О'Санчес
Пенталогия "Хвак"

Lib.ru/Современная литература: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Помощь]
  • Комментарии: 4, последний от 03/06/2016.
  • © Copyright О'Санчес (hvak@yandex.ru)
  • Обновлено: 02/06/2016. 2899k. Статистика.
  • Роман: Фантастика
  • ХВАК
  • Оценка: 7.88*6  Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Здесь, в этом файле, я выложил всю пенталогию "ХВАК", все одиннадцать произведений цикла, именно в авторском порядке чтения. В свое время я написал первую вещь цикла - это коротенькая "Прелюдия к Хваку", и почти сразу же, вслед за нею, как бы эпилог к еще не созданной эпопее - это "Постхвакум". И между ними уже разместились пять романов и четыре перепутья. Получилось сродни тому, как строится музыка в джазовых композициях по заданной теме. Я знавал читателей, которые "проглатывали" всю пенталогию за вечер, за два, но... Каждый, конечно, волен поступать по своему усмотрению, тем не менее, лучше бы читателям не спешить: роман огромен, мир в нем описанный, тоже очень велик, вдобавок, соприкасается с "Нечистями", "Я люблю время", "Осенняя охота с Мурманом и Аленушкой" и неторопливый читатель узнает гораздо больше, увидит гораздо ярче, поймет гораздо глубже, потому что роман я писал не на заказ и не для денег, в полную силу, именно в расчете на взыскательного и думающего читателя. Кстати, добавлю: книжный вариант романа слегка отличается от этого, который перед вами, ибо я не поленился, не пожалел времени и более трех месяцев вычитывал написанное, подправлял, выпалывал ошибки и опечатки, отшлифовывал... не трогая, разумеется, сюжетных линий. Большинство не заметит никакой разницы, но она есть. Файл огромен, однако здесь же, в разделе, он разбит на одиннадцать файлов поменьше, все последние правки внесены и туда. Всех желающих почитать - милости прошу. P.S. В романе "Я люблю время" есть короткий эпизод знакомства Зиэля, Лина и маленького охи-охи Гвоздика. Я намеренно написал его чуть иными красками, нежели в "Воспитан рыцарем", как бы с другой точки обзора... Но без противоречий. Последняя по времени авторская правка произведений цикла 18.07.12


  •    ПЕНТАЛОГИЯ ХВАК
      
      
       СОДЕРЖАНИЕ:
       1. Прелюдия к Хваку
       2. Постхвакум (Формально он - послесловие, так что желающие могут читать его напоследок, после пятого романа)
       3. Воспитан рыцарем.
       4. Перепутье первое.
       5. Дом и война маркизов Короны
       6. Перепутье второе.
       7. Ремесло государя.
       8. Перепутье третье.
       9. Зиэль.
       10.Перепутье четвертое.
       11. Хвак.
      
      
       ПРЕЛЮДИЯ К ХВАКУ
      
       Пахал он землю, и звали его Хвак.
       Время в те далекие дни - когда-то потом, бесконечно позже названные Юрским периодом - потеряло покой, чародеи и шарлатаны дружно предсказывали гибельное грядущее. И что с того, что первые наживались на сокровенном, а вторые на обмане? Разницы в обещаниях не было и люди кручинились.
       Многие горевали да боялись, но только не Хвак: был он молод, темен и забит, в свои неполных восемнадцать лет женат на солдатской вдове гораздо его старше, на все округу слыл дурачком и бестолочью, тюфяком и рогоносцем.
       Так и в этот, не по-весеннему жаркий день, жена его Кыска, вместо того чтобы хлопотать по дому, соблюдать в порядке скудное их бытие, с утра, не ведая стыда и осторожности, принимала в гостях кузнеца Клеща, потому что была без ума от его медвежьих объятий и жестких любовных тычков. Все лучшее на столе: мех с вином, хлеб свежий, мяса вдоволь, да не ящерного - молочного, то есть, от такого зверя, чьи самки молоком чад своих выкармливают... Кузнец силен и огромен, жрать горазд и к бабам горяч - кормить его и кормить...
       А Хвак пашет, пашет да на тени поглядывает: вот как только солнце перевалит за кочку с хвощом, так и обеду время. Вот-вот уже будет так, и Хваку заранее радостно, потому что Кыска не забыла ему и воду положить, и ковригу хлеба, и репку и луковицу вареные, и вяленую ящерку... Хвак бы и больше съел, да не по брюху достаток, надо больше пахать, тогда и еда появится. Так говорит его Кыска, и он ее любит, потому что она добрая, умная и красивая. А если и ругается - так глянь по сторонам: чаще бьют и убивают, брань же - слова, да и только. Вроде бы и ест он немного, но плечи круглые, живот над портками висит, задница мясистая... Откуда стать сия в Хваке? От родителей, видимо, но только кто они и откуда - никому не ведомо: шла пара через деревню, да случились схватки у молодухи. Местный шаман - куда денешься от обычая - дал кров, ложе, воду, тряпки, сам роды принимал... Утром проснулся, еще измаянный, ничего понять не может: младенец кричит, никого нет... Видимо на рассвете сбежали беспутные родители и сына бросили, на сиротскую и бесприютную жизнь... Всем миром вскормили подкинутого, отрывая от себя и семей своих, кому сколько не жалко, да не полюбили.
       И еще борозду, вон до того деревца... Так наметил себе Хвак последний проход перед обедом, но вдруг отвлек его нетопырь: сел на упряжь воловью, приняв ее за шкуру, потому что на спине она широка и выделана из кожи ящера игу, да принялся ее бурить да протачивать, кровь искать. А Хваку смешно: слеп днем нетопырь и глуп всегда, еще глупее Хвака (привык он всю жизнь слышать, что дурак, и сам поверил - если все говорят, значит, знают), ну и старается впустую. И прыгает на месте, и клекочет, и злится... Хвак смотрел, смотрел, потешался, спугнуть боясь, да и не заметил, как на новый круг пошел, - вот незадача! Не бросишь же борозду на середине... Пришлось допахивать.
       И эх! - уже сел Хвак в тень, а до этого вола распряг, чтобы тоже скотина отдохнула, порадовалась, хвощами почавкала, и, достав пузырь с водой, отпил из него вдоволь - потом уже, к вечеру, надо будет на глоточки растягивать, но в обед святое дело напиться... Все люди так, а Хвак на особицу ест, иначе: сначала самое вкусное, ящерицу, потом уже остальным полакомиться можно.
       Ящерица в неполный локоть длиною, еще с осени завялена, всего и мяса в ней на два укуса, так что Хвак не поленился и позвонки ее перетер в костяную кашицу - челюсти у него что надо и зубы под стать.
       Вдруг - мелькнуло! Хвак глаза растопырил и шею вытянул: кто? Деревня их пусть и в самой глуши, да зато посреди Империи, до войны далеко, звери и ящеры сторонятся обжитых мест, а разбойнички нечасты - что им добывать в деревне? Но случайные тати встречаются и не сказать, чтобы редко.
       А может, это Кыска пришла его навестить, похвалить? Что-нибудь вкусное испекла? Точно, женщина... Ах, здорово бы!.. Нет.
       Смотрит Хвак, глаза по-детски вытаращены: старая престарая бабка-паломница идет, ковыляет, на клюку опирается, вот-вот упадет, бедная. Хвак сложил из рук на тряпицу еду и воду, перекатился на четвереньки, оттуда на дыбки, да и бегом к страннице:
       - Госпожа, звали меня?
       Бабка, спина скрючена, подняла взор: лицо старое, аж черное, а глаза синие с бирюзовым.
       - Нет, мальчик, я не так зову.
       Хвак и растерялся на ее слова, и что сказать, не знает, и что дальше делать, не ведает. Кого это она мальчиком назвала?
       - Тебя. И что бы тебе надобно от меня? Видишь - клюка да хламида, вот и все мое богатство.
       Хвак понял, что бабка за грабителя его считает.
       - Нет, госпожа, ничего мне от вас не надобно, не бойтесь меня. Я увидел, что вы устали и голодны. Вот, у меня и вода хорошая, и хлеб, и репка, и лук - все некусаное! Это вам... А ящерку я уже съел.
       Старуха оперлась на клюку и задумалась. Хвак встал перед ней столбом и вздохнуть боится, чтобы не напугать и не обидеть своей дуростью старого человека.
       - Ну, будь по-твоему. Веди меня к снеди своей, да помоги усесться.
       - Сюда, госпожа, и идти никуда не надо. И тень, и ровно, и мягко. Кушайте.
       Бабка медленно отщипывает хлеб, бесшумно жует и все смотрит, смотрит без улыбки на Хвака... И ему... ему... он... Первый раз такое: Хвак чувствует, он видит, он знает, что незнакомая старуха не будет над ним смеяться и стыдить его дураком и дармоедом... Хвак понимает это, и в его груди, над животом, что-то такое мелко дрожит, горячее, мокрое...
       - Ты знаешь, а ведь и впрямь была я голодна. И хотя к иной пище привыкла, но ты накормил меня, утолил глад мой и жажду.
       - Правда? Эх, жалко, что у меня...
       - Помолчи.
       Хвак и осекся на бабкины слова, испугавшись, что перебил святого человека и что это жаркое чувство в груди сейчас пропадет из-за его спешки и глупости....
       - Ты потрафил мне, а это немало, так немало, что почти невозможно... И хотя сам видишь, что стара я и немощна, однако: чего бы ты хотел?
       - Что?..
       - На твоем языке дрожат слова, скажи их мне, как если бы я их могла исполнить. Хочешь спросить? Скажи, не стесняясь, и честно.
       - Да, хотел бы спросить, госпожа, ваша правда. Что такое потрафил?
       Бабка медленно качнула головой направо... налево:
       - Ты и впрямь прост. Хотя и любопытен. Нет, ты не глуп. Потрафил - это угодил. Ну, а теперь я бы хотела знать твое самое заветное желание, чтобы молиться о тебе и тем самым поспособствовать его исполнению. Это все, что я могу сделать для тебя, старая немощная женщина.
       - Нет, госпожа, ничего мне не надо. Лучше вы скажите, чем я еще...
       - Помолчи.
       И Хвак опять обмер на полуслове, без страха, но почтительно и со слепой надеждой в груди, маленьким, только что народившимся комочком предчувствия...
       - Ты был добр ко мне и бескорыстен, и чист в помыслах. Я спрашиваю тебя, не желая больше повторять и объясняться: скажи мне свое самое заветное желание, дабы я могла поспособствовать его исполнению. Я простая старуха паломница, но попрошу саму Землю-Матушку, Мать всего сущего окрест, и как знать - быть может, она услышит молитвы мои за тебя? Говори же.
       - Да, госпожа, я понял и я хочу. Вам не надо будет ни о чем просить нашу Великую Матушку, потому что я прошу вас, и вы сами можете все исполнить для меня... - Хвак замер на мгновение, но поборол робость и протараторил: - Я...: пока вы здесь... хотел бы вас назвать своей матушкой. Можно? Я ни разу в жизни никого матушкой не называл... - Так сказал Хвак и замер, трепеща.
       - МЕНЯ??? Меня? Ты?.. Как странно. Приемышей у меня еще не было.
       Старуха сидела под деревом, ноги под хламидой были сплетены в калач, как у шаманов, клюка в ее руках застыла неподвижно - и все вокруг замерло: звуки, воздух, птицы, тени...
       - Быть по сему. Ты можешь называть меня матушкой и говорить мне ты. Я называю и признаю тебя моим сыном и отныне - что бы с тобой ни случилось, чтобы ты ни натворил, куда бы ты ни пошел, чем бы ты ни занимался - я твоя матушка, и тебя никому и ничему не выдам, и от всего постараюсь защитить. Тебя и семя твое, поросль твою, буде таковая народится. Доволен ли ты?
       - Да! Да! Матушка! Моя обожаемая матушка! Ты матушка моя! Я знал, что найду тебя! Я мечтал! Что ты найдешь меня! И что я смогу тебя назвать так! У них у всех... а у меня... Матушка моя, я твой сын!
       - Ты мой сын. Хватит плакать и слушай дальше.
       - Да, матушка! Я уже не плачу, они сами льются.
       - Это пройдет. Ты должен пообещать мне кое-что, сын мой...
       - Все, что прикажешь, исполню!
       - Клясться легче, нежели соблюдать. Первое: никогда больше не смей пахать! Нельзя тебе отныне ранить свою матушку... Землю, грудь ей терзать...
       - Исполню, матушка!
       - Никогда ты не должен помышлять об участи богов, даже если во всю силу войдешь и придет тебе искус.
       - А я никогда и не думал! И что мне в них? Нет, ничего такого... Да я клянусь, матушка!
       - И помни: день сегодня до заката и от мига сего - особенный: чем наполнится - тем и продолжится. Ты не глупец, сын мой, но дурость в тебе велика сидит, я чую ее... Впрочем, как бы то ни было - сын, стало быть, сын. Поцелуй же меня.
       Хвак где стоял - так и брякнулся на колени и подполз на них, рукавом рубахи утирая глаза и нос, к названой матери своей. И хотя та была уже на ногах, лица их вровень оказались, ибо старуха была согбенна, а Хвак росту очень даже немалого... Счастливый Хвак вытянул толстые губы и осторожно коснулся ими сморщенных щек: сначала тронул левую, потом правую. Старуха обняла его шею - тяжелы материнские руки сыну показались! - поцеловала в лоб и исчезла. А Хвак встал с колен, отряхнул грязь с портков и погнал вола перед собою, в деревню, домой, не помышляя больше о пашне и о чудесной встрече, ибо напрочь все забыл, кроме двух обещаний, которые каким-то образом поселились в нем навеки... И отчего-то лоб и губы словно огнем жгло.
       Ох, и весело было Кыске и Клещу: муж на пашне, в кузне праздник в честь бога Огня, покровителя кузнечных и боевых ремесел, вино и мясо на столе, огонь в крови - что еще потребно, чтобы длилось счастье? Да вдруг замычал вол на дворе, раз - и двери настежь! Хвак вернулся! Стоит бревном в дверях, свинячьими глазками лупает: то на Кыску поглядит, то на ложе разоренное и развороченное, то на кузнеца жующего - ничего понять не может.
       - Ты что, вола повредил? Ноги ему посек?
       - Нет, здорова скотина. Что ты! Даже спина не натерта, я смотрел.
       - Или война объявлена? Что случилось-то? А? - Кыска от страха и от наглости первая в атаку пошла, вопросами засыпала. Да и не очень-то она боялась своего подкаблучного - всегда обдурить можно, глаза отвести... Но этот-то тоже - хоть бы жевать перестал...
       - А вы что тут? - Смотрит на Кыску Хвак, не в силах понять очевидное, и ждет, пока она все правильно ему объяснит. Может, и объяснила бы, да Клещ вмешался. Обезумел, вероятно, от куража, от вина и собственной силы, захотелось ему до конца унизить соперника. И не соперника, а так, мразь, жира кусок.
       - Что мы тут? Побаловались маленько, вот чего. Ты бы, малый, укрепил постель-то: хлипка, чуть нонче мы ее с Кыской в щепу не расклепали. Что стоишь, проходи, садись, смотри, авось наберешься ума-разума...
       Кузнец икнул и выбрался из-за стола на всякий случай, потому что Хвак хоть и дурак, хоть и байбак, а стоя - надежнее. Кыска мяукнула и застыла, вся от стыда красная, а Хвак прямо пошел, на нее. Клещ сильнее всех был в деревне, любого намного сильнее и ростом выше, разве что Хвак... Но что Хвак, бурдюк с трухой. Надо его остудить на часок и возвращаться в кузню, а они потом пусть сами разбираются. Но не успел кузнец ручищей махнуть, как сам получил кулаком в лоб, так что шея хрустнула, получил и умер на месте. Привычной супружеской руганью заверещала было Кыска, не успев понять ужаса происходящего, но Хвак и ее пригладил затрещиной - насмерть! - очень уж взъярился!
       Постоял посреди горницы - налево мертвяк, направо покойница - подошел к столу, запрокинул пузырь с вином, впервые в жизни хмельного испробовав - понравилось!.. И до дна! И молочного мяса куском рот набил - вкусно!
       И пошел себе вон из деревни, как был, в рубашке с поясом, в портках, без шапки, босиком, без денег, без цели - куда глаза глядят. Даже ковриги хлеба из дому не взял, так и осталась на столе. Больше в той деревне его не видели.
      
