Михайличенко Елизавета, Несис Юрий
3.Ы.

Lib.ru/Современная литература: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Помощь]
  • Комментарии: 8, последний от 18/09/2008.
  • © Copyright Михайличенко Елизавета, Несис Юрий
  • Обновлено: 17/02/2009. 596k. Статистика.
  • Роман: Проза
  • Романы
    • Оценка: 7.69*25  Ваша оценка:
  • Аннотация:
    О страсти, о ненависти, о чести, о борьбе с хаосом, о войне одиночки с миром и с самим собой, о "превентивной мести", о том, что человек должен быть достоин своего призвания и собственного ада.

    •   
      

    ЗЫ.

    Памяти будущих жертв.



       Часть 1. Укус за бочок.

    За остаток здоровья допил я остатки вина.

    За остаток надежды отдал я остаток безумства.

    Не могу поручиться, что проклята эта страна,

    мед течет с молоком, молоко это может свернуться.

    Эли7

    1. В то время я.

      
       В то время я вёл три войны. За добычу/деньги, за честь/славу и за собственный разум. Впрочем, учитывая, что любая война состоит из этих трех частей, можно сказать, что я вел одну большую войну на три фронта. Это было даже удобно, поскольку позволяло структурировать мою реальность.
       Деньги я добывал, строя собственный бизнес, нервная интендантская работа с достаточно непредсказуемыми результатами, так что любой доход можно было считать добычей.
       Славу я черпал в Интернете, она доставалась не так уж трудно, но была скоропортящейся, поэтому я старался не подсаживаться на неё.
       Самое сложное положение было на фронте собственного разума. Я, конечно, выстроил ряд оборонительных укреплений, окопался и даже были у меня минуты спокойствия, когда солнце припекало и заливало окоп тёплым парным светом, и я подставлял ему лицо, и сведённые мимические мышцы расправлялись и разглаживались, как крылышки новорожденной бабочки. И сами бабочки залетали ко мне, могли присесть на лоб - так спокоен я был. Но всё же это была оборона, монстры людского безумия ухмылялись за соседним холмом, потому что уже окружили, обложили меня полукругом, а за спиной моей бурлило море, там был вечный шторм, а я не умел плавать, и они это знали.
       Каждое утро я брезгливо раздвигал реальность, чтобы спустить в неё босые ноги, а потом и погрузиться по горло, но всё-таки не с головой. Я из последних сил тянул шею, чтобы не захлебнуться.
       Я старался показаться окружающим более нормальным, чем есть, чтобы они не сочли меня менее нормальным, чем я являюсь на самом деле, и их это устраивало. Я, конечно, не осуждал их за это, потому что каждый из них желал минимизировать соприкосновение с чуждым, поскольку был полон им изнутри.
       Вся моя жизнь была попыткой борьбы с хаосом. Есть люди, может быть зачатые в правильный момент центростремительной гармонии, которых боится хаос и пространство вокруг них само рассредоточивается, и строится, и организуется. А есть другие, от которых пространство дуреет и бесится, и которые несут это проклятие и борются с ним, то есть - сами с собой и без толку.
       Я даже назначил командующих фронтами, сначала просто для пробы, а потом, не сразу, осознал насколько это удобно, а главное, правильно. Против чего бы не велась война, главным противником любого полководца был, есть и будет хаос. Поэтому так важны фронты, форма, погоны, строй, как это ни противно, особенно по утрам.
      
      

    2. Каждое утро я.

      
       Каждое утро я выпивал эспрессо (двойной по чётным и "долгий" по нечётным) в кафе "Гилель" на улице, связывающей Старый город с остальным миром, и начинал жить. То есть, так это выглядело со стороны. Для меня же это кафе служило утренним казино. Я играл на жизнь, ставя начавшийся день, и, как всякий заядлый игрок, не заморачивался тем, что проигрываю этот световой отрезок чаще, чем выигрываю. Ведь то, что приходило со мной в кафе и уходило, чаще без меня, прежнего, было не одно и то же. Случайная буква на пластмассовой пирамидке указывала мне направление, в котором предстояло видеть весь последующий день, а официантке - куда нести заказ. Это как в детстве, когда кто-то закрывает тебе глаза ладонями, то сначала темно, но потом обязательно один из пальцев дрогнет, и в образовавшуюся щель прокарабкается розовый от капиллярной крови свет, и картина мира будет та, которая попадёт в поле зрения. Утренний жребий вёл за собой логику дневного существования, как ведёт за собой Земля -- Луну, или кошка -- котенка.
       Только эта ежеутренняя случайность, можно сказать, что и не являлась случайностью. Закованная в железную маску ритуала и конвоируемая безжалостным законом больших чисел, случайность шла по известному только ей каменному коридору, сворачивая в нужные (кому? зачем?) переходы.
       Помеченный буквой "пэй", я сидел в то утро на улице и ждал свой кофе, отодвинувшись от обоссанного солнечным светом угла столика. Мимо шли прошитые оранжевыми стежками иерусалимцы, антенны автомобилей превратились во флагштоки и размазывали по воздуху оранжевые или голубые сопли политических пристрастий. Прошли две девушки в военной форме. Обе взглянули сквозь меня на отражения в витрине, за моей спиной и почти одновременно надели береты. Я ощутил себя прозрачным. Прозрачность тут же родила следующее ощущение - чистоты жизни. Холодной чистоты жизни, которая текла сквозь меня по чётко заявленному руслу. Прозрачная ледяная жизнь струилась во мне по своим делам, а вверх по течению словно бы пробиралась форель, блестя чешуёй, упрямо, целеустремлённо, с рыбьей застылой решимостью, она словно бы выпрыгивала, рвалась против основной жизненной воли. И я вдруг с содроганием ощутил в себе жестокое упрямство. И понял, что оно поведет меня сегодня против течения. И наверное, не только сегодня.
       Официантка поставила передо мной эспрессо, стакан воды, молочник и забрала больше не нужную ни мне, ни ей метку - пластмассовую пирамидку с буквой "пэй". Она улыбнулась мне особой улыбкой для завсегдатаев, а я, кажется впервые, ответил официантке улыбкой, а не поднятием уголков губ. Я действительно был благодарен ей за нерасторопность, за то что она не забрала букву до появления солдаток, когда я решил было, что "пэй" или "пей" (произносят по-разному) повелительное наклонение вечного русского глагола. День мог закатиться под ковер. Но теперь я знал, что "пэй" (она же "фэй") - это форель и ощущал в горле не завтрашнюю похмельную сухость, а злой, клокочущий холод. Кажется, наконец-то, в этом многомесячном ежеутреннем кофейном казино мне выпал крупный выигрыш.
       Я слишком долго сидел за столиком. Пока хамсин превращал снизошедший на меня внутренний холод в прохладу, а потом растворял её в повлажневшей коже. Сидел, как оказалось, напряжённо и теперь с трудом поднялся, потому что кровь уже устала и не желала течь, как положено, она пробиралась противными укольчатыми шажками по сосудам, а я ждал когда восстановится способность нормально двигаться. И думал о том, что напряжённое ожидание, в котором я провел последние месяцы/годы перекрыло циркуляцию той духовной крови, которая обеспечивает чувствительность и спасает от онемения. И обманчивая обезболивающая напряженная лень чуть не сделала свое ампутирующее дело.
       Меж тем хамсин вытапливал свинскую жирную суть из людей и намазывал её жёлтым сыто-блестящим зноем на все поверхности, оскверняя мой город. Я подумал об этом и содрогнулся. Это внезапное "свинское" сравнение было омерзительным, но ничего другого при виде живых на ум не приходило.
       Следовательно, мое пробуждение началось с обличительных потуг и злобной готовности полноценно жить. Не очень-то приятно. Но лучше, чем прежде. Всё равно как смыть пот грязной водой.
      
      

    3. В результате я.

      
       В результате я прислонился к стене и решил успокоиться и то ли переждать приступ клокочущей жизни, то ли привыкнуть к турбулентностям её течения во мне. Не вышло. Ярость не проходила. То, что мир не изменился, было совершенно очевидно. Но мир стал иным, это было тоже понятно. Следовательно, изменения произошли во мне. Стоило об этом задуматься и получалось, что привыкать к злобной готовности полноценно жить нельзя. Потому что меня захватывал хаос. Яростный, деятельный, освобождающий. Привыкать было нельзя, надо было учиться использовать его энергию для аннигиляции хаоса внешнего.
       Ощущение, что это в принципе возможно, да что там, не просто возможно, а обязательно у меня получится - это ощущение было такое новое, такое захватывающее, такое сулящее, что может быть ещё и поэтому я вроде бы и стоял спокойно у стеночки, а пульс был, словно бежал. У времени тоже началось что-то вроде тахикардии. Во всяком случае, секунды частили, я специально пытался затормозить их медленным привычным счётом, да не тут-то было - рвались вперёд и убегали. Время менялось с прошлого на настоящее, мельтешило, дребезжало во мне, оно рвало ритм, словно я спотыкался, а оно меня настигало, а настигнув, вдруг стряхивалось в прошлое. Время во мне жонглировало окончаниями глаголов.
       Блестящие кожистые листья ближайшего дерева жонглировали солнечными зайчиками. Я шарил беспомощным бешеным взглядом по толпе, пока не наткнулся на женщину. И понял, что только она не вызывает негативных эмоций. Только тогда я слегка успокоился, промокнул лоб оказавшейся в кармане салфеткой из "Гилеля" (лого с чёрным человечком, спешащим убежать из красного квадрата, а может с тенью от человечка на красном ковре) и, отклеившись от стенки, приклеился к тени этой женщины.
       Солнце било нам в лица, и её тень в этот час была той же длины, что и оригинал. Она послушно стелилась мне под ноги, вылизывая все неровности асфальта, плясала на раскалённом тротуаре в сердечном ритме и дразняще легко ускользала из-под моих придавливающих подошв. Начатое как игра преследование переставало быть игрой, и когда кто-то ещё наступал на её тень, мне хотелось его отшвырнуть. За то малое время, которое я незаметно охотился на эту лёгкую женщину, я уже отлично изучил и даже почти выучил наизусть её походку, её пропорции, её особую посадку головы и её запах. Она мне не просто нравилась, я не просто желал её, а словно бы уже получил, хоть она ещё и не знала об этом. Удавшийся флирт с тенью давал мне право перейти в третье измерение...
       Её тень ещё была со мной, а сама она уже прижималась к другому. Я опустил взгляд, его тень вытеснила с асфальта все, что уже было мне почти дорого.
       Не надо было идти за ними, но мне действительно надо было в ту сторону. Они шли, крепко взявшись за руки. Не так, как я вчера, когда чуть соприкасался руками с Натали, давая ветерку доступ в интимное смыкание кожи, чтобы высыхал пот, и соитие не фиксировалось, а отодвигалось на будущее. Эти двое не признавали за хамсином права разделять распаренные тела. Я представлял/чувствовал, как потеют их ладони, как смешивается пот, как этот оплодотворенный друг другом пот капает на землю, и в этом месте зарождается сколопендра с раздвоенным хвостом, на каждом кончике которого сверкает высыхающая слеза. А ночью так же смешивается пот их животов, стекает в пах, заполняет выемку пупка, блестя в свете луны той же высыхающей слезой.
      
      

    4. Я чувствовал.

      
       Я чувствовал перепад, я словно стоял на краю глубокой трещины, в которую всё никак не мог заглянуть. Это мучило. Я не мог заглянуть в неё никак, хотя знал, что она предо мной. Я наклонялся, чтобы увидеть движение... чего? Я видел/ощущал всего лишь продолжение плоской земли, но шага вперёд не делал, ибо ещё тверже знал, что это обман, а трещина просто скрыта. Эта неоткрытая трещина ещё и искажала звук моего голоса, обогащала его надтреснутым эхом...
       Старик в шортах, со страусиными ногами встретился со мной взглядом и спрятал голову в мусорный бак. Я развернулся и пошел в другую сторону. Произошло это на пересечении улиц Бен-Сира и Гилель, там, где Гилель уже как бы выдыхается и стареет, теряет сначала свое имя, а потом и направление. С людьми это происходит в обратном порядке. Допустим, моя дорога изменила утром направление. Или даже не изменила, а приобрела. Была ли у меня до сих пор дорога? Впрочем, это отдельный вопрос, сегодня для меня уже не актуальный и не слишком интересный. Ещё одно изменение, которое я зафиксировал в себе, потому что ещё вчера вечером мне это было не просто интересно, меня это мучило. Прежде я замечал лишь изменения в своём восприятии окружающего/окружающих, а это совсем не то же самое. Сейчас стоило пусть даже по-ученически тщательно отмечать, фиксировать/запоминать все ненужные в общем-то детали. Так вот, пересечение улиц Бен-Сира и Гилель. Справа - старое арабское кладбище, уже вряд ли хранившее в себе какую-либо человеческую гниль, а просто ставшее напоминанием. Нам - о победах, которыми мы перестали гордиться, арабам - о позоре, который они не хотят забыть.
       Мне нужен был антракт. Трещина во времени. Только я не хотел в неё прятаться. И не хотел успокаиваться. Я прошел мимо скромного мавзолея неизвестного мне шейха, свернул направо, вглубь кладбища и уселся на бесхозную покосившуюся могильную плиту, как бы растворенную временем почти до состояния обычного дикого камня. Зачем? Я не хотел эксгумировать себя прежнего!
       Я вообще не люблю кладбища. А также морги, анатомические музеи, похоронные бюро, отпевальные помещения, или как они там у нас называются. Все эти места, где мир живых чиркает по миру мёртвых, и выгорает пятно времени, разлитое по океану безвременья. Ну и что могло меня сюда привести? Не мысли о смерти - я не собираюсь умирать, я честно воюю. Значит, мысли о чужой смерти.
       Думать о чужой смерти? Концентрироваться на том, что тебя не интересует? Но кроме личной и чужой смерти есть ещё "наша смерть". Надо только четко понять, кто здесь "мы". Семьи в принятом смысле слова у меня нет. Натали - не в счёт. И никаких промежуточных звеньев между семьёй и народом. Мой старый народ (вернее меньшая/лучшая его часть) неожиданно вылез из могилы, отобрал лопату и разогнал могильщиков. А сейчас, два поколения спустя, сидит как и я у могилы, только раскрытой и заворожено смотрит в сырую прохладу.
       Сидя со своим народом у раскрытой могилы, я конечно становился частью "нашей смерти" и легко улавливал подлую логику предстоящего. "Умри, умри",- уговаривали меня столпившиеся вокруг. Хорошо, дорого и со вкусом одетые, с умными глазами выпускников престижных университетов, белокожие, они улыбались открыто и так знакомо, как улыбается друг по общежитию, любимый профессор-неформал, улыбались чуть смущённо и смотрели грустно, одежда была скорее траурной, подходящей и для присутствия на похоронах, и для того, чтобы потом помянуть покойника добрым словом в хорошем ресторане, и для того, чтобы самим быть в ней похороненными.
       "Умри, умри - так будет лучше для всех." Странная манера уговаривать меня умереть странной мне не казалась, потому что в ней проступала уверенная уголовная логика "ты умри сегодня, а я - завтра".
       Нет, они не были до конца единодушны. На похороны пришли и друзья, и враги, и просто любопытные, и те, кому полагалось по должности, и могильщики, в общем - все. Одни убеждали меня, что всё это понарошку, что как только я соглашусь занять место в могиле, символически обозначу это, опустившись на дно, могильщики тоже символически швырнут на меня несколько лопат этой земли, а потом сами помогут мне выбраться и подружатся со мной, и даже выпьют за мою жизнь, хотя пить им и запрещено.
       Другие говорили о моей вине, моральной ответственности и воздаянии, они были из тех, производителей собственной комфортабельной справедливости, из самодеятельных судей, онанирующих на свою глянцевую фемиду.
       Третьи пытались подкупить могильщиков, чтобы те зарыли мою отсыхающую десницу - и всё, оставшееся пусть существует, хотя делали это нехотя, просто из той же их частной справедливости.
       Были и те, кто не слишком-то верил, что моя смерть продлит их жизнь, но хотели использовать любой шанс, они боялись могильщиков, нервно оглядывались на смуглые команды роющих новые ямы за их спинами, знали для кого они вырыты и соглашались, что меня-то, конечно, урыть придется, но зато после этого надо эффективно использовать ситуацию, убедить профсоюз могильщиков прикрыть кладбище и пройти субсидированные курсы переквалификации на садовников, именно на садовников, чтобы не пострадали производители лопат.
       И чем дольше это длилось, тем выше становилось напряжение хаоса, производимого ими всеми. Хаоса и несправедливости. Словно ультразвук набирал силу и сдавливал пространство вокруг, плавил/концентрировал его и наваливал на меня эту мельтешащую тошнотворную вязкость, вдавливал внутрь меня тонкую оболочку моей личной свободы, которая раньше давала возможность дышать. Я растерялся.
       Как же они все хотели платить и откупаться мной. Даже лучшие. Все! Как это оказалось обидно и несправедливо. Злость, обида. Я чувствовал свои невыплаканные слезы на горячих щеках, вернее чувствовал их жгущие солью и стягивающие, как шрамы, следы.
       Я правильно не сделал этот шаг, в трещину. Она вскрылась сама. Она шевелилась нефтяной гнилью под ногами. Из неё разило вонью и публицистикой. А я? Пришёл оплакать себя, глядя сквозь себя?
       Нет.
       Да нет же!
       Я не собирался умирать. Жестокое упрямство жизни клокотало во мне. Я был воином. И я был не один в поле. Я позаботился о том, чтобы нас стало трое. Мы сидели без бутылки на покосившейся ноздреватой могильной плите, над бездной, и лепили слова.
      
       ИНТЕНДАНТ: Странные тут плиты. Похожи на рафинад, завалявшийся за подкладкой шинели Времени.
       СТРЕЛОК: Интендант, ты снабженец или наше всё? Почему мы сидим втроём, на кладбище и без бутылки?
       ПРЕСС-СЕКРЕТАРЬ: Потому что это мусульманское кладбище.
       СТРЕЛОК: Ну, это на раз исправить. Уроем тебя, станет еврейским.
       ИНТЕНДАНТ: Ты даже похоронить не сможешь.
       СТРЕЛОК: Почему?
       ИНТЕНДАНТ: Привык, что за тобой другие зарывают.
       СТРЕЛОК: Дурное дело - нехитрое. Тут даже досок на гроб не требуется.
       ПРЕСС-СЕКРЕТАРЬ: Мы здесь точно не случайно.
       СТРЕЛОК: Где - здесь? Вот здесь?
       ИНТЕНДАНТ: Да, это ты о чём? О могиле, о кладбище, о городе, о стране?
       ПРЕСС-СЕКРЕТАРЬ: Я бы так не разделял. Этот Город может оказаться могилой, а страна - кладбищем.
       СТРЕЛОК: Ути-пути. Философ! На войне всё может оказаться кладбищем. Даже сортир.
       ИНТЕНДАНТ: А как мы здесь оказались?
       СТРЕЛОК: За блядью потащились.
       ИНТЕНДАНТ: У неё походка была красивая...
       СТРЕЛОК: У неё жопа была красивая. Хоть и слишком вихлястая.
       ПРЕСС-СЕКРЕТАРЬ: Здесь нет противоречия. Хорошая жопа только украшает походку, а красота походки подчёркивает форму жопы. Когда только вы научитесь видеть картину в целом?
      
       Сегодня они меня раздражали. Они не резонировали, а резонёрствовали. Они не смогут командовать моими фронтами до тех пор, пока не поймут, что всё изменилось, пока злость и тахикардия не подбросят их со старой могильной плиты.
       Но я, все-таки, попытался увидеть картину в целом. Сначала внешнюю - это всегда проще. Меня окружала вечность. Её подогревала живая точка моего вечного Города и моего трепещущего времени, а в центре этой точки сидел я, клокочущий от ярости человечек. Жара подплавила воздух, и он стоял вокруг слоями, оседал на могильные плиты, которые уже стали просто камнями моего города. Небо, белесое, обложенное как язык больного, высыхало вверху. Ещё неподалеку прохаживался мужик с мохнатой белой собакой, не созданной для этой погоды. Сам мужик был в оранжевой майке, а на собачьем ошейнике голубела ленточка. Пёс задрал ногу на куст. Он жил вне контекста кладбища, да и никому не пришло бы в голову объяснять собаке почему нехорошо мочиться на могилы, пусть даже и бывшие.
       А почему, действительно? Да и кто из нас имеет право учить собак правилам поведения на кладбище. Просто в настоящем всегда отражается старческое уродство будущего. И через несколько недель люди с голубыми ленточками разворошат могилы кладбища в Гуш-Катифе, и одетые в оранжевое родственники неудостоившихся покоя покойников тоже ничего не смогут им объяснить, хоть и сорвут голоса.
       Собака словно принюхалась ко мне издалека, чихнула и затрусила дальше по своим собачьим делам, увлекая за собой хозяина на несуществующем поводке.
       Жизнь, прожитую мною в Израиле, можно назвать собачьей. Не в смысле, что жилось мне плохо. Это не о качестве, а о продолжительности. Просто я заметил, что щенки, привезённые репатриировавшимися вместе со мной знакомым, начали умирать. И я стал автоматически подводить итоги. Получалось, что вся моя собачья жизнь в Израиле была сытой и неохотной. И теперь мне предстояло выйти на охоту. На сытых и подлых собак. Я ещё не понимал как сложится, но одно я знал точно, и оно было неотвратимо - собачья жизнь кончилась и наступала волчья.
      
       СТРЕЛОК: Волку не нужна "картина в целом". Это только мешает решению задачи.
       ИНТЕНДАНТ: У тебя что, есть задача?
       СТРЕЛОК: Да. А у тебя?
       ИНТЕНДАНТ: Ну... да. Есть.
       ПРЕСС-СЕКРЕТАРЬ: У нас у всех есть задача. Это что, новость?
       ИНТЕНДАНТ: Да это понятно, я почему запнулся... потому что подумал, что кроме задачи есть же ещё что-то... Нет, мне без общей картины нельзя.
       ПРЕСС-СЕКРЕТАРЬ: Я её тебе изготовлю, не волнуйся.
       ИНТЕНДАНТ: Мне?! Нафиг мне твоя перекошенная картина? Я работаю с деньгами, а они уважают реальность. Обклей своими плакатами гробы героев!
       СТРЕЛОК: Павших героев не трожь!
       ИНТЕНДАНТ: Да при чём тут они. Я об объективности. И о мужестве её разруливать.
       СТРЕЛОК: А я о том, что объективность мне и нахрен не нужна.
       ПРЕСС-СЕКРЕТАРЬ: А я о том, что объективности вообще нет. Поэтому объективность надо создавать.
       СТРЕЛОК: Зачем её создавать? Объективность - это то, что возникает после победы.
       ПРЕСС-СЕКРЕТАРЬ: А до победы - что?
       СТРЕЛОК: А я скажу. Дисциплина. Боевой дух. И устав.
       ИНТЕНДАНТ: Веру в командира забыл.
       СТРЕЛОК: Зря издеваешься. И вера в командира, да! Даже если объективно он полное дерьмо.
       ПРЕСС-СЕКРЕТАРЬ: Ну правильно. Устав - это инструкция по правильной эксплуатации объективной реальности.
       ИНТЕНДАНТ: Для идиотов.
       СТРЕЛОК: Для бойцов!
       ПРЕСС-СЕКРЕТАРЬ: Ну и что? Идиот, действующий по твоему уставу - уже не идиот, а боевая единица.
       ИНТЕНДАНТ: И сколько крапленых реальностей у тебя в рукаве?
       ПРЕСС-СЕКРЕТАРЬ: Ты никак не поймешь. Реальности - это не карты. Это одна снежная баба, к которой можно долепить что хочешь. И убрать что можешь.
       СТРЕЛОК: О, реальность - как баба, это хорошо. Это зримо. Такая же подлая. В войне вообще баб и реальности мало. Главное - это задача. Победить.
       ИНТЕНДАНТ: Главная задача - чтобы тебя не победили.
       ПРЕСС-СЕКРЕТАРЬ: Главная задача - убедить окружающих, что ты победил.
      
       Они, каждый по своему, хотели творить реальность. А это ошибка. Трудноисправимая ошибка накатанного мышления. Как на ледяной дорожке, где разбежишься и скользишь туда, куда она накатана.
       А на самом деле, настоящее не ходит по дорожке, оно оставляет дорожки за собой и поэтому кажется, что оно по ним прошло. Оно творится по собственным законам, по законам этого вот настоящего. Изменяя его, мы надеемся изменить будущее, но лишь неумело кромсаем настоящее. А надо иначе. Надо менять будущее сейчас, надо представлять его и действовать исходя из него. Даже если настоящее против. Надо суметь не заметить настоящего, да попросту наплевать на него. И наносить по подлому будущему упреждающие удары. В моём случае. Надо действовать через голову этого скотского настоящего. И если я знаю, что меня хотят убить, и обязательно умертвят, и это уже не изменить, то я обязан мстить за это сейчас, пока я ещё жив. Это же так просто! Превентивная месть! Это просто и справедливо. Это не только просто и справедливо, а ещё и единственно правильно для меня. Может быть, потому что я так решил, может быть потому что так надо, но главное - потому что я это знаю. И ещё потому, что они мне все надоели. И чужие, и свои. Они, производящие хаос и насильно вовлекающие в это разрушительное действо меня. Затаскивающие меня в пот и кровь.
       Но теперь во мне колотился свой, личный, созидательный хаос. Который я должен приручить. Если он только способен одомашниться. Если он похож на одуревшего от одиночества запертого зверёныша, который грызёт извёстку со стен, скулит, гадит и ждёт возвращения того, кого он согласится считать хозяином. Ясно, что его придется растить, приручать, дрессировать и использовать.
       Его я мог бы противопоставить хаосу дикому, враждебному. Надо в каком-то смысле повторить путь предков-охотников, воровавших у лесного хаоса волчат, чтобы потом использовать прирученный лесной хаос для защиты от внешнего убивающего хаоса диких волков. Только моя задача сложнее. Мне противостоял не лесной, а высокотехнологичный хаос ХХI века, подлый, умеющий даже организовывать людей, упорядочивать (псевдо!) их мозги во имя своего торжества. Даже сбивающий людей в собачьи стаи из страха перед собой. А это не мой путь. В любой стае я сразу же перегрызусь с вожаком, но даже победив его, не смогу удержать стаю от распада, потому что не умею подчинять себе слабых. Да и не хочу я за них отвечать!
       Я ненавижу толпу. Мне почти все равно какая это толпа - чужая или своя. Я ненавижу, когда потные тела скользят по моей коже, когда с каждым вдохом лёгкие мои набирают частички чужого дыхания, нечищеных зубов, гноя горла и болезней желудка, когда я упираюсь взглядом в потные подмышки и фурункулы лиц. Если это все - враги, то я ненавижу их так, что сам становлюсь чистой ненавистью и начинаю практически выворачиваться ею, наматывая кишки и внутренности на толпу, чувствуя, как мучительно перестаю существовать, любить, чувствовать.
       А если толпа своя, то стыд за мою ненависть парализует меня, и остаётся тягостное, выматывающее отвращение, за себя, за свои чувства, за свой разум, за эту свою жалкую толпу, за то, что не получилось у меня раствориться, за то, что растворение в ней - это предательство по отношению к себе, за то, что я получаюсь уродом, но они, они сами производят хаос и при этом я должен считать себя их частью!
       Я хотел бы видеть картину в целом, но я не желаю участвовать в ней изнутри. Мой жалкий до сегодняшнего утра индивидуализм вдруг оказался не столь уж жалким, он получил большого белого зверя (пса... да нет же - волка, ещё волчонка, Волчка!) ненависти, мести и силы. И теперь главное - не поддаться соблазну повязать на этого псового какую-нибудь цветную ленточку. Потому что это мой прирученный, но одинокий и личный Волчок, он не создан для стаи. Точно так же, как и его хозяин (будущий я?) не может быть частью толпы.
       Конечно, я должен отдать что-то взамен себя. Я это понимаю и вполне принимаю. Чувство - это мало, это должно быть действие, конечно. Много упорядоченных людей создают со временем такой непробиваемый хаос, что только мощный куммулятивный заряд хаоса в ком-то, готовом принести себя в жертву ради уменьшения хаоса в мире, способен это стену пробить.
      
      

    5. Мне было.

      
       Мне было пора идти к Натали - она боится своего пустого дома и всегда радуется, когда её ждут. Но ни разу мне об этом не сказала. А я боюсь, что если скажет - я перестану её ждать, ведь она воспримет это как победу над моим хаосом, победу своего распорядка над моей свободой, а побеждать свой хаос должен и имею право только я сам.
       Мне надо было встретиться с ней именно сейчас. Натали, конечно, не слишком тонкий человек, но меня она чувствует, как никто. Часто она начинает подыгрывать моим "кофейным жребиям" ещё до того, как я их как-то проявляю. Я вычленяю в ней три модели поведения. Я даже дал им наименования "маркитантка", "капитанская дочка" и "лилябрик". И она почти безошибочно выбирает ту, которую мне хотелось бы.
       К чёрту всех трёх! Поймёт ли это Натали? А если поймёт, то продвинется ли дальше меня самого в понимании происходящего со мной? Ведь я даже представления не имел, какая женщина мне была нужна. Если вообще какая-то нужна, то есть, если никакая не нужна, значит сгодится любая, а это заведомо не так, со мной так не бывает.
       Я трудно схожусь с людьми. То есть, я умею профессионально отрабатывать все эти принятые бизнес-ужимки, да и влиять на людей у меня получается, но удовольствия, не говоря уже о радости, от этого не испытываю. Напротив, я выполняю тяжёлую неприятную/нервную работу и устаю. Чтобы я начал испытывать радость от общения с человеком, он должен долго сужать круги вокруг моего "я", пока мне не захочется открыть для него ворота в лабиринт. А потом, если он блуждает правильно, я сам отпираю те потайные калиточки, которые отделяют уровни приближения ко мне. Как в компьютерной игре. Играющий должен зачем-то желать играть (в данном случае в меня/за достижение меня), а я должен хотеть ему помогать. Неблагодарная, трудная, да практически невыполнимая задача. Натали же довольно легко пробежала несколько первых уровней, и я уже лыбился, как дурак, когда бежал ей навстречу - отворять очередную калитку, у которой мы надолго застывали, обнявшись, чувствуя тепло друг друга, но ещё не становясь одним телом. Я, честно сказать, боялся. Боялся надеяться. Но уже начал. И не собирался ничего с этим делать. Надежда на её появление в сердцевине лабиринта, в моей камере-одиночке, из которой меня ещё выпускают, но никого не впускают ко мне, эта надежда уже деловито засуетилась. Я всё чаще мечтал об окончании срока своего одиночества, не признавая его пожизненным.
       Натали обитала в своём офисе. Вернее, офис у неё был внутри съёмной квартиры. Тихая узкая улочка на задворках Емин Моше, прочный трехэтажный дом оттоманской застройки, отдельный вход, крыльцо, обвитое виноградом, две просторные комнаты с высоченными потолками, одна над другой. Нижняя - корпункт, офис заурядной журналистки, которая ещё не потеряла надежд на скандальную карьеру в горячей точке. А над ней - мятное логово безалаберной женщины-цветка, босоножки и длинноволосой веснушчатой хиппушки, любимые цвета которой - охра, оливковый и сепия, а любимые запахи - кардамона в джезве и яблочного табака в кальяне.
       Я никогда не поднимаюсь на второй этаж, когда Натали нет дома. Не знаю, догадывается ли она об этом. Наверное да. Кажется ли ей это важным? Наверное нет. Зато я без всякого смущения пользуюсь всей техникой. Хотя у современной женщины компьютер интимнее кровати.
       Я включил телевизор и компьютер, попал по завалявшемуся в браузере линку на захудалую новостную ленту и решил заняться образованием Волчка, а на самом деле - просто очисткой собственных мозгов. Ведь банальные истины, не встречая отпора логики и здравого смысла, неизбежно наглеют и начинают претендовать на универсальность. И чуть ли не единственный способ загонять их в подобающие границы - излагать очевидное кому-то, кто понятия о нём не имеет - инопланетянину, стенке, своему отражению в зеркале, Волчку.
       Чтобы Волчку стало интересно, я кликнул на "новости природы". И прочитал вслух:
       - "Учёные обнаружили на лаосских рынках тушки грызунов, принадлежащих к ранее неизвестному семейству млекопитающих." Учёные, Волчок, это представители моего биологического вида (вид - это меньше чем семейство), дальше других продвинувшиеся в знании о чём-то. "Местные жители называют этих животных кха-ньоу и употребляют их мясо в пищу." Ты, конечно, спросишь меня, что это за учёные, если люди издавна промышляют и лопают это семейство грызунов, торгуют его мясом и шкурками на рынках, а они только сейчас о нем узнали? Так вот, Волчок, это ещё относительно приличные учёные. Биологи. Работают с плотью. А ведь придуманы ещё общественные и гуманитарные науки, в которых не формулы выводят, а хватают символы и знаки, что под руку попали и подгоняют под комфортабельный ответ. Поэтому я себя подредактирую - учёными называются представители моего биологического вида, сумевшие навязать другим его представителям впечатление, что они больше всех знают о чём-то.
       Только Волчку всё это было неинтересно. Конечно, я сглупил. Ведь мой Волчок никак не связан с такой природой. Он - будущий зверь ненависти, мести и силы! Поэтому я поискал для него подходящую пищу. Это было нетрудно. До чего же, чёрт побери, это теперь нетрудно:
       - "Телерадиокорпорация BBC больше не будет называть организаторов взрывов в Лондоне террористами. Слово "террорист" будет заменено во всех репортажах на более нейтральное слово - "бомбист". По мнению руководства телерадиокорпорации, "безответственное употребление слова террорист, которое имеет оттенок осуждения и чересчур эмоционально", подрывает доверие к новостям BBC. Поэтому, говорится во внутренней директиве ВВС, слово "террорист" скорее мешает понимаю событий, чем помогает ему."
       Понимаешь, Волчок, мозги современного человека отучены воспринимать реальность неопосредованно. Раньше как было - жил человек, смотрел на горизонт, выл на луну и его понятия как-то, пусть косо, но складывались из его же собственных ощущений и наблюдений. Такая была самодеятельность. А теперь так не получается. Мозги наши формируют, как лёд из воды. Они как бы кристаллизуются. Вот представь, как потихоньку, с детства, мозг кристаллизуется (понятизируется) таким образом, что даже можно выделить некую единицу "стоимостью в одно понятие", это такая расхожая монета, которой пользуется человечество. То есть, у каждого свой кошелёк, но монеты в них, хоть и разного достоинства, количества, чеканки и металла, но с одного монетного двора. И теперь ты понял, что такими мозгами достаточно просто, ну, не манипулировать напрямую, а, скажем, обсчитывать их. Понял?
       - Нет.
       Хаос уколами невозможного пытается запутать/умертвить/победить и создаёт невнятное серое пространство, где возможно всё, хоть новое семейство крыс на рынке в Лаосе, и разум, если он сдаётся, - засыпает и плывёт в завихрениях общего сумасшествия/хаоса, застревает в корягах и камнях, смердит. Чтобы выжить, разум должен быть осторожным и хитрым, оценивать/предвосхищать провокации. Разум должен, как форель на нерест, идти против течения, брать пороги; только перепрыгнув порог, можно выйти на следующий уровень понимания происходящего в мире. Ты должен этому научиться!
       Натали опаздывала. На её мобильный после одного случая я стараюсь не звонить, во всяком случае, когда она работает. Мне не нравится звонить, не зная, услышу я живой голос Натали или неорганический корректный голос профессиональной журналистки.
       Долго её ждать мне тоже не нравится. У меня недоверчивые/настороженные отношения со временем, мы играем друг с другом без правил. Время знает, что я плохо его чувствую, а от ожидания впадаю в странное состояние безвременья, как закатившаяся в щель монета. И тогда ощущаю себя обсчитанным. То ли Натали, то ли самим Временем. Вот видишь, Волчок, от понятий так же трудно уходить, как от женщин. Ладно, как от погони. Монета - это вообще хороший пример. Нечто конкретное, наделенное абстрактной ценностью. Всё абстрактное мышление человечества начало корёжиться в тот момент, когда родилась монета, стоившая больше, чем содержащийся в ней металл. После этого было много всего в истории человечества, ты ещё потом это узнаешь. Главное, что теперь ты понял почему в наше с тобой время террористов самой низкой пробы так легко объявляют бомбистами/бомбометателями/бомбардировщиками. А ведь и недели не прошло, как в их Лондоне террористы убили больше полусотни человек. Понял?
       - Нет.
       - Да потому что это инфляция, Волчок! Мы сейчас живём... мы с тобой попали, Волчок, в эпоху всеобщей инфляции всего. Дружной, как хор. Что мы можем сделать, наблюдая их песню из темного зала? Отказываться подвывать, конечно, но этого мало.
       - Ненавидеть?
       - Да. Ненавидеть. Швырять им обратно в морды их фальшивые монеты!
       - Всех?
       - Это самое сложное в науке ненависти. Чужих. Но не всех. И некоторых своих, иногда. И себя тоже, но не всегда. Сложнее всего с теми, кого любишь...
       На самом деле, конечно, я упрощал. С теми, кого любишь - ещё более-менее понятно, там обычно триггерная любовь-ненависть, без промежуточных состояний. Сложнее с теми, кого ещё только готов полюбить.
       Хорошо, что у меня появился Волчок, с которым можно ждать Натали. Своих фронтовых командиров я никогда не брал сюда с собой. Мне даже не приходило это в голову. Хотя самой Натали всё равно, кого я с собой притащу. Когда мы вдвоём, она живет коммуной из двух человек. Когда меня нет, она живет коммуной из одного человека. В последнем я почему-то уверен, хотя мы это никогда не обсуждали.
       Рядом с компьютером, на рабочем столе, фотография в рамочке: улыбающийся молодой мужчина с ребёнком. Я однажды все-таки спросил. Оказалось, что это муж её кузины. Я недоуменно промолчал, подыскивая слова, а она рассмеялась и объяснила, что семейная фотография веселых красивых людей на рабочем столе - это признак душевного здоровья и равновесия, а, следовательно, располагает людей и способствует общению.
       - Их ненавидеть?
       - Нет. Нельзя ненавидеть витрину магазина. Я понимаю, что тебе хочется подловить меня на смещении понятий. Я ведь назвал дальних родственников Натали - "витриной магазина". Но это, всего лишь, метафора. Я, всего лишь, выставил на первый план особенности отношения к ним Натали. Ты должен отличать карточные фокусы от профессионального шулерства.
       Оправдываться спокойно я точно не умею. Я нервничаю, начинаю подозревать себя в мельтешении, в дребезжании, в подобострастии. В итоге озлобляюсь и становлюсь высокомерен. Не надо это повторять хотя бы с Волчком. Надо его чем-то заинтересовать. Может быть, уголовная хроника?
       - "Суд Петах-Тиквы приговорил к одному году тюрьмы и лишению прав сроком на два года 59-летнего водителя из арабской деревни Бака-Эль-Гарбия, задавившего насмерть пешехода и пойманного при вождении без прав."
       - Ненавидеть?
       - Можно. И судью в первую очередь. Потому что у нас прецедентное право. Это когда каждое смещение четкости понятия узаконивается и становится трамплином для нового прыжка закона в сторону, подальше от понятий. Это вроде государственного сколиоза. Есть такая болезнь позвоночника. Тебе как, не слишком сложно?
       - Нет.
       - Значит, всё понятно?
       - Нет.
       - Мы гордимся тем, что прямоходящие, понял?
       - Мы?
       - Не придирайся! Сколиоз искривляет позвоночник, и человек становится кривоходящим. Мы живём в кривоходящем обществе.
       - Ненавидеть?
       - Да!
       - Мстить?
       - Да!
       Хаос, в котором захлёбывается человеческий разум, лжив, маслянист и лжеструктурирован (частная жизнь/политика/искусство, да и всё прочее), при этом эта лжеструктура - лишь ширма для метастазов общей опухоли. Единственный выбор, доступный современному человеку, это выбор фронта. На самом деле, речь об одной войне, можно назвать её политикой, можно сколиозом, а можно вобще не называть, а просто идти наощупь, исходя из остатков здравого смысла.
    Все мы невольные заложники мало зависящей от нас ситуации, которая вдобавок ещё и опошляет наш личный интимный хаос. Я знаю, что ты не понял. Но ты поймёшь!
       Я не люблю, когда Натали опаздывает не потому, что нетерпелив и не люблю ждать. Ждать красивую женщину в уютной, хорошо кондиционируемой квартире - вполне приятное занятие. Просто когда Натали опаздывает, пустота привлекает хаос, превращая ожидание во встречу опаздывающего самолета - никогда нельзя быть уверенным, что это банальная задержка, а не заклинившее шасси, не вынужденная посадка в чужой стране, не украинская ракета, не террорист ака бомбист на борту.
       Тогда было вот так же. Вот точно на этом месте я сидел и её ждал. Кресло другое было, не на колёсиках. Поэтому, когда она вошла, я неуклюже кресло отодвинул, а сам встал ей навстречу. И почти столкнулся с таким... аутентичным, как сказала Натали. И она сказала, что ему обязательно надо помочь. То есть, если бы она просила моей помощи, а на самом деле - содействия/соучастия, я бы ей отказал. Но она в этом не нуждалась. Она просто озвучивала свои намерения. Мол, надо помочь жертве оккупационного режима, и она поможет. С моей стороны подразумевалось соглашательство. И я, Волчок, смолчал.
       Натали, зная мою чувствительность к запахам, сразу заметила, как я отодвинулся. А я ещё старался сделать это незаметно, я стыжусь своей брезгливости. Натали сощурилась, потом блеснула болотной влагой взгляда и контрастно сухим голосом пояснила, что Муруан вынужден кормить семью (там, Волчок, было ужасное количество душ названо, больше, чем в любом вашем логове), и тех грошей, которые ему платит богатый сосед за целый день тяжелой работы на солнцепёке, ни на что не хватает. А разрешения на работу в Израиле у Муруана нет и быть не может. Потому что его старший брат, вместо того, чтобы разделить с младшим братом заботы о семье, сидит в вашей тюрьме.
       Сам гость сидел точно как в тюрьме - на краю стула, напряжённо, чуть подергивал молодыми усами, неровными, как шеренга новобранцев. Он явно не знал, что я здесь не хозяин, а почти такой же гость как он, вот и боялся, что мужчина, вопреки желанию женщины, выдаст его на съедение стае.
       Пока Муруан отмывался от легальной работы, чтобы, выспавшись, наутро начать нелегальную, мы шипели друг на друга. Натали высокомерно объясняла мне, что она не собирается занимать в этом ужасном конфликте ничью сторону, а просто остаётся человеком и помогает всем, кому она может и хочет помочь. Это, Волчок, правда. Она умеет и любит сострадать. Это война моя/наша, а не Натали, она может позволить себе жалость. А мы с тобой - нет.
       Мне сложно объяснить Натали, почему её картина мира (ну конечно, картина!) несуразна. Да потому, что я, будучи не стайным, а напротив - совершенно одиночным/одиноким существом, очень чётко ощущаю свою породу и принадлежность к определённой стае. Я знаю свою стаю, хоть и не вхожу в неё, ну это, Волчок, тебе должно быть понятно. А ей это было не очень понятно, потому что не вписывалось в рамки её картины. Но она не хотела меня обижать, поэтому выслушала, аргументы, вроде как, приняла к сведению, пообещав, что постарается в будущем не вовлекать (тут она запнулась и нашла другое слово - "приобщать") меня.
       На самом же деле я говорил ей всё это только из-за того, что игра в понятия очень похожа на игру в дурака. И надо на ход отвечать ходом, карту бить другой картой. Тогда играющие чувствуют себя комфортно и способны уважать мнение друг друга (делать вид). Но, когда играешь в дурака с милым тебе человеком, нельзя приводить очевидные аргументы. Потому что это игра понятиями, а не нравоучительная нотация. Нравоучительную нотацию, если можно не слушать, никто не будет слушать. А уж не слышать её можно всегда. Игра же в дурака - процесс, доставляющий если не удовольствие (хотя обычно - да), то, по крайней мере, оставляющий ощущение диалога, как правило ложное. Но это не мешает играть и даёт шанс быть услышанным (а надо ли?)
       А ведь всё было примитивно донельзя в этой вечной схеме враг-друг. Ближневосточный сериал: младший брат желает мстить за старшего, если даже пока ещё не желает, то со временем, когда до вербовщиков биобомб дойдёт, что он работает в Израиле, ему объяснят, что он не может не желать смерти врагов, если, конечно, он мужчина, а не шакал. Ну и прочая отработанная цветистая риторика. А к тому времени и сам Муруан устанет прятаться и бояться, возненавидит полицейских, прораба, да и всех слишком хорошо и легко живущих израильтян. Соседа, платившего ему за работу гроши, он не возненавидит. По его понятиям, ненависть к соседу, наверняка дальнему родственнику или, хотя бы, члену того же клана - чувство низкое. Он знает, где его стая и где враги, гораздо чётче и непоколебимее меня. И не пытается/не хочет быть снаружи.
       Натали всё не возвращалась. Ждать я не люблю, но никогда не устаю, просто появляется услужливая лень, и время проматывается вперёд в ускоренном режиме, с разрывами, но не без приятности. Только сегодня было иначе - Волчок не задрёмывал, а всё чего-то ждал, мне же от клокотания жизни не сиделось на месте и хотелось хоть что-то делать. А что-то делать в чужих офисах я не привык.
       Тогда я вспомнил, что на нижней полке у Натали завалялись неизвестного (мне) происхождения костяшки домино, и решил использовать их как учебное пособие, ведь Волчок был ещё маленький и ему требовалась наглядность.
       Сначала я поставил костяшки на попа в ровный ряд и завладел вниманием Волчка, продемонстрировав ему классический "принцип домино". Мы проследили, как из ничего, из легкого щелчка по костяшке, родилось движение и оставило за собой ровный след разрушений.
       После этого я выстроил из костяшек кривой, поражённый сколиозом позвоночник. И снова подтолкнул первую, словно нажал на чёрную клавишу какого-то инструмента. Движение родилось и, слегка заносясь на поворотах, лихо положило всю шеренгу чёрных прямоугольников, всякий раз чуть уводя "понятия" в сторону.
       Вот так-то, Волчок. Можно сместить в эту сторону, можно в ту. А если точно рассчитать, то можно не просто отклонить в сторону, а привести "понятие" из любой точки в заказанную.
       - Как?
       Я зазмеил падающие костяшки, от мышки к "витринной" фотографии, по дуге между авторучкой и чашкой.
       Когда со стуком последний чёрный обелиск упал на столешницу, диктор сообщил, что в Шхеме похищена террористами иностранная журналистка. Волчок мокрым холодным носом ткнулся в сердце, и оно сжалось.
      
      

    6. Я сразу.

      
       Я сразу понял, что это Натали. "Зачем же...",- вибрировали фибры, а что зачем - это я и сам не знал, а просто повторял и повторял. Мыслей не было, их заменила мантра. Ощущение тошнотворной ненависти к тем, кто... и уничтожающей какой-то жалости/нежности к ней. Зачем же... Я кружил по офису, как раненый. Мы с Волчком кружили. Недолго.
       Наконец, я сел и смог усидеть на месте. Набрал номер её мобильника, ответили по-арабски, судя по тону и ржанию в конце фразы - что-то хамское. Затем замолчали. Я внятно назвал имя Натали. С вражеской стороны издевательски пропели: "Риииалиии?" и отключились.
       Я растерялся, но зато мантра сбилась, и вернулась возможность длить мысль. Можно было остаться здесь, на её территории, и ждать скорой встречи с агентами ШАБАКа. Можно было резко перебраться на свою территорию, отдалить встречу со спецслужбами и попытаться что-то предпринять. И хотя ситуация была не из тех, в которых реально что-то сделать самому, нелюбовь к гэбне всех национальностей перевесила, и я ушел/сбежал.
      
       СТРЕЛОК: Надо было хард из компа выковырять.
       ИНТЕНДАНТ: Не надо было. Пусть им займутся специалисты.
       СТРЕЛОК: Хорошо, хоть бумаги со стола сгрёб. А по ящикам не пошарил. Ну что, в Шхем?
       ИНТЕНДАНТ: С какой стати? Да и бумаги мы ещё не смотрели.
       ПРЕСС-СЕКРЕТАРЬ: Это не бумаги, это улики. А чинение помех следствию - это статья.
       СТРЕЛОК: А чинение помех действию - это трусость!
       ИНТЕНДАНТ: Храбрость - это алмаз, который должен быть оправлен в спокойствие.
       ПРЕСС-СЕКРЕТАРЬ: Обожаю восточную цветистость! Вот... нетерпеливый храбрец подобен преждевременной эякуляции. Надо оправиться от удара, отцы.
       СТРЕЛОК: Уболтали. Оправиться - для солдата первое дело. Оправиться - это хорошо для евреев. Гы.
      
       Я решил не вносить в дом её бумаги. Агенты могли прийти когда угодно - и раньше меня, и вообще не прийти. Следовало прочитать всё сейчас, по дороге, в укромном месте. Тем более, что домой я шел/отступал "огородами", через парковую зону за отелем "Царь Давид". То ли чувство опасности насторожилось, то ли это Волчок не спал, а крался задворками по неопрятной траве.
       Дойдя до могилы семейства Ирода, я как-то приуспокоился и даже замешкался. Наверное, потому, что захоронения (хоть я их не люблю, но надо признать) - это те места, где засыпает хаос. Как рыба. И становится неподвижным мутным месивом с налётом прошлого. И мёртвые глаза его от соприкосновения со спокойствием земли подёргиваются разноцветной перламутровой патиной, той, которую можно видеть на выкапываемых осколках римского стекла, его ещё вставляют в оправы из драгоценных металлов и украшают этим живые тела (и оттеняют неживые глаза).
       Вот этот склеп, который хранит не прах, а всего лишь пустоту и ложное представление давно умерших поколений о том, что здесь была похоронена царская семья. Ложные представления, ложная память - это самая живучая штука. Потому что она никого ни к чему не обязывает. Слово "говорят" в начале любого предания, как бы снимает ответственность с конкретного говорящего и растворяет его личность в винном уксусе времени. Но и ничего достовернее молвы не бывает, поскольку это как татуировка - въедается и остаётся, её всегда можно почти увидеть, почти пощупать. Анонимность - это почти всегда знак какого-то нарыва.
       Поэтому, сев в тени на траву и прислонившись к камню, я начал просматривать бумаги с тех, на которых не было никаких подписей или адресов. В основном это были фрагменты (она называла их "кадры") очередной статьи. Меня, в своё время, помню, растрогала её манера сочинять большие статьи. Правда, я всего один раз присутствовал при этом действе. Натали не успевала в срок, попросила молча подождать полчаса-час, да и забыла про меня. Она выдергивала листки из блокнота, распечатывала отрывки текста из компьютера и раскладывала бумажный пасьянс прямо на серо-бирюзовом ковре офиса, придавая монотонному цвету какой-то меняющийся нервный ритм. Бумажки то быстро, то медленно перекладывались с места на место, незаметно бумажное каре превращалось во всё вытягивающийся эллипс, пока, наконец, не выстроилось "паровозиком". Но больше всего это было похоже на белые костяшки домино, полегшие под своим неизменным принципом.
       Несколько маленьких листков явно были вариантами названия: "Волос Геры", "Избранные для жертвоприношения (жрецы или жертвы)", "Перед третьим звонком (гонгом? храмом?)". В первом (как мне показалось) "кадре" Натали довольно подробно расписывала свой действительно немалый ближневосточный опыт (журналистика, участие в гуманитарных и образовательных программах; четыре арабские страны и Израиль). В конце она делала вывод, что знает о палестино-израильском конфликте не понаслышке. А ведь я ей полвечера терпеливо, как Волчку, объяснял, что это фальшивое, искривлённое понятие, уводящее от реалий арабо-израильского конфликта, происходящего прямо на её прекрасных болотных глазах!
       - То есть никакого конфликта с палестинцами у вас нет? - насмешливо спрашивала она, продолжая, не стесняясь моего присутствия/взгляда, превращаться из журналистки-лягушки в прекрасного "лилябрика".
       - Ни конфликта нет, ни самих палестинцев,- заводился я и отводил взгляд на ковёр, к зеленому комочку её журналистской шкурки.- Старый трюк дворовой шпаны - послать самого мелкого плюнуть на прохожего, а потом разыграть возмущение: "Что же ты, сука, маленького обижаешь!" С кем происходит драка у прохожего? С мелким? Как же!
       - Но ведь палестинцы есть,- улыбалась Натали,- ну посмотри любую газету, любую передачу, ты услышишь там этот термин, а значит, он есть. Это азы современного существования. А ты воюешь с призраками прошлого, словно стоишь у пустого гнезда и ругаешь скорлупки. А птицы уже улетели.
       - Змеи,- исправил я. - Змеи уползли.
       - Вот видишь,- отметила она.
       - Я не желаю принимать участия в вашем журналистском переименовании действительности. Это ведь дело добровольное, да? Ты принимаешь участие, я - нет. Я не участвую в объявлении группы арабов-пришельцев отдельным народом, не называю их "палестинцами", не привязываю их этим к местности, не ратую за двадцать какое-то арабское государство, отхватывая куски от нашей маленькой полоски суши!
       - Бедненький,- засмеялась она,- дали сиротке маленький кусочек суши и пока он его ротует, тут же начали откусывать от него огромные куски.
       Посмеиваясь над её эмигрантским русским, я научил Натали слову "ратует" (от воинственного "рать", а не от жевательного "рот").
       Потом мы пошли в "Иерусалимский дворик" к красным фонарям "Сакуры" есть суши, потом переместились в соседний бар "Красный", пили красное вино и болтали о пустяках, как нормальные люди. Я, правда, первое время искал повод вставить, что будь конфликт палестино-израильским, он не длился бы десятилетиями, хватило бы нескольких суток, но потом резко осознал, что всё это говорено-переговорено, пережёвано, вторично. И этот разговор ну никак не шел ни к саке, ни к доброму калифорнийскому вину с гусиным паштетом. Он просто добавил бы ещё один тонкий слой к тому тёмному тяжелому слоистому сгустку, который тихо рос в моей внутренней заводи/омуте и всё сильнее тянул ко дну.
       К разговорам, кажется, надо вообще относиться иначе. Они всё меньше значат и всё больше лишь оттеняют происходящее. Гарнир. Скоро в глянцевых журналах можно будет прочитать, какой разговор рекомендуется к какому вину. И это было бы вполне логично, нельзя же считать просто совпадением, что поглощение еды и исторжение слов - функция рта. Наверное, поэтому ничто так не стимулирует общение, как совместное поглощение еды. Ну и всякие выражения, типа "словесная жвачка" отсюда же. А настоящим остаётся лишь действие. Но так как чистого, голого действия не существует, оно тоже обложено ватой разговоров, да обычно там и запутывается, остаётся в своём мягком плену. Значит, действию могут способствовать лишь мысли. А лицо должно улыбаться или быть спокойным. К следующему "кадру" лицо моё успокоилось/окаменело.
      
       "Я не боюсь начать с буквы "я". Это ведь моё субъективное отношение к происходящему вокруг. И я имею право высказать свои мысли. Раз уж они у меня появляются. Ну вот, я уже оправдываюсь. Тогда так пусть и будет - об оправдании. Оправдать я могу обе стороны этого выматывающего ближневосточного конфликта. И, поверьте, я могу найти достаточно оправданий и той, и другой стороне..."
      
       Дальше я мог бы уже и не читать. Держи я в руках не эти листки (последние записки похищенной любовницы), а газету - наверняка читать и не стал бы. Когда обе стороны заведомо, ещё до начала анализа, объявляются равноудалёнными от высокой позиции автора, будет сплошное долгое балансирование на провисающей проволоке. Если позволит мастерство, с несколькими сальто-мортале. Желая сохранить баланс, нельзя смотреть вниз, нельзя всматриваться в копошащихся там людишек, нельзя даже обращать внимание, а уж тем более ворошить шестом случайно замеченные гнусности.
      
       "Я считаю, что к этому запутанному конфликту можно подходить только с общечеловеческих позиций. Не потакать национальному эгоизму сторон. Здесь, в Израиле, в ходу полушутливая присказка: "А хорошо ли это для евреев?" Надо научиться спрашивать себя: "А хорошо ли это для человечества?" Это очень продуктивный подход, потому что в глубине души каждый из нас обычно находит ответ на этот вопрос, и ситуация проясняется.
       Что же хорошо для человечества? Прежде всего, чтобы всё быстрее исчезали ненависть, ксенофобия, нетерпимость. А основные бастионы всего этого сегодня в мусульманском мире. И эти бастионы нельзя разрушить снаружи, они могут быть разобраны только изнутри. Мусульмане должны сами этого захотеть. Наша цивилизация обязана их в этом убедить. Как? Неважно - собственным примером, уговорами, даже соблазнами. Только для этого они должны хотеть слышать, смотреть, трогать, учиться. Что же им сегодня мешает это делать?
       Иногда палестинская часть арабского организма представляется мне рукой, под ноготь которой загнана заноза. А весь организм - это всего лишь необузданный и невоспитанный, но смышленый подросток. И надо бы многому его научить, но у него болит рука с занозой. И как только учитель отворачивается, подросток тут же тянет руку в рот и пытается эту занозу выгрызть, как зверёк. Чтобы начать разговаривать с подростком, нужно его успокоить и вытащить занозу. Наверное, он сам виноват в своей ране, он занозил руку, протянув её куда-то не туда, но ведь это на самом деле, с той самой общечеловеческой точки зрения, не важно. Ведь пожертвовав занозой, мы приобретаем вменяемого обучаемого ученика. Это принципиально, ведь так?"
      
       Заноза. Порой из Натали забавно высыпались полученные на каком-то курсе арабистики сведения. В тот раз она процитировала Насера (назвав бывшим президентом Египта, а не Объединённой Арабской Республики, но я не стал придираться): "Израиль - это нож в спине арабской нации". А я возразил, что если бы цитируемый ею Герой Советского Союза был прав, арабы давно бы уже загнулись, не смотря на все реанимационные нефтяные шланги. Поэтому Израиль - всего лишь заноза в руке арабской нации. Мы уже были на взводе, нам стало смешно, она тут же подхватила, что не в руке, а под ногтем среднего пальца, вот этого. Тут мы захохотали, сообразив, как выглядим. А потом я всё-таки закончил мысль (я всегда стараюсь закончить хотя бы мысль, даже если для этого приходится возвращаться и снова идти по своему же следу), что да, Израиль - именно заноза в правой руке арабской нации. И старушка-процентщица Европа должна нас за это ну не любить, но хотя бы уважать, ну ладно, ценить... хотя бы испытывать лёгкую благодарность. Потому что, пока в деснице заноза, не так тянет схватиться за топор/кинжал. Наверное, Натали уже тогда писала эту статью. Потому что она вдруг задумалась. И я, чтобы вернуть её обратно, вспомнил про другую занозу и сказал: "Предсчастье".
       Однажды она занозила руку. Это было в самом начале, когда каждое слово, фраза, жест переполнены смыслом, который читается партнером так или не так - это ещё дополнительный источник эмоций. Мы шли по Гефсиманскому саду, она сказала, что присутствие великих символов похоже на кнопки, которыми прикрепляют лист с объявлением. Она немного нервничала, это было то самое оживление/возбуждение. Нами обоими уже овладела неминуемость близости.
       Натали, стоя у оливы в садике, так и сказала "предсчастье". И с размаху ударила ладонью по стволу двухтысячелетнего (если верить молве) дерева - "чтобы прикрепить". И занозила руку. И скривилась. И улыбалась, когда я вытаскивал зубами занозу. Сказала, что так же мягко хватали её ладонь губы верблюжонка, когда она кормила его с руки.
       - Постсчастье! - сказал я неожиданно и ударил кулаком по стволу. Заноза не появилась, то ли дерево было гладкое, то ли шкура толстая.
      
       "Всегда легче учить, чем переучивать. Поэтому арабы с большей легкостью придут к универсальным гуманистическим ценностям, чем евреи - возвратятся. Ведь именно евреи когда-то, во многом, эти ценности и придумали, но с появлением собственного государства отвернулись от них, фактически предали. Легче учить подростка, чем изменившего собственному учению пожилого гуру.
       Поэтому в ближневосточном конфликте человечеству выгодно учитывать прежде всего интересы и чаяния арабов. Подростка не всегда можно уговорить уступить в чём-то, кажущемся ему важным. А немало пожившего - почти всегда, так или иначе. Израильтяне в целом готовы поддаваться давлению остального человечества и идти на уступки. Их только пугает, что слишком далеко идущие уступки могут привести их к полной потере государственности. Ведь им кажется, что это "не будет хорошо для евреев". Зато это будет хорошо для человечества в целом.
       Извлечение "еврейской занозы" может показаться на первый взгляд жестоким по отношению к израильтянам, но это не так. Евреи за две тысячи лет отвыкли от государственности и на самом деле тяготятся ею, хоть и не признаются в этом, вернее признаются только близким им людям. Один мой израильский друг сказал мне в минуту откровенности, о своих соплеменниках, дословно: "Эти уроды считают, что смогут выжить без здоровых государственных рефлексов. Им проще быть убитыми, чем убивать. Им хочется мира и хлеба, а вынуждены они получать войну и зрелища. Нашему народу жмёт мундир и натирают сапоги. Уставшие от устава - вот мы кто."
       Из чего с очевидностью следует, что человечеству есть что предложить израильтянам взамен вечно воюющего государства."
      
