги, а вот эти круглые пирожки - беляши. И все это очень вкусно.
      Инга взяла одну котлету, и она оказалась начиненной зеленым луком и яйцами, что вместе с зажаренной мясной корочкой было очень вкусно. Шаньги тоже поразили своей нежностью и ароматом, а беляши с тех пор стали самым любимым ее блюдом. После кафе они снова гуляли по центру города, заглядывая в не очень богатые выбором магазины, и рассуждали о планах покупок разных предметов быта. Около восьми вечера они зашли в вестибюль большого ресторана под названием "Центральный". И как только Инга спросила мужа, неужто они снова пойдут в ресторан, как четверо молодых веселых парней с цветами окружили их.
      - Это мои заводские друзья, которые не живут в нашем общежитии, - сказал Борис жене.
      - Да, мы все местные, неженатые маменькины сынки, которые живут пока с родителями, - засмеялся высокий блондин, назвавшийся Саней.
      - Так, столик уже заказан, добро пожаловать, - сказал другой парень, невысокий шатен по имени Жора.
      Они прошли в уютный холл ресторана и, сопровождаемые официантом, сели за столик. Инга испытывала такой психологический комфорт, который ей еще не был знаком. "Порядочные девочки с мужчинами в ресторан не ходят", - утверждала мама, и Инга беспрекословно этому постулату подчинилась. И вот она в ресторане с мужем за уютным столиком, где снуют официанты, приказывая которым, этот сидящий напротив мужчина - ее муж − стремится угодить ей. Во время всей трапезы Инга была в центре внимания, а когда заиграли модное "Арабское танго", Саня тут же, с обращенным к Борису: "Можно?" - пригласил Ингу танцевать. Полноватая певица под звуки небольшого оркестра пела: − За то тебе спасибо, за то, что ты прекрасна...
      - За то тебе спасибо, за то, что ты прекрасна, - повторял Саня, заглядывая Инге в глаза и теснее прижимая к себе. - Инга, где же водятся такие "гении чистой красоты"? А-а, я знаю - Борис тебя поймал в Черном море! Точно! И волосы у тебя, видно, длиннющие. А может, ты русалка?! - говорил он, преисполненный восторгом. - Эх, жаль, что Борька - мой любимый друг. А то бы я тебя отбил. Но я люблю его, старика. Он славный малый и хороший друг. Я рад за него.
      Танец кончился, и Саня, под джентльменское "спасибо" поцеловав Инге руку, отвел ее к столу.
       Как только она села на свое место, молодой мужчина за соседним столиком, видно, дожидаясь случая, тут же подошел к ней, пригласив танцевать. Она, угадав негативную реакцию мужа по выражению его лица, сослалась на усталость и отказала. Друзья же Бориса наперебой весь вечер приглашали ее танцевать, одаряя комплиментами.
       Из ресторана все ушли уже после двенадцати. Шли домой молча, и ни на одно замечание жены о прекрасном вечере Борис не отвечал. Когда они зашли в свою комнату, он вдруг с враждебностью в голосе сказал:
      - Послушай, Инга, я привез тебя не для того, чтобы ты здесь флиртовала со всеми мужчинами подряд.
      - Борис, что ты такое говоришь?! - внутренне негодуя на такое унижение, сказала Инга. - Я хотела лишь угодить тебе, потому была максимально доброжелательна с твоими друзьями. Но ни у меня, ни у кого из них ничего дурного в мыслях не было. И они старались одарять меня знаками внимания лишь как твою жену. И вообще, почему я должна оправдываться.
      - Меня не интересуют твои оправдания, - сказал злобно Борис, - но запомни, что я не потерплю никакого кокетства с другими мужчинами с твоей стороны, чем бы оно ни было обусловлено.
      Они легли спать спиной друг к другу, и начало их медового месяца было отравлено.
      
      x x x
      
      
      В понедельник Инга проснулась, когда Борис уже ушел на работу. Она прибрала в комнате и вышла на улицу. Быстро найдя здание обкома комсомола и зайдя в него, она заглянула в первую попавшуюся дверь. Там сидели несколько молодых мужчин, о чем-то живо беседуя.
      - Проходите, кого вы ищете? - спросил Ингу один из них.
      - Извините, я действительно кого-то ищу, но пока не знаю, кого именно.
      - Да? Это интересно, - сказал весело симпатичный коренастый блондин.
      - Понимаете, - ответила Инга со смелостью комсомольской активистки, - вся моя школьная и последующая жизнь тесно связаны с комсомолом. Я дважды избиралась председателем ревизионной комиссии райкома комсомола, я считаю, что лучшим, что во мне есть, я обязана комсомолу. И вот сейчас я приехала из Одессы в связи с тем, что мой муж работает в Новосибирске. Я учусь на юрфаке, который закончу через два года. Мне разрешили выполнять задания заочно. В Одессе я работала в прокуратуре и готовила себя для работы в органах правосудия. Но здесь меня никто не знает. Поэтому я хотела обратиться с просьбой помочь мне в трудоустройстве.
      Мужчины не без любования рассматривали Ингу. Затем тот, что сидел за столом сказал:
      - Ну что ж, вы правильно сделали. Ведь комсомол - это одна семья. И мы постараемся вам помочь. Вот вам листок бумаги, напишите кратко то, что вы сейчас нам сказали, а также свои имя и фамилию. У вас есть телефон?
      - Нет. Но я сама вам буду звонить.
      - Хорошо. Вот мой телефон. Позвоните в следующий понедельник.
      - Большое спасибо, - сказала Инга бодро и, весело улыбнувшись, вышла из кабинета. Она шла по дождливой улице, а ей казалось, что светит солнце и все прохожие приветствуют ее в этом огромном добром городе.
      
      x x x
      
      
      Борис пришел домой неприветливый и с негодованием сообщил Инге, что его отправляют на два месяца на уборку картошки в село Болотное. Инга тоже ужасно расстроилась, так как ей было страшно и одиноко в незнакомом городе.
      - Я этим бюрократам вдалбливал в голову, что у меня медовый месяц, что я только что привез жену с юга... Но ведь это же не люди, им чуждо все человеческое, мы для них винтики...
      Инга подошла к Борису и, обняв, стала утешать:
      - Ну что поделать, Боренька! Как-нибудь переживем. Ну, что убиваться, если ничего нельзя сделать. Может, ты сможешь приезжать на выходные...
      - Какие, к черту, выходные! Это такая даль. Кто мне даст транспорт. И к тому же это последние теплые дни. Скоро будет ужасно холодно. И нужно будет рыться в земле под холодным дождем и снегом и жить в холодных бараках.
      У Инги сердце сжалось от негодования и сочувствия мужу.
      - Боренька, может, я с тобой поеду?
      - Да куда ты поедешь?! Ты не знаешь, что такое холод. Вот когда наступит зима, ты поймешь.
      Инга почувствовала страх перед надвигающимся холодом - даже в Одессе ее считали мерзлячкой. Но жалость к мужу была сильней.
      - Боренька, ну, может, как-то все обойдется. Может, тебе удастся приехать раньше.
      - Ничего мне не удастся. Они не позволят. Даже если норму выполнишь, заставят там гнить два месяца.
      - И когда ж ты едешь?
      - В понедельник.
      - В понедельник мне как раз нужно звонить в обком комсомола.
      Рассказ Инги о ее посещении обкома комсомола и о том, что ей обещали помочь, на Бориса никакого впечатления не произвел.
      