      
       ПОСТХВАКУМ
      
       Скала разверзлась, и из нее выпал человек.
       Стояло тихое утро, висело тихое солнце, бежали по синему небу тихие облака, человек лежал без памяти. Почуявший добычу комар уселся на бледную щеку, примерился, но процесс бурения и сама комариная жизнь внезапно прервались: человек хлопнул ладонью по щеке, застонал и открыл глаза. Белая муть вместо радужной оболочки продержалась в глазах несколько мгновений и растаяла, подобно тщедушному облачку под лучами полуденного солнца, обнажив неяркую темную зелень вокруг зрачка; зеленое вдруг сменилось на синеву, та обернулась пурпуром, побагровела, сгустилась до черноты и вновь обернулась неяркой зеленью. Юноша - а это был юноша по виду - сел и недоверчиво огляделся: руки, плечи, колени, живот... Небо с облаками, земля... Сосны... да, это сосны... а это трава... Юноша увидел небольшую лужицу и прямо на четвереньках заторопился к ней. Левой рукой хлоп по животу - нет живота. Из лужи вытаращенными глазами смотрел на него безусый и безбородый юнец. Юнец потрогал себя за ухо, за нос, дернул несильно за вихры, выдрал несколько волосков - светлые вроде как, из лужи не шибко-то рассмотришь, да и по такому пучочку тоже не сразу видно.
       Что-то странное, что-то очень странное витало вокруг, колыхалось, трогало его, проникало внутрь и гладило снаружи... Юноша вытянул губы навстречу отражению, макнул нос и поперхнулся первым же глотком, закашлялся. Запахи! Вот что это такое: запахи! Звуки! Прикосновения! И ветер, и солнечный луч на затылке! Трава колется, а вода в луже холодная! Шаг, второй - он стоит, он ходит! Это был совсем, совсем другой мир, чужой и незнакомый, но он по-прежнему жив, и мир этот живой!
       - Матушка! Матушка! Матушка, ты простила меня, наконец! Матушка моя!
       Юноша заплакал, упал с размаху на живот и поцеловал, что под рот попалось. Это оказалась старая сосновая шишка, расцарапавшая ему обе губы, но юноша почти не обратил внимания на боль, сплюнул кровь куда-то вправо и снова лег, прижался ухом к серым хвоинкам... Земля молчала, но юноше послышалось, что она тихонечко вздохнула... Тихонечко-тихонечко...
       - Матушка моя... Велик твой гнев на непослушного сына твоего, но все эти лета, весны, зимы и осени, сотни миллионов осеней и весен я жил и ждал, и молился тебе, и каялся... Любя, тебя одну любя, дорогую Матушку мою! Я понял свою вину и понял тщету гордыни и тщеславия, и ничто и никогда больше не собьет меня, не отвратит от мирного и безмятежного бытия, лишь только повеление твое или угроза тебе, если таковая возникнет. Я осознал, и я счастлив прощению твоему! Мне ничего больше не надо от жизни, кроме как жить, дышать, петь, смеяться, есть и пить вволю, но и обходиться без этого, спать... Только вот спать не надобно, я и так слишком долго... Но это не важно. Ты мне подарила жизнь, ты мне вернула счастье... И я изменился... Я многое понял, я иной.
       Земля молчала, а слезы не бесконечны даже на голодный желудок. Счастливые же слезы и вовсе мимолетны, в отличие от вожделений. Хвак - его звали Хвак - выпрямился и оглядел свое голое, такое непривычное тело: рост похоже, что прежний, руки, ноги, голова, чресла - все на месте, да все иное... Грудь нормальная, широкая, а задница узкая стала, не то чтобы костлявая, но... Не подобает мужу зрелому такое седалище носить... И живот: как будто рака проглотил, весь живот поперечными твердыми полосками, да и не увидишь еще под грудной клеткой. Сесть поесть - так и не поместится ничего! Чисто муравей! Ну, это не беда, разработается, а вот то, что он голый - это неприлично.
       Хвак чувствовал, что за сотни миллионов лет безысходного заточения он утратил всё, все знания, умения, силы... Ну, почти все. Какие-то крохи сохранились в верхней памяти... Быть может, удастся припомнить и остатки того, что кануло в бесконечных и беспросветных недрах его покаянного безумия. Накопил-то он много, да где оно? Сто тысяч раз открывал да столько же забывал...
       Где-то там, неподалеку, есть то, что ему нужно... Хвак прислушался к внутреннему голосу - молчит. Навсегда, небось, замолк, не выдержал, бедолага...
       Но странное чутье оживало в нем, и Хвак, как по мановению волшебной палочки нашел, что искал, получаса не прошло: полное одеяние для мужчины: портки, сапоги, рубаху... Почти впору. Шапку в кусты - и так тепло, без шапки. А всего-то и дел - камень отвалить, да руками пару раз черпануть, да сор из штанов и рубахи вытряхнуть...
       - Матушка, спасибо тебе. - Хвак опять грянулся было на колени, землю целовать, но вроде как почувствовал что-то... - Понял, Матушка. Я мысленно тебя буду благодарить. Денно и нощно, думами и поступками... Никогда больше не огорчу...
       Пошарить под деревьями - нашлась и дубина, чтобы мало ли чего... Мало ли где...
       Хвак шел по лесной дороге наугад, куда придется, он пел без слов и смеялся, а то принимался плакать счастливыми слезами... Лесная лужа пахла тиной и землей - но все равно: попил - и вкусно было! А ягоды? "А ягод пока нет, весна еще, - догадался Хвак. - А листочки свежие, клейкие, пахучие. Пташка, пташка, давай вместе, смотри, как я свистеть умею!.. И петь!"
       Сосновый лес сменился дубняком, тот ельником, солнышко все выше, небо... Небо такое синее, высокое. Ветерок - просто бархат, а не ветерок. Цветы, деревья, травы приносили дивные ароматы, и все это великолепие красок, звуков и запахов то и дело отражалось, дробилось и расплывалось в счастливых Хваковых глазах. Он шел долго и беспечно, с восторженным изумлением вглядываясь во все, что попадалось ему на пути. Вот - что это было? Вспомнил - это волки, стая волков. А почему бы и нет? Волки тоже любопытный народ... А подальше, опять в ельнике, что-то такое наперерез ломилось да завывало... Это медведь толстопятый, голодный да недовольный, шерсть свалялась - жрать-то хочется, а до малины далеко... медведь был не такой, как в прежней жизни, помельче, но Хвак понимал, что медведь... И что теперь гигантских хищных ящеров нет - тоже откуда-то понимал. Тем оно и лучше... Безопасная жизнь приятнее опасной.
       "Рай! Истинный рай вокруг! Матушка... Матушка, слов у меня нет..."
       Но и в раю, оказалось, бывают черти: прицепились к нему трое конных, цок-цок-цок - догнали на лесной тропе... Грабители видать...
       Пришлось бежать изо всех сил, петлять, через буреломы прыгать, что твой медведь, и поторапливаться: от этих-то троих он избавился - а кто его знает - сколько еще их по лесу бродит, поживы ищет. Да какая с него пожива? А все-таки осторожность не повредит.
       В городок он вошел очень удачно, как раз со стороны торжища: а ведь известно, что где торг, там и жор, там пищу готовят, продают либо выменивают.
       Всех денег - а здесь в ходу деньги - два гроша медных у Хвака, те, что под камнем же нашлись. На них не поесть, но можно сыграть! И Хвак сыграл, горошины под скорлупками угадывал - да так ловко: слепой еще былину не пропел, как у Хвака уже денег - за неделю не прожрать. Но народец завистливый и мелочный оказался, погнали победителя всей ордой, а про его правоту даже слышать не пожелали... Один камень в затылок угодил, а другой, огроменный, под лопатку... Вот тебе и рай. Хорошо хоть преследовать побоялись или поленились - отстали... Городишко оказался на удивление большой, не городишко, а гигантский город! Тогда почему без крепостных стен? Неужели не боятся врагов и чудовищ? Или за пределами города не водятся у них такие? Должны водиться, хотя, если рай... Вроде бы и не рай, но ничего такого опасного в воздухе Хвак не почуял и при этом почему-то был уверен, что правильно чует. Нет, это действительно мирная местность, безопасная сторона... Беззаботная. Повезло.
       Хвак пообедал в ближайшей харчевне - язык местный он уже знал как родной, на рынке выучил... И в трактире выпала ему удача на полную катушку: расшумелись соседи по столу, на крик прибежала хозяйка, большая, розовощекая, крепкая, красивая... Да так она глянула на Хвака, раз да другой, что он не выдержал и пошел за ней в хозяйные комнаты... Все-таки странное место, странные люди: видно же, что хорошо ей, а возмущается будто бы, кусаться норовит... А сама-то руками да ногами спину обхватила - не оторвешь...
       Ввечеру опять ужин, в другом уже трактире, более гостеприимном и веселом. Тут уж Хвак вволю попил, поел, попил и поплясал, поел, попил, в зернь и карты наигрался, поел, с девками намиловался - в усмерть! Рай и только! Ох, и попили!
       А ночью его магией и кистенями да сетями взяли, сонного, и в ад, в узилище городское! За что, про что - некому сказать, всем лень: только колодку на шею да кандалы на руки и на ноги - ожидай суда и участи.
       Хваку долго пришлось ждать и голову догадками ломать: сидел он в одиночке, тюрьма без окон, с одной дубовой дверью в локоть толщиной. Разговаривать с ним никто не разговаривал, кормили и поили раз в сутки, с надзирательской руки, не снимая кандалов.
       А Хвак даже и не пытался объясниться да вывернуться каким-либо манером, и здесь ему любопытно, а тюрьмишка местная - что ему она, когда гордые горы в песок стерлись, пока он Матушкину немилость избывал, да в такой темнице - не этой чета!..
       Суд начался спозаранок, чтобы все вины его и кары успеть прочитать да приговор исполнить. Ничего такого особенного Хвак для себя не ждал, но все же волновался...
       - ...Разрыв и разграбив могилу, пришлец, назвавшийся Хваком, учинил браконьерство в лесу, принадлежащем благородному баронскому роду Волков Вен Раудов, истребив без выгоды для себя, но из куража и озорства охраняемый законом волчий выводок общим числом в шесть голов, из них четыре особи зрелые, к воспроизводству способные, тем самым превысив способы необходимой защиты, затем напал и до смерти же убил медведя-самца, зрелого, к воспроизводству способного...
       "Еще кто на кого напал", - мысленно огрызнулся Хвак, но немногочисленные участники судилища слушали не его, а обвинителя.
       - ...Старшего егеря его милости барона Вен Рауда - Сура Кабанца и двух его людей до смерти же, что подтверждают найденные следы сапог вышеупомянутого Хвака и следы крови на его портках...
       С этим Хвак не спорил: лес есть лес, а свара без затрещин не бывает. Он и на вопросах не отпирался, а просто от себя рассказал, как все было.
       - ...Пригородном рынке облыжно обвинил в плутодействе ватагу скоморохов-потешников, после чего учинил над ними разбой и ограбление, отняв денежное имущество на общую сумму...
       "Это они его обвинили в мошенничестве при игре в скорлупки и велели убираться, причем не захотели отдавать его выигрыш! А служат они старосте того базара, они его слуги-наймиты!"
       - ...В драке тяжело покалечив восемь человек скоморохов-потешников из простонародья, троих гостей купеческого звания и до смерти убив старшего над скоморохами Косю Былчу да до смерти же старосту рынка господина авен Краба...
       Хваку показалось на мгновение, что Матушка пошевелилась... Но нет - простить-то она его простила, а вот заступничества на каждый чих нечего ждать, сам не младенчик... И все-таки ему хотелось верить, что Матушка слышит про его неожиданные невзгоды и сочувствует ему... Хвак вздохнул...
       - ...Сразу после белого обеденного часа в таверне "Кипящий супчик" учинил на почве внезапно вспыхнувшей неприязни к кузнецам кулачное побоище с кузнецами из кузнечной слободы, покалечив четверых, а молотобойца Грянца тяжело, после чего учинил произвол и насилие над хозяином и хозяйкою таверны, какового хозяина Супца затолкал против его воли в сундук, да крышкою сверху прикрыл, а на крышке той учинил насилие и бесчестье хозяйке Супчихе, чьи крики, обижаемых Супца и Супчихи, слышали все соседи, в чем и подтвердили все на розыске...
       Было дело, кричала Супчиха, и Супец этот колотился в крышку сундука да кричал погромче ее, только не знал Хвак, что Супец ее мужик, он думал, что слуга... - Хвак вспомнил черные от похоти глаза Супчихи и затряс головой, чтобы смахнуть внезапный пот со лба и блазь из головы...
       - ...В вечернем часу и до утренней зари устроил оргию в небезызвестном притоне "Большая улыбка", что в Темной слободе, и поножовщину с находящимся в розыске разбойником по прозвищу Бас и его шайкой-артелью. Случай сей выговорен в дознании особо, дабы после окончательного опознания тела и личности вышеупомянутого Баса розыск по нему избыть...
       Слушание розыска и приговора проходило на широком тюремном дворе. Обвинитель читал громко и монотонно, свиток за свитком, дело, как представлялось Хваку, было пустяковое, солнце раздобрилось на тепло, согрело голые Хваковы плечи, и он тихо задремал...
       - ...тотатец, браконьер, убийца, разбойник, грабитель, насильник, шулер, конокрад, свальногрешец...
       - "Конокрад???" - Хвак не мог поверить своим ушам, сонную одурь как рукой сняло. - Конокрад? - Они с ума рехнулись! Хвак знал, что никаких коней ни у кого он не крал. Не было такого! Он даже попытался выплюнуть, либо раскусить кляп, но под тонким слоем собачьей шкуры обнаружилась металлическая чушка, похоже, чугунная - больно такую грызть. Хороша местная справедливость!
       - ...учитывая также неиссякаемое милосердие монарших особ, именем и сердцем Его Величества осененный, оглашаю я, судья Омол авен Орас, окончательный и безусловный приговор...
       Хвака вывели на небольшую площадку, решетками отгороженную от здоровенного утоптанного поля, вокруг которого уступами, почти до облаков - скамейки для зрителей. Это напомнило Хваку арены стадионов его прежнего мира, только здесь арена овальная, а не прямоугольная, локтей двести в длину, да сотню в ширину...
       Запели трубы, вспыхнули рукоплескания и погасли, послушные невидимому указчику.
       Хвака освободили от кляпа, но кандалы пока оставили, хотя рядом с верзилой сотником из королевской лейб-гвардии, лично сопровождавшим и охранявшим Хвака, тут же, в "предбаннике", ждал мастер по железу, с инструментом наготове - кандалы сбивать.
       - ...овищные преступления, все же дается справедливый шанс: если вышеозначенный Хвак сумеет, выйдя из Восточных ворот, добраться живым до Западных, все равно - силою, магией, хитростью, либо сноровкою, Его Величество, в неизреченном милосердии своем, изволит даровать ему жизнь, честь и хлеб! Достигнув Западных ворот, сей злокозненный Хвак будет накормлен и напоен вволю, если понадобится - то излечен, оскоплен, ослеплен и надрессирован охранять двери дворцовых приемных покоев в ночное время, когда у слепца проступают неоспоримые преимущества перед зрячими...
       - Слушай, парень, а правда что ты пятерых лейб-стражей голыми руками задавил во время ареста? На вид - сопляк еще, только что длинный.
       - Не знаю, не считал я, не до того мне было... оскопить - это кастрировать?
       - Оно самое. А ты их приемами или как?
       - Бил чем придется, я же не помню: спросонок был и пьяный... А что там между воротами-то будет?
       - Да уж будет. Это тебе, брат, столица, а не село Какашки, тут размах. Сейчас все сам увидишь. Только сдается мне, что нелюбопытно с тобой нынче получится. Жидковат ты на вид, а они там такое про тебя наслушались, что перестарались, по-моему, с голыми руками против Булулы выпускают. Дурачки какие-то. Скажи, дураки, да? Хоть бы ножик дали. Хорошо хоть, что ваш с ним номер первый, не основной, на затравку так сказать...
       - Ну так дай! Ты и дай. А что за Булулы такие?
       - Булула. Он один. Три года уже как здесь. Сейчас увидишь. Не положено давать - казнят меня за пособничество - и всего делов, и на выслугу лет не посмотрят. Лейб-гвардия у нас опять неподкупна. Так что извини.
       - Извиняю, да не очень: у меня ведь тоже шкура есть. А...
       - Все! Эй, снимай с него, живо. На выход! Дорогу! Всем в укрытие! Всем в укрытие! Я тебе брошу, я тебе сейчас брошу! Эй, линейный, ну-ка врежь... - Стражник на трибуне погнался за неведомым зрителем, посмевшим бросаться кожурой от апельсина, но Хваку уже было не до этих подробностей, он смотрел вперед, на арену, пытаясь рассмотреть сквозь солнечный полдень свою судьбу.
       - Удачи тебе, паренек! Хвак, да? Везения. Когтей пуще всего сторонись, вроде они ядовитые.
       Хвак не ответил, он уже был там, один среди пространства.
       Душа его, все еще не отдохнувшая, истомленная бесконечным мраком, коротко возликовала, оказавшись посреди света и простора, но рев трибун вернул его в суровую обыденность. Хвак стоял на самом краю узкой части овала, у Восточных, видимо, ворот. А от Западных мчался к нему кто-то черный и косматый!
       С невообразимой скоростью этот некто преодолел почти двести локтей дистанции и резко затормозил перед Хваком, как споткнулся. Голова словно бы раскололась поперек и из нее выскочил и задрожал навстречу красный длинный круглый червяк - язык, а вокруг белые колышки - зубы да клыки. Ого!
       Был этот черный ростом с Хвака, стоял вертикально - да не человек. И не медведь, и не обезьяна. Внизу четыре ноги, коротковатые, непонятно как растущие тесным пучком из мохнатой задницы, длинное туловище с облезлым брюхом, руки... Да, руки - толстые и длинные, с когтями, каждый в Хвакову ладонь длиной.
       "Самец", - сообразил Хвак и быстро представил, как бы он со всей силы врезал туда ногой, в причиндалы. Представил - и испуганно загородил рукой свои - куцая повязка (все, что на нем было) - защита ненадежная.
       Морда как у... Хвак зайцем прыгнул в сторону, тут же в другую, отпрянул, опять отпрыгнул, побежал, остановился...
       Зверь. Умный и хитрый, но не человек, хотя и похож чем-то... Он явно играл с Хваком, прижав его к борту арены, убивать не спешил.
       В спине и затылке потрескивало и покалывало - Это Хвак слишком тесно приблизился к охранным заклинаниям, окружавшим арену. Заклинаниям помогала толстенная, прочная на вид металлическая решетка, сплошным кольцом десяти локтей в высоту, с загибом внутрь, также как и заклинания, опоясывавшая периметр арены. Движению воздуха решетки и чары не мешали, рев трибун порождал зловонный, как показалось Хваку, ветерок...
       - Беги!
       - Дерись!
       - Жри!
       - Трус!
       - Давай!
       - Убей!
       Скорость у черной твари была изрядная, однако Хвак уже взял себя в руки и слегка успокоился: не тургун перед ним, и даже не охи-охи. Черный... этот... Булула - прыгнул прямо и ударил с двух рук когтями, прямо, без замаха, как выстрелил. Не упади Хвак мордой в утрамбованный песок - была бы в нем двойная дыра вместо спины и брюха...
       О, какой быстрый! Хвак жабой оттолкнулся от земли и в прыжке повторил удар Булулы: двумя кулаками от боков вперед, но не в туловище, а в морду.
       Булула упал. И встал.
       Трибуны взревели так, что замерцала серым цветом и затрепыхалась магическая охранная субстанция вдоль решеток.
       И Хваку стало не по себе: только сейчас он осознал, что он не прежний Хвак, который куролесил почем зря, мощью играл и Матушку не слушался, нет в нем прежней силы! Слабенький отблеск далекого отсверка от когда-то былого... Вот и все, что осталось.
       Душа у Хвака ушла в пятки...
       Булула прыгнул вновь, и Хвак опять отскочил - вправо, потом влево, кубарем...
       Окровавленный Булула уже не играл с ним, а стремительно наседал, чтобы не дать передышки и добраться до беззащитного тела... Хвак все-таки поймал мгновение, полуприсел и слева врезал Булуле и опять попал в челюсть. Белым и розовым костяным брызнуло на арену - Хвак постарался, вложился весь в удар - эх, весу-то маловато пока - да и Булула помог, повел башкой навстречу...
       Булула упал. И поднялся.
       Закладывало уши: трибуны не кричали уже, визжали!
       Нижняя челюсть Булулы болталась кровавым мешочком, к разорванной плоти прилип обломок клыка, но глазки чудовища все еще хранили ум и ярость.
       Хвак, утративший в вековечном заключении почти всю свою мощь, кое-что все-таки приобрел взамен: чутье и способность превращать это чутье в реальность. Здесь, на Атлантиде, там, в прежнем, древнем мире, такую способность люди называли колдовством, но раньше Хвак об этом никогда не задумывался, не вслушивался в себя, нужды не было... А теперь нужда возникла, и постигнутое следует беречь и развивать... - Так бормотал ему вновь обретенный, однако уже совсем иной, внутренний голос, но некогда было вслушиваться и понимать. Потом, попозже...
       Чутье подсказало ему, что - можно уже, пора: Булула ошеломлен. Рука болела, но оставалась цела, слушалась верно.
       Хвак прыгнул чуть вбок, ударил, и опять слева.
       Булула упал.
       Хвак, соблюдая осторожность, подбежал к поверженному противнику и правым кулаком, как молотом, ударил его в лоб. Булула потерял сознание и надежду подманить поближе потерявшего бдительность соперника, он устал, навсегда устал, глаза его закатились.
       Хвак ухватился за коготь на руке - скользко... Обтер пальцы об набедренную повязку - обхватил вновь, уперся ногой, поднатужился и выломал коготь. Ничего он не ядовитый, соврал сотник. Но большой и острый, и очень твердый этот коготь! Хорошо.
       Хвак вспорол Булуле брюхо, добыл оттуда трепещущую печень и поднял ее над головой.
       Трибуны бушевали! И вдруг - стихли, послушные внезапному всеобщему любопытству: что этот тип собирается делать? Неужели сожрет???
       Королевская ложа была пуста в этот день, и Хвак переориентировался на ходу: он как бы начал триумфальный обход арены с печенью Булулы в поднятой руке. Кровь из печени пахла мерзко, но возбуждающе, стекала по руке, в подмышку, на бок и ниже, на набедренную повязку, в пах... А Хвак пробирался назад, все ближе к Восточным воротам, откуда его выпустили на Булулу...
       Вот он остановился, согнул руку в локте, укусил печень - трибуны опять взревели! Хвак не глядя отбросил печень за спину, а сам, чавкая на ходу, ринулся в проем, единственный незащищенный магией и решеткой, потому что сюда его никто не ждал. Ни его, ни Булулу, накрепко приученного к Западному входу. Запор-то был на калитке, которая в решетке, но сломать его - чихнуть полраза! Чутье, которое не стало еще полноценным колдовством, подсказало Хваку дальнейшее. И хитрость: не даром же он не спешил кандалы сдирать, а рассмотрел и изучил: как бежать да куда бежать... В предбанник, потом по коридорам в темницы, оттуда выломать двери в казарму, они почему-то наружу открываются, оттуда во двор казармы, оттуда в привратье, а там уже и на улицы! И прочь из города!
       И только задним числом уже, будучи в полной безопасности, Хвак перепугался прошедшего: а ну как и вправду бы оскопили? Да еще бы и ослепили? Ух, ты! И главное - за что?
       ...Почему это Матушка все вроде как вздыхает? Все нормально, ничего же с ним не случилось? Все хорошо, Матушка, к прежнему возврата не будет, он же поклялся: он теперь станет тихо жить, бережно к будням и безмятежно. И здесь, и там, и вчера, и завтра, и потом, сколько жизни хватит.
       Атлантида большая, найдет он себе тихое местечко. Лишь бы жить и жить, чтобы воздух, небо, солнце, травы, песни, птицы, еда с питьем, игры, танцы, женщины... скромно, в общем, жить, сколько отмеряется...
       И отмерялось Хваку после этого дня почти двадцать тысячелетий такой жизни, какой он хотел, потому что Матушка почему-то любила непутевого своего приемыша и жалела его.
       И жил он, и скитался по миру Земли, меняя обычаи, страны, языки и спутников жизни, до тех пор, пока не пришла ему предначертанная участь: породить сына и уступить ему место на Матушкиной груди.
       Последнее из имен его было Петр Силыч, колдун дядя Петя, а сына его назвали Алексеем, Лехою.
      
       ВОСПИТАН РЫЦАРЕМ
      
       Г Л А В А 1
      
       Солдат идет с войны-ы...
       И все ему хоть бы хны!
      