       Ну да, я это ей говорил. Дословно. Хотя и не совсем в минуту откровенности. В минуты откровенности я предпочитаю молчать. Но выводы сделала она сама. Вернее выпотрошила бронежилет (мой!), выкроила из него жилетку и пишет, что я в неё плакался.
       Говорил я всё это после теракта. Тогда, Волчок, арабы расстреляли машину с беременной Тали Хатуэль и четырьмя её дочерьми. Ты уже догадываешься, как оповестили об этом мир коллеги Натали?
       - Бомбисты!
       Нет, это было раньше. Они сформулировали: "погибло пять поселенцев".
       - Ненавидеть!
       Сейчас не об этом. Мы сейчас не о врагах, мы о своих - не о самом теракте, а о "сдержанной" реакции на него, за которую наше правительство сдержанно же похвалили.
       - Ненавидеть?
       Да что ты заладил, Волчок! Заладил, как залаял. Просто, я сказал тогда Натали, что в таких случаях надо плевать на мировое общественное, блядь, мнение и мочить не "точечно", а от души. Ей это не понравилось, она стала что-то говорить о национальном и государственном эгоизме. А я сказал, что да, его-то нам и не хватает. Что мы растащили весь наш государственный эгоизм по своим личным норам. Ну, а только потом то, что она цитирует. Понял?
       - Да. Ненавидеть.
       Я терял время. И узнавал то, что мне только мешало. Сейчас мешало. Поэтому я просмотрел по диагонали несколько "кадров", стараясь скользить холодными лезвиями взгляда по холодному мёрзлому тексту. Из-под коньков, правда, поблескивала вытаивающаяся вода, ну да это физический процесс скольжения, что тут поделать.
      
       "... Хорошо ли это для человечества - загонять этот народ вундеркиндов в казарму стандартной государственности?.."
       "... Где израильские нобелевские лауреаты - великие еврейские писатели, физики, музыканты, режиссёры?.."
       "... Как будут воспитывать детей матери с сержантскими нашивками?.."
       "... не фонендоскоп, не смычок, не адвокатская мантия, не книга, а "фалафель", который израильский солдат гордо прикрепляет к берету, чтобы сообщить согражданам, что успел и посидеть на гауптвахте, и убить араба, и переспать с офицершей..."
       "... Вокруг меня какой-то суррогат легендарного народа, в который евреи и сами уже не верят. Они тут опрощаются и уплощаются. Популярные модели современных израильтян словно бы сходят с армейского конвейера..."
       "Сегодня в Израиле чаще всего встречаются три типажа мужчин. К этому выводу мы пришли с моей приятельницей израильтянкой, которая вот уже третий год работает официанткой в одном из самых популярных кафе Иерусалима.
       1. Брутальный тип. Подтянут, накачан, аккуратен, он словно бы ещё продолжает служить в армии (действительно продолжает - главное событие года для него месячные армейские сборы). В сложной ситуации на него можно положиться. Во всяком случае, один раз. Второго раза может не быть, если ему не понравится ваше поведение в первой критической ситуации. Он уделяет немалое внимание своей физической форме. Обожает грубые шутки. Волочась за женщинами, бывает назойлив. К равным гармоничным отношениям не способен. Уверен, что он во всём прав и что справится с любой ситуацией. Суждения его откровенны и часто агрессивны. Он просто не разделяет жизнь на войну и мир."
      
       Однажды Натали-маркитантка, блуждая ладонью по холмикам мышц на моём теле, спросила, зачем я провожу столько времени в спортзале и как мне это не надоедает. Тогда я отделался расхожей шуткой, что каждый израильтянин - солдат с одиннадцатимесячным отпуском. Ответил как будто бы правду - я часто чувствую себя на фронте, но иногда словно бы ищу после госпиталя свою часть, что ли. И даже догадываюсь, что часть разбита, а остатки расформированы. И как-то я понял, что могу оказаться тем, кому всучат чудом уцелевшее знамя части. И мне будет некуда от этого деться, поэтому лучше быть хотя бы в хорошей физической форме.
       - Ты не разделяешь жизнь на войну и мир,- сказала мне она после того, как я в её присутствии поговорил по телефону с Малкиным.
       - А ты не разделяешь мясное и молочное,- отмахнулся я.
      
       "2. Прагматичный тип. Вальяжный, немного медлительный. Тоже ответственный. Не чужд романтики, но никогда не упустит возможности использовать обстоятельства или ситуацию в своих целях. Мир для него - большой армейский склад, на котором всегда найдётся, что стащить. Очень серьезно относится к собственной кредитоспособности. Но готов на снижение доходов, лишь бы не оставаться наёмным работником, а стать самому себе хозяином. При этом старается во всем минимизировать риск и неопределённость. Желание контролировать ситуацию менее выражено, чем у предыдущего типа, но более глобально. Слишком вникает в детали. Он хотел бы видеть свою женщину ухоженной начитанной домохозяйкой, обсуждающей с ним за ужином его дела и проблемы. Самое забавное, что он вполне верит в существование подобной идиллии. Обычно он щедр, но расчётлив. Войну воспринимает как бизнес, а собственный мирный бизнес - как военную кампанию."
      
       Мы, не зажигая света, сидели на её балкончике, он выходит на Старый город. Смотрели из своей уютной темноты на подсвеченные крепостные стены, на спрятавшееся иерусалимское небо. На этом фоне её рассказы о детстве казались отрывками из французского романа девятнадцатого века.
       - ... ещё у дедушки Жиля был настоящий камин, а перед ним - шкура зверя.
       - Какого?
       - Не знаю. С клыками. Я ведь совсем маленькая была. Я эти клыки закрасила чёрным фломастером.
       - И что дед?
       - Дед смеялся. А бабушка косилась на маму. По-моему, она считала, что это плебейское воспитание. У нас в семье, знаешь, был конфликт между белыми и красными. Дедушка Жиль - французский капитан, бабушка тоже дочь белого офицера. А мама - обычная москвичка. Хоть мама, конечно, красной не была, но выросла-то она в СССР. И бабушка с дедушкой внутри себя называли её "комсомолка". Дедушка просто веселился, а бабушка... у неё ведь не вся семья от большевиков спаслась, я тебе рассказывала?
       - Да ты капитанская внучка... внутри себя. Когда-нибудь я продам свой бизнес, построю дом с камином. Где-нибудь в Галилее. И буду жить, как отставной колониальный офицер.
       - И что мы будем делать длинными зимними вечерами? - придвинулась она ко мне. - Надоедать друг другу своими рассказами о прочитанных книгах?
       - Обсуждать мои проблемы,- улыбнулся я.
       Мы прихлёбывали пряный сидр и, как мне казалось, оба валяли нежного трогательного дурака, прикидывая к себе неосуществимые роли.
       - О-о, да ты расчётлив и умён! - расхохоталась она.
       - Не слишком расчётлив. На прежней работе я получал за дисциплинированное безделье больше, чем сейчас за вечный риск и напряг.
       - А и правда, как там твой бизнес?
       - Я за него дерусь.
      
       "3. Ртутный тип. Как следует уже из названия, плохо поддаётся определению. Гибок, пластичен, артистичен, расторможен, убедителен. Плохо предсказуем, но тем и интересен. Единственное, что можно предсказать - он сделает всё самым удобным для себя образом, а вы получите убедительное объяснение, что всё было сделано только ради вас. Он как будто всё время продает подержанные автомобили - во всём выпячивает достоинства и затушевывает недостатки. Если прагматичный тип использует в своих целях выгодные обстоятельства, то этот любые обстоятельства превращает в выгодные, не разбирая средств. Он просто не разделяет средства на военные и мирные, конвенциональные и не очень. Вот уж на кого не стоит полагаться даже в случае мелких неурядиц. Сразу окажется, что у него гораздо более глубокие проблемы и он больше нуждается в вашей помощи, чем вы в его. Он всегда в курсе событий и новинок, любит острить по их поводу. Он умён, циничен и не стесняется этим пользоваться для себя и для, как он выражается, "своей стаи". При этом он зачастую патриотичен и тогда включает в эту стаю "весь свой народ".
      
       "Ты навязываешь мне свои устаревшие взгляды! - возмущалась она.- Ты всё передергиваешь! Так только подержанные машины продают!" Это когда я ей про "свою стаю" объяснял, после истории с Муруаном. Просто я не хотел, чтобы она меня неправильно поняла и постарался расставить все точки. А она, значит, меня поняла ещё неправильнее, чем я опасался.
       Все-таки много работающий журналист - это комбайнёр, который срезает колосья и только догадывается как выглядят корни. Как же поверхностны и необъёмны впечатления Натали от израильтян, если одного-единственного меня она множит и расчленяет на буратинные сущности, как последнюю спичку... И приправляет официанткой из кафе, наверняка той самой, татуированной, из моего "Гилеля", которая порой передаёт ей приветы.
       Впрочем, скорее работа запаханной журналистки/репортера похожа на работу запаханного же врача. Хроническая подмена нормы - патологией должна что-то такое делать с сознанием, а вернее с общим осознанием жизни. А мы с какой-нибудь медсестричкой/официанткой - единственная связь этих сверхзанятых профессионалов с нормальным человечеством, учебное пособие. Сука.
      
       "... И да простят меня мои еврейские и арабские друзья..."
      
       Я ошибался - статья была не очередная, а программная. Она не просто смещала понятия, но выворачивала их в кукиш, а главное тыкала этим кукишем в харю мне лично. Причём с близкого расстояния, на которое я сам её подпустил.
       И теперь я, как трехглавый змей, хватал пастями горячий хамсинный воздух и пучил выгоревшие глаза в белое капитулянтское небо.
      
       СТРЕЛОК: Ну и хрена было эти бумажки мусолить? Только говна нажрались. А в бой надо идти с пустым желудком!
       ПРЕСС-СЕКРЕТАРЬ: Не смешно. И какой, к чёрту, бой? Всё, мы можем считать себя свободными от обязательств.
       ИНТЕНДАНТ: У нас осталось одно обязательство. Передать всю оказавшуюся у нас информацию следствию.
       СТРЕЛОК: Какую информацию? Добудь её сначала!
       ПРЕСС-СЕКРЕТАРЬ: Что-то мне расхотелось активничать. Чего ради? Ради этой общечеловеческой дуры?
       ИНТЕНДАНТ: Не такая уж она и дура.
       ПРЕСС-СЕКРЕТАРЬ: А какая?
       ИНТЕНДАНТ: Ну, тебя-то она раскусила. "Вот уж на кого не стоит полагаться даже в случае мелких неурядиц."
       СТРЕЛОК: В яблочко, точно. Сделала она его. Ну хватит трепаться, пошли!
       ПРЕСС-СЕКРЕТАРЬ: Отстань. Мы получили право никуда не ходить.
       ИНТЕНДАНТ: Не отстанет. Ты забыл, что "волочась за женщинами, он бывает назойлив"?
       СТРЕЛОК: Фигня. Это все равно, что сказать - идя в атаку, бывает назойлив. Конечно, бывал назойлив. И буду. Всё, пошли уже!
       ПРЕСС-СЕКРЕТАРЬ: Куда? Вроде бы уже отволочились.
       ИНТЕНДАНТ: Информацию сливать, куда!
       СТРЕЛОК: Стучать не буду! На какой стройке этот араб работает? Он ведь из Шхема, так?
       ПРЕСС-СЕКРЕТАРЬ: Муруан? Это продуктивная мысль. Он из Шхема. Её в Шхеме... Вообще, можно бы было этого Муруана найти. Только зачем?
       СТРЕЛОК: Найти и взять.
       ИНТЕНДАНТ: И что с ним делать?
       СТРЕЛОК: Тебе в лицах описать?
       ИНТЕНДАНТ: Не надо, я представляю.
       СТРЕЛОК: Пока не расколется.
       ИНТЕНДАНТ: А он расколется?
       СТРЕЛОК: Не он, так его череп.
      
       Череп раскалывался. Ничего, это даже хорошо, можно было объяснить себе почему я до сих пор сидел в тени дерева и медлил. Хамсин мелким дрожащим песчаным бесом плясал в воздухе. А внутри меня дрожало и дёргалось одиночество. Содрогалось. Тут я обнаружил, что ухмыляюсь. Ничего, хуже ведь уже не будет. Камень, тот самый, который рос внутри меня, темный и слоистый, увеличился до размеров придорожного и теперь придавил три тропинки. И они болезненно извивались под его тяжестью. А у меня болела голова, и я сидел в тени дерева у могилы ненавидимого всеми царя Ирода и высыхал от испарения крови. Да, именно так, Волчок, именно так. Ты думаешь, что всё знаешь о крови? Ты думаешь, что уже научился ненавидеть? Смешной волчий щенок. У нас ещё всё впереди. Ну, а вот так, чтобы до дрожи, до мутной тягучей тёмной массы, размазывающей тебя по асфальту, вот так ненавидел? Но чтобы обязательно - близких. Самых близких. Ну, тогда ты ещё дитя. Ты не ведал ненависти. Ты чист, ты девственник в определенном смысле. Пой.
       - Что петь?
       Неважно что ты будешь петь/выть. Это не для того, чтобы слушать, это для того, чтобы полнее выразить твою нетронутую сущность. А вот когда ты познаешь ненависть... Вернее, когда ненависть познает тебя, вот тогда ты станешь одним из нас. И мы примем тебя в круг и ласково подышим в волосы и в шею, сзади, мы начнем тихо убивать тебя, параллельно умирая. Что, впрочем, мы уже и делаем, без тебя.
       - Зачем?
       Ну а зачем вообще - всё? Вот за этим. И за тем. И за каждым, за его спиной, таится это стихийное, ждущее, чавкающее. Ненависть, дружок, она же не сумасшедший-лишенный-сна. Она и спит, и ест, и наслаждается. Если бы ты только знал, как она наслаждается, когда... когда мстит.
       Нечем было запить таблетку, и я сунул эту горькую пилюлю под язык. Потом вторую, третью. Хотелось анестезии/бесчувствия, но ясно было, что надеяться можно лишь на притупление боли. Вздыбленные, растопыренные жабры дохнущей форели перекрыли горло, царапали и скребли его, не давая даже вдохнуть/глотнуть. В ожидании действия лекарства (пока только лекарства) я провёл с четверть часа в пространном и вязком, каком-то отравленном состоянии, когда осознаёшь, что времени совсем нет, но не испытываешь угрызений совести за тянущиеся минуты, потому что они - ничьи, они принадлежат безвыходности ситуации, они для ремонта механизма, которым будешь размахивать/манипулировать. И они конечно же для того, чтобы как бы увидеть как бы с высоты карту своих представлений с дорогами возможностей. Кажется, я пытался проложить в самом себе какие-то магистральные понятия. Нельзя сказать, чтобы мне это удалось. А жаль, ведь тогда и самому стало бы понятнее то основное, что до этого путалось под ногами бегущих вперед мыслей. Не думать тоже не получалось.
       Боль все-таки начала подтаивать, она словно бы конкретизировалась в висках и вскоре притупилась, истёршись о наждачную песчаность воздуха. Хотелось рассказать непроявленные истины о себе - кому-то, тогда бы они, наверное, проявились и конкретизировались (как боль). Вот времени у меня не было. Совсем уже не было. Как и того, кому я мог рассказать. Поэтому, как только боль стала утихать, я продолжил всматриваться в листы, теперь уже в те, где были адреса, телефоны, цифры, имена - хоть что-нибудь конкретное.
       Всего этого было слишком много, надо было оставить эти бумаги тем, кто за ними придёт/пришел. Тут были десятки телефонов, факсов, электронных и почтовых адресов, но ничего, связанного со Шхемом или даже просто с арабами я, как ни странно, не обнаружил. Тем более имени Муруан или хотя бы букву М с точкой, или хотя бы хоть что-то по-арабски, а ведь она обычно писала арабские имена в оригинале. Даже какого-нибудь имени с припиской "строительный подрядчик" или что-то в этом роде - и того не было. Зато был какой-то раввин из "Натурей Карта", ну конечно же! Волчок лязгнул зубами, я щелкнул пальцами.
       Я всё-таки сказал тогда Натали, что мне не нравится превращение её квартиры в арсенал биобомб, ночлежку для террористов-хомоцидов. На хомоцида Натали, естественно, дернулась - как раз накануне я дразнил её за то, что она в репортаже для какой-то британской газетёнки назвала задержанного на КПП кандидата в шахиды "суицидальным террористом".
       - Отстань, это принятый термин! - смешно злилась она.
       - Это ошибочный термин. Из него следует, что главной задачей было покончить с собой, а не уничтожить как можно больше случайных людей,- не унимался я.
       - И как это сказать одним-двумя словами? Нет таких терминов.
       - Да хоть хомоцидальный террорист.
       Натали возмущенно фыркала и высокомерно взирала на словесные фантики, которыми я дергал перед ней - она явно не хотела играть, а я не собирался прекращать, пока она не прыгнет. Я даже заявил, что при её среднем профессиональном возрасте можно сказать, что лучшие репортерские годы уже прошли, надежды на прыжок на верхнюю полку почти уже и нет. Она молчала.
       - Так вот,- продолжал я серьезно,- пока ты будешь пользоваться конструктором из предложенных другими терминов, все шансы на твой успех окончательно сдохнут. Ты должна выпрямлять картину смещённого мира.
       - Травить читателей хомоцидами? - уточнила она.
       - Да! - воодушевленно воскликнул я.- Хомоциды - это так, это только начало, это я тебе дарю. Хотя в данном конкретном случае ещё точнее будет термин "геноцидальный террорист". Это частный случай хомоцидальных террористов. Его следует применять, если главной целью было не просто убийство случайных людей, а случайных людей определенной национальности.
       - А ты живешь схемами. Тогда езжай в Писгат Зеев и сам ремонтируй там синагогу. Или оставь Муруана в покое. Он тебе не враг, пойми. Он даже готов ремонтировать вашу синагогу, хоть она и на их территории.
       А на эту провокацию я поддался. И зачем-то начал объяснять, что и дом её деда в Провансе находится "на их территории". Она подняла бровь.
       - Ага, не помнишь,- кивнул я.- Ты забыла. А арабы помнят. Что в середине восьмого века это были земли ислама.
      
       СТРЕЛОК: Короче, всё ясно. Сколько на этой Волчьей Сопке синагог?
       ИНТЕНДАНТ: Да не так уж мало. Писгат Зеев - район большой, хотя население там всё больше светское.
       ПРЕСС-СЕКРЕТАРЬ: Что-то мне не кажется, что их разом ремонтируют. Ремонт будет в одной, ну в двух. Муруана можно найти через полчаса, только оно нам надо?
       СТРЕЛОК: Звоним Косинусу. Он там живёт, пусть порасспросит пингвинов, которая молельня на ремонте.
       ИНТЕНДАНТ: Связываться с Косинусом в таком деле я бы точно не стал.
       ПРЕСС-СЕКРЕТАРЬ: Почему же? Пусть хоть раз халявную выпивку отработает.
       ИНТЕНДАНТ: Я на киднепинг не подписываюсь.
       СТРЕЛОК: Ссышь?
       ИНТЕНДАНТ: Пошёл ты...
       СТРЕЛОК: Сами справимся. Можешь отдохнуть. А ты, ртутный, как, со мной?
       ПРЕСС-СЕКРЕТАРЬ: Кажется да.
       СТРЕЛОК: Кажется или да?
       ПРЕСС-СЕКРЕТАРЬ: Все равно у нас нет другого выхода. Никаких других зацепок нет. К сожалению, нас вынуждают к жёстким ответным действиям.
       ИНТЕНДАНТ: Ну как же - нет. А сдать Муруана ШАБАКу?
       ПРЕСС-СЕКРЕТАРЬ: ШАБАК - это государственная структура, ограниченная инструкциями.
       СТРЕЛОК: Нахрен нам ШАБАК? Сами справимся. Это у нас бабу увели. И у тебя тоже, романтик тыла.
       ИНТЕНДАНТ: Да вам просто поохотиться охота!
       СТРЕЛОК: Да мы и не скрываем. А тебе чё, не охота?
       ИНТЕНДАНТ: Черт с вами. Только чтобы без садизма.
       ПРЕСС-СЕКРЕТАРЬ: Конечно без особого садизма. Мы категорически отвергаем непропорциональное применение силы.
       ИНТЕНДАНТ: Вот же блядь!

    7. В каком-то смысле мне.

      
       В каком-то смысле мне повезло. Заметно. Даже для Косинуса:
       - Так ты просто везунчик! Самое противное, что с возрастом это у тебя обостряется. Сплошные кайфы - печень, кошелёк, женщина - всё ништяк.
       В чём-то Косинус прав. Мне часто в жизни везло. Несколько раз даже по-крупному. И с утра было уверенное ощущение удачи. Только насчёт женщины Косинус преувеличил, украденное везение - уже не везение. Хотя... Ведь с утра я был похож на счастливого медведя, уходящего от горной реки с форелью в зубах. Ну да, меня просто спугнули. Кража/похищение Натали спугнула не удачу, а меня. И я просто крадусь кружным путём. А вдруг эта кража тоже как-то связана с моей утренней удачей?
       - Не, ну в натуре, - сетовал Косинус,- когда мне нужна пустая хата, Ахилл с Патроклом не только будут сидеть дома, но ещё и устроят погребальные игрища. Табуны прекрасножопых юношей будут носиться по коридору, трахаться в ванной, пугать мою девушку и клеиться ко мне. Девушка, кстати, сбежала в истерике, причитая, что не готова лечить меня от всего этого. Я же говорю - ты везунчик, Омри с Амноном улетели на свой мужской Лесбос. Очередные предсвадебные кайфы.
       А ещё повезло, что Косинус оказался не слишком пьян, даже почти трезв, трезвее он теперь просто не бывал. Первую половину жизни он пил за свершения и надежды, а теперь, начав вторую - поминал несбывшееся. Охранять свой объект Косинус должен только ночью, и времени было достаточно. Да и квартира эта давно и убедительно нуждалась в ремонте, так что у Муруана никаких сомнений на пороге возникнуть не могло.
       - Слышь, а пусть этот твой душман сначала в ванной что-нибудь отремонтирует. Во! Чтоб ебанутую пожилую леди не заливало. Вчера я её как-то слишком уж оросил. Так это, перебралась к детям и пообещала, что теперь я "буду иметь дело с её адвокатом", как в кино, в натуре. Пришлось объяснять, что ни разу не буду иметь дело с её адвокатом, а буду иметь её адвоката, а вернее даже не сам, а просто отдам его своим соседям. Но старушку типа жалко.
       Значит, и с нижней соседкой мне повезло. Оставалась ещё очень шумная эфиопская семья на той же лестничной площадке, но им скорее подозрительной показалась бы тишина, а не вопли. У меня оказалось практически идеальное место для допроса с пристрастием. И совсем мало времени, чтобы понять, что конкретно я понимаю под этим странноватым термином из чужой жизни.
       Меня удивляло, что предстоящее меня даже не удивляет, не то что не коробит. Я-вчерашний не мог бы избавиться от ощущения падения - я это точно знал, но это меня уже не волновало так же, как и вопрос "была ли у меня до сих пор дорога" (что я отметил ещё утром, на кладбище). Значит, можно было фиксировать очередное изменение в себе. Меня увлекало в ту единственную сторону, ради которой я теперь существовал/жил. Яростная вера в появившийся утром выигрыш, нерестовая жажда активности - вот что на самом деле заставило меня подрезать (в автомобильном смысле) спецслужбы и завлечь Муруана в эту ловушку, да, именно это, а не все те острые, мучительные, но побочные эмоции. Даже не жажда мгновенной деятельности/реакции теперь жила во мне, а азартное желание игры на опережение. Да, так, наверное.
       Обдумывая детали, я отгонял от себя главный вопрос - какая черта в предстоящем дознании станет для меня красной, да и будет ли она вообще, но вопрос, естественно, не отгонялся, становилось всё любопытнее.
       Сначала я пытался обсудить план действий с Косинусом, но это оказалось просто потерей времени. Он сразу схватил лист бумаги, заявил, что как яхту назовешь, так она и поплывет, написал "Операция", открыл кавычки и вопросительно посмотрел на меня. Было жаль терять время, и я брякнул первое, что пришло в голову: "Кража Натали". Косинус послушно записал, закрыл кавычки, но тут же отрицательно замотал головой:
       - Ну ты тупой! Ты что, не ловишь двусмысленности? "Кража Натали" может означать и что её украли, и что она украла. Планируя правонарушения, следует избегать двусмысленности.
       Косинус ушел за Муруаном, ворча, что даже названия операции и то придумать не можем, а он почему-то, как последний пидор, должен, жуя это мятное дерьмо, чтобы не несло перегаром, переться в синагогу и снимать там арабского мальчика. Что его, пассивного гомофоба, эмигрантская жизнь подселила к этой сладкой парочке и превратила в гомофоба активного, а это его пугает, потому что ненависть ближе к любви, чем равнодушие и неизвестно чем всё это кончится...
       Я остался один на бугристом диванчике, сидя на котором лучше не оборачиваться - уж больно тошнотворно выглядели пятна и разводы на стене и спинке. Особенно для тех, кто знал эту уродскую привычку Косинуса, открывая бутылку, выплескивать несколько первых капель (или сколько получится) назад через левое плечо, причем не глядя на кого или на что попадает (потому что на Смерть нельзя смотреть - так он объяснил). На все попытки его поддеть, он обычно ухмылялся, но иногда и вскидывался: "Не надо, не надо! Я один, кто так делал, один и остался! Смерть тоже не дура выпить." Ковер, который ему подарили соседи, явно пару раз горел - сигареты Косинус тоже швыряет куда попало, но это уже просто так. Удивлял относительно чистый письменный столик со стопкой книг (как всегда аккуратно обёрнуты в газетную портянку). И радовал. Значит, был островок, на котором он пытался спастись.
       Любая умышленная скрытность вызывает рефлекторное любопытство. С этим я ещё справился бы. Но на этом маленьком столе так яростно бушевал эпицентр борьбы с хаосом (наверняка не только в этой жалкой комнате, а и во всей искорёженной жизни моего застарелого приятеля/соучастника), что я позволил себе открыть верхнюю книжку. В газетной суперобложке прятался толстый блокнот, где Косинус писал нечто, под названием "Земля имеет форму пули", поэму, судя по всему. Эпиграф мне даже понравился:
      

    На трёх китах стоит мир:
    На деяниях героев.
    На молитвах праведников.
    На тостах выпивох.

       Косинус довольно изящно обыграл известную хасидскую мантру. Не знаю, имел ли это в виду сам Косинус, не уверен. Но оставшаяся в сегодняшнем мире искренность сконцентрирована именно в этом треножнике. Ключевое понятие здесь, конечно же, молитва/искренность. Просто герои молятся поступками, а пьяницы - тостами. И неважно, что герои сумасшедшие (нормальные герои кончились), хотя бы такие.
       Я попытался читать поэму дальше, но первый же куплет отбил у меня охоту к исследованию/подглядыванию:
      

    Есть блеск в глазах у тигра и шакала.

    Голодный блеск. Но это разный блеск.

    Меня пятнадцать лет не издавала

    страна, где набирал я рост и вес.

       Не удержав смешок, я аккуратно положил блокнот обратно. Тщедушный Косинус кокетничал. Его не издавали вообще никогда, а не "пятнадцать лет". И нигде, а не только в стране, которую он уподобил зооферме. Странные это существа, лирические герои непризнанных гениев, лучше их не будить.
       Я сел на прежнее место. Я всё натыкался взглядом на этот листок (Операция "Кража Натали") и думал о двусмысленности, хотя вроде были темы и посрочнее. И понял, что двусмысленность - это важно и серьёзно. Это, Волчок, может быть главное межцивилизационное различие. Ты, наверное, не понимаешь, о каких цивилизациях речь?
       - Мы и враги.
       Я даже замер. Хотя чему тут удивляться, волки умеют распутывать петли и спрямлять путь, делают это легко и естественно. А я каждую демаркационную линию дублирую - одной делю человечество, другой рассекаю себя.
       То есть, одна цивилизация ("мы") существует в пространстве двусмысленных/неоднозначных понятий. Мы к ним привыкли и эту двусмысленность не чувствуем и не замечаем. Другая же ("они") - цивилизация жестких и однозначных житейских понятий - чутко ощущает нашу двусмысленность. Поэтому в наши дни взаимодействие цивилизаций происходит по принципу прорубающегося в гибком тростнике мачете. И тут у "нас" нет шансов. "Они" всегда пригнут нужный "им" край "нашей" двусмысленности в сторону своей однозначности.
       "Их" не только не волнует полизначность/двусмысленность/плюрализм, они презирают это дребезжание, как стыдную болезнь, вызывающую немочь/слабость. Презирают и всегда имеют в виду.
       Вот так, да... Неприятно было обнаружить себя в европейской стае (стаде?), хоронившей меня этим утром на старом арабском кладбище. Но Волчок понял всё лучше меня, он разделил всё правильно. Я принадлежал к этой цивилизации, у которой двоится в глазах, которая балансирует на канате и обязана поддерживать равновесие, колеблясь то влево, то вправо. Поэтому вместо меча теперь в руках у нас шест, а он всегда будет иметь два конца (два смысла), потому что даже если возникнет ощущение, что всё понял, что правая сторона шеста (например) - права, то отломав левую ты всё равно останешься с той же палкой о двух концах. Балансировка становится привычным состоянием, более того, не балансируя (пританцовывая), не сохраняя равновесие, чувствуешь себя обескураженным, если не падающим.
       У могилы Ирода, читая её статью, я как раз думал о балансе, что нельзя смотреть вниз. И по сторонам тоже нельзя. Озабоченный собственным балансом должен быть сконцентрирован на своих ощущениях и ни во что не вникать по-настоящему. И избегать неудобств. Он легко примет понятийную картину мира из протянутой руки. Он даже будет рад, что может не отвлекаться на осмысление обочин, что кто-то специально обученный делает это за/для него, пока он идет по проволоке. И вот что важно, Волчок - ведь куда протянута проволока и к чему привязана никого особо не интересует, это принято считать неактуальным.
       - Перегрызть?
       Проволоку или канатоходца?
       - Руку!
       Голоса на лестнице. Если не вслушиваться, то никогда не подумаешь, что они говорят на одном языке. Неуклюжее, четкое проговаривание гласных и гортанное щелканье согласными в ответ. Ключ в замке. Пауза. Дверь захлопнулась. Снова ключ в замке. Ну вот.
       Радость узнавания длилась недолго. Муруан переводил озабоченный взгляд с меня на Косинуса и его можно было понять. Сто с чем-то килограммов меня в паре со щуплым опустившимся Косинусом с порочным лицом отставного диск-жокея, готового на многое за мало - это не могло не пробудить воображения того, кто оказался на пересечении наших взглядов.
       - Какая приятная неожиданность,- протянул я обволакивающим голосом даже не продавца подержанных автомобилей, а представительницы косметической фирмы, услышал себя со стороны и замолчал. Слишком часто я видел фильмы с подобными сценами, да и Муруан, видимо, те же фильмы смотрел. А я не хотел неумело пародировать третьесортные ленты - это, в конце концов, оскорбляло мою/нашу ситуацию.
       Голос Муруана был настолько же слаще моего, насколько пахлава слаще штруделя.
       - Чиста Омри плюс Амнон,- прокомментировал Косинус.
       - Садись,- зачем-то пригласил я. Они оба зачем-то сели. Ну и я опустился на диван.
       Следующая фраза никак не выдавливалась. Говорить было вообще не о чем. У меня не было никаких улик (даже косвенных), чтобы не то что припереть его, но хотя бы озадачить. Смышлёный настороженный взгляд Муруана отметал надежду на блеф. С угрозами, запугиванием и прочим арсеналом спешить было нечего. В конце концов, мы на Востоке, здесь любая сделка (а это должно стать сделкой) сопровождается торговлей, и это уже закон, отступление от которого обижает восточного человека и наполняет его презрением к чужаку, жадно торопящемуся сорвать неспелый плод.
       Молча ухмылялся из угла обычно болтливый Косинус. Пауза перетянула все возможные сосуды понимания, все театральные стандарты. В нашу душащую тишину глухо били мячом через стенку эфиопские дети. Было похоже на тамтамы людоедов. Во всяком случае, Муруан уже явно нервничал. Наконец, он не выдержал:
       - Пойду посмотрю что в ванной.
       Он произнес это утвердительно, но продолжил сидеть и смотреть на меня - он четко знал кто здесь должен разрешать или запрещать. И конечно же он четко осознавал двусмысленность своего положения инсталлятора/заложника и желал добиться однозначности или хотя бы прощупать пределы моего дребезжания. Я лишь отрицательно мотнул головой. Косинус, паскудно улыбаясь, закурил.
       - Я не буду делать вид, что не слышал новостей,- решился наконец Муруан.
       Я счел это своим успехом - он не увидел шеста в моих руках и выдал свою жажду однозначности.
       Стрелок, разминаясь, прошелся по комнате.
       - Новости? На стройке? У тебя есть свидетели, что после обеда ты слушал новости? - поинтересовался Интендант.
      
       СТРЕЛОК: Обозник! Убери свой шест! Засунь его себе в задницу! Поал?
       ИНТЕНДАНТ: Надо ловить его на вранье, даже в мелких деталях. Это классика. А когда он запутается, тогда...
       СТРЕЛОК: Не надо его ловить, он уже пойман. Надо показать ему дорогу к выживанию. Единственную дорогу. И гнать по ней прикладом! Чтоб бежал, рассыпая факты и проливая инфу!
       ИНТЕНДАНТ: Так что, не дать ему даже возможности оправдаться?!
       ПРЕСС-СЕКРЕТАРЬ: Не дать. Потому что он знает, что ты считаешь, что у него есть на это неотъемлемое право.
      
       - Есть. И свидетели, и радио. Откуда ещё я мог узнать о постигшем нас несчастье? - Муруан на секунду обрадовался и снова погрузился в вежливую скорбь.
       - Откуда? - хмыкнул Пресс-секретарь, разминая сигарету (у него оказались ловкие руки наперсточника и пластика из пластилинового мультфильма).- От верблюда! Которого Натали кормила с ладони.
       Муруан удивился. На вид очень искренне:
       - Откуда ты знаешь?
       - А то ты не понимаешь откуда?- издевательски спросил Пресс-секретарь.
       - Натали рассказала,- как-то слишком неуверенно предположил Муруан.
       - У тебя что, есть другие версии? - Интендант щурился в окно, вопросы задавал брезгливо.
       - Неет,- Муруан отрицательно помотал головой.- Какие тут могут быть другие версии? Я только не понимаю, зачем вы меня сюда хитростью заманили?
       - Не понимаешь?! - взвился вдруг Стрелок и навис над ним, пристально и зло всматриваясь в глаза.- А подумай, может сообразишь.
       Муруан честно помигал глазами. Интендант схватил Стрелка за руки. Косинус и Пресс-секретарь курили, улыбаясь то ли друг другу, то ли общим мыслям.
       - Короче,- очнулся Пресс-секретарь,- профессиональных палачей среди нас нет. Никто не знает, когда ты начнёшь говорить правду. Поэтому ты можешь сказать где Натали сразу, можешь в процессе, на любом его этапе, а можешь умереть, так ничего и не сказав.
      
       СТРЕЛОК: Слишком много вариантов! Рожа не треснет?!
       ПРЕСС-СЕКРЕТАРЬ: Это не варианты. Это этапы одного большого пути. Железнодорожного.
      
       - Умереть? Потому что не знаю где Натали? - Муруан воздел голос к небу, а глаза к лысой лампочке на длинном, махровом от пыли шнуре.
       - Да,- кивнул Стрелок.
       - Но более за то,- подхватил Пресс-секретарь,- что ты из Шхема, где её похитили, и ты с ней знаком.
       - А главное,- добавил Интендант,- слишком велика вероятность, что ты всё знаешь.
      
       СТРЕЛОК: Пиздюки! Не надо комментировать моё "да"! Оно самодостаточно!
       ПРЕСС-СЕКРЕТАРЬ: Стрелок прав. Мы размениваемся на полушки и звеним по каменному полу. Мы двусмысленны, и он это видит.
       ИНТЕНДАНТ: Пойду покурю.
      
       - Почему вы мне не верите?
       - Почему ты ему не веришь? - спросил я Косинуса. Мне надоела его демонстративная отрешенность за табачной завесой.
       - Я никому не верю. Да и какая, кибенемат, разница, можно подумать, что честных людей убивают меньше, чем лжецов. Не знаю, как тебе, а мне даже не интересно врёт он или нет. Главное, мы знаем, что нам делать.
       - Однозначно!
       - Это дикость! Вы решили, что я должен ответить за чужие грехи? - сказал Муруан испуганно, но с какими-то пронзительно-знакомыми мне интонациями (Натали всегда честно вычленяла "принцип коллективной ответственности" и считала это "дикостью", причем особенно непростительной для более цивилизованной стороны).- Я не согласен отвечать за других! Человек отвечает только за самого себя!
       Я плеснул свой прозрачный равнодушный взгляд в лицо Муруану. Он ответил мне зеркальным блеском двух нефтяных лужиц. Косинус допыхивал сигарету, явно зная что последует дальше. Он вообще вдруг стал оживленным, словно затягивался своими афганскими воспоминаниями, и они явно оживали в нём и теперь нетерпеливыми злыми бесенятами скакали в косящих зрачках. Жалости я не ощущал, но и никаких новых эмоциональных акцентов в себе пока не заметил. Я даже не слишком на Муруана злился, а и немного абстрактно жалел (как там - прокорм семьи, работа на солнцепёке, брат в тюрьме). В общем, уличив себя в дребезжании, я отбросил шест, усмехнулся и спросил:
       - А что твой старший брат - всё ещё в тюрьме?
       - Да,- ответил он старательно, как двоечник - директору,- а при чём тут... Вы опять! Ещё и за брата отвечать?!
       Косинус вдруг заулыбался, пересел на второе кресло, рядом со мной:
       - О, у него брат-террорист? Слышь, я рад!
       Муруан подобрал под стул ноги, упёр руки в сиденье, словно хотел его выдавить и стал похож на приготовившегося к старту. Он прикрыл глаза и сглотнул. Он поверил, что Косинус однозначно рад и впервые испугался:
       - Да он пьяный!
       Косинус потёр руки и с достоинством ответствовал:
       - Да. Нетрезвый. Но. Лучше любить лозу, чем козу!
       Муруан оскорбился:
       - Вас тоже посадят! Надолго. Брата выпустят, всех наших борцов освободят, а вы будете сидеть!
       Косинус хихикнул, я покивал, а Пресс-секретарь разъяснил:
       - Ты прав, у нас будут проблемы. Но мы теперь поумнели. Так всегда бывает - сначала умнеют единицы, потом все. И мы, пока ещё единицы, теперь не паримся светлым будущим, а решаем свои проблемы по мере их появления. Раньше мы пытались решать наши проблемы параллельно, только ничего хорошего из этого не получалось.
       А Стрелок добавил:
       - И в данный момент наша проблема - ты. И мы начинаем её решать.
       - Я вам не верю! - заклинал нас Муруан.
       - Уссаться! Он нам не верит! - хохотал Косинус.
       - Евреи не убивают кого попало! - пытался перекричать его Муруан.
       - А-а-а-а! - заходился Косинус.- "Еврей не изгоняет еврея!" А-а-а-а!
       - Не убивают! Тем более такие, как вы...
       - Какие? Ну какие?
       - Нерелигиозные. Светские евреи зря арабов не убивают!
       - Это тебе брат рассказал? А мы не светские! Мы советские! Жить хочешь?
       - Я...
       - Тогда забудь что мы евреи и вспомни, что мы "русские"!
       - Я не знаю, где она!
       - Ну, тогда как знаешь, как знаешь,- вдруг посерьёзнел Косинус.
       Он встал, махнул рукой, подошел к старому шкафу с зарубками и шрамами (почему-то казалось, что от пустых бутылок). Рылся в вещах и бормотал по-русски, где же это, есть тут у меня одна специальная штука, способ проверенный, сейчас этот душман запоет. Муруана почему-то это очень насторожило и, поймав на моём лице осьмушку улыбки, он спросил:
       - Что он говорит?
       Я довел осьмушку до четвертушки:
       - Придумай что-нибудь сам.
       - Почему по-русски?
       - Не хочет тебя пугать.
       - Ты врёшь! - всхлипнул Муруан.
       - Как все,- согласился Пресс-секретарь.
       - Что, что он говорит?! Что?! Ты врёшь, что врёшь! - у Муруана заело звуковую дорожку, а мне захотелось продолжить беседовать об обмане.
       - Скажи, Муруан, врать - это нехорошо?
       Он уже прекратил причитать и прошивал меня трассирующими взглядами. Но и не отвечать боялся:
       - Да.
       - Всем?
       Он вдруг слегка ухмыльнулся и вздохнул. Кажется, он решил, что понял схему и знает ответ:
       - Своим.
       - А кому можно врать?
       - Врагам.
       Тут уже захохотал я.
       Но Муруан вцепился в спасительную логику:
       - Вы решили, что я вам враг. Поэтому обманываете, что убьёте. Но это не так, я не враг. И поэтому всё, что происходит здесь, это ошибка. Не надо врать, что убьёте, это неприятно. Мне стыдно за всех нас. Мы же люди, а не звери. Вы должны уважать законы своей страны, и если...
       - Да, бля, куда ж я её засунул?! - Косинус шваркнул дверью шкафа, потом снова распахнул, явив на изнанке подвядший уже постер с длинноволосым Высоцким, молодым и по-волчьи ухмыляющимся. Он достал свой афганский альбом и швырнул Муруану.- На, посмотри пока картинки. Там твои братья по разуму! Ты ж, зверёк, тоже считаешь, что нам нельзя, а вам можно. Вот и они тоже не верили, что я их. Так и дохли, с изумлением на рожах. Люди, люди... хуй на блюде. Все мы тут люди...
       Я видел этот альбом. Уезжая в девяностом, ещё из Союза, Косинус эти армейские фотографии провозить через границу не рискнул, оставил у однополчанина/подельника. Лет на пятнадцать лагерей альбомчик тянул. А недавно ему оцифровали эти черно-белые (во всех смыслах) фотографии и переслали по интернету. Отвратительное зрелище, в общем-то. Но Косинус их любовно распечатал на лучшей бумаге и вклеил в старый дембельский альбом с красной звездой. На все мои осторожные реплики, Косинус мрачнел и отвечал: "Они заслужили, заслужили".
       - ... пока человек жив, у него вроде бы удивленное выражение, а как сдохнет, вроде оно же, а выглядит идиотским. Ты листай, листай, там всё видно. Я к Смерти только по молодости относился без уважения. А теперь я её уважаю. И не хочу, чтобы она считала, что я отправляю ей одних идиотов!.. Ладно, харэ. Теперь твоё ближайшее будущее тебя не удивит, не удивит.
       Косинус выдрал альбом из судорожно вцепившихся в него рук, зачем-то оттянул Муруану нижние веки, всмотрелся уже совсем съехавшим взглядом в белки глаз и пошел закрывать окно.
       Стрелок прошелся, почти пробежался по комнате с довольным видом, заглянул в гипсовое (посмертная маска) лицо Муруана, посмотрел на маску, в которую стянулась рожа Косинуса.
      
       СТРЕЛОК: Ну вот! Наконец-то! Поняли? Ощутили?
       ИНТЕНДАНТ: Ты об этом кошмаре, который сейчас здесь будет?
       СТРЕЛОК: Почувствуйте этот момент! Мы все перестали дребезжать! Мы однозначны!
       ИНТЕНДАНТ: Косинуса уже не остановить! Надо что-то делать! Он сейчас его убьет, ему не нужна информация, он просто хочет убить!
       ПРЕСС-СЕКРЕТАРЬ: Да ну, ничего не будет. Ничего такого. Надо ловить момент и раскалывать его бесконтактным методом.
      
       - Подожди,- попросил я Косинуса.- Муруан хочет нам что-то сказать, но стесняется.
       Косинус недовольно, даже враждебно посмотрел мимо меня:
       - Чего ждать, чего ждать? - он мотнул головой, словно встряхнул термометр, рывком сдернул с себя футболку и отшвырнул её в угол.- Ты не встревай! Я тебе сейчас что-то покажу... такое, чего ты в своей жизни не видел, не видел...
       - Вы ведь друзья Натали, правда! - Муруан выкрикнул фразу отчаянно и фальшиво.
       - Какие, нафиг, друзья?! Я вообще эту тёлку не знаю, не знаю!
       От закрытых окон жара начала зашкаливать. Усы Муруана больше не были похожи на "шеренгу новобранцев", от пота они "выстроились" и блестели. Муруан облизнул их, а я почувствовал во рту тошнотворный вкус чужой крови.
       - Друзья! - вопил Муруан. - Вот он её друг! Я видел!
       - Друг, да,- сказал я.- А что?
       - Но ты ведь и его друг, да? - Муруан, боясь повернуться к Косинусу (вот оно - на Смерть нельзя оглядываться), заклинал меня взглядом.
       - Ну.
       Муруан судорожно вздохнул, с таким звуком, какой издает нервно зевающая собака и вытолкнул:
       - Друг моего друга - мой друг! Правильно? Значит оба вы друзья Натали!
       - Только не я,- нетерпеливо выдохнул Косинус,- баба моего друга - не моя баба и уж тем более не мой друг! Давай, заканчивай, заканчивай!
       Он принёс стопку газет и начал разбрасывать их вокруг стула с Муруаном, словно собирался его стричь/сжечь.
       - А раз вы её друзья, то она должна вам доверять! И я могу вам всё рассказать! - Муруан торопился и глотал слоги, его было трудно понять. То, что он говорил, скорее угадывалось.
       - Ноги подними, подними,- приказал Косинус.
       - Натали у моего дяди!
       Бледный тщедушный Косинус, лоснящийся от пота, не останавливая своего кружения вокруг стула, пожал плечами:
       - А, значит и дядя у нас террорист. Это хорошо, хорошо.
       - Дядя мой - директор школы! Уважаемый человек! Он - друг Натали! Она его уговаривала, а он не очень-то хотел.
       - Во блядь! - вдруг остановился Косинус и впервые посмотрел на меня по-человечески, без этих косых чертиков.- Она его уговаривала, а он не хотел! Фигня, да?
       - И почему согласился? - спросил я.
       Муруан всхлипнул, махнул рукой:
       - Согласился... Она сказала, что это всем надо. Ей... нашему народу... и всем людям... А дядя её очень уважает, Натали помогла ему деньги на школу получить.
       - Добрая! - отозвался Косинус и злобно пнул стопку газет.
       - Она добрая,- кивнул Муруан.- По-правде. Но и дядя ей помогал, интервью у таких людей брать помогал, которые вообще... ну... прячутся... ну, понятно же...
       Косинус разочарованно вздохнул, подсел ко мне:
       - А может смотаемся в Шхем, возьмем пару интервью, а? А чего, думаешь, не справимся? Я бы съездил, съездил... Есть несколько ребят, они тоже захотят. Только брешет он всё.
       - Я не вру! - вдруг заорал Муруан, словно от всего этого начал понимать по-русски.
       - Она чё, идиотка? - спросил меня Косинус.
       - Она журналистка,- сказал я. - Ей не хватает известности.
       - Ага, и она сама себя украла. Вот в чём фишка, заложила в заложники. Во тварь. Сама додумалась?
       Ну не объяснять же было Косинусу, что это я (Я!) подсказал Натали выход из её банальной тускло-журналистской ситуации. Ведь это я поддразнивал её и науськивал на поиск нестандартных/дерзких ходов. Но ведь не таких, не таких.
       - Гы-гы-гы! - сказал Косинус.- Вторая!
       - Что "вторая"? - машинально спросил я.
       - Древнейшая профессия, что! Может, все-таки, освободим с боем? Гы! Операция "Кража Натали", в натуре.
       Я тоже мотнул головой, стряхивая пот и лихорадочное желание тут же рвануть в Шхем.
       - Я могу телефон сказать,- решился Муруан прервать наш русский диалог.- Я позвоню и скажу, что вы её друзья. И она тогда возьмет трубку. И сама вам всё расскажет!
       Пока я осознавал, что не хочу с ней говорить, что вопросов, в общем-то, не осталось, всё сошлось, скорее слиплось, и не стоит в это дело вмешивать голос, пусть всё останется беззвучным и однозначным (нечего дребезжать, Муруан конечно же не врёт), Косинус отсел в свой угол, отгородился от сцены дымовой завесой и голосом капризного зрителя потребовал:
       - А что? Это интересно. Звони!
       Муруан схватился за мой мобильник, как утопающий в болоте за шест. Я, кажется, не был готов к этому разговору. Но я умею принимать вызов, даже если не готов. И пока Муруан клекотал в трубку, я уже знал, что голос меня не выдаст, а если что и просочится, то лишь поверхностный слой презрения, сейчас далеко не самый важный.
       - Ну теперь-то ты мной доволен? - выдохнула она мне в ухо.- Я предполагала, что ты догадаешься, но не думала, что так быстро. Только больше никому, а то всю игру мне испортишь.
       - Уже.
       - Что, уже испортил? А подробнее?
       - "Избранные для жертвоприношения" приветствуют тебя.
       - В смысле?
       - В смысле из моего кармана.
       - Ты украл мою статью, что ли? Зачем?
       - Разве ты оставила её не для меня?
       Она фыркнула:
       - Для Джонни. Чёрт, ты ведь действительно всё испортил! Я тебя убью! Джонни уже договорился со своим журналом, что мы делаем в один номер две статьи о вашем конфликте. Глазами мужчины и женщины. Джонни должен был как раз прийти со своей частью, обсудить готовый текст. Я всё придумала - представляешь, он приходит, а тут меня взяли в заложницы. Но на столе же - предназначенный ему материал! Он профессионал, он бы не удержался! И каждый получает своё: его журнал сенсацию, мы с Джонни имя.
       - А как Джонни должен был попасть в офис?
       - Ну, разве ты бы его не впустил? Ты же его знаешь... Ты что, сразу сбежал?
       - Да, почти... Мне извиниться?
       - Придется нам с тобой что-то ещё придумывать. А знаешь что? Отнесешь ему статью, как будто ты знал, что это писалось для него... ну, скажешь, что это так было важно для меня... вот ты и решил принести.
       - Мне не придётся. Я уже придумал.
       Она замолчала. Видимо, у меня все-таки был не слишком спокойный голос. И она подтвердила:
       - Голос у тебя...
       - Какой?
       - Вредный.
       - Да, так и есть. Не полезный. У тебя три часа, чтобы в новостях прошло опровержение твоего похищения.
       - Подожди, ты что... ты серьёзно?!
       - Да.
       - Так... А если нет? Что ты будешь делать?
       - Ненавидеть,- обнажил я клыки в улыбке.
       Она молчала, и я пояснил:
       - Это значит, что тогда в новостях появится запись рассказа Муруана о том, как ты уговаривала его уважаемого дядю.
       Муруан, услышав свое имя, красноречиво посмотрел на меня. Косинус кивнул, подтверждая, что запись будет.
       - Слушай... ты что, с ума сошёл? Что, собственно, произошло? Зачем тебе это?
       Я достал из кармана листки и прочитал, старательно артикулируя английские дифтонги:
       - "Он умён, циничен и не стесняется этим пользоваться для себя и для, как он выражается, "своей стаи". При этом он зачастую патриотичен и тогда включает в эту стаю "весь свой народ".
       - Слышь, Эфа,- вдруг подал голос Косинус.- А при чём тут "pack"?
       - Ты что, там не один?! - ужаснулась Натали.
       - Нет.
       - Ну знаешь...- задохнулась она и бросила трубку.
       Бросила трубку и меня. Кровь билась в виски, как мяч в стенку.
       - А всё-таки,- невозмутимо продолжил Косинус.- Как это ты пакуешь "весь свой народ"? Типа как Шарон поселенцев?
       - "Pack" - это стая. Да открой же окно!
      
      
      
      
       Часть 2. Ростовщик мести.
      

    - Стало ли страшнее?

    - Да.

    Стало очень страшно. И вода

    увлажняющая зрение - замёрзла,

    потому что холодно и поздно.

    - Стало ли яснее?

    - Нет.

    Но безжалостнее стало. Столько лет

    все казалось - убивать, конечно,

    но не здесь, не этими, не лично.

    - Хочешь убивать?

    - Не знаю. Да.

    Не хочу, но это не беда -

    главное, смогу. Поскольку время

    собирать и камни, и потери.

    - Значит, ты из тех, кто знает?

    - Нет.

    Но я помню - есть и тьма, и свет,

    есть и жизнь, и смерть,

    есть сон, и явь.

    И я знаю, что смогу стрелять.

    Эли7

    8. Вместо Натали ко мне.

      
       "Вместо Натали ко мне в одиночку впустили Волчка. Я продолжаю его учить/натаскивать. Он тоже. Вчера он сказал мне: "Врагов надо уничтожать, а своим мстить!"
       Зашитые карманы психики переполнились застоявшейся жижей запретных тем. Надо уметь правильно задумываться. Этому надо учиться, как скалолазанию. Поскольку, спускаясь в трещину собственного разума, можно уже не выкарабкаться. Сорваться. Зависнуть. Не захотеть возвращаться. Поэтому необходима страховка. Страховкой должна быть плотно обвязывающая тебя мысль о возвращении. Привязана эта мысль может быть к чему угодно, незыблемому, прочному, в идеале - живому. Эта мысль - пуповина, по ней ты получишь кровь и тепло внешнего мира, она согреет тебя и напомнит в главный момент, когда захочется разжать ладони (или зубы, неважно), о долге возвращения. У меня страховки нет. С людьми меня связывает лишь Сеть, где блестит в виртуальной славе моя чешуя.
       Слава эта доставалась не так уж трудно, но не задерживалась в горстях. Виртуальная слава текуча, она промывает самолюбие, но не оставляет после себя того восхитительного устойчивого вкуса, на который и ведутся все охотники за славой в реальном мире. В Сети слава это, конечно, процесс, действо, своего рода карнавал. Здесь он легок, он воздушен, он наполнен восхищёнными вскриками, чмоками, картинками цветов и корон, одуванчиковыми венками и прочими атрибутами недолгого восторга.
       Мой форум читало/просматривало много зевак/пользователей, я мог бы гордиться таким трафиком, но ценил лишь группу постоянных участников, способных поддерживать уровень нестандарта/непредсказуемости. Именно они создавали мой (вернее моего виртуального я) "двор", не в дворянском, а скорее, в хасидском смысле.
       То что я/мы творили уже нельзя было назвать обычным общением, скорее - жертвоприношением духа/эмоций. Но не тайным, а открытым - и друзьям, и врагам. Моя слава уже начала выходить за пределы Интернета - со мной искали встреч, предлагали участвовать в разных проектах. Это уже было серьёзно - на меня заявлялись права и предстояло решить - обретать людей или уклоняться от обретений. Я был жесток в выборе и отказах (о них в Интернете не знали и поэтому не боялись, а я как раз заранее боялся предстоящих нестыковок и ничего не мог с этим поделать) - моя жёсткость была самым мягким исходом из возможных. Впрочем, с этим я мог справится и уже неплохо справлялся. Меня никто не знал, ни в лицо, ни по настоящему имени, ни даже по фактам биографии/географии, что абсолютно не мешало любить меня или ненавидеть.
       Волчку жарко от ненависти, у меня от этого стынут пальцы. Скажи мне, какая из гнусностей нашего мира тебя более всего возмущает, и я скажу - кто ты.
       Эта фраза и оказалась крючком. Вернее, приманкой, ведь крючок был внутри. На моём форуме и раньше откровенность порой зашкаливала (не такая уж редкость в Сети, но всё-таки), а в этот раз... Крючок в приманке оказался ещё и спусковым. Откуда-то, как по призыву, явились новички и соревновались в откровенности со старожилами. Две ночи подряд под утро мне становилось страшно, будто батисфера, в которой я погружался в это виртуальное море ненависти, не выдержит напора, и меня сомнет хлынувшая жижа.
       В пароксизме откровенности из людей выпрыскивалось всякое. Многие оказались на той самой режущей пополам острой грани, когда человек не готов губить свою судьбу, но душу - да, готов. Многие жалели, что их ненависть известна, что она как предупреждающая надпись на заборе о злой собаке, что она лаяла и была всеми услышана, а надо бы тихо, незаметно, подкрасться и сомкнуть зубы на горле врага. Тогда не хватило выдержки, а теперь поздно, если отомстить как надо - сразу вычислят. И тогда я понял, что эта острая режущая их грань - лезвие меча у которого всегда есть рукоятка, до которой самому не дотянуться.
       Тогда я намекнул, что мстить можно не самому, а друг за друга. Подозреваемый обеспечивает себе железное алиби, а месть осуществляет незнакомый человек, у которого нет мотивов, про которого даже подумать невозможно. Обсуждение этой темы на форуме я тут же жёстко пресёк. Но согласился вступить в частную переписку с теми, кому это действительно надо.
       Идея осуществимой мести завела вокруг меня всё расширяющийся хоровод отравленных чужой несправедливостью (или больных своей справедливостью). Только связывали их не ладони, а кинжалы - одной рукой за лезвие одного, другой за рукоять другого (всё справедливо). Они роились вокруг меня, как пчелы, слипаясь крыльями и протягивая мне готовые (иногда ко всему) жала. Мне оставалось лишь структурировать рой этого ненавидящего хаоса."
      
       СТРЕЛОК: Если завел себе пса, то хотя бы не надо его цитировать. У каждой твари должна быть задача. Пёс? Служи. Воин? Воюй. Вождь? Веди.
       А он: "Скажи мне, какая из гнусностей нашего мира тебя более всего возмущает, и я скажу - кто ты." Вот я ему и сказал кто он. А чего стесняться? Пиздюк. Человек, не умеющий доводить мысль до конкретности. "Возмущает"! Возмущение линейкой не измерить. А он ещё и упирался, цеплялся за свою вторичную афористичность. А прав оказался кто? Как только я ему мысль отчеканил, что не "возмущает", а заставляет действовать, так всё на этом форуме и завертелось после моего смыслового пинка.
       Никто же не спорит, что дофига в мире говна, уже принюхались и взгляд не воротим, но все-таки иногда вступишь уже в такое говённое говно, что содрогнешься и будешь его счищать. Но пока ты его "возмущённо" счищаешь со своих сапог, это ещё ничего не значит, это всего лишь личная гигиена. А вот когда ты хватаешься за лопату и убираешь говно с дороги, тут и начинается настоящее действие, тут ты настоящий и проявляешься - и тем, с какой кучей не смог смириться, и тем, на каком этапе остановился, когда решил, что исполнил свой долг. Ну, там, только проходик расчистил, или всю кучу убрал, или сел в засаду и зачистил тех, кто эту кучу производит. Простая мысль, доходчивая. Рекруты и потянулись.
      
       ИНТЕНДАНТ: Когда зверь учит человека жить, каждую фразу надо подвергать серьёзной экспертизе. Мысли и слова Зверя обманчиво верны. Их надо медленно вращать и осматривать с разных сторон. "Врагов надо уничтожать, а своим мстить!" - сказал Зверь Эфраима, и я сначала механически отметил, что тогда получается - врагам не надо мстить. Лишь потом пристально вгляделся в главное - если мстишь своим, то месть должна быть так же точно и щепетильно рассчитана, как долг. И то, и другое надо возвращать в срок. В том же размере, но, конечно же, с разумными процентами.
       И я начал мысленно чеканить монеты мести: мелочь для звона и полновесные для тяжёлых случаев. Поэтому когда на форуме заговорили о том, что можно было бы иногда мстить друг за друга, "ты мне, я тебе" - у меня почти всё было готово, чтобы составить этот договор, с таблицей, где слева - наименование мести, а справа - стоимость услуги в условных единицах мести. И всё как-то само собой сдвинулось и покатилось, разгоняясь.
      
       ПРЕСС-СЕКРЕТАРЬ: Ну-ну.
      