      x x x
      
      
      В понедельник утром Боря встал подавленный и с неохотой закинул на спину рюкзак с теплыми вещами. Затем подошел к жене и, посмотрев на нее недобрым взглядом, от которого ей стало холодно, сказал жестко:
      - Инга, я уезжаю на два месяца. Смотри мне! Если я узнаю, что ты тут с кем-то...
      Инга отпрянула.
      - Боря, я не понимаю, что тебе дает право оскорблять меня. Я тоже не допущу, чтобы ты меня незаслуженно подозревал.
      - Я тебе все сказал, - снова жестко произнес Борис и вышел.
      Оставшись одна в комнате, она бросилась на диван, заливаясь слезами. Затем, вспомнив, что ей нужно позвонить в обком комсомола, быстро привела себя в порядок и вышла на улицу искать телефон-автомат.
      Работник обкома комсомола очень приветливо отреагировал на ее звонок и сказал, что ее будут ждать в областном суде, где требуется человек для какой-то бумажной работы. Но это только для начала, а там видно будет.
      Поблагодарив "знакомого" незнакомца и записав необходимые координаты, она, не веря счастью, прибежала домой. Дома она перечитала неаккуратно начерканную (из-за неудобства в телефонной будке) фамилию и адрес. Затем позавтракала и, тщательно поработав для приведения себя в лучшую форму, пошла в областной суд. "Только бы приняли хоть кем, только бы зацепиться, только бы попасть в правоохранительные органы", - молча произносила она.
       Быстро найдя нужный дом, Инга вошла и постучалась в указанную комнату. Там сидели двое мужчин, которые ее встретили приветливо и по-дружески. Выслушав то, что Инга уже говорила в обкоме комсомола, и задав вопросы, ответами на которые они выразили удовлетворение, один из мужчин сказал, что она вполне подходит для этой работы и дал ей анкету, указав на стол в смежной маленькой комнатке, где она может ее заполнить. Инга с трясущимися от радости руками заполнила анкету и торжественно, как именинница, подала ее тому из мужчин, который непосредственно говорил с ней. Он с улыбкой и жестом, свидетельствующим, что это лишь не более чем формальность, взял у нее анкету и, предложив сесть, принялся ее просматривать. Инга напряженно наблюдала за ним и не могла не заметить, что на его лице появилась озабоченность и растерянность.
      Несколько раз покрутив анкету, он уже без тени улыбки сказал:
      - Вам наши координаты известны, позвоните недели через две...
      
      x x x
      
      
      Через две недели Инга шла по улице, насквозь продрогшая от холодного дождя с ветром, одинокая, никому не нужная в этом чужом городе. На душе было гадко. В общежитие идти не хотелось - ее угнетала незанятость и неприкаянность на фоне занятых детьми или работой женщин из их блока. Дождь усилился, и стало еще холоднее. Красивое здание горсовета, мимо которого она проходила, манило своей респектабельностью. Инга зашла в здание и на втором этаже увидела надпись: "Приемная". Не зная зачем, она заглянула туда. Приветливая девушка-секретарь сказала:
      - Пожалуйста, заходите. Вы по какому вопросу?
      Инга автоматически, не думая, выпалила:
      - По трудоустройству.
      Очевидно, никого из начальства в данный момент не было, потому что секретарь терпеливо выслушала всю Ингину историю о ее жизни в Одессе, об университете, о замужестве, о планах работать в правоохранительных органах и т. п. Дослушав все не перебивая, Лиза, как звали девушку, набрала номер телефона и рассказала все об Инге какой-то Клавдии Ивановне. Затем, поблагодарив собеседницу и попрощавшись с ней, дала Инге ее адрес.
      
      x x x
      
      
      Борис приехал на две недели раньше, поздно вечером, и застал жену уже спящей. Соскучившийся, он одарял ее любовью и ласками, не давая опомниться.
      - А я уже работаю, - сказала Инга, когда он успокоился и пришел в себя.
      - Где?! В областном суде?
      - Нет, там мне отказали. Но я случайно познакомилась с замечательным человеком. И она мне помогла.
      - Где же ты работаешь, в прокуратуре?
      - Нет, я работаю претензионистом, то есть помощником юрисконсульта, на оптовой торговой базе. Работа в основном бумажная. Ее суть состоит в том, что если между предприятиями возникает спор, то прежде чем подать исковое заявление в арбитраж, истец предъявляет ответчику претензию. Вот этим я буду пока заниматься, а когда получу диплом, если хорошо себя зарекомендую, меня переведут в юрисконсульты. Но это все равно для меня переходный этап. Я хочу работать в правоохранительных органах. Нужно, чтобы меня узнала юридическая общественность.
      - И там тебя, глядишь, выберут в народные судьи! Ха-ха!
      - А ты не смейся. Я верю, что добьюсь своего.
      - Ну, ладно, я тебе разрешаю, добивайся, - сказал Борис, крепко заключив жену в объятия.
      