       Западный ветер, добрый и легкий в этом году, вытряхнул у порога трактира дорожные подарки: сначала стали слышны хриплые выкрики, отдаленно похожие на пение, и мерный цокот копыт, а потом уже, до ста лениво сосчитать, показался сам "певец", бородатый верзила, пеший, с конем в поводу. "Побережье" - вот как назывался трактир, и это было правдой: с одной стороны его, наружной, подпирает большая дорога, тракт, идущий из самых глубин Империи туда, дальше на дикий восток, со скорой развилкой на не менее дикий и таинственный юг, а с другой, "внутренней", северной стороны - море.
       Так уж заведено в человеческом мире, что странствующие умельцы, в поисках хлеба насущного, не во всем полагаются на добрую волю богов и бескорыстие местных жителей, и, как правило, держат при себе атрибуты своего ремесла, чтобы всегда быть готовыми совершить взаимовыгодный обмен со всеми желающими - деньгами, услугами или натурой. Не был исключением и одинокий странник, зашедший на постоялый двор... Шлем и короткий нагрудный панцирь его были приторочены к седлу, поверх сумок, но оружие он нес сам: двуручный меч в ножнах на широком ремне-перевязи прикреплен наискось за спиной, полускрытая камзолом секира в чехле на левом боку, кинжал за поясом на правом, рядом с кинжалом черный кожаный чехольчик для швыряльных ножей, на обоих предплечьях по стилету, поверх пояса вокруг талии бич с короткой рукояткой... Наверное, еще что-то жалящее, режущее или колющее хранилось за голенищами или в карманах, но и без этого трактирщику и его людям было понятно, что перед ними воин, наемник. Здоровенный, в четыре локтя с пядью, плечищи почти в дверь шириной, весь в пыли, в черных глазах что-то похожее на веселье...
       - Хозяин, круженцию холодненького белого! До десяти сосчитаю и глаз выдерну! Ну!.. Один...
       - Ха-ха-ха!.. Вот, вот, уже несу! Холодненькое, трехлетнее. Милости просим, сиятельный господин! Может, в дом? Там прохладнее?
       - Успею. Прими камзол, повесь бережно, пусть пот высыхает. Стой, стилеты сниму... Зонт поставь, стол сюда, да не скамью - кресло давай, пузан! Куда поскакал! Лошадью сначала займись...
       - Мошка! Лошадь прими, на конюшню ее... Все успеем, все в один миг сделаем... Рыбка вяленая... Рыбку попробуйте, изумительная рыбка, у меня на всем побережье лучшая!.. Ха-ха-ха... Вкусно, господин? А что я говорил!.. Я-то...
       Воин сунул служанке шапку и рукавом рубахи утер бритую голову. А рубашка-то черная! Не зря, стало быть, таким фертом держится: отчаянный вояка.
       - Еще кружечку. О-о-о... Уже легче. Ветерка бы посильнее. Умыться хочу, где тут у вас?..
       - Да! Все есть!.. Лин!.. Сейчас все будет... Куда он подевался... Мошка, полей господину, давай, давай, давай, шевелись, старая... Где этот... Сейчас найду... Лин, бездельник поганый! Сколько можно тебя ждать! Швырни в огонь эту мерзость и принимайся за уборку! Или я его сам задавлю! Лин, клянусь небом - всю шкуру с задницы спущу! Лин!!!
       Воин уже успел произвести рекогносцировку местности, наскоро, одним глазом в конюшню глянул, да другим в гостевой зал, выпил и вторую кружку с белым вином, устроился в кресле под зонтом и теперь с любопытством взирал, как трактирщик с руганью гонит перед собой тщедушного мальчишку, а у того какое-то животное на руках, что-то вроде щенка. Наконец трактирщик настиг беглеца и стал крутить ему ухо, свободной рукой норовя добавить тычок по шее и в спину...
       - Не тронь щенка! Подь сюда, я сказал! Слышь, хозяин?
       Трактирщик тотчас же выпустил мальчика и побежал к свирепому гостю с извинениями, но тот ничего не стал слушать, а потребовал еще вина, распорядился насчет обеда и чтобы стол переставили поближе к воде, и выказал желание поговорить с мальчишкой.
       Грозный незнакомец сидит, развалясь, в кресле под зонтом у самой воды: бритый череп блестит, борода по грудь, а грудь нараспашку, глиняная кружка с вином в косматом кулачище, и перед ним маленький Лин с маленьким охи-охи на руках - именно эти мгновения бытия навсегда отделили прежнюю жизнь мальчика от новой, которая начиналась, началась уже, но он об этом пока еще не подозревал.
       Глухонемой батрак Уму в два приема приволок из трактира на берег козлы и столешницу, хозяин самолично принес и укрепил над гостем круглый матерчатый навес на шесте, чтобы дорогому и грозному гостю было удобно и не так жарко... Принес с конюшни шлем и панцирь, уложил на скамью, "чтобы рядом, на всякий-провсякий"... Да, это у них обычай такой, у наемников, дескать, мол, всегда готовы. И все что угодно принесет ему и обеспечит трактирщик, все, что есть вкусного, и крепкого, и мягкого, и... Лишь бы при деньгах был воин, не то не торговля получится, а сплошные убытки...
       - ...Проваливай. Стой. С золота сдача есть? Вот с этого?..
       При деньгах служивый. При больших деньгах, и готов ими швыряться...
       У Лина опыта поменьше, конечно же, чем у хозяина, однако и ему ясно, что им очень повезло с постояльцем: прожорлив, богат и не жаден.
       Пока они там толковали да считались, солдат и трактирщик, Лин весь ушел в общение со своим крохотным другом... Он чувствовал, всей своей душой чувствовал душу существа, еще меньшего, чем он сам, и его переполнял восторг. Да он вылизывать его был готов, и кормить, и все-все-все, потому что отныне щеночек ему родной, они теперь вместе... Нет, да, все-таки щеночек, а не котеночек. А коготки острые-преострые...
       Трактирщик с батраком перенесли и установили, наконец, все, что им было велено, попятились с поклонами и ушли наверх, на косогор, к трактиру, где каждого из них ждала набитая трудами и заботами повседневность... Лину тоже хватает обязанностей, но теперь он выполняет новую и самую главную из них: развлекает постояльца.
       Море плещется в двух шагах от них, однако песок сухой и плотный, ноги в нем не вязнут. Дважды в сутки прилив заглатывает этот кусочек берега, но потом обязательно возвращает, вот и сейчас отступил, а воин этим воспользовался и сидит себе, отдыхает, ест и пьет, с Лином беседует. Доспехи его на отдельной скамье, меч, ножи, пояс, кошелек - тоже рядом, небрежной грудой свалены на краю стола, но стилеты по-прежнему на предплечьях, только не на камзоле уже, а поверх рубашки; на левом боку, в нарочно приспособленной петле, висит небольшая секира с зачехленным рылом.
       Кинжал воткнут в стол, им воин режет хлеб и разделывает жирного рыбца. Лин то и дело сглатывает слюну - с завтрака, с самого рассвета ни крошки не ел - но воину даже в голову не приходит обратить на это внимание, он намерен отдыхать от человечества, а не заботиться о нем. Все правильно, придет обеденный час, и Лина тоже покормят, пусть и не так богато....
       Первым делом незнакомец узнал в щенке охи-охи и несказанно удивился. Еще бы ему не удивиться! На земле не так много зверья свирепее и опаснее охи-охи! Размером они поменьше тигра, намного меньше медведя, но зато крупнее леопарда и очень длинные. И совсем не кошки, больше на горулей смахивают, хотя и на них не очень. Охи-охи - волшебные звери. А головы у них две: одна голова нормальная, как у всех зверей, птиц и гадов, другая же крошечная совсем, и торчит на конце хвоста, вместо кисточки, и служит она сторожем, пока охи-охи спит: доглядывает и пищит, если тревога. Пить-есть не умеет, а кусается, и говорят - ядовитая. Лишится охи-охи второй головы - новая вырастет, точно такая же маленькая и безмозглая, а ежели первой лишится - то уж вместе с жизнью. Живут охи-охи гораздо меньше, чем человек: редко кто из них до ста лет доживает, обычно вполовину меньше, потому что жизнь дикого зверя трудна и скоротечна, если не враги - так свои добьют, в битве за самку, либо за добычу... Впрочем, и у людей так же. Держатся охи-охи огромными стаями, внутри стай - семьями, живут обязательно возле гор, в пещерах и в норах, которые уже и не норы, и не пещеры, а целые города-подземелья. Там, где поселились охи-охи, другим хищникам уже делать нечего, все бегут оттуда: церапторы, пещерные медведи, оборотни... Разве что тургуны не боятся охи-охи и очень их не любят. Такой вот тургун походя напал на молодую мамашу охи-охи, разорвал ее и приплод, а один щеночек остался, и Лин взял его себе и поклялся, что будет ему кровным братом.
       Тургун - не волшебный зверь, но ему этого и не надо: нет на земле никого, кто бы мог выстоять в бою один на один против взрослого тургуна, даже дракон, разве что стая охи-охи может его потрепать, морд в тридцать, или пятьдесят... Когда на задних лапах стоит тургун-самец - в два раза выше он трактира, а передние лапы у тургуна маленькие, редко-редко опирается он на них... Хозяин уверяет, что видел его в окно: в пятнадцать локтей ростом. Врет, наверное, но все равно: тургун - настоящее чудовище.
       Незнакомец говорил с причудью, то и дело вставлял в речь незнакомые слова, но Лин слушал внимательно и почти все понимал... И настолько увлекся разговором, что выпустил малыша охи-охи из рук... Тот, несмышленыш, сразу же в воде оказался, мальчишка за ним, а волна хвать обоих - и не отдает берегу... Море здешнее коварно: пять локтей по мелководью - и глубина! Это ничего, Лин умеет плавать, да и охи-охи не поддается воде, барахтается, лапками загребает, ушки прижаты... Пришелец на берегу расхохотался было, на это глядя, а потом как заорет - и к ним, в воду, с секирою в руке, на ходу ее раздевая! Лин ухватил щенка, оглянулся - акулы сзади! Воин выдернул Лина из волны и мощною рукой выбросил их обоих на берег, его и малыша охи-охи. Лин, пока в воде был, даже испугаться толком не успел, потом уже, на берегу добирал ужаса, глядя, как воин бился, по грудь в волнах, против двух огромных белых акул. В левой руке секира, в правой стилет, вода бурая от крови... Как махнул он секирой - и точно акуле по зубам, так и брызнули они во все стороны из разинутой пасти... И стилетом в глаз... А дальше Лин зажмурился.
       Победа осталась за воином. Зарубил - и на берег поспешно выскочил.
       Стоит, такой, весь мокрый, даже с бороды у него капает, жаркий, дышит - аж хрипит, оружие по местам рассовал, рот до ушей, волосатые руки в боки!.. Весь воротник у рубашки располосован, но раны не видать, похоже, что даже и без царапины обошлось. Лин взялся было благодарить спасителя за себя и за охи-охи - сердце стучит и никак успокоиться не может, но воин лишь кивнул согласно да потряс пальцами в его сторону: молчи и не мешай. А красное пятно по воде, вокруг зарубленных акул, локтей на пятьдесят расползлось, - и просто бурлит от примчавшихся хищников морских, больших и малых: те акулье мясо пожирают, да еще, войдя в раж, то и дело друг другом закусывают.
       - Вовремя я вылез! Эй, Мусиль! Готова похлебка?
       Лин опомнился, зырк назад: тут же, на берегу, выстроилось в ряд все маленькое население хутора: трактирщик Мусиль, служанка Мошка, батрак Уму и старик-повар Лунь. Все в полном обомлении и ужасе от внезапно развернувшейся битвы морской, хотя подслеповатый Лунь с такого расстояния коровы от дерева не отличит.
       - А?.. А, да... Сию минуту... Лунь, Мошка!.. Что столбом стоите? Нечего стоять! За дело! Накрывайте! Прибор - парадный достань! Господский! - И в ладоши захлопал, разгоняя своих людей по местам. - Господин?..
       - Чего?.. Смотри, смотри, совсем обезумели! Ого, какой дядя обедает! - Из воды высунулась громадная, в сундук размером голова, в кривых зубах кровавые лохмотья с акульим плавником, и плюхнулась обратно... - Чего тебе?
       - Может, сухую одежду принести? Солона для кожи водица морская... Сорочку...
       - Я уже и так с дороги весь соленый. Высохнет на мне, а сапоги не промокают. Хотя да, пожалуй, рубашку приготовь, в левой, если от седла смотреть, черной сумке.
       - Как это - от седла?
       - Представь, что в седле сидишь. В левой черной, с круглой пряжкой где. Потом я поднимусь и переоденусь. Куда, кстати, седло поставил?
       - Как велено, в вашей комнате закрыто. Сюда похлебку подавать? Мальчишка еще нужен вам?
       - Да, сюда. Мальчишка нужен, я с ним беседую. И еще. Ночую у вас, приготовь комнату получше. Вот как раз к вечеру и смою грязь да соль. Рубашку вот эту вот - заштопать. Корыто банное есть? Хорошо. Эх, жалко - баб не держишь! Мыло, кипяток - чтобы наготове, а не "чичас через час". Губку чтобы ни разу не пользованную! Время до вечера у тебя более чем достаточно, чтобы выкурить из спальни всех крыс, клопов, тургунов и тараканов. Понял? Да корыто не забудь, продрай чисто... Ну где, где твоя похлеб... Уже? Ага... Ставь, ставь, я сам себе налью. Все, не отвлекай, проваливай.
       Кровавая свалка в прибрежной воде продолжалась, запах водорослей смешался с иными, плотскими запахами: кровь, рыбье мясо, гниющее содержимое потрохов... Налетели гнусные падальщики, птицы и зубастые птеры... Воин раз махнул кинжалом, отгоняя от стола летающих побирушек, другой раз костью в них метнул... Бесполезно.
       - Есть хочешь? Впрочем, и так понятно... Садись, доедай.
       Лина уговаривать не надо: предложено от души, без умысла, значит, надо не зевать. Воин встал из-за стола, обтер полотенцем руки, сыто икнул, рыгнул, почесал поочередно живот, загривок и задницу, выбрал из груды оружия на столе бич и пошел поближе к воде, спиной к столу, чтобы не стеснять мальчишку. Бич - короток для настоящего пастушьего бича, всего шести локтей длиною, но воин управляется им на загляденье: уже двух поморников сшиб, прямо в воздухе их достал, и одного птера. Поморники сразу упали в воду и пошли на корм дерущимся обитателям моря, визжащего подбитого птера воин пинком спровадил с берега туда же.. Запахи и виды почти никак не влияли на аппетиты Лина и Гвоздика (незнакомец случайно подсказал имя маленькому охи-охи, и Лину оно понравилось лучше прежнего, прежнее он тотчас забыл, а новое принял), Лин дважды наполнил густейшей похлебкой и опорожнил глубокую миску, из которой воин ел, и - наелся! Тою же ложкой действовал, а что тут такого, все так делают. А Гвоздик на песке из большой плоской раковины свою долю лакал и тоже насытился, и в горшке еще почти на четверть похлебки осталось, но некуда ее есть. Какое, оказывается, мясо вкусное, если его выбрать как следует и сварить как полагается!.. В одном кувшине вино, зато в другом - вода, плохо, что теплая, но ничего...
       - Что, все уже? Слаб ты, братец, на кишки, плохой из тебя воин. Солдат должен уметь обедать пятнадцать раз подряд и спать четыре раза в сутки. Все, коли поел - пора нам перемещаться наверх, а то - смотри - уже на шлем нагадили... Крышкой закрой горшок, не то его потом выбрасывать придется, впрочем... Или вылей. Пойдем, пойдем, они тут до вечера будут друг друга кусать, посменно. Нечто похожее на перпеттум мобиле включилось.
       Опять на непонятном говорит... Лин с огромным облегчением покинул вслед за воином место всеобщего обеда, а то ведь на сытый желудок и стошнить может. Гвоздика с раздутым пузиком - на руки, и понадежнее держать, не то эти каркающие твари подлетят и выхватят... Заснул, крошка. И в самый раз, что заснул, Лину легче будет. Час послеполуденный, жаркий, сонный. Воин ушел за трактирный двор, к южному сеннику, где под навесом ему постелили попону: "Вздремну до ужина". И Лин вновь поступил в полное распоряжение Мусиля, а до этого украдкой расположил спящего малыша охи-охи там же, под навесом, неподалеку от храпящего воина: там ему надежнее будет, дядька даже сейчас, в одном исподнем, жуть какой страшный, любая притрактирная пакость его убоится, но вроде бы не такой уж и злой... Лину тоже хорошо бы вздремнуть, либо просто на мягком поваляться после такого-то сытнющего обеда, но кто будет скотине воду носить? Кто навоз в ящик соберет? Кто птицам в птичник зерна натрясет? Кто двор подметет? Все - Лин, он ведь не дармоед какой-нибудь, он при деле. А когда он вырастет, станет взрослым, пятнадцатилетним, то Мусиль начнет платить ему жалованье, так он обещал, и так заведено в их краях. А потом по дороге проедет караван, и там окажется прекрасная принцесса... издалека... из западных земель... И они друг в друга влюбятся и поженятся и уедут навсегда... И с ними охи-охи Гвоздик.. А у принцессы пусть тоже будет маленькая охи-охи, а звать ее...
       - Лин, иди, иди к Луню, пообедай, я подмету покуда.
       - Да я уж ел, Мошка! Там, внизу, в горшке...
       - В горшке... Уму все прибрал, прямо из горшка все выпил, никому не оставил. Поешь, поешь, брюхо старого добра не помнит... Ступай, Линочка, Мусиля тоже сморило, спит. И Уму давно уже под телегой, слышишь храп? Говорить не умеет, а храпит - как тигра ревет!.. Замешкаешься - и Лунь уснет. Иди, давай сюда подметалку...
       Мошка - служанка, старая, сморщенная... Говорят, когда-то, лет сто тому назад, когда она еще молодая была, Мошка считалась вольной городской красавицей-белоручкой и проживала "в номерах", терлась при богатых купцах, носила нарядные платья... А потом состарилась, потеряла смак, и теперь вот, на краю света, в захолустном трактире, одна-одинешенька, доживает свой век в трудах и в слезах, молит богов, чтобы забрали ее к себе... Не забирают...
       Лунь бранчливый, но не злой старикашка: хлеба дает вволю, и рыбы не пожалел... Вареная рыба вкусна, однако совсем-совсем не то, что вареное молочное мясо в похлебке с приправами, которую постояльцу приготовили... Лунь набожный человек, поэтому Лин привычно схитрил: перед тем как приступить к трапезе, он довольно разборчиво, хотя и наскоро, пробормотал две молитвы: Матушке Земле, Богиням небесных вод и воздусей, сиречь Тигут и Ориге... А когда рыба, хлеб и юшка закончились - шмыг из-за стола в дверь, безо всякой благодарности богам! Лунь тоже не дурак, но он старый, неповоротливый: хрясь половником по воздуху, а уж Лина и след простыл... И на ужин так же будет: стоит только Лину уклониться от благодарственной молитвы, как жди подзатыльника от Луня! Но Лину не привыкать. Обедают и ужинают живущие при трактире все порознь, а завтракают на рассвете, вместе: во главе стола Мусиль, по правую руку от него Лунь, который ему дальний родственник, по левую руку Мошка, рядом с Мошкой Лин, а Уму - напротив Лина. Мусиль сначала произносит молитву, один за всех, потом он же раскладывает по мискам кашу, и они завтракают. Потом каждый за работу. Мусиль живет бобылем, потому что его жена умерла шесть лет назад, и все ему не собраться, не привезти из города новую супругу... Мошка шепчет, что это он так с горя, что жену он любил и никого другого не хочет. Но что - все равно - уже недолго ждать новой хозяйки: Луню совсем недалеко до кладбища, да и она, Мошка, тоже в землю дышит, а кто будет с хозяйством управляться, Мусилю помогать? Он еще молодой, Мусиль, в нем сил много, желаний много, женщина ему нужна...
       - Ты, Мошка, посиди теперь, отдохни, а я зерно сам пересыплю. Я слушаю, слушаю тебя, просто я за крошками отходить буду... Ты бы видела, как он топором по зубам!.. Там такая акулища была...
       - Темный человек. У меня от него слабость в поджилках... Как глянет!.. Глаз у него чернее ночи, но с краснотинкой. А как его кличут, не слышал?
       - Нет, он не говорил, а что?
       - Вроде бы я его видела когда-то... Когда еще в городе жила.
       - Ты чего, Мошка, совсем глупая стала? Ты из города сто лет как уехала, а он-то молодой!
       - Сто не сто, а девяносто три минуло той осенью, в этой девяносто четыре будет.
       - А это меньше ста или больше?
       - Меньше. Сама вижу, что молодой, а чудится... старая стала, дурная... Ну, куда ты столько сыплешь? Это ж не медведей кормить, а уток.
       - Ой, точно, сейчас отгребу обратно...
       Так и тянулось почти до сумерек: мужчины по лежанкам разбрелись, а старуха и мальчик всю мелкую работу тянут, и это справедливо: напоить скотину да пол подмести, да утку зарезать всякий может, а вести все хозяйство или хотя бы кухню - не всякий. Уму - с ущербом в голове, разговаривать не умеет, зато может лошадь подковать и колесо починить, а Мошка не может... И Лин не может... пока...
       Солнышко за гору - стало попрохладнее, и весь хутор проснулся. Мусиль забегал по своим хозяйским делам, то на Луня накричит, то Уму тычком подгонит... А воин секиру точит, правит военным образом: в левой руке секира, в правой особый камушек, узкий и длинный, которым он по лезвию секиры вскользь постукивает...
       - Все готово, господин, и корыто, и вода!
       - А на стирку хватит? Мне две рубашки и две пары порток надо бы... И портянки.
       - Хватит, конечно! Мошка все сделает, господин. Вот сорочка, господин, простирана, высушена, зашита и поглажена.
       - Пусть она мне польет и потрет, поприслуживает, короче говоря. Да не бойся за красотку, не обижу, не нанесу ни малейшего урона чести и девичности, не трону ни персей ее, ни чресл ее, ни ланит ее, слово солдата!
       - Ха-ха-ха! Конечно, господин! Ой, давно так не смеялся! Нет у нас женщин, увы, место-то глухое, кто же сюда поедет, им веселье надобно и погляд. И лавки с побрякушками, и кумушки-соседки... Вот им что надо... А у нас - кого такое прельстит?..
       - Вдовец?
       - Да... мой господин... Еще в год второго неурожая овдовел, когда...
       - После расскажешь. Ужин готов?
       - Все готово! И помывка, и ужин. Ох, добрым словом вспомните, уж мы постарались... ха-ха-ха!.. Пойду накрывать потихонечку. Мошка!..