       Первая учительница, первый поцелуй, первое преступление. Мне всегда мешала нелюбовь к повторам. Потому что первый раз - это всегда творчество, а потом уже - ремесло. Приступая к чему-либо, человек ещё как бы невинен/невиновен, а следовательно раскрыт для оттиска/клейма происходящего. Начало как бы метит/инициирует человека и лишь потом он начинает служить (даже самому себе). Поэтому я так тщательно отбирал первую месть. Убийства, кастрации, ослепления и тому подобное я оттолкнул в будущее. В этом проекте месть должна нарастать в геометрической прогрессии. И я мог себе позволить начать с какой-нибудь мелочи, даже ерунды. Я не захотел отрубать лапу элитной суке, покусавшей ребёнка и решил выполнить заказ Марии. Она так себя назвала, и хоть всем ясно, что в Интернете имя не имеет никакого значения, мне оно понравилось. И то, как она писала о своей обиде - о подлости друга, снявшего веб-камерой их пьяную ёблю. Она сравнила происшедшее с кувырком клоуна, оказавшегося гноящимся бомжом, и писала, что живет с ощущением гноя, втертого в её кожу потным пьяным телом, но устояла и не попросила ни убить, ни кастрировать, а лишь сделать ему татуировку (рисунок, размеры и место в аттаче). Это как нельзя лучше подходило для старта, даже как символ (оттиск/клеймо, метит/инициирует человека и лишь потом он начинает служить).
       Технически осуществить заказ Марии было сложно, даже сложнее, чем просто убить. Но психологически гораздо проще. Теперь я уже сознавал насколько плохо беру моральные барьеры. После истории с Муруаном я многое про себя узнал, и мне это не нравилось, слишком не вовремя обнаружилось это знание, как раз в тот момент, когда жизненная тропа вывела меня на полигон с полосой препятствий. Бороться с самим собой у меня уже не было времени, поэтому я решил приспосабливаться к себе. Это не самый лучший путь, а всегда источник если не презрения, то снисходительной усмешки (самоусмешки в треснувшее зеркало).
       Я научился самозабвенно ненавидеть, я умел не жалеть ни себя, ни прочих (во всяком случае, я в это верил), в принципе, я уже мог организовать кровавое побоище, не зажмуриваясь повести за собой толпу, но в решающий момент погружения клинка в человеческую плоть мне следовало бы умереть от вражеской пули, пробившей навылет пламенное сердце, чтобы не превратиться в струсившего палача на глазах адептов учения. Поэтому мне придётся скрывать свое неумение выпускать чужую кровь. Это как плохой вестибулярный аппарат или неумение пить. Это профессиональная (стыдная) болезнь теоретиков/идеологов. Лекарства пока нет. Но это-то как раз было не так уж страшно, это было как раз ничего, это пока сходило (с рук, но не с ума, нет). Слегка утешало лишь то, что как я ни вглядывался в себя, никаких признаков сентиментальности не заметил.
       Задача усложнялась ещё тем, что клеймить предстояло в Санкт-Петербурге, не родном, хоть и созвучном мне городе, где подходящих знакомых не было. А было лишь убогое прошлое, оставившее мне - белую соединительную ткань зажившей раны, а моей дочери - ни разу не виденного отца-подлеца. Уже понимая, что придётся тащить с собой Косинуса, я попытался сымпровизировать альтернативные варианты - не вышло.
       Косинус после той истории словно пропитался ожиданием жизненного перелома не к худшему или лучшему, а, как он выразился, "к живому", от чего меня слегка мутило. Кроме того, отремонтированная за мой счёт ванная приводила его чуть ли не в восторг. Он уже дважды звонил мне, чтобы сообщить, то как счастлива нижняя соседка, то как восхищено вернувшееся с островов сексуальное большинство его съёмной хаты. А мне не слишком приятно было вспоминать, как я все-таки под конец задребезжал, а Муруан тут же понял это и использовал возникшую двойственность в свою пользу.
       Как только в новостях сообщили, что Натали нашлась, а предыдущая информация о похищении не подтвердилась, мы все трое переглянулись и облегчённо улыбнулись. Рефлекторно. А Муруан ухватил леску скользнувшей общей улыбки и стал потихоньку наматывать её на ладонь, которой он плавно и завораживающе жестикулировал. Получалось, что мы с Косинусом обидели нашего общего с Натали честного друга недоверием и угрозами, но это он был готов забыть и простить, понимая сложность нашей личной ситуации на фоне калечащего нас всех межнационального конфликта. Чувство страха и горечи он смог пережить и побороть, а ради такого замечательного человека, как Натали, даже готов об этом навсегда забыть. Но! Бригадир отпустил его работать на сторону, а это значит, что завтра он должен принести в бригаду деньги. А он несколько часов сидел на этом стуле и денег не заработал, и упустил заработок за пол рабочего дня, а ведь от его доходов зависят много стариков, женщин и детей. А завтра, не получив денег, бригадир решит, что Муруан их присвоил и выгонит его.
       В общем, в какой-то момент, на глазах изумленной публики в лице Косинуса, снова засевшего в углу, я достал бумажник и протянул Муруану деньги. Пока он медлил и вздыхал, давая понять, что рассчитывал на большее, Косинус как-то очень ловко перехватил купюры. И, засовывая их в карман, сообщил, что эти денюшки - за ремонт ванной, и как только - так сразу. Косинус не дребезжал, остался однозначен и был за это вознаграждён.

    9. Я смотрел на.

      
       Я смотрел на Чижика-Пыжика. А Косинус смотрел на меня, вроде и прямо, но как подглядывал. Мы оба стояли у Фонтанки, облокотясь на перила - я передом, он задом и обсуждали детали. Последний раз я видел, как расплавленный холодный свинец питерской воды болтает на себе сентиментальный комочек отражения этой бронзовой птички десять лет назад. Тогда Оля перед моим отъездом согласилась показать дочь. Но обманула. Передумала. Сказала, что уже и смысла нет, что это даже уже и не месть, что я могу катиться себе спокойно - ничего уже не изменить, девочке уже девять, она выросла и научилась ненавидеть, ха-ха.
       А сегодня утром я первый раз увидел Ксюшу. Так получилось, что мы мало разговаривали. Шли по Невскому, потом свернули от Аничкова моста, налево, вдоль Фонтанки. Я говорил мало, почему-то о том, что Питер сейчас показался мне попыткой усидеть меж двумя стульями - Флоренцией и даже не Венецией, а Амстердамом. Наверное, боялся захлебнуться фальшью - и голоса, и оправданий, и вообще... и вообще ведь не так уж я был заинтересован в этой встрече, как должен, как ей того должно было хотеться. А ей тоже не вполне должно этого хотеться, поскольку на её месте меня бы повлекло на встречу с хромосомным отцом лишь любопытство.
       Любопытство и было нашей самой яркой общей эмоцией. Мы жадно втягивали глазами все детали. Она оказалась потрясающей. Никогда бы не подумал, что у меня может быть потрясающая дочь. В том смысле, что обычным (да и то, только для её поколения) в ней было лишь имя. Ксюша. Такая она у меня... у Оли... да нет, она - лишь у себя, ни меня, ни Оли тут нет, ни на кого из нас не похожа. Такая она оказалась отточенная. Если взгляд, то с ощущением физического контакта, гладит, легко касается, дёргает за уши, рвёт кожу, зацепив. А голос у неё оказался таким, словно Ксюша переводила какой-то идущий внутри неё фильм - с неизвестного никому (да и ей не родного) иностранного на русский. Поэтому всё время слегка придыхала - то ли усмехалась, то ли ещё что. А, может, астма? Да и не говорили мы особо. О чём тут говорить. Но бок, с той стороны где она шла в этой своей дорогой молодежной рвани, жгло. Моё неразвитое родительское чувство слегка осветилось тщеславием. Ксюша шла, забавно раскачиваясь/змеясь. Иногда она косилась на меня. Я даже рассмеялся не к месту - похоже на Косинуса было.
       Про Олю я не спросил. Про то, как ей живется материально - тоже (зайти в ювелирный и выбрать что-нибудь Ксюша наотрез отказалась). Чем занимается спросил, но не получил ответа. То есть, сказала, что работает переводчиком и, выдержав паузу, уточнила: "времени в деньги." Домашняя заготовка/дежурная шутка, наверное. Спросил, что читает. Она расхохоталась. Я тоже. Потом Ксюша спросила какой у меня рост и вес, одобрила соотношение. Спросила, есть ли у меня животные в доме. Как зовут её бабку и деда и где их могилы. Удивилась, что дед ещё жив. Не расстроилась, что он болеет. Спросила, скоро ли будет Третья мировая война. И почему Израиль не мочит арабов, как того требует логика. Верю ли я в Бога, но ответа не дождалась. На этом мы расстались, обменявшись телефонами и е-мейлами. Наверное, теперь уже навсегда.
       Мы с Косинусом пропитывались питерским нелетним августовским ветром и ждали третьего. Это был главный персонаж предстоящего клеймения (после клеймимого). Нашли мы его с помощью давнего знакомого Косинуса, через третьи или четвёртые руки. За стрёмную работу он хотел слишком много, и я отправил на переговоры Косинуса, рассудив, что его обшарпанный вид отобьёт у художника аппетит. Так и получилось, пока я отцовствовал, Косинус урезал гонорар почти вдвое и был этим горд.
       - Как он тебе вообще? - спросил я.
       - Лицо богемной национальности.
       - То есть?
       - Маленький, толстый, нервный. Винни-Пух в абстиненции. В натуре, считает себя большим художником, вынужденным общаться с подонками.
       Общаться с подонками мастер пожелал в ресторане, но в ближайшие несколько часов Косинус был нужен мне трезвым, я довольно резко/властно отказал, и татуировщик профессионально легко согласился с пожеланием клиента.
       В общем, стоя на уже полуосеннем ветру, прошивающем нас стежками мелкой дрожи, мы обговорили детали. Хотя, обговаривать было особо нечего - план Марии ещё в Иерусалиме поразил меня такой примитивной устойчивой простотой, про которую всегда хочется сказать "святая", но не в этом случае, конечно. Собственно, всё обсуждение свелось к выдаче художнику устной гарантии, что "холст" его не увидит и объяснениям, как мы это обеспечим.
       Прямо от бронзовой птички я и отправился смотреть квартиру, которую продавал Николай, бывший любимый друг Марии, променявший её большую любовь на небольшие деньги от порносайта. Я нажал на звонок точно в рассчитанное время - то есть, на десять минут позже, чем договаривался с Николаем по телефону.
       Он и открыл дверь - соответствующий описанию экземпляр. Я так и подумал "экземпляр" - мне явно не хотелось признавать за ним право на индивидуальность, да и никаких признаков симпатии не должно было проскочить. Так, пришёл оттеснить экслибрис на один из экземпляров массового тиража. Индивидуальности, кажется, и впрямь не было. Впрочем, если посмотреть глазами школьницы (хотя, кто знает какие они на самом деле, наверное не такие, как принято считать/читать/писать), то глаза могли замаслиться - смазливость, накачанность и модная стрижка - это те три кита, на которых стоит целая индустрия. Он ревниво скользнул по моей фигуре профессиональным взглядом, упёрся в лицо и усмехнулся - я действительно давно не был у парикмахера, а вот дурацкие усы отпустил нарочно, чтобы потом сразу сбрить.
       Квартира была подзапущена. И это было хорошо, давало повод поговорить, повникать и потянуть время. В спальне действительно стоял компьютер с веб-камерой, и я машинально отметил, что надо потом проверить - не включена ли. Всё это время я придирался то к грязным стенам, то к рваному линолеуму и даже неплохо сбил цену. Пятнадцать минут прошли незаметно, и когда раздался звонок в дверь, я в первый момент испугался, что кто-то пришёл раньше Косинуса и помешает. Но это пришёл Косинус. Точно, как договаривались - на пять минут раньше назначенного ему времени. Он просунул в коридор свою хамскую улыбочку и утвердительно спросил:
       - Это ничего, что я чуть раньше. А вы тут вместе живёте, значит. Ну ничего, мне это не мешает, бизнес есть бизнес. Кто тут у вас доминирует? С тобой я договаривался? А покажи-ка мне, Коля, ванную. Хочу удостовериться, что ничего там не протекает,- он повернул ко мне голову и уставился на меня чёрными дырами тёмных очков.- Не хочу начинать новую жизнь со склоки с соседями. А то их как зальёшь, они хамить начинают, ну и я не святой...
       Косинус все-таки успел выпить за эти четверть часа. Но немного, как раз столько, чтобы обрести кураж - ему было хорошо и весело, и всё предстоящее заранее нравилось.
       Николай брезгливо отсканировал Косинуса взглядом, сделал выбор в мою пользу и указал ему на диван:
       - Ты, мужик, посиди пока. Я с покупателем закончу, он раньше пришёл. А потом - ты.
       - Хрена мне сидеть? - изумился Косинус.- Я тоже с вами похожу, посмотрю квартирку. А кто её купит - это ещё поглядим, поглядим. Может, тебе удастся, Коля, аукцион тут сейчас устроить, а?
       Идея аукциона Николая, кажется, вдохновила. Он слегка задумался и кивнул:
       - Ну, ходи.
       После чего успел сделать шага три по направлению к ванной, прежде чем Косинус, выудив из кармана носок со смесью песка и дроби, тюкнул хозяина по затылку. Мне всегда казалось, что такие народные средства безотказно работают только в кино, ну как-то слишком это плохо дозируется - ведь всегда есть сила удара, индивидуальные особенности, то, сё...
       Так и вышло. Николай сознания не потерял, не свалился послушным тюком нам под ноги, а схватился за голову левой рукой, одновременно разворачиваясь и матерясь, а правой мастерски провёл Косинусу хук в челюсть. Косинус отлетел в стенку и выпал из моего поля зрения. Я сразу сделал шаг вперёд, чтобы сократить дистанцию и использовать преимущество в весе, провёл апперкот, но смазано - Николай успел немного отклониться. Тогда я обхватил его, подсёк и повалил на пол. Сколько-то там секунд я пытался его зафиксировать, а он - вывернуться. Силы были примерно равные. Потом Николай вдруг обмяк, а над ним появилась лыбящаяся разбитая морда Косинуса. Он помахивал этим идиотским полосатым носком:
       - Тебя не задело дробью? Слышь, я квалификацию-то подрастерял, подрастерял. Да ничего, наработается. Слышь, я просто убить нашего Кольчу боялся. Хрена нам труп? Труп татуировать проще, можно даже чучело сделать, но зачем нам труп, да? Смешно - первый раз убить боялся, а во второй раз - уже боялся не вырубить. Как думаешь, он живой?
       Я уже встал, и мы посмотрели на Колю, каждый со своей стороны. Я пожал плечами.
       - Как думаешь, а выпить у него тут есть? - Косинус неожиданно щелкнул Колю по горлу, потом приложил пальцы к артерии и расплылся в улыбке: - В натуре, жив! Крепкий парень, наверняка - режим, спорт, здоровый образ жизни, фиг у такого выпивка будет... Ну что, свяжем пациента? Чтобы не дергался, картинки не портил.
       Между тем я видел всё происходящее слишком уж со стороны. Настолько со стороны, что вполне мог выйти из этой квартиры с полным ощущением незамаранности. Косинус выдернул из брюк Николая ремень и начал связывать ему руки за спиной, тихо приговаривая что-то такое, вполне благожелательное, медбратское, в рифму. Я не удержался и спросил, что это.
       - Так импровиз,- поморщился Косинус, отводя глаза в разные стороны.- Я иногда за собой не замечаю, не замечаю. И ты не замечай. Мне ещё ремней и полотенец надо. Рот заткнем, узлов добавим, пригодится, давай.
       Я легко нашел всё это и оставил себе маленькое вафельное полотенце с изображением весёлого зайчика с корзинкой, бегущего в сторону нестрашного леса. Чем-то надо было протереть перед уходом места, где могли остаться отпечатки пальцев. Татуировщик должен был прийти через пару минут, их как раз хватало проверить, не работала ли веб-камера, мимо которой мы прошли в спальне. Она не работала.
       Как и было обещано, к появлению маэстро Николай лежал лицом вниз, с завязанными шарфом глазами, заклеенным ртом и наволочкой на голове. Мы просто разрезали ему рубашку и джинсы - не раздевать же связанного. Испорченная/изуродованная одежда производила неприятное мёртвое впечатление, а спина и ягодицы, наоборот, выглядели живыми и почти совершенными. Я впервые почувствовал кислый вкус жалости. Видимо, одежда сдерживает бессознательную эмпатию. Может быть поэтому казнимых зачастую облачали в специальные одежды, чтобы не портить жалостью развлечение. А вот римляне этого не делали, и сострадание к распятому в конце концов смело и их.
       От первых же прикосновений машинки к ягодице, Николай начал извиваться, мычать, а Косинус придавливать его коленом и подхихикивать. Маэстро возмущённо взглянул на меня и знаками стал показывать, что так работать не может. Он даже подать голос боялся.
       - Ничего,- кивнул я,- даже если будет кривовато, ничего.
       - Кому надо - разберётся,- подтвердил Косинус.- Слышь, Кольча, ты бы не дёргался, а то нарисовать мы по-любому должны, поэтому опять по башке дам. Оно тебе надо? А ничего получается,- ободрил он бледного маэстро,- красиво. "Эти глаза-а-а напро-о-отив",- затянул он, кивая на появляющуюся татуировку.
       Судя по усилиям Коли, он всё понимал правильно. А мне пришлось искать информацию в Интернете - то есть, я конечно понял, что глаза на ягодицах это какой-то знак, думал, что намёк на веб-камеру. Но всё оказалось проще - это была классическая "нахалка" - клеймо пассивного педераста. Как и вторая, которую Мария желала запечатлеть на Колиной спине - обнажённая принцесса, опутанная змеёй. Помню тот тупой удар внутреннего протеста, когда я это узнал, но, обдумав ситуацию, не стал ничего менять. Потому что понял - это даже хорошо. С Марии можно было снять крупный вызревший плод/урожай ответной мести, а главное - она всё больше производила впечатление человека/существа, способного легко брать барьеры морали, продумывать ходы, а значит - кредитоспособного в смысле крупной мести. По сути именно такой вариант я и искал. И вот - я его нашёл, или он нашёл меня. И я приказал себе радоваться, и возрадовался, а Волчок скакал вокруг, прыгал мне на грудь и валялся на спине - от возбуждения и чувства удачи, жалости же он не знает.
      
      

    10. Мне все-таки пришлось.

      
       Мне всё-таки пришлось повести исполнителей в ресторан. Всё закончилось быстрее, чем я рассчитывал. Маэстро, осознав, что заказчики не озабочены качеством рисунка, продемонстрировал виртуозную скорость - побледнев и сосредоточившись, он старался не оборачиваться на нас (особенно на Косинуса), и я был почти уверен, что он откажется от ресторанных харчей. А он не отказался. И даже не ушёл, увидев, как Косинус выплескивает коньяк, не глядя, за спину. Маэстро лишь вонзал зубы в еду со скоростью своей машинки, и лицо его приобрело недавнюю сосредоточенность. А потом он резко ушёл, попросив в пустоту (интересно, Кого он просил), чтобы его больше никому не рекомендовали.
       Косинус проводил его насмешливым взглядом и мандельштамовским:
       - "Чтоб не видеть ни труса, ни липкой грязцы, ни кровавых костей в колесе..."
       За это мы и выпили ностальгический армянский, но уже не тот. Косинус поморщился (коньяк по разбитой губе):
       - Мы же их не увидим, правда? А не увидим, значит и нет их. Пусть даже только для тебя. Или как?
       Я рефлекторно кивнул, обозначая "да". Ничего не поделаешь, свидетели твоего детства всегда знают о тебе больше, чем хотелось бы. Я словно бы ещё продолжал эту быструю кровящую работу. Собственно, я её и продолжал. А Косинус желал общаться:
       - А прикольно, знаешь, видеть тебя организатором изнасилования. Черт-те что. Слышь, Эфа, сидим с тобой в Питере, в Бродячей, блядь, собаке, а ведь это такое место... И сидим после такого... Ну, я-то попривычней, попривычней, а вот ты... с тобой-то, слышь, совсем интересно получается...
       - Какое изнасилование, что ты мелешь.
       Он заржал:
       - Да ладно тебе! Фишка же в том, что Кольча наш на параше окажется раньше, чем мы у Стены Плача... Или чуть позже. По-любому, раньше, чем эти нахалки сможет свести. Слышь, а ты и подставу ему организуешь, или только шкуру портишь?
       - Шел бы ты за стеночку, стихи бы послушал,- я не собирался отвечать ни на один из его вопросов. Нельзя, нельзя было начинать отвечать на вопросы, надо было бережно доставить себя домой, не расплескав.
       - Да какие, нафиг, тут теперь стихи, о чём ты! Тут стихи кончились сто лет назад. Я сюда только из памяти к великим трупам пришел... Ну ответь мне только на один вопрос, а? Не ссы, ничего конкретного. Просто хочу знать. Ты тоже наёмник, как и я? Или как?
       Он заставил меня задуматься, сыграл на моей склонности размышлять в режиме диалога. И я чуть плеснул ему:
       - Или как. Формально я выполняю чужое задание.
       - Ну, это мог бы не объяснять,- заржал Косинус. - Ещё не хватало, чтобы ты сам себе такие задания давал, типа для кайфеца.
       - Да, но фактически я придумал, веду и контролирую всю эту игру. Кроме того, это игра, которая совсем не игра.
       Косинус задумался. Надолго. Несколько раз непристойно провёл языком по разбитой губе. И чем дольше молчал, тем яснее становилось, что думает он уже о чём-то другом, что его мысль прочертила огненную дугу и упадёт на землю в непредсказуемом месте. Он молча выпил две рюмки (уже не морщась). И дурашливо объявил:
       - Игра - это хорошо. Это веселит душу. Фанты, Эфа! Да? "Все цветы мне надоели, кроме розы..." Что же, что же мы сделаем следующему фанту?
       Через минуту на наш столик принесли бутылку "Фанты". У официантки оказался отменный слух, это надо было иметь в виду. Поэтому я понизил голос:
       - Тебе не кажется странным устойчивость сочетания "долг мести" и отсутствие таких понятий, как скажем "аванс мести"?
       Косинус как будто обрадовался:
       - Ты продолжай, продолжай... Тебе полезно.
       - Полезно?
       - Кровь пускать полезно. Слышь, Эфа, ты передавленный какой-то всегда был. А сейчас вижу - ожил, но без пиявок не обойтись.
       - Пиявок?
       - В смысле напряга. Вот ты напрягся, а это вредно - мозг распирает, душу распирает. Надо кровь лишнюю слить. Это я не прикалываюсь, это всё правда - кровь сольёшь, и оно сразу лучше, по-кайфу даже. И что смешно - чья кровь - это даже не важно. Неважно даже - кровь это или нет. Гринписовцы могут сливать слюной, словами, да чем угодно. Слив важен! Прорвать гнойный напряг! Я это по роду службы понял, уже давно. А ты, значит, только сейчас, только сейчас... Вот оно как бывает... Ну, давай, за ненапряг. Он дорогого стоит.
       - Сколько?
       - А мне, Эфа, за него ничего не жалко. Ни женщин, как говорится, ни детей. Но его нет во всём мире, ненапряга этого, вот в чём фишка. И этого не понимаешь до самого последнего момента. О! Смотри!
       Косинус, прищурив один глаз, смотрел поверх моей головы, через рюмку, как бы прицеливаясь - он и рюмку умудрялся держать за ножку одним указательным пальцем, как курок. Я обернулся на висевший за спиной телевизор, по которому, отключив звук, транслировали из соседнего зала поэтические чтения.
       - Видишь, Эфа, этих? Рыб в аквариуме? Это поэты, бля. Голоса их не слышны. И поделом, поделом. Что интересного может сказать аквариумная рыбка? Ни хрена она не может сказать. Знаешь, почему?
       Косинус разволновался, кажется впервые за этот день. Он явно желал моего участия. А я был готов слушать любой бред, лишь бы не отвечать на его вопросы. Вот я и интервьюировал его, чтобы эти шахматные песочные часы снова не перевернулись:
       - Почему?
       - Да потому что аквариумная рыба живёт по ту сторону стекла. Неважно - аквариума или книжной полки. Смешно, да? - он и правда начал смеяться, искренне и как-то душераздирающе, трудно.- Они там живут, личинками книжных червей питаются... А мы тут... пиявками... с кровью, ха-ха-ха.... Или пиявки нами, и-и-и-и... Понял? - он даже утер глаза, оставив на щеке влажную дорожку то ли слез, то ли слизи.
       Я чуть было машинально не кивнул, что, мол - да, понял. Но Волчок слегка приподнял верхнюю губу:
       - Нет.
       Косинус резко заткнулся, потом обрадовано засуетился, желая наконец-то объяснить мне что-то важное для себя. Я отключился, и он тут же стал одной из "аквариумных рыбок". Я же наконец-то начал вытягивать сеть со своим уловом. Конечно, Косинус прав насчет Николая. Я даже не буду проверять в тюрьме ли он, а просто отчеканю на этой мести "изнасилование". А это месть высшей пробы, за неё Марии придется расплатиться чьей-то жизнью. Она сумеет. Мне не придётся долго копить потные медяки мести...
       - Ну? Теперь ты понял? - лыбился мне в лицо довольный Косинус.
       - Нет.
       - Ну ты тупой! Короче, если автор сильно необразованный, то и текст его недотягивает... Это ведь тебе понятно, или как? Это нормальные образованные люди всегда понимают. Но вот в чём фишка - если автор сильно образованный, то происходит та же хрень - текст недотягивает. Ну, как если бы Харибда была необразованной людоедкой, а Сцилла - утончённой гурманкой.
       Я вздохнул. Косинус удовлетворенно откинулся на стуле, покачивая опущенными руками. У него вены были расположены совсем под кожей, поэтому ещё в детстве Косинус мог подолгу сидеть, то опуская руки, то поднимая - он наблюдал (да и я завораживался) как кровь наполняет сосуды - и правда, словно корни вдруг прорастали на кистях, его тощие жалкие бледные руки вдруг становились натруженными, убедительными. А ещё он говорил, что так они согреваются. А вот когда поднимал кисти вверх, кровь прямо на глазах отливала от рук, оставляя голубой узор на изящных, теперь уже почти дамских ручках... На Ксюше была куртка с подвёрнутыми рукавами. На левом предплечье я заметил беленькие, тонкие, аккуратные шрамики. Как усы седого кота. На правой, вроде, не было.
       - А настоящая литература змеится между ними, это волос Геры! - рявкнул вдруг Косинус.
       Я вздрогнул.
       - Во, проняло! Даже тебя проняло! Ништяк, да?
       Волос Геры! Это был один из вариантов названия программной статьи Натали. Той самой! Которая вырезала маникюрными ножничками моё сердце, говоря её пошлым/подлым журноязом и наклеила вместо почтовой марки на письмо "дорогим читательницам", а оставшуюся дыру использовала, как замочную скважину, для подглядывания... Теперь, когда я мог так легко и страшно отомстить за это, я как-то сразу перестал держать зло на неё. Затеяв большую месть, ты сразу становишься лучше/справедливее, потому что мелкие счёты с окружающими закрываешь в их пользу. И средние закрываешь. А крупные... они, к счастью, редко бывают с самыми близкими, с теми, кто стоит в ближайшем окружении/оцеплении.
       - А дочь-то как? - вдруг вспомнил Косинус, слегка испугано. В некоторых сферах он боялся быть невежливым.
       - Необычно.
       - Что необычно?
       - Хотя бы, что вообще пришла. Я же просто так позвонил. Из абстрактного чувства долга. Да и трубку никто не взял, оставил запись. Мне не перезвонили... Ну и совсем необычно, когда молодая, красивая, раскрепощённая женщина называет тебя "папа".
       - Ну да! - заржал он.- Сразу взрослый деть. Это как из вечера вмиг очутиться в утреце, когда девица уже одевается. А где же удовольствие.
       - Хромосомы расползаются, как дождевые черви,- пожаловался я.
       Чуткая официантка странно на нас посмотрела.
       - Подайте нищему духом подкорочку хлева! - проблеял ей Косинус, облизываясь.
      
      

    11. Волчок думает, что я.

      
       "Волчок думает, что я больше всего ненавижу террор. Но скоро он поймёт, что больше всего я ненавижу капитуляцию перед террором (в других) и рациональное оправдание беспомощности (в себе). Конечно, террор тоже от беспомощности. В том числе и от беспомощности. Волчок уверен, что поэтому и мне без него не обойтись. Меня успокаивает лишь мысль, что всю эту торчащую в разные стороны арматуру (ненависти) можно сплести в одну косу. В омонимическую косу Смерти. Только чтобы сплести её нужны сильные и яростные руки (не в белых перчатках, в брезентовых верхонках). Да, террор против капитулирующих перед террором! Заградотряд, расстреливающий решивших, что им можно выживать любой ценой. Чтобы предатели умирали не завтра, а вчера."
      
       ПРЕСС-СЕКРЕТАРЬ: У меня сложное отношение к дневнику Эфраима. У меня негативное отношение к его волчаре. Эфраиму не следовало браться за мою работу. Но это уже неважно. Важно, что я профессионал и отвечаю за то, чтобы выходила информация, не содержащая неудобоваримых вкраплений, чтобы она приобрела завершенный вид, и летопись этой войны была достойна самой Тройной войны.
       "Зашитые карманы психики, переполнились застоявшейся жижей запретных тем." Зачем же, понимая это, Эфраим разрезал карманы и заляпал весь свой дневник? Или это его волчара вспорол карманы клыком?
       Мы должны были вести три войны: за добычу/деньги, за честь/славу и за собственный разум. А вернее, учитывая, что любая война состоит из этих трёх частей, одну большую войну на три фронта. Это позволило бы структурировать реальность. А Эфраим, вместо этого, почему-то стал описывать, как он структурировал себя. И вместо яростной летописи, получился полный, прости Господи, "литдыбр".
       И теперь я остался наедине с этой задачей - расфасовать прошлое в подходящие слова, чтобы они не пылились на полках и в ящиках. Ну да ладно, рерайтинг - часть моей профессии.
       Лирику - убрать. Отвлечённые размышления - нах. Волчару - в Бобруйск. Всё, что не работает на сверхзадачу - лишнее.
      
       "Вместо Натали ко мне в одиночку впустили Волчка. Я продолжаю его учить/натаскивать. Он тоже. Вчера он сказал мне: "Врагов надо уничтожать, а своим мстить!"
       Зашитые карманы психики переполнились застоявшейся жижей запретных тем. Многие думали, как победить террор, но никому не приходило в голову, что просто нНадо уметь правильно задумываться мыслить. Этому надо учиться, как скалолазанию. И, так же как в скалолазании, преодолевать боязнь высоты, потому что чем выше мысль, тем мельче, схематичнее, площе выглядит то, что остаётся внизу, что ещё вчера было близко и дорого. Это, конечно, страшно. Но это нормально, поэтому не надо бояться. Это цена за то, чтобы не быть глупцом, это цена избавления от искривлённых близоруких представлений.
       Поскольку, спускаясь в трещину собственного разума, можно уже не выкарабкаться. Сорваться. Зависнуть. Не захотеть возвращаться. Поэтому необходима страховка. Страховкой должна быть плотно обвязывающая тебя мысль о возвращении. Привязана эта мысль может быть к чему угодно, незыблемому, прочному, в идеале - живому. Эта мысль - пуповина, по ней ты получишь кровь и тепло внешнего мира, она согреет тебя и напомнит в главный момент, когда захочется разжать ладони (или зубы, неважно), о долге возвращения. У меня страховки нет.
       Волчку жарко от ненависти, у меня от этого стынут пальцы. Там, вдали от того, что ты привык любить, ты поймёшь - что из этого настоящая любовь, а что - приятная привычка. Там же ты поймешь, что продолжаешь ненавидеть, как бы высоко не забрался. И это ничуть не менее важно. Скажи мне, какая из гнусностей нашего мира тебя более всего возмущает даёт тебе пинок к действию, и я скажу - кто ты.
       Волчок думает, что я больше всего ненавижу террор. Но скоро он поймёт, что Ббольше всего я ненавижу капитуляцию перед террором (в других) и рациональное оправдание беспомощности (в себе). Конечно, террор тоже от беспомощности. В том числе и от беспомощности. Волчок уверен, что поэтому и мне без него не обойтись. Меня успокаивает лишь мысль, что всю эту торчащую в разные стороны арматуру (ненависти) можно сплести в одну косу. В омонимическую косу Смерти. Только чтобы сплести её нужны сильные и яростные руки (не в белых перчатках, в брезентовых верхонках). Да, террор против капитулирующих перед террором! Заградотряд, расстреливающий решивших, что им можно выживать любой ценой. Чтобы предатели умирали не завтра, а вчера.
       Только кого мне рекрутировать в этот заградотряд? Чем расплачиваться за службу? Деньгами? У меня столько нет и не будет. Разве что натуральный обмен. Что я смогу дать им взамен? Я не жду, когда Волчок рявкнет "Ненавидеть!" Я жестом приказываю ему молчать и адаптирую этот принцип для данной задачи. И тут я понял, что нНадо всего лишь свернуть ненависть в бараний рог, зациклить её на саму себя. И по получившемуся порочному кругу ненависти пусть циркулирует её кровь - месть.
       Пусть ненависть вцепится в собственный хвост, пусть заглатывает его, давясь и щекоча себя изнутри, пусть крутится в ярмарочной пыли происходящего хаоса, пусть хлопает брезентом потасканный балаган, пусть рэп, захлебываясь, вещает над каруселью этой ненависти о равенстве всех (посетителей, бородатых женщин, карликов, сиамских близнецов) и справедливости для каждой клеточки человеческой биомассы.
       Одно только употребление понятия "все" (одинаковы, равны) швыряет всё человечество в общий котел и варит всю эту получившуюся биомассу, чтобы потом отлить в формочки яркие пластмассовые клоны по имени "мы". Я не играю с чужими пупсами, я не играю с Барби в хиджабе, я не играю в политкорректный юнисекс. Мне не нравится пестрая толпа одинаково серая с изнанки. Пупс стал человеком, когда в него вдохнули искру, поэтому для меня главное в человеке - тот электрический разряд между любовью и ненавистью, который он способен нести в себе. Достойно нести в себе, это важно, иначе человек мало чем отличался бы от электрического конденсатора."
      
      

    12. Я впервые надел.

      
       Я впервые надел на Волчка намордник. Он не протестовал, а даже, усмехаясь, сам всунул нос в металлическую решётку.
       - Удобно? - спросил я виновато.
       - Нет.
       А кому сейчас удобно?
       И мы сели к телевизору, чтобы видеть. Я ещё накануне дал объявление в интернет-коммюнити hinam_ru, что отдам бесплатно телевизор - я хотел от него избавиться, я и так достаточно ненавидел, чтобы не подхлёстывать эту лошадь, я боялся загнать её. Но накануне трансфера все, кто хотел и мог это видеть, уже обзавелись зомбоящиками, так что сели мы с Волчком к экрану - он в наморднике, а я с бутылкой у морды (соска для взрослых).
       Волчок смотрел исподлобья, не мигая, жёлтым взглядом, в котором отражались оранжевые и голубые всполохи. А я всё отворачивался, всё ёрзал, всё отводил взгляд, как домашний пёс, которого натаскивают. Только это не помогало. Хватало одних интонаций комментаторов. Скрытно-очевидно-подловато-удовлетворённых. Молодой, полный говорливых силёнок голос, тренированный на убедительную объективность. Владелец его конечно же видит всё со своей проволоки, и проволока эта даже не натянута - не лопнет. Голос же - шест, которым он, шестёрка, привычно балансирует, завораживая аудиторию. Я хотел превратить телевизор в аквариум, но Волчок зарычал. Он прекрасно понимал, что во время выслеживания всё должно быть оптимально - тогда нюансы проявляют ложь и дорисовывают истину. Любое сужение диапазона восприятия лишь облегчает им манипулирование тобой.
       И действительно, общим и средним планом изгнание евреями евреев из Газы (из части обетованной им/нам земли) напоминало ролевую игру. Армия Обороны Израиля штурмовала оплоты "оранжевых", команды играли жёстко, но по правилам - не убивали, не калечили. И этим напомнили мне меня. Прежнего меня. Кажется, у моего народа оказалась та же проблема, с которой я лишь недавно справился (справляюсь, справлюсь) - мы были слишком нормальны для наших ненормальных дел/миссий.
       А на экране несколько растерянных солдатиков выволакивали из дома парня с перекошенным, запрокинутым лицом. Он почти не сопротивлялся, он весь ушёл в вопль: "Отец! Отец!" Так кричать можно обращаясь лишь к Богу. И лишь тогда, когда по чьей-то прихоти рушится весь твой мир. А мне казалось, что он обращается ко мне. Ну да, я старше почти на поколение, но... Зов крови или мания величия? Стыдно и жалко. Я корчился на этом медленном стыде. Вытер зудящую щеку. Мокрая. Черт знает что. Я покосился на Волчка, он сидел, чуть наклонив белую лобастую голову, не мигая, гипнотизируя экран. Пасть его кривилась в брезгливой ухмылке, следов жалости или других эмоций не было. Он ненавидел. Этой ухмылкой он похож был на фотографию молодого Высоцкого с изнанки шкафа Косинуса.
       Я резко отвернулся и уже сухими глазами сумел досмотреть. Волчок опять был прав. Мальчик не нуждался в моей жалости. Не потому, что был её недостоин, а просто он был мёртв. Он умер потому, что позволил сделать это с собой, под заинтересованным взглядом нашего Бога или под безразличным взглядом нашего неба, всё равно. И когда он/они согласился/согласились играть по правилам для хороших еврейских мальчиков и девочек, вот тогда они и умерли. Потому что в трагедии нельзя играть по правилам. Потому что трагедия по правилам - это лишь жанр, представление идущее по замыслу автора. Теперь их/нас убьют, это уже вопрос времени. И тех, кто это с ними сделал, других хороших еврейских мальчиков/девочек в почерневшем хаки тоже убьют, а следовательно - они уже мертвы, даже если их жалко и я не могу смотреть на всё это, плачу. А Волчок может, потому что знает об этом с самого начала. Он внятно ненавидит тех, кому будет мстить за этих пока ещё живых чад моего и Божьего народа.
      
       ИНТЕНДАНТ: Кто-то всю ночь пытался вскрыть консервным ножом месяца низкое жестяное небо и добраться до меня. Спать все равно было невозможно, я включил настольную лампу, чтобы хоть как-то забить этот волчий свет луны. Конус электрического света вынес за скобки ночь и ударил в пустую бутылку из-под хевронского вина (дрянь, не заслуживающая своей почвы) с вдавленным дном - из горлышка смотрел на меня немигающий глаз зелёного змия.
       Я открыл дневник Эфраима. Мне непонятно, почему ему вдруг стало важно как воспримет эти записи тот самый "средний" человек, которого не существует и которого он сам презирает, а его Зверь ненавидит. Не надо стесняться своего презрения к среднему. Кто же имеет на это презрение право, как не тот, кто не считает себя выше среднего. И нужно заявить об этом, честно и непреклонно:
      
       "Возненавидь "среднего", как самого себя. Этому надо учиться, как скалолазанию. И, так же как в скалолазании, преодолевать боязнь высоты, потому что чем выше мысль, тем мельче, схематичнее, площе выглядит то, что остаётся внизу, что ещё вчера было близко и дорого. Это, конечно, страшно. Но это нормально, поэтому не надо бояться. Это цена за то, чтобы не быть глупцом, это цена избавления от искривлённых близоруких представлений.
       Там, вдали от того, что ты привык любить, ты поймёшь - что из этого настоящая любовь, а что - приятная привычка. Там же ты поймешь, что продолжаешь ненавидеть, как бы высоко не забрался. И это ничуть не менее важно. Скажи мне, какая из гнусностей нашего мира тебя более всего возмущает дает тебе пинок к действию, и я скажу - кто ты.
       Чем выше поднимаешься, тем меньше при взгляде вниз кажется расстояние между тем, что любишь и тем, что ненавидишь. И как только они начнут сливаться, как только ты перестаёшь чётко отличать то, что любишь от того, что ненавидишь, тут и надо остановиться - ты достиг своего индивидуального потолка."
      
       Дальше править дневник я не смог - болела голова и пугала мысль о том, что всё это служит лишь оправданием любого террора, даже исламского. Сливалось ненавидимое и любимое, надо было остановиться.
      
       СТРЕЛОК: Зассали! Солдат, боящийся собственной винтовки - не боец. А для пиздюков мысль - это та же винтовка. И не надо этих мыслей бояться, надо их просто разобрать и прочистить, а ветошь - выкинуть. Я бы давно выкинул этот дневник, но должно хоть что-то после нас остаться. Кому надо - вычленит что надо. А для необученных вычленять я просто вклею отдельный листок, "боевой листок":
      
       "Враги хотят нас уничтожить или хотя бы заставить жить по их гнойным понятиям. Мы сильнее наших врагов и давно сами уничтожили бы это отребье, да просто заставили бы их сидеть тихо и не мешать нам жить. Но слишком много тех, кто пытается использовать для собственной выгоды желание врагов нас уничтожить. Ещё больше тех, кого наши враги попросту запугали. От страха и корыстолюбия они торопятся предать нас!
       Сынки, нам надо запугать их так, чтобы им захотелось предать наших врагов. И я тут не могу вам приказать. Никто не может приказать вам действовать вопреки Уставу. Вы сами должны понять, что раз эти предатели всей нашей даже не Родины, а целой цивилизации так испугались жалкого террора наших врагов, что начали нас сливать, то когда вы развяжете против них настоящий мощный и изобретательный террор, эти жалкие трусы с диетической кока-колой вместо крови, тут же предадут наших врагов. Прямо нам в руки.
       Сынки, я призываю вас нарушить Устав, но не попадайтесь, потому что попавшихся будут судить по всей строгости Устава. Горе попавшемуся. Но, как говорили галлы, ещё большее горе - побеждённому!"
      
      

    13. В эти дни я.

      
       "В эти дни изгнания евреев (евреями), я почти ослеп. Когда я отводил глаза от экрана, мир продолжал мерцать и подрагивать, словно его с другого конца рушил армейский бульдозер. Тогда взгляд мой прыгал, как рулеточный шарик, на монитор, и я всё ждал когда же он попадёт ("попадёт"?) на е-мейл от Марии, на тот номер, на который я сделал ставку в этой игре, которая не игра. Я больше не ходил по утрам в кафе "Гилель" за жребием, он был уже брошен, хоть ещё и не отловлен.
       Экраны телевизора и компьютера с ненавистью смотрели друг на друга, сквозь меня, а я вертелся между ними на вращающемся кресле. Эти параллельные пластины экранов поляризовали нашу с Волчком ненависть, и даже судорожные вращения кресла - то в одну, то в другую сторону, казалось, происходили из-за этого.
       Лживый потный липкий хаос уже добрался до нас и теперь видеорядом новостей захлёстывал и затапливал. А я отворачивался к дисплею и пытался приманить кусочками сырого соблазна хаос другой, приручить его и заставить служить. Я почти не спал и почти привык к рези в глазах, да иногда казался себе на этом вращающемся кресле куском сырого мяса в микроволновке. Кажется, Волчку было интересно - во что я испекусь между этими двумя экранами. У него самого лишь выгорали глаза, да иногда потрескивала встававшая дыбом белая шерсть на загривке.
       Я чаще чем всегда нажимал на кнопки пульта, перескакивал от жизнерадостной рекламы и репортажей о ликвидации очередного поселения, на что попало. Попадало всякое. В лондонском универмаге Harrod's, в сердце бывшей империи, семья арабского любовника принцессы устанавливала бронзовую скульптуру "Невинные жертвы" - Доди Файед и Диана держатся за руки и всматривается в глаза друг другу на фоне огромного альбатроса/голубка. Индийские сепаратисты в штате Трипура наладили производство порнофильмов для финансирования своего вооруженного восстания. Лидеры повстанцев заставляли сниматься в порнофильмах похищенных деревенских девушек и молодых членов их освободительного движения. На вырученные деньги покупали оружие.
       На параллельном прямоугольнике появлялись новые заказы мести, заключались договоры, обязывавшие заказчика вернуть месть в двойном размере. А я не знал, будет ли всё это осуществлено, получится ли из этого то, что я хочу (на самом деле - не хочу, но должен).
       Теперь всё упиралось в Марию. Осуществит ли она ответную месть, отдастся ли она тому водовороту, который унесёт, в конце концов, эту подлость, высосет чёрный/зелёный/красный гной из развороченной раны мира? Крутанет ли она рычажок, приводящий в действие силы очистительного водоворота всей этой канализации/цивилизации. Маленькая женская ручка перережет ли глотку чиновнику, а она, всё-таки, скорее всего женщина, слишком по-женски проявляется, хотя в Сети это не всегда очевидно, но это уже и неважно, просто мне до сих пор нравится её имя. Сделает Мария это сразу или будет тянуть время? На что её хватит? Ведь так тщательно разработанный мною договор не обладал никакой юридической силой. Я считал, что наделил его силой психологической, но психология - это тот песок, на котором легко строились и так же легко рушились многие грандиозные проекты, его хорошо пропускать сквозь пальцы и удобно швырять в глаза, особенно если они распахнуты в ожидании.
       Я вполне сознавал, что блефую - у меня не было никаких средств заставить клиентов вернуть долг мести, но рассчитывал, что исполнение заказа (не просто заказа - мечты, ведь я имел дело с мечтателями, зацикленными мечтателями) будет вызывать сильный эмоциональный всплеск (не может не вызывать), и что ответное желание доказать свою состоятельность в игре, которая не игра окажется сильнее страха. Во-первых, страха биологического, человеческого, этого возбуждённого страха перед грядущим попранием морали, когда уже не поддерживает тебя чувство гневной справедливости. Но все-таки я надеялся, что палёный запах осуществлённого возмездия застревает в человеке навсегда, поэтому он должен оказывать на моего мечтателя своё анестезирующе-возбуждающее действо. Во-вторых, страха перед органами правопорядка, точнее даже страха перед органами правопорядка минус страх перед непонятной организацией с непонятными возможностями, но доказавшей, что она существует и действует. С этим проще, это низкий барьер, его лишь перешагнуть. Азарт и чувство принадлежности к неведомой (зловещей) системе будут если не нитями марионеток, то хотя бы придадут сил действовать.
       В блефе надо идти до конца, тогда он становится твоей почти-реальностью, а значит - обретает немалый дар убеждения. Поэтому я написал Марии, что мне стало известно об аресте Николая (да я был уверен в этом). Она не отрицала. Ни этого, ни того, что арест её рук дело. Раскаяния (ни в содеянном, ни в том, что пыталась меня использовать втёмную) я не заметил. А вот с тем, что эта месть квалифицируется, как групповое изнасилование и стоит гораздо дороже, она пыталась спорить. Вернее, что это групповое изнасилование она согласилась сразу и даже с некоторым удовлетворением. Но она не признавала, что ей оказана услуга на все 64 условные единицы мести (стоимость изнасилования), поскольку она сама тоже в этом участвовала, и ей поэтому положена скидка. Мы начали торговаться. Это было совсем не противно, не как на рынке, потому что наша торговля тоже была игрой, которая не игра. Это даже заводило.
       Меня хватало и на задушевность, и на отчётливые, логичные, жёсткие формулировки - я внятно и просто сформулировал Марии, что скидка ей положена, но ей же будет проще от неё отказаться. Потому что если она должна нашему Pack'у (как мы стали это называть и нас это вдруг сблизило) 128 у.е.м., то она отделается одним убийством. А если меньше, то ей предстоит изнасилование плюс масса мелких, но малоприятных акций. И я не очень понимаю, как она, женщина, будет кого-то насиловать, но дело, конечно, личное. Тут я даже позволил себе хитрый смайлик ;-)
       Она ответила почти сразу, лаконично: "128". Я почувствовал себя, как блуждающий по кривой лесной тропке человек, вдруг обнаруживший свежевырубленную прямую просеку с висельником на первом же дереве.
       С этого момента Мария обращалась ко мне "Мистер Pack", и нам с Волчком это нравится. Я даже начал подписывать свои письма другим заказчикам этим именем, в котором было не только имя, но и звание/должность. Я даже придумал себе герб, но, естественно, ни то что не использовал, но даже не пытался изобразить. Вообще, взрослый человек должен научиться прятать в себе ребёнка, начинать стыдиться большинства его проявлений, то есть, по сути, становиться маньяком, который держит взаперти маленькое игривое существо лишь с одной целью - самому наслаждаться его играми, его лепетом, его стыдными вопросами и беззастенчивыми восклицаниями. И как было бы правильно сокращать дороги к истинным человеческим сущностям всего лишь выпуская это живое, детское - на полчасика поиграть к другим таким же "детям", как это экономило бы время узнавания друг друга, а главное - нервы.
       Теперь я должен из многих заказчиков убийств (их почему-то особенно много) выбрать такого, для кого 256 у.е.м. - не повод к банкротству. Кроме того, я все-таки стараюсь выбирать те истории/судьбы, за которыми чувствуется пульсация истинного страдания, этим я не то, чтобы могу оправдаться (перед самим собой?), но как бы беру на себя посреднические функции, то есть, когда законный Судия в отпуске, а его слуга распоряжается, выбирая наиболее ясные случаи. Конечно, я понимаю, что полной ясности быть не может, да и не должно - ясность это ведь в данном случае дубинка о двух концах, а я слишком берёг себя для предстоящего/главного и предпочитал оставаться в тени (собственной?). Поэтому, спроси я сам себя - уверен ли, что справедливость водит моей рукой, я бы не спешил с ответом. Но все-таки, все-таки я стараюсь видеть её призрак рядом и выбирать те пути (заказы), на которых видится мне её светлый плащ. А там - чёрт его знает, как оно было на самом деле."
      
       СТРЕЛОК: Лучшее средство от пиздюков - женская решительность. Одна Жанна д'Арк превращает в войско даже стадо французов. Эфраим смотрел по телевизору, как разрушают наши поселения, словно он находился не в часе езды от них, и мне становилось всё труднее видеть в нём Главнокомандующего, да и просто уважать его. Нет, я тоже не люблю гражданских войн - больше гноя, чем крови. Гражданский мир я тоже не люблю - больше слюней, чем цемента. А вообще - война ли, мир ли, женщина всегда неконвенциональное оружие. Древнейшее неконвенциональное оружие.
       В отличие от прочих пиздюков, я с удовольствием читал рапорт Марии. И перечитываю с удовольствием. Я вклеил распечатку этого письма в дневник Эфраима и ничего в нём не правлю. И сделал несколько копий. Поэтому если кто-то попытается что-то исправить в письме, я всё равно всё верну на место, все её слова. Потому что они настоящие, потому что редактировать можно генеральские мемуары, а не солдатские письма, даже если они бабские и с выебоном. Зато в нём есть здоровый такой, бесстыжий задор, казарменный в хорошем смысле этого слова. Вот это письмо:
      
       "Здравствуйте, Мистер Pack!
       Наконец-то я могу начать за здравие и кончить за упокой :-) Да, Мистер Pack, вот, наконец-то мы квиты. Хотите поболтать о последних минутах покойничка? ;-) Извините мои улыбочки, это нервное :-)))
       Я сочла правильным, Мистер Pack, не разом все кончить, а сначала действительно кончить, а уж потом... кстати, поддразнивая меня "Юдифью", Вы ведь не имели в виду, что она зарезала Олоферна не после того, а вместо того, да? Вы ведь в это не верите, правда? Это было бы противоестественно. Если говорить о гуманности, о которой Вы любите рассуждать, я ведь не ошибаюсь? любите?.. разве это не апофеоз гуманизма (в Вашей трактовке этого слова, ага) - причинить друг другу удовольствие, не разбирая кто жертва, а кто палач, он, знаете ли, не стеснялся демонстрировать свою доминантность, а меня так заводило знание, что предстоит поменяться ролями. Мужик был ещё хоть куда ;-) - умелый, порочный в самом волнующем смысле этого слова, поскольку выучил эти уроки за счёт тех, кого он, пользуясь его языком - я о филологическом аспекте :-Р - топтал. Ну, представляете, Мистер Pack (а я уверена что представляете и совсем не против представлять, ага? ;-)) что мы занимались сексом, так вполне яростно и даже как будто успешно имитируя и влюбленность, и он, задыхаясь, вдруг стал ну... чёрт, не приспособлен русский язык для этих подробностей, да и не подружка же Вы мне, а я-то разошлась :-) ну, вы поняли... не, затейливый был самец, я, кажется, зарезала его на вершине его мужской карьеры. Он, представьте, и не понял, что его убили. Ну, все-таки понял, да, но на миг, он успел проткнуть меня взглядом... это ведь ничего, что я вам всё это пишу, Мистер Pack, да? я ведь уверена, что вы тоже собираете мёд ощущений с моих подмигивающих строчек ;-)
       Во, кстати, почти смешно - я Вам столько про лубофф, а про самое главное - как-то даже и рассказывать неловко, патамушта и нечего. Ну, всё получилось почти по Вашей схеме. Последнее наше сношение, упс ;-) - оно оказалось хорошей методичкой. Я купила этот скоропомощный ножичек, ну, этот - красный и с крестом, швейцарский, настоящий - не лицензионный, дорогой, ох мне его расхваливали, чтобы я купила - сказали, что РЕЖЕТ ВСЁ. Не, вот прямо так и сказали, этими словами. Я чуть не умерла на месте от хохота. Не бойтесь, Мистер Pack, это был, конечно же, внутренний хохот. Сама я была практически как добытое лезвие - холодная, острая и опасная. Это Вы придумали хорошо, чтобы отождествлять себя с ножом. Я отождествила и, когда этот красавчег, пуская дым в потолок, набирал номер на навороченной мобиле и на меня уже не смотрел (вот что значит не смотреть на только что любимую женщину, ох, опасное это дело ;-)) я просто достала спокойно этот ножичек и чиркнула его шею в том месте, о котором мы говорили. Еле успела соскочить с койки - знаете, там действительно у людей сонная артерия, как оказалось - практически внутренний пожарный шланг. Ну, дальше я его взгляд прочувствовала, да и отвернулась, отошла. Оделась, посмотрела - а уже и всё. Не страшно это, Мистер Pack, не страшно. Это - противно. И знаете, всё же это очень правильно, когда в воздухе витает чувство справедливости, пусть даже и чужой, без него было бы гораздо, гораздо невозможнее. В общем, я спокойно (не, правда спокойно, не ухмыляйтесь, я всё вижу :-)) ушла, а когда к электричке лесочком чапала, то, как Вы советовали, парик сняла, а выкинула пакет с ним уже в городе, просто в урну. Была, правда, одна патологическая мыслишка - отрезать голову и Вам подарить, чтобы Юдифью не дразнились :-Р Мне почему-то кажется, что Вы испугались бы :-) Нет? Впрочем, и без головы встретиться было бы славно. Но стрёмно. Я ещё для себя не решила. А Вы?
       Ваша Мария."
      
       ПРЕСС-СЕКРЕТАРЬ: Эфраим счёл нужным подробно описать историю этого первого убийства. Кроме того, он излишне тщательно/болезненно фиксировал свои мысли и чувства по этому поводу. Обильно цитировал личную/интимную переписку. Достаточно глупо, со всех сторон. А ведь история была стандартная в том смысле, что все подобные истории содержат в сердцевине какой-то стандарт, а аранжировка лишь отвлекает от сути, хотя и придает достоверность для обделённых воображением.
       Знать о лидере, что по его приказу убивали - это одно, это дело для нас, нынешних, привычное. Но подробный пошаговый отчёт, эмоционально окрашенный и словно бы и залитый кровью - это уже самодопрос, это уже почти что явка с повинной в мир, поскольку виновность лидера становится даже не очевидной, а как бы подразумеваемой, и читающий обязательно будет принимать написанное не иначе как за попытку самооправдания, а это лучшее и безотказнейшее средство для превращения читателя в судью. А уж если средний, тот самый средний для которого пишутся эти заметки (эти, а не те, Эфраимовы), почувствует себя судьёй, так он по простоте своей душевной, а главное - мозговой, он тут же и будет судить. А уж судят они всегда одинаково, поскольку как умеют - так и судят, здесь схема проста, тупа и неизменна - "виновен". Поэтому давать читать его подробные признания - это сразу запустить коррозию в идеологию. А идеологическая коррозия - это болезнь, от которой гибли целые империи, не то, что такие частные и нежные ещё проекты, как наш.
       Впрочем, если уж судить (рассуждать) тщательнее, то империи гибли по собственной дурости - ведь не так уж сложно понять, что идеологическая коррозия неизбежно наступит и сожрёт плоть идеи, если только не позаботиться своевременно о прививке здорового цинизма, подстёгивающего антикоррозийный иммунитет. Все великие идеи/проекты околевают от двух штаммов идиотов-идеалистов - своих и чужих. От тех, кто самозабвенно верит в эту идею и тех, кто столь же неистово верит, что на трупе идеи непременно вырастет розовый сад и бабочки вспорхнут из опарышей.
      
       "... я стараюсь видеть её призрак рядом и выбирать те пути (заказы), на которых видится мне её светлый плащ. А там - чёрт его знает, как оно было на самом деле.
       Так и получилось. Так, как я загадал/спланировал. Я не ошибся в Марии. И когда я читал в криминальной хронике подробности об убийстве высокопоставленного московского чиновника (найден у себя на даче, раздетым, в кровати, с перерезанным горлом), я согласно кивал. Она сделала всё так, как надо, как я ей сказал, как она обещала. Умело заманила, хладнокровно зарезала.
       АКС, заказчик этого убийства, сообщил о себе немного. Больше о нём говорила манера изложения - нервная и сильная, злая и страдающая одновременно. Казалось, что он ранен и скрывает это. Да, так конечно и было. Он был ранен, и его добивало дыхание врага - так это было устроено в его мире. За ним ощущалось какое-то то ли военное, то ли уголовное прошлое. А ещё чувствовалось, что он отдаст долг быстро и умело. И он отдал его. Наша переписка была лаконичной и недолгой. Волю эмоциям и лишним словам он дал только в благодарственном письме. Все-таки немного странно, когда человек, которому предстоят два убийства, пишет о том, что он наконец-то может жить спокойно. Но в этом и заключалась наша особенная правда, правда нашего Pack'а. И эта правда была всего лишь побочным призом, бонусом проекта.
       Между двумя убийствами, совершенными АКСом в разных городах, прошло меньше недели. После этого он (в отличие от Марии) исчез. А у меня осталось целое состояние - 512 у.е.м., которые мне были теперь должны Одинокий_С. и Trouble. С ними всё уже было не так быстро и просто, как с АКСом.
       Одинокий_С. долго не мог прийти в себя после первого убийства. Trouble вообще оттягивал отдачу долга, а когда начал действовать, то объект у него чуть не выжил - пять дней в реанимации.Я получил от Troublе'а почти полсотни истеричных е-мейлов. Он считал, что жертва запомнила его, что он уже объявлен в международный розыск, что его фоторобот в кармане у каждого милиционера/полицейского и то предлагал какой-то совсем уже невменяемый способ добить свою жертву прямо на больничной койке, переодевшись врачом-консультантом, то просил денег на съём квартиры и на сиделку в чужом городе, где его никто не знает, чтобы прикинуться парализованным и не выходить из квартиры как минимум полгода. Через пять дней его объект умер в больнице, как оказалось, не приходя в сознание. И тогда Trouble поверил в свою киллерскую удачу и быстро отдал вторую половину долга. А Одинокий_С. выпросил у меня размен второго убийства на всякую мелочёвку. Я согласился - теперь это мне было даже удобнее, поскольку когда у тебя в бумажнике лишь крупные купюры, невозможно купить ни пачку сигарет, ни газету.
       Итак, содеяно было три убийства, за которые мне должны были шесть, плюс размножающаяся мелочь от Одинокого_С. Итого - около 900 у.е.м. И это хозяйство требовало много времени/сил/внимания. Я с трудом успевал делать всё как надо и предчувствие скорой неизбежной поспешности меня даже удручало. О своём бизнесе я вспоминал урывками и с чувством вины.
       Но тут случилось не то, что неожиданное, а вполне предвидимое, но всё равно неприятное. яЯя киданула обманула меня. Что-то я чувствовал с самого начала и не спешил выполнять её заказ - слишком она была уверена в себе и рвалась в бой. То, что называется "бойкая бабёнка". Во всяком случае, говорила она о себе в женском роде, да и чувствовалась гендерная истеринка. После Марии мне не хотелось ставить на женщину, это, все-таки, как идти по зыби болота, никогда не знаешь провалится почва или всё обойдётся. Это во-первых. А во-вторых, мне просто не нравятся женщины-убийцы (Мария - исключение), так зачем же именно мне плодить их?
       Я не стал бы выполнять её заказ, но она, словно почувствовав это, начала позволять себе на форуме ненужные намёки о моей несостоятельности. Причём, все это было на той самой смысловой грани (а скорее - двусмысленной), когда её фразочки можно было понимать по-разному, а резкая реакция на них заставила бы внимательных участников форума выбрать невыгодный мне смысл. Поэтому модерировать цензурировать её я не стал. В конце концов яЯя была необычайно активной/общительной и наверняка вела с кем-то из Pack'а ещё и частную переписку, а значит, смогла бы пожаловаться и замутить спровоцировать на форуме флейм скандал в неподходящий для этого момент.
       Фактически, она вынудила меня выполнить её заказ. И сразу же насмешливо написала, что не такая дура, чтобы кого-нибудь самой убивать. И пусть я попробую её найти, это будет куда труднее, чем хакнуть проникнуть в базу данных провайдера, ведь она писала только из интернет-кафе, причём из разных.
       Нельзя сказать, что я слишком уж расстроился/разъярился. Эти эмоции поблекли на фоне радости от того, что в стандартном женском призраке (отчего-то я представлял его в форме песочных часов - из-за талии, наверное) я сумел выделить правильные черты/признаки. Но ведь всё-таки, всё-таки, я мог ошибиться не сейчас, а в самом начале, я мог выбрать яЯя, а не Марию, и тогда бы ошибка была не усушкой-утруской, а обнулением. Вот что меня по-настоящему раздражало и даже мучило - эта несправедливая (почти стыдная) зависимость грандиозности замысла от убогости жалкого случая. Я хвалил себя за правильный выбор, как ребёнок хвалит (в третьем лице), только лишь потому, что мне нужно было набраться сил и решимости верить в избежность этих мелких случаев, верить в свою интуицию, хотя какая там интуиция. Просто - верить. Как верит сапёр и ни разу не ошибается. Бывают же и такие. Но я сумел справиться с этими мыслями.
       А с остальными заказами на этом этаже "пирамиды" всё было примерно так же, как на предыдущем. Не без труда я его достроил и стал обладателем 1300-1400 ("мелочь" всё время добавлялась) у.е.м. Мне было совершенно ясно, что теперь я выдержу ещё один круг, а если надо и ещё, и ещё. Потому что ужаснуть себя больше, чем уже ужаснул - невозможно, люки задраены, а погружение сквозь толщу бездны может длиться очень долго, пока не уравновесится что-то внутри и снаружи, или пока тебя не сплющит. Я ликую от того, что уж теперь-то я больше не подданный Его Величества Случая, я теперь могу спокойно планировать деяния под сенью Закона Больших Чисел. Никакие отдельные срывы не помешают мне накопить столько этой смертельной валюты, сколько понадобится для того Главного, ради которого я марал/губил руки/душу в виртуальной крови, которая на самом деле была настоящей."
      
      
       Часть 3. Пустое множество.

      

    Учти, я намерена долго смотреть в пустоту,

    поскольку не чувствую больше закона сложения

    слова со словом, смысла со смыслом...

    Эли7

    14. Когда я был.