      x x x
      
      
      Мороз сковал все тело. И хотя идти домой с работы было недолго, она чувствовала, что у нее совершенно онемели нос и ноги. Чтобы немного отойти, она зашла в булочную, которая располагалась примерно на полпути к дому. Маленькое теплое помещение булочной было полно народу. Инге ничего из хлебопродуктов не нужно было на этот раз, потому она встала в уголок, чтобы не мешать очереди, и смотрела в окно. Вдруг кто-то слегка дернул ее за рукав. Она оглянулась и не поверила глазам своим:
      - Саша! Сашка! Не может быть! - воскликнула она. - Каким образом ты здесь?
      - Как каким? Я здесь живу уже второй год. Неужто ты забыла, когда я уезжал?
      - Нет, конечно, не забыла. Просто так неожиданно!
      - А ты? Я все знаю, ты вышла замуж. Я знал, что ты здесь. И я был уверен, что судьба нас сведет. Потому я не искал твоего адреса. Я просто загадал... И вот видишь: я тебя не искал, ты меня, естественно, не искала, и вот мы встретились. А ты здесь недалеко живешь?
      - Да, в общежитии. У нас замечательная комната, со всеми удобствами. Люди вокруг замечательные. Я уже работаю. Ходим часто в театр, на концерты. Мне все очень нравится. А ты?
      - Я тоже жил в общежитии. А вот несколько месяцев назад получил квартиру однокомнатную, в новом районе у Башни. Мне директор завода дал в новом доме, чтобы я не удрал в Одессу. Сказал, если в ближайший год не женюсь, квартиру отберет и отдаст семейным.
      Инге показалось, что Саша своими репликами намекает на то, что готов снова сделать попытку завоевать ее. Она вспомнила все его назойливые ухаживания, поджидания у ворот, и он ей стал неприятен.
      - Ну что ж, поздравляю и желаю жениться, - сказала она как можно доброжелательней. − Не забудь пригласить на свадьбу. Мне уже пора. Я сюда зашла погреться.
      - Инга, погоди. - Саша достал листок бумаги и ручку из бокового кармана и, что-то там написав, протянул Инге. - Это мой адрес. В конце концов, мы с тобой старые друзья. Мало ли что может быть в жизни. Знай, что я здесь. И, кроме того, почему бы нам не дружить, не общаться? Я Бориса хоть и мало знаю, но отношусь к нему нормально. Может, немного завидую, что ты его предпочла, но это не помешает нам дружить. Короче, если протянете мне руку дружбы, я, как юный пионер, всегда готов. Дайте знать. У меня телефона дома нет, а рабочий есть. Дай я запишу.
      Он написал свой номер телефона, и Инга положила листок в сумочку.
      
      x x x
      
      
      В театре Оперы и балета давали "Риголетто". И Инга рядом с мужем чувствовала себя празднично и приподнято. В антракте пошли в буфет, где продавались разные бутерброды и прохладительные напитки. Они заняли столик, а Борис без конца подносил что-то новое из угощений. "Как замечательно быть замужем, - подумала Инга. - Как хорошо быть женщиной, когда с тобой рядом мужчина!" Когда они возвратились на свои места, Инга вынула из сумочки программу, чтобы еще раз посмотреть имена исполнителей, которые ей более всего понравились. Вместе с программкой вылетел листок бумаги. Борис поднял его и увидел там адрес и номер телефона с именем Саши. Инга вся сжалась от тяжелых предчувствий. Борис вернул Инге листок, ничего не сказав. Они молча дослушали оперу и, как только зашли домой, первый вопрос был о листке с адресом.
      - Я просто не придала никакого значения этой встрече, потому тебе ничего не сказала, - завершила Инга свой рассказ о встрече с Сашей.
      - Ты что, меня за дурака принимаешь? Я ведь знаю, сколько лет вы знакомы, и ты хочешь сказать, что на тебя не произвела впечатления эта встреча?
      - Честно тебе говорю, что нет. Кроме того, он предлагал нам всем вместе дружить, общаться, ходить в гости друг к другу. Я хотела все обдумать сначала сама, а потом обсудить с тобой.
      - Почему ж ты этого не сделала?
      - Да как-то не до того было. Нам так хорошо вдвоем. Мы всюду вместе куда-то ходим. Я даже не настроилась на то, чтобы думать об этом.
      - Я тебе просто не верю. В том, что ты говоришь, нет никакой логики. Наверное, вы уже договорились встречаться.
      - Боренька, - подошла Инга к мужу и обняла его голову. - Боренька, ну посуди сам: зачем мне это нужно. Если б я его любила, я бы вышла за него замуж. Ведь всем известно, сколько лет он за мной бегал. Но я вышла за тебя. Зачем он мне нужен?
      - А потому, что вы все женщины − шлюхи. Вам мало одного мужа, который вас любит.
      Инга в оцепенении посмотрела на Бориса. Первым желанием было выскочить из этой комнаты и больше не возвращаться. Но куда в этот страшный мороз? Идти к какой-нибудь соседке - стыдно. Она в недоумении шепотом произнесла:
      - Что, что ты сейчас сказал?
      Очевидно, Боря понял, что перешел грань, за которой может последовать что-то непредсказуемое.
      Он с опущенной головой произнес: "Прости", - и вышел из комнаты.
      
      x x x
      
      
      Тридцатого декабря, когда малыши были уложены спать, женщины собрались на кухне лепить пельмени. Всего их было восемь человек. Пять из общежития, трое живущих в городе отдельно. Все, кроме Инги и еще двух беременных, имели детей. Инга впервые в жизни видела этот ритуал приготовления пельменей, и ей очень нравилось быть приобщенной к нему. Все были в аккуратных передничках, соблюдался очень высокий уровень гигиены в осуществлении всех стадий приготовления. Готовился фарш из говядины и свинины. Отдельно стояло приготовленное заранее тесто, которое затем раскатывали очень тонко. В сочни (так называются кружочки теста) аккуратно укладывался фарш. После этого началась самая ответственная и кропотливая операция - лепка. Большинство женщин выделывали каждый пельмень, как ювелиры. Пельмени укладывали на деревянные досточки или покрытые белой бумагой протвень из духовок и выносили на балкон для замораживания. Замерзшие пельмени сбрасывали в белый мешок, похожий на наволочку. Эти пельмени готовили как основное блюдо на новогодний стол. Завершив лепку пельменей, женщины, не живущие в общежитии, ушли домой, а общежитские разошлись по своим комнатам. Мужчины были заняты украшением помещений. Поскольку Борис и Инга жили только вдвоем, без детей, они предложили устроить застолье в их комнате. Поэтому у них установили в углу на тумбочке небольшую елку, на которую, помимо игрушек, навешали конфеты, мандарины, завернутые в фольгу грецкие орехи.
      
