# Стенография Поступка

Елизавета Михайличенко

Документальная фиксация чувств за 100 дней до отъезда из СССР и в первые 100 дней после приезда в Израиль. 1990 год.

СТЕНОГРАФИЯ ПОСТУПКА


-100 (дней до отъезда из России)


Так странен мой отъезд,

и грусть поспешна,

но дорого то чувство пустоты,

которое, как темная скворечня,

готово поселить в себе мечты.

Пусть я запомню эхо голосов,

а не слова и фразы... Разве мало,

что это я на площади стояла -

на чаше пробудившихся весов.


-90


Как сумерки в Москве неторопливы.

Вот и дома окутывает небо,

вот и душа тоскует по полету

и тянет шею -утка!- к облакам.

А в зоне странствий городского шума,

куда ни небо, ни душа - нет ветра,

и шум улегся, и ушел в окошки,

урчащей кошкой сумерки лакал.

Как это лучше объяснить... вот город,

который снисходительно не принял,

но, мне казалось, не желал и зла.

И даже, может быть, он раньше понял,

что я никак не выживу без грима,

а в гриме не хотел меня признать.

А может, проще было... Все равно,

я равнодушие особое узнала,

когда под небом городским стояла

и с грустью понимала - не оно!

А небо и судьбу не изменить,

не порывая между ними нить.


-70


Ощущенье чужбины снова нахлынуло. Душно.

" Ненависть - это не повод к отъезду",- сказали селяне.

Посуда тускнела одной алюминиевой кружкой,

глаза в отражении стали смотреть оловянно.

К тому же квартира, лишившись привычных вещей,

как-будто остриглась к призыву осеннему... Осень

и в этом году состоится, но будет ничьей -

мы вряд ли теперь совпадем, став понятием "гости".

Я слишком надеюсь - разлука любовь обострит,

и ненависть (все-таки повод) умрет от разлуки.

Я буду бродить в октябре по асфальту какой-нибудь стрит,

но слышать все те же осенние тихие звуки...

Конечно, не буду. Возможно, успею простить.

А после - останется сходство и прежнее имя.

Смогу перечислить по пальцам - что раньше любила,

но пальцы при счете уже отогну от горсти.


-69


А все же наполнены дни ощущением события!

Сгущается сумрак отъезда - что там, за завесой?

Все меньше и меньше над нами теперь перекрытий,

все больше и больше за нами свободного места -

отстали друзья, отсвистели вдогонку враги...

Я все-таки струсила, не позвонила тем людям,

с которыми, даже уехав, тем ближе я буду,

чем дальше уеду...

Черт, вот и не видно ни зги.

Инстинкт превратился в прожектор, но светит извне,

он выхватил нас и влечет, мы ему доверяем.

Я больше не плачу о том, что при этом теряю.


-66


Уже слетаются. Уже не мне судить.

Раз остаются, то имеют право.

Отъезд опять открылся, словно рана.

Все резво раскупается. Следы

материальной жизни исчезают...

... ночь выдалась тяжелая, резная,

с блестящими кусочками слюды,

молчащая загадочным ларцом,

а в нем, возможно, встреча с подлецом,

так проще - ждать плохого на миру,

а в одиночку свято верить в чудо,

отсюда, видимо, и чемоданов груда -

как стадо бегемотов на пиру -

все черные, все кожаные, все

разинув пасти, ждут своей добычи,

а я шагаю среди них по-птичьи

и склевываю вещи на песке, что был паркетом...

Встреча с подлецом,

который с человеческим лицом,

но подл до сюра.

И прощанье с ним,

когда мелькнет знакомая фигура,

чтобы смениться небом голубым

и стать абстрактной аббревиатурой.


-64


В глазах друзей читая приговор,

я отрекаюсь. В общем удается.

Чем ниже дно, и гуще темь колодца,

тем больше в небе различает взор.

Проступят звезды в сини неспроста -

проступок так становится поступком.

Друзья молчат. Их сожаление хрупко,

как сгнившие перила у моста.


-31


А еще появлялся частенько испытанный друг -

не прошел испытания, но все же был он испытан.

Он, наверное, считал, что дверь наша должна быть открыта,

и поэтому резко и жестко звучал его стук.