      
       Когда я был в Питере, Ксюша спрашивала, есть ли у меня животные. Мы с Волчком ответили: "Нет". И до сих пор уверены, что не солгали. Но выгуливать Волчка все-таки надо. Один раз в день. Примерно по часу.
       Это структурировало моё время. Мы бегали по строчкам новостных сайтов, резвились на лужайках форумов, Волчок был аккуратным зверем и опорожнялся исключительно в специальных местах Сети, заранее облюбованных им и предназначенных для этого обустроившими их хозяевами.
       Наши прогулки давали мне многое, я ни разу не пожалел, что трачу время на выгул и дрессуру. Я учил Волчка не соглашаться. Потому что, согласившись с тем, что мир может быть таким, каким он обязательно станет - ты неизбежно теряешь разум.
       Бег наш по серым/асфальтовым новостным полосам держал нас в форме и дарил добычей. Поначалу, когда я ещё натаскивал Волчка, он понимал мои уроки слишком буквально и кидался на любую дичь. Помню, с какой гордостью, рыча: "Сколиоз! Сколиоз!",- он притащил мне в зубах застреленного воробья:
      
       "В нидерландской провинции Фрисланд энтузиасты выстроили в цепочку более 4 миллионов костяшек домино, чтобы попасть в Книгу рекордов Гиннеса. Накануне их попытка едва не была сорвана воробьём, случайно залетевшим в выставочный зал. Птица обрушила около 23.000 костяшек. После неудачных попыток поймать воробья, было решено застрелить его, для чего вызвали специалиста по отстрелу птиц.
       Инцидент вызвал бурю протеста со стороны нидерландских и германских организаций, борющихся за права животных. Семь "зелёных" групп начали собственное расследование по факту убийства воробья. Они также потребовали от властей Нидерландов привлечь к суду ответственных за гибель воробья. Тем временем в адрес специалиста по отстрелу птиц, убившего воробья, начали поступать угрозы. Он сообщил в полицию, что неизвестные грозят ему расправой.
       Во время телешоу, участникам удалось установить новый мировой рекорд -- одним щелчком они уложили цепочку из 4,1 миллиона костяшек домино. Конструкция эффектно падала в течение более двух часов. При этом организаторы признали, что радость победы омрачила смерть воробья."
      
       Но к началу зимы он уже не бегал за случайными утками, а уверенно брал намеренно/умело запутанный след (даже намёк на запах нефти выводил его из себя) и сам выводил меня на жирное, двояконаглое, подкрашенное хной событие, которое и становилось дневным рационом нашей ненависти.
       Кроме того, Волчок грыз мои привычки/быт. Обувь я теперь убирал в тумбочку. Я вообще стал чистоплотнее/обсессивнее. Раньше я тоже был восприимчив к запахам, но теперь это начало мешать безоглядно жить, стало важным и требовало времени. Я выкинул почти всё мягкое - старые одеяла, ковёр, плед, сменил кресло, неоднократно залитое вином и протёртое чужими. Плед - его было жалко. Я не сумел не признаться себе - единственной причиной сожаления может быть лишь то, что это подарок Натали. И несколько растерялся/расстроился от этого признания. Цветок, доставшийся мне при покупке квартиры, в наследство от прежних жильцов, я тоже выкинул. Он уже всё равно засох и пах особенно противно - одновременно специями и гниющим сеном.
       Расширяя сознание Волчка, я неожиданно расширил квартиру, которая, хоть и продолжала быть маленькой "дочерью трёх комнат", но казалась проветренной, просторной и заполненной процеженным сквозь жалюзи сероватым светом. В такой квартире негде прятаться покойникам. Только оказалось, что за её новую пустоту приходится расплачиваться другой пустотой.
       Каждая новая женщина бросала ароматизированную тень на наш новый быт. Иногда это был лишь легкий запах парфюмерии и невнятное смещение предметов, к чему мы честно пытались привыкнуть и честно не могли. А с чайником вышло совсем глупо/отвратительно.
       Всё началось стремительно, на улице, у мусорного контейнера. Я бы сказал "с первого взгляда", если бы не "с первого вдоха", ведь у Волчка обоняние опережает зрение. Я как раз выбрасывал плед (тот самый), почти новый, шотландский, когда Волчок стал раздувать ноздри и беспокоиться, а потом рванул к углу дома, где она стояла как будто в засаде (как оказалось - так оно и было, ждала когда я отойду, чтобы забрать плед). Волчок вёл себя так, словно у неё была течка. Он привёл/притянул меня на нашем невидимом поводке к ней и я, конечно, выглядел хоть и однозначно, но нелепо.
       Мне Клава понравилась откровенностью тела, если можно так сказать, а сказать так можно. Лицо у неё было тоже откровенное. И взгляд, исполненный смущённой похоти. И слова, которые она даже толком и не произнесла, потому что они могли всё испортить, и мы это чувствовали. И всё, что шибануло потом, в ближайшие часы. И она не пользовалась духами и дезодорантом, что оценил Волчок. Я, впервые за долгое время, как-то расслабился, растёкся, слушая её рассказы про нынешнюю украинскую провинцию, откуда она уехала лишь два месяца назад, а значит до конца не уехала.
       Клава уютно говорила, уютно/откровенно двигалась, уютно хозяйничала на кухне. Она была как бочка масла/нефти, вылитого с борта в штормовые волны, чтобы придавить их неистовость, я чувствовал, как хаос возле неё слабеет. И ещё мне было забавно видеть, как её имя, такое старомодное, сначала стало нарицательно-компьютерным, а потом превратилось в живую женщину, хлопотавшую вокруг меня. А потом она сожгла чайник. В буквальном смысле - поставила электрический чайник на газовую горелку. Я как раз писал письмо Марии - чем интенсивнее и жёстче становилась наша переписка, тем больше сил/желания уходило у меня на каждое письмо, тем больше концентрации требовалось. А от запаха плавящейся/корчащейся на моей кухне нефтемассы у меня заболела голова, я даже не смог закончить письмо. Боль меня не удивила, подобное бывало и раньше, но я не ожидал, что к моему болезненному обонянию добавится феноменальная память на запахи. Во всяком случае, с тех пор при встречах с Клавой я всегда ощущал этот запах. Из-за этого Волчок её возненавидел, а меня всё ещё к ней влекло. Через несколько минут запах из неё/из моей головы выветривался, и Волчок не смел выть, потому что она была его добычей.
       Ещё я сумел, наконец-то, навести порядок в собственном компьютере. Теперь можно было не опасаться, что случайно зашедший человек захлебнётся не предназначенным ему. Очевидно, что в моём мозгу происходили параллельные процессы, но лезть в это я не хотел, понадеялся на самоструктурирование и не ошибся. Мне стало легче противостоять дикому хаосу, словно я был не заблудившимся в тайге туристом, а охотником, заранее приготовившим нож и жаждущим приключений в медвежьих объятиях.
       Но объятия, настигшие меня в декабре, были не медвежьими.
       - Привет...- дохнула она мне в ухо грустью и обещанием.
       Я не слышал голоса Натали с того самого июльского дня, когда он плавился в пластмассе мобильника, плавившегося у меня в кулаке, когда я плавился в закупоренной комнате от ярости и хамсина. Волчок брезгливо дернул шкурой и молча отвернулся. Кажется, после Клавы он зарёкся вмешиваться в мои отношения с женщинами. Кто сказал, что молчаливое презрение самое холодное? К зверям это не относится.
       Если бы у Натали был свой Волчок, он бы её не презирал, а попросту загрыз. Но мне кажется, у женщин Волчков не бывает. А кто у них вместо - даже задумываться не надо. Мне ещё не стоило бы задумываться о том, каково было Натали все эти месяцы, но не задумываться об этом уже не получилось. Едва ли у её коллег была лучшая тема для приколов, чем шхемское самопохищение. Это случайно уловленное Косинусом "Похищение Натали". Наверное, она придумала какое-то другое объяснение. Наверное, ей не верили. Легко представить, как не верят журналисты - с сочувственными корректными циничными лицами. Я бы такое не выдержал. И не позвонил бы. Как не звонил я по случайно возникшему номеру эти израильские уже годы Вике, милой сучке, бросившей меня, шестнадцатилетнего щенка, как щенка - с сожалением и тихой грустью, поцеловав перед тем, как вышвырнуть за дверь. А ведь здоровое любопытство должно было спровоцировать звонок, мне действительно просто интересно просто увидеть/узнать, что произошло с ней за эти двадцать с чем-то лет. Вспомнив о Вике, живущей теперь в получасе небыстрой езды, я пропустил объяснения Натали и понял только, что у неё как-то досрочно закончился израильский контракт, я не понял по чьей инициативе - её или редакции, она легко, словно коснулась щеки губами, поблагодарила за то, что я способствовал этому. Её, кажется, действительно радовало, что журналисткой она быть переставала. Оказалось, я зря огибал Емин Моше эти месяцы. Натали была у родителей, потом в Марселе, потом в Париже, а теперь, когда "как это, подстелила соломку", приехала закончить иерусалимские дела. Поэтому позвонила.
       - Как ты собираешься меня закончить? - вдруг улыбнулся я.
       - Мучительно.
       - Придёшь?
       - Угу.
       Оказалось, что тела наши великодушнее и смелее, чем мы сами.
       Яблочный табак и кардамон, никакой нефти.
       А Волчок фыркал.
      
      

    15. У меня зазвонил.

      
       У меня зазвонил телефон. Домашний, не мобильный. Обычно это или отец (редко), или охотники за деньгами (чаще). К вербальным коробейникам я отношусь спокойно. Но совершенно не выношу, когда меня подманивают манком жалости.
       В детстве, попав в новый двор, я за первую неделю выкупил у Кольчи трёх недомученных котят. Деньги на четвёртого у меня тоже были, но лишь на четвёртого. Я сжимал их в кармане. Кольча сжимал котёнка. Я досмотрел, а деньги отдал Косинусу - он был на два года старше меня, на год старше Кольчи. Кличку свою он носил гордо, поскольку дана была старшими пацанами и как бы приобщала. Тот Косинус любил "денюшки", животных и считался "психованным". Теперь я знаю, что это был один из важных для меня поступков. И не потому, что после этого уже лет тридцать Косинус время от времени становится моим ландскнехтом, причём при всё более странных обстоятельствах. Важнее (гораздо), что тогда я впервые эффективно решил задачу, поступив не так, как от меня ожидали. Нет, не то... самое главное, что я впервые действовал вопреки собственным эмоциям. Это было неприятно. Неприятной была и награда - промокашка моей детской душонки пропитывалась кровью, капающей с Кольчиной разбитой морды - компотом из крови кошачьей и человечьей. Но восхищение/катарсис от правильно принятого решения я познал именно тогда, тогда же я и лишился невинности безответственности. Я принял вызов, если так можно обозначить эту сдвижку моего человеческого рычажка, именно так.
       Но я слышу, как вокруг с каждым годом звучат всё громче/пронзительнее манки жалости. Кажется, у этого инструмента скоро появятся свои страдивари. Партитуры уже появились. И этот специфический взгляд исполнителя, который ощущаешь даже по телефону... В последнее время мне ощутимо мешает жить ощущение этого сверлящего затылок взгляда. Взгляд этот принадлежит наёмнику. Неглупому и профессиональному. Наёмник знает, что я должен делать. Но он даже не собирается глобально диктовать весь образ жизни (спасибо, кстати, ему за это). Он всего лишь желает управлять моим состраданием. Он замыслил доброе. Он хочет лишить меня права на выбор индивидуальной/конкретной жалости. Он заранее решил, на что, и кому, и сколько (не менее, чем...) я должен пожертвовать. "Разве вам не жалко..." Он твёрдо верит, что сострадание должно осуществляться под контролем специально созданных организаций и тренированных людей, которые знают как, кому и сколько надо. Которые, конечно же, отщипывают/фильтруют мою жалость в денежном эквиваленте, которые становятся уверенными/оплаченными посредниками между несчастьем и ну, не счастьем, а отсутствием несчастья. Они подманивают примитивной, но притягательной мыслью - делать добро не напрягаясь, перепоручить сострадание, выгулять псинку своей жалости в специально отведённом для этого месте. Это безошибочный принцип использования чужой лени, лени неплохих людей, способных на абстрактное сострадание, но не желающих для этого совершать конкретные телодвижения. По сути, наёмники хотят выстроить жалость в оросительную систему и стоят, облокотившись о крантики, сверля взглядами мой затылок. Мне они противны. Жалость моя пересыхает, как слёзы.
       Несколько лет назад я было взял себе за правило жертвовать только религиозным организациям. Всё-таки вековые традиции благотворительности, надзор духовных авторитетов и тому подобное, казалось должны структурировать хаос растаскивания чужих денег. Конец этому заочному прекраснодушию положила мимолётная, но наполненная откровенностью связь с секретаршей одной слишком хорошо известной религиозной благотворительной организации. Контора эта помогала жертвам терактов. Это была парадная цель. А в чёрном ящике жалости проворачивалось, оседало и распылялось столько, что простодушная секретарша имела как бы вечно изумлённый и несчастный вид, даже какой-то обманутый и оскорблённый, что ли. Потому что она никак не могла понять - если те, кто живёт, приняв на себя бремя оговоренных религиозных рамок - воры, то как жить ей самой. Уверен, что связь со мной не оставила на её судьбе никакого отрицательного следа, ведь человек существует/оценивается относительно грехов других людей. Мы оба, на фоне её обстоятельств, выглядели тогда практически резвящимися ангелами. Надеюсь, что ей хоть немного помогла моя импровизированная теорийка о сантехниках от Галахи, не нашедших точных инструкций для регулирования денежных потоков между некошерными и кошерными евреями, возрадовавшихся этому и подставивших семейные кружки под подтекающие прокладки.
       Остатки (надо сказать, небольшие) сострадания я теперь прячу подальше и сую потихоньку в те руки, которые кажутся мне менее липкими. Милостыня - не мелкая взятка Богу, который, как известно, не берет ни взяток, ни пленных.
       Мне не хотелось бы противопоставлять моё сострадание - мести. Одно не искупает другого, не отменяет его и даже не идёт в качестве отступного. Я считаю (и почти себя в этом убедил), что моя месть не должна иметь с моим состраданием ничего общего. Они не должны соприкасаться/пересекаться/следовать одно из другого. Потому что, соприкасаясь, они взаимоуничтожаются, да ещё и отрывают от моей решимости куски. Этого нельзя допускать. Волчок сторожит мою цельность, охраняет горькое чувство мести, не дает вырваться состраданию, ходит меж их вольер, звеня ключами на ошейнике и выдыхая клубы пара в морозный воздух очередного хамсина. Да, всё изменилось. И теперь мы с Волчком научились презирать реальность, и их картина мира нас почти уже и не заботит - мы больше не относимся к ней с уважительной данностью, мы вешаем её на забор нашей базы и отрабатываем на ней стрельбу по мишени.
       Ещё, бывает, звонят по телефону сборщики не денег, но информационной подати. Этих телефонных мытарей я ненавижу больше остальных. То есть, не их самих, глупо же ненавидеть людей только за то, что они на восемь часов в день вынуждены/согласились функционировать по алгоритму чужой воли. Ненавижу я того социолога/пиарщика, который плетёт изгородь из вопросов так, чтобы загнать всю отару к нанявшему его стригальщику. Пожалуй, что после лести это самое опасное - осторожные вопросы, уже несущие в себе нужные ответы. Потому что так и плетётся эта сеточка для волос, сохраняющая причёску и опутывающая головы.
       Все остальные почему-то звонят на мобильник. Даже Клава, правда ей я всегда перезваниваю. А Волчок нервно реагирует именно на звонок мобильника, наверное потому, что чует в нём поводок. Он беззвучно скалится.
       Отец не звонит на мобильник из экономии. Или чтобы я лишний раз вспомнил, что он отказывается брать у меня деньги. Я это помню, уважаю его непреклонность, хотя в его случае гордиться тут нечем. С тех пор, как умерла в Суккот его вторая жена Ирина (кто-нибудь после этих детских сказок называет их мачехами?), отец звонил мне считанные разы - я действительно могу их сосчитать. Первый - чтобы сообщить о случившемся. Второй - чтобы рассказать, что надо делать французским властям с "обнаглевшими пэтэушниками, спустившимися с гор". Единственное, в чём он тогда со мной согласился - заменить горы на пустыню. Третий - он возмущался, что безумные израильские социалисты совсем уже рехнулись и выбрали лидером Красного Переца, тупого профсоюзного демагога. Четвёртый и пятый разы он звонил из-за Шарона, сначала, что тот тоже рехнулся - развалил партию и правительство и вот-вот развалит страну; потом - чтобы сообщить мне, что нами сейчас руководит человек с больной головой, "нет, ты не понял, с действительно больной головой, это сказал знакомый невропатолог с пятидесятилетним стажем, а он понимает, поэтому всё вот-вот пойдёт прахом". А позавчера он позвонил сообщить, что ему надоело одиночество и вообще всё надоело, что он уже продал квартиру, потому что "надо же что-то делать", а теперь ему негде жить, поэтому грузовик для перевозки вещей уже заказан и через неделю он переезжает ко мне, в Иерусалим, пока на обозримое будущее, а потом, если уживёмся, то и до конца, а если нет - то нет. В этом месте он смущённо хихикнул и спросил, старательно пряча неуверенность/безнадёжность, не возражаю ли я. Что я мог ему ответить? Я постарался не впустить в моё "конечно" нервного волчьего зевка, но смог ли...
       В этот раз звонила Ксюша. Она представилась, потому что я никогда не слышал её голос по телефону. Я растерялся. Она сообщила, что уже оформляет документы и скоро приедет на ПМЖ. "Тебе как, папа,- сказала она,- удобнее? Чтобы я жила с тобой, или могу к деду в О-фак-им поехать, раз он жив, вот же названьице, ага. Но удобнее у тебя, потому что всё же Ершалаим. Ты не бойся, я думаю, что это ненадолго, вряд ли мы уживёмся, я тут матерь порасспрашивала о твоём жизненном стиле, она, правда, партизаном держалась, но кое-что слила..." В этом месте она смущённо хихикнула и спросила, старательно пряча неуверенность/безнадёжность, не возражаю ли я...
       Итак, я становился семейным человеком. Так долго нянчимый своим одиночеством, я автоматически превращался в межпоколенческую прослойку, представителя средней возрастной категории, обречённого на типовую ответственность, от чего заранее содрогался. Я не люблю слоёных тортов и салатов, упорядоченных чужими руками. Особенно, когда меня делают прокладкой... И всё благодаря телефону. Высший Телемаркетолог все-таки втюхал мне живой товар по самое не могу/не хочу.
      
      

    16. Мне захотелось.

      
       Мне захотелось сбежать после переезда отца почти сразу. А через несколько дней появился и повод. Впрочем, зачем лукавить/смещать. Зачем пытаться казаться нормальнее перед самим собой. Для поездки в Европу мне не нужен был повод, потому что это была, по сути, неизбежная командировка. Я накопил около трёх тысяч условных единиц мести - больше, чем требовалось. Я даже локализовал значительную их часть в Европе. Командующие фронтами уже перешёптывались за моей спиной, не понимая моей нерешительности. И даже Волчок был на их стороне, чего раньше никогда не случалось. А преданность твоего зверя - это лучший индикатор происходящего с тобой.
       Сбежать же мне захотелось уже через несколько минут, можно даже сказать - сразу во время его переезда. Когда грузчики вносили в моё наконец-то ставшее опрятным логово полустёртые временем, потерявшие форму, но набравшие запах предметы, вещи, вещицы, вещички. Они, как увеличенные песчинки, засыпали пространство, выдавливая дребезжащий свет и нейтральный воздух, они наполняли квартиру духом немощи, ощущением чужого, ношеного, старого, мёртвого. Волчок задыхался. Отец сумел втиснуть в отданную ему комнату столько (мебель, книги, узлы, тюки, коробки, ящики, чемоданы, сундук с надписью "Ира"), что я сначала не понял где он собирается существовать, но тут же ощутил, что жить он будет вне этого склада, рядом со мной. Он даже в холле выставил в ряд несколько старых дубовых стульев - в детстве я с трудом их передвигал. Я было предложил отцу выкинуть ненужное сразу, минуя дом, но он испуганно посмотрел:
       - Ты что! Это Ира покупала! А вдруг мы не уживёмся, где я потом возьму...
       Нравящаяся мне раньше архитектурная откровенность моего жилища - исчезла. В нашем доме не было подъезда, как такового, а просто колодец двора, обрамлённый лестницами по стенам, поэтому входная дверь впускала двор прямо в холл, как бы проветривая пространство. А теперь и холл практически исчез. У нас появился коридорчик из рассохшейся этажерки с книгами, неопрятного холодильника, набитого старыми журналами и шкафа, за которыми размещалась вторая тумбочка с обувью и запахом чужих ног. Там же отец развесил верхнюю одежду, весело назвав это "чуланчиком". Свет мерк, одиночество рушилось.
       - Ты должен научить меня компьютеру,- потребовал отец.
       Видимо, я не удержал лицо. Потому что он обиженно добавил:
       - Ладно, не затрудняйся. Какой из тебя учитель. Не надо. Я просто буду сидеть рядом и сам научусь всему!
       Всю ночь я перегонял файлы в лэптоп, ставил себе на настольный комп Линукс, паролил всё подряд, отгораживал для отца загончик с Виндами и прикидывал где поставить для него новый компьютер. Приезд Ксюши придавал задаче грозную неопределённость. Уже на следующий день я застраховал имущество и решил, что до приезда Ксюши либо уговорю отца выкинуть барахло, либо устрою пожар.
       За несколько дней нашего сосуществования, я сформировал автопилот для общения с отцом. И всё равно, отец подгрызал моё время и силы, а я жалел их (надеюсь, незаметно). Ему всегда требовался оппонент (лучше - хронический). Но теперь он нуждался ещё и в человеческом/сыновнем тепле, которого у меня уже было совсем немного и которое я не успел научиться сочетать с хроническим оппонированием. Эту несочетаемость я осознал ещё с Натали, и вот теперь она вернулась ко мне (проблема, а не Натали, хотя и она тоже) в ситуации отягощённой, не снимаемой простым прикосновением.
       Многие годы отец существовал в другом мире с другой женщиной. А теперь, после смерти жены, он отращивал себе домик и считал, что прочность и уют его зависят от наличия рядом спарринг-партнера, готового на жертвенность (время, эмоции, мысли). Не желая признавать, что тянет руку за теплом/жалостью, он всё время рвался в дискуссии. Я всё чаще обнаруживал его за спиной, внезапно выкрикивающим мне в затылок какую либо рекомендацию/комментарий по поводу выхваченного с монитора. У него - мягкие тёплые тихие тапки. Я стал часто оглядываться. Я замышлял побег.
       Клаве я появляться у меня не рекомендовал. Она жила рядом, у старухи, за которой приглядывала (комната и питание входили в зарплату). Старуха тоже приглядывала за ней, поэтому я как-то снял номер в гостинице, Клаву это, кажется, не устроило. Видимо, не совпали какие-то культурные/коммунальные коды, но у меня не было желания прояснять. Я всё больше времени проводил с Натали.
       И вот, Натали пригласила меня в предсвадебное путешествие.
      
       СТРЕЛОК: Во бабы - бляди, да? Эх, гульнём!
       ПРЕСС-СЕКРЕТАРЬ: Что, неужели и на свадьбу пойдёшь?
       СТРЕЛОК: Не, на свадьбу - нет. Сдавать свою бабу другому - это капитулянтство. А до свадьбы - оттянусь по-полной!
       ИНТЕНДАНТ: Везти свою женщину на свадьбу к другому... Как-то всё это... опереточно.
       ПРЕСС-СЕКРЕТАРЬ: Оперетта - это правильно. Это концептуально. Париж-Вена-Будапешт... Какой у нас маршрут?
       СТРЕЛОК: Рекогносцировочный. Машину снимем. Хорошую. Эх, люблю рейды в тылу врага!
       ИНТЕНДАНТ: Женщина отнимает много времени. А также средств и прочих ресурсов.
       Какая с ней разведка?
       ПРЕСС-СЕКРЕТАРЬ: Женщина - лучшее прикрытие для разведчика.
       ИНТЕНДАНТ: Вы хоть понимаете сколько стран надо объехать?
       СТРЕЛОК: Во! Прокатимся до Парижа! А сколько стран, кстати?
       ИНТЕНДАНТ: Польша, Словакия, Венгрия, Румыния...
       ПРЕСС-СЕКРЕТАРЬ: Польша и Румыния нам не нужны.
       СТРЕЛОК: Почему? Польки мне нравятся, надо только на обратном пути... когда невесту на свободу обменяем.
       ПРЕСС-СЕКРЕТАРЬ: Не нужны. В Польше и Румынии у шефа многие погибли, много родственников. Не надо опошлять превентивную месть личными мотивами. Это утягивает её в конкретное прошлое, а мы мстим конкретному будущему.
       ИНТЕНДАНТ: Согласен. Всё равно остаются: Словакия, Венгрия, Австрия, Хорватия, Франция, конечно, да и Швейцария вполне заслуживает. Да и в Чехию хорошо бы.
       СТРЕЛОК: Отлично, пивка заодно попьём!
       ПРЕСС-СЕКРЕТАРЬ: Не понял, а Чехию за что?
      
       А Волчок радовался Хануке. Каждый вечер он, как ребёнок, требовал от меня зажигать соответствующее количество свечей/огней и выставлять их на окно, чтобы живой огонь отражался в зрачках тьмы, играл в гляделки со звёздами и показывал миру нашу решимость. Волчок вообще в эти дни был зачарован совпадением живого волчьего и игрушечно-волчкового. Он считал Хануку своим личным праздником, часто крутил ханукальный волчок и, когда выпадала буква "пэй", радостно притаскивал выпавший жребий мне на колени или прямо на "клаву". Было очевидно, что он подталкивает/принуждает меня к действию. Пока горели ханукальные огни, он танцевал какие-то шаманские боевые танцы, бил хвостом по полу, подвывал и клацал зубами. Я не мог отделаться от бредовой мысли, что когда я усну, он украдёт из морозильника припасённую для Нового года форель и швырнёт её мне в лицо.

    17. Мысленно я уже.

      
       Мысленно я уже был в Европе, но не смог не зайти к Клаве - она жаловалась, что какой-то тяжёлый шкаф мешал новой старухиной коляске проезжать к выходу, и приходилось перетаскивать старуху и выносить коляску, а не вывозить всё это разом. Но у меня было ощущение, что передвижка мебели всего лишь предлог. Близость нашего обитания вдруг стала заметной - я всё время сталкивался с ней то у дома, то во дворике, а недавно она вообще забежала "попросить соли, по-соседски" - об этом мне рассказал довольный отец, потому что Клава приходила, когда я был в "21-ом профиле". Отец сообщил, что рядом обитает бойкая бабёнка, она ухаживает за старушкой, и что он угостил её конфетами. Мне показалось смешным, что именно Клава принесла эти конфеты перед его переездом. Отец, увидев мою улыбку, приобиделся.
       В общем, Клава кружила вокруг. Возможно, встречи с Натали как-то метили меня, хоть я и следил, чтобы её длинные рыжие волосы не оставались на свитере.
       - Старуху я предупредила,- прильнула ко мне Клава (мне показалось, что она принюхивалась, да мы оба принюхивались - нефть, нефть),- а то она сегодня активная, даже требует на тебя посмотреть.
       - А кто я?
       - Да я ей сказала, что ты просто так сосед,- хихикнула Клава,- но она не верит. Старуха-то тёртая, хотя и чокнутая.
       Я тоже ей не поверил. Скорее всего, я был ухажёром. Сумасшедшая старуха, да ещё говорящая по-русски - отличная "наперсница затей". Не для меня, конечно - я боюсь старости и тел, где она концентрируется, а ещё больше - мозгов. Вернее, не боюсь - нелепо бояться неизбежного, просто избегаю дум о ней - нелепо думать о неизбежном. Старость подкрадывается из-за спины и у неё мягкие тёплые тапки.
       Сначала старость поворачивается к тебе гурманством/эстетством, медленно растущим, как доброкачественная опухоль, всю жизнь и постепенно вытесняющим всеядность. И этим она пытается нравится, это протягивает бредущему к обрыву, этим она отвлекает и развращает опустившиеся умы. Но есть и второе сильнодействующее средство. Именно второе, поскольку идёт следом и затягивает в свой эгоизм позже. Оно называется - свобода. Когда старость, осознав себя, начинает жить для себя, для своих сумасшедших/старомодных вкусов, своего смешного эстетства/неопрятности, своего одиночества/общительности; когда она перестаёт оглядываться на глаза, в которых отражается (угасающее зрение), когда она перестаёт вслушиваться в шёпот за спиной (угасающий слух), когда она верит только себе (угасающий стыд).
       Старческая отвратительная бессовестность - это, по сути, одно из высших проявлений свободы. Это прощальный подарок от жизни. Надо научиться наслаждаться им, доводя/шлифуя эту свободу до абсолюта. А главное - забыть о расплате, о том, что за "не должен" всегда наступает "не можешь". И в этом смысле вокруг меня слишком много молодых стариков самого разного возраста. Возможно, что и весь мой древний народ норовит насладиться ранней старостью. И сам я не молод, не молод... Я ведь уже свободен от молодёжного страха случайной нелепой смерти. И народ мой, кажется, тоже. Потому что в старости не бывает случайной нелепой смерти.
       Клава заметила и истолковала мою задумчивость:
       - Не бойся, котик, глуховатая она. И телевизор же там у неё...- раскинув руки, она отмерила в пространстве размер экрана. С хорошую щуку.
       - Клаудия! - сухой распадающийся голос из комнаты перекрыл телевизор,- Это он? Идите уже сюда!
       Мне нравится акцент здешних русскопомнящих стариков. Он жёсток и упрям, он медленно спотыкается на каждой второй согласной, но упорно перекатывает её камешек в удобную мягкую ямку огласовки, он выстраивает естественные извивы языка в стройную шеренгу, обувает в кирзу и заставляет неуклюже, но согласованно маршировать на благо общего дела. Так я чувствую. Реликтовый акцент.
       - Вот же злыдня! - отшатнулась Клава,- Слышишь? Это она по полу клюкой молотит! Опять по телику её старых врагов показывают... Берта, не балуй! Конфет не дам! - вдруг завопила она, потом снова прильнула ко мне и ласково пояснила,- Я её от телика отодвинула, чтоб экран не разбила, и ковёр подкатала, чтоб не подъехала... Так и живём. Я им сказала, детям её, чтоб конфет побольше купили, она же жутко любит шоколадные, хоть чуть утихает, они и натащили коробок... Да не обращай внимания.
       Я улыбнулся, вспомнив отца и круговорот конфет. Снова не к месту.
       - Шантажистка, кибенемат! - крикнула Берта и замолчала.
       Всё это слегка давило, но не удивляло, это входило в комплект старости. Поразил меня даже не Бертин размер - усохшей козы, не её цвет - белый, а её неподдельная/чистая ярость, которая выходила из неё толчками, как кипяток из гейзера, спонтанно, искренне, с каждым ударом тростью по паркету - да, в этой квартире был потемневший, старый, видимо дубовый паркет, на котором белая хрусткая полупарализованная Берта особенно выделялась и, лишенная человеческой пластики, дёргалась заводной куклой.
       Я вопросительно кивнул на огромный плазменный экран, на котором жестикулировал и артикулировал чёрно-белый Бен-Гурион. Клава вздохнула, пожала плечами и покачала головой. Было ясно - она уже проторила тропку между скандалом и скандалом и знала, что телевизор выключать нельзя. Изображение утратило историчность и обрело цвет. Берта тут же отвернулась от красочной ведущей.
       - На! - сладко улыбаясь, Клава протянула старухе большую конфету и, пока та переключала внимание, выхватила трость из ослабившей хватку лапки.
       Берта, причмокивая, оглядывала меня. Конфета бешено вертелась у неё во рту, продавливаясь сквозь белый сдувшийся шарик щёк то тут, то там, словно голова старухи была беременна кем-то/чем-то маленьким и активным, и этот кто-то/что-то рвался наружу через измазанный шоколадом рот, пиная преграды.
       - Хороший,- сказала вдруг Берта. - Большой. Как Вайцман. Кому ты будешь голосовать, парень?
       - Не знаю,- честно сказал я. - В этот раз вроде и не за кого.
       Старуха одобрительно закивала:
       - Я не буду голосовать.
       - А что ты будешь делать, Берта? - спокойным дружелюбным голосом спросила Клава, корчась за её спиной от смеха.
       - Ненавидеть!
       Волчок, скользя по паркету, осторожно приблизился к инвалидному креслу, лизнул сжатый костлявый кулачок и лёг к её парализованным ногам.
      
      

    18. Я положил на.

      
       Я положил на её затылок руку и почувствовал, как он чуть вдавился в ладонь, словно самолёт уже начал ускоряться, но он пока только выруливал на взлётную полосу. Я сидел в потасканном 737-ом Боинге "Эр Словакии" рядом со своей женщиной/чужой невестой. Ненавистная двойственность приблизилась ко мне, повлекла за собой, а значит, вроде бы побеждала. Однако, победить она не могла, поскольку вся эта ситуация воспринималось мною глухо, как удары мяча за стенкой. Не слишком мне это досаждало, разве что немного будоражило, да и то неясно чем - то ли обидой, что Марсель крадёт у меня Натали, то ли щекочущей новизной ситуации - я краду у неведомого Марселя (из-за неведомости, имени и двусмысленности, он представлялся мне то разгульным морячком, то белым мимом) пару недель с его невестой (ну конечно, "Кража Натали").
       Главное, я был достаточно сосредоточен и полон однозначной решимости оптимально провести время, уместив в нём и ориентирование на местности, и тягучую романтику расставания, и драйв загула. Последний (в полном смысле) мы начали уже на Новый год в Емин Моше, вдвоём, под русскую водку каких-то новых сортов из русского магазина - Натали желала русского антуража, чтобы уже доесть его, насытиться, объесться раз и навсегда, а лучше, чтобы до тошноты. Я её не то, чтобы до конца понимал, но не возражал - каждый имеет право выбирать как ему прощать и прощаться. Да и не верю я в универсальные лекарства. Мне тоже не мешало попрощаться с Натали и с собой. Мы встречали год, в котором ей предстояло сыграть свадьбу, а мне - в игру, которая совсем не игра, и это было бы слишком мелодраматично, не будь просто совпадением.
       Разруха отъезда превратила вольный уют её логова в беспризорность общежития. И весь наш а-ля рюсс смотрелся случайной советской снедью из праздничного набора, под которую хотелось подстелить газетку. Даже компьютер был похож на побитую собаку - поджав шнуры, он серел на столе, с которого исчезли фотография жизнерадостных родственников, дисплей, клавиатура, привычные журналистские причиндалы. Возможно, я был не просто интимным гостем на прощании Натали с независимой жизнью, а соучастником, приглашённым на место преступления - справить тризну по убитой нами журналистской карьере. Ну да какая разница, траур не предполагался. В отличие от её свадьбы, про которую я не знал ничего, здесь я был вполне информирован и удовлетворён.
       Вытаскивая из трёхлитровой банки солёные огурцы то для себя, то для меня (моя кисть не пролезала в горлышко), Натали предложила "беззаботничать" и странствовать так, чтобы запомнилось обоим навсегда, но ни один из нас не смог бы это повторить ни с кем другим. Она не дала мне открыть шампанское перед Новым годом по-Москве, а увлекла на тот самый, выходящий на Старый город балкон и не без труда разбила бутылку о перила под бой Курантов. В пене от бешеной лозы, но без порезов, мы вернулись к водке и икре, которую, правда, за неимением блинов клали в питы.
       "Здоровья тебе в новом году!" - пожелал я отцу по телефону, он обиженно засопел, буркнул неразборчиво "спасибо" и швырнул трубку - отец считал, что я предал его новую жизнь уходом из "нашего" дома на новогоднюю ночь. Он не знал ещё, что я предал её раньше, когда отрёкся от ответственности за близких и решил расплатиться/искупить самим собой свой нарывающий индивидуализм - это был секрет.
       Клаве я тоже зачем-то позвонил, поздравил. Слова её были студенисты, а голос подрагивал, как тот холодец, которым меня приманивали на праздник. Я, уже спьяну, назло попросил передать трубку Берте. Старуха приняла поздравление как должное, ничего не сказала про "святого Сильвестра", а лишь пожелала мне не жить так долго, как она. Я искренне пообещал.
       Два часа до европейского Нового года дались нам легко и радостно. Мне давно не было так просто, потому что отсутствие общего будущего порождает особую, чистую и радостную простоту настоящего - ощущение мне в общем-то не свойственное и не испытанное в полной мере раньше. Отсутствие будущего жило вокруг, декорировало реальность: полупустая уже квартира, жалкий эндшпиль покидаемого жилища, полузаполненный чемодан. Единственным ярким пятном жизни был бодрый телевизор. А самое главное, это кратковременное отсутствие будущего вдруг позволило мне уйти от мести в самоволку и возрадоваться. Ведь месть прошлому и настоящему с известного времени казалась мне банальной/пошлой.
       Ну да, выпито было уже немало - Натали распустила свои длинные лисьи волосы и была похожа на интеллигентную веснушчатую ведьму, пьющую и хитрющую. К парижскому Новому году, мы, довольно уже обнажённые, проигравшие друг другу почти всю одежду, сидели на грязноватом бирюзовом ковре, голосили мантры и хлопали то очередную рюмку, то в ладоши.
       Перехватив мой волчий взгляд, Натали вдруг вскочила, взметнув рыжие лохмы, на мгновение словно прожгла ими воздух и, подскочив к компьютеру, потребовала жертвоприношения. Она вот прямо вот сейчас должна была утащить эту слишком возомнившую о себе серую тумбочку в Геенну огненную, чтобы там её сжечь, принести в жертву этого журналистского божка и тем самым зафиксировать один период своей жизни и обозначить точку отсчёта для другого. Я с трудом уговорил её ограничиться сбрасыванием преступного параллелепипеда с балкона, вниз, на каменную дорожку, освящённую её подошвами. Мы, не одеваясь, вышли на балкон и совершили этот ритуал расставания. Мне было весело, да и Натали смеялась. И обоим нам было не холодно.
       Утром я ушёл не привычной улочкой, а как бы затянул петлю следа вокруг её дома - по той самой мощёной тропинке, мимо жертвенного компьютера. И Стрелок, по праву левита, выдрал из жертвы лакомый хард. За оставшееся до вылета время Интендант успел прибрать информацию, а Пресс-секретарь - не только оправдать сомнительный поступок, но и порассуждать о зависимости между повышением технологичности носителей информации и снижением моральных принципов.
       Двойственность нашей с Натали ситуации как нельзя больше подходила к расползающемуся европейскому антуражу, с этой точки зрения всё было правильно и логично. Запутав клубок наших отношений, мы, кажется, не знали (да и не хотели) что с ним делать, поэтому предпочли просто закинуть под диван и теперь двигались по короткой оставшейся нити, в обратном направлении - из "времени обнимать" к "времени уклоняться от объятий". Конечно, это довольно забавный/уничижительный этап - уклонение от объятий. Уклоняющийся от объятий мужчина смешон по определению.
       Я смотрел на стюардессу. У неё была та же проблема - она тоже боялась быть смешной, пусть не по определению, а всего лишь по функции/ситуации. И ей это тоже не нравилось, и она это тоже пыталась не показывать, но получалось не столь изощрённо, как у меня. Она, смущенно улыбаясь, переводила содержание инструкции по технике безопасности на язык жестов, явно ощущая их нелепость, но и как бы приглашая поиздеваться вместе с ней над составившими эту бесполезную инструкцию идиотами.
       - У нас будут проблемы с отелем,- сообщил я Натали.
       Она рассмеялась:
       - Тогда почему ты не заказал отель заранее?
       - Тогда я не знал.
       - А когда узнал?
       - Сейчас.
       - Пижон. Что ты имеешь в виду?
       - Что в отелях не будет мест. А когда найдутся, то не будет горячей воды, или сток будет засорён, или не будет туалетной бумаги, а когда её принесут, она окажется обёрточной...
       - Ясно. Ты боишься летать на самолётах. Какие ещё ужасы ожидают нас, если выживем?
       - Пустяки. Нас часто будут обсчитывать.
       - Только если долетим и не разобьемся.
       - Я не боюсь самолётов.
       - А чего ты боишься?
       Ладошка у неё оказалась влажная и прохладная, как нос щенка. Натали боялась летать на самолётах. Я улыбнулся:
       - Слова из трёх букв.
       - Подожди, не говори! Русское, да? Значит - не секс. Сейчас... есть у вас про это такой анекдот... Мир! Тоже не то. Суд?
       - Это не существительное. Это наречие.
       Раньше мне так нравилось смотреть на лицо Натали, когда она охотилась за словами. Ничего не изменилось, мне это продолжало нравиться. У неё менялась посадка головы, словно она тянулась в неведомые сферы и плывущим каким-то взглядом вчитывалась в видимое лишь ей. И лицо приобретало утрированную индивидуальность.
       Натали вздохнула:
       - Ладно. Но не сдаюсь, нет. Буду думать. А скажи-ка, откуда вдруг выпрыгнул этот твой бытовой пессимизм?
       - У нас тайный язык знаков,- я кивнул на уходящую стюардессу.- Она показывала как надевать спасательный жилет совсем не так, как, скажем, стюардессы "Эр Франс".
       - Глупости, никакой разницы.
       - Ну что ты. Ваши стюардессы несут народу знание о правильной безопасной жизни на вверенном им участке. Они выполняют миссию по спасению жизней. А эта вступала с нами в заговор по пониманию необходимых глупостей.
       - Ты хочешь сказать, что французская стюардесса тянется к своей высокой миссии, а здешняя показывает насколько она выше этих глупостей?
       - Умеешь ты взять интервью,- оценил я.- Сформулировать чужие мысли лучше и короче - это не каждому дано.
       Натали кивнула:
       - Да. Но при чём тут отель?
       - Социализм - это такой клубок серых спутанных ниток. Потянешь конец - вытащишь цепочку характерных проблем. Специфическое отношение к своей работе - это как раз конец ниточки.
       - Красиво,- усмехнулась Натали.- Ты правильно делаешь - выезжая заграницу надо растормаживать воображение.
       Меня почему-то раздосадовало, что она мне не поверила, вернее, что не пожелала полагаться на мои выводы/интуицию.
       - Выезжая заграницу надо растаможивать воображение,- буркнул я, не без злорадства.
       Я был уверен, что Натали не знает этого слова, а следовательно - меня не поймёт. А если бы и знала, всё равно бы не поняла. Оказывается, у разведчика существует одна хроническая радость/удовольствие - сознавать, что он как одна большая дуля в костюме. Разумеется, растаможивать воображение мне было незачем - я вывозил свои планы/оружие возмездия контрабандой. Уверен, что они тянули уж никак не меньше, чем на несколько килограммов урана, обогащать который я собирался всем тем, что наберу в Европе.
       А вот Волчка я в Европу не взял. По нескольким причинам. Во-первых, я находился в разведке, и зверь ярости, ненависти и силы мог меня выдать. Во-вторых, никогда не знаешь, какие запахи подстерегут тебя в отеле, а непредсказуемость реакций мне была не нужна. И самое главное - Волчок не проявил желания ехать со мной. С того момента, как он лёг у парализованных ног Берты и, не мигая, уставился на экран телевизора, я его больше не трогал, так и уехал без него в аэропорт. Я был уверен, что он проведёт время не зря.
       После того, как я передвинул шкаф, меня угостили чаем с теми шоколадными конфетами. Берта оказалась в элитарном клубе не удивляющихся, что я пью чай с солью. Она лишь приказала Клаве достать из буфета большую солонку. Мы с Клавой молчали, а Берта всё штопала суровой ниткой своей судьбы расползающуюся историю нашей ещё молодой, но уже опускающейся/опускаемой страны. Берта торопилась, захлёбывалась, словно боялась забыть окончание каждой фразы. Усталая тонущая память старухи уже не хранила все стежки, но мне хватило нескольких узелков, чтобы ощутить хроническую горечь "сионистских меньшевиков". Берте досталась и британская тюрьма, куда её сдали свои/чужие ("гегемоны Бен-Гуриона, такие цепные пролетарии"), и участие в терактах ("сказали мы англичанам, что будет бомба, но они думали, что это халоймес и не ушли..."). Она вспоминала своего дружка Вилли, добровольца из Америки, который, когда ему приказали бомбить "Альталену", не просто отказался выполнить приказ ("заберите ваши сраные приказы и проглотите их! Кибенемат! Я что, прилетел сюда убивать евреев?!"), но и пообещал, что пристрелит любого лётчика, который согласится ("ни один лётчик не полетел бомбить евреев на корабле, так эти мамзеры стали искать палача на земле и нашли этого Ицика Рабина из ПАЛЬМАХа...").
       Но мне показалось, что даже не сами события питали её ярость, а то, что вся жизнь прошла среди врагов - одни были за бруствером, это заряжало, а вот другие - в самом окопе, это изнуряло. А может то, что её непреклонная честность всё равно заросла чужой ложью, как зарастает старческий глаз катарактой/бельмом. Я почти чувствовал, как волны каждой следующей алии разбавляли свидетелей, смывали правду и обкатывали/сглаживали острые камни истории, превращая их в гальку официоза...
       "Все мои три мужа были аидише бандитен,"- хвастала старуха и приглядывалась, словно решая, тот ли я, кому следует выдать секрет "трех карт". Она словно подозревала меня в том, в чём никак не могла меня подозревать. Впрочем, она могла просто подозревать в этом всех: "Я была жената за всеми тремя главными боевыми организациями. Хаим был в ЛЕХИ, Игаль - в ЭЦЕЛЬ, а мой сумасшедший Дани так даже в Хагане, а что делать".
       "Берта, сколько тебе лет?" - кажется, Клава обиделась, что я тратил время и эмоции на старуху. "Мне сорок килограмм. А тебе?" - отрезала старуха, брезгливо пройдясь взглядом по Клавиным округлостям. "Хватит, Берта, угощать его! Эфраима будет тошнить от конфет!" - вспыхнула Клава. А Берта тут же пообещала не понятно кому из нас троих/четверых: "В тошноте своей вытошнишь ты сначала желудок, потом сердце, потом лёгкие, а потом и всё остальное..." В общем, мне было с кем оставить Волчка.
       Предсвадебное путешествие началось. Самолёт разворачивался над Тель-Авивом, из-за блестящих на солнце солнечных батарей город казался присыпанным алмазной крошкой, об которую обдиралась наша тень. Почти сразу появилось море и потянулось серо-синей металлической поблёскивающей массой внизу, мелко трепыхаясь, как стая задыхающихся рыбёшек в поднимающейся сети. А алмазные крошки остались саднящим предчувствием, что многое придётся содрать/стесать с собственной сущности.
      
      

    19. Я мёрз и.

      
       Я мёрз и торжествовал. Натали мёрзла и злилась.
       Аэропорт Братиславы напомнил мне о родном областном центре и так же не подходил для мегатеракта, как снятая мною "Шкода" не тянула на свадебную/предсвадебную карету. Зато мы оказались в центре города даже раньше, чем я освоился с незнакомой машиной. "Ухнули, как камень в омут",- неодобрительно сказала Натали, оглядывая плохо освещённые холодные улицы нелюдного вечернего центра Братиславы. И действительно, траектория наших поисков ночлега была словно расходящиеся круги от брошенного камня - отдаляясь от центра, мы пытались выцедить хоть какую-то информацию, но хмурые редкие прохожие не отвечали на вопросы, шарахались. Моё торжество, достигнув пика между третьим и пятым отелями, ближе к седьмому стало омрачаться, мне надоело, мне ужасно всё это надоело - быть умным, но бездомным, это приятно лишь то небольшое время, пока подтверждаешь собственное предвидение. Пессимизм дарит радости регулярно, но ненадолго.
       - Приятно быть умным? - констатировала Натали, выходя из очередной гостиницы.- Какого чёрта они не строят достаточно отелей?
       - Я тебя спасу,- вдруг пообещал я.
       И постарался не заметить, как заблестели её глаза. Я вернулся в гостиницу, рассказал портье, что у нас предсвадебное путешествие. Свободного номера, как ни странно, у него действительно не было, но за умеренные деньги (успел отвыкнуть давать деньги не за оказанную услугу, а для того, чтобы её получить) он сделал несколько звонков, пока не договорился с кем-то о номере, мне уже было всё равно - где и каком.
       Это было хорошее вложение денег - на всём постсоциалистическом пространстве Натали оставалась "капитанской дочкой", послушной девочкой, желавшей общаться с миром исключительно через посредника. Это было удобно, потому что рекогносцировка с "лилябриком" хаотична и занимает уйму времени. Я, правда, успел настолько привыкнуть к её способности быть такой, как я хочу, что не связал причину со следствием до самой Австрии, когда ей вдруг резко потребовалось недополученное за все эти дни.
       С запиской от "иваниваныча", мы попали в двухкомнатный "тренерский" люкс какой-то спортивной гостиницы, довольно далеко от центра. С балконом, хрустальными рюмками, дубово-кожаной мебелью, огромным телевизором, принимавшим единственную программу на словацком. Две крупные, безукоризненно застеленные белым кровати стояли почти рядом, неустранимый зазор между превращал их в два редко посаженных резца. Занавески в ванной не обнаружилось, крючков для полотенец тоже. Телефон был внутренний, без выхода в город и мир. Сток оказался засорён в меру, туалетная бумага - той самой, ностальгической. Открутив горячую воду и задумчиво держа ладошку под струёй, Натали вскоре стала истерически смеяться - вода была еле тёплая, но это нам не помешало.
       Утром я впервые понял, что мне некуда сбежать от Натали. Я всегда уходил от неё по утрам, стараясь успеть, пока она спит, чтобы не натыкаться своим недобрым утренним хаосом на её радостное тепло. Теперь я должен был стараться структурировать утренний хаос ускоренно, а значит - не вполне качественно. Чем это могло отозваться впоследствии было непонятно и немного пугало.
       Хорошо хоть, это первое совместное утро отвлекло/развлекло нас (или только меня?) мелким снегом, словно бы предпочитавшим раствориться в воздухе перед самой землёй, чтобы не падать в грязь, и мне было приятно дышать этой холодной влагой.
       Братислава не понравилась мне ни как туристу, ни как террористу/антитеррористу. Остатки средневековья - слишком невыразительные для столицы всего Венгерского королевства. Улицы - слишком провинциальные для столицы европейского государства. Мы постояли на каком-то невзрачном мосту через Дунай, разглядывая архитектуру областного центра и пресловутую золотую подушку с короной на шпиле святого Мартина, попили пивка в паре случайных заведений (конечно обсчитали), сфотографировались: я под указателем "Жидовская улица", Натали - у вылезающего из канализационного люка доброжелательного железного сантехника. Но всё это без подъёма, хотя Натали поначалу и старалась пробить/прогрызть мою сконцентрированность. Наконец, уже под почти нормальным снегопадом, упорядоченным ветром, мы не без труда отыскали нашу припорошенную "Шкоду-Октавию" и двинулись дальше.
       - Куда мы? - спросила Натали.
       - Вниз по Дунаю.
       - Почему?
       - Будем плыть по течению. Если ты не против.
       - О! - обрадовалась она.- Будем как бумажные кораблики! Как твой называется?
       - "Назойливый",- мстительно сказал я, вспомнив её статью.
       Но Натали не среагировала, а попросила:
       - Назови теперь мой.
       - "Прогрессивный",- не удержался я, зачем-то кормя эту слишком мелкую месть, на которую даже слово "месть" тратить нынче стало смешно. Что-то, всё-таки, подтекало в душе, капало. Надо закрутить, лишнее.
       Натали пропустила мимо ушей. Ещё какое-то время (небольшое) я раздумывал - нарочно или не заметила. Потом мы пересекли венгерскую границу, где мой израильский паспорт пытались листать не задом-наперёд и даже, с напряженными лицами, задали какие-то лишние вопросы, а это значило, что к нам тут ещё не привыкли и обращают повышенное внимание (плохо, обязательно запомнят, когда дело дойдёт до дела, впрочем, у большинства моих должников мести - европейское или российское гражданство).
       В Венгрии моё настроение чуть улучшилось, неясно с чего - вроде погода не менялась. Натали это сразу почувствовала и решила со мной поиграть. Или не решила, я так и не понял, почему она вдруг бесшабашно заявила, что не знает, да и знать не хочет куда мы едем и где сейчас находимся, потому что, в любом случае, это - между простотой и воровством. Я кивнул. И не стал втягиваться. Она была права, именно там мы и находились - между простотой и воровством. Но мне казалось, что ей меньше всего должно хотеться это обсуждать. Я заранее очертил меловым кругом тёмные темы и теперь раздумывал - протыкать ли дутый пузырь деликатности (вместе с деликатностью из таких пузырей вытекает немало гноя и желчи). По всему выходило, что не надо. Тем более, что воровство/похищение - это так и было, но какое-то игрушечное, временное, скорее двухнедельный заём (а иного, может быть ожидаемого от меня воровства/похищения, я не планировал, не планировал). Простота же моя была фальшивой.
       До Будапешта мы не доехали. Немного, ровно столько, чтобы засветло найти ночлег в каком-нибудь приятном месте, а не напрягаться ("ненапряг дорогого стоит" ? Косинуса) со столичными отелями. На нашем (правом) берегу Дуная подвернулся городок Сентендре. И как-то удачно всё совпало. Вдруг прекратила сыпаться с неба влажная перхоть, облака разомкнулись, жбан последнего дневного светлого пива окатил узкие улочки, и мы как будто и впрямь захмелели от застигшего врасплох жёлтого, розового, бежевого, светло-коричневого, охристого, оливкового... любимые цвета Натали. Она распустила рыжие волосы, и городок превратился в её спальню на втором этаже. Я шёл по брусчатке узких наклонных улочек и улыбался дурацкой мысли, что и душа может становиться топлёной, менять цвет...
       Первый попавшийся пансион был именно таким, как хотелось, или мы уже воспарили в то состояние, когда естественно считать любой пансион тем, чем хотелось. Наш был преисполнен провинциального, абсолютно самодостаточного в своей пошловатости уюта, который даже с незатейливых открыток проползает в человека жаждой покоя и очага. Мы бросили вещи к кривоватым ножкам кровати и жадно бросились за ускользавшим солнцем. Тут же променяли его на последнюю дегустацию в погребе винного музея и проскользнули в захлопывавшуюся дверь музея марципанов.
       - Вина - дрянь, но это очень, очень хороший городочек! - говорила Натали за ужином. - Здесь мирно уживаются венгры и сербы, то есть католики и православные. Вот вам надо бы и поучиться...
       - Ну да,- не смог не ответить я,- здесь мирно уживаются друг с другом христиане. Часть из них, я о сербах, сбежала сюда от мусульманской резни. У них тоже не получилось мирно ужиться с мусульманами. Угадай, какое здесь ключевое слово?
       - Ладно, ладно, всё... Давай просто сойдёмся на том, что нам сегодня невероятно повезло... или ты знал об этом месте заранее?
       - А тебе больше нравятся умные или везучие?
       - Мне нравится, когда везение - это награда за продуманные действия.
       - Было бы везение, а объяснить его обдуманными действиями - дело нехитрое.
       - Ты мастер всё объяснять, да?
       Я скромно промолчал.
       - А я тоже мастер всё объяснять! - объявила Натали.- И, кстати, не боюсь это делать. Особенно, когда спрашивают.
       Я отхлебнул из бокала, раздумывая над тем, что она сказала. Вины никакой я за собой не чувствовал, но возникло неприятное ощущение, что ужин может быть испорчен.
       - Ты ведь знаешь, что за весь день ни разу меня ни о чём не спросил?
       - Да?
       - Ну наконец-то! Я задала тебе за это время сотни вопросов! И что?
       На этом кайф свернулся, как напуганный ёж.
       - Только не вздумай делать вывод, что ты мне не интересна,- поспешно/испуганно сказал я, уловив, куда выведет кривая.
       Натали горько усмехнулась:
       - Что поделаешь. Это нормально. Все люди делятся на тех, кто становится со временем интереснее или неинтереснее.
       Натали осторожно поглаживала свою шею, словно примерялась - не удавиться ли. Когда девушка рассеянно трогает шею, она думает об ожерелье. А женщина средних лет - о старости. Женское старение - это очень интимный процесс, в который не стоит лезть грязными руками. Это уход с повреждающейся поверхности внутрь себя.
       - Скорее, на тех, кому со временем становится интереснее или неинтереснее,- смягчил я.
       Она одобрительно кивнула, отвлёкшись от основной линии набрякающего скандальчика.
      
      

    20. Я повернул.