      x x x
      
      
      Тридцать первого Инга весь день не выходила из кухни. Она сама предложила приготовить холодные закуски, так как считала себя самой свободной из них, раз у нее пока нет детей. Ей хотелось таким образом поблагодарить этих женщин, которые отнеслись к ней с первого дня дружелюбно и участливо. Когда стол был накрыт и все было готово, она, приняв ванну, подошла к шкафу. Надеть что-либо соответствующее празднику было нечего, потому что ни в одно из нарядных платьев, привезенных с собой из Одессы, она не влезала, так как заметно поправилась со времени наступления холодов.
      Страх перед выходом на улицу из-за мороза, неожиданные приступы ревности и оскорбления со стороны мужа и нежелание (из-за стыда и гордости) с кем-либо делиться своими проблемами вгоняли ее в постоянное депрессивное состояние, которое облегчалось чревоугодием. Она страдала от того, что ухудшается фигура и утонченность черт лица, но ничего не могла с собой поделать. И сейчас любимые облегающие платья с укором смотрели на нее из шкафа, не желая втискивать в себя ее располневшие формы. Она знала, что именно так и будет, когда начнет выбирать туалет для Нового года, но покупать новое праздничное платье не стала - экономила каждый рубль, собирая деньги на телевизор, тюлевые шторы и подставку для цветов "Березку" - первое, что она мечтала купить для создания уюта в комнате. Не найдя чего-то приемлемого в своем скудном гардеробе, она, охочая на выдумки, надела нейлоновую белую блузку, вместо юбки завернулась в клетчатую шерстяную шаль, которую бабушка сунула ей в чемодан в последний момент перед отъездом, повязала шаль белым шарфом в талии. Эта импровизированная длинная, с бахромой, в цыганском стиле юбка позволила ей выглядеть тоньше и стройней. Затем она распустила волосы и подвязала часть из них на макушке серебряным дождем, концы которого спустила вниз.
      Когда Борис, не подозревавший о ее проблемах с одеждой, зашел в комнату, она весело спросила:
      - Ну как?
      - Я не понял, - сказал он сухо.
      Не желая избавиться от праздничного настроения и ожидания чуда, которыми всегда сопровождалась подготовка к новогоднему празднику, она тем же тоном сказала:
      - Ну Боренька, это же Новый год. Почему бы не поиграть немного. Я думаю, что каждый будет выглядеть необычно сегодня.
      Борис ничего не ответил и стал переодеваться.
      Вскоре пришли гости - кто в маске, кто в дедморозовском колпаке с ватной бородой, кто в бумажном клоунском воротнике, кто с длинной кукольной косой и с короной. Инга была счастлива, что оказалась права в своих ожиданиях и что ее наряд, который всем понравился, вписывался в общий карнавальный настрой гостей. Ровно в одиннадцать все сели за стол, чтобы проводить старый год.
      Сели за стол! Что такое для всех живущих на шестой части планеты "сесть за стол"? Можно по-разному формулировать ответ на этот вопрос, но объединит все эти ответы то, что в каждом из них будет содержаться утверждение, что для обитателей этой части планеты, которых умом действительно не понять, "сесть за стол" - это не просто сообща поесть. Это форма единения, способ взаимообмена эмоциями, флюидами особой (для каждого застолья неповторимой) взаимосвязи, происходящей на уровне подсознания и отражающей глубокие корни исторических судеб. Именно поэтому на этой земле не приживаются или уж во всяком случае не популярны принятые на Западе а ля фуршеты, коктейль-парти, ибо аура застолья мгновенно делает их всех единым целым, заряженным общей энергией, определяющей особый эмоциональный настрой, независимый от тонуса каждого в отдельности. Закуски, напитки - это лишь только фон, и их уровень для застольного настроя не имеет особого значения. Главным катализатором реакции застольного единения являются тосты, которые и определяют результативность этой реакции.
      Как только все уселись и наполнили бокалы, Инга почувствовала себя частью какого-то доброго, веселого и теплого единого целого, и снова чувство благодарности к Борису за то, что она оказалась в такой замечательной компании, охватило ее. Она прижалась плотнее к мужу и ответила ему на его взгляд взглядом, полным нежности и благодарности.
      В виде тостов и шутливых реплик все вспоминали наиболее значимые события ушедшего года. И поскольку одним из самых значительным событий оказалась женитьба Бориса, то почти все тосты завершались пожеланиями ему потомства.
      Когда часы пробили полночь, все дружно подняли бокалы, зажгли бенгальские огни и, встав у елки, запели "В лесу родилась елочка". За пельмени принялись к часу ночи. Однако из-за обилия закусок есть их уже никто не мог, и они стыли на столе, когда все ринулись танцевать под звуки радиолы. В три часа ночи решили пойти в центр города кататься с горок. Несмотря на мороз, вокруг центральной елки в центре города было огромное количество людей. Выросшая на юге, Инга никогда не могла себе представить такого веселья на улице в двадцатипятиградусный мороз. Хотя ее длинная юбка из шали, поверх которой было надето пальто, согревала, все же вскоре ей показалось, что коленки ее превратились в лед. Признаваться в этом было неудобно, поэтому, чтобы совсем не замерзнуть, она активно поддерживала любую физическую активность: танцы, катанье с горок. К четырем часам утра все решили вернуться к столу для встречи московского, одесского, ленинградского Нового года - по месту рождения тех гостей, кто не родился в Новосибирске.
      Когда все пришли и сняли верхнюю одежду, Зина, не удержавшись, воскликнула:
      - Инга, посмотри на себя, какая ты красивая!
      Инга подумала, что Зина имеет в виду, что она где-то запачкалась, но когда глянула в зеркало, то сама оторопела, увидев, как ее украсило это веселье на морозе. Она никогда не видела столь красивого пунцового румянца на своих щеках, такой посвежевшей, словно умытой живой водой, и без того всегда светящейся, мраморно-белоснежной кожи и такого, как сейчас, особого цвета своих сине-серо-зеленых глаз. Она быстро отошла от зеркала, застеснявшись своей красоты, в которой ее как бы упрекал ревнивый взгляд Бориса, и, закрутив волосы в неаккуратный узел, подошла к столу, за которым уже все ее ждали.
      После поднятых бокалов, проголодавшись на морозе, все принялись поглощать остывшие пельмени, заправляя их, как обычно, кто уксусом, кто сметаной. Затем, напившись чаю с тортом, разошлись по домам. Часы показывали шесть утра, когда Инга и Борис остались одни. Позабыв о празднике и примете, что, как встретишь Новый год, таким он и будет, Борис обрушился на Ингу с упреками.
      - Я тебя предупреждал, что не прощу кокетства с моими друзьями.
      - Но скажи мне, в чем выражалось мое кокетство? - спросила Инга в отчаянье от того, что ее самый любимый праздник, на который она потратила столько сил и выдумки, отравлен и вместо похвалы и благодарности со стороны мужа снова беспочвенные упреки.
      - Ты сама знаешь, что я имею в виду, и нечего из себя корчить невинность.
      - Я ничего не корчу. Я и есть невинна.
      - Это ты-то невинна?! Это ты только со мной строишь из себя невинность! Только со мной. А с другими... Я, кажется, начинаю догадываться, почему ты до сих пор не забеременела, несмотря на то что мы не предохраняемся. Уже около четырех месяцев, как мы живем вместе, а ты все еще не забеременела...
      - Ну, у всех все по-разному бывает, - сказала Инга подавленно, взятая за живое, ибо тоже не раз уже задумывалась над причиной того, почему она не забеременела. - Я думаю, что настанет и мое время... Наверное, это мой организм так реагирует на смену климата. У меня здесь вообще некоторые физиологические процессы претерпели изменения (она имела в виду нарушение менструального цикла и работу кишечника).
      - Я вижу, что претерпели. Ты стала толстеть, как корова.
      - Ну да, я поправилась на четыре килограмма, но придет лето, я вернусь в норму. Я и сама переживаю из-за этого. А что касается беременности, то я не знаю, чтобы у нас в семье кто-то был бездетен. Наоборот, наши женщины плодовиты и иногда даже вынуждены прибегать к абортам.
      - Вот-вот, они-то тебя и научили, - съязвил Борис.
      - Я не поняла, что ты имеешь в виду, - сказала Инга, чуть не рассмеявшись от абсурда, который Борис, как ей казалось, по неопытности несет.
      - А то я имею в виду, - сказал Борис громко, - что ты не можешь иметь детей, потому что делала аборты раньше, еще до нашей женитьбы. Ты что думаешь, я не заметил, что у тебя даже крови не было. Значит, ты только строила из себя святую...
      От этих слов Инге показалось, что какая-то черная туча ворвалась в комнату и затмила весь свет. Она схватила соседскую потрепанную ушанку, ботинки, сумку и, уже на ходу натягивая пальто, выскочила за дверь. Ей казалось, что она вся горит, и потому, несмотря на сильный мороз, холода она не ощущала. Добежав до Красного проспекта и завидев приближающийся к остановке автобус, она бросилась ему навстречу, все время оглядываясь, не бежит ли за ней Борис. Если б она его увидела, то могла бы кинуться под колеса. Но, к счастью, Бориса не было, и, как только двери автобуса открылись, она вошла и, сев у окна, с нетерпением стала ждать, когда он тронется. Инга совершенно не знала, куда идет автобус, и сейчас ее это не волновало. Главное было поскорее исчезнуть с этого места. Веселая, жизнерадостная, усыпанная конфетти пара зашла в автобус. Наконец, скрипя застывшими от мороза дверьми, автобус тронулся. - Если никто до Башни не выходит, - сказал водитель, - то я буду ехать без остановок. - "До Башни, до Башни", - пыталась Инга сообразить, что это значит. И вдруг вспомнила записанный на листке Сашин адрес и его объяснения, как его найти.
      