       Деревянное корыто - вовсе и не корыто оно, скорее, огромная круглая лохань, невесть какими путями попавшая сюда с далекого заморского севера, а корытом Мусиль назвал ее вслед за постояльцем, ему в угоду. Лохань просторна, даже огромному воину в ней удобно: сидит, раскинув руки-ноги, борода переломилась и по воде плавает, а над бородой улыбка во всю рожу. Это Лин из сарая в щелочку подсмотрел: по левую руку и по правую руку от воина - скамейки стоят, на одной меч в ножнах, по четверть вынут, на другой секира.
       - Мошка, а Мошка...
       - Ой... ты меня напугал... чего крадешься?
       - А чего он боится, что у него всегда оружие при руках?
       - Да кто ж его знает? Может, и ничего он не боится, а такой у воинов обычай. Купец, когда спит, мошну к себе поближе... ох и чуткие они, даже в пьяном сне... А воин - тот меч или саблю рядом кладет... Да только не всегда им это помогало. Ни им, ни купцам...
       - А что он тебе дал, что прячешь?
       - Тише же ты!.. Ничего не дал. Ну... серебра насыпал, только ты Мусилю не выдавай, это мои деньги, он мне сам подарил.
       - Не скажу, конечно. Не надо мне твоей монеты, убери с глаз долой, я и так тебя не выдам, не волнуйся, Мошка.
       Эх, и роскошный был ужин, годами бы о таком вспоминать: воин приказал пировать всем вместе, за одним столом, а все вместе-то - он, единственный постоялец, да местные обитатели трактира, четверо взрослых и мальчишка, и малышок охи-охи, по прозвищу Гвоздик, у мальчишки на руках... К приготовленному мясу двух видов, птице двух видов и рыбе трех видов притащили добавку: мед и варенье. И белого хлеба было вдоволь, и полубелого, и овощей с огорода, и трав... Его Величество Император, наверное, каждый день так питаться может или даже еще чаще, а у них в трактире такое не каждый год бывает: Лин, к примеру, впервые в жизни так много и вкусно обедал и ужинал, как сегодня. Взрослые пили вино, а Лину не положено, он пил кобылье молоко с медом, что в сто раз вкуснее любого вина. А уж охи-охи Гвоздик уплетал - аж пузико затрещало, и рыбку ему Лин давал, и мяско... Гвоздик мясо ел, ел, Гвоздик рыбку ел, ел, да молочком запивал. Надо только не прозевать на землю, в траву его определить, когда понадобится...
       Воин еще днем от Лина услыхал, как императорские егеря охотились на тургуна в этих краях и добыли его, теперь он с видимым удовольствием слушал подробный рассказ Мусиля о том, как они наскоро пировали в этом вот самом трактире, первый раз, на почин, пока еще вполпьяна отмечая победу над великим зверем, а Мошка и Лунь даже не боялись перебивать хозяина, вставляли свое слово, и воин также выслушивал их, благосклонно и не сердясь. Он сам ел и пил очень много, трактирских щедро угощал, не высчитывая будущего расхода, но все они, под строгим взором Мусиля, прикладывались к вину весьма умеренно, зато яства трескали от пуза, вдоволь.
       Воина выпитое, похоже, вовсе не брало: как пришел он с утренней дороги веселым, грубым и зычным, так и оставался весь вечер: рожа красная, глаза черные, яркие, не мутнеют ни сыто, ни пьяно, голос резок, движения рук, ног и головы ровные, правильные...
       - Что ты там все считаешь, что лоб морщишь, а, кабанок?
       - Нет, нет, господин, я вовсе не...
       - На, жмотюга. Еще золотой, в соседи к первому, сдачу не ищи. Терпеть не могу видеть счеты да расчеты на трактирных... на трактирских харях. Успокоился?
       - Да, господин! Но я...
       - Довольно болтовни. Значит так: я буду петь, а вы все подпевать. Песня на мне, припев - на вас. Кхы... кхо... Пошел солдат воева-ать! В дому заплакала ма-ать!.. Куда ж ты, сокол, летишь!..
       Подхватили, куда деваться. Припев-то простецкий, выучить его - раз чихнуть. Даже пьяненький Уму чего-то там соображает и пытается мычать вместе со всеми:
       - Солдат идет с войны-ы!.. И все ему хоть бы хны!
       За этой песней пошла другая, потом третья... Вот это было веселье - так веселье! Под конец, заполночь уже, Мусиль, Уму и Лунь с Лином били в ладоши, а воин пытался плясать "Веревочку" со старой Мошкой, но плоховато у них выходило, очень уж разные они были по росту и прыти. Так же резко и тем же громким голосом воин вдруг скомандовал спать, грохнул по столу кулаком для убедительности, и все разбрелись по своим местам. Лин с Гвоздиком на руках - как обычно, в тележный сарай при кузне, где у него был свой топчан.
       Проснулся Лин в трепещущей полутьме, весь мокрый от ледяного ужаса, и Гвоздик - тоже задрожал и захныкал тоненьким щенячьим голоском и потеснее к Лину прижался. Красный неяркий свет зловеще сочится в дверные щели... Кто... кто там?.. Отворилась дверь и в сарай с фонарем в руке вошел... Мусиль. Ничего страшного, всего лишь Мусиль, плешивый толстый Мусиль... Но ужас не проходил, более того: и на лице у трактирщика читался великий страх, а губы... как у него губы-то трясутся... И вроде как слезы в глазах.
       - Идем. Лин, вставай, мальчик, беда. Плохи твои дела. Идем.
       Лин, все еще ничего не в силах сообразить, подхватил в левую руку пищащего Гвоздика, а правую покорно подал Мусилю. Куда они идут?.. Почему так страшно всем им: Лину, хозяину, Гвоздику... Наверное, пришелец оказался не тем, за кого себя...
       Внезапная догадка пронзила насквозь: уже за дверью, под открытым небом он УВИДЕЛ - и ноги отказались идти!.. Нафы, нечисть! Постоялец не при чем, это нафы, водяные подземных вод, пришли в их дом собирать дань!
       Они стояли впятером на пустом дворе, освещаемые полною луной и фонарем из рук Мусиля. Они ждали. Трактирщик выпустил скользкую от пота ладонь мальчика, отошел на четыре шага и с поклоном обтер ее о передник:
       - Вот наша дань, о нафы. Будьте милостивы к оставшимся, а мы свое слово держим, а вы у нас завсегда в полном почете.
       - Маловата дань, - промолвил старший из нафов, жабий рот его раскрылся и потек голодной слизью...
       Лин уже упал бы в обморок, но маленький охи-охи, продолжая пищать, выпустил коготочки и впился ими в грудь и в руку Лина. Острая боль отвлекла его, не позволила потерять сознание.
       "Беги", - приказал он себе, но куда там: ноги привели его во двор, а дальше слушаться не желали. Мусиль как заведенный продолжал кланяться нафам, а они составили из себя полукольцо и медленно двинулись по направлению к Лину. Выглядели они почти как люди, но животами и вывороченными ступнями также и на лягушек. Широкие, белые, толстобрюхие, почти в четыре локтя ростом каждый...
       - Ступай, хозяин, долг твой принят. Иди, мы во дворе попируем... Потом уйдем.
       - И кем это вы тут собрались пировать? Ба-а, кого я вижу! Это же нафы, клянусь титьками богини Уманы!
       Голос у воина хриплый, орет как спросонок, но он уже одет, в портках, в сапогах, черная рубашка без камзола... Огромный меч в левой руке... Воин повел мечом и очертил в неровный круг небольшой кусочек двора, в котором только и нашлось места, что ему и Лину. Лин попытался было предупредить воина, что нафы не боятся ни стали, ни серебра, что мечом с ними не справиться, но язык его присох к нёбу и все, что он мог - это всхлипывать. Не слушался его язык! Нет, это не от страха, а от нафьего колдовства: крик жертвы им мешает почему-то, они всегда насылают немоту, бессилие и мрак в сознание, прежде чем пожрать...
       Старший из нафов первым достиг оградной черты и потрогал рукой-лапой невидимую стену:
       - Колдовство твое слабое, служивый, сто раз вдохнешь, сотый уж не выдохнешь. Кто нам в добыче мешает - сам добычей становится. Таков наш закон. Мяса в тебе много, хорошая будет сытость... Теперь ты нам принадлежишь.
       - То есть как это - вам??? - изумился воин, подсучивая левый рукав рубашки, меч в руке слабо покачивался справа налево, в опасной близости от заколдованной черты: стоит чем бы то ни было коснуться магической защиты - и она рухнет. - Я Его Светлости герцогу Бурому принадлежал мечом и головой, согласно присяге, даденной от весны до осени, а также письменному договору по дозорной службе, от осени и до лета, он же мне деньгами за доблесть и верность платил. А тут какие-то лягушки пришли, квакают невесть о чем! Клянусь бородавками на титьках вашей вонючей богини Уманы...
       - За святотатство мы съедим тебя живьем, не лишая разума и воли. Дыши, делай последние вдохи, смертный, твое заклятие иссякает... Ты же не колдун, смертный... Ты - мясо. Можешь трусливо омочить своею струей ноги напоследок, время твое заканчивается.
       - Ноги? Во-первых, мне такая неопрятность не свойственна, а во вторых ноги мои обуты в никогда непромокаемые сапоги, хоть в море купайся. И знаешь в чем их волшебство?.. А в том, что они из нафьих шкур выделаны! Глянь-ка позорче: на левый сапог - твоя мама пошла, а на правый - твой папа!
       Никто на свете не знает, есть ли у нафов родители, ибо никому не доводилось видеть нафов-детей и нафов-стариков, но ведь размножаются они как-то? Старший из нафов взревел от оскорбления и разметал руками-лапами остатки магической ограды. И в тот же миг распался на четыре неравных части, кои почти одновременно попадали мокрыми шлепками на каменные плитки двора: воин одною левой рукой выписал тяжеленным двуручным мечом фигуру-бабочку сквозь нафью тушу, а сам даже не покачнулся. И тут случилось чудо, от которого оставшиеся нафы яростно взвыли, а Лин и трактирщик Мусиль ахнули: куски разрубленного нафьего тела не то что не склеились в единое целое, как это должно было быть по всем законам нафьего нечистого бытия, но сморщились вдруг и опали холмиками навсегда мертвой слякоти.
       У него - меч заговоренный!
       Воин скакнул вперед, вплотную к нафам, вильнул левой рукой, перебросил меч в правую и махнул ею. И все. Пятеро нафов, служителей богини подземной воды Уманы, навеки исчезли из обоих миров, своего и человеческого.
       - А еще говорят: нафы свирепы, нафы отчаянные противники... Фу, вонючки. Кто бы тут прибрался, что ли? Пойду-ка я спать, если больше никто ничего не желает... - Воин трижды протер пучками сена лезвие меча, потом дважды, одной его стороной и другой, обтер меч о левую штанину и, наконец, сунул его в ножны.
       Лину бы следовало поблагодарить воина за второе свое невероятное спасение, но словно бы нафьи чары продолжали действовать: не слушались его язык и губы, а тело содрогалось крупной дрожью. Да воин, похоже, и не ждал благодарности, он просто повернулся к нему спиной и пошел в дом, досыпать.
       Уму как храпел в дальнем углу двора, в телеге с сеном, так и не проснулся, а Лунь с Мошкой - тут как тут, они тоже были здесь и все видели. Мусиль накричал на Мошку, прогнал ее сидеть в своей каморке и до утра носу не высовывать, Лина же повел на поварню, к Луню, посадил поближе к огню, отогреваться, сунул ему кусок белого хлеба и шмат рыбьего мяса пожирнее...
       Вот Лин и сидит с Гвоздиком на коленях, на огонь смотрит. Гвоздику жарко, горячо, он пищит и за пазуху прячется, а Лину все никак не согреться...
       Рядом же, у огня, устроился Мусиль. Тоже сидит, молчит, обхватив руками узкие жирные плечи... И неужто слезы в его глазах? Они самые. Боги не дали потомства трактирщику Мусилю, боги же безвременно отняли у него жену, первую и единственную... Никто не припомнит по этому поводу страданий Мусиля, никто достоверно не знает, о чем Мусиль мечтает, чего жаждет и для чего тянет воз бездетной жизни своей... Быть может, видел Мусиль в мальчишке замену сыну своему, никогда не рожденному... Вполне вероятно, а может быть и нет... Может, и так было, что он с дальним расчетом оставил в доме безродное дитя, чтобы - мало ли - откупиться мелкою потерей от тех же нафов, если до его очага очередь дойдет... Люди-то в округе - с очага счет ведут тем, кто общиной держится, от нафов откупаясь... А как не откупиться? Поссоришься с нафами - колодцы пересохнут, иди, пей морскую воду, скотину ею пои... Старики рассказывают, что в иные годы, когда и воды в колодцах нет, нет, и дань требуют, доведенные до отчаяния люди восстают, теряя страх, и целым войском идут в карстовые пещеры, выкуривать из подземных вод нафов, терзать огнем и нечистотами самое тело-статую страшной богини Уманы... Редко такое случается, доброе соседство с выкупом - оно вернее... Пришел черед Мусиля свой очаг выкупать, вот он и выбрал. Не Мошку, не Уму, не Луня, взял Лина за руку собственной рукой и повел на съедение. Что же ты плачешь, Мусиль, кого тебе жалко: себя, мальчика Лина, свою судьбу, или его судьбу?.. Никому не ведомо, по одним лишь слезам не угадать...
       Старая Мошка тоже всхлипывает в своей каморке, но кому какое дело до ее слез? Она свое прожила пустоцветом, ни семьи, ни дома своего никогда не имела... А вот ведь - не Мошку отдали, пожалели старую. Или убоялись, что разгневает нафов скудная и дряхлая плоть ее? Или некому будет чисто стирать да гладить, да шерсть сучить, да сказки по вечерам рассказывать? Полуслепой Лунь один не плачет и не дрожит, он кухнею занят и ругает все, что попадается ему под руку и на глаза: горшки, поварешки, дрова, казаны, колосники... Но Лина почему-то за все утро ни разу не обозвал и подзатыльником не щелкнул...
       И пришел рассвет, и сели все завтракать, как обычно. Да только присоединился к завтраку воин, сказал, что - пора, уходит.
       Насколько буйным и веселым был ужин во вчерашней ночи, настолько тихим и тягостным был завтрак. Никто за столом не посмел вспоминать недавние ужасы, а воин словно бы забыл о них, и о том, что именно он был главным действующим лицом в ночном кошмаре. Воин молча съел миску полбы, проваренной в кобыльем молоке, отказался от вина в пользу горячего травяного настоя и пошел уже, было, в конюшню, но окликнул его Мусиль. Посмел и повалился в ноги:
       - Господин, позволь побеспокоить тебя просьбою!
       - Еще денег, что ли???
       - О, нет. Сполна и с лихвой заплачено, с щедрою лихвой! Забери мальчика!
       - Чего? Зачем он мне? Меня не волнуют мальчики.
       - Возьми, господин, он будет тебе слугою.
       - Я сам себе слуга и господин.
       - Умоляю тебя! Возьми с собой мальчишку, он будет тебе спутником и пажом в твоих скитаниях, воспитанником.
       - Он мне может надоесть раньше, чем вырастет.
       - Или пристрой его в ближайшем городе в хорошие руки. Нет, не в ближайшем, подальше отсюда.
       - Встань с колен и дай еще попить... В чем дело? Почему он тебе не нужен больше?
       Воин вздохнул и вернулся к столу. Все присутствующие молчали, кроме него и трактирщика, даже охи-охи на руках у Лина не издавал ни звука.
       Мусиль побежал к пузатому котелку за травяным отваром, поставил перед воином кружку, а сам, захлебываясь рыданиями, стал объяснять.
       Нафы, нечисть, мертвые духи подземных вод, никогда не отказываются от жертвы, которая была им преподнесена. Мальчик - их, и они будут приходить за своей добычей до тех пор, пока не завладеют ею. Вчерашняя история повторится, едва лишь ночь вступит в свои права, но уже некому будет защитить мальчишку, и он, Мусиль, как хозяин очага, вынужден будет опять, собственноручно... Это невыносимо, он больше такого не выдержит...
       - Так это значит, что они за мною будут охотиться, возьми я щенка с собою?
       - Но, господин, они и так отныне, после того, как ты их... А ты справишься с ними, ты - воин!
       - Не всякий воин захочет воевать с нафами, тем более, задаром. Сколько ты хочешь за мальчишку?
       При этом вопросе рот у трактирщика жадно подернулся - назначить цену... Рассудок оказался сильнее алчности.
       - Нисколько, господин. Возьми я деньги за него - и нафы придут ко мне, как принявшему жертву на себя. - Мусиль поежился, но преодолел страх и дальше возразил грозному пришельцу. - Кроме того, мальчик - не раб, он свободный человек, господин. Он... свободный... и... по закону...
       - Не трясись, я не собираюсь забирать его в рабство. Эй, гусь! Посмотри на меня... Поедешь со мной?
       - Куда? - Лин впервые за все утро заговорил, он был все еще оглушен собственным ужасом и магией нафов, окружающий мир доходил до него словно бы издалека... Но краешком сознания он тоже понимал очевидное: надо уходить. Но куда?
       Воин хохотнул коротко.
       - Хороший вопрос. Не знаю сам пока. Я иду на восток, там у меня на примете есть пара-тройка мест, где я за свои деньги очень приятно проведу время, с вином и с бабами, посреди веселой музыки и плясок, смеясь и танцуя. Намерен также проведать кое-кого из старинных друзей. Какого бога ты мне сдался в моем дальнейшем путешествии - вот вопрос, под стать твоему... Короче говоря: на восток. По пути обдумаем и, быть может, что-нибудь придумаем. Ну?
       - А Гвоздика я беру с собой?
       - А что, без него никак!? - Это встрял Мусиль, но Лин теперь не боялся ни Мусиля, ни его злобного взвизга.
       - Никак.
       Воин рассеянно замахнулся на трактирщика, всполошенного непочтительным ответом, тот втянул голову в плечи и замер. Помолчал и воин.
       - Нет, это кошмар какой-то! Солдат в заслуженном отпуске, называется. Принеси пожрать, две обеденные тарелки мяса, одну поменьше, а другую, соответственно, побольше. Пока мы едим, чтобы его барахлишко, если оно имеется, было собрано. Холодным подавай, кухарь хренов, и так я у вас засиделся! Опять по жаре плестись. Не надо вина, я сказал, только мясо!.. Ладно, брат, бери с собой Гвоздика. Но если только, хотя бы раз, ты или он нагадите мне в сумку или в шлем...
       И мир вернулся к Лину, во всем своем многоцветии, с запахами и кряканьем уток за окном, с теплом маленького тельца, прижатого к его истерзанному сердцу.
       Лин глотал наскоро, но не выдержал, так и побежал с набитым ртом лично укладывать пожитки: одни портки, одна рубашка, шапка (в городах свободный человек без головного убора ходить не должен), деревянная мисочка для Гвоздика... и все. И сама сумка, в которую он грибы собирал. Дерюжная сумка на веревочке через плечо, за пазухой беспокойный, но обрадованный радостью своего юного покровителя и друга, охи-охи царапушка, в руках посох, бывшая подпорка в дровянике, - он готов.
       - Эт-то что еще за чучело? - грозно взревел воин, увидев новообретенного спутника. - Миграция банды нищих из западных провинций в восточные! У тебя что, другой сумки не нашлось?
       Мусиль согласно затряс головой:
       - Да, да, я сейчас найду получше...
       - Отставить! Что в сумке?.. Обильно. Пихнешь ко мне, в седельную, а на привале я тебе кожаную поищу, вытряхну какую-нибудь из своих. Эту палку сунь Мусилю в ж..., в лесу нормальную подберем. А где твоя обувь?
       Обуви у Лина отродясь не было. Воин крякнул, поднял глаза к небу, словно размышляя о чем-то...
       - В Большом Шихане закупимся, а пока потерпит, вон какие ноги в цыпках, не ноги, а копытца. Ты хоть ногти-то на ногах стрижешь, обрезаешь?
       Лин недоуменно пожал плечами на странные и наивные вопросы воина:
       - Да, обкусываю, конечно.
       Мусиль из малинового стал бордовым, но не посмел оправдаться.
       - Гм. Мусиль...
       - Да, господин?
       - Нам со щенком некогда сейчас, так что ты палку эту... того... сам себе воткни. - И воин заржал над грубой шуткой, видимо, сам только что ее придумал.
       Мусиль тоже рассмеялся, до печенок довольный, что все тягостное и горькое наконец заканчивается, да еще с великой прибылью для него. Засмеялся и вдруг вспомнил что-то...
       - Господин?
       - Ну? Что еще? Благодарность в письменной форме оставить? На стене у стойки?
       - Нет, господин... Нафы придут, спрашивать про вас станут.
       - Сами, что ли?
       - Ну не эти, разумеется... Другие... Или кого-нибудь пришлют...
       - И что?
       - Спрашивать про вас станут: кто таков, куда поехал? Я ведь трактирщик, я должен им буду что-то сказать... по артикулу придорожному...
       Мусиль с молчаливой мольбой уставился на воина: соври, наболтай чего-нибудь, догадайся сделать это самостоятельно, чтобы ложь твоя на меня не перешла, чтобы нафы меня не терзали...
       Воин с прищуром оглядел, словно ощупал, трактирные окрестности и немногочисленных слушателей: Мусиля, Мошку, Луня, Лина и Уму, которого следовало считать, скорее, зрителем... Видно было, что черная рубашка все отлично понимает и при этом ничего и никого не боится...
       - Придут спрашивать, говоришь? А не помрешь от страха, когда придут? А если они опять кого из твоих в жертву попросят?
       Мусиль развел руками и попытался улыбнуться.
       - Страшно, да ведь неизбежно, куда же мне от них деваться, авось не помру. Никого они взять не должны, я же по закону все сделал... Теперь они... от своего не отстанут, господин...
       - Ну-ну. Это мне очень даже любопытно. Передай им, что звать его, меня, то есть, Зиэль, иду я строго на восток по имперскому тракту, и что мне очень нравится носить сапоги из нафьих шкурок, и что ихнюю богиньку Уману я при случае... Нет, про Уману ничего не говори, не то они на тебя разгневаются и из закона выйдут. А она за мною погонится, исполнения клятвы требовать. Все остальное - непременно передай. Лин, за мной!
       Воин нахлобучил шапку, вышел в двери, едва не свернув косяк крутым плечом, за ним Лин, и оба они уже не видели, как старая Мошка покачнулась, услышав имя воина, и грянулась без памяти на трактирный пол.
      