      
       Я повернул голову и увидел в неспешно приближающейся моторной лодке романтичную арабскую парочку. Усатый жилистый араб на корме и стройная, как бы облитая черным хиджабом головоспина девушки. Арабка опустила руку в воду, словно за какой-нибудь украинской кувшинкой - общеженский наднациональный жест/грация. Затем стала медленно клониться к воде, спиной, да и плюхнулась в зимнее море, махнув на прощание небу/мне ластами. Я остро порадовался, что не успел ничего брякнуть Натали об "арабах", оказавшихся обычными хорватскими ныряльщиками - насмешек над моими арабесками хватило бы до Парижа. Это мог быть "золотой укол" всему, что я говорил и доказывал в наших иерусалимских спорах, да так и не смог доказать. Для уничижения/уничтожения моей картины мира было бы достаточно приписать мне какую-нибудь смешную арабофобию. Только и всего. Наши взгляды/идеи так же уязвимы, как наши тела.
       Мы уже с четверть часа провели на внушительной каменной плите/площадке, почти вровень с морем, и маленькие волны, дожившие до берега, играли с нашим камнем в волнорез, как большие. Обнаружили мы эту плиту вчера ночью, сразу после приезда. Белые пластиковые стулья приманили нас вниз своим почти люминисцентным свечением на чёрном камне, и мы долго сидели обнявшись, прихлёбывая кубинский ром, словно два пьяных, забивших на всё капитана, ждущих чьё судно первым уйдёт под воду. А лунные рыбы клевали с той стороны моря свет лунной дорожки, дёргали его снизу.
       Сегодня, при свете, каменная плита словно бы налилась свинцом и стала серой, серьёзной и чужой, занятой своим важным морским делом. Стулья тоже куда-то исчезли. Зато стал виден изрезанный гористый берег, похожий на отару - снизу из воды торчали лысые копыта скал, а выше курчавилась шерсть леса.
       Наконец, Натали надоела наша мокрая статика, и мы поднялись по ржавой, напоминающей пожарную, холодной лестнице наверх, на променад Франца Иосифа. Мы весь день гуляли по этому 25-километровому автобану для пешеходов, может быть лучшему памятнику австро-венгерской монархии. Безумный променад, повторяя вычурную береговую линию, петляя, нависал одним боком над морем, врастал хлипкими лесенками в интимные природные купальни, а вторым боком тёрся о скалы, пряча в нишах кафе, туалеты, скамейки, ларьки; жался к отелям, пансионатам, санаториям, виллам, а чаще - просто к соснам и скалам.
       Ещё утром со мной произошло странное - обычное утреннее мутное недоумение свернулось, как белок, под лимонным соком низкого солнца, выдавившегося на Адриатику и блюдо креветок. Утро мы начали в пахнущей одновременно и сырой, и жареной рыбой рыбацкой деревушке - скопище скворечников на крутом склоне. Там мы обнаружили "рыбницу" - лавку с утренним уловом, в который можно было тыкать и вскоре получать это в жареном виде, в оливковом масле, с чесноком, в пряностях, с пивом. Сидя на простых деревянных табуретках, пачкая пальцы, рты и носы в креветочном, кальмарном, рыбном, мы казались (и себе, и друг другу) преисполненными той смачной беззаботности, которая часто обрывается в никуда...
       Когда мы, подустав от каменной тропы (а может уже и друг от друга), довели паузы до периодов, годных для размышлений, я стал рассуждать о всякой дряни, которая достается "в нагрузку" тому, кто берёт на себя ответственность. Балласт этой дрянной нагрузки никогда не даст, как ни раздувай самомнение, подняться над собой. Ответственность - это не путь к моральному совершенству, за ним отправляются в другие "качалки".
       Я не знаю стою я выше или ниже других. С некоторых пор я функционирую в другой системе координат, двигаюсь по другой оси. Но я знаю, что стою там, откуда видно. Кто дал мне право на ответственность? Никто. Потому что это не право, а обязанность. Перед собственным разумом, перед коллективным распадающимся разумом моей стаи/цивилизации. Я сознаю, что война за собственный (наш) разум - самая сложная и почти безнадёжная. Но я нашёл в себе силы/ответственность не только вести её, раздуть, отцентрировать, но и увести будущие военные действия с театра Восточной Европы.
       Я умею признавать свои ошибки. Это первое, чему нужно научиться, воюя за свой разум. В каком-то смысле я находился на ничейной земле. Полуостров Истрия принадлежал слишком многим, чтобы принадлежать Западу или Востоку - Австро-Венгрия до Первой мировой, Италия до Второй мировой, потом недосоциалистическая Югославия, теперь недокапиталистическая Хорватия. И состояние/стояние на ничейной территории помогало мне выстраивать увиденное/выхваченное за последние дни. Получалось, что Восточной Европе мстить глупо. Да это вообще было глупо изначально, я ведь не занимаюсь конвенциональной местью. Ею занимается/не занимается история. Как ни странно, Восточной Европе уже отомстила моя бывшая, ныне не существующая родина. А превентивную месть эти страны ещё не успели заработать. Я же сбился со следа, оставшись без Волчка, попытался следовать логике, а не чутью/ненависти. И ошибся. Какая может быть ненависть к странам-баракам бывшего социалистического лагеря.
       - Я озябла! Куда мы завтра? - обернулась Натали.
       - Завтра? В Вену. Ты не против?
       - Я хронически за. Соскучился по Дунаю?
       - Нет. Это не то слово.
       Я неудачно сформулировал - она резко развернулась. В глазах её взыграло то самое любопытство, про которое я уже знал, что от него нет спасения. Если в Натали и было хоть что-то безжалостное, то вот это любопытство. Она взяла меня под руку:
       - Я заметила! У тебя к Дунаю какое-то особое отношение! Почему?
       - Потому что Дунай - это великая антисемитская река,- признался я, так как достойное враньё не пришло в голову, да и какая разница.
       - Кто бы мог подумать! - вскинулась Натали. - Река тебе что сделала? А море как к евреям относится? А солнце?! Слушай, что вдруг? Тебе не свойственно было раньше...
       - Это не вдруг. Это в двадцатом веке.
       - Так. Подожди. Волга - это великая русская река. Миссисипи - это великая американская река. А великая антисемитская река - это Дунай? Глупости. Если двадцатый век, тогда почему не Рейн?
       Я хитро щурился и молчал. Но Натали тоже умела держать паузу и даже сопровождать её немигающим доброжелательно-вопросительным взглядом. Пришлось продолжить неуместную/ненужную (ей) тему:
       - Рейн не может быть великой антисемитской рекой, потому что Рейн - великая немецкая река.
       - Во-первых, не только немецкая! - возмутилась она, как и подобает француженке.- А во-вторых, так тем более... Давай, как это... уколись!
       Она это делает, конечно, не нарочно. Но какой, всё же, это симпатичный/верный способ расслабить/разговорить собеседника - просто слегка/смешно коверкать язык, а лучше всего - искажать сленг.
       Улыбаясь (не совсем к месту, честно говоря), я пытался объяснить, что крайне неполиткорректненько со стороны прогрессивной мировой общественности было свалить на немцев всю ответственность за Холокост. И то, что сама Германия с этим согласилась, ничего не меняет, даже наоборот, замораживает мой личный с ней счёт. То есть, я не о прощении, оно для этих масштабов нелепо. Но я согласен оставить её в покое. То есть, я могу об этой стране не думать, или даже думать не в связи. В конце концов, смена поколений, ну и то что они сделали, что могли, хотя ничего тут сделать невозможно, чтобы хоть чем-то компенсировать, хотя, да, ты права, какая может быть тут компенсация. Компенсации тут быть не может, но они хотя бы ответственность на себя взяли, а остальные позволили себе не брать. Не знаю, может быть масштаб злодеяния такой неохватный, что его уже не постичь, проще размениваться по мелочам... Но всё-таки, отсидевший убийца, даже если ему присудили смешной срок - это не так бесит, как отмазавшийся сообщник. Я, знаешь, не верю в абсолютную справедливость, но я против абсолютной безнаказанности... Дунай? Дунай, он начинается из Баварии, нацизм начинался оттуда же, ты знаешь... А потом - Австрия. Австрия - это тот же Третий Рейх, это родина Гитлера, но она вроде как ни при чём, она на раздаче получила бирку жертвы. Бирки надписали заранее, решили, что злодеев больше одного не требуется. И не важно, что Австрия и Германия провели упоительную "Хрустальную ночь" вдвоем. Да, я не люблю Австрию. Это моральное уродство? А любить Австрию - это было бы моральной нормой? Нет, я не был в Австрии, я не видел ни одного австрийца, но знаю, что австрийцы приняли аншлюс с энтузиазмом, да я еду туда, чтобы обрести право на перевод абстрактной ненависти в конкретную. Да, я умею ненавидеть, а если и не умею по-настоящему, то хочу научиться. Ни у кого нет права на ненависть? Может быть, но кроме ненавидимого. Ненавидимый приобретает это право. Да, это такой закон, называется закон симметрии. Вряд ли я его открыл, это слишком очевидно. Что потом? Потом Дунай течёт между Словакией и Венгрией. Словакия... её же никто не оккупировал, она первой прислала эшелоны в Освенцим, победительница национал-социалистического соревнования... проявила инициативу, даже приплачивала немцам за очистку своей территории от нас... Ты не знала? Так ты и не должна это знать, эту информацию оставили для специалистов или особо дотошных. Ага, меньше знаешь - крепче спишь. Не знаю, как ты, а совесть - точно спит крепче. Какая совесть? Национальная, индивидуальная - всякая. Её не так много осталось, чтобы дифференцировать. Извини, я не про тебя ни в какой мере, во всяком случае здесь и сейчас, зря ты о себе. Да, давай лучше обо мне. Обо мне и о Дунае. Так вот, до Второй мировой в Словакии было почти сто тысяч евреев. Сейчас? Три-четыре тысячи. Про Венгрию ты всё знаешь сама, мы были вместе в доме с "чалмами". А потом Хорватия. Про усташей я не стану повторяться, ты помнишь. Течёт-течёт, по границе с Сербией. Сербия? Будем считать её тем самым исключением, подтверждающим правило, хоть я никогда не понимал логики этого расхожего утверждения. Для меня - не аргумент, а для тебя - да! Ведь ты мне раз десять говорила про "исключение, подтверждающее правило". Румыния - да. Болгария - нет. Снова исключение? Будем просто считать, что ближе к устью антисемитизм разбавился многочисленными притоками и его стало хватать лишь на один берег. Ну и Украина - на десерт. Про Украину ты должна знать. Про "зверства немецко-фашистских оккупантов". Было в сорок первом два-три миллиона евреев, сейчас сто тысяч. Было - сплыло. Да, кто-то выжил и сплыл потом за бугор. А в уме у меня осталось лишь то, что немцы сами, непосредственно, ликвидациями предпочитали не заниматься. Понимаешь, любовь - она вообще очень много всего творит. А уж любовь местного населения к неместному - это практически смертельный номер. Именно - практически смертельный. Тот самый, когда - было-сплыло... Да, пожалуй ты права, хватит. Хватит, да. Во всех смыслах... Кофе? Я не против. Я - очень за. Я за кофе и за справедливость. Даже не так, оцени. Я - за отсутствие несправедливости. Причём тайной несправедливости, которую обычно объясняют/оправдывают политкорректными словами и фразами. Вот я - против неё. А теперь - кофе. И хватит. И больше ни слова. Сегодня - кофе, а завтра - Вена.
       Вот уж что я больше не собирался делать, так это возвращаться к этой теме. А особенно - таскать Натали по уже успевшим выдохнуть/выдохнуться обмузеившимся европейским синагогам. Они похожи на осколки стакана, заметённого в совочек и уныло рассматриваемого перед тем, как высыпать в мусорное ведро. Незачем. Собственно, Натали тут почти ни при чём. Это я сам не хочу, с меня хватит. Этот "дом с чалмами" на двух высоких башнях, мы заметили его в Будапеште ещё издали, заинтересовались. Я и не думал, что это синагога, не похож он был - огромный, желтоватый в красную полоску, не стесняющийся своей восточной яркости, с зубчатой крышей. Ну да, оказалось - мумия. Шёл к необычному, а попал в очередной склеп своего народа, с кучкой профессиональных евреев у входа, окормляющихся при Катастрофе. Я отказал им в праве наследовать той холёной будапештской общине, которая надменно взирала на меня с фотопортретов адвокатов/врачей/инженеров, а в следующем зале смотрела уже сквозь меня с нацистских фотографий - перед расстрелом или в пока незатянутой петле. В глазах тоска, страха на лице не заметно, но в сжатом кулаке почти видны косточки. От всех уничтоженных общин остались какие-то фотографии, но нигде больше таких лиц я не видел. Мне понравилось, что они сумели удержать лицо перед смертью.
       "Это ужасно,- сказала Натали с честным отчаянием.- Это не должно повториться!"
       Я ухмыльнулся.
      
      

    21. Я неопределённо.

       Я неопределённо улыбался, снова скролля в памяти утреннее письмо от Марии. В последнее время произошло забавное - набирая строки очередного письма для неё, я словно бы разговаривал с той малой частью человечества, которая могла бы меня если и не понять, то хотя бы спокойно выслушать. Я даже опасался, что от этого внезапного обобщения и без того обобщённого образа, строки мои приобретали всё более общий характер, а значит - скорее всего попадали в "молоко" и вязли в этом скисшем, белом, створоженном, конечно же не достигая цели. В последнем письме я пытался от этого уйти и, кажется, неудачно. Пришёл, в итоге, к самому себе и наболтал лишнего, но эта глупость не тяготила, а как-то легко себе прощалась...
       Ужинали мы уже вернувшись в Опатию. Обычно морские курорты похожи зимой на задумавшуюся о жизни старую шлюху. Но этот городок не созревал, как принято у городов, а был построен сразу, в середине девятнадцатого века, для морских и плотских удовольствий. Может быть поэтому он старел незаметно, на свой особый достойный манер. Уже само название городка навевало тоскливый, щемящий, томящий кайф. Легко было поверить, что жизнь - это вообще личный самогонный аппарат для выгонки кайфа.
       Натали обозначила паузу, явно сказав что-то забавное и теперь ждала награды. Усмешкой она не удовлетворилась, но попросить повторить было невозможно - всего полчаса назад такая просьба её обидела.
       - Ты обязан вспомнить имя этого поэта! - потребовала она, тыча в кувшинчик с местным вином. - Он был у вас очень популярен! И даже у нас.
       Вино было красным. Кто из русских (советских?) поэтов отличался повышенной красномордостью? Может быть, фамилия? Или страдал алкоголизмом? Тогда не отгадать. Кувшин был стеклянным, пузатым. Не знаю. Горлышко обмотано салфеткой, как шейным платком. Я кивнул:
       - Вознесенский?
       - Долго думал,- с облегчением укорила Натали.- А мне уже начинает казаться, что ты не слушаешь, даже когда слушаешь.
       Я улыбнулся, уже определённо:
       - Ты так трогательно боишься быть не услышанной.
       - Да! Давай выпьем за состояние трогательности! - она подозрительно всмотрелась в моё лицо. - Ээ... тронутости!.. Это ведь не одно и то же?
       - Тронутость лучше,- честно сказал я, разливая вино в бокалы (край салфетки порозовел). - Тронутость - это созревшая трогательность. Даже иногда перезревшая. Вино вообще надо пить в состоянии тронутости. Внешней или внутренней.
       Натали вздохнула:
       - Я не выйду замуж, пока не угадаю это твоё наречие из трёх букв! Но объяснять это Марселю будешь ты!
       - Сказать?
       - Неееет! Я сама!
      
       ИНТЕНДАНТ: Кто-нибудь понимает, что происходит?
       СТРЕЛОК: Гуляем.
       ИНТЕНДАНТ: Мечемся.
       ПРЕСС-СЕКРЕТАРЬ: Маневрируем.
       СТРЕЛОК: Хрена?
       ПРЕСС-СЕКРЕТАРЬ: У шефа происходит смена стратегических ориентиров. Произошла.
       ИНТЕНДАНТ: Что вдруг?
       ПРЕСС-СЕКРЕТАРЬ: Прошлое зашло с тыла. Да, это из-за прошлого. Оно оказалось в союзе с будущим.
       ИНТЕНДАНТ: И? Что же мы теперь, с прошлым воевать намереваемся?
       СТРЕЛОК: Нет, я с прошлым своё уже отвоевал!
       ПРЕСС-СЕКРЕТАРЬ: Все мы с прошлым своё отвоевали. Поэтому и маневрируем. Вот, завтра с утра выдвигаемся в направлении Вены. Надо понимать свою задачу.
       СТРЕЛОК: Жрём, пьём, ебём... Предательством попахивает.
       ИНТЕНДАНТ: "Ты, право, пьяное чудовище..."
       СТРЕЛОК: Я знаю, истина - в войне!
      
       В маленькой конобе свисали с потолка рыболовные сети, легко можно было представить себя - уловом. Молодые хозяева старались - разговорчивая жена около столиков, немногословный муж у плиты. Они копили своё совместное будущее, а мы своё транжирили. Натали соревновалась в заботливости с хозяйкой:
       - Съешь ещё ослика?
       - Нет. Умелый погонщик ослов останавливает ишака за мгновение до того, как тот остановится сам.
       - О! Хотя, конечно, подхалтуривашь! Про "ослика по-парижски" тебе лже-арабскую пословицу в жизни не придумать!
       - Почему же... Вот. Если ишак в песке показался навагой в воде - это не мираж в пустыне, а передозировка в Хорватии. Давай за это выпьем.
       - Может, хватит пить?
       - В непьющем верблюде шайтаны водятся.
       - Убедил! Напьёмся и разобьём твой "ядерный чемоданчик"!
       Мало ей новогоднего компьютера. Зревшая с первого дня поездки, её ненависть к моему лэптопу сегодня обострилась, словно Натали ревновала к письму Марии, с утра поселившемуся в моей почте/памяти.
       - Он ещё слишком молод, чтобы умирать.
       - Знаешь что меня беспокоит? Ну, не то, чтобы слишком, а так... Что ты говоришь в последнее время так старательно, как герой.
       - Что вдруг?
       - "Не вдруг, а в двадцать первом веке",- она ещё и мой тон спародировала. И, убедившись в точности попадания, ответила на мой вопросительный/уязвлённый взгляд: - Ну, такой герой... начинающий. Который уже уверен, что каждая его реплика заслуживает вечности, но не уверен, что другие это сознают... Не обижайся,- сочувственно-гадски улыбнулась она и отправилась в туалет, дав мне несколько минут на осмысление.
       Чем дальше я "отматывал" свои "дорожные" реплики, тем труднее было отмахнуться от её слов. Получалось (то есть, я ещё надеялся, что это не так), я оказался достаточно прост и не умел, меняясь, казаться прежним. То, что эта перемена, кажется, ещё и выглядела дёшево, меня как раз особо не волновало. Когда Натали вернулась, мы дружно решили, что завтра рано вставать, попросили счёт и вернулись в отель.
       Пока она была в ванной, я проверил е-почту. Ещё 128 е.м. на счету, судя по всему - всё прошло благополучно (я усмехнулся, оценив/отрефлексировав свою мысль по поводу). C2H5OH испытал свою взрывчатку и уверял, что она не подведёт. Это был уже третий счастливый химик, отдающий кровавый долг в тротиловом эквиваленте. Микробиологи, правда, отставали, но не сильно. Я не удержался и снова открыл письмо от Марии:
      
       "Доброго времени суток, удалённый, но никак не удаляемый Мистер Pack :-)
      
       > мило, но к Будапешту уже поднадоело. На Будапеште, как оказалось, пробы негде ставить - люки, и те с чеканками, тысячи золотистых "медалей за город Будапешт" украшают город, маскируясь под канализационные люки :-) Однако, при прощании с Венгрией, смычки кабацких скрипачей отпилили мне вместо уха осторожность и влили в вены бесшабашность, подотравив развратом.
      
       Жаль, что нам уже никогда не удасться открыть Будапешт вместе. Я там была в прошлом году, с Николаем, кстати, интересно - а какое имя у него там теперь? Надеюсь, хотя бы не моё ;-) - их же не всех там Машками называют, да?
       Интересно, а с кем это Вы развратничаете? Упс, то есть я хотела написать не "с кем", а "как", но уж ладно, что написалось, то и написалось ;-)) На самом деле, мне и то, и другое интересно, но ведь Вы ни на то и ни на другое не ответите, да? Или, если хотите, давайте меняться ;-)
       Все-таки, абсолютно честные отношения - абсолютно беспощадны и потому удел избранных. Мы в той или иной степени все запутаны в паутину фальшивых уютных отношений. Странно, что мурлыча от тепла, мечтаем об абсолюте, который по сути безжалостен. Это бесстрашие или глупость?
      
       > Куча зданий обшарпана, а во многих центральных районах в витринах выбиты стёкла. За пять минут ориентирования на перекрёстке, двое вполне нормальных с виду людей успели пошарить в ближайшей урне.
      
       А знаете, Мистер Pack, меня тоже занимает вопрос нормальности, особенно (хе-хе) в последнее время. И вот я как-то окончательно поняла, что тема меня занимает, а значения это для меня более не имеет. Не, мне правда всё равно нормальный человек рядом или не нормальный, патамушта я теперь вообще никому не верю, а разве что - доверяю. Например, своим ощущениям. И вот что я ощущаю... Современные нормы, они ведь уже совсем перестали быть нормальными, ведь да? Поэтому соответствовать им могут, да и то на короткое время, лишь патологические личности. Поэтому и получается такая путаница, в которой лично я и разбираться даже не собираюсь. Просто я так решила - те странные люди, которые были когда-то нормальными, вот они-то и есть самые настоящие психи. А мы с Вами - нет. Да? Я лично в этом уверена и собираюсь и дальше доверять себе. Ну, и ещё немного - Вам :-)
      
       > Город вообще похож на чёрную моль, ту, что из бывших, но на стадии выхода в тираж - в волосах уйма бомжей, татуированная кожа (тут везде граффити) пообвисла. Проституток тоже много, но скромных, по-европейски одетых. Любая восточная красавица-недотрога выглядит гораздо провокативнее.
      
       Ох, Мистер Pack, Мистер Pack, Вы прямо-таки насильно заставляете меня гадать - где же Вы живёте. Где же, где же эти восточные красавицы, которых Вы недотрогали :-Р
       Знаете, иногда мне кажется, что Вы девственник. Простите, если обидело. Не спрашивайте, почему мне так кажется, я не знаю. Ну, мой несуществующий психоаналитик конечно сказал бы тут, что я просто хочу быть той, которая положит конец этому безобразию. А иногда мне кажется, что Вы - страшный бабник. Наверное, по той же самой причине. Вот именно поэтому я терпеть не могу психоаналитиков - вечно они что-нибудь такое тебе скажут, даже если и не говорят, даже если их вообще нет. Кстати, если уж... с точки зрения женщины, девственник и бабник (да даже маньяк) - это ведь почти одно и то же - жертва неспособности к оптимальным отношениям. Надеюсь, все-таки, что это не про Вас, ага? ;-)
      
       > Всё больше "творцов", всё меньше ценителей. Процесс не ограничивается культурой. То же самое в религиозных, мистических, философских и прочих "неточных" учениях.
       Раньше человек вливался в мировоззренческую систему (чаще религию), теперь он строит её для себя сам, используя, как лего, кусочки отовсюду. Иногда получается уникально, чаще -- тупо. Мир превращается в огромную песочницу, где каждый сопит над своим куличиком, купив формочки в газетном киоске.
      
       Я, знаете, о чём вдруг подумала? Что мне точно было бы легче, а вернее - способствовало бы пищеварению и самоуважению :-) - если бы была в нашем Pack'е та или иная масштабность. Даже, знаете ли, мессианство, что ли. Не, я не считаю Вас мессией, но правда, было бы оччень нехило выставить сверхзадачу и работать на неё. Тогда бы наши, не побоимся этого слова, умерщвления, были бы способом служения, практически - жертвоприношением. А? Почему бы и нет?"
      
       Я прервал чтение письма до того, как меня позвала Натали. А прервал я его потому, что всё более ощущал себя дурачком, неожиданно испытывая от этого противный щекотный стыд - ведь этим дурачком я делал себя сам. Я слишком смешно уклонялся уже даже не от объятий, а от откровенных провокаций Марии, напитанных эротикой и вызовом, ускользал от опасных тем и отписывался путевыми заметками, пытаясь охладить накал и смазать удар. Но ведь не желал прекратить переписку, а наоборот, всё более проникал в её подводные течения и наслаждался непредсказуемостью завихрений. Но при этом сам зачем-то (из страха? перед чем?) занижал уровень общения, делал его проще, банальнее, безопаснее, словно натягивал на эти обнаженные/напряжённые письма презерватив. Зачем?
       Когда меня позвала Натали из ванной, я с облегчением сбежал к ней, в сотворённый водой и телом тёплый опаловый пар, размягчающий отношения и кожу.
       - Я всего лишь хотела, чтобы мне потёрли спинку,- заявила Натали с наглой эротичной хрипотцой, и не думая поворачиваться. Эта деланная интонационная уличность, прозвучавшая между белой кожей и белым кафелем, придала Натали детскости. В лёгком пару сияла мимолётной молодостью её очень светлая кожа со смешными веснушками, мокрые рыжие пряди свисали в беззаботном беспорядке. Но бесстыже выставленная на угол ванны нога, приоткрывавшая и тем самым впускавшая в белесый отмытый мир розовый набухающий отсвет, придавала всему привкус лживой заводящей невинности. Хрупкая девочка улыбалась мне навстречу, а наглая ведьма хохотала над нами.
       Я с удовольствием поддержал игру, которая игра.
      
      

    22. Будь я.

      
       Будь я один, проскочил бы Словению. После плотного завтрака останавливаться меньше, чем через пару сотен километров, на дальних югославских обломках, пусть даже красивых - зачем? Но Натали уже позвонила кому-то, уже отщебетала на французском (я заслушался), уже объявила, что в этой маленькой стране стоит посмотреть огромную карстовую пещеру, съесть грибной суп, а на десерт - "кремну резину".
       - Негусто,- оценил я улов.- Твоя коллега, что ли?
       - Да ну, что тут иностранному журналисту делать.
       - Благословенное место,- позавидовал я.
       За пять минут Натали успела рассказать всё, что знала о Словении. Знала она мало, но и истории той было немного. Выходило, что нас занесло к геополитическому антиподу Израиля. Компактное нежаркое государство с признанными границами было несколько лет назад подарено (образовалось случайно, как продукт побочной политической жизнедеятельности больших стран) двухмиллионному народу, никогда своего государства не имевшему и как бы всерьёз о том и не помышлявшему. Без войн, революций и сепаратистской смуты - обошлось какой-то сербской бомбардировкой с несколькими погибшими. Горный воздух, мирные цивилизованные соседи. Халявный бескровный суверенитет. Припорашивало. Мы ехали по сказочной рождественской открытке страны с рождественской историей. Не удобренный трупами альпийский луг Европы. По узкой дороге мы медленно ползли за трактором через уютную беззаборную деревушку, с разноцветными ульями, встроенными в одну стенку, как почтовые ящики; с яркими флюгерами в виде деревянных уток, помахивающих крыльями-вёслами; на балконах приветливых домов ветерок лениво шевелил штанины и рукава сушащегося белья, так коровий хвост отгоняет мух в жаркий полдень на пастбище. Можно жевать траву и осуждать Израиль. Ну да, я завидовал народу, даже не подозревавшему, что он освобождён от уплаты "кровавой дани".
       "Постойнская яма" проглотила нас вместе с поездом - с четверть часа мы ехали по узкому лазу каменных кишок с полипами сталактитов и сталагмитов к месту начала экскурсии, затем полтора часа бродили по скользкому подземному чреву. Отхлебнули из фляжки на "Русском мосту" (строили русские военнопленные в Первую мировую) за "любимого бабушкиного братика", двоюродного деда Натали, сгинувшего где-то в Австро-Венгрии. Потом пришли к маленькому подземному бассейну, вырванному двумя яркими лампами из естества мрака. Там нам показали четырёх "человеческих рыб" - слепые розовые червячки с поросячьими мордочками и крысиными лапками казались эмбрионами то ли Горлума, то ли дракона, но оставались трогательными и портили настроение. Они переплелись попарно и забились в разные углы кафельного водоёмчика, демонстрируя если не разум, то эмоциональную зависимость друг от друга.
       В какой-то деревне, под поощрительными взглядами с фресок (на стене гостильни были нарисованы в рост женщина и мужчина, в национальных одеждах, с лицами святых и обилием съестного на подносах) мы тянули "кремну резину".
       Выехали и почти сразу уткнулись в австрийскую границу. Там я растерялся - превращение Натали в "лилябрика" происходило стремительно, прямо на глазах здоровенного австрийского пограничника.
       - С какого моста будем плевать в Дунай? - громко спросила она меня по-английски.
       - Цель поездки? - отозвался страж.
       - Жрать, пить, трахаться,- вежливо пояснила Натали.
       - Приятного отпуска, мадам,- серьёзно напутствовал пограничник.
       Мне он зачем-то подмигнул. Международная солидарность крупных мужиков, не иначе.
       В машине Натали задрала ноги на приборную доску и включила на полную мощность какую-то французскую попсу. И снова проорала свой вопрос:
       - Так с какого моста будем плевать в Дунай?!
       Я раздражался быстрее, чем замечал, что раздражаюсь. Спокойно реагируя на любую шутку, даже самую идиотскую, не выношу, когда её повторяют.
       - У тебя что, ПМС?
       - Нет! И тебе! Это! Прекрасно известно! Прекрати своё! Гендерное хамство! Ты уже на Западе!
       Злость плохой советчик, но хороший подсказчик:
       - Ты меня не так поняла. В данном случае, ПМС - это предмарсельский синдром.
       И всё пошло вразнос. Я даже подумал, что стоило бы соскочить вот прямо сейчас, но вещи наши были уложены вперемешку. Тогда я перестал пытаться перекричать музыку и предоставил "лилябрику" сцену целиком. С десяток километров крика, пять километров слёз и полсотни километров примирения.
       - Но отель выберу я! - потребовала Натали, убирая приставшие к намокшим щекам волосы.- Я лучше знаю как надо снимать отель в Вене! Я здесь уже была.
       Я не спорил.
       - А потом мы двинемся в Гринцинг! - говорила Натали так, словно у нас появилось будущее (да и правда, маленькое, но ведь будущее). - Это далековато от центра, но зато там целая улица хойригеров, это винные погребки в народном стиле, тебе понравится.
       Мне тоже хотелось смыть остававшийся осадок в каком-нибудь непритязательном кабачке. И хотя первый хойригер мне не слишком понравился, это было то самое, что нам обоим требовалось. Следующий уже почти и не показался мне охотничьей ямой для туристов, а в третьем мы даже поддались всеобщему веселью. Натали вовсю демонстрировала презумпцию симпатии.
       - Чему они все улыбаются, интересно?- улыбнулась она.
       Ей было хорошо от того, что люди вокруг улыбались. Я не позволил себе на этом сконцентрироваться. Веселье продолжалось, пока Натали жарко не шепнула мне:
       - Ты ведь не ненавидишь этих людей, правда?
       Говорить с Натали о ненависти было так же нелепо, как с подростком о сексе. Чувство это знакомо ей более понаслышке и оттого представляется плоским страшным и уродливым, как бюст смерти.
       Я посмотрел на этих людей. Хоть они и не пришли вместе, но казалось, что отмечают какой-то общий праздник. Все подпевали ряженому аккордеонисту, на прямых жирных ногах расшагивавшему меж грубых деревянных столов, трясли мясистыми щеками, мотали мешками под удобренными пивом глазами, трубно сморкались в носовые платки и фаршировали себя сосисками. Сильно пахло тушеной капустой, а чем ещё должно пахнуть в этом месте?
       Натали уже плавно перетекла из "лилябрика" в "маркитантку" и теперь одобрительно взирала на чужое веселье. Я же, всё более мрачнея, представлял это жруще-пьющее месиво - месивом на месте взрыва. У меня не было внутреннего запрета на уничтожение нескольких десятков (сотен? тысяч?) австрийцев, да я даже ощущал за собой историческое/этическое/политическое, что ли, право на это, но... Это "но" вот уже несколько дней сносило мои рассуждения на обочину, на пробуксовку, а меня заставляло спать с открытыми глазами и жить с закрытыми мыслями. Я приехал сюда, чтобы спланировать массовую чужую смерть, да. Но.
       В этот день я сочинял письма Марии, вернее я думал письмами. И не отправлял их даже мысленно (комкал). Потому что каждый раз ловил в строчках признаки оправдания. И понимал, что это - ложь, поскольку уж в чём в чём, а в своём праве не оправдываться я был уверен. Но попытки оправдания метастазировали в новые письма, и я снова не посылал их, да и слать их было некуда и незачем, потому что письма "для Марии" уже превратились просто в особый способ излагать свои мысли/сомнения для себя же, чтобы потом разобраться (пытаться и снова пытаться) в них. Я хотел всего лишь, чтобы это появившееся и прижигающее внутренности "но" исчезло. Потому что, если не успокоить его, оно грозило разъесть пуповину/бикфордов шнур, ведущий от моей решимости к тому организуемому мною взрывному устройству, которое обязательно должно было сработать (ведь я уже был должником по отношению к убитым/искалеченным ради этого незнакомым людям, слипшимся в слове "итого" в графе накопленной мести).
       Зная, что эти письма отправлены не будут, я всё же предпочитал видеть перед собой не матовую стенку дисплея, а уходящий к другому человеку (Марии) посыл. Но это мне не особо помогало. Это чёртово "но" действовало само на себя, как понукание на лошадь, во всяком случае, оно резво ускакивало всякий раз, когда рассуждения мои подбирались к нему вплотную.
       Я, как чётки, перебирал понятия. Стыд мне не подошёл. У "но" не было стыда. Страх не суметь осуществить задуманное тоже не являлся решением загадки. Может быть, всё дело в непроработанности общей идеи акта? Но нет, ведь как раз само это "но" и удерживало меня от окончательных, привязывающих к месту/времени/исполнителям решений, не давало приступить к деталям операции.
       Измотанный всем этим, я, чтобы отвлечься, позвонил отцу. "Я же говорил! - возбуждённо прокричал он.- Что у меня верные сведения от настоящего невропатолога!" "Как ты себя чувствуешь?"- дёрнулся я. "Да Шарон в коме! Ты что там, совсем за новостями не следишь? Эти идиоты проворонили инсульт! И получили ещё одного идиота! Ефим Ильич считает, что это необратимо". "Я понял про Шарона, не кричи. А как ты себя чувствуешь?" - спросил я и услышал недовольное, но утихомиренное/потускневшее: "... да как... как всегда, что мне сделается, вчера погода менялась, так голова... ноги... сердце... спина... да ерунда всё это... просто я нездоров, я несвободен, я завишу от тебя..."
       Натали положила мне руку на колено и вопросительно посмотрела.
       - Шарон в коме,- пояснил я, прикрыв трубку.
       Натали руку не убрала, на лице её проступило искреннее сочувствие. Я знал, что Шарона она не любила. Когда мы познакомились, я ещё относился к Шарону с энтузиазмом, наверное, это произвело на неё большее впечатление, чем то, что я цедил о нём потом.
       Пока уже привычно разогревался осторожный невзрачный наш диалог с отцом, его тусклый голос вдруг напомнил мне... напомнил мне... и я спросил, сохранилась ли в его библиотеке эта старая книжечка, ну эта, обёрнутая газетой, она в России была спрятана за обычными книгами, там ещё было про русского эсера по кличке "Поэт", ну этого, убившего в начале двадцатого века великого князя... "Не "ну этого",- злорадно указал отец,- а Ивана Каляева, террориста, и конечно же не сохранилась, я не такой дурак, чтобы пытаться вывезти практически антикварную и запрещённую книгу Савинкова, а между прочим, ты же знаешь, как трудно я расстаюсь со своими книгами. Значит, ты её все же нашёл, а я ведь её от тебя тогда прятал..." "А я считал, что ты нарочно вызывал у меня интерес к истории." Отец засопел и неожиданно промолчал, кажется, ему показалась привлекательной идея быть в моих воспоминаниях сложнее, чем в собственных. Он ещё немного прошёлся по моей неразвитости, а я не стал объяснять, что читал эту книгу в начальной школе, когда имя автора вообще ничего не значит, и цепкая молодая память просто ленится протянуть за ним лапку.
       Конечно же прятал... И ещё считал, что я не найду за томами "Большой советской энциклопедии" эту пожелтевшую книжечку. Итак, моё "но" звали Иван Каляев. Первый и последний раз я читал книгу о нём более четверти века назад, и с тех пор, значит, он сидел тихой сапой внутри, притаившись, угрюмо ожидая ответственного часа, а теперь, получается, считает себя вправе смотреть изнутри меня в меня же своими небесными глазами убийцы и твердить это с ума сводящее "но", словно прижигать сигаретой ладонь, потянувшуюся к рубильнику.
       Там были и другие, колоритные, как пираты, очаровательные своей неправильностью революционеры, но они уже слиплись для меня в один разноцветный пластилиновый ком, а Каляев, значит, вон оно как... Меня тогда, выходит, поразило, что он не бросил бомбу в отвратительного великого князя, за которым так долго, и трудно, и с риском для жизни охотился, и лишь из-за того, что в карете оказались родственники злодея.
       Странно, какую духовную живность выращиваем мы, не носящие в себе Бога, в том внутреннем пространстве, которое обычно предназначено для религиозно-мистического наполнения. Казалось бы, Каляев... м-да.
       Интересно ещё и то, что отец мой, кажется, отбрасывал в своё внутреннее пространство схожие тени. Неужели эти слабые оттиски и есть наши с ним пересечения, которые я в юности так и не нашёл, а потом уже никогда и не искал. Ведь кроме этого юродивого Каляева отец показал мне ещё одного, живого, настоящего террориста, номерного еврея (шесть цифр на предплечье). Отец попросил отвезти старику хумус. Это было больше года назад, когда я ездил в Чехию. "Цель поездки?" - спросил отец. "Попить пива", - ответил я, чтобы отвязаться. "Ты, конечно, заедешь в Тршебич,- сказал он. - Вот и передашь от меня привет одному старому террористу. Он любит эту идиотскую замазку. Хумус этот купи сам, я в нём не разбираюсь, да и Ира тоже."
       Так отец второй раз подсунул мне желтоватую старую книжечку, только в человечьем обличии. Иосиф был шесть миллионов первым. То есть, он почему-то выжил в концлагере, один из большой семьи, но у кого тогда были маленькие семьи. Да и понятие "один" приобрело после войны оттенок "повезло". Когда он несколько раз досыта наелся и психологический голод перестал его донимать, Иосиф понял, что продолжать жить ему не слишком интересно. Он не хотел следовать принципу "зуб за зуб" в прямом/математическом смысле, он не хотел уничтожать шесть миллионов немцев, он не хотел уничтожать треть немецкого народа, потому что его самого теперь окружала пустота и он считал справедливым убить всех. Иосиф пошёл в Германию пешком, посмотреть - каково живётся побеждённым и как их можно умертвить. Он сумел создать организацию из таких же, "шесть миллионов первых". Они убили сколько-то бывших эсесовцев, но дальше дело не пошло.
       - Эй? Ты где?- позвала Натали.
       - В Тршебиче.
       - Что, правда? - почему-то обрадовалась она.- А я думала, ты в Иерусалиме. А с кем ты там, в... как ты его назвал?
       - Тршебич. Это Чехия.
       - С женщиной? Как её зовут?
       - Со стариком. Его звали Иосиф.
       - Иосиф? Хмм... А, может, всё-таки с Марией? А?
       Я вздрогнул. Христианские ассоциации прибивает ко мне второй ассоциативной волной. Мысль, что Натали могла залезть в мой лэптоп меня оглушила. Даже если она заметила, что в её выброшенном компе не было харда, даже если ей донесли соседи, что это я его вытащил, да по-любому... Бесхозная информация - это не охраняемая. Но нет, Натали смотрела игриво, но безмятежно. И я спокойно покачал головой:
       - Нет. Мой Иосиф не был плотником. Он даже не строгал доски для гробов.
       Тршебич оказался довольно далеко от Праги, да всё равно в выходные делать было нечего, принимающая сторона посадила меня в автобус и высказала надежду, что к началу рабочей недели я вернусь - тогда я ещё работал за зарплату, как это сказала Ксюша - "переводил время в деньги".
       Городок вызвал у меня усмешку сразу же - он желал меня информировать - везде гроздьями висели указатели, повторяющиеся примерно с такой частотой, с какой страдающий склерозом успевает забыть ответ и снова задать тот же вопрос. В субботний полдень не работало ничего. Магазины, банки, парикмахерские, в общем всё, мимо чего я шёл к центру (по указателям) отдыхало. Будто Тршебич не только хранил еврейское гетто, но ещё и жидовствовал в субботу.
       Гетто (ХIII в. - середина ХХ в.) начиналось сразу на другой стороне речушки. Легко представлялось, как молодежь двух миров шлялась много веков подряд каждая по своей набережной и изучала повадки друг друга. На том берегу время ушло из-под ног, как если бы мираж вдруг приобрёл сущность, но так и не стал настоящим. Самое сохранившееся гетто Европы встретило меня отреставрированным, загримированным, но слепым лицом. Было какое-то возбуждающее вязкое ощущение, смесь любопытства, почтения и ужаса - такое, видимо, испытывали зрители в анатомических театрах, причём опоздавшие к вскрытию и зашедшие в уже опустевший зал.
       Я шагал по кривым улочкам, по "кошачьим головам" (так здесь называли разносортицу мелкой дешёвой брусчатки) от одной синагоги к неизменной "второй синагоге", успевшей к моему приезду выкреститься в церковь. Почти сразу наткнулся на ресторанчик "У Рахели", минут за двадцать до назначенного Иосифом времени и обрадовался - корчма работала в шабат, старик ничего не напутал. От радости и голода, я решил ждать террориста внутри и заказал сливовицу. "Обычную или кошерную?" - уточнила официантка. "А чем они отличаются?" "Кошерная дороже вдвое." "Тогда кошерную",- рассмеялся я. "Вы Эфраим?" - строго спросила она. Я признался. И узнал, что свихнувшийся конспиратор "уже на кладбище". Более того, он меня там ждёт. Как будто старик знал, что я ненавижу кладбища и не согласился бы встречаться там, но зачем-то же ему потребовалась эта двухходовая комбинация. Я обозлился и решил - пусть подождёт свой хумус, пока я заем кошерную сливовицу свининой, ставшей для меня и прочих светских израильских путешественников то ли туристической аттракцией, то ли символом утерянного гастрономического рая.
       По дороге к еврейскому кладбищу, меня застиг вид на гетто сверху, через потайную щель незаметной улочки, в замочную скважину между веками. Чувство засасывающего безвременья не отпускало до самых кладбищенских ворот, а за ними лишь усилилось.
       - Так не честно,- сказала Натали.- Возьми меня с собой.
       Музыкант отставил аккордеон на табуретку и картинно пил из огромной кружки, под аплодисменты.
       - А старый Иосиф?
       - Он нам помешает?
       - Он тебе не понравится. Он так стар, что в нём уже пересыпался весь песок, и хочется его перевернуть.
       Старик с дальней скамейки приветливо махнул шляпой, а больше никого и не было. На этом кладбище почему-то все деревья уже желтели, время тут, что ли, как-то иначе располагалось. Пока я шёл к старику, заметил, что некоторые обелиски были установлены в головах у могил, как принято, а другие - в ногах и повёрнуты спиной к могилам. Так на кроватях в больницах вывешивают для врача данные о страждущем - температура, давление, пульс. Пульс... действительно, кладбище словно бы и не было беспросветно мёртвым. Здесь витало новое для меня ощущение немёртвой смерти. Сосредоточенность и уверенность в собственном покое. Мне казалось, что здесь, вокруг смерти, сконцентрировалось то достоинство, которого не хватало жизни в гетто.
       - А зачем ты путешествовал со стариком?
       - Я просто привёз ему хумус, в подарок от отца.
       - Странный подарок. Почему хумус?
       - Не знаю. Шпаклевать внутренние щели?
       Я сел рядом. Отдал пакет. Иосиф поблагодарил. Говорить было не о чем. Каркали вездесущие вороны, всё, что осталось здесь от идиша. Да пара чёрных белок прыгала по могильным плитам, по веткам сосен, по соседней скамье. Это было хорошее место. Не факт, что Иосиф выжил из ума. Назначить мне встречу здесь было не глупее, чем в любом другом месте, даже умнее, во всяком случае - тоньше. "Я хотел, чтобы ты рассказал отцу про это кладбище." "Зачем?" "Твой отец - крупный историк. Пусть он узнает об этом месте."
       Я глубоко вздохнул и сумел не рассмеяться. Назвать моего отца, так и не защитившего кандидатской по боевой организации эсеров и всю жизнь проработавшего в средней школе - "крупным историком"... Кажется, отец вёл свои рейтинговые игры по переписке. "Я ему расскажу",- пообещал я. "Расскажи. И сфотографируй. Моя Ента вон там лежит."
       Я сфотографировал. Он смотрел на меня подозрительно, всё время командовал - левее, правее. Потом махнул рукой: "Да можешь и не фотографировать." "А что так?" - мне уже стало интересно - это его захлестнуло волной стариковской апатии, или что-то означало. "Да какой смысл показывать мёртвых - равнодушным."
       - Почему ты о нём вспомнил?
       - Не знаю. Я о нём совсем забыл. А сейчас понял, что он сказал слова, которые надо написать над воротами "Яд ва-Шема".
       - Музея Катастрофы? В Иерусалиме? - уточнила Натали. - И что же он сказал?
       - Он спросил меня, зачем показывать мёртвых - равнодушным.
       "Чтобы подлечить от равнодушия?" - рефлекторно предложил я. Иосиф презрительно на меня покосился: "Ты пробовал лечить кого-то от равнодушия? Не смеши меня, это так же неизлечимо, как проказа. Равнодушие так же неизлечимо, как смерть... Ты ведь про меня всё знаешь?" "Нет. Отец мне рассказывал, но я так и не понял, чем всё кончилось." "Ничем не кончилось,- ехидно протянул старик. - Кончилось только для меня. А для всех вас всё только начинается." "Все мы - это кто?" - я уже честно заинтересовался - появлялся намёк на интригу.
       Музыкант вдевал себя в аккордеон, словно послушная лошадь в сбрую. Натали нахмурилась:
       - И что, этот риторический вопрос теперь помогает тебе ненавидеть австрийцев?
       Я промолчал, она продолжила:
       - Слушай, почему ты отказываешь человечеству в праве разделить с тобой скорбь? В праве на сочувствие, как и в куске хлеба, не отказывают.
       - Слушай,- разозлился я,- а почему ты отказываешь мне в праве самому выбирать с кем мне делить собственную скорбь?
       - Потому что это уже не твоя скорбь, она общая,- поморщилась Натали.
       Музыкант состроил многозначительную отсутствующую мину и растянул меха. Подвальчик притих, становясь одним целым, слипаясь в ощутимое и упругое "мы", готовясь подпевать.
       На вопрос "все мы - это кто?" Иосиф не ответил, лишь пробормотал что-то не слишком внятное об израильтянах, променявших долг мести на кусок земли, об остальных евреях, променявших и месть, и землю на кусок хлеба с маслом, и об остальном человечестве, променявшем правду на комфорт. Кажется, ему не нравились люди, которым не снятся кошмары. "Человек забывает о прошлом,- сообщил старик (мне? могилам? воронам?),- убегает от него, бросает тележку с воспоминаниями, наплевав, что остальные свои тележки везут. Но в какой-то момент жизнь обязательно идёт под откос, тележка срывается и настигает беглеца, сбивает его..."
       Мы ещё посидели молча, я соображал как бы уйти. Он, видимо, почувствовал преддвижение и сказал, чуть ли не схватив меня за рукав: "Израиль всё равно погибнет! Потому что его создали, не отомстив." Мне уже надоел полусумасшедший старик и я не хотел с ним спорить. Я лишь буркнул, вставая, что у нас слишком много причин не выжить из-за того что мы делаем в настоящем, чтобы объяснять это прошлым. Но старик тоже вскочил, заковылял за мной по кладбищенской аллее, не отставал, задыхался: "Я знал... как уничтожить... несколько больших немецких городов... Берлин, Мюнхен, Вену! Но мне... нужны были надежные, проверенные помощники... а они все, один за другим, сбежали... сбежали от меня в Палестину... Они прятали глаза... говорили, что будут там нужнее... что там будет война... что решительные люди нужны там... Предатели!"
       Натали всё-таки вытянула из меня рассказ о старике. Нехотя цедя фразы, я нарисовал его скупыми жёсткими мазками, от чего Иосиф приобрёл характерность и твёрдость, тогда как в жизни он показался мне, скорее, слабым и размытым:
       - Короче, получалось, что после Холокоста Европу ждала страшная месть уцелевших евреев. Если старик не врал, то по сравнению с ней банальный исламский террор показался бы безобидным хулиганством второгодника. В общем, говоря красиво, к концу сороковых уже благовестили ангелы мести и вызревали еврейские гении террора. Но Европа Агеноровна махнула бело-голубой мулетой государственности перед налившимся гневом быком. И евреям стало не до мести красотке Европе. Стадо разъярённых евреев поскакало на Восток, куда вёл их многовековой инстинкт. И только стойкий оловянный Иосиф не дал себя обмануть бело-голубым подолом... Ну, как-то так.
       - Как старые люди упорствуют в своих заблуждениях,- вздохнула Натали.- Вот и моя бабушка... А этот твой Иосиф... Продолжал считать своих друзей предателями даже после того, как история доказала их правоту. Воевали, победили, построили государство... Всё лучше, чем уничтожать людей городами...
       Веселье до того подогрело спёртый воздух хойригера, что казалось пропитало деревянную обшивку стен, или в них были батареи... Внутри не курили, но атмосфера всё равно казалась дымной, будто прошлое достраивало недостающее. Камин уже догорал, я почему-то был уверен, что количество дров чётко рассчитано до часа закрытия. Подошедший официант вежливо, но настоятельно предложил десерт. Я понял, глядя в его прозрачные леденцовые глаза, что не хочу сладкого. Натали заказала "апфельштрудель".
       - Старик был неправ,- сказал я, допивая не первую уже лишнюю кружку пива.- Неправ был этот дурацкий старикашка. Не надо им было уничтожать эти сраные Мюнхен, Берлин и Вену,- я поднял на Натали утяжелённый пивом взгляд и добавил с пеной (пива, не бешенства) у рта.- Поздно им было уничтожать эти города. А Вену ещё и рано.
       - Не понимаю,- выдохнула Натали, зачем-то оглядываясь, словно желая убедиться, что за спиной не притаился знаток русского языка.- Что-то я тебя перестала понимать.
       - А ты и не должна.
       - Отчего же? Или чтобы тебя понять нужны еврейские мозги? Или еврейское сердце?
       - Это тут вообще ни при чём. Евреи меня тоже не поймут. Большинство не поймёт. А поймут меня... ну разве что сербы.
       Натали только молча смотрела. Но так, красноречиво. Я хоть и споткнулся, но продолжил, потому что всегда стараюсь доводить мысль до завершения:
       - Да, сербы. И ещё - черногорцы.
       Тут Натали перестала озираться и начала охоту наощупь:
       - О, братья-славяне?
       - Нет, братья-сливяне.
       - Чорт бы тебя попутал! Я не понимаю! Слива? Сливовица? От какого слова?
       - От слова "слив",- прошипел я.- Сливаете вы нас вместе, понимаешь? Вчера - их, а завтра - нас. Вот мы теперь и братья по сливу.
       - Ага. Мы. Вас. Так, а сливаем мы вас в Дунай? Да?
       - И в Дунай тоже, да.
       - Может, тогда тебе продолжить дело старого Иосифа? Почему бы тебе не уничтожить... ну, например, ту же Вену? Чтобы не стояла на антисемитском Дунае! Не сидеть тут со мной, с венским шницелем в желудке, пиво пить австрийское, то есть конечно не австрийское, а на самом деле немецкое, да?! Ну ты же сам только что сказал - тогда было рано. Вот, сейчас в самый раз, наверное. Неужели он тебе не рассказал, как это сделать? Хоть перестанешь в своём внутреннем кино героя изображать. Нажми там в своём "ядерном чемоданчике" какой-нибудь "delete"... Чорт бы тебя попутал!
      
      

    23. Этой ночью за мной.

      
       Этой ночью за мной пришли. Держались нагло, но взгляды отводили. Я не особо удивился. Стрелок сунул руку под подушку, как будто там мог быть пистолет. Я не рассмеялся - не хотел разбудить Натали.
      
       ИНТЕНДАНТ: Это не Трибунал.
       СТРЕЛОК: Пока что.
       ПРЕСС-СЕКРЕТАРЬ: Допрос. Без протокола, но и без права на молчание.
       СТРЕЛОК: Но официальный!
       ИНТЕНДАНТ: В том смысле, что всё сказанное может повредить...
       ПРЕСС-СЕКРЕТАРЬ: имиджу.
       СТРЕЛОК: Вот же, блядь, как мне надоели эти все твои игры, ртутный!
       ПРЕСС-СЕКРЕТАРЬ: А тебе бы только в "стрелялки"...
       ИНТЕНДАНТ: Стрелок прав. Хочу получить прямой ответ на прямой вопрос. Убиты люди. Для чего?
       ПРЕСС-СЕКРЕТАРЬ: Ясно для чего. Ты у него ещё имя и год рождения спросил бы. Для чего! Для спасения цивилизации! Нашей цивилизации!
       ИНТЕНДАНТ: Да? Я, конечно, не против спасти цивилизацию, но...
       СТРЕЛОК: С каких хуёв?
       ПРЕСС-СЕКРЕТАРЬ: А в чём дело? Ты-то чего хочешь?
       СТРЕЛОК: Воевать! С врагами Отечества! А за цивилизацию не умирают. Цивилизацией пользуются.
       ИНТЕНДАНТ: А если Отечество уже не спасти?
       СТРЕЛОК: Тем более. Надо успеть отомстить говнюкам до того! Для чего тогда был весь этот гнилой базар о превентивной мести?
       ИНТЕНДАНТ: А кстати. Для чего? Это уже моё второе "для чего?".
       ПРЕСС-СЕКРЕТАРЬ: Могу ответить.
       ИНТЕНДАНТ: Могу представить, что ты ответишь.
       СТРЕЛОК: Почему командир отмалчивается? У него же нет права на молчание! Желаю узнать оперативный план.
       ИНТЕНДАНТ: Если он существует. Пусть главком объяснит, как стояние на очередном мосту через Дунай, с чужой невестой под боком и шницелем по-венски в желудке, поможет спасти цивилизацию.
       ПРЕСС-СЕКРЕТАРЬ: Все! Хватит. Так мы до рассвета прочирикаем. Задаём только вопросы. И сами друг другу на них не отвечаем. Мой вопрос: каждая война имеет причину и повод, какие они у Тройной войны?
       - Повод? Повода не помню. А причина ясна - мой разум отказывается примириться с нашим будущим.
      
       - А я начну с самого начала. Структурирую хаотичные мысли. Фамилия, имя, отчество?
       - Эфраим бен Гершон Левитан.
       - Звучит. А до репатриации?
       - Ефим Григорьевич Левитан.
       - Год рождения?
       - 1968.
       - Адрес.
       - Иерусалим, улица Керен Каемет ле-Исраэль, 37.
       - Профессия?
       - Инженер-электронщик.
       - Место работы?
       - Клуб-бар "21-ый профиль".
       - Должность?
       - Совладелец.
       - Семейное положение?
       - Компаньон чужой невесты.
       - Тогда к делу. Убиты люди. Для чего?
       - Чтобы накопить необходимое количество единиц мести.
       - Необходимое для чего?
       - Для осуществления превентивной мести.
       - Что такое превентивная месть?
       - Это месть, опережающая событие, за которое мстишь.
      
       - Тогда почему это - месть, а не, скажем, контрудар?
       - Контрудар проводится с целью изменить ситуацию в свою пользу. Превентивная месть не ставит такой задачи.
       - Какую задачу ставит превентивная месть?
       - Отомстить.
       - То есть, просто отомстить, без всякого желания изменить ситуацию к лучшему?
       - Почему же, с желанием.
       - Но без всякой надежды?
       - Почему же, с надеждой тоже.
       - Тогда чем она отличается от контрудара, производимого с желанием и надеждой изменить ситуацию?
       - Если контрудар не исправляет ситуацию, он считается напрасным. А превентивная месть успешна независимо от её последствий.
      
       - В чём же её успех?
       - В появлении нового фактора в политических расчётах.
       - Какого?
       - Налога на политическую проституцию. И этот налог делает политическую проституцию менее доходной, а в идеале - нерентабельной.
      
       - К делу. Люди были убиты ради превентивной мести. Мести кем? Кому? За что?
       - Мной. Моей цивилизации. За мою страну.
       - Ты хочешь уничтожить нашу цивилизацию?
       - Наоборот. Я хочу её спасти. Я даже пытаюсь её спасти.
       - Стоп. Но тогда это не месть. Месть не спасает.
       - Месть способна на большее, чем это принято считать.
      
       - Так всё-таки, отомстить или спасти?
       - Это имеет чисто теоретическое значение.
       - А для меня это принципиальный вопрос.
       - А для меня это вообще ничего не меняет.
       - Почему?
       - Потому что и для превентивной мести за свою страну, и для спасения цивилизации, мне предстоит сделать одно и то же.
       - Но. Что побуждает тебя действовать? А что - побочный продукт побуждения?
       - Не знаю.
       - Тогда я буду считать, что ты всё это затеял ради спасения нашей цивилизации. Но не удержался, чтобы не придать этому также и форму превентивной мести за слив своей страны.
       - Легко.
       - Но это же будет правда?
       - Полуправда. Иногда, по утрам я хочу мстить за свою страну, а по вечерам - спасать нашу цивилизацию.
       - Верна ли формулировка "Если мне не дано спасти ближних, то я хотя бы спасу дальних и отомщу за ближних".
       - С первого взгляда - да. Но всё-таки - нет. Мне не близки люди, за которых я мщу. Я мщу не за ближних. Я мщу за мёртвых. За свою страну и за тех, кто погиб/погибнет, её защищая. Я спасаю не "нашу цивилизацию", а свои представления о том, какой она должна быть. Вернее, какой она не должна стать.
      
       - "Для превентивной мести за свою страну, и для спасения цивилизации предстоит сделать одно и то же" - это убивать людей?
       - Увы.
       - Как убийство мирных граждан может спасти цивилизацию?
       - Нашу цивилизацию губит страх. Но и спасти её может новый страх, который установит баланс страха. Баланс страха - это очень важно. По-настоящему бесстрашный солдат в бою почти не отличим от того, кто одинаково боится вражеской пули и пули своего заградотряда. Такова горькая окопная правда.
       - Но реально-то мы не в окопах.
       - Города, в которых взрываются бомбы, ничем принципиально не отличаются от окопов.
       - "Новый страх" - это страх чего?
       - Страх пули в спину от своих.
       - За что?
       - За капитуляцию перед исламским террором. За переименование лжи в политкорректность. За двойные стандарты для моей страны и для врагов моей страны. За то, что покупают себе дополнительное время, расплачиваясь моей землёй. За то, что подсели на нефтяную иглу и готовы на всё за дозу. За удобное чувство, что мы сами виноваты в том, что они нас предают. За сколиоз понятий. За инфантилизм совести. За равенство героев и подонков. За нежелание включать мозги, включая телевизор. За переименование действительности. За термины "жертвы мира" и "непропорциональный ответ Израиля на теракт". За демонтаж форпоста Израиль. За лицензии на наш отстрел. За слив! Продолжить?
      
       - Тогда хрена мы делали в Восточной Европе? Сливает-то Западная.
       - Это оказалось ошибкой.
       - Хм-м... "Оказалось". Не слишком ли очевидная ошибка? А может, профнепригодность? Или вообще предательство?
       - Я считал, что у Восточной Европы есть ряд преимуществ. Стоило потратить нескольких дней, чтобы разобраться.
       - Каких таких преимуществ?
       - Во-первых, не все мои исполнители знают иностранные языки. Это привлекает излишнее внимание, способствует ошибкам и всяким ненужным осложнениям, а значит повышает риск провала. А в Восточной Европе можно обойтись русским. Во-вторых, я хотел избежать ситуации, когда какая-нибудь известная мусульманская террористическая организация решит, как называют это СМИ, "взять ответственность" за мою атаку. Мне будет сложно доказать, что это не так, придётся раскрывать лишнюю информацию. А чем больше я им дам информации, тем меньше шансов успеть повторить акцию до того, как меня арестуют/уничтожат. Восточная Европа ещё не освоена мусульманами, там их почти нет, поэтому претензии исламистов будут неубедительны. В-третьих, я ограничен в средствах. Не все исполнители могут передвигаться по Европе за свой счёт, многим мне придётся оплачивать расходы. Ссуду мне брать не под что, а бизнес практически неликвидный - малоприбыльный и слишком специфический. Восточная Европа намного дешевле. И последнее, но, пожалуй, самое главное - я исходил из принципа, что объявленный невиновным преступник хочет избавиться от жертвы даже сильнее, чем от свидетелей.
       - "Великая антисемитская река Дунай"?
       - Да. В моей памяти оказалась устаревшая карта, ещё довоенная. Я собирался мстить будущему, оглядываясь на прошлое. Это было ошибкой. Я уже признал это. Я исключил Польшу и Румынию - там погибли мои родственники. Исключил все республики бывшего СССР - страны, где я жил. И думал, что порвал связи с прошлым. Но это были лишь личные явные связи, а у прошлого много общих ниточек, которыми оно привязывает...
      
       - Ты что, правда готов совершать массовые убийства, погубить столько людей?
       - Столько... Это будет во много раз меньше, чем гибнет на дорогах. Немногими жертвами победы мы откупимся от огромных жертв поражения. Просто выход страха на одного убитого в теракте - огромен. Террор не влияет на демографию. Это психологическое оружие.
       - Ты оправдываешься?
       - Нет. Хотя... наверное, да.
       - Перед кем?
       - Ну... выходит, что перед... Иваном Каляевым...
      
       - Волчара с Каляевым... Референтная группа не для слабонервных! И что я должен со всем этим делать?
       - Это ты меня допрашиваешь, или я тебя инструктирую?
       - К чёрту формальности. Это мы сотрудничаем. У меня серьёзная проблема. В чём принципиальная разница между тобой и исламскими террористами?
       - А вот на этот вопрос ответишь ты. Это твой фронт и твоя работа. И отсутствие вменяемого ответа - это то, что задерживает атаку. Вступая в войну, надо чётко знать, чем ты отличаешься от врага.
       - Это-то как раз всегда все знают...
       - Только различия чаще всего иллюзорны.
       - Тю. Не надо от них отличаться. Надо их убивать!
      
      

    24. Я превышал.