      x x x
      
      
      Не думая о том, как отнесется Саша к ее приходу и как он поведет себя в дальнейшем, Инга молила бога только о том, чтобы он был дома. Сейчас ею двигали не чувства, а обычный, присущий всем животным инстинкт самосохранения. Оглядываясь, как загнанный зверек, спасающийся от смертельной опасности, она нажала кнопку звонка. Дверь мгновенно открылась, и заспанный, в полосатой пижаме появился на пороге Саша.
      - Инга, заходи, - сказал он так, как будто ее приход ничего необычного для него не представлял. Инга зашла в однокомнатную квартиру Саши, которая ей показалась уютной и внушающей покой. - Раздевайся, Инга. Я недавно пришел с вечеринки нашего отдела и еще не успел даже заснуть.
      Первым желанием Саши было оставить ее одну, а самому пойти к коллегам, живущим в соседнем подъезде. Но сам факт ее прихода в такую рань в новогодний праздник вызвал опасения. Потому он мигом достал из кладовки большой мягкий матрас, подушку, одеяло и отнес их в кухню. Уложив матрас и спальные принадлежности на пол, он сказал:
      - Ложись на диван-кровать. А я лягу в кухне. У меня замечательная постель. Вот тут ванная и туалет. А вот здесь, в стенном шкафу, ты можешь взять белье, правда, мое, то есть мужское, - пижаму, майку, футболку, махровое полотенце - все, что тебе нужно.
      - Спасибо, - сказала Инга тихо, словно боясь испугать свое спасение.
      Она быстро сняла пальто и шапку, и Саша, увидев ее во всем великолепии новогоднего наряда, еле сдержался, чтобы не выплеснуть восторг и восхищение. Но интуиция ему подсказывала, что любой неосторожный шаг с его стороны может вызвать самый непредсказуемый результат. Поэтому, боясь даже остановить на ней свой взгляд, он деловито сказал:
      - Отдыхай, а я пошел спать. - И ушел в кухню, плотно закрыв за собой дверь.
      Через несколько часов, открыв глаза и вспомнив, что с ней случилось, Инга решила все рассказать Саше. Во-первых, ей нужно было с кем-то поделиться, а во-вторых, Саша мог помочь ей перекантоваться какое то время, пока она подготовит себя и родителей к возвращению в Одессу. Преисполненная отчаянной ненависти к Борису как к самому коварному и жестокому обидчику, она сейчас думала только о том, как ей спасти свою репутацию. "Ведь действительно, - размышляла она, - если муж - единственный, кто, по определению, посвящен в самое интимное в жене, начнет рассказывать, что она была непорядочной девушкой и его обманула, как можно кому-то доказать обратное? Это невозможно. А если это дойдет до родителей, до бабушки?! - Ей стало страшно и гадко. - Ведь они видели во мне чистого ангела. Как же я теперь им докажу, что я не обманула их?! Борис сейчас распространит эту грязь обо мне хотя бы для того, чтобы оправдать то, что я так быстро сбежала от него. А его мама! Она же меня в порошок сотрет. Нет, в Одессу мне ехать нельзя. Видеть страдания родителей? Да и куда ехать. Где жить?" От охватившего ее ужаса она вся сжалась и повернулась лицом к стенке, закрыв глаза, впервые поняв значение словосочетания "белый свет не мил". Пролежав несколько минут, она услышала, что Саша в кухне собирает постельные принадлежности и, быстро набросив поверх пижамы клетчатую шаль, проскочила в ванную. Когда она вышла, дверь кухни была открыта и Саша, сидя за накрытым столом, ожидал ее к завтраку. Она зашла на кухню и, не прикоснувшись ни к чему, как близкой подружке, рассказала Саше все в деталях о случившемся.
      - Инга, - спросил он, выслушав ее, - что же ты намерена делать теперь?
      В это время раздался звонок в дверь. Инга, не зная, кто это, почему-то испуганно вздрогнула. Она автоматически последовала за Сашей к двери и увидела там... Бориса. Он был бледен и излучал зло и растерянность. Саша сначала хотел уйти из дома, чтобы не мешать им объясняться. Но передумал, решив остаться на случай, если Инге понадобится помощь. Уйдя в кухню, он плотно закрыл за собой дверь, понимая, что это чистая формальность - хрущевские квартиры отличаются абсолютной слышимостью. Инга осталась стоять напротив Бориса в коридорчике, загораживая вход в комнату.
      - Я так и знал, что ты именно здесь пойти домой?- сказал с издевкой надменным тоном Борис- А что от тебя можно ожидать! Но между тем, ты - моя жена и должна пойти домой.
      Инга, растерявшись, в первое мгновенье не знала, что бы ответить такое, чтобы он ее оставил в покое, потому что ничего, кроме страха, ненависти и презрения, этот человек у нее не вызывал.
      - Послушай, Боря, - сказала она спокойно, собрав все силы, - я тебе действительно солгала. Все, что ты сказал мне вчера, - это правда...
      Борис в оцепенении сделал шаг навстречу и воскликнул:
      - Это неправда! Это ты так говоришь для того, чтобы остаться здесь. И тебе не удастся на себя наговорить. Только мне дано знать, что ты действительно была непорочной - - -
      Инга просто онемела.
      - Боренька, - сказала она после небольшой паузы, ощущая, что у нее все чувства, даже ненависть к мужу омертвели, - что же это получается? Ты, значит, вчера бросал мне страшные обвинения, зная, что они ко мне не имеют никакого отношения? Ты бросал мне такие обвинения, которые я бы никогда не могла опровергнуть, потому что они не удостоверяемы никем, кроме нас двоих. Никем! Для чего же ты это делал? Для того, чтобы всегда держать меня в положении человека, виноватого перед тобой! Это давало бы тебе право подавлять, унижать, шантажировать меня и подчинять своим ревнивым прихотям?
      - Да-да, я это говорил, но я это говорил только из ревности, - подхватил Борис.
      - Нет, Боренька, ты не говорил, ты меня расстреливал... - Инга мгновенье помолчала и заключила: - Но, милый мой, не нужно быть таким эрудированным, как ты, чтобы знать, что дважды убивать нет надобности. Ты уже сделал свое дело, и забудь обо мне. Все формальности я выполню в соответствии с законом.
      Борис посмотрел в упор Инге в глаза, стараясь понять, насколько серьезно все то, что она сказала. Постояв мгновенье, он вышел, ожесточенно хлопнув дверью.
      