       Г Л А В А 2
      
       - А что означает черная рубашка?
       - Черная рубашка?
       Воин Зиэль идет пешком, ведет коня Сивку в поводу, а Лин сидит в седле, и поэтому головы у собеседников почти на одном уровне, беседовать им удобно. Воин, как подметил про себя Лин, вообще предпочитает ходить пешком, но на этом куске дороги у них и выбора особого нет: либо вдвоем в седле кое-как помещаться, либо воину пешим идти, потому что подуло с юга, и ветер колючек на дорогу нанес; волшебным сапогам да подкованным копытам те колючки все равно, что пух от одуванчиков, а вот босым ногам Лина... Правая ступня до сих пор в волдырях, несмотря на то, что у воина в сумках нашлось целебное средство от колючечного яда...
       - Черная рубашка - это знак, отличающий в войсках определенную породу наемных воинов. Если на воине в бою или в походе черная рубашка - значит, никто не ждет его дома, никто не заплатит за него выкупа, попади он в плен, никто не заступится за него по законам клановой, духовной или кровной мести. Такого воина бесполезно держать в плену, кормить его да поить, стало быть, незачем и в плен брать, проще убить или добить, если он раненым падет на поле боя.
       - Так, а зачем тогда носить ее, такую?
       - Ну, а как же! Воин в черной рубашке знает, что в плену его никто с угощением не ждет, что его никто не выкупит и ничто не защитит, кроме как добрый меч в руках и собственные смекалка с отвагою. Знает, и поэтому дерется в полную силу, без оглядки, ему только победа хороша, все остальное - почти верная смерть. И тот, кто его нанял, отлично это учитывает: воин в черной рубашке бьется отчаянно, бьется до победы, а вторую половину платы получает после битвы. Первую-то половину, по всеобщему обычаю, ему вперед выдают. Нам ведь как платят: во-первых, кормовые, деньгами или пищей, или смешанно, во-вторых - походные, это всегда деньгами. Ну, и отдельно за битвы. Если кого в плен возьмешь за выкуп - тоже все твое. Ворвешься первым в город - сутки-трое, в зависимости от договора, - входи в любой частный дом, забирай что хочешь, все, до чего дотянешься мечом, положением или силою, имеешь право. Не остановишься и дальше грабишь - могут казнить, как договаривались. Так вот, кормовые всегда вперед, а походные обычно выплачивают половину вперед, а другую половину - когда учетный срок заканчивается, за который платят, месяц там, или неделя... И за битву - тоже самое: половина вперед, половина после. Погибнет воин в бою - значит, нанявший его герцог, или там, барон, или имперский предводитель половину доли на этом сберегает, потому как наследников у воина в черной рубашке почти нету, разве только товарищи поблизости, кто успеет на поле боя сапоги с поясом снять да по карманам пробежаться, а также птеры с воронами и шакалы с волками... Но если воин победил и в живых остался, - платят не скупясь и почти всегда без обмана, потому что выгодно иметь такого воина на своей стороне, а не на стороне врага. И воину в такой жизни хорошо: живой воин богат и весел, а мертвому - никаких забот.
       - А что такое духовная месть?
       - Это когда воин посвящает себя какому-то божеству, и оно, божество, то посвящение приняло. Тогда бог или богиня за своего воина могут отомстить, проклятие наслать или наложить, еще что-нибудь...
       - Здорово! Вот бы посмотреть!
       - На что посмотреть?
       - Ну... как это все действует: защита, проклятия...
       - Ха! Да проще простого! Ох уж эти людишки... Под собственным носом ничего не видят. Твой Мусиль - он как в смысле единоборств, мастер?
       - Как это?
       - Гм... Мусиль, твой бывший хозяин - он силач? Смельчак? Умеет драться?
       - Нет, он наоборот, всего боится.
       - Всего боится? Хм... Поспешно судишь. Тем не менее - в чем-то ты прав. И все вы в трактире - тоже не бойцы, ни Лунь, ни Мошка, ни этот...
       - Уму, он немой.
       - Я заметил. Трактир ваш на отшибе стоит, день конного шага от города; жратвы в нем, вина, скотины полно, и денежки наверняка у трактирщика водятся; при этом защиты никакой нет, если не считать старого да малого, слепого да немого, слабого да трусливого. Но трактир живет себе, и лихие люди на него годами не нападают. Почему так?
       - Не знаю. Да, при мне никто ни разу не нападал с разбоем, но Мусиль рассказывал, что было дело... Только до меня еще...
       - А ты там сколько?
       Лин поежился, было, от внимательного взгляда своего спутника, но тотчас забыл о нем.
       - Не помню. Меня маленького привели; Мусиль говорит, что родители отдали на воспитание.
       - Врет наверняка. Одним словом, нападать-то нападают и на придорожные трактиры, потому как ублюдков, сумасшедших и отчаянных во все времена хватает, но только напавший на придорожный трактир очень рискует! Тем более, когда трактир стоит на имперском тракте. Во-первых, имперская дорожная стража ловит и казнит таких на месте, не доводя дело до суда и тюрьмы, во-вторых, окрестные землевладельцы, бароны там, иные прочие, на чьей земле трактир стоит, очень не любят, когда разоряют тех, кто им платит. Ты знаешь, что имперские дороги, чьи бы владения ни пересекали, принадлежат только и исключительно Империи? Вот, имей в виду. А земли по сторонам дорог - кому какие, смотря где... Поскольку бароны, графы и просто помещики хорошо знают местность и людей, они могут найти преступников еще быстрее имперской стражи и тоже казнят без проволочек. В третьих, богиня дорог Луа заботится обо всех странниках, должна заботиться, по крайней мере, но пуще прочих привечает смирных, кто не чинит препятствий тем, кому она покровительствует, и щедрых. А теперь представь, что шел странник, шел целый день, язык высунув. "Сейчас, - думает, - отдохну!". Бац! А вместо трактира руины и дерьмо... Луа такое не по нраву, уж она позаботится о неприятностях для разорителей. Если, конечно, содержатель не обделял ее жертвами.
       - Нет, Мусиль каждый месяц в святилище дары носит, я с ним ходил. Всем подносит, никого не забывает.
       - А я что говорю! Плати в срок и будь спок. Да те же нафы не любят, когда колодцы пересыхают, а если трактир прекратил существование, то колодец неминуемо пропадет, пересохнет... Нафы же по ночам - грозная сила. И крестьяне в округе, и офени, кто туда-сюда с товаром бродит, и... Короче говоря, все враги разбойникам, тем, кто нападает на трактиры в пустынной местности. Да и сами трактирщики, сведущие люди рассказывают, с ядами знаются, чтобы, если что, подсыпать в еду или питье... Между прочим, и их иногда казнят за разбой, когда вскрывается, что они на беспечных постояльцев злоумышляли, всякое в этом мире бывает.
       - Да, точно! Мусиль хвалился, что сумеет ядом защититься. Но он не разбойничал. И на нас никто не нападал.
       - Вот видишь! И боги, и люди готовы наложить дополнительные проклятия и немедленные кары на разбойников с большой дороги, не признающих святость трактирной стойки, и эта готовность в значительной степени служит трактирам защитой. Но если шайка большая, а сами разбойники сильны и отважны - месть богов и людей иногда откладывается на целые годы. Редко, но случается и такое.
       Так что и клановая спайка, и посвященность богам, и кровные узы... Они все невидимы, эти узы, на кольчугу и волшебную палочку не похожи, но - действуют. И моя черная рубашка в обычной жизни, по без войны, такова же. Лихие люди смотрят на меня из кустов, вот как сейчас... И колеблются, несмотря на численный перевес: нападать, не нападать?.. Черную рубашку ведь на испуг не возьмешь...
       Воин вдруг выхватил из-за спины меч и прыгнул в заросли папоротника. Шурх, шурх! - и уже скрылся с головой в высоченных травах, даже шапки не видать. Лин за эти дни успел выучить закон дороги: ни с места, сам же только шею вытянул да покрепче в уздечку вцепился... Ничего не видать, вроде бы возня какая, или стоны, да только из-за ветра да Сивкиного фырчанья мало что слышно... Тихо! Ну, стой же смирно, Сивка! И опять заколыхались папоротники, это вернулся на дорогу воин. Левой рукой он отбросил кроваво-буро-зеленый пучок травы, правую завел за спину и не глядя, но точно вбросил меч в ножны... Обернулся, прежде чем ухватиться за повод, и удовлетворенно сплюнул в сторону зарослей.
       - Фу-ух, пылищи по кустам!.. Но чтобы к черной рубашке было уважение, каждый носящий ее должен помнить о своей чести и о безопасности своих товарищей, то есть: никогда не трусить, всегда быть готовым к драке и всегда наказывать попытки к неуважению. Даже если его отвага и подвиги кажутся бесполезными, они имеют глубокий смысл: ты прокладываешь путь! Ты ввязался, предположим, в неравную схватку, вместо того чтобы бежать, и погиб в ней, прихватив с собою к богам четверых противников из сорока. Но остальные тридцать шесть уже с меньшим пылом нападут на такую же черную рубашку, а оставшиеся тридцать два - еще с меньшим, попадись им следующий... Когда их останется двадцать - они уже обойдут встречного воина стороной, или приветливо с ним раскланяются до того, как он выхватит меч да секиру и пойдет в атаку. Но чтобы так было, все мы должны быть готовы положить свои головы за пустяк: за косой взгляд или презрительную улыбку в наш адрес. Тогда и мне будет безопаснее путешествовать по дорогам, благодаря тем, кто шел по ней раньше, и тем, кто после меня пойдет, благодаря мне. Это называется честь и доблесть. Понял? Но, однако, сказанное мною ни в коем случае не отменяет осторожность, осмотрительность, рассудительность и умение быть хитрым.
       - А я тоже хочу быть воином!
       - Да ты что?
       - Да, и носить черную рубашку!
       - Так ты молодец тогда. Но если хочешь именно черную, а не желтую - выпусти Гвоздика на землю, видишь, просится.
       Лин согласно кивнул, он только что сам собирался это сделать.
       - Нет, погоди, Лин... Давай пройдем еще шагов двести-триста, вон туда, там и опушка подходящая. Отдохнем и перекусим. А Гвоздика выпустим загодя, шагов за сто, пусть приучается бегать. Опять же запахи свои оставит подальше от привала...
       Зиэль был опытный и запасливый путешественник: не оказалось постоялого двора на ожидаемом месте - У Зиэля вода в бурдюке, сухари и вяленое мясо двух видов. Напоролся Лин на ядовитые колючки - воин тотчас склянку достал, помазал ногу чем-то липким и пахучим... И прошло. Ночь их застала в дороге - Зиэль чирк, чирк ножичком по кремню - вот уже и костерчик, и отвар в котелке... Где бы ни останавливались путешественники - непременно ручеек неподалеку, или пруд, или, на худой конец, не затхлая лужа.
       - Сивый-то мой пропитание себе нащиплет, без седла и поклажи сам и воду найдет, но сейчас - не его, а моя забота - обеспечивать его всем необходимым, в том числе и водою. Что необходимо боевому коню в походе?
       - Еда и питье.
       - И все? Нет, друг ситный... И еда, и питье, и непременно отдых, и чтобы шкура его была чиста от колючек да паразитов, и чтобы удила ему были впору, и чтобы седло не натирало, и чтобы не скучно ему было, и чтобы чувствовал, что всадник ему не только друг, но и повелитель. А не тяжела рука у всадника - ленив конь и брыклив становится... Подковы, о подковах следует заботиться всегда, они ведь копыта сберегают. Дикие лошади по травам да по мягким землям скачут, в то время как наши - по камням да по твердому грунту, потому им обувь необходима... Чтобы непременно был запас подков при тебе, и чтобы ты при случае мог помочь коню, починить или заменить подкову без кузни и кузнеца. Ночью следует стреножить, вот так... чтобы не увлекся прогулками, и чтобы чуял окружающее, охранял от лихих прохожих.
       - А вдруг нафы?
       - Что - нафы?
       - Придут... они же не отстанут... Мусиль говорил...
       - А-а... - Зиэль уже размотал одеяло для Лина и постелил попону для себя. - Не бойся. До тех пор, пока ты рядом со мной... или я рядом с тобой - нафы не нападут.
       - Они тебя боятся! Ты их...
       - Я их. Короче говоря, не станут они связываться с Зиэлем.
       - А мы куда идем, в Большой Шихан?
       - Ну да, я же говорил, что спрашивать сотый раз? В Шихан. Может, в школу гладиаторов тебя пристроим или в духовное училище, послушником... Как получится. Надо ведь еще, чтобы тебя с Гвоздиком взяли... Спать. Рядом с Сивкой больше не мочись, повторять не буду: лягнет - костей не соберешь, он эти запахи терпеть не может. Если проснешься - дальше чем на... четыре шага от костра не отходи. При этом глазами ты в любой отдельный миг - лежишь ли, сидишь ли, стоишь - должен видеть меня. Язык откажет, глазами позовешь, я почую и проснусь. Понял?
       - Да, ваша светлость!
       - Пошел спать!.. Светлость... Ишь ты, наслушался рассказов... принцев ему в спутники подавай... Еще дня три-четыре - и должны добраться до Шихана...
       Охи-охи рос на диво: к пятому дню путешествия он бодро бежал за путешественниками, по часу и больше, не жалуясь и не отставая далеко. И лишь когда он начинал тоненько пищать, жаловаться, Лин подбирал его и брал к себе на колени, за пазухой щенку было уже тесновато. Гвоздик направо и налево предъявлял окружающему миру крутой нрав охи-охи: все живое на своем пути он пытался попробовать на зуб и на коготь: бабочек, гусениц, птиц, ящериц... а утром пятого дня вступил в настоящий бой против самки шакала, которая внезапно выскочила из-за кустов и попыталась поживиться щенком, на мгновение отставшим от маленького каравана. Воин только голову повернул в сторону визга, но даже и попытки не сделал помочь, разве что ухмыльнулся, а Лин, не помня себя от страха и ярости, спрыгнул с коня и с ножом в руке (Зиэль подарил) помчался выручать друга! Но тот и сам уже умудрился отбиться, весь исцарапанный, и только яростно визжал, выгнув длинный хвост, в сторону кустов. Гвоздик тявкал, выпустив коготки, царапал ими твердую землю, скалил острые зубки, но в погоню благоразумно не пустился, подтвердив тем самым репутацию охи-охи как одного из самых умных зверей на земле.
       - Иди сюда, Гвоздик, иди на ручки!..
       - Ага, еще оближи его, совсем будешь мать родная. Развел, понимаешь, нюни-слюни, тьфу! Воина шрамы украшают, а у этого гуся к завтрашнему вечеру и следов не останется, я тебя уверяю.
       - Почему?
       - Потому что он охи-охи, а не бабочка. Сам залижет.
       Наконец, Зиэль и Лин с пригорка увидели высокие городские стены: кажется, рукой подать, но идти до них не менее часа... Однако, примерно за тысячу локтей до города, их встретил патруль городской стражи, одиннадцать человек: полная десятка с десятником во главе.
       - Десятник Макошель, городская стража имперского града Шихана, честь имею! Слазь. Кто такие, куда и откуда, по каким надобностям?
       - Ратник Зиэль со спутником, отдыхать, после войны.
       - Да? А у нас другие сведения. Очень уж ты похож на ублюдка, которого мы ищем. Зиэль, да? А не Хвак ли?
       - Зиэль. Не Хвак. Объясни толком, десяцкий. Я законы знаю, давай объясняй, прежде чем докапываться.
       - Я лучше тебя их знаю, так что роток на замок, пока я говорю. Понял? Гм... Короче говоря, у нас есть бумага, а в ней приметы и суть дела. Некий невежа, по имени Хвак, сам пешеход без шапки и посоха, залез в открытое святилище богини дорог Луа, святотатственно спал там всю ночь, да мало того - съел и выпил принесенное богине и жрецам ее, а также взял ценные предметы, общим числом три, сиречь ограбил святилище. А первый предмет таков...
       - Постой, десяцкий. Я что, похож на мужлана и пешехода? Какой он сам-то был на вид?
       - Не сбивай... Росту он высокого, четыре локтя с половиною, зело дородный животом, задом и плечами, возрастом ближе к юноше, чем к мужчине, без усов и бороды...
       - Стой. Ну а теперь на меня глянь: с бородой я или без бороды? И где мой живот? Ты, крокодил болотный! Ты с кем меня спутать посмел?
       - Чего??? Ты бы тут потише держался, ратник отставной... Бородишку-то и приколдовать, и приклеить недолго, тем паче нетрудно и к посторонним путникам с хитростью прибиться... А росту ты подходящего, почти так и сказано. И тебя я в любом случае беру под караул, как подозрительного, и там уже, в каземате, до истины дознаваться буду, и уж непременно как следует обучу манерам, коли мама твоя забыла это сделать. Я тоже, знаешь, повоевал вволю и этих черных рубашек по канавам да помойкам насмотрелся...
       - Ах, в любом случае... Что ты там про мою маму сказал? - Зиэль лениво поднял левую руку - жжик! - и десятник уже валится на дорогу, из шеи хлещет кровь, а голова катится, гремя шлемом, к обочине, вся уже в мокрой серой пыли обваляна.
       Хороша выучка у стражи: лязг, лязг! - сомкнулись в боевой ряд, щит к щиту, ощетинились мечами и рогатинами!.. Но и нападать не торопятся, в кровавой схватке с опытным противником некуда спешить, разве что на кладбище. Лин с Гвоздиком на руках упрыгал подальше, назад, Зиэль уже в седле, в руках меч и секира... Меч он картинно, крест-накрест, отер о взвизгнувший воздух. Голос у Зиэля зычный:
       - Беру слово, господа воины, беру слово! Потом уже подеремся, если хотите... Короче говоря, похож я на деревенского олуха с приклеенной бородой и отрезанной задницей?..
       Воины настороженно молчали, готовые к сече, однако, продолжали стоять на месте, в атаку первые не лезли. Сивка мелко плясал на месте, послушный только шпорам и голосу хозяина, весь в яростном нетерпении: крики, звон стали, уздечка отпущена, значит - битва предстоит. Но Зиэль воспринял неподвижность и молчание как разрешение продолжать и воспользовался этим:
       - Не похож. Я - воин, ратник, может быть, не менее заслуженный, чем вы, братцы, и не прочь от честных людей бегу, а именно в ваш город издалека иду, спокойно отдохнуть, вот - мальчишку-сироту на проживание пристроить. Не вор, не святотатец и не вшивая деревенщина с телеги. Наше с вами дело - честно воевать и честно защищать, а не храмы в мирное время грабить. Так ведь? Короче говоря, я как предлагаю: во время досмотра мы с вашим десяцким зацапались по поводу моей выправки и он, распалясь, оскорбил мою мать. Я его вызвал на поединок...
       - Стражникам не положено принимать вызовы на карауле.. - хрипнул один из шеренги, из под шлемов - не разобрать кто...
       - А вы при чем? Он же ваш начальник, он все решает. Он! Вот именно! Я ведь о том же: он принял вызов, нарушив тем самым Устав, и я его убил в честном бою! Вы все свидетели. Я ему только башку смахнул, так что оружие, пояс, кошель, сапоги, кольчуга... да и шлем - все цело, вон лежит, я - победитель, но оставляю вам. И лошадь вам. У него же наверняка есть поблизости лошадь? Он ведь старший? Соберете, продадите, а деньги поделите поровну, или как сами знаете...
       И видя, что стражники продолжают молчать, но уже... без угрозы, как бы нерешительно... вон, двое с краю даже переглянулись...
       - Да сами же видите, что я никакой не Хвак и в город иду, с мальчишкой маленьким на шее, очумевший от осады, пить-гулять еду, опять же и по делам... Ну?.. Невиновен же, корове понятно... Если что - найдете меня легко, потому как - в вашем же городе буду. Человек я заметный, не соринка... Еще, может, и гульнем вместе... А то учить манерам он меня будет...
       - Ладно, проваливай покуда...
       - Что-что??? - Зиэль наклонился в седле, лицом к говорящему.
       - Ну, езжай по-хорошему, чего встал, нам теперича не до вежливых этикетов! Нам тут еще за тело по розыску отвечать... Норов-то у Макохи был дурной, всем известно... Езжай, но если найдут и спросят с тебя - не обессудь, сам выкручивайся. И говори, как обещал, не то запутаемся в словах...
       - Клянусь бородой! Ребята, кто воевал, бочонок шиханского с меня, сегодня или завтра, утром, днем, вечером, только не поленитесь найти... Лин, прыгай за спину, поехали.
       Городские ворота приветливо распахнуты: если стража пропустила - милости просим! Имперский град Большой Шихан и двести тысяч жителей его приветствуют тебя, путник! И тысяча храмов, и множество богов!.. Ты под дланью законов Империи, эта длань защитит тебя и твои права, но она же и покарает беспощадно, буде нарушишь ты их, волею своей или по незнанию... Цок-цок-цок копыта, громко стучат они под вечно волглыми сводами крепостной стены, очертившей границы города. Всё, в городе они.
       - А можно я спрошу?
       - Сейчас найдем трактир, осядем там, умоемся, пожрем... И вот тогда уже, за едой, спрашивай, а сейчас мы в большом и чутком на чужое муравейнике, где на каждом шагу нас могут подслушать недоброжелательные люди: и безобидное сболтнешь - для собственной корысти вывернут в преступление. Лучше смотри да изучай город, пригодится.
       Город как город, Лин три раза в городе бывал... Нет, этот огромный! Лин крутит направо и налево головой на перекрестках, не в силах поверить своим глазам: почти все дома - из камня, редко когда из глины, а деревянных и вовсе нет. И туда они свернули, и еще раз, а дорога, по которой они едут, все равно - камнем вымощена!
       - Не может так быть, чтобы все дороги каменные!
       - Помолчи, я же сказал. Может быть. На глухих окраинах кое-где - да, просто земля утоптана, а так - все в камне, дома и дороги. В центре - так и вообще плиткой мощены, а не булыжником. Большой Шихан - не глины комок, Большой Шихан - своего рода столица прибрежных провинций. На золоте стоит.
       - Как это - на золоте?
       - Сейчас у кого-то на одно ухо будет меньше. Ни слова больше, пока не разрешу.
       Лин обиженно замолк, а Гвоздику ведь не прикажешь молчать: малыш чует настроение своего друга и хозяина, хотя и не знает причин этому, вот и скулит и украдкой скалится в спину Зиэлю, но тот не боится.
       "А это что?" - чуть было не обмишурился вопросом Лин, он уже забыл, что обижен, но вспомнил про запрет, да и сам догадался по следам жира и копоти: уличные фонари. Здоровенные плоские камни в два локтя вышиною, вытесанные одинаково, обуженные сверху, по четыре на каждый перекресток, а на каждом широкая каменная чаша, а в чаше глиняный горшок с фитилем в масле... В городе Пески, где Лин уже бывал, что-то похожее стояло возле самого дворца наместника, а здесь - весь центр в фонарях, вот здорово! Вот бы ночью посмотреть! А людей-то сколько!
       На самом деле прохожих было не так и много в разгар буднего дня, да еще по полуденной жаре, но Лину, привыкшему к малолюдству трактирных окрестностей, вся эта скромная суета казалось столпотворением.