      
       Я превышал скорость. Натали возмущалась этим в Австрии, обижалась в Швейцарии и уже не возражала во Франции. Когда я сказал об этом, она фыркнула, что и сама всегда гоняет по Франции, потому что это же дома. Но это же глупо, особенно после отмены границ, дразнил я. Да, глупо, не спорила она, но не самое глупое в её жизни, ну это уже неважно, а вообще границы проходят внутри нас, тем более - вот же, только недавно мы проехали границу с Швейцарией, разве нет. Я согласился, что да, проехали, но ведь это не повлияло на скорость с которой я веду машину, а значит, границы вообще никакого значения для нашего передвижения не имеют. Тут она мне вообще перестала отвечать.
       А ведь, наверное, ей могло казаться, что я спешу быстрее сдать её жениху, Натали вполне могла оскорбить моя жёсткая установка оказаться в Париже в назначенный (ею!) день ("Позже никак нельзя, там специальный конвейер для невест - процедуры всякие, умащения, парикмахер, салон, платье, девичник, тебе это не интересно"). Я и сам для себя не слишком предсказуем, но ничто меня так не уравновешивает, как дуновение ощущения, что от меня ждут безумств (баланс безумия, что ли?). И это ощущение у меня в последние дни всё усиливалось.
       Если бы не оно, то вчера в Швейцарии я мог бы, пожалуй, сорваться на какое-нибудь гнусное гусарство. Потом, конечно, жалел бы, но зато совсем потом с удовольствием вспоминал бы. Впрочем, мне ли рассчитывать на пожизненное заключение.
       Швейцарский мир был полон такого твёрдого спокойствия, что хотелось проткнуть его безмятежность не из общего гадства, а лишь из одного чувства противоречия. Швейцарцы показались мне народом, у которого есть всё для счастья, но пазл не складывается. Словно они слишком далеко ушли от того, по контрасту с чем ощущают себя счастливыми. Может быть, им не стоило лишать себя наслаждения войной. Многовековой нейтралитет лучших солдат средневековья оказался не полезен для национальной психики (кажется, они - чемпионы по самоубийствам).
       Бельевая чистота свежезаснеженной Швейцарии была похожа на недопроявленные фотографии времён моего детства, когда в чистый и белесый мир попадает лишь тень облагороженной нетяжелой реальности. В целом же страна Швейцария показалась мне выверенным жилищем слепого - когда каждая вещь находится в том самом удобном и доступном месте, где её ожидают обнаружить, и ничего лишнего, ничего лишнего. Ничего личного не получилось у меня с этой страной, я не испытал ни восторга, ни ненависти, а аккуратную красоту её занёс в свой внутренний каталог, не более того. Красота, вопреки чаяниям, не только никогда не спасала мир, но и не собиралась это делать, она вообще, кажется, не желала иметь к миру/людям отношения (даже сотворённая ими же). Растрёпанная и откровенная красота Хорватии была мне ближе/желаннее швейцарской. Как не ближе, но понятнее было мне откровенное хорватское сателлитство с нацистами. А вот когда с высоты провозглашённого нейтралитета, с альпийским равнодушием ледников, за безупречной снежной скатертью, с молчаливостью скал, не замарываясь помощью и состраданием, не замечают устроенной добрым соседом бойни... Впрочем, и здесь всё сводилось к однозначности и дребезжанию. И гордые снежные/чистые вершины Альп дрожали и дребезжали, льнули к Рейху, но сохраняли надменный и неприступный вид. А разбойная Хорватия однозначно разбойничала и явно не заботилась о своей репутации.
       Но всё это я уже лишь констатировал, ярость если и возникала (а она возникала), то больше не разъедала сосуды, она промывала их, и кровь текла смелее. Я больше не желал отмерять расплату, измерять прошлое в единицах мести, чтобы не оскорблять будущее и не превращать свою поездку в траурную церемонию. Именно Хорватия наполнила меня внятным сознанием/ощущением силы и предвкушением действия. Там я со всё разрастающейся злобной радостью наблюдал за живыми, ел вкусные блюда, пил незатейливые вина и словно бы подпитывался истинностью этой местности, казавшейся мне похожей на молодого быка, откармливаемого для боя человеков или просто чего-то настоящего (жертвы, драки, оплодотворения).
       Тут я запнулся, крылышки моих размышлений явно засмердели, словно наткнувшись на лампу-ловушку для насекомых. Я почувствовал, что размышления мои не предназначались мне. Оказывается, я формулировал и оттачивал мысль для письма Марии, любовно поглаживая загогулинки смысла и стараясь не пренебрегать красотой отделки. Ничего страшного в том, что это происходило (в самом процессе) не было, в конце концов, интеллектуальный интерес всегда несёт в себе заряд сексуальности. Страшно было то, что я застал себя в конце процесса, когда уже отформулировал/открасовался. Формулировки пригодятся, конечно, они вполне удались, я пошлю их Марии сегодня же вечером. Но проросшую вдруг во мне несвободу надо прополоть и иметь её в виду. Негоже.
       А вот на Натали монотонность швейцарской жизни накатывала, как тошнота, и бедняжку периодически рвало/прорывало желанием безумств.
       Бес вселился в неё вместе с чёрным горьким шоколадом на главной улочке Штайн-ам-Райна. Она, держа обеими руками огромную плитку, сосредоточенно обгрызала краешек и сообщала мне (а может и не мне - слишком громко), что чувствует себя, словно на ней кружевной чепчик, сабо и передничек девочки из бюргерской семьи, девочки, которая одной ногой уже стоит в могиле страшной сказки и жаждет продолжения. "Спокойно,- прошептала она заговорщически,- всё равно мне теперь можно жрать сколько влезет этого сладкого возбудителя, потому что замуж меня уже практически взяли." Я зачем-то поцеловал ей руку и откусил огромный кусок её шоколада. Мы стояли на ратушной площади, разрисованной, как сказочный ларец, и торопливо пережёвывали горчащий сладкий шоколад, довольно тупо хихикая. Потом Натали вернулась в кондитерскую и купила ещё одну гигантскую плитку. С решительностью компостирующего трамвайный билет, сунула мне её в пасть и, когда я послушно откусил немалый кусок, бережно завернула шоколад в фольгу и ласково сообщила, что это будет свадебный подарок Марселю. Я прожевал, а потом только спросил: "От кого?" "Дарёной шоколадке в зубы не смотрят... в откус не смотрят!" - сказала она и спрятала плитку в свой рыжий рюкзачок с выдавленным верблюдом и надписью "Jerusalem". "Хорошо, что поместилась",- прокомментировал я. "Плитка?" "Какая же это плитка? Это плита". Натали обволокла меня ряской взгляда: "Плита... Чёрная... Ну да, могильная отбитая плита. Ха-ха-ха!"
       Наверное, бес, вселившийся в неё, был узкопрофильным, предсвадебным. Во всяком случае, вежливо игнорируемая до сих пор тема свадьбы пошла трассирующим пунктиром, я даже устал пригибаться...
       - Въезжаем в Бургундию!- сообщила Натали. И затем, словно хозяйка, размещающая гостей: - Ты где предпочитаешь? В Дижоне или Боне?
       - А разница?
       - Дижон - это столица и горчица. А Бон - это бургундское.
       - Тогда чего спрашивать? Бургундское мне обещано.
       Бургундское было обещано мне вчера, громко, чтобы перекричать шум Рейнского водопада. Свадебная тема продолжилась в неистовых переливах света в промозглой распылённой влаге. Мы, как корни какого-то впившегося в склон дерева, почти свисали над водой, над бурлением, завихрением, пышной бальной пеной ревущей воды. "Хэппи энд!- обличительно воскликнула Натали. - Девочка в чепчике убегает топиться в водопаде. Камера наезжает на пенящуюся воду. Белая пена - в морды зрителям. Потом отъезжает. И это уже пена свадебного шампанского!" "А почему она убегает топиться?" "Потому что дура!- прокричала Натали.- Но ничего! Чёрт с ним, с шампанским! Уже завтра нас ждёт бургундское! Давай спустимся ещё ниже! Я хочу ниже!" Наши куртки намокли, скользили, я боялся её не удержать, а она перекрикивала рёв: "Ух ты! Это вечная эякуляция! Ну! Ты разве не чувствуешь! Здесь оплодотворяются небеса! Ты житель пустыни! Ты обязан! Ощущать восторг!"
       В машине сразу включили обогреватель, Натали извивалась, освобождаясь от мокрых тряпок. На стоянке мы были одни, да оно и понятно - дурацкое это дело осматривать водопад в будний январский день. "Открыть багажник?" - спросил я - все вещи были в чемодане. Она покосилась чуть обиженно, а потом вдруг скользнула по мне, гибко, чувственно, тесно. Время перетекло, и законы плоти тоже сместились - если раньше растворённую в её теле страсть мне приходилось концентрировать, то теперь её страсть сама пробуждала тело. Я не знал, как к этому отнестись. Да и зачем знать, если проблемы выбора нет и в помине.
       На удивление, "квики" не расслабило, а раскачало/завело нас, словно бы в воздухе действительно творилось что-то хронически-возбуждённое, непрерывное. Мы обсуждали (я, скорее, поддерживал разговор из общего озорства, но она шутила с нарастающим неистовством), как подстрелить оленя для свадебного стола (несколько раз они перечёркивали нам дорогу, доказывая честность швейцарских дорожных знаков), как поджечь деревянный мост в Люцерне ("да потому что он - уже фальшь, уже подделка, так пусть хотя бы сгорит, как настоящий, а если нет, то хоть лебедя давай украдём на ужин"), как расколошматить витражи Шагала в Цюрихе ("Это-то тебе зачем?" "На счастье!").
       Вечером, в случайной деревенской гостиничке, уже лоснясь от фондю и сыра, мы с ленивым взаимным удовольствием болтали обо всём, что попадалось на язык/мысли/глаза. "Тебе нравится эта икебана? Вон, на окне - ёлка, розы, кукла и веник?" - спросила Натали. "Да",- ответил я раньше, чем успел удивиться тому, что мне может это нравиться. "Странно. Я думала, тебя от такого коровит." "Коробит." "Я, кстати, думаю над словом из трёх букв. Зло?" "Это существительное... а, да, и наречие. Но нет." "Нет?" "Нет - это уже точно не наречие." Никто из нас не рассмеялся.
       А потом я как-то незаметно и неожиданно дал себя уговорить явиться на свадьбу.
      
      

    25. Моя последняя (по умолчанию).

      
       Моя последняя (по умолчанию) ночь с Натали была, конечно, и её последней ночью со мной. Она имела на эту ночь столько же прав, даже и больше (ведь это она пригласила меня на предсвадебную партию). Натали уверяла, что в самом центре Бона нас ждёт "нечто такое, аутентичное", и действительно - рядом с местным Нотр Дамом и музеем вина, в старинном аббатстве (XII век что-то значит даже для иерусалимца) нашлась просторная свита, а в ней камин с ещё чуть тёплой полкой, а это значило, что его растопят и для нас.
       Я уселся на мягкий диван перед очагом и мысленно позвал Натали (раньше этого было достаточно). Но она не поняла/не приняла моего намерения "прикурить" от бывшего/чужого огня, а только стала суетиться, собираясь и прихорашиваясь. Она теперь была дома, и нюансы игры на чужом поле застали меня врасплох. Впрочем, я почти сразу перестал об этом думать/сожалеть.
       Пересев на широкий тёсаный подоконник, чтобы нельзя было заглянуть в дисплей из-за плеча, я поздравил нового члена Pack'а с исполнением мечты (мечта осуществилась довольно близко, в Страсбурге) и выслал должнику два сценария убийств, уже и не задумываясь - кто, почему, для чего. Не из приобретённого равнодушия, просто Натали не оставляла мне времени перепроверить. Это были последние сценарные заготовки, и конечно же мне следовало возвращаться к делам, а не ехать в Париж на эту свадьбу. Ещё меня, наконец-то, порадовали микробиологи. Добытый Мисюсюсей волгоградский штамм перенёс путешествие до Берлина, не растеряв вирулентности, что подтвердил Dr.Vanja.
       Погода, промозглая ещё с утра, окончательно скурвилась, холодный дождь всё не желал становиться снегом, и мы, перебежав из музея вина в погреба на дегустацию, оказались одни в длинных, уставленных бочками и штабелями бутылок, подземных коридорах. Кавист оказался в полном нашем распоряжении, и что было уже почти невероятной для Франции удачей - он легко перешёл на английский. Пока в нетрезвом пламени свечей множились и громоздились притворявшиеся мёртвыми/истлевшими посеревшие бутылки, мы вливали в себя глотки прошлогодних солнц, отловленных бургундской лозой. Мне почему-то было важно услышать названия не только вин, но и имена виноградников, словно это была какая-то связующая нас интимная информация, приобщающая к процессу. Да и что, в сущности, лишняя персонифицированная информация, как не способ прикоснуться к живой случайности, возможность сжать в непрозрачной воде времени кулак, а разжав его - обнаружить на ладошке ту или иную задыхающуюся рыбёшку...
       Потом мы, сквозь разбитые ветром дождинки, вернулись в аббатство и юркнули в приоткрытые, почти гаражные ворота ресторана.
       Ничто так не пробуждает аппетит, как средневековые подвалы, словно специально предназначенные для чревоугодия в непогожие вечера. Я попросил Натали заказать что-нибудь местное и с удовольствием наблюдал, как она, по-свойски болтая с официантом, тычет интонационной указкой в места, где ждёт улыбки, и гарсон всякий раз послушно улыбается.
       Потом я щурился на непривычно яркую Натали сквозь кривое стекло, чуть покачивая бокал с вином, отчего её голова то плавала в кровавой луже, то дергалась, как поплавок при клёве.
       - Ты меня слушаешь? Что ты делаешь? - возмутилась она наконец.
       - Купаю тебя в бургундском. А что?
       - Лучше бы в шампанском.
       - Я предпочитаю бургундское.
       После вчерашних выкриков у водопада, подтекст получился слишком явным, Натали обиделась, тоже слишком явно:
       - Ой-ой-ой! Да ты дитя в бургундском. Вылакавший несколько дегустационных плошек. А в своём Израиле будешь изображать знатока.
       - Что вдруг?
       - Ну да, а для чего ты тогда приставал к кависту с дурацкими вопросами? И пристраивался к бочкам, записывал?
       Мне стало неприятно. Действительно, я делал какие-то заметки на дегустации и только сейчас осознал, что делал их для письма Марии. Меньше всего я должен был этого стесняться, а вот же... Я не нашел ничего лучшего, чем задрать голову и спрятать взгляд в одном из куполов свода. Кажется, ресторанный подвал был даже старше самого аббатства.
       - У невежды даже чалма кажется портянкой,- чтобы прервать насмешливую паузу, я вернулся к испытанному приему дразнить Натали несуществующими арабскими пословицами.
       Среди всех ниточек, продолжающих наши нервы, нити дразнения - самые чуткие. Ими можно проявлять человека гораздо изящнее/интереснее, чем рубильниками "любовь", "алчность", "честолюбие" и тому подобными. Рецепты дразнилок разнообразны, но что важнее - индивидуальны. И алхимией этой нельзя не увлечься, поскольку поиск ключика/противоядия к индивидуальности - одна из занятнейших игр, особенно если это именно игра, которая игра и не более чем игра. И лучший мой спарринг-партнёр в такой игре - Мария. Это ведь меня и озадачивает - слишком она азартно составляет рецепт волшебной смеси, есть тревожное ощущение, что может, заигравшись, и яд подсыпать. Всё чаще я спрашиваю себя: "Зачем?"
       Но тут Натали подставила меня под бумеранг:
       - Чалма - портянкой... А в твоем бокале "премьер крю" кажется компотом.
       - А в твоём?
       - В моём...- она подняла бокал, улыбнулась ему, закрутила вино маленьким ручным водоворотом, вдохнула, пригубила, отхлебнула и прожевала глоток.
       - Что ты ешь? - насмешливо спросил я.
       - Тело.
       - Ну и как оно?
       - Угловатое. Затянуто в корсет. А бёдра тяжеловаты, я бы сказала.
       - Неглиже?
       - Почему?- усмехнулась Натали и посмотрела на светильник через бокал.- Наоборот, платье совсем не откровенное, хоть и нагловатое...
       - Красивая идея,- честно признался я.- Представлять вино, как женщину - это ты хорошо придумала.
       Смеялась Натали красиво - вольно, не сдерживаясь, но при этом не хохотала, а именно смеялась. Если бы ещё не надо мной...
       - Слушай, это настолько не я придумала... Это как если бы я считала, что ты написал Библию... ну, не Библию, но "Войну и мир", не меньше!
       - Вроде мы с тобой и раньше обсуждали выпиваемое. Но ты как-то проще к этому относилась...
       - О!- обрадовалась Натали.- В тебе проснулась женская интуиция. Раньше я не выходила замуж за энолога. Когда Марсель говорит о вине, на столе просто танцует женщина с запоминающейся внешностью. Слушай, он совершенно честно называет знакомых женщин сортами вина...
       - И ты у нас...
       - Ну не всех, конечно... Меня он не смог свести.
       - С ума?
       - Да ну тебя. Он над этим сейчас работает. Он создаёт моё вино. Не моё, а как бы такое, как я. Он сумеет. Он винный дух, гений виноградства, или как говорят?
       - Классно! Пришлёшь бутылочку?
       Натали внимательно в меня всмотрелась и замолчала. Кажется, я снова не оправдал каких-то надежд. Я оценил декорации - всё было подобрано как надо. Винного короля должна была сыграть свита сомелье, кавистов, энологов, виноделов, дегустаторов, бочек и бутылок. В Иерусалиме подобный рассказ был бы заурядной майсой из серии "их нравы", в Хорватии - сказкой о винном червячке, в Швейцарии - "ох уж эти французы..." Но в оплоте бургундских виноделов неотвратимо приближающийся Марсель рос не только от наезда камеры, он становился фигурой культовой. Он должен был плеснуть мне в лицо вином "Моя Натали" и смыть то мнимое преимущество, которое всегда испытывает оставивший женщину мужчина перед сменщиком. Я, конечно, оценил, но не взревновал. Тот, кто собирается мстить будущему, к будущему не ревнует.
       - Как тебе "петух в вине"? - Натали снова ожила, словно в ней сменили обойму и она пристреливалась.
       - Хорошо. Каждый объект лучше рассматривать в контексте его земли. К мёртвым петухам это тоже относится.
       Натали, как перетренированный сеттер, схватила на лету несуществующий подтекст:
       - Ты ведь хотел сказать "к живым курицам"?
       - Курицы не бывают живыми. Они лишь временно исполняют обязанности живых. Как и евреи.
       - Слушай... Что это ты вдруг зациклевался на своей национальной скорби?
       - Зациклился.
       - Вот. Зациклился и постарел. Ну да ладно. Если уж постарел, то в старости всегда подводят итоги. Как тебе наша поездка?
       - Я тебе за неё благодарен. Я буду помнить её всю оставшуюся жизнь.
       - Чорт бы тебя попутал! Не банальничай!
       - Ладно. Знаешь, какая длина нашего маршрута?
       - Нет.
       - Две тысячи четыреста километров.
       - Ну и что?
       - Да ничего. Просто как раз сегодня прикинул, что всё время, пока мы едем, на обочине лежат трупы жертв Холокоста.
       - Что?!
       - Причём в четыре слоя.
       - О, Господи... Ну... ты ошибся, конечно. Ты меня нарочно пугаешь, да? Знаешь, что я плохо считаю в уме.
       - Ты сама спросила. Извини. Старческий маразм.
       - Вот именно! Такое ощущение, что из-за старческой дальнозоркости уставился в задне-историческое пространство и не интересуешься тем, что вблизи,- Натали уже чуть не плакала.
       - Я интересуюсь тем, что вблизи.
       - Чем же ты интересуешься?
       - Тобой, конечно.
       - Не верю... Ты будешь десерт?
       - Нет.
       - Я так и знала.
       - Откуда?
       - Ну... я просто рискнула предположить, что ты не ешь сладкое в странах, с которыми у тебя какие-то счёты.
       Я чуть было не поинтересовался, какие, по её мнению, у меня счёты с Францией. Но успел перехватить подтекст раньше сеттера и заткнулся. Кажется, Натали придумала, что у меня мания вступать в личные отношения со странами и желала считать, что Франция для меня, прежде всего, страна забравшая её. Я верил в это пару секунд, потом засомневался, но тут Натали спросила:
       - А на какую страну я похожа?
       То, что Натали сегодня изменила своим любимым цветам, я заметил ещё в номере, но вот прочувствовал только сейчас. В отличие от уже почти допитого "Vosne-RomanИe", платье Натали было откровенное во всём, начиная с алого цвета, слишком низко вырезанной спины и слишком высокой, лжесмиренной стойки, тут же становящейся узким острым разрезом/щелью, тут же мысленно продлевающимся вниз, вниз, да ещё этот перехлёст под грудью, слегка удерживающий раскрывающиеся створки... Обнаженные чуть ли не от шеи плечи, вульгарное сочетание рыжих волос и веснушек с призывным криком красного ошейника, и раскалённые огненной помадой губы... Да, скажи мне какое у тебя платье, и я скажу кем ты хочешь казаться. Впрочем, в нашем случае ещё проще - скажи мне какое у тебя платье, и я скажу чего ты хочешь. К утру я буду золой.
       - Даже и не знаю... разве что на Приднестровскую республику.
       Натали задумалась. Я надеялся, что она недостаточно знает о Приднестровье, чтобы усмотреть какой-нибудь неприятный намёк. На красный цвет - это ещё не обидно. На русские корни в романском окружении - тем более. А вот если она случайно знает о желании этих русских корней вырваться из нежеланных объятий романских виноделов...
       - Ты намекаешь на мою непризнанность, конечно,- потерянно сказала она.- Так знай, меня это больше не волнует. И это правда. Ну, почти. А скоро будет уже абсолютной правдой. Вот так. И хватит меня дразнить в одни ворота! Поговорим лучше о тебе.
       Пока я честно мотал головой, прикладывал ладони к сердцу и клялся горбом упившегося верблюда, что этого не имел в виду, Натали щурилась на меня, как уже седьмой раз выверяющая прыжок кошка.
       - Не надо! - поспешно сказал я.- Давай не портить ни отношений, ни вечер.
       - Хм?
       - Потому что дружба сильней вражды,- сымпровизировал я новую лже-арабскую пословицу.- Ведь имена врагов мы пишем на подошвах чувяков, а имена друзей записываем в сердце.
       - В "ядерном чемоданчике",- усмехнулась Натали.- Надеюсь, мы ещё не стали друзьями окончательно?
       - Ещё чего!- искренне отозвался я и, встретившись взглядом с официантом, изобразил в воздухе роспись.
      
      

    26. Меня выбросили за.

      
       Меня выбросили за мостом Аустерлица, неподалёку от площади Бастилии. С утра, если можно назвать полдень, когда мы проснулись, утром, Натали начала спешить. Но делала это так медленно, что в воздухе лишь набрякала и потрескивала нервозность, а время всё равно проскальзывало маслянистыми спагетти в пищевод января.
       Мы слишком поздно встали, слишком долго делили вещи, то и дело норовя подсунуть друг другу на память что-нибудь поинтимнее, потом, освободив с опозданием номер, решили не жалеть, что опоздали на завтрак - всё равно на него уже нет времени и пошли завтракать в ближайшее к стоянке кафе, а там обнаружился хороший фромаж, да и погода опять испортилась, да и вообще вдруг оказалось, что нам обоим хочется обсудить пару-тройку абстрактных тем, потом мы немного сбились с пути, причём каждый подозревал другого в преднамеренности, затем нам очень повезло с придорожной харчевней в случайной деревушке, потому что именно здесь был какой-то единственно правильный "Эпуас", не отведав которого нельзя покинуть пределы славной не только вином и горчицей, но и сырами Бургундии, да и время обеденное, а ведь это наш последний обед, потом, уже за кофе, мы смотрели как сквозь тёмную парчовую юбку облака вдруг пробились длинные тонкие лучики солнечных ног, которые как-то очень быстро поджались, потом, уже в темноте, были пробки на въезде в Париж. Это сопровождалось всё учащающимися звонками её мобильника, словно нам обозначали конец выгула и втягивали поводок в механический барабан, зажатый в чужой руке. Потом Натали села за руль, ведь в знакомом городе получается быстрее, тут мы решили, что мне в Париже машина совершенно не нужна, а Натали как раз наоборот, предстоят предсвадебные хлопоты, а раз так, то зачем просить машину у кого-то или брать на съём. А так как Натали уже опаздывала, куда-то на Монмартр, а я хотел жить поближе к центру, то оказался в темноте, с вещами, между площадями Бастилии и Вагезов, смотрящим вслед своей машине, увозившей мою женщину. А вернее, съёмной машине, навсегда увозившей чужую женщину, взятую мною напрокат.
       Одиночество возвратилось ко мне органично, мощно, одним вдохом/глотком. Оно защёлкнулось на сердце тесным ремнём безопасности. Я обвёл взглядом мир и заметил над ним костяную биллиардную луну. "Штандр!" - мысленно крикнул я ей, поняв, что собираюсь многое успеть, пока она не упадёт мне под ноги или на голову. Под луной вжимался в землю ночной Париж, дрожал огоньками, и больше всего мне хотелось шугануть его из укрытия, но я ещё не знал как. Я быстро шёл по улице Французских Буржуев (если правильно перевёл). Воздух вдруг показался мне удивительно нейтральным для большого нечистого города, потому что я ощущал быструю смену разных запахов, словно происходило что-то вроде игры на дудочке и неизвестные проворные пальцы то зажимали, то приоткрывали эти музыкальные "ноздри". Среди запахов оказалось много пищевых, я было решил, что проголодался, но тут же почувствовал, что нет, не голоден.
       Потом на меня зарычала случайная шавка, я в каком-то предвкушении гнева обернулся на неё, даже, наверное, сделал попытку движения в её сторону, потому что хозяйка - деликатная стильная старушка - тут же подхватила собачонку на руки, прижала, пробормотала извинительное. Кстати, эта кудлатая тварь, смолкшая под моим взглядом, попав на руки хозяйки, тут же зарычала снова, мне даже захотелось вырвать её и прикончить, что было бы довольно смешно/отвратительно. Я быстро шёл, почти бежал (сумка сдерживала) по улице, и это доставляло физическое удовольствие. Мне даже пришлось уговаривать себя притормозить у подвернувшегося отеля, пообещав (себе) продолжить бег этой же ночью.
       Номер оказался угловым, холодным. Он заставил меня думать о монастырском камине, который был ещё тёплым, когда мы уезжали, а сейчас его конечно же разожгли для новой пары. Мысли были так тошнотворно-банальны, что я побыстрее выглотал какое-то бренди из мини-бара. Сентиментальность смылась, но отрыгнулась раздражением на безнаказанно облаявшую меня шавку. В поиске равновесия, я ухватился за уже ставшую достаточно устойчивой ось, прободавшую мои последние месяцы, за виртуальное нечто под ником Мария. И, наконец-то, сел писать ей ответ, вернее, складывать мозаику из многих уже придуманных за последние дни кусочков. Каждый раз, начиная письмо, я терял время, раздумывая, как к ней обратиться, чтобы уклониться и от банальности, и от претенциозности. Сегодня, экономя ночь, я оставил это на потом, поэтому письмо рождалось обезглавленным:
      
       " > Не скрою, я часто думаю о нашей встрече, Мистер Pack, но... чёрт, ладно, напишу - больше всего я боюсь обнаружить, что уровень Вашего безумства не дотягивает до ожидаемого, ох, да даже ощущаемого(!) мною. Представляете, я выхожу из... ну, такси, допустим, а Вы оказываетесь большим спокойным мужчиной с газеткой в руках и уверенным взглядом менагера :-Р И что прикажете делать?
      
       Мария, я не хочу, вернее я знаю, что нам не надо встречаться. Надеюсь, что Вы меня сначала извините, а потом поймёте и согласитесь. Зачем? За самым интересным, что со мной/во мне происходит, Вы и так наблюдаете. Всё же остальное - в той или иной степени фальшь. Или случайность. А мы ведь не любим фальшь и не уважаем случайность, так? И потом, Вы ведь не первая женщина, ждущая от меня безумств. И это немного снижает уникальность наших отношений. А я их ценю.
      
       > Под впечатлением Ваших детских воспоминаний о Каляеве, нашла в Сетке про него инфу. Ну, не знаю... Не, мне не понравилось его раскаяние. Тут такая лажа выходит - он себе ведь уже позволил убить. А она, вдова убиенного в смысле, к нему пришла в тюрьму, чтобы - что? Чтобы он раскаялся? А я так думаю, да даже и уверена, Вы со мной не спорьте, у меня интуиция :-) так вот, пришла вдова к убийце, чтобы быть причастной к теракту. Чтобы поучаствовать таким образом вместе с ним в убийстве своего мужа, и как бы слегка ему отомстить, извращенцу. Как Вам такая версия? Не, Вы, конечно, видите это иначе и со мной не согласитесь, да? Ну тогда уже совсем как-то пошловато: является к узнику великосветская дама, а он по простоте душевной, по возвышенности натуры и низости происхождения, тут же весь в соплях: "Сестра!!! Я полный ацтой!" И счастье-то какое, что сморкаться можно не в два пальца, а в подол великой княгини. Не, я считаю, что уж если преступил, то не пресмыкайся! В общем, загадил Ваш Ванька Каляев свой собственный поступок, предал его. А всё почему, знаете? А я подумала и поняла. Не, точно поняла. Вот Вы сейчас согласитесь. Патамушта этот несчастный террорист ака Поэт, он поступил противоестественно. В прямом смысле - пошёл против своего естества. Не получил он от убийства этого генерал-губернатора никакой радости. А хотел и ждал её. Но не получил, обломался. А ведь ничто нас так не подвигает к раскаянию, как грех, не доставивший радости. Да? Если же приплести сюда Бога, то он, конечно, взирает снисходительно пока мы грешим в соответствии со своим естеством и жестоко карает, когда грешим против собственного естества. Ну как Вам моя теология? :-)
      
       Милая Мария, я любуюсь вами обоими. Да-да, Каляевым и Вами. Понимаете, как в руке с кинжалом есть остриё лезвия и воля к проникновению, так в руке, перехватывающей лезвие кинжала есть бесстрашие и превосходящая воля остановить большую кровь ценой малой. А отвести свой удар - гораздо труднее, чем чужой. Если оперировать Вашими образами из предыдущего письма (не обиделся, не надейтесь :-)), то есть террористы-девственники и террористы-маньяки - и те, и другие не способны оптимально адаптироваться к реальности. С точки зрения стадионов, это одно и то же. Но для нас с Вами это противоположности. Ведь террорист-девственник совершает свой акт лишь найдя достойную жертву и не готов вступать в кровоточащие отношения со случайными людьми. А террорист-маньяк готов убивать любого, случайного, чем больше, тем лучше. Но дальше - больше. Каляев, с занесённой бомбой, видит в карете не только врага, но и его жену с племянниками. И... ну разве не подобен террорист, опустивший занесённую руку с бомбой, при виде жены врага, при виде детей - роженице? Подождите, я чувствую Вашу улыбку, но послушайте - ведь подарение жизни это и есть основная миссия роженицы. Ведь наверняка Елизавета считала, что и она, и эти дети родились в тот день во второй раз. Вот же почему она пришла к Каляеву! Почти уверен, что она пришла к нему после того, как следователи донесли до неё этот факт. И это был не визит светской дамы к узнику, а дочь пришла плакать вместе с грешной "второй матерью". Впрочем... вряд ли Вам всё это так уж интересно. Всё это моя унаследованная любовь к истории и неприятие убийства невинных. Не усмехайтесь, я имею в виду совсем невинных. Или даже случайных, про вину которых мне ничего не известно. Решать же какая вина заслуживает смерти, может или никто, или каждый. Судья - такой же социальный инструмент, как и палач, не более. А социальный инструмент - не моральная категория. Всё это оборачивается тошнотворностью для таких, как мы, у которых совесть отсыхает, а честь нарывает. А что до теологии, то в моей - Бог снисходителен лишь до тех пор, пока мы грешим в соответствии с его генеральным планом. Из чего Вы, наверное, догадаетесь, что с Богом я ни в каких отношениях не состою.
      
       > Вообще, я больше не боюсь страшных слов. Террор. Предательство. Подлость. Да ну правда же, ерунда всё это, потому что слово - это лишь шкурка, которая тут же и облезет, как только припечёт. Лишить человека жизни - это как ни назови: теракт, казнь, ликвидация, месть, авария, мочилово - по сути банальное убийство, даже если и небанально исполненное. Главное же - перестать замечать эту верёвочку, на которой пасётся серенький козлик тупенькой нравственности, ага. И не сочтите меня безнравственной, а лучше сочтите дерзкой, смелой, .........(вставьте нужное), наплевавшей на навязанные законы, ведущей своего невыразимо прекрасного белоснежного жертвенного козла за собой, к столь нужной ему соли - пусть выгрызает. Ох, что-то я разошлась. Ну да мне перед Вами не стыдно, Вы у меня как доктор, скажем, некропатолог :-))
      
       Нет, Мария, нет! Не замечать верёвочку, которая, может быть, единственное, что связывает тебя с остальным человечеством - это по меньшей мере глупо. От этого верёвочка не исчезнет. Да и не верёвочка это, а пуповина (до чего привязчивы эти акушерские аллюзии, кто бы мог подумать :-)) Её может перерезать только повивальная бабка, потому что если насилие - повивальная бабка истории, то миссия - повивальная бабка насилия. Для убийства мотивация так же важна, как для секса. Вы же не валите в одну кучу взаимную любовь и изнасилование, соитие с любовником и с опостылевшим мужем, проституцию и страсть, хотя всё это "по сути банальный" коитус.
      
       > А если честно, я прячу за многословием и вычурностью вполне простую мысль. Есть времена, когда... вот не буду писать "убийства", а, выберу всё же слово "кровопускание" - мне оно милее (ох уж эта бессонная артерия %-)) так вот, есть времена, когда кровопускание так же нужно обществу, как козлам - соль. И ничего с этим не поделать. Всему своё время, Мистер Pack, время убивать и время судить убийц. Время убивать и время убиваться. Я, то есть мы с Вами, оказались в первом времени, о чём лично я ну вот ни капельки не жалею, правда-правда ;-) Вы же, как я чувствую, временем, в котором мы оказались, совсем даже не довольны, да? Ох, не любите Вы ни его, ни тех, кто в нём...
      
       Да, не доволен. Да, не люблю. Не знаю, служит ли оправданием, что я и не самодоволен, и не самовлюблён, но вроде как потребности в оправдании у меня и вовсе нет. Мне не нравится, что лучшие человеческие ценности не прошли испытания временем. И никто этого не замечает, потому что худшие - успешно мимикрировали. Да и не только человеческие, вот даже собаки не защищают своих хозяев, а под их защитой норовят облаять прохожего. И всех это устраивает. Разве Вы этого не замечаете, Мария? А "кровопускание" - удачный термин, поздравляю! Действительно, в наше индивидуалистское время научились врачевать лишь индивида. А для лечения общества у нас всё тот же рецепт средневековых эскулапов: от всех болезней - кровопускание..."
      
       - Слышь, командир... Я к тебе по личному вопросу.
       - Даже так? Интересно. А где остальные?
       - Спорят. Не до них... Я что хотел, командир. Зачем ты оправдываешься?
       - А я оправдываюсь?
       - Да. Ты начал оправдываться. А это такое дело... Только начни. Не остановишься. А и захочешь остановиться - не дадут. Нельзя, командир! Нельзя! Хоть ты не оправдывайся!
       - Но я же должен объяснить...
       - Ни хрена ты никому не должен объяснять. Сам же ты знаешь?
       - Да.
       - Сам же ты уверен?
       - Да. Ты продолжай, продолжай. Я буду собираться, не обращай внимания.
       - Есть! Так вот, командир. Тут же всё просто. Кровная месть - это колесо, которое крутили все древние народы. Поэтому победитель должен был уничтожить побежденного "под корень", чтобы потом не было заморочек. А сейчас человечество поделено на две части. Европейская часть плюс мы - те, которые отказались от кровной мести, "прощенцы". И вторая часть - всякий разный халифат, где, как белка в колесе, крутятся в этой кровной мести и выбраться не хотят да и не могут. Европа, пуская шоколадные слюни, прощает в сторонке. А мы тут стали объектом кровной мести. И тут такое дело, командир. Любой пропорциональный ответ с нашей стороны лишь раскручивает это кровавое колесо. Кровная месть пресекается только непропорциональным ответом. Колесо это можно только сломать. Ведь как тут мысль работает - тот, кто не идёт убивать кровника потому, что его самого убьют - тот трус. А тот, кто не идёт убивать кровника, потому что убьют всю его семью - мудрец. Ломать, командир. Только ломать.
       - Тогда это не непропорциональный ответ.
       - Командир! Вот только не надо этих штабных премудростей.
       - Какие тут премудрости, Стрелок. Просто пропорциональным ответом должен называться тот минимальный уровень возмездия, который отбивает у врага охоту продолжать террор. Меньше - лишь провоцирует новый виток, больше - зверство.
       - Ну вот! Это уже другой разговор! Только как эту пропорцию определить?
       - Опытным путём.
       - Титровать бомбами? Слышь, я - за! Командир, ну так всё чики-чики, что тебе ещё надо?! Действуй!
       - Но...
       - Но! Не с русскими дворянами воюешь! О таких врагах, как у твоего Каляева, нам и не мечтать.
       - Что же, "с волками жить - по-волчьи выть?"
       - Нет. Чтобы с волками не жить - кому-то надо по-волчьи выть. Надо, командир. Надо. Кто-то же должен дёрнуть ручку унитаза...
      
       Уважая ночную охоту, я надел костюм. Вчера, перед прощальным вечером я не вытащил его из чемодана, решил оставить для свадьбы. А сейчас вдруг надел. Очень не хотелось повязывать галстук. Повязал. Спросил у портье где можно отдохнуть от тишины. Он послал меня на площадь Бастилии, но я не захотел возвращаться, а сделал большую петлю и зашёл туда с другой стороны. Ветер дышал, как запыхавшаяся собака.
       В барах, пабах, клубах и прочих норах - везде ворочалась и пульсировала структурированная музыкой живность. Я шёл слишком быстро и, как ни ослаблял узел на шее, всё равно будто висел на поводке. Я содрал галстук, не швырнул прочь (хотелось), а засунул в карман. И сам полез в карман случайного подвала, или не случайного (запах бочек и жареного мяса).
       Жаль было только исчезнувшей луны. Луноликая официантка выплыла из ритмично содрогающейся тьмы, явив мне усталый смайлик. Пока где-то в преисподней жарилось для меня мясо, я ощупывал взглядом босых девиц, извивающихся на стойке, выбирая поспелее.
      
      

    27. Я снова сидел.

      
       Я снова сидел в утреннем кофейном казино, но рулетка не запускалась. Впрочем, зачем? Это был день, почти лишённый выбора, он как подставленный шар должен был упасть в свадебную лузу. Вот я и сидел себе с двойным эспрессо, развернутый мордой к улице, отделённый от их недопудренной зимы лишь слабым стеклом. Стекло и морда были на удивление чистыми, без царапин и ссадин. С последним мне просто повезло, а ободранные кулаки не в счёт. Хотя, если вдуматься, повезло Натали - это у её гостя будет гладкая морда на торжестве (ещё одна гладкая морда). И модная одежда, только что из Парижа. Оказалось забавным покупать костюм в городе, который сам (соразмерностью, что ли?) похож на поношенный костюм от кутюрье. Моё одеяние было отвратительно новым, необжитым - я купил его только вчера, в приглянувшемся магазине здесь, в Марэ (понравился крокодил на вывеске). Верный пиджак пал прошлой ночью смертью храбрых под магрибским кинжалом. Кинжал я отобрал, амбуланс для его носителя вызывать не стал, а свой порез (неглубокий) дезинфицировал абсентом в сортире, под невнятное бормотание случайного американского ссыкуна, что теперь главное для меня не закурить, ведь это пойло горит, как бензин. Мы вместе с Джошуа (ссыкуном) отправились за ночной добычей и даже в чём-то преуспели (по мелочи), но не повезло - ночь, не просветлев, превратилась в деловую суетящуюся темноту зимнего утра, и наши ненайденные враги попрятались от зашагавших на работу пролетариев всех стран.
       Кофе пощекотал мозги, как муравей щекочет тлю, когда желает получить насекомьего молочка. И мозги, содрогнувшись после вчерашнего-позавчерашнего, напомнили, что скоро на церемониальный конвейер, а на свадьбы ходят с подарком. Вчера я тоже об этом вспоминал, но как-то очень невовремя.
       В бордовой бархатной коробочке кафе, обставленной тяжёлой вычурной мебелью, чопорные официанты подавали вычурные сласти, сложные кофейные смеси. Ювелирное украшение? Кольцо будет вызывающе неуместным. Серьги? Браслет? В идеале, подарок должен быть общий. За спиной разместилась русская компания. Я обернулся и рассмотрел их (левантийское право первого взгляда). Самовар подарить? Да где его искать...
       Я вздохнул, не вычленив никакого намёка, отвернулся. По бульвару неспешно ступала толстая молодуха-мулатка (сало в шоколаде), с таксой на поводке. Роскошный шоколадный набор? Угу, для комплекта к надкушенной швейцарской плитке. Такса была длинношерстная и цепляла провисающим брюхом лужи, как щётка. У её хозяйки должно быть специальное ведёрко, а вернее - корытце "для влажной уборки таксами", в котором собака отмывается, погрузившись по кончик носа... Пылесос? Не щенка же дарить.
       Оттягивая выбор, я пошёл в парикмахерскую (духи?), подыскав витрину пороскошнее. Место оказалось популярное, мне даже пришлось ждать. Я сидел в удобном кресле среди неудобных запахов и корчился от мысли, что теперь каждое посещение парикмахера для меня - как последнее. Эта парикмахерская вообще была чуть ли не последним пунктом моей нормальной жизни, ведь даже участие в сегодняшней свадьбе на норму уже не тянуло, а уж всё, что ждало меня по возвращении... В этом нашем последнем путешествии Натали прощалась со мной, а вот я - с нормальной человеческой жизнью. Самое неприятное, что перерубив связующий с миром канат, оказываешься в паутине. И никогда не знаешь, сколько таких слабых клейких "парикмахерских" тебя ещё ждёт. Коллекцию марионеток? Долго искать, не успею. Да даже не в паутине. Это как ослепнуть в полузнакомом месте, полном полузнакомых людей. И чувствовать необязательные, но дружественные прикосновения. Антикварный светильник? Не её стиль.
       Что она любит? Справедливость, но это подарить невозможно, даже если бы она не была у нас разная. Верблюдов, но где их взять в Париже? Одеяло из верблюжей шерсти? Нет, постельные принадлежности исключаются. Деньги? Ещё хуже постельных принадлежностей. Картину? Но где мне взять картину, в которой она не найдёт, пусть со временем, какой-нибудь ненужный подтекст. Абстрактную картину?
      
       - Подари свою понятийную картину мира. Она у тебя как раз абстрактная.
       - Что это вы в Париже разбрелись по-одиночке?
       - Так ведь у нас разброд, главком. Для тебя это новость?
       - Я жду доклада Пресс-секретаря, ты знаешь.
       - Это о том, чем мы отличаемся от исламских террористов?
       - А чему ты улыбаешься?
       - Тому, что тебе это не поможет. Ты не умеешь превращать абстрактную картину мира в реальную. Ты попросту тянешь время.
       - Думаешь, я боюсь?
       - Да. Но не предстоящей акции. Ты боишься, что после контузии очнешься во вражеской униформе.
       - И поэтому ты улыбаешься?
       - Это грустная улыбка, главком. Я улыбаюсь тому, что тебе придётся сжиться с мыслью, что не так уж мы и отличаемся.
       - Что, совсем?
       - Нет. Есть одно отличие. Но оно тебя не устроит.
       - Ну?
       - Мы - это мы. А они - это они. И всё человечество, каждая словесная вошь, знает где демаркационная линия. Поэтому все слова лишние, главком. Тебе просто надо решиться. Или не решиться.
       - Демаркационная линия проходит внутри нас.
       - Да. Проходит. Но каждый всё равно знает по какую сторону этой линии он встанет, когда закончит философствовать. Когда его абстрактная картина мира перейдёт в конкретную.
       - Интендант!
       - Я!
       - Закончил философствовать?
       - Так точно!
       - Каким будет подарок новобрачной? Новобрачным.
       - Не могу знать! Но я бы спросил у парикмахера, они обычно в курсе всего.
      
       Парикмахер обладал выдающимися способностями изъясняться на незнакомых языках. К концу стрижки мне стало понятно, что существует какой-то список желаемых подарков, составленный женихом и невестой (как-то на неё непохоже). Более того, я даже знал как его найти - у меня был телефон англоговорящего Мориса, который должен был (чёрт, совсем уже скоро!) заехать за мной по дороге в этот маленький городок под Парижем, название которого я так и не научился правильно произносить.
       Лёгкие и расчётливые, французы нашли золотую середину между личным приношением ненужного барахла и безликим конвертом с чеком. В получасе ходьбы меня ждал приятный магазин с большим списком и лёгким выбором - я явно был последним, и свободных позиций почти не осталось. Смешливая продавщица, переводя на английский "liste de mariage", сочувственно объяснила, что в конце всегда остаётся самое дорогое, но, месье, это уже, конечно, слишком и она бы на моём месте просто оплатила бы разумную часть подарка, это вполне принято. Подумав, что это уже вообще никакого значения не имеет, я заплатил полную стоимость, то ли мне не хотелось становиться европейцем, то ли деньги уже переставали что-то значить. Что именно подарил, я так до конца и не понял.
       Оставшееся до появления Мориса время я намеревался провести как истинный парижанин-рантье. Не получалось. Пожилые аккуратные бездетные аборигены бродили среди чужих гиперактивных детей. Париж всё больше казался декорациями императорского театра, экспроприированными для нужд интернациональной агитбригады. Вишнёвый, блядь, сад. Урюковый.
      
       - Не помешаю, шеф?
       - Уже. С докладом?
       - С тезисами.
       - Давай.
       - Первое. Наш терроризм отличается от исламского одиночеством.
       - Разверни.
       - Охотно. За исламскими террористами стоит их народ. Они герои, а мы изгои (не слоган). Когда мы исполним предназначенное, у нас в стране не начнутся спонтанные народные гуляния, мужчины не станут радостно палить в воздух, наши родственники не выйдут на улицы раздавать прохожим конфеты, в дом твоего отца не придут уважаемые люди, и он не будет принимать их поздравления под твоим украшенным цветами портретом. Наши близкие будут нас стесняться. Нашими именами не назовут улицы, школы, стадионы. Постеры с нашими отретушированными лицами не примелькаются на стенах. Нас объявят подонками и позором нации, и молчаливое большинство молчаливо и искренне согласится с этим. Мы сами берём на себя ответственность, и за нами никто не стоит. Мы не жертвуем жизнью ради чести, мы жертвуем и тем, и другим.
       - Ещё?
       - И второе. Исламские террористы - спамеры смерти. А мы должны знать точный адрес.
       - Да. Я понял. Спасибо.
      
       Я действительно понял. Он мне очень помог, мой Пресс-секретарь.
       Я залпом допил. Я сидел перед новеньким звонким корытом, ждущим бойких кровавых струек и сытого колыхания поверхности, но остающегося незаполненным.
       Я ждал зелёного света. Рядом, на фонарном столбе, шевелило короткими бумажными пальцами объявление (фотография шавки). Оно было приклеено не скочем, а изолентой. Всё-таки, "но" прогрызло себе путь, пробило изоляцию души.
       Я переступил катившееся под ноги яблоко - в лавчонке мальчишка-продавец неумело пересыпал фрукты из чаши весов в пакет. Вот сейчас, в это время, когда всё было почти готово для выравнивания баланса страха, я уронил весы.
       Я, расстегнув пальто, вырывал нитки, которыми были зашиты карманы нового пиджака. Всё это следовало осознать/сформулировать раньше, я ведь сам издевался над особенностью современного сознания - резко обрывать логические цепочки, лишь только в конце замаячит некомфортабельный результат.
       Я хотел идти быстро и рвался сквозь толпу. Меня подвёл охотничий азарт. Наслаждение предвкушением. Волчок не научил меня главному. Я, оказавшись в европейской овчарне, не готов резать всех случайно подвернувшихся овец.
       Я столкнулся с человеком в какой-то униформе (пошлые усы, набитая сумка, курьер? почтальон?) Я не спамер смерти, я не хочу массово рассылать её по случайным адресам.
       Я ещё в школе запомнил флаги всех стран. А этот, над вычурным крыльцом, какой-то неизвестный. Много новых стран появилось с тех пор. Мой Волчок не взматерел настолько, чтобы нырять под флажки еврейской/израильской традиции. Десятилетиями арабы убивали кого могли, а мы в ответ - лишь кого надо. А я не дотянусь до кого надо! Все мои должники - мстители-любители. Они справлялись с разработками обычных людей, они способны были сыграть не такие уж сложные роли в моем замысле магатеракта, но... И вот я, со всем своим капиталом мести, не могу с этими исполнителями/дилетантами организовать ликвидацию тех, кого надо, потому что надо крупных политиков. Поэтому всё, что мне остаётся - балансирующий террор, массовый теракт, который остановит губительные процессы. Но. В массовом теракте погибнут случайные люди, не отмеченные виной.
       Я спас старушку. Лёгкую, в полторы Берты. Рефлекторно выдернул за капюшон дутой серой куртки из-под колёс джипа. Я не обязан думать за куриц, перебегающих дорогу перед моей машиной. Но всё время пытаюсь. Потому что я тоже продукт европейской цивилизации, застрявшей среди стаи охамевших безмозглых кур.
       Я наткнулся на счастливого пожилого господина - плакат в витрине аптеки. Кажется, в рекламе обыгрывалась фуа гра - виагра. А средства от моральной импотенции уже никому не нужны. Впрочем, и мне не нужны. У меня - аморальная импотенция. Это когда человек/народ/цивилизация больше не может предавать последние оставшиеся идеалы.
       Я впервые за последнее время остро почувствовал/почуял вокруг хаос. Непредсказуемость каждого человеческого движения в толпе бесила. Я поздно отдёрнул руку - её уже расцарапал часами неуклюжий встречный. От невыносимо медленной быстрой ходьбы я вспотел. Они опять загоняли меня в пот и кровь.
      
      

    28. Я не сразу.

      
       Я не сразу выделил звонки мобильника из внешнего/внутреннего хаоса. Морис уже ждал меня на условленном месте, хорошо хоть сразу позвонил. Пришлось извиняться и идти на перекрёсток - читать ему названия улиц. Оказалось - недалеко ушёл.
       Звонок мобильника запустил во мне какие-то аварийно-созидательные механизмы. Помог банальный условный рефлекс, выработанный на звонок будильника, выдёргивающий из одного состояния и заставляющий быстро структурироваться в новом, забывая остатки старого. Наскоро пригнанные части себя во мне дребезжали. Но завинчивать гайки я был не в состоянии.
       Так или иначе, через пять минут я уже исполнял обязанности социального животного, вдыхал запах странствий (трубочный табак), фиксировал вехи (возвращаться предстояло самому) и поддерживал необязательный, но неизбежный разговор:
       - Вы первый раз в Париже?
       В последний. А если в предпоследний, то Парижу сильно не повезло.
       - Нет, я уже был здесь.
       - Давно?
       Много трупов тому назад.
       - Лет пять назад.
       - И как Париж, изменился?
       Если ещё приеду, изменится.
       - Всё ещё отличается от Стамбула.
       Морис, похожий на тысячный (нечёткий) оттиск Алена Эталона, рассмеялся:
       - Судя по тону, позавчера вы ещё не были в этом уверены.
       Теперь оскалился в улыбке я:
       - А вы бывали в Иерусалиме?
       - Не довелось. Всё хотел съездить, пока Натали там работала. Но подруга боялась. А теперь ни подруги, ни Натали,- он браво захохотал.
       Штампы чужого сознания тупо ударяли в меня, как лодка в причал.
       - А вот это место, где будет свадьба, ну, городок, куда мы едем - там не опасно?
       - Опасно. Для печени! - легко подхватил Морис. - Вокруг Марселя - зона циррозного риска.
       - А как там насчёт ракаев? В нашем министерстве иностранных дел мне не рекомендовали посещать пригороды Парижа, населённые мультикультурной молодёжью.
       Морис подозрительно покосился на меня, но тут нас подрезали, и ему не удалось отследить выражение моего лица. На всякий случай он ответил серьёзно, но с опцией:
       - О, нет! Ракай, который купит там жильё, уже не ракай, а цвет французской нации.
       - Там дом жениха?
       - Там у Марселя замок. Маленький. Но фамильный. Предупреждаю, вам предстоит прослушать лекцию о предках и эти наши жуткие банальности о винах, похожих на женщин, и о женщинах, похожих на вино. Но ничего, в первый раз это даже забавно: "Счастья новобрачным! Пусть ваша любовь будет как вино - с годами лишь улучшает свои качества и приобретает новые оттенки!"
       - Да, я уже в курсе. Мне Натали пересказывала, что каждая женщина - это в своём роде бутылка.
       Морис легко прихлопнул ладонями руль:
       - О нет! Марсель не знаток женщин. Женщина должна быть как фляга, а не как бутылка. Ты должен только догадываться сколько в ней осталось тайны, а не видеть, как она убывает. Вы согласны?
       Оценив выверенность пошлости, я, наконец-то, рассмеялся. Чему? Потом подумал о Марии. Она уж точно пряталась не за стеклом, а за нержавеющей сталью.
       - Видит Бог, Морис, я теперь не смогу допить до дна ни одну бутылку.
       Он почему-то перестал улыбаться:
       - Прежде чем давать обеты Господу, сформулируйте их с помощью адвоката.
       Городок действительно оказался выставочным. Свадебный конвейер вполне мог бы уместиться в большом цехе. Мэрия и собор ревниво смотрели друг на друга с разных концов небольшой площади, но дружно участвовали в сборке новой семьи. Как и внезапно распахнувшийся на коротком пути между ними зал для фуршета.
       После регистрации в мэрии, действительно, требовалось слегка развеяться - небольшое мрачноватое помещение настраивало совсем не на тот лад. Лишь отсутствие скамьи подсудимых служило тусклым намёком, что браки здесь заключают, а не расторгают. Потом уже цветная перевязь мэра, сияющая физиономия жениха и пенное платье Натали окончательно убедили меня, что происходящее на незнакомом языке действо - всё-таки регистрация.
       На фуршете я, стараясь не делать больших глотков, сразу выпил два бокала - надо было попытаться если и не переменить настроение, то хотя бы как-то разбавить клокотавшее во мне. Я вроде стоял спокойно, но ничего не мог поделать с ощущением выпученных глаз. Третий бокал я попытался выпить уже не как средство, а вдумчиво, с каждым глотком проталкивая в себя каплю позитива. Вино было вполне. Впрочем, после рассказов о Марселе, любое вино показалось бы мне хорошим.
       Тут Натали подвела ко мне жениха/мужа. Гора добродушия (не факт, конечно) в дорогой шкуре передвигалась вразвалку, словно Натали вела на цепочке ручного медведя. Он ещё и чуть посапывал. Даже не представив нас, Натали спросила:
       - Ну как? Похоже?
       Значит, я лечился в уголке той самой "Моей Натали". А ведь вино не делают за несколько месяцев. Похоже, это было не вино счастья, а вино надежды.
       - Похоже,- кивнул я.
       Мне было как-то неловко (перед собой). После вялого рукопожатия, короткой, но яростной речи о вине, Марсель неохотно позволил кому-то себя увести. Мы с Натали проводили его необъятный тыл одинаковыми взглядами.
       - Что с тобой? Ты неважно выглядишь! - потребовала отчёта она.
       - Да? А я старался. Ну извини, ночь выдалась бессонная.
       - А,- Натали словно бы обрадовалась (решила, что страдал?).- Ну, может быть. А то впервые костюм, галстук, причёска, а вид при этом... Марсель тебе не понравился, да?
       - Не знаю. Я тебя рассматривал. Ты мне понравилась. Лучшая невеста в моей жизни.
       - Значит, не понравился,- кивнула она.- Кто бы сомневался.
       - Да брось. Не не понравился. Почему он вообще должен мне не нравиться? Мы даже похожи.
       - Ничего общего! - возмутилась Натали, улыбаясь на все стороны.
       - Ну как же. У нас схожие вкусы.
       - Ага... Ну, вам обоим нравлюсь я. Ещё?
       - Да, нам обоим нравятся арабистки и не нравятся арабы.
       - Почему это моему жениху не нравятся арабы?
       - Энологу не могут нравиться арабы.
       - Хмм... мне бы на его месте не нравились евреи.
       - Хмм... а что, он в курсе?
       - Хммммм...
       Я решил не прояснять.
       "Моя Натали" и уже не моя Натали совместными усилиями произвели на меня благотворное действие, мне и правда всё вокруг начинало нравиться. То, что все дамы были в шляпках и перчатках, меня даже умилило. Я уже мог спокойно разглядывать окружающее и подмечать забавные/непривычные детали. Хаоса здесь точно не было, а если и был, то ручной.
       А в соборе всё было уже совсем упорядоченно. И так по-настоящему, что мне казалось, будто идут съёмки фильма. Не знаю что чувствовала Натали, продевая палец в кольцо, а я действительно ощутил (как это ни смешно) необратимость католического ритуала. Словно бы время в этом месте рассекли на два ломтя. Действительно, ну что у меня могло быть общего с главной героиней церемонии, с этим белым бутоном свадебного пафоса. Как бы то ни было, летом я перерезал стебель, корни подсохли во мне, а путешествовал я уже с цветком в вазе. Сравнение пошлое, но точное.
       Венчание подзатянулось. Впрочем, мне и фильмы на незнакомых языках быстро надоедают. Как бы то ни было, вышел я из собора более свободным/уравновешенным, чем вошёл. Не знаю, что на меня подействовало: Натали, готика, латынь или орган - наверное, всё это оливье.
       Морис отыскал меня в толпе:
       - Представьте, Эфраим, я уже испытываю за вас ответственность. Поедете на ужин со мной?
       - Спасибо. А у меня есть выбор?
       - Можно пройтись и пешком. До замка с полчаса. Хорошо бы явиться в числе последних, а? Или вы любите ждать когда подтянутся все гости?
       - О'кей. Мне как раз вернут в замке машину, и я после ужина подвезу вас до вашей.
       - Вы смелый человек. Или непьющий. Я ночую в замке.
       Эти полчаса выпали на моё любимое время - мы шли на запад и видели всю церемонию заката над французскими виноградниками. Снега не было. Впавшая в зимнюю спячку виноградная лоза превратилась в множество раскоряченных обгоревших спичек, упорядоченно натыканных в замершую почву. Уместно молчалось.
       Похищение состоялось. У меня похитили не только Натали, которую я был готов полюбить (во всяком случае летом), у меня похищали и Европу, которую я готов был ненавидеть. И если с Натали это был мой осознанный выбор, пусть даже больно (постепенно уходящая боль - одно из самых приятных ощущений), то с Европой вдруг проявилась моя неспособность выбрать/перешагнуть. Или даже неумение адаптироваться к превращению абстрактной картины мира в конкретную.
       Слишком большой кровавый аванс я взял под этот проект. Даже классическая гирька (девять граммов свинца в висок) не выравнивала чаши весов.
       Париж подходил лучше Вены. Он уже становился на собственном пиру гостем из того самого подлого будущего, которое оскорбляло мой разум, сводило его с ума, и которому я вышел мстить. Начинать надо, конечно, с Парижа. Но...
       Моя картина мира с удивительной ясностью изображала/персонифицировала этот город, как священного проститута при атеистическом храме. И приговор ему был бы логическим завершением (началом?) смертельной удавки, плетущейся мною из обрывков Сети. Но истинный сын Европы Агеноровны, Париж подпустил близко, а когда я уже занёс над его вихляющимся хребтом меч, он рассыпался на множество безликих и беспечных разноцветных колобков. Растаптывать живое бесхордовое тесто?
       Морис рассчитал всё правильно, в шато мы явились в числе последних. Прошли по широкой, высвеченной, украшенной аллее, ведущей, как и положено, в усадьбу/замок. Мажордом (или кто это был) разлучил нас, едва мы сняли верхнюю одежду - Морису он что-то объяснил, а меня отконвоировал к месту посадки - за "русский" столик, к родственникам Натали по материнской линии. Меня встретили, как родного и сразу налили, так что за счастье новобрачных я выпил в числе первых. Что было кстати - прогулка отрезвила, а алкоголь прибивал пыльные вихри мыслей.
       Со мной сидели: заплывший "партийный мафиози", его полная коротко стриженая блондинка, которая сразу сообщила мне, что она - кузина невесты. При ней состояли дочь Анжела и два племянника (Володи). Ещё присутствовала средних лет пара, не афишировавшая степень родства, но сидевшая с видом дальних родственников - эти понравились мне тенью иронии в глазах. Главблондинка рассказывала им о жизни, об общих знакомых, старалась звучать интеллигентно, тщательно подбирала и интонировала слова:
       - ... Ну что Серёга? Нормально он. С Серёгой мы даже бизнес делали. Ну... такой, не жёсткий бизнес, спокойный.
       Муж её тем временем выяснил откуда я, разлил и выдохнул:
       - Ну ничего, везде люди живут. За победу!
       Проследив за взглядом Анжелы, я с какой-то чуть ли не радостью опознал за соседним столиком мужчину с фотографии из офиса Натали. Он постарел, но сохранил своё улыбчивое обаяние. Рядом с ним сидела кузина, красивая женщина, так долго остававшаяся для меня за кадром. Ребёнок стал неузнаваем, прыщав и улыбался Анжеле наследственной, но ещё детсковатой неразработанной улыбкой. Мелькнуло поодаль полузнакомое лицо, да я так и не понял - кто это.
       В результате весь торжественный ужин опять напоминал какой-то фильм с плохим переводом, французским с грехом пополам владела только Анжела. Что действительно говорили, а что она додумывала по ходу дела так и оставалось неясным - в итоге получилась французская тупая мелодрама из жизни элитной биомассы. Я уже не мог дождаться, когда мне вернут ключи от машины и обрадовался, заметив, что Натали с матерью взяли курс на наш столик. Родственники встрепенулись навстречу. Отцеловавшись, Натали подхватила меня под руку, изъяла из-за столика и, усадив на моё место мать, отошла со мной к окну:
       - Ну как тебе моя свадьба?
       Она чуть подтаяла к ночи, словно ладошки времени чуть размягчили пластилин лица. Любая главная роль - это тяжёлая работа. Оживлённость/игривость невесты перетекала в утомлённость жены. Мне вдруг не понравилось, что все веснушки были замазаны гримом.
       - Великолепно. Твой муж - выдающийся организатор.
       - Это да. У нас такие мероприятия организовываются... организуются чуть ли не за год. А он сумел всего за полгода... Что ты так на меня смотришь? - усмехнулась она.- Ты похож на мужа, высчитывающего от него ли ребёнок.
       Я действительно прикидывал на каком этапе наших отношений начались подготовительные мероприятия. Выходило, что где-то на грани. Наверное, всё-таки после похищения. Но сразу после. Да какая, к чёрту, разница!
       - О-о, да ты расчётлива и умна! - ухмыльнулся я, возвращая Натали её фразу, относившуюся когда-то ко мне.
       Она сощурилась, припоминая, кивнула. Тут я зачем-то задал самый идиотский вопрос из возможных, да ещё и начал с "ну":
       - Ну, ты счастлива?
       - Ещё не решила. Бывает, чем разумнее поступаешь, тем противнее.
       - За свой поступок?
       - Вообще противнее.
       Я не стал комментировать. Начав рассказывать Натали насколько она права, я мог слишком далеко зайти. Вместо этого я попросил ключи от машины. А она вместо того, чтобы их отдать, стала обижаться, что я спешу улизнуть. Зачем-то Натали начала рассказывать о гостях. "Полузнакомое лицо" оказалось именно что полузнакомым лицом/говорящей головой - это был её журналистский гуру, политический обозреватель какого-то основного французского канала, настолько популярный, что попадался даже мне, а я ведь типичная "Ира" (иврит-русский-английский).
       Гуру, словно почувствовав, что о нём говорят, неожиданно подошёл к нам:
       - Шалом! Вы ведь и есть тот самый иерусалимский друг Натали, благодаря которому мы все здесь собрались? - непринуждённо говоря по-английски, он левой рукой извиняюще-успокаивающе хлопал Натали по плечу (не хамски), а мне протягивал правую.- Поль.
       - Да, это Эфраим,- разулыбалась Натали.- Поль, ну как вы угадали?
       Слегка опешив от пола и статуса этой дуэньи, я пожал ему руку. Интересно, что он конкретно имел в виду и что он ещё обо мне знает, а главное - почему?
       - Я легко узнаю израильтян,- Поль с каким-то подчёркнутым значением поправил седоватую шевелюру, словно подавал вежливый знак, что не всё в порядке с моей, я с трудом удержался, чтобы не повторить его жест.- Десять лет поджаривался на вашем конфликте, в непосредственной близости от очага.
       Мэтр был слегка навеселе, что располагало. Костюм сидел на нём с тем неуловимым неформальным шиком, который возникает на стыке профессии и манер (надо же, стоит купить более-менее пристойный костюм, и внимание начинает цепляться к чужой одежде, как собачья шерсть; так и любой поступок встраивает тебя в цепочку сравнений). Глаза Поля вдруг напомнили мне соседского чтототам-терьера, который непрерывно дрожал изнутри от избытка активного внимания к жизни. Ну да, эксперт-в-законе по Ближнему Востоку. Профи, со всеми вытекающими: постановочными кадрами интифады, уважительными интервью с террористами, обязательной проарабской позицией (а иначе карьера не задастся - арабы работать не дадут, а евреи стерпят всё). Сволочь, конечно.
       - Да, это говорит о многом,- сказал я.
       - Я тебя прошу,- светски улыбаясь, по-русски шепнула Натали и дала себя увести той самой закадровой кузине.
       Я решил, что ничто не помешает мне выполнить её просьбу - ведь Волчок остался у Берты. Чтобы не рисковать, я хотел сразу сообщить Полю, что было страшно приятно с ним познакомится. Но моим местом за столом всё ещё владела мать невесты, а ключами от машины - сама новобрачная. Поль вдруг остановил на скаку официанта, добыл два бокала вина и зачем-то предложил прогуляться по саду.
       Мой армейский "дубон" рядом с его пальто и кашне казался ватником. Среди стволов и фонарей, обмотанных гирляндами, Поль, словно пробуя рояль на звук, нажал клавиши стандартных вопросов - давно ли из Израиля, где был, что видел. Вежливо поощрил:
       - Проехали пол-Европы? И как вам европейцы?
       Вопрос, что называется, на засыпку. Но просьба Натали... Я решил, что проще будет, если мягко провоцировать буду я, а не меня:
       - Европейцы? Стали похожи на городских лошадей в бойком туристском месте. На морде - торба с овсом, чтобы всегда можно было. Промытая шампунем грива. На глазах шоры, чтобы не пугаться. И под задницей мешок, чтобы гадить не под ноги ближнему.
       Поль обрадовался. Искренне хохотал и оценил загадочным:
       - Я в вас не ошибся!
       Оказалось, он давно хотел со мной познакомиться, практически с того момента, когда летом рыдающая Натали позвонила ему из Шхема (он назвал его Наблусом и сделал лёгкую паузу, озорно на меня глядя - ни один мускул на моём мужественном лице не дрогнул, последняя просьба женщины - это святое). Она каялась и советовалась. Поль помог ей всё уладить - ну а как же, любимая ученица, вообще славная девочка. Оказывается, я установил нереальные сроки, поэтому мэтру пришлось подсуетиться, чтобы опровержение о похищении прошло в эфире до истечения ультиматума.
       Это хоть что-то объясняло. Поль выглядел довольным, словно отыскал вырванную из книги страницу. Я привык отмечать профессиональные деформации у воспитанных людей. С обезоруживающей бестактностью учитель может поучать малознакомого человека, врач - рассматривать проблемное место, военный - распоряжаться, а журналист - задавать личные вопросы:
       - О, вы, я вижу, недолюбливаете европейцев! За что?
       Я решил не отвечать. Покачивал почти пустой бокал в руке так сосредоточенно, словно он был полон. Если я правильно понял, Натали просила меня не столько быть вежливым, сколько не болтать лишнего. Я долго изучал бокал, потом всё-таки посмотрел на Поля. И наткнулся на доброжелательный заинтересованный взгляд - знаменитый взгляд Натали, только глаза карие, да морщинки вокруг них. Кажется, он не догадывался, что его фирменный приём мне уже приелся. Я лишь улыбнулся. Терьерный темперамент проявился вскоре:
       - Боитесь показаться неполиткорректным, ведь так?
       - Этого надо бояться? Нет, скорее боюсь показаться несправедливым.
       - Так это у вас чисто европейский комплекс. Не ожидал,- он насмешливо лыбился, выставив на мониторе лица смайлик "я тебя насквозь вижу".
       - Надо же, а я считал боязнь показаться несправедливым скорее еврейским комплексом.
       - Ну что вы! Это совсем разные комплексы. Я, как еврей и европеец в одном лице, прекрасно эти вещи различаю.
       Ну да. Ещё один беглый жид. Кто бы сомневался. То есть, я не ожидал, но удивления не было, а вот злость появилась/встрепенулась. Но я её придавил:
       - Как еврей и европеец, вы, может быть, больше различаете. Но меньше чувствуете.
       - Ну как же! Нет более бесчувственных чудовищ, чем европейские евреи.
       Я слегка подумал, прежде чем ответить, поэтому получилось не задиристо, а даже печально:
       - В каком-то смысле - да.
       - Это в каком же? - озадачился Поль.
       - Как еврею, вам проще смириться с гибелью Европы, а как европейцу - с гибелью Израиля.
       Кажется, я нарвался на домашнюю заготовку - Поль чуть сместил тему и словно бы обрёл кафедру:
       - Я понимаю, к чему вы клоните. Не знаю, как Израиль, но Европа не погибнет. Всё это уже было. В середине III века в Римской империи всем свободным обитателям были дарованы права римских граждан. И что же? Рим не стал варварским, наоборот, бывшие варвары стали неотличимы от потомственных римлян, даже во многом сформировали римскую элиту. То же будет и с Европой.
       Так заклинают змей собственного подсознания. Когда хочется верить в разумное, пусть даже недоброе и не вечное.
       - То, что прошло с разобщенными язычниками, не повторится с монолитной монотеистической религией, подпитываемой инфраструктурой, спутниковым телевидением и Интернетом,- я тоже взгромоздился на кафедру.- Да и представления римлян о справедливости позволяли им превращать варваров в полноценных граждан. А ваши вам не позволят.
       Слово "справедливость" действует на евреев, как валерьянка на кота:
       - Вам не нравятся наши представления о справедливости? То, что мы не хотим навязывать нашим меньшинствам жёсткие поведенческие рамки? - Поль остановился на темноватой дорожке заднего двора, куда мы как-то незаметно забрели, и всплеснул руками, призывая в свидетели приунывшие хозяйственные строения, горящие окна замка и мордастую луну.
       Зачем я спорил с ним? Зачем он спорил со мной? Не надеялись же мы переубедить друг друга. Значит, почему-то для нас обоих это казалось важным. Гуманистического фундаменталиста так же невозможно переубедить, как исламского фундаменталиста. Но с первыми хотя бы приятнее спорить.
       - Справедливость? - желчно сказал я.- Справедливость - это замечательно. Только я каждое утро желаю себе не встретить на пути справедливого человека, укоренившегося в безнравственной системе.
       Поль одобрительно хмыкнул:
       - Я тоже против одиночки с большим пистолетом. Именно система и должна быть справедливой.
       - Системы справедливыми не бывают, Поль. Про справедливую систему мне ещё в советской школе рассказывали. Вы наделяете справедливость универсальностью, а от этого она превращается в свою противоположность. Нет ничего страшнее и противнее справедливости вне контекста. Особенно, когда эта справедливость за чужой счёт.
       - Вы намекаете, что за счёт Израиля?
       - Да. Европа просто рвётся делить всю справедливость на пайки, а самой находиться в роли хлебореза. Она пропиталась ответственностью за тех, кого европейцы на самом-то деле совсем не приручили. Когда Бог хочет наказать человека, он забирает разум, а когда цивилизацию - просто внушает ей извращенные представления о справедливости.
       - Наши понятия о справедливости - отражение нашей морали. И мы не можем снижать её уровень. Ничто не могло бы этого оправдать,- отрезал Поль.
       Ключи бы! "Весь огромный мир - очень узкий мост." Сегодня - между исламским фундаментализмом и гуманистическим фундаментализмом. Можно перевоспитать преступника, но не моралиста. Снижая накал спора, осторожно, под локоток к замку, к свету, к музыке, к вину и десерту:
       - Видите ли, Поль, уровень максимально допустимой морали, а также "добра", великодушия и подобного, определяется уровнем гнусности, кровожадности, безнравственности соседа, вернее даже, худшего из соседей.
       - Это такой ближневосточный закон?
       Я похвалил себя за то, что сумел не заметить издевательского тона - мне полезнее не искрить, а подзарядиться.
       - Это универсальное правило, Поль. Оно относится не только к отдельным людям, к малым и большим сообществам, но даже к животным и ангелам. Вы не замёрзли?
       Куда там, замёрз. Терьеры не мёрзнут. Он даже пальто расстегнул и изрыгнул пламя:
       - Этим правилом вы и уничтожите себя! И свою страну! Вы-то найдёте себе других виновных. Но для меня, если Израиль ждёт катастрофа, то виноваты в ней будут сами евреи! Вы ведь раздуваете пламя террора, в котором и сгорите. И хорошо, если одни.
       Я засунул руки в карманы. Вежливых слов не было. Эта успешная журнозвезда платила за успех своей ложью и нашей кровью. Вот как. Значит, это мы, израильтяне, раздуваем террор. А не они, журналисты, слетаются на легкодоступную трупную падаль за лакомыми репортажами, пиаря теракты/террористов по всему миру и повышая аттрактивность новых убийств. Эти поли превращают в террористов не только арабский молодняк, они и меня превратили в то, чем я стал/стану. И самое противное, что когда стану, Поль сделает эксклюзивный материал "Последняя прогулка первого еврейского террориста". Жаль, что журналистская судьба эту сволочь так балует. Подпортить ему этот материальчик, что ли? Заляпать какой-нибудь дезой... Ни во что хорошее он не поверит. А в плохое - с энтузиазмом. Как я советовал разъярённому Косинусу - "Не можешь ударить - разыграй". Я надел печальную улыбку:
       - Я-то, как раз, не найду других виновных. Я даже знаю имена этих евреев, которые будут виновны в новой катастрофе. То есть, я их не запомнил, но мне их называли...
       - Да?..- Поль явно повёлся на неожиданную реакцию и профессионально пригасил пыл.- Я было решил, что вы о политиках, но теперь... Что вы, собственно, имеете в виду?
       Слегка потемнив, немного поломавшись, я нехотя выцедил скудную информацию. Чужую информацию. Я - всего лишь случайный носитель. Иранскую атомную бомбу делают, а может даже уже сделали, именно что евреи, израильтяне. Почему же не может быть? К сожалению, может. Вы же знаете, что израильское правительство провалило абсорбцию советских учёных-репатриантов. Так вот, физики-ядерщики не были исключением. Да что тут невозможного? Представьте, что вы переехали в Израиль, на телевидение вас не берут, денег нет, вкалываете на стройке за гроши. А тут вам предлагают поработать на иранском пропагандистском телеканале, за огромные деньги, которые вам прежде и не снились, да ещё гарантируют анонимность. Вы бы нет? Хммм... А вот наши загоревшие на стройках ядерщики - да. А ведь на кого аятоллы сбросят эту бомбу всем ясно, да они и не скрывают.
       Пока Поль абсорбировал информацию, я повторил, что замёрз и возвращаюсь в замок. Не тут-то было, терьер вцепился в рукав:
       - Подождите, Эфраим... Мы же не сможем там говорить об этом.
       - А что об этом говорить? Сплошной позор. Да и холодно.
       Меня окатили таким укоризненным взглядом, что мне даже как-то теплее стало.
       - Неужели вы сами не понимаете насколько это важно?! Особенно, если это доказуемо. Вы сказали, что слышали их имена. От кого? - теребил меня Поль.
       - Ну... Только между нами. Не для прессы. От своего друга.
       - Ваш друг работает на Иран? Он физик?
       - Нет, он учитель. Физиком был его отец.
       - Был? Отец умер?
       - Увы.
       - В Иране?
       - Да нет, в Москве.
       - А при чём тут израильские ядерщики?
       - А он перед смертью это всё и организовал. Переживал, что его ученики и коллеги в Израиле на стройках вкалывают. Знаете, есть такие евреи, для которых профессиональное важнее национального. Даже собственного сына и внуков не пожалел. Сволочь!
       - Должны были остаться документы! - воскликнул Поль.
       - Они остались. Зелёная папка. Я её видел.
       - Где?!
       - Знаете,- вдруг посерьёзнел я,- кажется, я слишком... увлёкся чужими секретами. Извините. И я правда замёрз. Отвык в Израиле от европейских зим.
       Поль сглотнул. Задумался и хлопнул в ладоши:
       - Не спешите, сейчас согреемся! Вы ведь из России, значит умеете греться изнутри.
       Шутка удавалась. Жить стало чуть веселей. Я изобразил предалкогольное оживление:
       - Хотите, сгоняю в замок за пузырём?
       - Что вы, Эфраим?! - Поль не желал расставаться с информационным кладом даже на минуту. Он помотал головой и полез в карман, но вместо фляжки вытащил мобильник: - Вы ведь не в Сибири! - важно сказал он мне и защебетал в трубку.
       Когда мы подошли к беседке, столик был уже накрыт белой скатертью, и официант сервировал его - закуска, бутылка "Мартеля", горящая свеча.
       - Ну как? - довольно мурлыкнул Поль, когда мы немного согрелись.
       - Прекрасно,- честно оценил я.- Свадьба. Шато. Зимняя беседка в саду. Коньяк. Романтичный ужин при свечах. Даже слишком романтичный.
       - Не хватает Натали? - дружески улыбнулся он.
       Я усмехнулся.
       - Мне её тоже не хватало, лет десять назад. Старая история.
       Похоже, чтобы вызвать меня на ответную откровенность, Поль задействовал стратегические резервы. Никогда бы не подумал, что он так вцепится в эти иранские разработки. Ну, пусть тогда вываливает интимные подробности, ему же вспоминать противнее будет... Вскоре мы уже пили за прекрасную невесту, которая Марселю нужнее, чем нам.
       Передо мной сидел совершенно преобразившийся человек. И преобразила его моя незамысловатая легенда. Да нет...
       Нет!
       Да!!!
       Не легенда, наживка! Форель, превращающая вечно охотящихся акул пера в лёгкую добычу! В мою добычу! Теперь уже я расстегнул куртку, откинулся на спинку скамейки, раскинул руки, запрокинул голову к небу. Я не понимал почему это очевидное решение не возникло раньше. Неохраняемые популярные любопытные предатели! Лучше не бывает!
      