      x x x
      
      
      Светлана Понтьевна, бывшая драматическая актриса, поменяв квартиру после смерти супруга, тоже артиста, приехала из Томска в Новосибирск, где жила ее родная сестра. В Новосибирске она преподавала в Театральном училище и была этим счастлива. Своих детей у нее не было, и общение с молодежью придавало ей жизненные силы. Несмотря на свои пятьдесят лет, она сохранила совершенно юную фигуру и задорный веселый характер, но лицо выдавало все признаки богемной жизни.
      Ее двухкомнатная квартирка, расположенная в соседнем с Сашиным подъезде, была очень чистой и красиво оформленной. Инге она сдавала одиннадцатиметровую комнатку не столько ради денег, сколько для того, чтобы не быть одной, хотя бы первое время после смерти мужа. Поселившись здесь в районе Башни, Инга вынуждена была ездить каждый день на работу в автобусах, которые сообщали этот новый район города с центром очень плохо. Приходилось по 30-40 минут простаивать на морозе в ожидании автобуса, который приходил настолько набитым пассажирами, что, несмотря на огромные щели в дверях и окнах, в нем можно было согреться. Инга постоянно мерзла, потому что ее ботинки и пальто не соответствовали сибирской зиме, в силу чего она часто, плюнув на элегантность, надевала валенки, которые ей любезно предложила хозяйка. Работу свою Инга не очень любила, но была ей бесконечно рада, потому что она все же относилась к сфере юридической деятельности.
      Как-то, приехав замерзшей с работы, она получила сразу три письма. Одно письмо было от родителей, два других от подруг - Нонны и Лины.
      Письмо родителей, хоть и было теплым и сочувствующим, но в подтексте содержало упреки в эгоистичности, поскольку она, очевидно, по дошедшим к ним извращенным сведениям, очень плохо относилась к любящему мужу, из-за чего он вынужден был ее оставить. Лина писала, что они живут в Томске хорошо, что Олег продвигается по службе, вечерами пишет диссертацию и не исключено, что им светит переезд в Академгородок. Нонна признавалась, что мужа своего совсем разлюбила, так как он очень скупой, ревнивый и скучный. Прочитав письма, Инга вышла в кухню попить чаю. Там сидела Светлана Понтьевна.
      - Садись, Инга, давай вместе поужинаем, - сказала она в свойственной ей энергичной, бодрой манере.
      - Спасибо.
      - Ты не возражаешь, если я буду курить при тебе?
      - Нет-нет, пожалуйста, - ответила Инга, наливая себе чай.
      - Вот и славненько. Ты можешь со мной всем поделиться. Я ведь все-таки педагог и бывшая актриса, кое-что понимаю в людях-человеках. Может, тебе нужен совет. Расскажи, что же у тебя произошло с твоим суженым.
      - В том-то и дело, что не суженый он мне. Это была ошибка. − И, расслабившись, Инга рассказала хозяйке всю историю своего замужества.
      - И что? Он даже не задумывался о том, что ты не получаешь никакого удовлетворения от интимной жизни?
      - Нет. Однажды он заговорил со мной на эту тему, но только для того, чтобы дать понять, что все дело во мне, намекая на мою женскую неполноценность.
      - Судя по всему, им еще руководили какие-то комплексы, - сказала соседка, вдавливая сигарету в пепельницу, чтобы загасить ее. - Мой жизненный опыт позволил среди мужчин, любящих своих жен (либо подруг), выделить три типа. Первый - по моей классификации, это "будничный", наверное, наиболее распространенный тип, который свою любовь к жене воспринимает как данность, обыденность, превращающуюся в привычку. Второй тип - это так называемые великодушные. Они, как правило, постоянно возбуждены своей любовью, горды ею и используют любую возможность, чтобы доказывать, подтверждать ее. Они испытывают потребность постоянно завоевывать свою любимую, угождая ей. Их это не унижает, а возвышает в собственных глазах, и они чувствуют себя подлинными рыцарями. Третий тип - это закомплексованные. Они комплексуют перед любимой женщиной в постоянном страхе потерять ее. Но они стремятся завоевывать любимую не преклонением перед ней, а, наоборот, унижением, подавлением ее, умалением ее достоинств. Они не упустят ни одной слабости, ни одного недостатка в своей любимой, чтобы не укорить и не унизить ее. Эта так называемая любовь часто граничит с маниакальностью, которая может привести к тяжким последствиям для обоих. Твой Борис - типичный представитель этого типа мужчин. Он несчастный человек, и его можно пожалеть. Я уверена, что он бы многое отдал, чтобы тебя вернуть. Но, вернись ты к нему, все бы началось сначала. Мне его искренне жаль. По-видимому, у него была неблагополучная семья. А что ты знаешь о его семье? - Светлана Понтьевна снова закурила.
      - Я, честно говоря, не так уж много о них знаю. Мы поженились, как я говорила, спонтанно, даже мало зная друг о друге и о наших семьях. Борис учился в другой школе, но дружил с ребятами из нашей и отличался от многих тем, что всегда был хорошо одет, воспитан. Его друзья в основном были из простых бедных семей, а он жил зажиточно. Его мать, врач, - женщина необычайной красоты. Отец плавает, часто уходит в море надолго. Говорили, что мать поставила отцу условие: или я, или море, потому как ей надоело быть всегда одной. Правда, она никогда не была одна, у нее всегда были любовники, которых она водила в дом, не стесняясь сына. Муж закрывал на все глаза, потому что без моря жить не мог. Борис глубоко переживал это все и, скорее всего, потому и решил по окончании института поехать в Сибирь.
      - Можешь дальше не рассказывать, - перебила Ингу Светлана Понтьевна. - Мне уже и так все ясно. Мать Бориса, судя по всему, женщина очень эгоистичная и, чтобы оправдать свое поведение в глазах сына, предостерегала его о твоей неизбежной, по ее понятиям, неверности ему, поскольку ты очень красива. Этим она разожгла разлад в душе сына. По существу, это она сделала его несчастным. Все эти комплексы, неверие в женщин, неверие в их верность, честность, порядочность, конечно же, у него стали зарождаться тогда, когда он начал кое-что понимать в отношениях родителей. Наблюдая, как мать водит к себе других мужчин, а затем по возвращении отца из плаванья с ним ведет себя как ни в чем не бывало, он утратил веру в честность и порядочность женщин. Я уж не говорю о том, что как врач, образованный человек, она должна была позаботиться о его половом воспитании. Руководствуясь своими эгоистическими интересами, она не задумывалась о том, каковы будут последствия ее образа жизни для формирования личностных характеристик ее сына. И кто теперь ей докажет, что она искалечила сына. Но сейчас наверняка она все свалит на тебя, и он, несчастный, никакого урока на будущее не извлечет. Так что ты правильно сделала, что сразу разорвала с ним, и твое счастье, что у вас нет детей.
      - Я действительно не понимаю, почему я не забеременела.
      - Ну, во-первых, если ты волнуешься, пойди к врачу, во-вторых, то, что ты не забеременела сразу, - это еще не говорит о какой-то патологии. Просто твоему организму нужно время, чтобы перестроиться, а в-третьих, если ты не забеременела, то, может быть, дело не в тебе, а в Борисе. А что у вас с Сашей?
      - Саша? Саша - моя лучшая подружка. Вы, наверное, в курсе, что я его знаю еще дольше, чем Бориса. Это просто мистическое стечение обстоятельств, что мы оказались все вместе в Новосибирске и встретились. Когда он распределился в Новосибирск, то сделал мне предложение, которое я, не задумываясь, отвергла. Просто он был очень назойлив, и к тому же не соответствовал моему представлению о том принце, с которым я пойду по жизни. Но сейчас у нас установились ровные отношения. Он ведет себя очень деликатно, как настоящий друг, и не более того. Я очень ему благодарна за это. А может, все проще - он успокоился, и я для него как объект любви уже не существую. Может, у него кто-то есть... Ведь он уехал на год раньше Бориса. Как бы там ни было, я рада, что он здесь и я могу опереться на него как на друга, ведь у меня в семье никто никаких подробностей не знает. Судя по всему, родители думают, что я изменила Борису с кем-то, кого предпочла ему. Я не могу им рассказать всю правду, так как она еще ужаснее этой лжи. Мне не с кем поделиться из тех, кто меня по-настоящему знает, кто может поверить мне. Только Саша.
      - Мне, конечно, трудно судить, но я думаю, что это твоя судьба...
      - Ой, что вы, Светлана Понтьевна. Это совершенно невозможно.
      - Ну, жизнь все расставит на свои места. А сейчас тебе пора спать. Утром ведь рано вставать на работу.
      