       Босоногих почти никого и нет, вон, разве что маленькие детки в одних рубашонках, за порог выбежали... Зато многие без шапок. У них, в трактире "Побережье", тоже часто все с непокрытыми головами ходят, даже сам Мусиль, но стоит только показаться прохожему - немедля шапку на место! Потому что - приличия, потому что - обычай: свободен и не в доме - в шапке ходи, раб - шапку долой. В Шихане, оказывается, полно рабов: шапок у них нет, а ошейники есть. Многие одеты роскошно: обувь кожаная, штаны и юбки разных цветов, а при этом в ошейниках! И ходят себе одни и парами, без присмотра, и даже смеются! Лин смотрел на рабов с некоторой робостью: Лунь и Мошка много страшного про них рассказывали, как они восстают и убегают, и убивают...
       Улицы, по которым они поднимались вверх, к центру, становились еще шире и приветливее, дома все выше и роскошнее...
       - Нам сама главная площадь ни к чему, нам с тобою то жилье не по губам. Сейчас отметимся в управе и поедем устраиваться в более простые и уютные места. Молчишь? Правильно делаешь, ухо сберегаешь.
       Дворец наместника, сиятельного графа Гупи, - самое высокое здание на главной площади, храм-святилище матери-Земли почти равен ему величием и размерами и стоит напротив, через площадь. Справа от дворца городская управа, она аж в три этажа поднялась над площадью, да еще и золоченый шпиль венчает крутую крышу, но все равно всем понятно - где большая власть, и светская, и духовная. Однако Зиэль, не обращая внимания на дворцы и храмы, безошибочно поворачивает вправо, к неказистому одноэтажному зданию, что стоит через три дома от управы: да, уже по наличию толпы в воротах видно, где совершается неизбежный для странников обряд учета и досмотра... Лину, во время путешествий в городишко Пески, доводилось вот так же ждать с раннего утра и почти до полудня, а здесь-то народу - ого-го насколько больше!.. Ой, жда-ать...
       - Замучаемся ждать...
       Угу, оказывается, Зиэль о том же самом думает. Ждать - значит, ждать, куда денешься...
       Но воин Зиэль, не на шутку привыкший к штурмам, грабежам и прочим бесцеремонностям военной жизни, решил по-своему: орлиным оком оглядев очередь, он убедился, что все в ней сплошь простолюдины и купцы, ни монахов, ни дворян, ни вооруженных отрядов... Да и вообще...
       - Держи меня за пояс и не отставай. Э, народы!.. А ну-ка!..
       - Что ну-ка, что ну-ка?.. Куда прешь, не видишь, что ли, тесно... Ой!.. Ой!.. За что???
       Зиэль бил направо и налево, но в четверть силы, пустым кулаком даже, без латной перчатки, однако проход перед ним расчищался на диво быстро. Лину ничего этого не было видно, перед глазами только спина Зиэля, зато крики и ругань обтекали его с обеих сторон...
       - Ты, что ли, главный чин здесь?
       Сморщенный, изжелта-бледный человечек за столом не спеша поднял взгляд на Зиэля и опять уткнулся в пергамент: ему все было ясно с первого взгляда.
       - Я не расслышал. Ты тут повытчик по досмотру честных путников?.. Или как?
       - Во всяком случае, служивый, отнюдь не ты здесь истину пытаешь и вопросы задаешь. Знаешь, что такое порядок в имперском городе? И смирение? И очередь?
       - Мы, люди военные, не для того свою кровь на границах...
       - Помолчи, у меня больные уши. Ты видишь, что я разбираюсь с ремесленником, которого ты вот-вот спихнешь прямо ко мне на колени...
       - Виноват!.. - Зиэль за шиворот и за портки ухватил тщедушного мастерового, ногой отвел в сторону занавесь и выбросил несчастного за дверь, в возмущенную толпу.
       - Боги! Как они орут... - Повытчик взял в руки медный, в зеленых разводах, колоколец. - Прежде чем я вызову стражу и тебя упекут в тюрьму, на кнуты и позор, скажи в двух словах, чего ты хотел добиться своей глупой наглостью?
       Но Зиэль не испугался угрозы, напротив: разбойная рожа его оскалилась блаженной ухмылкой:
       - Да, понимаешь... С войны я, отдыхать приехал...
       - Еще короче.
       - Пить, гулять да мальчишку пристроить в хорошие руки. На все время надобно, кроме того я город плохо знаю, где какой храм стоит... Вот я и подумал попросить тебя о помощи: вознести за нас, грешных, молитвы богине Погоды... Да, помолиться по всем правилам, и от моего имени пожертвовать ей за все согрешенное, прошлое и будущее. Вот...
       Размер взятки пронял даже видавшего виды чиновника. Он собрал в столбик все три червонца, взвесил их опытною десницей... прищурился на Зиэля...
       Богиня Погоды была покровительницей игроков, мошенников, казнокрадов, проституток и наемных воинов. Она часто обманывала ожидания и надежды своих подопечных, впрочем, как и они ее... Зиэль даже не сомневался, что от этих червонцев до алтаря богини и самой мелкой серебряной монетки не дойдет.
       - Имена, прозвища, откуда идете, наименование постоялого двора... Кстати, если за тобой или за этим малым следок...
       - Какой за ним может быть следок? Парнишке десять лет!
       - А за пазухой у него что?
       - Щенок по прозвищу Гвоздик. Мое имя Зиэль. Его - Лин. Покажи, Лин.
       - ...Если какой следок хотя бы за одним из вас, защищать и покрывать не стану, мзда не за это дадена.
       - Остановимся в "Самородке", я там всегда останавливаюсь, когда заезжаю в сей вертоград.
       - "Самородок"... Это у нас, на правом берегу? Пометил. Надолго ли?
       - Суток на трое, как гульба пойдет...
       - Не увлекайся, не на войне. Откуда явился? С запада, небось?
       - Точно так, с Заградных гор.
       - Знаю, слышал, замирение там. Вот только надолго ли?
       - Угу. Давай писульку, и мы пошли.
       - Отстал от жизни, ратник, писульки отменены три года уж как. Вот тебе пайза медная, одна вам на двоих. Потеряешь - по пьяному ли делу, в нужник ли упадет - дорого тебе встанет, не теряй. Читать умеешь?
       - Да.
       Повытчик поставил на место колоколец и положил обе ладони на стол, в знак того, что время аудиенции исчерпано для Зиэля и его спутника.
       - Вот и прочти, что там написано: "Пайза охранная". А на другой стороне "Большой Шихан". Пойдешь из города когда - на выходе стражникам отдашь. Ступай же. Пусть этот... столяр Шухач из Дубравок... вернется, скажи там...
       Как ни странно - обратный путь сквозь толпу получился гораздо легче: ругань и угрозы в их адрес потеряли пыл, а кое-кто даже пытался на ходу задать Зиэлю вопрос о положении на границах...
       - Все нормально там... Все путем... Не спим.
       Двое стражников возле управы, на попечение которых Зиэль оставил Сивку, с преувеличенной горячностью стали жаловаться воину на буйный и неуправляемый нрав коня, а тот и не думал оправдываться: фыркал потихонечку да ушами тряс, отгоняя надоедливого слепня, стоял смирно, даже копытом в брусчатку не бил.
       - Врете, врете, сопляки безусые! Попадись вы ему в атаке - одним ударом одного копыта разнесет он в брызги обе ваши тупые головы, а в мирное время он смирен... Слышишь, Сивый, что на тебя тыловики наговаривают?
       Конь охотно заржал в ответ, ему было скучно стоять у коновязи без дела и без единой травинки в пределах досягаемости...
       - По сумкам не лазили?
       - Обижаешь, мы - при исполнении. - Стражники не врали: подработать, как они подработали, охраняя движимое имущество приезжего, это никому не возбраняется, это не есть нарушение присяги, если, конечно, не в ущерб службе, но среди бела дня, на глазах у людей забраться в чужое - казнят и пообедать не успеешь!
       - Верю. Что честный человек обязательно приобретает на войне, или просто взяв в руки оружие во славу Отечества, - так это благородство, в деяниях и помыслах. На! Тебе кругель и тебе точно такой же, чистое серебро. Не ущемил?
       По тому, как переглянулись и расплылись в улыбках оба стражника, было очевидно: нет, не ущемил их надежды Зиэль, вознаградил даже куда более щедро, нежели они посягали вытянуть из него жалобами на норов коня.
       И опять они в седле, Зиэль впереди, Лин с Гвоздиком за спиной, на высоком пристроенном заседле. Солнышко в самом разгаре, из придорожных канав потянуло нечистотами, но - не сказать, чтобы очень уж воняло...
       - Дождей давно не было, вот и смердит. За каждым гадящим прохожим не усмотришь ведь, особенно в ночи. Дожди пройдут, в канавы стекут - и по ним все в реку уйдет. Завтра в гладиаторскую пойдем, а сегодня - отдых!
       Лин в который раз уже удивился, как ловко угадывает Зиэль направление его мыслей, сам-то он только Гвоздика хорошо чуял... А Гвоздик - его, Лина, преотлично без слов понимает: зачесалась нога от Гвоздиковых коготков - тот чик! - и втянул их в лапки, даром что спит, прижавшись к груди своего хозяина и друга...
       Вроде бы вонь усилилась, запахло и водой. Трактир "Самородок" стоял почти на берегу реки со смешным названием "Удачка"... О, это, конечно, не чета захолустному "Побережью"! Оба повета высоченные, сам домина разлегся в глубине двора, вдоль улицы - длинный!
       - Да, локтей на шестьдесят вытянулся, процветают хозяева. - Это опять Зиэль у Лина мысли прочитал.
       Огроменные дубовые ворота - видно, что всегда настежь на постоялом дворе, и днем, и ночью, чуть ли ни в землю вросли нижними краями. Лин хотел было спросить - зачем тогда нужны они, да сам вовремя догадался: на случай смуты, либо войны... Миновали ворота.
       Вывеска медная, на ней картинка в красках: растопыренный кулак, а в кулаке желтый камень, а от камня желтые полоски во все стороны - лучи! Красиво-то как!.. Коновязь длинная, вдоль нее лошади стоят привязаны... Лин посчитал - как пальцев на руке, и еще одна. И это без тех, что в конюшне - они там вон как ржут, самих не видно, а слышно далеко... Это даже и не трактир, настоящий городской постоялый двор. Но и трактир при нем конечно же есть: над вывеской и над дверью, и над окнами - за наличники воткнуты - сосновые ветки, знак того, что в трактире разрешено подавать не только обычное вино, а и дважды, трижды выпаренное, очень крепкое... Мусиль тоже такое гнал и сбывал, но исподтишка, у него на это не было разрешения. Узнали бы - казнить не казнили, но выпороли бы с пристрастием, месяц бы с постели не встал. И трактир бы отняли, если бы наказание его не вразумило, и он еще бы раз попался. Мусиль так и говорил: до первого попадания порискую... Как они там сейчас?
       Попробовали бы грабители, о которых Зиэль рассказывал, сюда напасть! Тут и среди постояльцев вооруженных людей полно, и трактирщик - в открытое окно видать - здоровенный детина, и слуги как на подбор - крепкие, мордастые!
       - Хозяин! Будь я проклят еще четыре раза! Хозяин!.. - Зиэль крикнул так громко и яростно, что трактирщик выскочил из трактира на улицу - как был - в фартуке, с разделочным ножом в руке.
       - Чего орете-то господин! Какого бога!.. Что, неужто кроме меня некому... А.. а... Господин... э-э... Зиэль! Господин Зиэль! Радость-то какая! А я думаю, что там за князь разорался!.. Ха! Будь я и сам проклят! Милости прошу! Иных гостей годами ждешь! К нам?..
       - Суток на трое, развеяться. Комнату мне, мою.
       Трактирщик сунул нож за пояс, развел руки и резво поклонился.
       - Будет сделано! Так... это какую... Над сенником, в правом крыле? "Графскую"? Видите, я помню!
       - Свободна она?
       - Да, мой господин Зиэль! А была бы и занята, для такого-то гостя...
       - Люблю, когда в комнате пахнет сеном, а не дерьмом и перегаром. Седло и сумки - в комнату. Умыться, мне и парнишке. Пришли служанку за шмотками, чтобы постирала, почистила, когда переоденемся. Сивку особо не томи голодом, но и не закармливай, он сегодня не перетрудился. Держи червонец: разменяй его и тут же начинай тратить, чтобы с первого шага моя ватажка нужды ни в чем не знала.
       - Ух, хорош конь! А?.. Вот это стати у него!.. Трофей, господин Зиэль?
       - Угу, в кости у одного сотника выиграл. Два года уж как при мне, и в атаку мы с ним... и в осаде блох вдоволь покормили... Да, Сивый, покормили блошек?..
       Конь замотал головой, как бы споря: никого мы не кормили, сами всех кусали...
       - Ох, зубищи-то!.. Породистый он у вас, не старый!..
       Зиэль самолично расседлал коня, довольный похвалами своему любимцу, передал сбрую и поклажу трем слугам и теперь стоял, не выпуская уздечки, подергивал кулаком за бороду, как бы силясь что-то вспомнить...
       - Что, господин? Отхожее место где?..
       - Нет. А! Кокушник! Вспомнил, как сей нектар называется! Принеси-ка мне, братишка, пока я не переступил порога дома сего, глоточек кокушника. Да в стекле подай, не хочу в кружке. Имеется?
       - И еще какой! Конечно в стакане! А то - и в кубке? Несу. Вам обоим подавать?
       - Мне одному, сам же видишь - рано парнишке. Малую чарку, просто вкус освежить хочу.
       Трактирщик побежал внутрь, а Зиэль, Сивка, Лин и Гвоздик все стояли у порога, нимало не смущенные ни задержкой в заселении, ни тем, что вокруг них успела уже собраться небольшая толпа зевак... Дверей в трактирный зал не было по летнему времени, их заменяла занавесь из грубой кожи, разрезанной на длинные, от притолоки и почти до пола, ленты, каждая шириною в Линову ладонь. Занавесь то и дело колыхалась, впуская и выпуская посетителей, и, наконец, распахнулась перед трактирщиком.
       На серебряном подносе стоял штоф белого стекла, чтобы насквозь видно было, что в нем колышется, рядом со штофом стаканчик белого стекла с резным узором и серебряная тарелочка с кусочками чего-то темного, выложенными в виде тугой двойной спирали.
       - Церапки?
       - Точно так, ну и память же у вас! Все как положено: вяленые ящерки, в красном вине вымоченные, без луку, без травок, без соли, без уксуса, а только с перцем!
       Спина у трактирщика - в полторы Зиэлевых шириною; оказывается, за нею пряталась дородная девушка-служанка: пока трактирщик держал поднос, девушка быстро и бережно плеснула желтоватой жидкостью из штофа, штоф - обратно на поднос, на правую ладонь наполненный до краев стаканчик, в левую руку тарелочку с вялеными церапками и с осторожным поклоном:
       - Милости просим, сиятельный воин!
       Зиэль крякнул, вежливо сплюнул в сторону от людей, на каменные плиты двора, и с ответным полупоклоном принял чарку. "Малая" - она все же была несоразмерно велика для налитого в нее напитка, но воин не испугался, пил не спеша, цедил, а не пил, без содроганий, ни разу даже не поморщившись... И прежде чем закусить - оценил вслух:
       - Да. Та самая, и сделана как надо. Ух, и зла трава кокушник, ух, и задириста!
       Зеваки засмеялись и захлопали в ладоши, восхищенные увиденным, и даже сам трактирщик закрутил головой, почти как Сивка до этого, ибо не было в голосе Зиэля ни сипоты, ни сдавленности от чудовищной крепости напитка.
       - Но, братцы...
       Все опять замерли в предвкушающем ожидании.
       - ...Подсластить надобно! - Зиэль схватил под мышки девушку, поднял ее как пушинку лицом до лица и сочно поцеловал в губы.
       Девушка завизжала, взбалтывая ногами пышную юбку, все захохотали громче прежнего, Сивка заржал... Выпущенная девица, вся розовая от веселого стыда, стремглав помчалась в трактир, прятаться, Зиэль уже вовсю чавкал церапками, целую горсть в пасть засыпал...
       - Ну... Ух, хороши церапки... Сивку на конюшню!.. Вперед! Всем присутствующим по кружке шиханского белого! Гуляем!
       Да, это был настоящий городской шик, у себя в захолустье Лин и мечтать не мог - увидеть такое воочию: весь большой зал трактира в огнях, факелы по стенам, плошки и свечи на столах, обе люстры со свечами на потолке - светло как днем! Все вповалку пьяные, кроме Лина и трактирщика со слугами, некоторые весельчаки успели свалиться под стол, а к вечеру протрезветь и снова приняться за еду и питье! Хотя нет: Зиэль тоже твердо держится за ум и память, сколько бы он ни выпил - не падает, речь его тверда, взгляд темен без мути... Гвоздика пришлось оставить в комнате, хотя он и пищал жалобно, просился на ручки к юному хозяину... Но - нельзя в обеденный зал, люди будут брезговать: в столовое место даже лошадям нельзя, даже трактирных кошек отсюда гоняют... В замках у баронов, люди рассказывают, - там на пирах целые псиные своры вдоль столов бегают, там можно, там своя рука владыка, но в общественных местах, где и так всякого-разного, иноплеменного да инородного намешано - там нехорошо, неприлично. И в храмы нельзя с животными.
       Пир горой, целая ватага музыкантов наяривает плясовые и былинные, то и дело находятся желающие спеть... и поют, если Зиэль, устроитель пира, им это разрешает. Пляшут же - все желающие, без разрешения. Золотом он швыряется так, словно за поясом у него Новый Шиханский прииск... Голоса сливаются в один сладкий гул, вроде бы и есть уже некуда, и пить хочется, и...
       - Э, да ты спишь!..
       Лин протирает глаза - это Зиэль держит его за вихры...
       - Иди наверх, там спи. Это я не догадался, что ты устал и непьющий... Беги спать. Суня!..
       Девушка, которую Зиэль поцеловал перед входом в трактир, приходится трактирщику племянницей, она ничего такого себе не позволяет с постояльцами, добродетельна не напоказ, но свое дело знает исправно: объедки унесет, свежее принесет, полотенце? - вот оно, остыло? - сию минуту подогреет, степлилось? - вот уже и лед в кувшине...
       - Суня! Проводи парня. На мой ключ... Погоди, где же он... Своим откроешь, лень искать... И смотри там, по ночному делу!.. Не вздумай парня портить!.. - Зиэль шутит, но некому это оценить сквозь вселенский шум и гам, разве что две-три пьяные хари поблизости попытались засмеяться, да и то забыли мгновенно - о чем у них смех?..
       - Фу на вас! Идемте, молодой господин, и не слушайте этих пьяных охальников, нет, вот ведь дуроломы собрались! Уж кто-кто, а эти добру не научат. Нет, я не господина Зиэля имею в виду, а этих... Но и то правда: час уж поздний, все добрые-то люди третий сон видят, идемте: свечку я зажгла, кувшин с водой взяла... Ой, какой масюсенький... несчастненький... Ай!..
       "Несчастненький" Гвоздик, все так же пища жалобно, едва не подцепил на молочные зубки пальчики служанки Суни - успела отдернуть...
       - Вот звереныш-то! Я же только погладить хотела...
       - Это он от страху. Спасибо тебе, Суня! Ты добрая. Тоже, небось, устала?
       - Ну а как ты думаешь? Попробуй-ка, целый день с рассвета... Завтра отдохну: мы с теткой с утра на рынок, потом в храм, потом в мыльню, потом обед и спать до вечера... А уж сегодня придется еще побегать... Вот горшок стоит под кроватью, один на двоих, пустой. - Суня приподняла покрывало с Зиэлева ложа, показала здоровенный ночной горшок с двумя ручками и крышкой. - Завтра его вынесут. Вот твоя кровать, вот господина Зиэля. Видный мужчина-то какой, и несмотря ни на что - обходительный! Спокойной ночи тебе, Лин. И тебе, кусатель мелкий!.. Раздевайся, раздевайся, Лин, я не смотрю. Свечку-то заберу, зачем тебе свечка ночью? Обязательно укройся по самый нос, ночи у нас холодные бывают.
       - Спокойной ночи, Суня!
       - И тебе.
       Ничего больше не успел услышать и увидеть Лин, уснул как убитый. Ничто не смогло его разбудить, ни музыка, ни хохот, ни звон битой посуды. Под утро, широко размахивая подсвечником, ввалился в комнату воин Зиэль, с довольной руганью стянул с себя сапоги, штаны и камзол - и захрапел... Но даже и его могучий рык не произвел ни малейшего впечатления на Лина и Гвоздика: Лин спал замертво, а Гвоздик притаился под "их с Лином" кроватью, и только посверкивал оттуда глазенками... Ни звука, ни шороха, смотреть и быть настороже, не поддаваясь на успокоительные звуки: в темноте от этого огромного существа всякого можно ждать, от него так и пахнет смертельной опасностью, а хозяин спит, защитить некому... Когда рассветет - тогда и безопасно.
       Почему маленький охи-охи считал, что на свету безопаснее иметь дело с человеком по имени Зиэль, он и сам не знал, просто поступал, как чувствовал...
       Лин привык просыпаться на рассвете, проснулся и сейчас: в комнате светло, ставни настежь. Ах, как хорошо открыть глаза и знать, что никто не будет сейчас подбадривать в тычки, не погонит к колодцу за водой... Лин повернул голову к окну. Кровать воина была уже небрежно застлана, сам он, босиком, в одних холщовых портках, восседал на подушках и кинжалом скоблил по пальцам ноги...
       - Ногти срезаю. Обкусывать, видишь ли, мне уже не дотянуться.
       А сам свежий такой, по-трезвому веселый, рожа уже явно умытая... А Гвоздик где... Ох, ты!
       Гвоздик смирно лежал перед кроватью Лина, как взрослый: на животе, подогнув задние лапки, вытянув передние, лицом к хозяину, ждал. А перед ним, почти между передними лапами - крыса! Вернее ошметки от нее... Разорванная пополам крыса! Кровяные разводы на полу... Была, видать, битва...
       - Что смотришь? Твой Гвоздик впервые на охоту вышел, врага добыл. Видишь, твою долю сохранил, даром что весь слюной истек...
       И точно! Хвостик у крошки охи-охи торчал кверху и дрожал как струна, а мордочка вся в жадных слюнях... Растроганный Лин, шмыгнув носом, тотчас же показал словами и жестами, чтобы Гвоздик докончил остальное... Малышочек...
       - Ну и зря. Надо было принять и съесть. Это же была вассальная присяга, на верность и сюзеренитет, а ты от нее отказался. Теперь он захочет верховодить, а потом вырастет и тебя самого сожрет.
       Лин рассмеялся. Вроде бы они не один день знакомы, а все не разобрать бывает, когда воин шутит, а когда внушительно говорит. Нет, он очень опытный и умный человек, но здесь ошибается: никогда Гвоздик его не съест, никогда не восстанет на него с изменою. Он чувствовал Гвоздика, а Гвоздик его. Гвоздик очень благодарен ему за подарок... Боги! Он ведь вчера Гвоздика некормленым оставил!..
       - Зиэль! Мы же его вчера покормить забыли!
       - Это ты забыл, а я не стал. Короче говоря, поход в гладиаторскую школу на сегодня отменяется. Праздник Города у них, никаких дел ни у кого, кроме тех, без чего нельзя.
       - И что теперь?
       - Гуляем до завтра.
       В это время в дверь постучали, и в комнату просунулась толстая физиономия кабатчика.
       - Сиятельный господин Зиэль!... Тут это... стража... Говорят, что вы их звали. Городская стража...
       - Много их?
       - Семеро.
       - За стол всех. Подай того-сего, чего сами попросят. Винища побольше. Сваргань мне похлебку, погорячее, поострее и чтобы с жирком. Сейчас оденусь, скажи, и спущусь.
      