       СТРЕЛОК: Поздравляю, командир! А то я уж было... Эх, теперь-то мы их! Бомба - дура, штык - молодец! Не зря я, значит, хард выдирал. Хех!
       ПРЕСС-СЕКРЕТАРЬ: Мои поздравления, шеф! Это - то самое! Золотая жила террориста! Теперь у нас все проблемы решены! Некоторые нас даже поймут. А уж общественный резонанс будет! Ох, что будет!!!
       ИНТЕНДАНТ: Ну, поздравляю, главком! Это хотя бы справедливо. Невинными жертвами их уж точно не назвать. На эту зелёную папку акулы пойдут косяками. Ну, хоть не зря хард-диск чужой вскрывал. Такой список с адресами и телефонами... Эх!
      
       Я дозированно, как пипеткой, закапывал дезу в широко открытые глаза собеседника. Нет, что делать с папкой мой друг не знал. Да, советовался со мной. Да, он понимает, что мог бы продать. Но не знает кому. Да, боится, что его обманут. Нет, я ему ничего не советовал, просто сказал, что не имею нужных связей. А при чём тут Натали? Действительно. Нет, посредником я точно не буду, это мой друг, я другим зарабатываю на жизнь. Помочь другу? Хммм. Нет уж, это ему решать. Да... в общем... могу. Нет, вам я его координат не дам, с чего вдруг? Ваши - ему? Ну... могу. А там - пусть он сам решает, звонить или нет. Визитку передам. Этот прямой? Так лучше подчеркните, а то забуду. Ладно. Скажу. Только с вами и напрямую, конечно... За удачу? О, это с удовольствием! За удачу и за справедливость! Я имею в виду, что пусть этих сволочей назовут вслух! А теперь - за грядущий общественный резонанс!.. Нет, ну правда-правда, я больше ничего не знаю. Это не моя тема, я в ней совершенно случайно. Я передам другу, что вы производите впечатление честного и надёжного человека. Нет, правда, на меня произвело впечатление, что вы предпочли бы израильскую стройку - иранскому пропагандистскому каналу. За это! За непродажность!
       Но Поль не поверил, что я полностью разоружился перед ним. Запустив несколько информационных зондов, вернувшихся "с травою морскою", моя первая/будущая жертва сочла, что я что-то недоговариваю. Ну правильно он решил - я действительно не договаривал, подробности я ещё не проработал. А коньяк - хороший проявитель сюжета, но плохой закрепитель. Обломавшись, Поль не придумал ничего лучшего, чем меня напоить. Меня! Я не противился. Результат был предсказуем. Впрочем, я мог быть и несправедлив. Не исключено, что он просто хотел отметить свою журналистскую удачу. А отметить удачу я был совсем не прочь - это была своевременная идея!
      
       - ... Надо ещё выпить.
       - Да надо бы.
       - Лишь бы Марсель не обиделся,- говорит Поль, разливая,- что мы предпочли его вину - коньяк. Но он хороший парень, он не обидится. Как вы думаете?
       - Поздняк обижаться,- хамски заявляю я.
       Поль похабно ухмыляется...
      
       - За мир! Там, у вас. За достижение территориального компромисса, без которого он невозможен!
       - Поль!
       - Эфраим?
       - Вы что, до сих пор не поняли? Мы с арабами воюем не за землю.
       - А за что? За воду?
       - За любовь Всевышнего, Поль.
       - Оригинально! - он хлопает в ладоши и смеётся.- Я впечатлён! Но слишком... инфернально.
       - Любое столкновение между арабами и евреями,- зачем-то объясняю я,- это борьба за любовь Всевышнего. С кем Он?
       - Ну... и с кем?
       - А с тем, кому отдаст Святую Землю. Поэтому территориальный компромисс невозможен.
       Поль клонит голову набок и кивает:
       - Вы верующий человек!
       - Нет.
      
       - А давайте с вами поговорим, как еврей с евреем, а? Знаете, Эфраим, всю жизнь не то, чтобы мечтал о таком разговоре, нет, конечно... Но периодически думал. Даже тосковал по этой опции по-юности, знаете, поиски себя, своих...
       - Давайте.
       Молчим. Преданно смотрим друг на друга. Наконец, выдыхаю:
       - Я не могу.
       Поль взрывается негодованием:
       - Но почему?
       - Давайте вы.
       - Это я не могу!
       Я пожимаю плечами.
       - Да я правда не могу! - машет руками Поль.- Как же вы не понимаете! Я. Не. Вычленяю. Этого. Не могу.
       Я молчу. Он, почти всхлипывая:
       - А вы почему?
       - Я... не... я тоже.
       - И вы?
       - Не вычленяю тоже. Я... не только еврей.
       - А кто ещё? - желает всё знать Поль.
       Я смущаюсь, неопределённо вожу рукой в полуметре от земли:
       - Ну... немножко ещё... волчок. Ага?
       Мы пьём ещё. За моё "ага", кажется.
       - Вот,- говорю я,- пуля пролетела и "ага".
       - В смысле?
       - Никакого смысла. Хотите выучить это по-русски?
       - Нет,- говорит Поль. - Но выучу. Из политкорректности. Ага... Слушайте, Эфраим... А вот если сейчас нас тут найдёт невеста под ёлкой...
       - Как зайчиков,- киваю я.
       - Ага. Так она обрадуется или наоборот?
       - Она-то? - глубоко задумываюсь я. - Она ещё не решила.
       Оба ржём...
      
       - Весь мир похерят евреи,- задумчиво говорит Поль.- После того, что вы мне рассказали... я уже этим почти горжусь... Атомная бомба... Иран... Израиль... Аятоллы... Получается, что мы не можем иначе, а?
       - Можем,- говорю я, водя перстом перед нашими носами,- но тогда нам станет скучно. А мир всё равно похерит кто-то ещё. Чёрт с ним, с миром. Ага?
       - Ага. Жаль!- проникновенно шепчет Поль.- У вас кулак сбит.
       - А,- вспоминаю я не без удовольствия. - Это я ночью бил арабов. Не за любовь Всевышнего, нет. Всего лишь... за любовь официантки. Ничего?
       - Ничего,- прощает меня Поль.- И ещё жаль, что наше знакомство не продолжится. Ага...
       - Не-не, оно как бы... как бы продолжится,- обещаю я. - Слово российского офицера и израильского сержанта. Я ведь в финале убью тебя, сукинасына. Прибью, как мезузу. Ага?
       - Я сам тебя убью. Слушайте,- из последних сил выдавливает Поль,- нам ещё... нам надо выпить за нашу аморальность!
       - За нашу общую женщину, но разную аморальность! - корректирую я и думаю, что неплохой он, всё же, мужик и что надо будет отдать Поля кому-то умелому, чтобы не больно...
      
       Когда напротив меня вместо терьера возник бассет, старый еврейский бассет, печально смотрящий на меня снизу вверх, я повёл нас обоих в замок.
      
      

    29. Это была моя.

      
       Это была моя ночь! Наша с Волчком! Я ехал со скоростью кражи - "Шкода", ополоумев от присутствия зверя, повизгивала на поворотах и распугивала приличные машины. Я открыл окна, чтобы не ошарашить полицейского (если всё-таки не повезёт) запахом перегара в салоне, но на самом деле, чтобы придать гонке - куража, а коже - живого ветра.
       У каждого, конечно же, есть свой "порочный круг" (а мой стал слишком порочным даже для меня). Это тот самый круг, который на самом деле - карусель. Потому что за зацикливание ты получаешь радость катания. Веселье катания. Даже не веселье, а удовольствие. Да, удовольствие. От повторения пейзажа вокруг, когда всё предсказывается с большой вероятностью. От сосущего чувства, что всё проебал, хотя можно было бы ещё рвануться, а вот хер вам, я кататься буду! Или от счастья прекращения соревнования, не на скорость теперь, не на время, ты их обоих обманул - и скорость, и время, ты практически завис между мёртвым прошлым, на которое уже наплевать и отсутствием будущего, пригодного лишь для мести. Или от того, что каждый раз, прокручиваясь на порочной карусели, ты не вкручиваешься в вечность, а просто катаешься. И мысль эта сидит внутри, в центре тебя, там, где обычно тот самый стальной негнущийся стержень, и она греет. Да боже мой, не спрашивай только "а какой, какой это порочный круг"? Да хрен его знает какой. Вот где ты остановишься и начнёшь кататься, там он тебя и поймал, там сработала его приманка, или ты сам нашёл наконец свой карусельный капкан и, обнажив шею, влез в него лицом с одной только мыслью "наконец-то".
       Ты понял, да? Идея в продолжении движения, но одновременно в остановке его. О, дитя своего времени, ты поймал этих двух зайцев, ты сел на два стула одновременно, ты обманул то упорное движение к целесообразности, которое увлекло тебя хрен знает сколько лет назад, да так и тащило по всем порогам. Привет тебе, хохочущий плачущий идиот, знающий, что он пропал и не жалеющий об этом. Мы с Волчком придём к тебе/себе.
       Моя карусель отличается от привычной, она наворачивает смерть при каждом обороте, пейзаж умирает и покрывается струпьями трупов. Если не соскочить с карусели, трупы со временем закроют горизонт, а потом и обзор, а потом я окажусь внутри братской могилы, в эпицентре её, хоть и не среди братьев, нет.
       В каком-то пригороде я увидел на обочине автобус. В нем сидели то ли роботы, то ли сожжённые тела. Я остановился, чтобы рассмотреть и понять. Всего лишь силуэты чёрных кресел непривычного дизайна с подголовниками и тонкими подлокотниками. К моей машине метнулась мешковатая фигура, сунула было капюшонную голову в окно, но, увидев на переднем сиденьи большого белого зверя, отпрянула.
       Теперь я хотел слышать звук своего голоса. Ветру никак не удавалось мне в этом помешать. Я рассказывал Марии:
       - Знаете, как зимой снежком разбивается окно в комнате со спертым воздухом? Свежая струя морозного воздуха вдруг поражает растаявший задыхающийся мозг. Это случилось со мной. Я опьянён кислородным восторгом, кислород в данном случае - условен. Случилось это под Парижем. Французы, даже самые скотские - милы. Вернее, мило нам наше представление о них, а на самом деле они и существуют в виде представлений, настолько они стары и малочисленны. Они умирают, Мария. Представления о людях вообще живут дольше и счастливее. Но этим вечером я видел несколько представлений. Ночное деревенское небо представляло собой незаинтересованный в людях скринсейвер, и это анестезирующее ощущение ненужности помогло мне сконцентрироваться. Представление же ночного чужого сада из освещённой единственной свечой беседки, повлияло на меня сначала отрезвляюще, а потом опьянило - но это уже когда я понял, что нашёл выход из кровавой сточной ямы, в которую загнал себя сам, где я сидел, вытягивая шею, чтобы не захлебнуться стекающей туда кровью абстрактных жертв, умирающих по моей воле. Говоря проще, кровавое говно сменилось алой свежей кровью мести. Это чистая кровь, Мария, в ней даже живёт форель! Мария, это произошло вдруг и легко, а я уже думал, что выхода-то и не существует! Выход же, Мария, я даже не нашёл, а нашарил. Очевидность дверной защёлки вовсе не исключает нашаривания её. Но теперь я в эйфории и не стыжусь этого. Каляев может спать спокойно и не качать своей головою, тревожа перебитые висельной верёвкой шейные позвонки. Я не изменил своим стаям, я доберусь до виновных (привет, эсеры!), я ликвидирую их точечно, без случайных жертв (шалом, Исраэль!). И всё это благодаря тому, что отдал ненужную мне невесту во французский замок. А уходя из замка, я обменял всего одно слово на доступ к сонным артериям предателей.
       Рассказывать Марии, как прощался с Натали, я счёл неуместным даже перед самим собой.
       Вернувшись из зимнего сада в замок, я сдал Поля в гардероб и пошёл добывать ключи от машины, стараясь идти, дышать и смотреть ровно. Ключи мне снова не давали. Натали слишком хорошо меня знала. Она сощурилась и констатировала:
       - Снюхались, так? Ну вы, мальчики, даёте. Ты в стельку. Значит, Поль мёртв.
       Мы проследили, как прислуга довела Поля до лестницы и понесла наверх.
       - Тебе туда же,- отрезала Натали. - Я распоряжусь, чтобы тебя проводили в спальню.
       - Под кровать?- вслух смекнул я.
       - Идиот. Пьяный идиот.
       - Видишь,- резонно заметил я,- Поль не мёртв. А значит, я - не в стельку. Ты же знаешь, я вожу осторожно только когда выпью. Ну не хочу я проводить твою брачную ночь под одной с тобой крышей. Отпусти меня, а?
       - Ну и катись,- вздохнула Натали. - Только кофе побольше выпей. Сиди тут, тебе принесут вместе с ключами...
       - Спасибо,- я поцеловал ей руку.- Спасибо за всё.
       - И тебе спасибо,- она внимательно вгляделась в меня.- Тебе точно понравилась свадьба?
       - Это был лучший день в моей жизни.
       Она приобиделась:
       - Да? Интересно.
       - Я многое понял.
       - Поздно понял! - она, чтобы замазать прорвавшееся, тут же улыбнулась.- Ты что, собираешься исчезнуть так и не сказав мне этого наречия из трёх букв?
       - Я тебе слово, а ты мне покровительство, идёт? У меня впереди новая работа. Несколько американских миллионеров пожертвовали деньги на улучшение имиджа Израиля. Мне это важно, ты знаешь. Можно мне ссылаться на наше с тобой знакомство, если надо будет? А то к твоим бывшим коллегам так просто не подступишься.
       - Конечно. Если понадобится, я могу и рекомендательные письма дать. А ты умён и расчётлив! - ловко возвратила она фразу.- Вот, значит, зачем ты Поля... Ладно. Так чего ты боишься? Какое это слово?
       - Зря.
      
       Часть 4. Объективное вменение.

    ОБЪЕКТИВНОЕ ВМЕНЕНИЕ,

       привлечение к угол. ответственности к.-л. лица без установления его вины. В СССР не допускается. (СЭС, 1980)


    Лопатками упёршись в пустоту,

    скрываемую ноздреватым камнем,

    признаю: мы пересекли черту,

    делящую на странных и нормальных.

    Эли7

    30. Раз в неделю я.

      
       Раз в неделю я проставлялся. Вернувшись из Европы, я не стал нарушать традицию. Они собираются, все трое. И пьют на троих. Ну как - пьют... распивают хорошую бутылку красного сухого в моём (всё никак не продам) "21-ом профиле". Они кивают официантке Диночке, когда она, улыбнувшись, наливает в бокалы маслянистый тёмный напиток -- то ли сладковатую кровь, то ли солоноватый мёд этой земли (мерло с Голан, базальтовая почва) и ждут, кто первым нарушит молчание, кто первым скажет тост, от которого и начнётся разговор, разговор трех союзников, недолюбливающих друг друга, но разумных и понимающих, что они друг другу нужны. Три союзника, как СССР, США и Великобритания во Вторую мировую. Угу, была ещё Франция. Отец до сих пор не понимает, как это легко и позорно побеждённое государство оказалось среди стран-победителей. Но это как раз просто - счастливая способность шлюхи отряхиваться...
       Вот чёрт! Кажется, особенность нашей фамилии - вступать в личные отношения с Францией. Одержимость (не слишком навязчивая, но хроническая) моего отца "французским коллаборационизмом" - ещё не худшее в пакете нашего странного сосуществования, которое симбиозом не станет. Отец уверял, что слово "коллаборационист" появилось во Франции, в последнюю мировую (странное прилагательное для существительного "война"). "Они сами придумали себе кличку! - клеймил он, размахивая чёрным коленкором словаря иностранных слов 1954 года издания, вывезенным из России.- Они хотели откупиться от общечеловеческой памяти, придумав специальный термин и сделав вид, что сдают несколько предателей. Ан нет! Это - нация коллаборационистов!"
       И не надо было мне заикаться про французское сопротивление. Отец тут же закидал меня малоизвестными цифрами ("А ты знаешь, что воюющих за Гитлера французов погибло в два раза больше, чем воюющих против него?") и фактами ("Кто до последнего держал оборону Рейхстага? Думаешь, немцы? Нет, французы из дивизии СС "Карл Великий"! Не знаешь? А что ты сделал, чтобы знать?") Тут он прав - сопротивление было, скажем, в Югославии или Белоруссии - настоящее, стадное, молчаливое. Французы умеют превращать позорные поражения в блестящие дипломатические победы так же органично, как израильтяне превращают блестящие победы в позорные дипломатические поражения. Французы умеют жить. И сегодня Интендант, как-то стыдливо усмехаясь, словно его окончательно достал мой отец, провозглашает:
      
       ИНТЕНДАНТ: За неумение жить!
       ПРЕСС-СЕКРЕТАРЬ: Потому что умением жить мы завистливо восхищаемся, а неумению - восхищенно не завидуем.
       ИНТЕНДАНТ: Брезгливо восхищаемся. А не завидуем - да, восхищенно. Но все-таки слишком редко.
       СТРЕЛОК: Умение жить без умения умирать не стоит и отстрелянной в дерьмо гильзы!
       ПРЕСС-СЕКРЕТАРЬ: А зачем уметь умирать. Ещё ни у кого это ни разу ни не получилось. Лучше уж уметь не умирать.
       ИНТЕНДАНТ: Ну-ну, не умирать, ради того чтобы рассказать потом, как умирали остальные.
       ПРЕСС-СЕКРЕТАРЬ: Кто-то же должен...
       СТРЕЛОК: Все должны! Все в неоплатном долгу перед павшими!
       ПРЕСС-СЕКРЕТАРЬ: О, господи... Скорее бы уж стать в неоплатном долгу лично перед тобой.
       СТРЕЛОК: Пуля - дура. Кто знает...
       ПРЕСС-СЕКРЕТАРЬ: Дура. И ищет себе пару. Тебя. Ха-ха-ха.
       ИНТЕНДАНТ: Земля имеет форму пули...
       СТРЕЛОК: Земля - имеет всех.
      
       Почти всегда (после трансфера из Газы как-то особенно неопрятно) их застольные разговоры размазываются по "смыслу жизни", словно насекомые по ветровому стеклу, оставляя дрожь прилипшего прозрачного крылышка и омерзительный бурый след. И почти всегда моя тройка к этому моменту грустна/депрессивна (даже Стрелок) и философична настолько, чтобы согласиться (все трое!), что смысла жизни нет, а если и есть, то он неуловим, как запах духов в анатомичке.
       И каждый раз я с трудом удерживаюсь, чтобы не вмешаться и не пояснить, что это детский подход, замешанный, как куличики из песка на воде, на бинарности безвременья. Ибо - как это "неуловим"? Просто это как прогноз погоды: на много лет вперед его как бы и нет, а краткосрочный есть и весьма точен. А какая будет погода через несколько секунд можно предсказывать почти безошибочно. Для меня, в отличие от остальных, ближайшая секунда, минута и даже час обладают внятным смыслом. А иногда, если повезёт, то и ближайшие сутки. Термина же "ближайшее время" я избегаю, хотя он и соблазнителен. Аморфности вообще надо избегать. Как и вмешательства в интимные процессы, в эту шахматную игру с самим собой. Поэтому каждый раз я удерживаюсь от реплики в их споре. Потому что все подобные вмешательства - это как наложение щипцов на головку рождающегося ребёнка. Даже... даже если знаешь, что он - чудовище (а как ещё назвать торжественно-приподнято-плохое, что заждалось меня).
       Чаще всего Малкина в баре я не застаю. Малкин функционирует в рабочее время, он должен совпадать с поставщиками, производителями, исполнителями и прочими дневными животными. А потом, когда они превращаются в свободных, ищущих вечерних развлечений людей, в "21-ый профиль" прихожу и я. Уже не ежевечерне (я занят, занят!). Малкин, после моей "предсвадебной экспедиции", смотрит на меня, как на банкомат, проглотивший его кредитку (у современного человека появилась особая мимика для общения с автоматами) и требует отдавать общему делу хотя бы время, если уж он не может отследить, отдаю ли я силы. Мою долю в бизнесе надо срочно продать, я и так с этим затянул.
       "21-ый профиль" - это воплощение моей не очень внятной идеи. В какой-то момент моей прошлой/спокойной жизни, я, созерцая обочину, въехал в зад Малкинского старенького, но БМВ. Малкин и теперь любит (почему?) рассказывать новым работникам, как он удивился, когда, выплескивая на меня весь чёрный словарный запас, не увидел на моём лице ответной волны - ни гнева, ни смущения. Я и правда тогда был озабочен чем-то чужим, мелким, но заставляющим зависать мысли. Малкин этого понять не смог, вот это я хорошо помню - он как бы созревал прямо на глазах, багровел и напрашивался. А когда я, услышав акцент, сказал ему по-русски: "Мужик, да ладно, починю я твою машину из трёх букв", он замер и заржал.
       Потом уже логика ремонта машины влекла нас за собой по гаражам и застольям. У Малкина оказалась обкатанная история про своё кафе, которое он раскрутил в Киеве перед отъездом и из которого бежал чуть ли не "в женском платье, как Керенский, ну, война крыш - это та же Гражданская, понимаешь, да". Он хотел повторения триумфа, но боялся вкладывать "поднятые в Израиль бабки", потому что не мог понять, что заставит посетителей идти именно в его заведение, если "шинков на каждой улице больше чем парковок, а вместо каждого прогоревшего - тут же три новых". И тогда я сказал ему, что во всём мире в автобусах транслируют музыку, а у нас - новости, поэтому можно ожидать, что и жевать мы предпочтём под политику, если, конечно, умело её упаковать. Малкин поймал мысль, как голодная собака - кусок, сразу оживился, уставился на меня блестящими глазами и потребовал конкретизировать.
       Мне было несложно накреативить ему некий "политический бар" с двумя залами, чтобы официантка уже на входе спрашивала посетителя, налево или направо он предпочитает. Ну а дальше в каждом зале соответствующие шаржи, карикатуры и лозунги на стенах, подобающие названия для блюд и коктейлей. "И пару официантов поплечистее, да. Для особо политически буйных!" - Малкин черканул пальцем по воздуху, словно поставил "птичку". "Каждое блюдо имеет два паспорта,- подхватил я.- Например, цыплёнок табака в одном меню - "Голубь мира", а в другом - "Падший ястреб". "И ленточки! - воскликнул Малкин.- Обязательно ленточки! Голубые в левом и оранжевые в правом!" "А свиной стейк мы будем называть в левом зале "Бодался телёнок с БАДАЦем" и "Запретный плод" - в правом",- подливал я креатива. "Класс! - радовался Малкин.- Это уже вообще полный кашрут!"
       Тогда Малкин был мне симпатичен. И своей красивой типичностью, и уверенностью в правильной последовательности своих мыслей и действий, и здоровыми зубами, как бы рвущими здоровый же трепыхающийся гогот, которым он приветствует нравящийся ему мир. Кудрявость его не сальная, а шоколадная и пружинящая, бодрая и здоровая. Рослый неглупый экземпляр. Отвратительно в нём лишь то, что он искренне себе нравится и как бы приглашает разделить это восхищение окружающих. А если они не, то он совершенно по-детски обижается.
       У меня в детстве был медвежонок, даже не плюшевый, а пакле-шерстяной, что ли, цветом как Малкин, точно. И он был с такой же застывшей на морде аутосимпатией. И в него так же игралось до того момента, пока не надоедало, а надоедало довольно быстро - ну как же, он не двигался, он был слишком самодовольно-застывший и вообще - для маленьких, для девчонок. И медвежий малкин летел за шкаф, в пыль, в берлогу.
       А сейчас живой Малкин, наоборот, играл в меня. Я всё ждал, когда он предложит продать ему мою долю. А он ждал, когда я попрошу его об этом. Придётся, видимо, мне - времени остаётся всё меньше. Впрочем, уже и не важно - за сколько не продам, на журнозвёзд хватит.
       Пока я, тупо глядя в оконную недотьму, размышлял в почти пустом ещё зале на тему предстоящего отцовства ("...рейс Эль-Аля, 11-45, до встречи, папа, уверена, что ты если и не рад, то только об этом и думаешь..."), под окном прошёл Виктор. Кивнули друг другу, он как-то со значением. Ну да, у нас ведь назначена встреча. К его появлению в зале, на моём лице появилось выражение доброжелательного ожидания.
       Виктор плохой художник, но истовый и озлобленный гражданин своей попираемой страны, поэтому его карикатуры и политические плакаты запоминаются. Он - творец, как это ни смешно. Просто - творец убогого косорылого мира. Все самые злобные, тупые, но "достающие" плакаты на стенах в этом зале - его. Для левого зала у меня есть пара улыбчивых студентов "Бецалеля", но там уже чувствуется заказ. Виктор же честен, всклокочен и на компромиссы не идёт, предпочитает к чёрту. Этим он мне не то, чтобы симпатичен, но понятен. Малкин его терпеть не может, но в оформление не лезет, это моя сфера.
       Сутулый воин с хроническим насморком принёс плакат - профиль Ольмерта, а рядом надпись красными подтекающими буквами "Политический профиль - 21". У каждого своя война. Я одобрил и ткнул пальцем в стенку.
       Мне до сих пор симпатично название нашего бара. Ведь сначала он, подобно новорожденному у нерешительных родителей, не назывался никак, и мы так уклончиво и говорили "политический бар", но ведь если тебя спросили про название книги, глупо отвечать: "политический детектив". У нас уже было отремонтированное помещение в Нахлаоте со столами и стульями, но ещё без всякого кухонного хлама, когда сыну какого-то знакомого Малкина понадобилось место для вечеринки. Мы, естественно, обрадовались возможности досрочно хоть что-то заработать. Когда обозначилась причина праздника - парень отмечал удавшийся "закос" от армии и получение 21-го медицинского профиля, мы с Малкиным, посмеиваясь, перенесли тему первой вечеринки на безымянный бар, а потом мне уже не захотелось с таким названием расставаться, но я стеснялся это предложить, пока Малкина не осенило: "Эфачка, а ведь это и есть имя заведения, да!"
       Жалеть о таком выборе нам не пришлось. (О выборе вообще жалеть не надо, это общеизвестно. Разве только в одном случае, когда ситуация столь однозначна и безвыходна, что даже само размышление о неверном выборе помогает хотя бы ощутить сквознячок альтернативы, пусть даже ушедший, пусть даже больно.)
       В конце недели дорвавшиеся до увольнения солдатики отдавались отпускной дури именно в "21-ом профиле", молодая гогочущая военщина плотно заполняла оба зала, отряхивалась от армейской соли, бегала друг к другу за столы, рисовала жуткие каракули на концептуально выложенных на видном месте листах, произносила идиотские речи "за" и "против", а потом и "вместо" и радостно орала в мобильники: "Сладкая, ты где? А я уже наслаждаюсь "21-ым профилем". Сабаба... бэ-кейф... жду..."
       Малкин, понаблюдав немного за тем, как обживают наш бар солдатики, выставил перед длинной, разделяющей залы стойкой, пустой круглый столик с табличкой "для трофеев". И точно, каждую неделю на нём появлялись сувениры - солдатики подбрасывали нам, а на самом деле - себе, для украшения/освоения пространства, то, что называется на армейском сленге "спер" (даже зная, что русское "спёр" тут ни при чём, я все равно каждый раз вспоминаю его, а не английское "spare"), вещички, которые удалось превратить из военного имущества в сувенир. Много "лейблов" подразделений, большей частью боевых и элитных (всё правильно, чем полноценнее особь, тем прикольнее ей примерить шкуру придурка в "21-ом профиле"), разноцветные береты (некоторые даже с так поразившим Натали "фалафелем", а один и вообще с палестинским "орлом"), ремни с эмблемами, разнокалиберные гильзы и подобное.
       Этим столиком Малкин меня даже восхитил. Не идеей в целом (хотя и это тоже), а лаконизмом её. Не ожидал от него. Идеи, как и люди, делятся не только по глобальности, дерзости, созидательности. Они ещё делятся на слуг и хозяев. Одни идеи могут служить центром кристаллизации порядка, раскручивающиеся от них процессы работают на усмирение и организацию хаоса, идеи эти сразу взрослеют, самоорганизуются и живут самостоятельно. А вот другие идеи становятся как бы центром возмущения, они, как больные младенцы, постоянно орут и требуют сил, энергии и всего творца, а в конце-концов приковывают его навечно - стирать грязные пелёнки. Моя идея превентивной мести именно такова, но тут уж ничего не поделаешь.
      
       ИНТЕНДАНТ: Идея окрыляет, конечно. Но надо понять, что это за крылья - ангельские или перепончатые.
       СТРЕЛОК: Плевать, лишь бы не фанерные, а дюралевые.
       ПРЕСС-СЕКРЕТАРЬ: Опять старых фильмов про Отечественную войну насмотрелся?
       ИНТЕНДАНТ: А что делать, если папаша их всё время крутит. Терпение, терпение и ещё раз терпение.
       ПРЕСС-СЕКРЕТАРЬ: Ничего, приедет дочка, попсой заглушит.
       СТРЕЛОК: Собрать всех родственников дома и уйти в казарму.
       ИНТЕНДАНТ: А зачем? Он у нас вполне может быть белым и пушистым. Если не себе, то другим.
       СТРЕЛОК: Командир?! Хрена. Это пёс его - белый и пушистый. Сожрёт - не срыгнёт. Нет, в казарму!
       ПРЕСС-СЕКРЕТАРЬ: А неплохой выход. Ведь к физическому комфорту он относится как аскет, но к душевному - как сибарит.
       ИНТЕНДАНТ: Ты несвободен настолько, насколько ты несвободен по самому несвободному параметру. Насколько коротка твоя самая короткая нить.
       СТРЕЛОК: Нить? Вот и я смотрю, что там свисает за нить со стола трофеев? Неуставная. Не амуниция.
       ИНТЕНДАНТ: Так это чётки.
       ПРЕСС-СЕКРЕТАРЬ: Немедленно убрать! Сколько повторять - недопустимо демонстрировать такие трофеи. Брать сувениры на память во время обысков у гражданского населения - это преступление.
       СТРЕЛОК: Право на трофей - законно! Они жизнью рисковали.
       ПРЕСС-СЕКРЕТАРЬ: А если проверка? А если иностранные корреспонденты явятся? А если наблюдатели ООН зайдут?
       СТРЕЛОК: А я бы и не возражал, не возражал!
      
       Я пошёл убрать со стола чётки - нечего поощрять это минимародёрство. А то завтра куфию или хиджаб притащат. Удостоверение палестинского полицейского на столик уже как-то раз выкладывали.
       Театр - с вешалки, а наш клуб-бар начинается с метафоры. Этот столик для трофеев, как и армия в этой стране, связывал правый и левый секторы. Из его нейтральной зоны я отправился проведать левый зал. Там меня ждал/подстерегал вполне ожидаемый Малкин. Он сидел за своим любимым столиком у стойки, перед ним стояли три одинаковых бокала, делая его похожим на напёрсточника. Он уставился на меня довольным рыбацким взглядом и приветливо замахал рукой, чуть активнее чем раньше, когда мы были рады видеть друг друга. Его лицо превратилось в "смайлик", надеюсь, что моё тоже.
       - Боренька! - крикнул он бармену и красноречиво потыкал в мою сторону перстом, я почти ощутил на себе пластилиновые вмятины.
       Я вспомнил, что ещё позавчера должен был продегустировать новые Борины коктейли. Считалось, что у меня вкус тоньше, чем у Малкина и за мной было последнее слово (последнего слова вообще быть не должно, оно всегда корыстно и отравлено тем, что за ним следует; оно или оправдание, или упрощённый лозунг, но всё равно придётся его сочинить).
       - С названиями у нас лажа,- пожаловался Малкин.- Коктейлички, на мой вкус - вполне. Только ты знаешь, как Боренька этот назвал? - он приподнял бокал с красновато-акварельным содержимым.- Он его назвал "Право на возвращение", нормально, да? Типа, бармен сохраняет за собой право, что клиент возвратит пойло в унитаз, да? - он повернулся к стойке и крикнул: - Зашибись, право на отвращение! Ты бы его ещё "Гуманитарная помощь" назвал, Боренька!
       Подтекст был выпуклый. Стыда я не испытывал, а неловкость - да. До сих пор названия коктейлям и блюдам давал я. Потому что, как говорил Малкин, "отвечал за кураж и антураж". Но мой кураж больше не был вегетарианским, он презирал лозу и злаки. Я так и не привык к крови, но ощущение её перестало вызывать содрогание, а мой (иной) кураж именно что зарождался теперь в невнятном месиве чужих смертей (физической убитого и моральной убившего), как зарождается эмбрион в скользкой смерти сперматозоида и яйцеклетки. "Как бы ты назвал наш коктейль, Волчок?" - мог бы спросить я, но не имело смысла, потому что Волчку вообще было чуждо любование изысками - любыми (а называть - это удел человеческий), поэтому максимум на что бы его хватило - это прорычать сквозь сжатые челюсти, чтобы я отстал: "Кррровавая Мэррри/Марррия". Но пока я здесь, перед Малкиным, на надоевшей войне за добычу/деньги, надо вернуть сданную позицию, даже если она лишняя, поэтому было очевидно, что названия придётся сейчас придумать.
       Боря нависал над столиком из-за стойки, приоткрытый рот намекал, что он по-детски готов к чуду. Понятно было, почему он назвал коктейль "Право на возвращение", эта розовенькая жидкость звала его в детство, к стойке "соки-воды", где в стакане с помидорно-помойной водой полоскали ложку после томатного сока, а грязные ладошки липли к нечистому прилавку.
       Я брезгливо отхлебнул из появившегося передо мной бокала:
       - "Касам". Низкотехнологичная самоделка на дешёвых сортах водки. Для бедных. И далёких от темы.
       Боря закрыл рот. И опрокинутой "рэгой"/"щепотью никонианской" обиженно выковыривал крошки из стойки.
       - Ну так того и хотели, Эфачка, для бедных, да. Люди-то разные заходят. А у нас ничего дешевле "Коктейля Молотова", да и тот...
       Цвет второго был тот же, разве что чуть светлее. И вкус был похож, но ещё сивушнее.
       - "Касам-2".
       - Точно,- смиренно оценил Боря.- Там водки - вдвое.
       Зелёный коктейль был ещё крепче и слишком сладкий. Где-то на границе между приторно-сладким и тошнотворно-сладким. Я назвал его "Зелёной чертой". Малкин кивнул и перешёл к следующей претензии:
       - Эфачка, а этот новый плакатик: "Надутый презерватив вместо сдутого Шарика", или как там, ну с плачущей девочкой... Сегодня его кто-то уже фотографировал. Вчинят иск - мало не покажется, да. Тебе не кажется, что это уже перебор - рисовать нового премьера в виде гандона?
       - Нет.
       - Значит - нет... И что я должен делать, когда сюда, по твоей милости, завалят адвокаты "Кадимы"?
       - Ненавидеть.
       - Ненавидеть, Эфачка, это с некоторых пор по твоей части...
       Скорее, по моей чести, но это не для Малкина, это вообще ни для кого.
       - ... Вот и приходил бы сюда днём, Эфачка, сторожить и ненавидеть. Всё полезнее. И хорошо бы тебе расширить диапазон ненависти, чтоб не на одну "Кадиму". А то у нас залы уже, вроде, и не отличаются. Только ленточки тут голубые, там оранжевые. А заходишь в правый - там на стене солидняк в костюмчике говорит врачу... ну, что когда отключать Шарона, решит после результатов опросов. Заходишь в левый - тут это,- он ткнул пальцем в ближайший постер.
       И правда, щука с лицом Ольмерта тащила телегу в море, общипанный лебедь с лицом Переса пытался её поднять, а огромный пузатый рак с лицом Шарона вообще был врыт клешнями в землю, не давая телеге сдвинуться. Справедливости ради надо отметить, что этот плакат я сказал повесить в правом зале, да не проверил. Малкин, конечно, не ждал, что я сниму эти плакаты, просто хотел зафиксировать на случай не слишком вероятных осложнений, что виноват в них буду я. Малкин беспокоился о будущем. Я - нет.
       - ... Нет, Эфачка, если нам за это проплачено, тогда нормально, тогда это чёрный пиар, тогда вопрос снят. Но тут же возникает другой - что хорошо бы обговаривать суммы совместно, да. А если ты, Эфачка, это для души, то уж как-то совсем некрасиво. Для души надо резвиться за свой счёт... И ленточки эти давно пора снять - цирк уехал. И не надо смотреть на меня так, да. Будто собираешься мне в горло вцепиться.
       В горло? Много чести. Зачем нам с Волчком игрушечный медведь. Канистра моей ненависти, Малкин, не про твою честь. Впрочем, у них не честь, у них, скорее, совесть. Маленькая специализирующаяся на "бизнесе и управлении" пыльная совесть и полное отсутствие чести.
       - Вцепляться в горло, Малкин, это профессия,- сказал я внятно.- Называется - охранник. За охранников отвечаешь ты. Когда я заходил, на входе сопело и чавкало над тазиком с хавкой какое-то существо. Я его видел впервые, значит и оно меня тоже. Оно, Малкин, взглянуло на меня, когда я проходил, облизнулось и отвернулось. Полное ощущение, что кинь ему кусок колбасы - вильнёт хвостом и пропустит без проверки. Ты считаешь, что это место больше привлекает адвокатов, чем террористов?
       Малкин расхохотался. И подобрел, поудобнее оплыл на стуле, махнул рукой, отгоняя и моё раздражение, и с интересом слушавшего Борю:
       - Да ладно, Эфачка. Всё это ерунда. У меня к тебе одна серьёзная просьба. Я тут подумал, что ты не подумал. Когда соглашался устроить здесь этот вечер для афганцев. Я всё понимаю, друг детства, тоси-боси-ландыши, но, Эфачка, это же отмороженная публика, напьются и всё разнесут. Я, правда, взял у него, у этого косого, гарантийный чек на случай ущерба... но он так легко его выписал, что явно без покрытия, да?
       Да. Чек без покрытия - это нормальный эпизод. Из бумажки, стоимостью в одно оговоренное понятие, он превращается просто в бумажку. За которой ничего нет. За мной уже тоже ничего не было. Просто это никому не приходило в голову. Мир считал, что я всё так же принадлежу ему и ждал от меня адекватных ритуалов (и адекватных реакций/слюноотделения на адекватные раздражители). А я уже принадлежал игре, которая не игра. Это как чек, заполненный исчезающими чернилами. Вытравив всё предписанное, я даже приобретал право исчезнуть, но хотелось всё-таки замкнуть (провода?) поколения (отца с Ксюшей). Но это не обязательно, это лишь робкое пожелание, так, эхо абстрактного долга.
       Малкин всё хотел, чтобы я ему пообещал порядок на вечеринке Косинуса, а если что не так, то последствия на мне. Афганцы и правда плохо предсказуемы. И денег у Косинуса на счету нет. Ясно было, что Косинус Малкину очень не понравился. А любые эмоции подгоняют бизнес, надо только правильно повернуть парус. Для начала я запустил в Малкина бандерилью:
       - Не путай имидж с состоянием счёта. Он даже на мою долю в "21-ом профиле" метит. Уговаривает продать. Понравилось ему тут. Так что ты с ним поласковее, поконтактнее... А то я ещё чуть поломаюсь и соглашусь.
       - Откуда у такого бабки? - возмутился медвежонок. - Вот же, блин. Вот есть уроды, к которым липнут бабы, а есть уроды, к которым липнут бабки!
       - Афоризм! - оскалился я.- Поздравляю.
       Неприязнь даёт/дарит нейтральной/спокойной стороне уйму преимуществ. Неприязнь обостряет ожидание негатива, он уже практически существует, надо только поднести к ожидающему зеркало и он сам увидит всё, что нужно.
       Малкин опустил веки и даже завёл руки за спину, чтобы никак не считываться. Наконец, сформулировал:
       - Если собираешься выходить из дела, то все-таки принято сначала предлагать выкупить долю компаньону, да.
       ... Когда Малкин набросал на листе (из стопки для карикатур) основные пункты своего предложения, я небрежно сунул листок в карман. Торги, наконец-то, начались, теперь можно было не спешить. Стратегическое преимущество получено - я вынудил Малкина предлагать, а не принимать. Теперь даже нужно было не спешить. Я вернулся в правый зал, где мои командующие фронтами в одиночестве и молчании переживали своё нерасторжимое союзничество.
      
      

    31. Я так и не.

      
       Я так и не решился устроить дома пожар, не хотелось тратить время на ремонт, да и к приезду Ксюши не успел бы. Вместо этого я рассказал отцу как выглядит наш трёхкомнатный чулан глазами современной девушки. Отец, рыча "я нездоров, я несвободен, я завишу от тебя", согласился выкинуть процентов тридцать того, что я намечал, а так как намечал я процентов восемьдесят, то хлама стало почти на четверть меньше. Увы, особо ненавистные мне дубовые стулья-монстры остались в холле. Теперь отец уже мог ночевать в своей комнате, а я занять его место в холле и освободить свою комнату для Ксюши. Хорошо, что настроение после Парижа у меня было приподнятое, в итоге оно всего лишь опустилось до уровня моря (не Мёртвого).
       Я полагал, что наша стычка даст мне хоть какой-то передых, но отец увязался со мной в аэропорт, хотя меня не покидало ощущение, что не надо бы - первые ростки приязни не терпят садовников.
       О приезде Ксюши я думал с тоской. Отец же успел проникнуться к "бедной брошенной девочке" сочувствием, часть которого уже вылил на мою дымящуюся голову. Вчера он сказал, тихо/проникновенно, что я должен найти себе постоянную женщину/жену, которая сможет позаботиться о Ксене. И помрачнел, осознав, что беспокоится не об одной Ксюше. И я, и он, оба не умеем готовить.
       Ксюша сразу зацепилась за меня взглядом и стала как будто выбирать леску, хотя приближалась она, а мы с отцом стояли у прозрачного ограждения, омываемого водой, как ветровое стекло в ненастье. Я помахал рукой.
       - Которая? - заволновался отец. - Та?
       - Да.
       - На тебя не похожа. Это хорошо. Взрослая какая.
       - Я тоже.
       - Что - тоже?
       - Тоже взрослый. Оставь свои педагогические рефлексы. "Не похожа", "хорошо"... Не надо. Сейчас - не надо. И вообще.
       - Тихо ты!
       Ксюша бросилась мне на шею чуть раньше, чем можно было ожидать (вообще нельзя было ожидать после питерской прохладцы), получилось - почти прыгнула. Мне пришлось подхватить её за талию. Лёгкая асимметрия, чуть превышающая то взаимное отклонение от полной фронтальности, которое происходит перед поцелуем, заставила меня, сохраняя наше общее равновесие, слегка развернуться влево. Ксюше показалось, что я её закружил, она повисла на мне, чуть согнув ноги, смеясь, и мне не осталось ничего другого, кроме как завершить круг, крепко прижав её. Под моими ладонями была горячая кожа (мода на голые животы). Ксюша целомудренно чмокнула меня в щёку, разжала руки и теперь съезжала по мне, проползая через сжатые ладони вспотевшим животом, пальцы мои считали её ребра, большие пальцы поддерживали беззащитную грудь вместо бюстгальтера, и свитерок её лишь полускрывал то, что творилось под ним. От неё пахло яблочным табаком.
       - Здравствуй, Ксеня! Я твой дедушка Гриша,- громыхнул отцовский голос, настроенный на средних размеров класс.
       Кажется, мы вздрогнули.
       Благодаря отцу, за сорок минут поездки я узнал о Ксюше больше, чем сам сумел бы за год. Он не стеснялся спрашивать. Оказалось, что Ксюша уже побывала замужем ("красивый дурак"), развелась через три месяца ("да ну, какие дети, от дураков не размножаюсь"), бросила филфак ("а, ничему они там не учат"), сменила несколько работ ("да все они одинаковые - "4К": комп, кофе, команда, кровать... шучу"), чем собирается заниматься здесь не сказала ("решу, когда овладею обстановкой"), готовить не умеет ("мама не хотела, чтобы я крутилась на коммунальной кухне"). Про Олю он тоже многое выяснил.
       Затем, неясно зачем и почему, отец начал возвращать информационный долг - рассказывал о своей второй жене ("твоя неродная бабушка") с неизвестными даже мне подробностями о её жутких последних месяцах, перескакивал на первую жену ("твоя родная бабушка"), много говорил о себе, а потом и обо мне, не жалуясь на меня прямо, но создавая нелестный контекст, а потом словно извиняясь за него, начинал жадно хвалить меня за какие-то достоинства, вряд ли во мне присутствующие, если честно. Уверен, что Ксюше это было неинтересно, но она не перебивала, только всё чаще перебрасывала взгляд с меняющегося пейзажа на моё застывшее лицо.
       - Почему ты сбрил усы?- вдруг выдохнула она.
       - Зря?
       - Нет. Так лучше. Дурацкие были усы.
       - Да не было у него никогда усов! - возмутился отец. - О чём вы?
       Когда она вошла в мою квартиру ("ой, какая дверь хлипкая, в Питере уже таких нет, все боятся") и прошлась по ней, отец принялся оправдываться, что он только что переехал и вот - не успели ещё много чего.
       - Ерунда,- сказала Ксюша,- я привыкла к коммуналкам. Разгребём.
       - Классная койка! - сказала она, плюхнувшись на мою кровать. - И это всё мне одной?
       - Почти,- кивнул я, ощущая, что не могу до конца избавиться от неловкости.- Здесь остались кое-какие мои вещи, так что иногда буду заглядывать.
       - Ага,- согласилась она.- Только не стучи. А то у меня режима нет, я сплю урывками, когда приспичит. Кто разбудит - враг... Па, а вот хотела тебя спросить. Какое у тебя главное место в твоём городе?
       - Стена Плача, конечно! - ответил отец, пока я пожимал плечами.
       - А можно мы ещё сегодня, пока светло, туда сходим?
       - Ну конечно! - обрадовался отец.- Это очень правильно - в первый же день идти к Стене Плача. Я хоть и атеист, но историк. Это дань истории нашего народа на нашей земле,- тут он смущенно кашлянул.- Сейчас, покормим тебя и отправимся. От нас это не так уж далеко. Я купил курицу-гриль. Все вместе и пойдём. Или у тебя дела, Фима?
       До самого парка Независимости Ксюша и отец охотно отвечали друг другу на любые (чаще идиотские) вопросы. Отец слегка задыхался, ритмы шагов и разговора всё время разъезжались. Ксюша тоже придыхала, но оказалось, что не астма (отец, конечно же, спросил), а "просто так, привычка, наверное".
       По нешироким улочкам плохо получалось идти втроём, поэтому чаще я оказывался один, позади, нависая тушей над их хрупкой зарождающейся приязнью, вроде как охранник. Чуть отставая, я мог её рассматривать. Ещё в Питере я обратил внимание (нельзя было не обратить) на её необычную походку. Ксюша просто шла, а мысли в голову лезли о стелющейся в охотничьем беге кунице. Как это получалось - непонятно. И перехватывающий диссонанс трогательной узкой талии со зрелой подвижной задницей.
       Лишь в парке Независимости, спрямляя путь по приободрившейся зимней траве, мы смогли перестроиться в шеренгу.
       - Па, а комп у тебя один? - Ксюша, наконец-то, переключилась на меня.
       - Хочешь, я тебе свой отдам? - тут же вызвался отец.- Он у меня совсем новый! Мне его Фима на Новый год подарил. Подарил, а сам уехал на две недели. Так он и стоит, не подключённый. Я же сам не умею. А Фиме всё не до нас... не до нас с компьютером... Хочешь?
       - А тебе, правда, не надо? Хочу ещё как! А я тебя буду учить им пользоваться. Ага? Хочешь?
       - Хочу ещё как! - просветлел отец.- Фима, знаешь что... ты нам с Ксеней его как надо подключи. Интернет там, провода, наушники, чтобы всё было, как у тебя. А дальше мы сами.
       Парк был залит зимним, а по прежним ощущениям - октябрьским солнцем, как холодец - застывающим желатином. Было полное ощущение, что все присутствующие движутся, преодолевая вязкость времени, солнца, парковой праздности и прочих атрибутов того странного состояния полуспячки, которое бывает в вольные зимние дни при лёгкой кислородной недостаточности. Незлобный солнечный свет усиливал контрастность узловатых чёрных стволов деревьев. На траве сплелись худые, пластичные, одетые в чёрное/облегающее мальчик с девочкой, похожие на ожившие стволы. Навстречу, тяжело дыша, протрусил загнанный мужичонка. Он целенаправленно бежал куда-то, сверяя направление по карте, размером поменьше А4. Ксюша захохотала:
       - Видели, видели? У него в руках карта Израиля была! Всего Израиля! Он по ней бежал!
       - Больной человек,- отец поджал губы, словно испытывал неловкость за размеры нашей страны.
       - Па, а вот Израиль ты считаешь здоровым или больным?
       Ни то, ни другое. Не говорить же ей, что Израиль напоминает мне расшатанный зуб, который скользит и хлюпает в развороченной ране, но цепляется из последних сил корнями за почву, заставляя весь организм страдать (о, Господи, это уже из лексикона Натали с Полем), да ещё хруст от сжимающих железных щипцов, тянущих прочь. Но если не цепляться корнями, путь один - в плевательницу.
       Я всё ждал, чтобы отец снова за меня ответил, но он молчал. Пришлось мне:
       - Израиль находится в хроническом пограничном состоянии.
       - Приграничном,- поправил меня отец.
       - Ну да,- не удержался я,- он нездоров, он несвободен, он зависит от меня.
       Отец обиженно отвернулся, а Ксюша, блеснув глазками, принялась выяснять как именно Израиль от меня зависит.
       К Стене я хотел, по обыкновению, пройти через нелюдный/нелюдимый Армянский квартал, но отец пожелал распустить перед Ксюшей павлиний хвост арабского рынка. Ему очень хотелось купить ей что-нибудь, отец был смешно настойчив со своим "как это ничего не нравится?" и, в конце-концов, Ксюша, заговорщически поглядывая на меня, позволила отцу выбрать для неё рюкзачок. Тут отец струсил, что не оправдает доверия и переложил ответственность на меня, Ксюша его весело поддержала. А я переложил ответственность на Натали - уверенно ткнул в знакомый рыжий кожаный мешок с вытесненным верблюжонком и надписью "Jerusalem". Кажется, Ксюша решила, что я что-то в этом смыслю.
       Со Стеной Ксюше повезло - на площади перед ней как раз творилось военно-этническое действо: нестройные, но упорядоченные ряды взбудораженных, готовых к пафосу солдатиков, флаги, микрофоны, офицеры, бравый военный раввин с закатанными рукавами, толпа родственников и зевак вокруг. Принимали присягу. Я хорошо отношусь к этому зрелищу, оно трогательное и гордое.
       - Ой, что это? - Ксюша оживилась от неожиданного представления.
       - Это элитные боевые части,- продемонстрировал осведомленность отец.- Только лучшие из лучших удостаиваются чести принимать присягу в этом священном даже для атеиста месте!
       Кажется, в моей квартире будет теперь проводиться перманентный урок обществоведения.
       - Боевы-ы-ые? Так вон же девушки!
       - Да! - просиял отец.- Такая у нас армия!
       Я присмотрелся: солдатики уже получили Тору и М-16, и теперь командиры и командирши (те самые девушки, поразившие Ксюшу) напяливали на них синие береты "манаиков". Я не стал объяснять, что это дружно ненавидимая всей армией военная полиция.
       Ксюша досмотрела церемонию до конца, потом захотела вложить записку в Стену. Озорно глядя на меня, что-то написала на добытом отцом листочке и ушла общаться с Высшей силой к правой (женской) части Стены. Я увидел, как её отловили на входе и снабдили косынкой. Отец потоптался и молча ушёл налево, в мужскую часть.
       А я остался ждать. Там, где армия приоткрывается для родственников, всегда возникают интересные пересечения отдалённых, почти параллельных слоёв. Птенцы, избавившиеся от пуха бесцветных беретов, гордясь своим синим оперением, отправились под материнские крылья, за домашней едой. На площади развернулся стихийный пикник. Родственники кормили и кормились.
       Рядом со мной, на бордюре, вокруг счастливого солдатика расположилась большая восточная семья. Самый старший был похож на сытого суслика, "столбиком" озирающего окрестности у своей норы (когда эти грызуны как бы поверх всего смотрят и обязательно выдвигают вперед резцы, даже если не выдвигают). У дам, сквозь капрон и черные кружева, лезли телеса из всех щелей (просторные накидки лишь привлекали к этому внимание). Младшее поколение было необычайно красиво - похоже на пантер и обтекаемо. Что-то такое у них обсуждалось животрепещущее, может быть даже и не связанное с армией. Солдатик молча улыбался и наворачивал. Старший суслик вдруг вскочил и бросился к паре "князей Торы" - молодых литваков в щегольских черных костюмах и при галстуках:
       - Извините, но мы никак не можем понять... если вы можете помочь... Где тут Шхина?
       - Да! Да! - заорала молодуха с диковатым азиатским лицом, какие появляются у восточных евреек после стандартной косметической операции по укорачиванию носа.- Я ему говорю, это мой отец, что Шхина везде, и нечего её искать, если она уже тут, а он хочет чтобы было конкретное место!
       - Какаянах Шхина? - цедили молодые пантеры, вылизывая пальцы в хумусе.
       - Шхина со времен Первого Храма ушланах,- уточнил один.
       - Второго, маньяк,- возразил ему брат.
       - Первого, идиот,- рыкнул брат на брата.
       Литваки прервали беседу и плавно развели руками:
       - Шхина - это сложное понятие, господин мой... Она, да, есть, но не везде и не
       всегда, её нужно чувствовать... Всё не так просто...
       - Шхина дана всему еврейскому народу! - завизжала молодуха, тряся огромным чёрным бантом. - Папа, да сядь уже, мне парней не видно! Всему народу дана Шхина, поэтому ешь уже питу и не отвлекай никого, мы потом пойдем к Стене Плача!
       - С чего это вдруг - везде?! Шхина была в определённом месте! - заорал вдруг обиженно суслик.- Была! Она просто обязана быть в этом месте! Там, на Храмовой Горе! И вы все прекрасно знаете это место! Если я туда сейчас поднимусь...
       - Ты никуда сейчас не поднимешься! - запричитали в голос женщины.
    - Кусэммакнах,- тихо промурчали пантеры.
       - Ты не можешь мне указывать! - орал суслик со слезой, жестами взывая к справедливости.- А вы, парни, ответьте мне, ответьте! Если там была Шхина, если нам её туда положили, то где, где она?! Где она, когда я пришел с семьей в Иерусалим, на присягу внука, чтобы её тут застать, а её, получается, нет?!!!
       - Это не совсем так, господин,- тихо сказал молодой литвак.
       - Где она теперь?! - ревел суслик на всю площадь.
       - Почему гудит табор? О чём ор? - поинтересовалась вернувшаяся первой Ксюша.
       - Не могут локализовать Божественное присутствие,- честно объяснил я.
      