Он письмо приносил, и опять уносил, возвращался,

наконец протянул - почитать - мы читали небрежно,

из письма возникало такое отсутствие счастья,

как отсутствие птиц в потемневшей осенней скворечне.

Да и этот скворец, что писал, был он точно - скворец.

Хоть считал, что навек, но уехал всего лишь на зиму.

Мне пришлось пережить ощущение, что каждый подлец

проявляется более четко близ Иерусалима.

Нет, я все понимала - что это итог неудач,

что защита от мира, что прочный советский замес,

но как право убить получает - и только! - палач,

так на подлость имеет права - тоже только! - подлец.


-14


А город к расставанию припас

такое безразличное уныние,

как-будто все прощанье - пересказ

того, что было много раз доныне,

простая констатация. А мне

самой вычеркивать себя из этой боли

и обжигать над сентябрем ладони

должно быть нужно. Но ужасно лень.

Вот медленно последняя неделя

из улья городского вытекает,

остатки липкие обсиживают листья,

корзинка осени в итоге весела.

Остатки времени во рту так сладко тают,

как в детстве впечатления от села.

Я листья облетевшие листаю,

чтоб прочитать везде: была...была...


-9


Не забыть истерики костра у обрыва.

Безнадежно, вежливо и умно мы сидели.

Это было после окончательных решений,

каждый думал о своей судьбе, как о чужой.

Да, чего таить - тот самый демон

все-таки гнездился... Так сидели,

круг сжимался молча у костра,

все, что говорить мы не хотели,

этот рыжий тоже не сказал -

он кривлялся на ковре весь вечер...

Поздно было. Делать было нечего.


-7


Прощанье на вокзале шло шеренгой.

Был возбужден владелец нашей хаты,

так повторялось мысленно: ну хватит!

А поезд медлил застегнуть ширинку

Союзу Органов, чтоб перестал терзать

постыдным видом кучи извращений...

И вот ура. Поплыл назад вокзал,

как звук в мелодиях прощаний и прощений.


-6


Я помню вас, я помню что сказал

один из вас, когда мы уезжали...

Как я ценю, что были вы в печали

и, наконец, уместен стал вокзал

под боком... Предаваясь суете

отъездной, симулируя озноб,

душой кривила я, что мне есть дело

до времени отъезда и узлов -

поэтому, мол, толком не сумела

проститься - чтобы все свои долги...

Я помню все! Я помню до детали

ЧТО мы друг-другу так и не сказали,

и даже на заплеванном вокзале

под дирижерский взмах чужой руки...


-2


Москва сморкалась гулко в свой подол,

и плач ее меня опять подвел -

не то, чтоб верила, но рефлекторно жмурясь,

я отводила в сторону глаза,

а лужи пузырились, как нарзан.

Отрыжка города висела тусклым смогом,

любить такое вряд ли кто-то смог бы,

когда была бы это не Москва.

Но дух вокзальный с запахом носка

армейского распространялся кряду

на тысячи евреев.

"Интифаду

как там у нас мы здесь у них начнем!" -

сказал мне шепотом один еврейский мальчик,

порывистый, словно движенья прачек,

а, может, просто был застенчив он

и часто дергался.

Отъезд был неизбежен.

Я думала, что муж мой будет нежен -

ведь я прощаюсь - он был нелюдим

и насторожен. Это было сложно,

но вряд ли мною был он нелюбим.


0


Мы увозили рухлядь и тоску,

которая еще тоской не стала.

Прощанье было на девятом вале,

и рушилось, и гибло на песке...

Нас называли просто - "господа",

еще с усмешкой, но уже по-праву.

Гортанную гудящую ораву

Союз брезгливо разрешил отдать.

И нас отдали. Был такой момент,

вернее, несколько часов таких моментов -

ни денег, ни гражданств, ни документов,

ну ничего, кроме свободы, нет.

Быть может, это лучший был момент?!


+10


Как хочется руку мне протянуть,

чтобы поймать в нее ветер,

и носить его в голове,

или у сердца, чтоб иногда холодело,

и кровь понимала, что течь -

далеко не все...


+20


...Так здесь признаки осени странны - я ловлю их в любом намеке -

опадает белье с балконов, я надела желтое платье,

я ловлю, ловлю, не поймаю, но здесь более одиноко...