       Г Л А В А 3
      
       Скучно днем в трактирном зале, хотя вроде бы все то же, что и в ночи: запах еды и вина, смех, крики, музыканты в бубны бьют, на рогах играют... Лин сидит на лавке и ерзает, томится, потому что наверху Гвоздик один скучает. Но Зиэль приказал ему присутствовать за общим столом, набираться опыта и знания жизни. Гвоздик горшком пользоваться не умеет, а на двор его Лин выпустить не успел, - пришлось подтирать за ним, ночную порцию и утреннюю. И еще придется. Зато Лин принес ему кашки и воды вдоволь, Суня выделила ему для этого с кухни кошачьи плошки. Эх, знание жизни - оно, конечно, здесь, а наверху все равно лучше.
       Зиэль бодр и весел, все ему любопытно: как дымоходы в доме устроены, какого зверя жарят, что запах из очага такой заманчивый, сколько вина в погребах, если на простые бочки считать...
       Сейчас он сидит во главе шайки пьянючих военных и не моргнув глазом выслушивает подробное описание караульного воинского распорядка, на самом деле строгую военную тайну города Шихана, каковую Зиэлю наперебой выбалтывают нетрезвые стражники городской стены. Старший из них, унаследовавший шлем и должность погибшего от Зиэлевой руки Макошеля, загибает пальцы, один за другим: объясняет, как влияют проведенные в службе годы на количество кормовых денег и по каким позициям, в какое время года выгоднее брать плату деньгами, а в какое продуктами и вещами...
       - К весне-то шкур девать им некуда, несмотря на ярмарки-шмармарки... Дешевы становятся - что и не взять впрок либо на продажу осенью?.. Моя и продает, она все торговые места знает...
       Зиэль вдруг встрепенулся - вспомнил что-то - и грохнул кувшином по столу. Кувшин вдребезги, вино в брызги:
       - Хозяин!!!
       - Да, господин Зиэль! Сейчас вытру, все заменим!
       - Нет. То есть - вытирай. Вот что: парня обуть надо, пусть у него тотчас с ноги снимут мерку, и чтобы еще до заката он был обут. Вопросы есть?
       - Никак нет! Э-э... а вот как же нам это сделать... День-то сегодня... Завтра бы...
       - Что - день сегодня? Повара твои работают? Работают. А говночисты в городе, а стража на стенах, а жрецы по храмам? А? А ты сам? Одним словом, я сказал - ты слышал. М-мародеры, только бы им обчистить защитника родины...
       - Мародеров у нас казнят на месте. Поэтому как мы действуем? Один... слышь, Зиэль... Один спереди смотрит... а то и на дерево залезет... Да другой сзади, ар.. арьегр... с тылу прикрывает... Ну, а тоже оба в честной доле с остальными... И вот дело было... отступили все обратно, мы и они, по позициям, до утра... Короче, уже утро скоро, надо спешить... вонища по всему полю... Ты не представляешь, какая там была вонища... Мы с нашей стороны шаримся, а они, ихние ребята...
       Прибежала хозяйка, родная тетка Суни, это ей Суня кровной племянницей приходилась, а не трактирщику, ее мужу. Быстро и ловко сняла мерку, сунула Лину леденец и убежала.
       - Зиэль, а Зиэль? Отпусти меня с ними в город, а?
       - С кем это - с ними?
       - С Тошей и с Суней. Они в город идут, можно я с ними?
       - Гм... Рано, пострел, ты меняешь воинское братство на бабьи юбки... Хозяйка!.. Чего стал? Разве я тебя звал? Я сказал ясно и точно: хо-зяй-ка!
       Трактирщик Тох ухмыльнулся и сделал шаг в сторону:
       - Да вот же она, это я ее загородил.
       - Чего изволите, господин Зиэль? Все ваши пожелания будут тотчас же...
       - Все - это ближе к ночи, а пока - не возьмете ли с собой в город мальчишку, добрейшая госпожа Тоша? Я бы лично попросил тебя об этом, как почетный постоялец? Корзинки понесет, от грабителей защитит...
       - Он корзинки понесет? Его самого впору в корзинку сажать. Ну, так я не против. Хотите еще кашки, молодой господин? Как только управитесь, так и пойдем. Тогда я и на вас белье беру, для мыльни.
       Лину очень стыдно, что взрослая женщина зовет его на вы, но он покорно кивает: да, хорошо. Кашу он подмел в мгновение ока - и наверх, за Гвоздиком, потому что никто так и не догадался вслух запретить ему это. Вот только ключ... Пришлось дожидаться под дверью, пока Суня не пришла в комнату за бельем для Лина: два полотенца и чистые холщовые подштанники (прощальный подарок Мошки), они ведь в мыльню пойдут!
       Чего Лин боялся, того не случилось: Тоша и Суня перестали звать его на дурацкое "вы", едва они вышли за ворота, а про Гвоздика - тоже никто ничего не запретил. Суня дала ему веревку на поводок, но Лин веревку в карман, а Гвоздика на руки: бедняга еще успеет на веревке насидеться, пока они мыться будут...
       Идти по городу с Тошей и Суней, которые местные уроженки и, вдобавок, мирные женщины, - совсем другое дело, чем в обществе гремящего оружием и доспехами воина в черной рубашке! То и дело встречные отвешивали приветливые поклоны и получали такие же взамен, им улыбались, с ними заговаривали, попалась навстречу стайка из трех таких же, как Суня с Тошей, горожанок - так галдеж и хихиканье подняли до небес, и пока все не перецеловались... Лину очень не нравилось, как бесцеремонно они его разглядывали, его и Гвоздика, как они шушукались, явно на его счет, как пытались говорить с ним, словно он дитя малое, а не мужчина с оружием на боку! Лин даже сдвинул на поясе ножны, к животу поближе, чтобы клинок лучше видно было, Гвоздика на другую руку перехватил, да куда там...
       Улыбок больше, взгляды у встречных добрее, это очевидно. Зато дорогу никто не уступает, самим то и дело приходится отскакивать, чтобы не попасть под копыта или под колеса, и идти приходится с разбором: там лужа, там пыль, там навоз... ну это понятно, у женщин юбки длинные... Окна в Шихане совсем другие, чем в домах, которые довелось увидеть Лину в прежней жизни: там они либо вовсе пустые, только ставнями бывают прикрыты, либо рыбьими пузырями забраны, а здесь - в стеклах и в слюде! В каждом окне рама, а внутри каждой рамы пространство окна разделено на множество квадратиков, и в каждый квадратик вставлена прозрачная стеночка, так, что с улицы бывает видно, как там внутри. А значит, изнутри - наружу все видно. Кое-где и в разные цвета все покрашено, тогда хуже видно.
       - Стекло-то я встречал, сто раз видел, госпожа Тоша... Суня, а что такое слюда? Из чего она?
       Суня пискнула и вопросительно поглядела на тетку, но и та замешкалась с ответом...
       - Точно я не знаю, знаю только, что вроде камня, его нам с юга по реке везут, с горных рудников, пластинками и продают, а уж мастера их бережно обрезают под размер, потому что пластинки эти очень хрупкие. И стекла хрупкие, но очень дорогие, и сквозь стекла все хорошо видно, будто ничего нет перед тобой. А руку протянешь - как стенка! Зато слюда дешевле.
       - Понятно. А долго нам еще идти?
       - Устал? Нет, у нас все рядом. Сначала попробуем мерку снять. Ох, праздник, ох, обдерут...
       Скорняков да сапожников по одному запаху можно в городе найти, вслепую передвигаясь, но - закрыты лавки в праздничный день: одна, да другая, да третья... В четвертой, маленькой, словно конура, вылез им навстречу сам сапожник Ама, и заказ готов был принять, да как глянула госпожа Тоша на глаза его в кучу, да как услышала слова, коими сапожник Ама пытался разговаривать - хвать Лина за руку, повернулась и пошла, предоставив Суне говорить на прощание вежливые извинения...
       - Лыка с утра не вяжет, какие там сапоги... Дурачина старый. Не хотела, да придется на рынок идти, готовое покупать. Ничего, Лин, подберем - лучше даже, чем с меркой будет. Господин Зиэль платит не скупясь, значит, и мы жаться не будем, найдем лучшее.
       Лин сообразил: точно, платит ведь Зиэль, почему бы и не попытаться исполнить заветное...
       - Госпожа Тоша, а можно поискать сапоги из нафьих шкур?
       Тоша аж подпрыгнула, колыхнув юбки увесистым задом:
       - О, боги! Как у тебя язык повернулся! Тьфу, тьфу, хорошо - не на ночь сказано! Нет, Суня, ты слышала? А?
       Суня только хихикнула в ответ, но тоже пробормотала на всякий случай какую-то молитву.
       - Нет, Лин, опомнись. Во-первых, это очень редкая выделка, я про такие только в сказках слышала. А во-вторых - где ты таких храбрецов найдешь, чтобы эти шкуры выделать, а тем паче - добыть их... И хуже того - носить. А во-вторых...
       - У Зиэля такие сапоги! А я нафов ненавижу! Они меня! Я, я...
       - Тише ты, тише!.. Молодой господин Лин, тише, ты в чужом городе... Нет. Господин Зиэль отважный воин, наш уважаемый гость, он волен делать все что угодно из разрешенного у нас в Империи и носить все, что пожелает, но мы с Суней - не господин Зиэль, и ты, покамест, тоже. Спроси я такое на рынке - да они от меня разбегутся, а сами скажут потом: вон, вон старая Тоша идет, сумасшедшая!..
       - Разве ты старая? Ты еще совсем не старая, тетушка!
       - А ты не встревай, не то подзатыльника дам, не посмотрю что племянница! Я бы еще кое-кого нашлепала, да не по жердочке мне... Ух, молодой господин... И этот... твой... еще на меня скалится! Вот же попала в общество, помилуйте меня боги!
       Лин молча слушал все вопли добродушной толстухи Тоши, но Гвоздик понимал только то, что его друг и покровитель недоволен и огорчен, и тоже немедленно взъерошил чешуйки на загривке, оглядываясь в поисках врага...
       Тем временем звуки, похожие на морской прибой во время сильного ветра, становились все ближе...
       - Ну, нет, так нет. Вырасту - сам себе такие добуду. А какие тогда?
       - Вот, вырасти и добудь. Ох, и дорого они тебе встанут. - Тоша уже успокоилась и снова готова была улыбаться встреченным знакомым, синему небу и даже каменной плиточной мостовой. - Они же волшебные, такие сапоги: в воде не намокают, следов на дороге не оставляют...
       - Как это - следов... - Лин наморщил лоб, припоминая, как они с Зиэлем шли по пыльной дороге, и что за следы за ними оставались... И не вспомнил. Надо будет проверить. Только когда, если они на днях расстанутся навечно?.. Сердце у Лина сжалось от страха перед неведомым грядущим. Но и то правда: Зиэль ничем ему не обязан и не станет кормить-поить-защищать чужого, не нужного ему человека... - А какие тогда?
       - Хорошие возьмем. О! Ой, крику! Вот он, базар, сейчас за угол свернем - и увидишь! А когда обычный день, без большого праздника, так тут вообще с ума сойти, не продохнуть и не протолкнуться. Перво-наперво, чтобы подходили тебе по размеру, да немного на вырост, да чтобы удобные, да чтобы прочные, да чтобы красивые были...
       Лин с подозрением глянул на низ подола у Суни..
       - Тетушка Тоша! Только, чур, без бус и бубенчиков! Я девчачьи не надену, так и знай!
       - Ну, так еще бы! Самые мужские возьмем, чтобы всем было видно, кто на них взглянет: вот идет победитель драконов! Не переживай, молодой господин Лин, мы с Суней лучшие тебе подыщем, будешь доволен. До тех пор искать будем, пока тебе не понравится. Согласен на такое обещание?
       Лин заулыбался и затряс головой:
       - Конечно.
       - Тогда еще раз снимаем мерку - и во дворик тебя. Будешь нас ждать.
       - Какой такой дворик??? Не буду я ждать, с вами пойду!..
       - Ну Лин, ну пожалуйста! - Суня присела на корточки перед Лином и принялась умолять его, глядя снизу вверх, как это и подобает маленькой слабой женщине рядом с грозным и сильным мужчиной. Ее воркующий голос тек и тек Лину в уши, то жалуясь, то оправдываясь... Белые ручки тем временем сноровисто обмерили обе его ступни. Огромная базарная площадь давно уже стала тесна процветающему городу Шихану, да все никак властям ее не расширить, все не соберутся отнять или выкупить у окрестных владельцев пограничные с площадью участки. Давка и суета на площади - неимоверная. Здесь не раз уже затаптывали насмерть детей, а бывало что и крали из под носа у зазевавшихся родителей... Синяки да увечья вообще никто никогда не считал... Но один лимуриец, навсегда полюбивший устройство жизни в Империи Океана и осевший доживать в Шихане свой торговый и человеческий век, придумал выгодное дело: он расчистил свой двор, вплотную примыкающий к базару, от сараев и телег, обнес его высоким тыном, насыпал посреди двора гору песка, поставил по краям лавки да лежанки, нанял бдительную трезвую охрану... Приходи, человек, на базар, ищи, чего хочешь... а ребенка можешь сюда, под охрану! Медяк - цена. Большой медяк, но как говорят в Империи: большой медяк легче маленького червонца. Поначалу люди смеялись, а потом перестали: дело так хорошо пошло, что теперь не тын деревянный отделяет маленькую детскую площадь от взрослой большой, а узорчатая решетка из железа, все видно, внутрь и изнутри, но при этом безопасно для детишек, потому как высока решетка и острыми пиками выставлена вверх, от лихих людей или зверей. Бедовый лимуриец и еще утеснился, выгородил кусочек пространства - вещи хранить, с которыми горожанам тяжело по базару ходить. Вещи - не дети, лежат смирно, в устроенных для них клетках, бессловесные: на каждое место две одинаковые пайсы, одна пайса на вещь положена, другая - у того, кто на хранение сдал. У иного и украдут пайсу, да получить по ней не свою поклажу - не так-то просто, память-то есть у охранника, кто сдавал, когда... С детьми еще проще, но дети живой народ и капризный...
       - ...Я бы и сама с тобою с удовольствием посидела, чем давиться в этой толпе, да тетушку жалко. Еще всякие дураки схватить или шлепнуть норовят, знаешь как неприятно...
       - То-то ты каждый раз сияешь медным казанком, да хихикаешь, да перемигиваешься с каждым молодым прохвостом, кто поодаль тереться начинает...
       - Тетушка!..
       - Вот тебе и тетушка. Ой, да разве же я тебя ругаю... Дело-то молодое. Ведь я со своим тоже тут же на базаре и познакомилась... Я ему говорю: что ты хваталки свои жирные распускаешь, сейчас отшибу! А он - да я споткнулся! Он споткнулся... Угу... Эй! А почему два? Всегда один была цена, всем известная!.. Так он же у него на руках... Нет, милый, вот что: за мальчика один большой, а за щеночка - один малый, и не спорь. Да, не спорь, а то я сейчас до самого Лимы доберусь, чтобы он тебе этот медяк, снявши тебе портки... То-то же. Лин, мерка при мне, пожелай нам удачи в покупках, и мы пошли, постараемся недолго. Эй, привратник удалой, нос морковкой! На еще малый медяк, дай леденец. Кушай, молодой господин, мы скоро.
       Что поделаешь, ждать - значит ждать. Хотя обидно. В дворике кроме Лина было еще несколько детей, примерно, как пальцев на обеих руках, но точнее Лин сосчитать не умел. Мусиль и Мошка обещали со временем научить... Зиэль тоже умеет считать и писать, но и Зиэль вот-вот из его жизни... Лин заморгал, пришлось вздохнуть поглубже, раз и другой, чуть не подавился. На лавке рядом оказалась девчонка, одних с Лином лет, потому, видать, и подсела, что остальные либо малышня, либо родственники, братья-сестры, которые друг с другом общаются...
       - А ты не местный, да?
       - С чего ты взяла?
       - Светленький! - Девчонка захихикала и поправила чепчик, запихнула под него кудрявую прядку..
       Действительно: все вокруг были темноволосы, даже Зиэль, один только Лин русый, и кожа у него не такая смуглая, как у окружающих... Надо же, а раньше он никогда о таком не задумывался... Лин почесал затылок под шапкой и решил, что нет смысла сердиться, не на что ведь.
       - Да. С побережья пришел, с запада. - Помолчал и добавил зачем-то: - Пять дней пути.
       - А с побережья - это морского или речного? Или озерного?
       - С морского.
       - Ух ты! С настоящего большого морского побережья? И чаек видел?
       Лин усмехнулся и покрутил головой:
       - И чаек, и акул, и длинношеев. И в шторм попадал, правда, только на берегу.
       - Ужас! А что такое шторм?
       - Шторм - это когда ветрина дует так, что деревья и папоротники ломает, а волны - вот как этот дом высотой.
       - Врешь! Ой, то есть, не может быть, чтобы такие волны были. У нас на Удачке таких не бывает. И даже на Великой не бывает... Я сколько раз была на Великой!..
       - У вас на Удачке... А у нас бывают. Даже когда вообще ветра нет и яркое солнце - все равно есть на море маленькие волны, но они - маленькие - больше, чем ваши большие.
       - А море - правда, что разного цвета? - девчонка спросила и даже съежилась слегка, словно опасаясь, что Лин опять посмеется над ее глупостью...
       Но Лин отнесся к вопросу со всей серьезностью и даже прикрыл глаза, чтобы припомнить поярче:
       - Ты знаешь, да. Точно: оно и синее бывает, и зеленое, и такое... вот как у тебя браслетик.
       - Бирюзовое?
       - Да, бирюзовое. И серым бывает. Когда как.
       - Ты и плавать в море умеешь?
       - Ну да. Только лучше плавать там, где нет акул и длинношеев, не то сожрут.
       - Как я мечтаю увидеть море! Хотя бы разочек, хотя бы одним глазком, так мечтаю! А ты видел и жил.
       - Да, много лет. Тебя как звать? Меня - Лин.
       - А меня - Уфина, - девочка привстала со скамейки и присела в заученном поклоне.
       Лин решил не вставать, да и не знал он - как ему отвечать по местному обычаю.
       Гвалт стоял на базарной площади, кричали продавцы, ржали кони, дудели какие-то трубы... И этот немыслимый шум послужил своеобразной завесой двум детям, которые едва познакомившись, почувствовали друг к другу внезапную привязанность и доверие. Да, такое случается в подлунном мире, и не только на заре жизни.
       - А почему уехал? И где ты сейчас живешь?
       - Я? Я... это... Мне пришлось бежать, потому что меня нафы съесть хотели.
       - Нафы??? Боги! А за что? А ты?..
       - Ни за что, за то, что мне выпал жребий - попасть им в дань, вот и все.
       - А как ты от них убежал?
       Лин взялся, было, рассказывать и осекся... Хотя... Зиэль не запрещал ему об этом говорить, это точно... Да и откуда он узнает?..
       - Так и убежал. Не убежал, а ушел наутро. Нас той ночью двое было: у меня нож, у Зиэля меч. Хвала богам, что меч у него был заговоренный, не то оба пропали бы. Зиэль - это воин, черная рубашка, на коне. Это мой друг, он взрослый и согласился помочь мне добраться до Шихана. Думаю в гладиаторскую школу пойти.
       - Ах! Ну, вот почему все мужчины такие отважные! - Уфина по-взрослому всплеснула смуглыми ручками и ударила себя по юбкам. - А мне всю жизнь о рукоделье да кастрюлях думать! Ты вот этим ножом против них бился? Против самих нафов!
       Румянец густо залил щеки и уши Лина, аж лоб и затылок вспотели. Он помнил тот ужас ночной и ту смертную тоску, когда он сидел возле очага, ждал утра и слушал покаянные рыдания Мусиля... Какой же из него храбрец, когда он был до самого донышка напуган... раздавлен и потерян... Стыдно-то как... Она о нем вон что думает, а он...
       Гвоздик под лавкой зашевелился и растерянно захныкал: хозяину плохо, но не понять, почему ему плохо... Это не страх, и не голод, и не злость...
       Лин воспользовался предлогом и с облегчением нырнул головой под лавку:
       - Гвоздик, ты чего?.. Не плачь, маленький, все хорошо.