      x x x
      
      
      
      Весна уже вступала в свои права, и Инга с тревогой стала думать о том, что ей нужно ехать в Одессу сдавать экзамены за два семестра четвертого курса. Как она может появиться перед родителями - одинокая, плохо одетая, без крыши над головой. Мелькнула мысль вообще не ехать и взять академический отпуск. Когда она представила себя в окружении родных и подруг с расспросами о ее жизни, ей захотелось просто забиться в угол, чтобы все забыли о ней. Было воскресенье, можно было себе позволить лежать в постели сколько угодно, тем более что идти было некуда, хотя весеннее солнце манило на улицу.
      Она встала, оделась и спросила Светлану Понтьевну, не нужно ли ей что купить в магазине. Светлана Понтьевна попросила купить молоко и сигареты. Спустя полчаса, щуря глаза от солнца, Инга шла по проспекту Карла Маркса в продовольственный магазин. Она встала в очередь в молочный отдел и увидела Сашу. Он тоже увидел ее и тут же подошел.
      - Привет, Инга, что ты сегодня делаешь?
      - Да я как-то еще не думала об этом.
      - А давай проведем выходной вместе!
      - Давай, - ответила Инга, обрадовавшись, что появилась возможность хоть немного выйти из будничности, одиночества, которыми была окутана ее жизнь теперь.
      - Тебе нужно что-то еще покупать?
      - Вот только выполнить поручения Светланы Понтьевны.
      - Хорошо, давай я тебе помогу.
      Сделав покупки, они направились к дому.
      - Сколько тебе нужно на сборы, полчаса хватит? Тогда встречаемся через полчаса здесь, у твоего подъезда.
      Инга быстро переоделась. Сейчас она, наоборот, стала, как никогда худой, и все ее платья висели на ней, как на вешалке. "Женщина никогда не бывает слишком худой", - вспомнила она чье-то высказывание и, затянув потуже пояс на платье еще из одесского гардероба, надела демисезонное венгерское пальто, вязаный берет и пошла на свидание. Саша обращался с ней не как с женщиной (девушкой), а как с сестрой. Ей это, с одной стороны, очень нравилось, с другой - несколько настораживало.
      "А вдруг я ему стала как женщина просто противна после всей этой грязной истории с моим разводом", - подумала она и испуганно констатировала, что вся ее былая уверенность в себе и в своей привлекательности куда-то улетучивается.
      Они сели в автобус и поехали в центр города. Погода стояла необычно теплая для начала весны. Они гуляли по городу, и Саша предложил пойти в кафе "Спутник", от чего Инга, к его удивлению, категорически отказалась, как и от ресторана "Центральный".
      - А пойдем есть беляши в кафе "Снежинка", - сказал он, очевидно, догадавшись о причинах ее отказа. В кафе было уютно и приветливо. Когда они сели за столик, Инга ощутила какое-то напряжение со стороны Саши. Чувствовалось, что он все время думает о чем-то своем и ему трудно находить тему для разговора. Молча поев ароматные беляши, они вышли на улицу. Инга видела, что Саша все время проявляет какую-то несвойственную ему неловкость. Многие, многие годы он безуспешно добивался ее расположения, ее согласия куда-то пойти с ним. И вот сейчас он растерялся и не знал, что делать. "Может, он просто утратил интерес ко мне и выполняет лишь дружескую обязанность, видя что я одинока", - думала Инга, уже ощущая чисто женскую уязвленность.
      - Знаешь что, - вдруг сказал он, обрадовавшись родившейся у него спонтанно идее, - а поехали-ка в Академгородок. Ты ведь там не была. Это очень интересное место. Город ученых. Там живут особенные люди, романтики и фанатики науки. О Городке говорят, что он "по колено в детях". Основной контингент там - молодые, как мы с тобой, и естественно, что там полно детей. Инга вся сжалась от этих слов. "А вдруг и вправду у меня никогда не будет детей", - подумала она с тревогой. - Признаюсь тебе, я весь охвачен мечтой туда переехать, - продолжал Саша.
      - Удивительное совпадение, - сказала Инга оживленно, - я на днях получила письмо от Лины, где она пишет, что Олег тоже планирует переехать в Академгородок. Здесь ты встретился со мной, а в Академгородке встретишься с Линой. Просто мистика какая-то. А как ты собираешься туда попасть, ведь там живут только ученые?
      - Так я и собираюсь туда после защиты диссертации. В Институте математики мой научный руководитель.
      - Я не знала, что ты пишешь диссертацию!
      - А ты еще многого не знаешь обо мне. Я хочу стать ученым, известным ученым. Сейчас время научно-технического прогресса, значит, время ученых. Они, и только они вскоре станут на передние рубежи во всех сферах, и только они будут определять судьбы мира.
      Инга смотрела на Сашу, отмечая, что она, с четырнадцати лет отбивающаяся от его напористых ухаживаний, по существу, совсем не знает его.
      