"А тебе бы пошел листопад,- пошутил мой бывший приятель,-

кроме шуток"...

А, буду терпеть, заниматься своим просветлением,

я забуду искусство судить. Все, забыла. Но осень! Осень!

Не оглядываться назад, так спокойно предаться старению,

как греху, таимому долго... А душа невозможного просит.


+40


Когда уже есть что есть,

тогда уже надо знать.

Письмо называется - весть,

его даже можно менять

на прочие... "Надо жить..." -

паролем. Ответом - вздох.

В памяти тупо лежит

случайный осенний листок -

будем считать - завалялся.

Цинично, но в ритме вальса,

поехали... Что с тобой?

Останемся, дорогой?

В горячий асфальта сургуч

впечатаем странный след -

размер, СССР и каблук стерся...

Присядь, вот скамья.

Что?.. Сформулируй... Намек!


Меня здесь по-прежнему нет,

потому что сидит на скамье

кто-то другой, а не я.


+64


А новое лицо становится привычным.

И это радует. Я о тебе грущу.

И это радует. Рождается привычка.

Я больше не похожа на ничью.

В какой-то установленный момент

все остановится и станет узнаваться.

Я перестану слышать звон монет

о тротуар и научусь смеяться

на языке, которым создан мир,

пусть даже без страховки и перил.


+70


Я думаю, что все сбылось мудрее,

чем мы хотели. Но сбылось жестоко.

Нам было, есть и будет одиноко

на всем пути старения, смирения.

Я буду предаваться пустоте

лишь иногда - как сладок плод запретный -

мне здесь блестяще так же, как трубе,

и так, как ей, пронзительно и медно.

А в памяти живущих далеко

мой след все тише...тише.... исчезает.

И письма попадают в "молоко",

из чувств возможных только осязание...

"Но это было нужно". "Но зачем?"

"Нет смысла формулировать" (смогу ли).

А сын мой избежал советских черт,

в кармане держит руку, а не дулю.

В кармане держит руку, а не нож,

но взгляд его уже не так похож...


+82


Господи, не думая о том,

что уже заранее придумано,

я попробую к тебе прийти трудом,

раз не вышло наскоро и сдуру.

Я попробую... Хоть сонный разум мой

приоткрыл глаза и ужаснулся.

Я (не смейся) ехала домой -

чувство дома, словно нитка пульса

прерывается, хотя еще живет...

Ну, неважно. Люди здесь удачны

(в смысле гордости). Они шумны и дачны.

Мне в них комплексов недостает.

В этой колыбели первородства

странно оказалась. Оказалась!

Есть в моей судьбе немного сходства...

впрочем, сходство плохо мне давалось.

Вот от этого так тяжело принять

неизбежность - не впишусь, пожалуй.

Осенью заброшенной и ржавой

грезится, болеется опять.

Мне неплохо. И не хорошо.

Мне растеряно. И часто снится осень,

что пожар ее так близко подошел,

на судьбу дохнул и отблеск бросил.


+91


Мой мятущийся дух,

словно пух из перины

под ножом расставания...

"Оставайтесь", -

с одной стороны,

"Но и помните!" - легким намеком...

Мой мятущийся друг,

ненароком, походя, вспомни,

ведь мы...

Претендующим - сбудется да.

Неприткнувшимся - места не будет.

Вместо чувства вины и стыда

испытать милосердие к людям

часто хочется... Вряд ли оно.

Хорошо, когда есть убежденность,

что для света вот это окно,

а не дырка в квартирную полость,

и не выход из всех неудач -

занавеска красна, как палач.


+100


Красное платье надену и выйду к восточным воротам. Утро.

Зелень растений о платье споткнется и ахнет.

Проезжий оценит обочину вяло и мудро.

Солнце сегодня белеет соленым пятном на рубахе

синего утра. Проезжий окинет, забудет.

В этом и прелесть заброшенной тусклой гордыне.

В последнее время люблю наблюдать, как сбываются судьбы,

особенно странно их наблюдать на средине

сбывания. Ропщут. Пытаются делать назло.

Я не пыталась, спокойно решила: что ж, надо.

За это спокойствие (с тайной виной) и награда:

Утро. Дорога. Врата. Одиноко. Светло.


1990.