      

    32. Этот раздел я.

      
       ПРЕСС-СЕКРЕТАРЬ: Этот раздел я собирался переписать радикально, первые страницы просто вырвал. Эфраим вернулся из Парижа слишком восторженным и возбуждённым. Этакое возбуждение маленького человека, решившего большую задачу. А это лишнее. Такие записи создали бы у потомков искажённое представление о масштабе его личности. Учитывая тривиальность решения, которое так долго Эфраиму не давалось, его могли бы счесть и попросту недалёким человеком, что было бы в высшей степени несправедливо. Просто Эфраим слишком эмоционально зависим от своего Зверя. А Зверь встретил его восторженно. Белый, огромный, оживлённый, он влюблённо заглядывал в глаза, не отходил от него, на прогулках старался коснуться его ноги, клал лобастую голову на колени, когда Эфраим сидел за компьютером. Взгляд Зверя, устремлённый вверх, не отрывался от лица Эфраима, был мечтателен и обращён в будущее. При слове "будущее" Зверь радовался ещё больше, скалился и многообещающе ухмылялся. Он был полон того бурного истинного хаоса, который, при умелом обращении, счастливо перетекает или в ездовую силу, или в ярость схватки. Он боготворил Эфраима, потому что верил ему и верил в него. Эфраим этому не препятствовал, он и сам в себя верил.
       К счастью, оказалось, что подобного рода возбуждённость - это всего лишь тонкая шкурка, которая легко счищается умелыми руками.
      
       "Какое счастье иметь вВозможность не убивать невинных людей! - вот что было для меня главным. Но как непросто выбрать между политиками и журналистами! В прошлом веке бомбы/пули доставались, в основном, первым. К счастью, я сумел уйти от этого шаблона. В наш век политик практически перестал быть вождём. Сегодня в демократических странах политическая власть достаётся не тем, кто способен продвигать собственные идеи, а говорящим куклам, чутко предупреждающим желания своих избирателей, умеющим нравиться досужим телезрителям-зевакам. А вот желания избирателей нынче формируют уже журналисты. Они же объясняют публике кто из политиков не может не нравиться достойному человеку.
       Проделав, с помощью Натали и Волчка (не зря натаскивал), не без помощи экспертов, поиск и анализ следов/фекалий, серьёзную аналитическую работу, я отобрал шестьдесят шесть журналистов из шестнадцати стран, мне казалось правильным, что в этих числах трижды встречается слово "шест". Критерии были просты, их было всего три:
       - известность;
       - осознанное искривление понятий с целью переименованиея действительности;
       - слив моей страны систематическое и системное двуличие при освещении Ближневосточного конфликта.
       Я вкладываю в этот теракт проект большую часть накопленных единиц мести и значительные личные денежные средства. Схема его примитивна проста и надёжна, как заточка кинжал и заточена под формат рассчитана на политических журналистов. Мне очень помогла Натали,-я настоял, чтобы она не писала рекомендательные письма, а именно что позвонила избранным коллегам. Я не хочу, чтобы остались документальные свидетельства её участия. У неё был вполне счастливый голос.
       Узнавая от меня, что "израильские учёные создают иранскую атомную бомбу", приказчики новостных лавок тут же впадают в информационное вожделение и готовы, протянув чековые книжки, лететь/бежать/ползти за документами куда угодно, когда угодно. Гнать эту дичь в укромные места, на ножи моих должников мести, так просто, что даже неспортивно. Нужно лишь грамотно образовать пары из журналистов и мстителей, а также определить для каждой пары удобные для обоих, не вызывающие подозрений безлюдные места. Сложнее организовывать, как я их называю, "шведские тройки". Ведь многие задолжали мне два убийства, а я желаю, чтобы всё произошло непременно в один день. Чтобы никого не спугнуть, время между первой и последней ликвидациями должно быть крайне коротким - чтобы никто не узнал, что его коллег убили при схожих обстоятельствах. Ещё я совсем не уверен, что мои киллеры-любители способны на эксцесс, поэтому не ставлю вторыми в "шведские тройки" персон из верхней части списка-66.
       Впрочем, у каждого приговорённого обвиняемого имелся реальный шанс на спасение - он всего лишь должен был продемонстрировать профессиональную адекватность и не поверить в специально для этого придуманную мной нелепую антиизраильскую сенсацию об израильских ядерщиках. К сожалению, лишь один голландский политический обозреватель (не еврей) не полез в мышеловку за "зелёной папкой".
       Я нахожусь в приподнятом настроении, но при этом удивительно спокоен, потому что обрёл равновесие, не требующее шеста. Мир знал немало серийных убийц, специализирующихся на представительницах первой древнейшей профессии. Я же буду первым серийным убийцей, охотящимся за представителями второй древнейшей. Я переписываюсь с элитой мировой политической журналистики так, как вытаскивает уже насаженную на крючок рыбу опытный рыбак - водя удочкой таким образом, чтобы рыба не паниковала и не сорвалась, только тяну не леску, а время. Я уже выбрал знаковую дату, 14 марта, Пурим, день, когда призрак справедливости карающая рука провидения уже несколько раз уверенно избавляла мой народ мир от всякой сволочи гениев зла. Остаётся достаточно времени, чтобы те исполнители, которым предстоит пересечь границы, успели оформить визы. Самое сложное - тянуть время. Я делаю вид, что пытаюсь выторговать как можно больше денег, но главные мировые скупоголики не скупы и легко идут на уступки лишь бы приблизить миг сладкой встречи с "зелёной папкой". Зато я быстро сообразил, что можно втянуть их в бесплодный переговорный круг, требуя аванс "утром деньги, а вечером стулья". Кажется, больше всего в жизни они боятся оказаться в дураках. Присвоив себе право нарекать/отделять хорошее и плохое, они страшатся конкретных тестов на "верить/не верить", поскольку сами они тоже существуют в той искривлённой реальности, которую создали/создают/будут создавать.
       Ещё я принял трудное решение - не ограничиваться ролью организатора, но стать и исполнителем. Да, меня тошнит от крови. Но ещё больше - от штабных генералов, командующих кровопусканием.
       Я не собираюсь делать исключения для местных шакалов израильских журналистов - это был бы расизм. Конечно, расизм не в правильном значении этого слова, а в том, расширительном, которое придали ему сами политические журналисты, размывшие чёткий термин, внесшие в него затхлый невнятный запах какой-то безликой кухонной несправедливости превратившие его в расхожее ругательство. Наоборот, наличие предателей в ощутимой близости, практически рядом, нас с Волчком меня возбуждает/возмущает. Я даже получил определённое удовольствие, подбирая себе пару. Всё раздумывал, может быть, не ограничиваться одним, но почему-то именно в Израиле кандидатов оказалось меньше, чем кандидаток. Убивать не самых виновных я не хочу, а женщин - не могу (Волчок сально скалится. Откуда у него такое примитивное чувство юмора? Не от Берты же. Или его прикормила Клава?)."
      
      

    33. Меж тем, я.

      
       Меж тем, я погряз в быте. Даже белизна Волчка слегка пропылилась и потускнела. Я всем мешал, и все мешали мне. Зато я, в отличие от отца, сумел остаться спокойным, доброжелательным и ироничным, потому что заранее приготовил себя к чему угодно. Мне казалось, что сумел. Иногда казалось. Не сумел, конечно. Насколько это было не так, я понимал всё чаще.
       Отец больше не ждал от меня сыновнего тепла. Зато он самозабвенно требовал исполнения отцовского долга, что было ничем не лучше. Но тут отец оказался несгибаем, он пылал таким откровенным обожанием Ксюши, что я испытывал даже неловкость, а вспоминая свою юность, порой и ревность. Получалось, что меня он воспитывал/воспитывает, а Ксюшу просто любит. Он откровенно нравился себе в этой новой роли. Наверное, один из признаков старости - умиление по поводу сохранившейся собственной способности умиляться.
       Самое неприятное/приятное было то, что Ксюша меня совершенно не стеснялась. Видимо, в её мире я просто и непринуждённо занял место Оли, с которой, как прознал отец, она перед отъездом страшно разругалась. Не знаю, каково было Оле ощущать себя на моём (лобном) месте, но я, помогая Ксюше застегнуть бюстгальтер, чувствовал себя подростком.
       Волчок разваливался на ковре с вывалившимися языком и членом, прикрыв глаза, в ожидании чуда. Он не потерял чутьё, но как-то растерялся и всё тащил и тащил с прогулок не то, чтобы полную чушь, но какую-то непристойную чушь:
      
       "Австралийские проститутки требуют разрешить им курить в борделях. Запрет на курение вступает в действие уже через полгода. Жрицы любви готовятся блокировать улицы десятков городов. Организация "Индустрия развлечений для взрослых" обратилась к властям с просьбой отменить для них запрет на курение на рабочем месте. "Люди курят, когда пьют, и курят, когда прелюбодействуют", - цитирует представителя секс-индустрии Уильяма Олбона Australian Associated Press. Мистер Олбон опасается, что запрет на курение выведет на улицы мужчин, женщин и трансвеститов, работающих проститутками в 87 официально зарегистрированных борделях зелёного континента. А на улицах они могут подвергнуться насилию со стороны носителей пуританских взглядов."
       "Британская страховая компания British Insurance отказалась продлевать полис трём монахиням-девственницам на случай беременности от Святого Духа. Божьи невесты сумели приобрели этот страховой полис около шести лет назад за 180 долларов в год. В случае непорочного зачатия и рождения Мессии, монашки должны были получить от компании один миллион восемьсот двадцать тысяч долларов на воспитание Мессии. По словам представителей British Insurance, руководство компании очень беспокоилось, что непорочное зачатие действительно произойдет."
      
       Я стал чуть ли не ежедневно встречаться с Клавой. Приезд Ксюши примирил её с отелями. Она, посмеиваясь, даже рассказала мне, как во время моего отъезда налаживала приязненные отношения с моим отцом, чтобы я не стеснялся приводить её к себе, но дочь в доме - это, конечно, совсем другое. Я не желал, чтобы она занялась приручением Ксюши, поэтому уходил от её расспросов и женских советов, Клаву это обижало/злило, а то, что она сдерживалась, меня настораживало.
       В общем, одиночество моё закончилось так же внезапно, как кончается вода у намылившегося человека. Взмыленный, я сидел у окна, и хоть экран там отсвечивал, это было единственное место, где нельзя было ходить за моей спиной - холл у меня/нас проходной. Через меня перекрикивались из своих комнат/кухни/ванной отец с Ксюшей.
       С рутинными обязанностями я ещё как-то справлялся, но сконцентрироваться, чтобы ответить на письмо Марии, никак не мог, а в который раз просто перечитывал его.
      
       "Дорогой ускользающий Мистер Pack!
      
       > Не буду, Мария, подрывать Ваше уважение к случайностям. Но сам я случайности не люблю и даже боюсь их. Вот я и подставился под расхожее "боишься, значит уважаешь" :-)
      
       Моё уважение к случайностям не сможет подорвать ни один диверсант, даже Вы, Мистер Pack :-) Патамушта в моей жизни происходили совершенно невероятные случайные совпадения, да не просто происходили, а во многом именно они мою жизнь и определили, правда-правда. Настоящая Случайность - всегда лишь марионетка Провидения, извините за пафос, конечно, но тут я без него не смогла. Просто я хочу верить, что и с Вами в ближайшее время произойдёт что-то подобное. Поверьте, оно того стоит ;-)
      
       > Вы не правы, Мария, лёгкость, с которой ускользает уникальность отношений, скорее может служить доказательством того, что эта уникальность действительно существовала.
      
       А Вы пожалуй что и правы, Мистер Pack! Чтобы как-то поближе подобраться к уникальности мучающих отношений, я пыталась словами нащупать то, что от слов ускользало. И ускользнуло.
      
       Пробежала развесёлая Ксюша, догоняемая громыханием отца, явно желавшего оставить за собой последнее воспитательное слово:
       - ... потому что в коллективе даже березы и сосны приобретают стройность!
       - Ага! - захлебнулась смешком Ксюша.- А зато без коллектива, деда, они приобретают индивидуальность! А я - за индивидуальность! Даже искривлённую! Это же не ноги, да? Па!!! Ты слышишь? Ты за что?!
       - Он с детства делает вид, что не слышит! - наябедничал отец.
       Я вздохнул и перестал слышать.
      
       > И не надо больше о Каляеве, мы с ним наконец-то расстались, вполне довольные друг другом :-)
      
       О, да? Поздравляю! Не, правда. А то я не люблю зацикленности, даже на идее. Если уж не получается не сотворять себе моральных авторитетов, то хотя бы надо менять их, как перчатки. Кстати, это не относится к аморальным авторитетам :-), особенно к тем, с которыми состоишь в переписке, не говоря уже о более интимных отношениях (я имею в виду обнажённую переписку :-Р)
      
       > У нас обоих как бы сорваны стоп-краны. И наши "сорванные" состояния далековаты от нормы. Но вот в чём я вижу не проблему даже, а различие. Я, может быть, подзациклился на ненормальности происходящего, всё не отмахнусь от права на, от ответственности за, в общем, как чужие деньги, считаю чужую виновность. Боюсь, что зря. А вот в Ваших словах мне всё больше чудится какая-то, что ли, гордость. Может так быть, что Вы гордитесь тем аварийным состоянием, в котором оказались? Что Вам в нём не легко и удобно, но авантюрно и захватывающе? И это чувство даёт Вам ощущение права на всё дальнейшее, а от дальнейшего у Вас, кажется, разбегаются глаза? Я буду рад ошибиться, Мария.
      
       Ну... горжусь - это нет, а вот ощущение, что стою на краю крыши, на ветру, ночью, да, присутствует. А-а-а-а-а!!! Дух захватывает, адреналин щекочется изнутри, а разве Вам это чуждо, а? Не, не надо меня воспитывать, Мистер Pack, я чувствую фальшь смирения, а это Вам, то есть нам - вредно. Дайте ладошку, возьмёмся за руки, заглянем в бездну, мм?
      
       > Перекрёстная месть, Мария, это ведь не случайное перекрёстное опыление насекомыми. Уверен, то есть даже знаю, что наш Pack убивает не случайных (согласен, что есть небольшая погрешность, но она есть и у судей). Месть, всё-таки, в родстве с благородным возмездием. Она совершается для морального обезболивания, для баланса справедливости, для успокоения оскорблённых основ. Вот что приводит людей в наш Pack. Поэтому добыча Pack'а - неслучайные и виновные. Случайные и невинные не преодолевают порога нашей ярости. Впрочем, об этом мы уже не раз говорили, хватит.
      
       Да я же не спорю, что наш Pack не охотится на невинных. Это ясно, что надо сильно напакостить, чтобы заставить человека стать дважды убийцей, лишь бы стереть гада. Но я же о другом! О том, что совсем-то невинных нет. Вообще нет, ага. То есть, может и есть, но они уже называются праведниками и их так мало, что как будто даже и нету. А значит, среди случайных, произвольно зачерпнутых, тоже все (ну ладно, почти все) виновны. Не в одном, так в другом. Эй, Мистер Pack, Вы не спутали группу человеков с отарой агнцев? :-)
      
       > У меня религиозная импотенция. Я хочу верить в Бога, но не могу :-)
      
       %-)) Вот ведь какая засада, Мистер Pack! Не Вы один. Каждый хочет верить в Бога. Слиться в экстазе. Но знаете, это как если бы все вдруг были женщины (ох, не дай Бог! 8-)), а оргазм - это привелегия каждой третьей. И ведь какое у человека, даже самого среднего, вдруг обнаруживается упорство! Днём и ночью он ёрзает по простыне своего существования, надев себя на указующий перст того Высшего, от которого ждёт восторга. И трудится, и трудится, и - порожняк, ни фига (это же ничего, что я пользуюсь женской образной системой, а? :-)) А тут ещё счастливчики, которые то там, то сям славят свой восторг, славят свою стезю и своего Избранника криками: "Дас ист фантастиш!". "Упорствующий В Достижении Бога", так можно было бы назвать клеймо, невидимо вытатуированное на их расшибленных лбах. Ну разве не так? Вот и получается, что вера для меня не органична, а следовательно - не богоугодна.
      
       > Окружающие не хотят понять, что оберегая себя от них, я тем самым оберегаю их от себя.
      
       О, йессс! Искренности сострадания в человеке мало и заведомо не хватит на всех. Поэтому, знаете что я сделала? А очень просто - искренность я сконцентрировала, выбрала группу людей, чьи интересы мне близки и жалость по поводу них честна и направила всю эту искренность на них. Цинизм же я оставила для всех остальных. Это помогает чувствовать себя менее виноватой в своей реальности. Потому что эта действенная искренность - она как теплый хлеб в чистой холстинке за пазухой (не пугайтесь, я хлеб в холстинке за лифчиком не ношу ;-)) - греет и дает надежду ещё на один день. Ну, как-то так. Назидательность, конечно, лезет из щелей (это я у Вас учусь ;-)), ну да Вы сумеете изюм выковырять, да?
      
       > Коитус со смертью - это оксюморон. Забудьте, Мария :-)
      
       Дался нам этот коитус, кочующий из письма в письмо. То есть, наоборот конечно, не дался :-) Но что делать, если образ такой неотвязчивый. Так вот, я считаю, что коитус, Мистер Pack, это и есть то, чем мы занимаемся с жизнью. Я честно так считаю, потому что для меня это так и есть. Ведь вступая в интимные отношения с ней, разве не желаем мы получить максимальное удовольствие, разве не мечтаем о том, чтобы содрогнуться наиболее сладострастно? И чтобы с нами так же содрогнулось всё вокруг! Ой, только не надо говорить, что нет. Потому что я Вам не поверю, а просто ещё раз напишу "да", и ещё много раз "да", вот и всё :-) Да, Мистер Pack, да, да, ДА!!!
      
       > Знаете, Мария, мне так странно, что именно мне приходится писать, что Вы слишком циничны для своего возраста, хоть я его и не знаю. Или Вы моложе, чем мне кажется.
      
       Мистер Pack, мне бы тут обидеться, а я лишь порадуюсь. А чему - не скажу :-Р
      
       Ваша радостная циничная молодая Мария"
      
       Я понял, что не могу сконцентрироваться для ответа. Чтобы в этом не осталось сомнений, в холл влетела разгорячённая улыбающаяся Ксюша - босиком, в сползающих бриджах и крикнула:
       - Па, в какой цвет мне волосы покрасить?!
       - В рыжий,- брякнул я лишь бы отделаться.
       - Ты что, у неё глаза серые!- возмутился тут же явившийся отец.- Опять ты без тапок, Ксеня! Простудишься!
       - Ну в серый,- пожал я плечами, сознавая, почему "рыжий".
       - Да ладно, деда,- рассмеялась Ксюша, впившись в моё лицо взглядом.- Сейчас цвет глаз на раз меняют, линзами. Па, какой надо цвет глаз к этому рыжему?
       Я отогнал зелёный и болотный, напряг воображение, но не придумал ничего лучше ярко-синего. Кажется, я заработал репутацию человека с вульгарным вкусом.
       Из-за невозможности сосредоточиться, я набросал несколько отписок наиболее настырным журнозвёздам. Примерно на одну колодку. Мол, да, я с пониманием отношусь к Вашему желанию выплатить деньги после подтверждения экспертами подлинности хотя бы некоторых документов, но прошу и Вас с пониманием отнестись к моей позиции. Ведь для того, чтобы раздуть сенсацию, совсем не необходим весь комплекс доказательств, достаточно просто убедиться, что я говорю правду, а для этого и одного документа достаточно, поэтому возникает волне легитимный вопрос, зачем апостериори выплачивать мне столь крупную сумму денег, может я чего-то не понимаю в принципах функционирования крупных СМИ, но я небогатый человек и не имею права на ошибку, подписывать же с ними официальный договор боюсь, так как это может выйти наружу, я не Салман Рушди, меня никто прятать не будет, я окажусь легкой добычей стражей Исламской революции, поэтому я готов иметь дело сэр/мадам/месье/герр/фрау/сеньор/синьор лишь с Вами лично и то лишь благодаря рекомендациям моих знакомых Ваших знакомых, но никак не с редакцией... - ну и тому подобный невыверенный лепет бестолкового, но недоверчивого учителишки, на котором хорошо отдохнула природа.
      

    34. Я оказался жертвой.

      
       Я оказался жертвой победы ХАМАСа на выборах. Я слонялся по квартире в поисках чистой рубашки (сначала нашёл лифчик и стринги), утюга (стопка колготок), одеколона (чуть не опрыскался чем-то сладко-томным), а торжествующий отец ходил за мной и воодушевлённо/трагично напоминал, что ещё тогда, за чаем, он предсказал победу исламистов на парламентских выборах в Палестинской автономии, а все над ним смеялись, "и ты особенно". Процедура растягивалась, потому что любопытная Ксюша следовала по пятам за нами и задавала уточняющие вопросы. Не смотря на это, я умудрился собраться. Тогда отец замолчал, они порассматривали меня, потом Ксюша спросила - а куда я, собственно, не на свидание ли, а если нет, то нельзя ли со мной, а то скучно. Я не собирался брать её с собой, но почему-то согласился, кажется назло отцу.
       Пока Ксюша торопливо собиралась (так торопливо, что даже не закрыла дверь в комнату), я осознал, что вечеринка афганцев - не лучшее место для юной леди, хоть и успевшей сбегать замуж. Ксюша уловила лишь слово "вечеринка" и оделась довольно рискованно. Отец перевёл на меня укоризненный взгляд классного руководителя и поджал губы. Я лишь пожал плечами - всё равно сегодня Ксюшу не спасла бы от слишком назойливого внимания даже фабрика "Большевичка".
       Глупо было брать её с собой. Зато, впервые за всё время, мы остались вдвоём. И первые минуты молчали, словно адаптируясь к новой ситуации. Я несколько раз хотел начать разговор, но в каждой придуманной фразе обнаруживал какую-нибудь двусмысленность, если не инцестуозность. Был, правда, один прямой вопрос, который я не задавал все последние дни, как казалось из-за присутствия отца. О шрамах на левом предплечье. Но и сейчас вопрос не задавался. Она это точно почувствовала и заговорила почти шёпотом:
       - Па... а у тебя подружка есть?
       - Подружки - это у тебя. А у меня - женщины. Тебя дед не достал? - я свернул тему.
       - Ага,- кивнула Ксюша.- Но не очень. Он хороший. А я?
       - Ты тоже.
       - Да нет, я в смысле - а я не достала?
       - Кого?
       - Тебя.
       - Я рад, что ты со мной.
       Она неожиданно забежала чуть вперёд и заглянула мне в лицо:
       - Да? Не врёшь?
       Мы шли быстро, и я чуть не сбил её с ног. Врал, конечно. Или не врал?
       - Ой! Чокнулись,- выдохнула она, уцепившись за меня, чтобы не упасть. Я тоже её обнял - чтобы не упала. Она запрокинула голову, закусила губу. Я понял, что тоже стою с прикушенной губой - кровь не водица.
       Нас обошла аккуратная старушка с собакой. На собачке красовалась курточка до середины спины. "Почему это она без трусов?" - поинтересовался Волчок. Если бы собака была в обычном виде, эта мысль не возникла бы. Вот так и люди часто применяют что-либо не по назначению (те или иные курточки), вызывая ложное срабатывание ассоциаций.
       Пока я объяснял Ксюше что такое "21-й профиль", мы перешли улицу Бецалель и нырнули в Нахлаот.
       - Как в коммуналку попали! - оценила она маленькие узкие улочки/извивы, образующие коридорную систему этого старого квартала.
       В "21-ом профиле" я застал наполовину заполненный крепкими мужичками правый зал и Малкина, держащего круговую оборону у стойки. На него наступал Косинус с афганскими борзыми активистами. Суть претензий сводилась к "пускать - не пускать" посетителей в левый зал. Косинус считал, что снял бар целиком. Малкин объяснял ему, что он не только не снял бар, но даже и выделенный им правый зал не снял, а просто зарезервировал сорок мест, что вот они, эти места, а целый зал ему выделили исключительно по блату, из-за Эфраима. Тут Малкин увидел меня и возопил:
       - Эфачка! Разбирайся с ними сам, да? Только учти, сегодня молодняк валит из армии, и это почти половина нашей недельной выручки!
       - А, Эфа! - Косинус демонстративно обнял меня, косясь на Ксюшу.- Вот, значит, зачем тебе деньги. Ну да, ну да. Слышь, Эфа! Давай я прямо сейчас выкупаю у тебя половину акций, пока ограниченный контингент не собрался. А чё, чековая книжка у меня с собой, а? - Он помахал чековой книжкой почтового банка. Я понадеялся, что Малкин не опознает это свидетельство полной финансовой несостоятельности Косинуса - в этом недоделанном банке даже комиссионных не брали. Впрочем, он же уже дал Малкину гарантийный чек, так что неважно.
       - Не сейчас! - одёрнул его я. Переигрывал, сволочь.
       - Жаль,- почувствовав, что им недовольны, Косинус смущённо спрятал чековую книжку, бормоча,- просто хотел... сразу... чтобы уже всё сделать как надо сейчас, пока трезвые все, а потом оттянуться по-кайфу...
       - А чем вам солдатики в левом зале помешают? - поинтересовался я, зная манеру Косинуса заглатывать дающую руку.
       Косинус блудливо переглянулся с борзыми афганцами и пожал плечами, смиренно заметив:
       - Нам? Да мы, Эфа, боимся, что мы им мешать будем. Зачем мне портить имидж заведению, владельцем которого я на днях стану?! - последнюю фразу он, глядя на Малкина, произнёс точно с той интонацией, как нас учили в школе на английском - с истеричным вопросом в конце, это называлось "тьюн ту".
       Я поднял бровь.
       - Ну совладельцем,- легко согласился Косинус.- И потом, когда всякая дискотня начнётся. У них одна музыка, а нам другая нужна.
       - Условие, что музыку заказываем мы! - рыкнул контингент.- И пусть тогда сидят в своём зале.
       Малкин всплеснул руками и ушёл к окну.
       - У нас нет музыки,- ответил я.
       - Ничё, у нас с собой! - успокоил контингент.- Мы люди бывалые. Даже если у вас выпивки нет, у нас с собой найдётся.
       - У нас выпивки хоть жопой пей! - заорал Малкин от окна.- У нас профессия такая - людям выпивку продавать! Не надо, вот не надо с собой спиртное приносить! Понятно, да?!
       - Ништяк,- подытожил Косинус.- Так и решили-порешили. Музычку с собой, спиртное ваше,- он подмигнул своим.
       Косинус был как раз в своей оптимальной кондиции - уже не в злобном похмелье, но ещё даже не на первом витке штопора. Он производил неверное, но убедительное впечатление задорной пружины, только что выпущенной из сдерживающих тисков и весело дребезжащей и вихляющейся. На нём был чёрный свитерок с надписью "Проверен на вшивость". Косинус, с видом знатока, просканировал Ксюшу снизу вверх (она, как бы уходя от этого взгляда, чуть прижалась ко мне) и одобрительно/завистливо кивнул:
       - И за что тебя, Эфа, бабы любят? Ты бы хоть познакомил.
       - Это Константин, друг моего детства. Это Ксения, моя дочь.
       - Дочь?! - опешил Косинус и заулыбался.- Дочь... это хорошо, это хорошо.
       Оказывается, отцам неприятны мысли других мужиков об их взрослых дочерях. Это было чуть ли не первое спонтанное ощущение отцовства (отцовства?). Косинус потёрся вокруг нас, но его отозвали и он, оглядываясь, всё-таки ушёл, а Ксюша стала выяснять, даже как-то слегка недовольно, что-ли, зачем я продаю такое эксклюзивное место, совершенно прекрасное, она его уже почти полюбила, а я вот вдруг раз - и продаю своему другу, тут она рассмеялась, я так и не понял - шутила или не совсем, но она даже не дождалась ответа, а ушла к правой части стойки - пить пиво и слушать песни, которые афганцы вдруг запели под гитару, вполне стройно и напористо.
       Вечер оказался ещё напряжнее, чем предсказывал Малкин. Бар быстро заполнялся. Сначала мне даже понравилось, как Косинус, выплёскивая первую порцию водки для Смерти, обдал ею стоявшего за левым плечом Малкина. Но потом явилась компания молодых ребят, называвших себя "чеченцами". К их появлению афганцы отнеслись настороженно - стали выяснять кто их пригласил. Чеченцы обиделись, они не знали, кто точно их пригласил, но точно знали, что приглашали, ссылались на какое-то объявление в Интернете о вечеринке для всех "русских", воевавших в горячих точках.
       - Тут, пацаны, сегодня не русские, а советские гуляют! - огрел басом широкий усатый афганец, похожий на раскормленного друза.
       - Шурави водку кушают! - поддержал старый мальчик в джинсе.
       Чеченцы уже начали предвкушающе улыбаться, кажется, расклад "один к четырём" их не слишком смущал, наверное им казалось, что старшее разжиревшее поколение не выдержит натиска. Афганцы тоже оживились в предчувствии дрессуры "оборзевших салаг". Бледный Малкин привалился к стойке рядом со мной и выдавил знакомое:
       - Эфачка... я тебя прошу!
       Видимо, на лице у меня что-то такое проступило, потому что он добавил, потыкав в левый зал:
       - Перед людьми же неудобно выйдет!
       Я усадил чеченцев за стойку и пообещал, что для них приготовят стол. Это должно было, как минимум, отодвинуть драку. Вожак тут же начал клеить Ксюшу, а она умудрялась иронично посматривать в мою сторону и благосклонно внимать бритому качку с библейско-бараньими глазами. А я, чтобы не заводиться, крутил мысль о том, что дети (даже самого старшего возраста) - это стволовые клетки мироздания. В юности, когда общение не дифференцированно, так легко находится общий язык между двумя стволовыми клетками. А дальше начинается дифференцировка, и всё - нервные клетоки общаются с нервными, эпителий - с эпителием.
       - Мы накрываем им отдельный стол чуть в сторонке,- сообщил я пока ещё вменяемому Косинусу.
       - Исключено.
       - Почему?
       - Ты что, вообще не догоняешь? С нами, например, Тарас,- Косинус кивнул на "друза".- Он с Украины. Он их убивал.
       - Зачем? - не понял я.
       - За денюшки,- пропел Косинус.- А чё ему было делать? Мы его никто не осуждаем, никто. Снайперам чехи хорошо платили.
       - Чехи? - ошалел я.
       - Ну не духи же!- заржал Косинус и хлопнул меня по плечу.- Ну ты тупой! Не сечёшь ни разу, Эфа! Да оно тебе и незачем. Нельзя нам, короче, с ними вместе. Много чего попортим. Имущество, тела... Слышь, Эфа! А у тебя тут это всё как, застраховано же?
       - Нет,- строго сказал я.- Не застраховано. Даже не думай. Не застраховано.
       - Ну да!- хихикнул Косинус.- У всех всегда всё застраховано. Кроме меня... Не подпускай их к нам, короче.
       Короче, чеченцы с трофеями (Ксюша и бутылка водки от заведения) ушли в левый зал. Афганцы проводили их задумчивыми взглядами людей, не знающих на что потратить выделенный адреналин. Тут кто-то вспомнил, что "палесы-то ХАМАС себе выбрали". Необходимость их "поучить" осозналась тут же и мгновенно приняла конкретную форму: "Бойцы! У меня в багажнике М-16, я его только что нашёл в соседнем зале, так, допиваем по-быстрому, находим ещё пару стволов, там есть, и выдвигаемся".
       Я рванул в соседний зал. Сразу увидел парня с тем самым выражением лица, которое может быть только у потерявшего личное оружие, но ещё не потерявшего надежду на чудо. Потом он потерял и её. И заплакал. Казённый ствол обошёлся мне в ящик водки. Это была единственно правильная, но плохая идея. Халяво-водочный коктейль подмыл мозги Косинуса. Уже через полчаса он требовал, чтобы ему, как без пяти минут владельцу, выдали ещё ящик в счёт будущих дивидентов. Потом Косинус громко развивал идею о создании здесь, прямо вот в этом зале, постоянно действующего клуба афганцев, а остальные пусть отдыхают в другом, но надо немного скинуться, потому что ему немного не хватает, чтобы выкупить у во-о-он того шкафа его долю. Скидываться не стали, но предложили снизить стоимость заведения прямо сейчас и намного, не может же бар с разбитыми окнами и развороченной стойкой дорого стоить. Но это было лишнее, ещё до этого ко мне подошёл Малкин с лицом цвета капитулянтского флага и сдался, приняв все мои условия. Окно они всё же разбили, но всего одно и без насилия, бутылкой, можно считать - случайно, я простил.
       Чеченцы Ксюшу, конечно же, подпоили. По дороге домой она висела на мне и лезла целоваться. А я представлял, что сейчас, не уведи я её, на моём месте был бы/были бы... и зверел. Во всех смыслах.
       На афише трезвая двухмерная целеустремлённая женщина затаскивала в машину трезвого двухмерного целеустремлённого мужчину. Меня это тоже как-то целеустремило. Мы обошли хамски брошенный на тротуаре джип. В тумане запотевшее ветровое стекло молочно отсвечивало, а чёрные протёртые "дворниками" дыры казались чёрными очками, что придавало хамской железяке крутизны.
       А у центра Жерара Бахара шёл поздний театральный разъезд. Отъехал сыто отрыгивающий мотоцикл. Машинам отключали сигнализации, от чего они повизгивали так, словно к ним лезли под подол.
      
      

    35. Когда мы с.

       Когда мы с Волчком завершили прогулку, он выглядел совсем плохо. Он уже несколько дней хворал, возвращался измученным/удручённым, а сегодня и вовсе слёг. Упал в углу холла, скрестил лапы перед собой, уронил на них голову, вытянул шею, вздохнул и полуприкрыл глаза. Он явно приготовился болеть, долго и терпеливо. А я ещё не был готов к этому, я ещё считал, что это так, лёгкое информационное отравление, что можно предпринять усилие и превозмочь. А они уже ждали меня.
      
       ПРЕСС-СЕКРЕТАРЬ: Звёзды нам не благоприятствуют. А вернее - полумесяц. И крест тоже. Я имею в виду флаг Дании.
       СТРЕЛОК: Плохому танцору яйца мешают. А плохому солдату - их отсутствие!
       ИНТЕНДАНТ: Идиотизм. Переносить акцию из-за нескольких весёлых картинок...
       ПРЕСС-СЕКРЕТАРЬ: Вы ничего не смыслите в теории разжигания скандала! Только за последние дни: мусульманские страны отзывают из Дании послов; европейские газеты начинают перепечатывать эти карикатуры на Магомета; нападение на датское посольство в Джакарте; арест иорданского редактора за перепечатку карикатур; поджог скандинавских посольств в Бейруте... И это только начало, я вам говорю! За сорок оставшихся до Пурима дней эта карикатурная муть не осядет, скорее наоборот.
       ИНТЕНДАНТ: Увы, ситуация лишена логики и потому неконтролируема и непредсказуема.
       СТРЕЛОК: Лучший контролёр - контрольный выстрел! Чтобы убивать предателей годится любое время суток и года!
       ПРЕСС-СЕКРЕТАРЬ: Даже тебе должно хватить мозгов, чтобы представить как будет выглядеть убийство нескольких десятков ведущих журналистов на фоне развернувшегося джихада против западных СМИ.
       ИНТЕНДАНТ: В лучшем случае нам никто не поверит. А нашу кровную акцию присвоит первая же исламистская организация, которая заметит, как плохо лежит такая хорошая акция. В итоге мы получим окончательно запуганные исламистами европейские СМИ.
       ПРЕСС-СЕКРЕТАРЬ: А в худшем случае, мы поможем западным СМИ, не теряя лица, согласиться со всеми требованиями исламистов и объединиться с ними против нас.
       СТРЕЛОК: Плевать! Да они давно объединились против нас! Эта левая сволочь давно с исламистами снюхалась! Ничего не изменится.
       ПРЕСС-СЕКРЕТАРЬ: Изменится. Они объединялись стыдливо, а мы дадим им возможность объединяться бесстыдно. Нужно взять тайм-аут.
       СТРЕЛОК: Нельзя! Война не баскетбол. Солдат не может оставаться без дела. Он просто перестаёт быть солдатом! Мстители остынут и зажилят долги.
       ПРЕСС-СЕКРЕТАРЬ: Зачем же без дела? Дело прежнее. Накопим побольше единиц мести, будет не шестьдесят шесть журнозвёзд, а сто, двести!
       ИНТЕНДАНТ: Вот это меня и смущает.
       СТРЕЛОК: Поздняк смущаться.
       ИНТЕНДАНТ: Я не хорь в курятнике. Я не приемлю ненужную кровь!
       СТРЕЛОК: "Не приемлю", "смущает"... Может, тебе застрелиться пора?
       ИНТЕНДАНТ: Кровавое колесо. Если остановить, мстители остынут. Месть не должна быть остывшей, она должна разогреваться в процессе приготовления. А если не остановить, колесо перемелет кучу мяса, и душу мою перемелет! Гадость, гадость!
       СТРЕЛОК: О, теперь про душу! Слышь, я ждал! Но ты прав. Тянуть нельзя. Нельзя тянуть, незачем!
       ПРЕСС-СЕКРЕТАРЬ: Нельзя сейчас трогать журналистов. Мы казним вдвое больше журнозвёзд чуть позже и получим двойной эффект. Всё, что не случается - к лучшему. Терпение, отцы.
       ИНТЕНДАНТ: Никакого двойного эффекта и близко не получится. Шестьдесят шесть журнозвёзд второго ряда мало что добавят к шестидесяти шести журнозвёздам первого ряда.
       СТРЕЛОК: О, так ты тоже за сейчас? Голосуем! Я - за!
       ПРЕСС-СЕКРЕТАРЬ: Я категорически против!
       ИНТЕНДАНТ: Я не знаю.
      
       Звонок в дверь. Эти звонки ещё хуже телефонных. Они претендуют на прямое попадание в тебя. Это или соседи с домкомовскими заморочками, или заказная почта (штраф, повестка, посылка), или вымогатели жалости с личным визитом (противнее всего, когда подсылают детей, а детишки норовят зажилить квитанцию). Остальные предупреждают.
       Я дёрнулся открыть, но Ксюша уже была у двери и впускала Косинуса. Он был сосредоточен. Даже на таком расстоянии мы с Волчком учуяли маскируемый одеколоном и мятной жвачкой перегар. Он огляделся и оценил:
       - Ну вы тут это... разрослись. Откуда хламишко?
       Отец не любил Косинуса всегда. Имел основания, он был его классным руководителем, недолго, но бурно. А тут Косинус ткнул прямо в нерв, в расковырянную нами с Ксюшей барахольную рану. Вчера Ксюша умудрилась уговорить отца расстаться с неработающим холодильником. Увы, куски дуба, бывшие когда-то стульями, он отстоял.
       Отец, пивший на кухне чай, наверняка поперхнулся от "хламишка", но решил быть ироничным и выплыл с чашкой в руке и змеящейся ухмылкой:
       - Как откуда? Разве не слышал, что в Амоне погром был? Вот и нам перепало.
       Демонтаж/погром поселенческого форпоста Амоны я не смотрел. Он бы не добавил ничего, Волчок бы не стал больше, он уже вырос. А бить (в том или ином смысле) "бертиной клюкой", даже внутренней, я не хотел, особенно при Ксюше и отце. Всё было и так ясно. Не имеющий боевых заслуг кандидат в премьер-министры желал продемонстрировать электорату зубки. Вот и крошились под копытами и прикладами если не зубы, то души наших подростков. Всё это несколько дней назад я только слышал - сначала из вечно включённого теперь телевизора, потом от отца, забегавшего ко мне в каждый рекламный перерыв, потом от Ксюши в форме риторических вопросов.
       Отец, как всякий амбициозный учитель, подростков недолюбливал, но с появлением Ксюши превратился в толерантнейшего друга молодёжи. Уже несколько дней он подбирался ко мне и громыхал прямой наводкой, что полицейским в Амоне позволили избивать детей, а детям позволили лезть под копыта лошадей, что это не может остаться безнаказанным, что надо что-то делать, а не сидеть и пялиться в компьютер, даже если это приносит заработок, что режим, натравивший на детей ОМОНовцев, не имеет морального права существовать! В общем, все разговоры сводились к тому, что после разрушения Амоны, правящий Карфаген должен быть разрушен. Пролетарий умственного труда с мозолистой от очков переносицей обиженно вглядывался в моё демонстративно индифферентное лицо, потом шёл к Ксюше и, не закрывая дверь, кричал из бывшей моей спальни, что избитые в Амоне дети - лучшее, что есть в нашем народе; что мы избиваем наше будущее; что если больше некому, то он сам будет что-то делать.
       На это нездоровый Волчок фыркал из угла. Кажется, и у меня чувство юмора развивалось ступенчато, во время вынужденных медитаций в дни детских болезней. Ну да, отец был пародией на меня. Но сейчас моё чувство юмора отворачивалось. Прямо на моих глазах, в самый неподходящий момент, вдруг, по прошествии уже нескольких месяцев после какой-то незначительной публикации, начала сходить лавина нелепого "карикатурного скандала" и вот - камни мусульманских толп побивали такую выстроенную и готовую к запуску систему моей превентивной мести. "И что ты будешь делать?" - наконец не выдержал я. "Голодать! Разобью палатку перед канцелярией премьер-министра и сяду там. А что я ещё могу?" - отец явно/наивно раскачивал/провоцировал меня на борьбу со злом. А Ксюша веселилась: "О! И я буду с тобой голодать! А то я уже пару килограммов здесь точно набрала. Па, пошли с нами в палатку! Нас по телевизору покажут." "В палатку номер 6,- цедил я.- Без меня. Мне худеть ни к чему." Ксюша задирала мне свитер, хватала за бока, щипала, хохотала: "Как это ни к чему?! Кто сегодня два стейка схомячил? Ничего себе - ни к чему! А это что? А это? Деда! Да у него килограммов пять лишних! В палатку его!"
       - Ты, Костик, проходи, - велел отец,- не торчи, как пешка на проходе.
       Мой отец - единственный в мире человек, который может натянуть на лицо Косинуса детское выражение, правда какое-то исподлобное и упрямое. Огрызнувшись, что "хорошо, хоть не в проходе", Косинус послушно вошёл в холл и предстал предо мной/нами во всей предвечерней красе. Новые мокасины, выбритые щёки. Лучше бы он бороду отпустил, был бы меньше похож на с неделю как похороненного йога.
       - Датские,- сказал Косинус со значением, отдавая Ксюше коробку конфет.
       - А что за дата? - заинтересовалась Ксюша.
       - Не дата, а Дания. Мой скромный вклад в антибойкот мусульманского бойкота датских товаров. К чаю.
       Я не собирался с ним сегодня пить. Тем более - чай. Мне с детства надоели его дурацкие/неизменные шуточки по поводу того, что я пью чай с солью:
       - А что не позвонил? У меня сейчас времени нет. Срочные дела.
       Косинус усмехнулся:
       - А я звонил. Время визита согласовано, да, Ксения?
       - Ага,- подтвердила Ксюша.- Па, если ты занят, мы не будем тебе мешать, мы прямо сейчас уйдём.
       - Ку-уда?! - вопросили мы с отцом хором. Кажется, впервые в жизни мы так спелись.
       - В свет, в свет,- объявил Косинус.- Что ей тут с вами, со стариками, скучать? А у меня как раз денюшки на "Путина" завелись. Так что могу позволить себе немножко сионизма - это мой вклад в абсорбцию новой репатриантки. Во!
       Деньги у Косинуса появились в тот момент, когда он сообщил мне, что хочет получить свои "актёрские" за участие в бизнес-играх с Малкиным, поскольку "очко как раз сыграло на банковский минус". Ну я и дал на радостях. Как дал деньги и плакатчику Виктору - его работа не понравилась самодержцу бара Малкину, а я её выкупил и подарил отцу. На ватмане был изображён длинный тощий урод в доспехах, он сидел задом-наперёд на ишаке, с маской Шарона вместо забрала. Тщательнее всего была выполнена надпись на щите "Ольмерт Амонский, рыцарь чужого образа". Отец, как ни странно, обрадовался, повесил у себя, довольно пообещал, что отправится с этим плакатом на демонстрацию и как-то даже приуспокоился.
       - Деньги на Путина? - не понял отец и требовательно уставился на меня.
       - Паб на Русском подворье,- процедил я.
       Мне вдруг не понравилось, что мою дочь будут спаивать в этом гадюшнике, фактически на мои деньги. Отцу тоже всё это не нравилось:
       - Может, не надо вам в паб? Что-то ты, Костя, сегодня неважно выглядишь.
       - Увы,- буркнул Косинус.- Прилетел вчера друг из России, с "Белым орлом". И весь день этот орёл клевал мою печень. А потом я показывал ему ночной Иерусалим, пили со всякой подвернувшейся под бутылку сволочью. Случилось.
       - Да вы, Константин, я вижу, злоупотребляете алкоголем! - актёрствовала Ксюша.
       - Не во зло,- смиренно пояснил Косинус.- Просто, Ксения, чтобы засуетились музы и захлопал крыльями Пегас, надо плеснуть им немного алкоголя. А нашему столику чтобы плеснули немного удачи. Девочкам это трудно понять.
       - Отчего же трудно? - незнакомо сощурилась Ксюша.- Со времени появления первого сусла, все пытаются обменять бусы алкоголя на золото удачи. Редко получается, ага.
       - А у меня получается,- как-то жалобно/заносчиво ответил Косинус, переминаясь.
       Я порадовался за Ксюшу. Для меня все не чурающиеся словесной игры женщины делятся на две группы: способные на оригинальность внезапную и использующие домашние заготовки/отрепетированные отклики. Первые - настоящие охотницы за словесными мышками, они честно ловят и исполняют "охотничий танец", поэтому я умею прощать им ошибки и ложные/неуклюжие движения. Но по неопытности можно спутать их - истинных - с актрисами провинциальных театров одной пьесы "Охота за моментом для отрепетированной реплики". Поэтому когда-то для меня было важно научиться их дифференцировать. Это несложно. Нужен лишь нестандартный набор раздражителей. Истинная охотница не сможет не среагировать бездумно. Она сначала цапнет бегущую мышь, а потом оценит содеянное. В этот момент она беззащитна и считывается на раз. Да и не только женщина. Человек, произносящий заранее заготовленную истину отвратителен, ибо считает себя пророком в том или ином роде. Но что может быть прекраснее человека, который открывает рот ещё не зная, что произнесет. И, произнеся истину, он радуется и поражается ей вместе с окружающими, поэтому возникающий мини-катарсис подлинен.
       - Чтобы в десять - домой! - неуверенно потребовал отец.- Ну, в одиннадцать.
       - Деда, да ты просто беспокойничек,- чмокнула его в щёку Ксюша.- Константин, а как мне нарядиться к ужину? Вы на машине, или мы совершим пешую прогулку?
       Косинус поднапрягся и выдал:
       - Машину, Ксения, приходится обслуживать. А вольному человеку лучше умереть пешком, чем жить на запятках.
       Когда они выходили, отец потребовал, чтобы я, "на всякий случай", отдал Ксюше свой мобильник и засуетился, отыскивая чем записать наш телефон и адрес.
       - Думаете, что я могу в штопор уйти? - задумчиво констатировал Косинус.
       - Не думаю, Костя, а опасаюсь,- вздохнул отец.
       - Так записку потерять можно,- обрадовался вдруг Косинус.- Ксения, я тебя научу. Мнемоническое правило. Если потеряешься, то громко плачь и требуй, чтобы тебя вели на сортирный перекрёсток.
       - Почему это сортирный?! - возмутился отец, гордившийся местоположением моей квартиры.
       - Так Григорий Наумович, а что делать? Пересечение улиц Какал и Усышкин. Сортирный и есть.
       Отец разозлился и ушёл к себе.
      
       ИНТЕНДАНТ: Значит, откладываем операцию. А что делать... Жаль только, что всё это время лишняя кровь колесо будет смазывать.
       СТРЕЛОК: Это ладно. Жаль другого. Что гнить в окопах придётся. Завшивеем. А трупы на войне кто считает? Пустое. Всё равно, что бабам на гражданке счёт вести. Как этот косой командиров кореш говорил: "Сколько баб было не помню, но самая высокая -- метр девяносто!"
       ПРЕСС-СЕКРЕТАРЬ: Я полагаю, что "карикатурный скандал" утратит актуальность где-то после Песаха. Так что пока сдвигаем акцию на конец апреля, скажем, на День катастрофы европейского еврейства. Этим мы проведём ясную и выгодную параллель между тем, что европейцы сделали тогда и тем, что они делают сейчас.
       СТРЕЛОК: Согласен! Мне всегда не нравилось, что предки остались неотмщёнными!
       ИНТЕНДАНТ: Ну да. Специально бы не стоило, но раз уж всё так сложилось. Даже хорошо - на фоне шести миллионов, эти шестьдесят шесть... ну, сто шестьдесят шесть, или сколько там получится, не выглядят таким уж злодеянием.
       СТРЕЛОК: Всё равно, не люблю позиционной войны! От неё крыша съезжает. Эх, только бы командир не взорвался, а то он напрягся для акции, а теперь его, понятно, распирает - мозг, душу. А кровь слить не может. Вредно это. А тут ещё эта девка на выданье жопой крутит...
       ИНТЕНДАНТ: Ты считаешь... Нет, не думаю... Это противоестественно, это уже совсем за гранью...
       СТРЕЛОК: Ути-пути! Пока мы будем сопли жевать, командир собственную дочь ебать начнёт. Извиняюсь, командир, конечно. А она потом всё разболтает. И что?
       ПРЕСС-СЕКРЕТАРЬ: Это - да... Но это абсолютно недопустимо! Это опошлит нашу миссию. Это будет так дурно пахнуть, что публика брезгливо отвернётся. И тогда никому ничего уже не объяснить, потому что никто и вникать не захочет.
       СТРЕЛОК: А, может, наоборот. На запашок потянутся.
       ИНТЕНДАНТ: С запахами вообще всё непросто.
       СТРЕЛОК: А я о чём! Помните, как этот косой командиров кореш откровенничал: "Понимаешь, у неё изо рта пахло, как из пизды. Я с ума сходил от омерзения и похоти."
      
       Я быстро собрался и пошёл на Русское подворье. Гимназия, Сохнут, поворот на Кинг Джордж.
       - Эфраим! Привет! Куда ты так бежишь?
       Я остановился. Я боялся, что уже не застану их в "Путине". Но невозможно не остановиться, когда окликает вдова не выжившего после теракта знакомого. Немного поболтали, не вспоминая о Валере, но чувствуя его мёртвую тень, которая теперь всегда топорщит крылья за спиной вдовы. До чего неловко разговаривать о пустяках с носителями этих крыл.
       Потом я уже с трудом не переходил на бег, как недавно в Париже. Арабское кладбище, Кошачья площадь, вверх по Ривлин. Командующие фронтами ошиблись. Я не буду уничтожать журнозвёзд в День катастрофы, я подарю им лишнюю неделю жизни. Я убью их в День Памяти павших воинов. Никакой связи с прошлым! Эти журнозвёзды в нём не повинны. На их совести свежие жертвы. Поэтому - в День Памяти наших. И пусть сразу после этого, назавтра, мой народ празднует День Независимости Израиля. А я буду обманывать себя, что они радуются и моему успеху. Мировой суд, полицейский участок, Троицкий собор, "Путин". Дверь цвета бычьей крови, железная решётка, кнопка звонка, видеокамера и надпись по-русски "Не ломайте дверь. Если вам не открыли сразу, то уже не откроют вообще." И рядом, словно про меня - "Осторожно! Злой слон!"
       Мягкий, подслеповатый, разбитый на цветные осколки сумрак паба. За стойкой слева - чужие спины, чёрная доска, мелом "и не думай требовать долива пива", за столиками справа - чужие лица, дальше, в расширяющееся меж портретами Путина пространство, сквозь табачно-пивную волну.
       Они сидели в дальнем углу. Смеялись. Косинус не был так уж пьян. Меня он встретил насмешливой миной, а Ксюша неожиданно обрадовалась, притянула взглядом:
       - Па! Как хорошо, что ты пришёл! Ты запыхался. Ты бежал?!
       - Меня дед за тобой послал.
       - Ну теперь же я с тобой, поэтому мы не торопимся, да?
       Косинус сделал плавный приглашающий жест. Я сел.
       - Так вот, Ксю,- продолжил он, шмыгая носом и глазами,- фишка в том, что британские колониальные офицеры отсюда ушли, но остались люди с мозгами в пробковых шлемах. Поэтому поначалу в Израиле был киббуцный социализм с комиссарами. Но! Постепенно комиссары склонились и загнулись, но сколько пыльных мозгов осталось... А выбивать их некому, некому...
       Ксюша залилась уже знакомым мне по афганской вечеринке нетрезвым смехом и отхлебнула большой глоток. Закуски не было. Официантов тоже.
       - Почему без закуси сидите?- перебил я раскочегарившегося Косинуса.
       - Не учи меня прекрасному, Эфа!- весело огрызнулся он.- Прекрасному исчезающему искусству. Искусству спаивания девушек.
       Ксюша заливалась, как дурочка.
       Я ушёл к стойке за пивом для себя и закуской для Ксюши. Долго ждал, пока выберет сорт пива нетрезвый юнисекс, которого хотелось спросить не какого он пола, а какая у него половица. Кроме сиротских сухарей и сухих мальков воблы ничего не было. Принёс. Косинус захлёбывался пивом и словами:
       - Фетишизм, говоришь? Я вот тоже, после Афгана, чего-то стал собирать бокалы с отпечатками помады. Ништяк, даже и красиво было.
       - Мм? И какова же судьба коллекции?
       - Да другу ключ от хаты дал. А баба его такая, блин, хозяйственная оказалась. Перемыла всю посуду. А её, кстати, немало скопилось. Что было в раковине помыла, что было в ванне тоже, ну и до коллекции добралась, дура... Я с тех пор хозяйственных тёток на дух не переношу. Ещё погужеваться, пуговицу пришить, то, сё - это да, но утром... просыпаешься, а на промытом стекле окна - отпечаток помады рассвета. И тут становится ясно, что надо уходить навсегда...
       Ксюша хохотала так, что её тут же расстреляла взглядом сидевшая за соседним столиком одинокая жирная некрасивая фрико-фреха (собачья цепь с медальоном в виде обглоданной косточки и надписью "мазаль тов"). Я не смеялся - поднадоела уже майса. Косинусу вдруг это не понравилось, он передёрнул плечами и донёс:
       - А вот Эфа с возрастом начал к хозяйственным тёткам тянуться.
       - Не, по квартире незаметно,- ухмыльнулась Ксюша.
       - Эфа!- потребовал Косинус.- Ты ещё с этой, которая нас на холодец зазвала? С Клавой? Или как?
       - Или не твоё дело.
       - Смотри, Эфа, пропадёшь,- радостно пообещал Косинус.- Хозяйственные самки, они своей домовитостью создают ложное ощущение, что так же хорошо и правильно делают все остальное. А фишка в том, что в остальном они наоборот -- тупы, банальны, скучны... Хотя... на любителя, конечно, на любителя...
       - Ксюша, почему ты не закусываешь? - нервным отцовским тоном вопросил я.
       - Хочу быть как бабочка Сатурния! - усмехнулась Ксюша.
       - Это как?
       - А у неё вообще нет органов пищеварения. Она только для любви сделана!
       Мы с Косинусом обменялись безумными взглядами. Собачья свадьба.
      
      

    36. Я не мог её.

      
       Я не мог её не встретить. Странно, что мы не столкнулись раньше. Я регулярно ходил домой этим маршрутом, а ей, как оказалось, стоило лишь повернуть голову, чтобы увидеть из-за своей блестящей витрины прохожего из прошедшего. Не уверен, что мы обрадовались встрече, столкнувшись на Кинг Дэвид, но и не вздрогнули, но и не остолбенели. Собственно, Вике вздрагивать/столбенеть было просто не от чего, это она была моей первой любовью, а не я - её. Это она меня, шестнадцатилетнего, выставила/вышвырнула на лестничную клетку, театрально чмокнув, а не я - её. Это вообще не я - её. Говорили, что учитель физкультуры. Говорили разное, но я уцепился тогда именно за эту версию - вероятно, это как-то приопускало её, придавало немного достоинства моему поражению и опошляло ситуацию в целом.
       Мы оба возвращались с перерывов - Вика с обеденного, а я из отеля с Клавой. Вика приобрела пухлую холуйскую холёность, а Клава выглядела как-то особенно никак. Вика была продавщицей в дорогом ювелирном магазине, а я, получается,