      
      x x x
      
      
      Академгородок внешним видом не произвел на Ингу впечатления. Заметив это, Саша сказал:
      - Летом здесь вообще красота необыкновенная. Вот пойдем к пляжу.
      Они прошли по Морскому проспекту к водохранилищу. Там было много народу. Инге показалось, что лица у обитателей Городка какие-то особенные: одухотворенные, доброжелательные и удовлетворенные. Она увидела, что Саша весь преобразился, осматриваясь вокруг, словно примеряя Городок на себя.
      - Хочешь блинов? - спросил он весело.
      Они зашли в очень уютное кафе под названием "Улыбка". Почти все столики были заняты взрослыми с детьми. Было шумно, и обрывки фраз с научной терминологией, которые доносились до Инги, говорили более чем что-либо другое, что это городок науки. Первое, что отличало здесь атмосферу, можно было определить одним словом - интеллигентность. Здесь не было слышно ни одного неприличного слова, ни одного снисходительно-пренебрежительного оклика, здесь царило чувство собственного достоинства и взаимоуважения.
      - Это место удивительное. Тут уникальное соотношение числа интеллектуалов на душу населения, - говорил Саша, все более наполняясь какой-то энергией, которую ему сообщало это место. - Наверное, такого места на земле больше нет и не было, но наверняка будет. А какие здесь семинары и дискуссии! Я испытываю просто восторг от самого только факта приобщенности к этой неповторимой атмосфере. Жить здесь - это счастье, и я не пожалею никаких сил, чтобы его добиться.
      Домой они возвращались, когда уже было совсем темно. По мере того как автобус приближался к остановке "Башня", у Инги начало все более портиться настроение от того, что ей нужно идти в одиннадцатиметровую келью, где у нее ничего нет своего, где даже в туалет ночью ей нужно пробираться на цыпочках, чтобы не мешать сну хозяйки. А где-то есть жизнь, наполненная, интересная. А что у нее? Скоро сессия, а она еще и не решила, ехать ей в Одессу или нет. Она обхватила себя руками, словно желая оградиться от равнодушного к ней мира. Саша всю дорогу сидел молча, как-то отстраненно, как будто ее и не было рядом, и смотрел в окно. "Наверное, он и вовсе разочаровался во мне после этого нашего первого в жизни свидания. Да и как он может ко мне относиться после той грязи, что выливал на меня при разводе Борис. Ведь речь шла о самых интимных отношениях. И кто знает, может, Саша не во всем верит мне. А если так, то у него не может быть ничего ко мне, кроме отвращения". Они подошли к дому и остановились у Ингиного подъезда. Инга протянула Саше руку на прощанье, заглянула ему в глаза, желая угадать, насколько достоверны ее опасения насчет его отношения к ней.
      - Большое тебе, Саша, спасибо, за этот день. Ты - настоящий друг, - сказала она.
      Саша задержал ее руку в своей нервно вздрагивающей правой руке и тихо, проникновенно сказал:
      - Инга, давай с тобой пойдем в загс и поженимся. Прямо завтра!
      
      x x x
      
      
      
      Инга готовилась к сессии, к которой Саша решил приурочить свой отпуск с тем, чтобы поехать в Одессу с женой. Было воскресенье, и он, купив продукты, хотел сам приготовить обед, чтобы Инга спокойно позанималась. Она села за стол и, попробовав кусочек рыбы, почувствовала головокружение и тошноту.
      - Я, наверное, что-то съела вчера в столовой несвежее, - сказала Инга, приняв две таблетки активированного угля. Однако за ужином это же состояние повторилось. Инга снова выпила уголь, и ко времени сна ей стало лучше. На работе ей снова стало плохо, и Валентина, ее приятельница из торгового отдела, пошла с ней в поликлинику, находящуюся недалеко от базы, чтобы упросить какого-нибудь врача посмотреть Ингу. Молоденькая врач с такими же длинными, как у Инги, волосами, заплетенными в косу, обернутую вокруг головы, как обруч, расспросила ее, кто она и откуда, затем внимательно послушала, пощупала живот и вышла из кабинета. Вскоре она вернулась с пожилым мужчиной который проводил Ингу в другой кабинет. Там он предложил ей снять рейтузы и трусики и лечь на высокое кресло. Инга безропотно все выполнила и, сжавшись от напряжения, стала ждать, что будет дальше. Врач холодными металлическими предметами, звучащими, как кастрюли на кухне, возился в интимных местах ее тела, затем рукой, покрытой резиновой перчаткой, проник куда-то в самую глубину, словно отыскивая что-то там затерявшееся:
      - Расслабьтесь, милочка, расслабьтесь, - приговаривал он. - Я ничего страшного вам не сделаю. Не бойтесь. Небось, впервые в жизни у гинеколога? То-то и видно. Ну