       - А кто у тебя там? - Лин скосил взор: маленькая голова в зеленом чепчике тут как тут.
       - Гвоздик. Это мой щенок охи-охи. Я его, можно сказать, от тургуна спас. - Лин брякнул и тотчас, словно эхо, услышал собственные слова, и обмер, осознав сказанное: ну все, лечь на землю и сгореть алым пламенем! Не Лин, а герой Аламаган, сиятельный и богоравный!.. Вот что у него за язык! Помело, а не язык! Правильно Зиэль на него ругался.
       - Ааах... Лин... Ты... я тебя обожаю...
       Лин опять скосился: нет, в глазах у девчонки ни тени насмешки и недоверия, только восхищение... А это, оказывается, приятно... Еще никто никогда в его жизни им не восхищался, разве что Гвоздик перед обедом, когда видел плошку с едой в руках у Лина.
       - Не... я...
       - А можно я его поглажу?
       - Гм... - Лин приподнял брови и поразмыслил второпях... - Это... погоди... Гвоздик! Гвоздик, посмотри, это Уфина. Уфина хорошая, Уфина очень хорошая, она наш друг, она хочет тебя погладить... Она тебя погладит... веди себя хорошо... Давай, только осторожно, все-таки он охи-охи...
       Гвоздик с сомнением повел ушками, зарычал тоненько, выпустив наружу все имеющиеся у него клыки и коготочки, чешуйки встали дыбом по всему загривку, но спорить с хозяином не стал и даже завалился на бок, подставив круглое щенячье пузо: ладно, чешите, мол... Дети взялись в две руки поглаживать да почесывать...
       - Все, Уфи... уснул... пусть поспит. Ты первая после меня, кому он это позволил. Значит, ты действительно хорошая.
       - А ты еще лучше. Ты не дворянин?
       - Я?.. Н-нет, наверное... Но я свободный.
       - И я простая горожанка... - Уфина горько вздохнула... - Если бы я была графиня - ты бы в меня влюбился?
       - Что? - Лин был уже краснее вареного краба. Он ведь второй раз в жизни разговаривал с девчонкой, своей сверстницей, и не умел этого делать. Но там, в Песках, он просто спрашивал дорогу... А тут еще вдруг...
       - Ну конечно нет - я, наверное, уродина...
       - Нет, что ты! Ты очень красивая для своих лет! Тебе сколько?
       - Девять.
       - А мне десять. Это больше, чем девять. - Лин высказал сравнение наобум, но, видимо, угадал, потому что Уфина кивнула.
       - Это правда?
       - Что - правда?
       - Что я красивая... для своих лет?
       - Очень! Очень!
       - А ты не врешь?
       Лин помотал головой. Ему хотелось сделать что-то такое... чтобы все вокруг... чтобы сердце... Он вздохнул и чуть не подавился остатком леденца, вовремя проглотил. А у девчонки тоже щеки румяные, и глаза большие. И ресницы длинные. Лин в испуге схватился за карман - нет, не потерял! Молча развернулся и решительно подошел к старику-привратнику.
       - Еще есть леденцы? Дай один... Нет, два давай.
       Не умея считать, он по здравому смыслу догадался, что если за большой медяк дают два малых, то и леденцов тоже будет два, если цена леденцу - один малый медяк. Лин все же чуточку сомневался в правильности своих расчетов, но так оно и вышло: привратник принял от Лина большой медяк (Лунь подарил на прощание), а взамен без спора выдал два леденца. Никогда в жизни Лину не доводилось лакомиться так часто: это был уже третий с утра леденец!
       - Держи: зеленый тебе, а черный мне.
       - Ах! Спасибо! - Уфина опять присела в поклоне, но уже медленно и жеманно поводя плечами, вся в восторге от блистательного незнакомца. - А почему мне - зеленый?
       - Ну, хочешь - черный возьми, я его еще не лизал. Просто, у тебя глаза зеленые, и я...
       - А у тебя синие. Мне на роду написано влюбиться в синеглазого принца и любить его всю жизнь несчастною любовью!
       - Но я не принц... Я просто...
       - Все равно спасибо. Между прочим, я тоже с тетушкой на базар пришла. Мои родители в отъезде до самой осени, а тетушка со слугой пришли покупать шерсть.
       - Так у тебя слуги есть?
       - Представь себе! - Девочка почему-то опять покраснела и добавила полушепотом: - Один. Один слуга. Мы не богаты.
       - Вкусно?
       - Угу...
       Дети замолчали, всецело отдавшись леденцовому пиршеству. Гвоздик под лавкой поставил было ушки, понюхал - что там за пища такая - фыркнул с презрением и опять заснул. Внимания на них никто не обращал, плечи их соприкасались...
       - Ах, вот бы они подольше задержались...
       - И я так же подумал. А... тебе со мной... ну...
       - Что? - Уфина вздернула носик и в упор посмотрела на своего кавалера. Взор ее был строг, ни тени улыбки... Сердце у Лина ухнуло куда-то вниз, но все равно уже слова лежали на языке, и он докончил безнадежно:
       - Ну... не скучно?
       Девочка смотрела на него с холодным изумлением, даже отстранилась слегка, и бедный Лин мгновенно забыл, что она с удовольствием приняла от него леденец, что именно она первая заговорила с ним, что именно она выразила надежду, что взрослые подольше задержатся в базарной сутолоке, оставив их одних...
       - А тебе разве не все равно - скучаю я, или страдаю, или полна веселья?..
       - Д-да... Н-нет! Мне не все равно! Мне нравится с тобой разговаривать!
       Уфина встала, расправила свои нарядные юбки с узором - васильки по зеленому полю - и вновь поклонилась, держа в левой руке леденец на палочке, а в правой краешек верхней юбки:
       - А мне с тобой. Ты мой рыцарь, отважный и прекрасный!
       Боги! Ну, сколько можно краснеть из-за слов одной единственной девчонки!? Лин очень много бы дал, чтобы на нем в эти минуты была черная рубашка, панцирь, меч за спиной... Пояс, стилеты и вообще... Боги! А ведь он еще и босой!
       - А мы за обувью для меня пришли. Хозяйка постоялого двора с племянницей - там где-то... Я хотел себе сапоги из нафьих шкур, да дороги слишком.
       Уфина опять всплеснула руками, но на этот раз рассмеялась колокольчиком:
       - Ты с ума сошел! Так только в сказках бывает!.. Из нафьих... Обидятся и съедят первой же ночью!
       - Подавятся. Зиэль, мой друг, ну, воин, с которым я пришел, как раз такие носит. И... это... и все ему хоть бы хны.
       Девочка попыталась наморщить гладкий лобик.
       - Я тебе верю... но... У нас дома кое-что понимают в колдовстве, но... Значит, он не тот, за кого себя выдает. Простому человеку не дано враждовать с нафами, потому что они слуги самой богини Уманы... - Девочка пробормотала короткую молитву.
       Лин вспомнил слова воина Зиэля в адрес богини Уманы и смутился. Кто прав, и в чем правда? Сколько ночей они провели в открытом поле, а нафов и духу не было рядом, хотя Уфина права: по всем поверьям, они должны бы наведаться и отомстить за пятерых уничтоженных той ночью тварей... И ему еще острее и жарче захотелось стать воином... И как можно скорее...
       - Уфина! Уфина! Немедленно иди сюда! С кем ты там разговариваешь? Уфина!
       Все, счастье кончилось, пришли за Уфиной... Странно! Лин ожидал увидеть за криком толстую рыхлую тетку в возрасте, похожую на тетушку Тошу, но это была статная, совсем не старая дама, одетая гораздо лучше и изящнее Тоши и Суни... А слуга рядом с нею похож, скорее, на воина в одежде горожанина, но не на раба... И не раб у них слуга, берет на нем и перо на берете...
       - Лин! Ты будешь меня помнить?
       - О, да! Я!.. Я... Всю жизнь! Я на тебе женюсь!
       - И я тебя буду помнить. Я обещаю тебя ждать десять лет, двадцать лет... Пока ты не придешь за мною! А я буду ходить на все гладиаторские представления!.. На все-все!..
       - Я приду. Клянусь, Уфи. Я...
       Но два молодых сердца так и не успели выслушать формальные признания во взаимной любви, ибо строгая дама широким мужским шагом пересекла "детский" двор, ухватила девочку за ладошку, вывернула из нее остатки леденца, бросила под ноги и таким же широким шагом, чуть ли ни волоча за собою маленькую Уфину, направилась прочь, к выходу... Знал бы Лин, кто была эта маленькая девочка, запросто сидевшая рядом с ним на деревянной скамье в углу базарной площади под видом простолюдинки!.. Но он не знал, и я считаю, что в тот день это было к лучшему для них обоих.
       - Бедный, ну что ты хнычешь, Гвоздик... Мы обязательно найдем Уфину, обязательно!..
       Лин произнес про себя все необходимые в этот миг пламенные клятвы, и хорошее расположение духа вернулось к нему. Тем более что базарная площадь отдала, наконец, обеих его спутниц, тетушку Тошу и племянницу Суню.
       - Да старый ты дурак! Какой тебе еще "базар на лавке"? Можем мы башмаки-то примерить?..
       Но - нет. Привратник туго знал свои обязанности: примерять и рассматривать покупки можно где угодно, только не в детском дворике, на это существует строжайший запрет! А иначе - не успеешь оглянуться - заповедный уголок превратится в точно такую же забитую людьми барахолку. И уже случалось, и превращался... И иное всякое происходило, стоило лишь ослабить догляд за порученным... За пятьдесят лет существования "детского" охранного промысла на базаре сложились четкие и разумные правила, проверенные самой жизнью, поэтому тетушка Тоша ругалась "для порядку", на всякий случай, на счастливый "авось". Не выгорело - и не надо, зайдем за угол и примерим, чтобы и не во дворике, и не на базарной площади.
       Лин усомнился про себя: а ну как не подойдут башмаки? Тогда что? Опять медяк привратнику, его опять во дворик, а женщины в базарную толчею, с негодной обувкой в руках?
       Но - золотые руки оказались у Суни, и великолепный глазомер у тетушки Тоши: сели на ноги башмаки - хоть бы что-нибудь где-нибудь прижало или натерло за весь обратный путь!
       - Хоть они и не эти... не... тьфу, говорить не хочу! Но из настоящих приозерных церапторов, вот как! В кругель они мне встали! В большой серебряный кругель - пара, вот как, господа хорошие! Уж и боюсь: поверит ли мне господин Зиэль?..
       Тетушка Тоша вопросительно скосилась на Лина, но тот лишь ухмыльнулся и махнул ладонью:
       - Поверит.
       У Лина даже и сомнений на этот счет не было, потому как он успел насмотреться на широкие жесты своего спасителя и друга. Кабы спьяну он деньгами сорил - можно было бы опасаться, что на очередное утро пробьет его приступ бережливости, но Зиэль всегда при разуме и памяти, ни разу не пропил... сколько скажет ему тетушка Тоша за башмаки, столько и примет Зиэль на свой счет. Недаром трактирщик Тох вспомнил его через годы и ринулся угождать! А хороши башмаки! Вот как, оказывается, богатым жить удобно... Камешки, плевки и колючки никак твоей подошвы не касаются, ногам внутри всегда одинаково, ни холода, ни огня не боятся... А носы у башмаков свободны и чуть вверх поддернуты - красиво! И с запасом на рост ноги. Ах, как жалко, что Уфина так и не видела его обновку... А у нее что на ноге было?.. Что-то из красной с узорами кожи, под юбками не рассмотреть... Лин в очередной раз смутился и принялся глазеть по сторонам. Деревья и кусты только по богатым дворам, за оградами, а на улице - одна трава по приобочным канавам. Вот бы сейчас кто-нибудь привязался к Тоше и Суне, а он бы как выпрыгнул с кинжалом в руке... с ножом в руке... И отогнал бы... А Суня тогда бы ему сказала...
       - Зато и сносу им не будет. С горки-то идти куда как легче. Все у нас в Шихане хорошо, да одно плохо: круто в главный город идти, подниматься к ратуше, к базару...
       - И все равно: вырасту - будут у меня сапоги... - Лин замялся, памятуя о страхах Суни и тетушки Тоши... - те самые, как у Зиэля.
       - Ну и хорошо, дай тебе боги! Вот уж и дом наш недалеко... теперь в мыльню - и домой, свеженькие, не запылённые!
       - А... всем нам обязательно?
       Тетушка Тоша посмотрела на смущенного Лина и затряслась в добродушном смехе:
       - Всем. Но порознь: тебе в ту дверь, над которой дубовая ветка, а нам вон в ту, с папоротником. Направо - мужчины, налево женщины и маленькие дети. Но ты уже взрослый парень... гм... уже при оружии... да, и поэтому тебе направо. Обе женщины громко захихикали, и Лин понял, что они смеются над тем, что он еще слишком маленький для своего ножа. Ну и пусть смеются, горячую воду он любит, можно будет и пузыри попускать...
       В мыльне народу было немного, все занятые, молчаливые, но Лин сумел навлечь на себя гнев какого-то старичка. Вот как это было. Мыльник принял от тетушки Тоши три малых медяка, поклонился женщинам, указал им рукой, а Лина пропустил в свою сторону. Выдал ему небольшую кадушку, мочалку, мыла кусок, место на длинной лавке, чтобы раздеться, а сам ушел в выгороженную от мыльни каморку. Самая трудная загвоздка, которой боялся Лин, разрешилась на диво легко: Гвоздику нашелся при мыльне маленький загончик, и привязывать не понадобилось, а от предусмотрительной тетушки Тоши - подарок, вяленый кусок ящерного мяса, может, чуть жестковат, но Гвоздика устроило. Малыш охи-охи положил перед лапами угощение, облизнулся и словно бы проурчал мыслями: иди, иди, хозяин, я здесь потерплю...
       Лин, в простоте своей, не посмотрел, как другие делают, да и пошел с куском мыла в самую потельню, маленькую комнатку, где раскаленные камни на жаровне прогревают ее до невозможности. Он очень не любил жаром дышать, но знал: посидеть немного - пот пробьет и грязь гораздо легче смывается... Вошел - посидеть да намылиться... Как вскинется на него старичок, что в одиночестве кости в той комнатке грел, как закаркает!
       - Я тебе сейчас твою кадушку на голову надену! Убивец! Деревня! Пошел отсюда с мылом! Мыльник! Мыльник!..
       Прибежал на крик мыльник, укоризненно покивал испуганному Лину, а когда дверь в потельню закрылась, пробурчал, наклонясь к мальчику поближе:
       - В наши потельни с мылом нельзя, глаза и легкие разъест, больно горячо. Не бойся Мантушу, он не злой, а только потельню любит. Понял?
       - Понял. - Лину было до слез стыдно, что в нем, абсолютно голом, за считанные мгновения угадали деревню, поэтому дальше он мылся наспех и без удовольствия, даже пузыри не попускал, как собирался. Однако за все время, что Лин мылся, сердитый старичок Мантуша так ни разу не вышел из потельни... Откуда Лину было знать о городских порядках, ведь он только в трактирной мыльне мылся, а там в потельной никогда не было ни запретов, ни особого жара. То есть, жар был, когда Мусиль колено пропаривал, или если у кого простуда, а при мытье - просто очень тепло...
       Гвоздику хорошо: он Лина быстро дождался, зато с Тошей и Суней - совсем другое дело: нет и нет их! Вот-вот выйдет из мыльни этот крикливый Мантуша да опять начнет его ругать прилюдно, деревней честить, а они обе пропали как назло!
       Тем временем Гвоздик успел сожрать свой кусок, дождаться Лина, заснуть у него на коленях, проснуться и захныкать, почуяв, что хозяин не в своей тарелке... Но они все моются и моются...
       - Тише, Гвоздик, тише, сейчас пойдем. Дождемся и пойдем...
       И случилось-таки нежеланное: вышел из мыльни старый Мантуша, ростом маленький, едва не с Лина... кашляет... Но старик ничего не закричал, не набросился с бранью, - он даже и не взглянул в их сторону, а побрел в свою, с палкой в одной руке и с узелком в другой... Слава богам!
       - Ну что вы так долго! Тетушка Тоша, Суня, я уж думал, что вы раньше меня вышли и ушли!
       - Как же мы ушли, когда мы здесь! У тебя все хорошо?
       - Да.
       - Тогда пойдем... Только не бежать... Спокойно, тихо, не поднимая пыли...
       Тоша и Суня после мыльни были до краев наполнены благостью, на розовых щечках только улыбки, в глазах покой... Великое дело - мыльня!
       Лину было странно: какая может быть пыль на каменной-то мостовой!? - но он не спорил, шел в ногу со спутницами, не спеша...
       - Сейчас вернемся, туда-сюда по мелочи, да и спать до ужина! Вот это жизнь, вот это радость от нее! Да, Суня?
       - Да, тетушка! Если только ничего на нас не свалится, когда вернемся...
       - Боги милостивы, авось не свалится...
       Боги действительно оказались милостивы к женщинам, хотя и не совсем в том смысле, которого бы они ждали.
       Трактирный двор встретил их суматохой и десятком трезвых вооруженных стражников управы, под руководством одного из приказных той же управы: оказывается, пока Тоша, Суня и Лин с Гвоздиком ходили на базар и в мыльню, воин Зиэль успел поссориться с приисковыми золотоискателями, буйно гулявшими в этом же трактире, и насмерть зарубить секирой троих из них. Попутно участники ссоры перебили множество посуды и наломали мебели. Но что такое немудреная кабацкая мебель: столы на козлах да лавки с табуретами... Розыск шел отнюдь не по имущественному ущербу: его Зиэль покрыл из собственного кармана тут же, на месте, еще и кровь на полу свернуться не успела, а вот покойники... Добро бы в будний день обычная поножовщина, так тут бы и местный доглядчик из правобережной стражи управился, самостоятельно разобрал бы случай на правых и виноватых, но сегодня, в один из самых главных праздников... Как тут быть?.. Однако золото Зиэля и здесь подсказало всем правильный, всех устроивший выход из положения: вина за случившееся была на обеих сторонах, разгоряченных простыми и крепкими пьянящими напитками, а все обстоятельства дела Зиэль расскажет по розыску после праздника, придет сам в управу и объяснит дополнительно, как и что было. Трактирщик и свидетели - уже рассказали, что знали, а понадобится - и они на гору поднимутся, в управу сходят. Покойников увезли - два кругеля за труды похоронщикам, стража отсалютовала хозяину трактира и ушла, делить три червонца на десять человек (приказному - отдельные два червонца), трактирщику Тоху - уже заплачено, и еще будет... Вот только до черезследующего рассвета женщинам здесь работать нельзя, потому как - убиенные покойники были... Обычай - это обычай, пришлось Тоху посыльных посылать, да двух дополнительных слуг из другого трактира на полтора дня одалживать... А тетушке Тоше и Суне - в задние комнаты идти и носа не высовывать... Они бы и так должны были отдыхать до завтрашнего дня...
       - Ох, ох, ох... Чем такой роздых, так лучше работать. И ведь каждый месяц одно и то же. Но уж тут ничего не попишешь, да и мужчин не переделаешь... А вот мой Тох - уже четвертый год... тьфу-тьфу не сглазить... - ни с кем на ножах не пырялся.
       - Потому что все его боятся, тетушка...
       - Цыц, стрекоза! Не боятся, а уважают, да и он знает, что я всегда сержусь за такое. И вообще он не шпынь, и не голодранец, и не разбойник по найму, как этот наш... бородатый... У него поважнее дела, чем людей увечить. Пойдем, Суня, до послезавтра нам всех дел - спать и сказки вспоминать да рассказывать.
       Лину в своей жизни довелось насмотреться кабацких ссор, немало довелось, с увечьями и смертями... - жизнь такова. Где люди - там и оружие. Где еда - там и выпивка. А как соберутся все они в одном и том же месте - тотчас и непременные ссоры. Зазеваешься, не отбежишь от них подальше - быть беде, не раз и не два попадались непричастные под чужой нож, меч, секиру или топор... Мир так устроен, всюду так. Когда Лин сам вырастет, войдет в силу и возраст - тогда он и сам никого не испугается, а любого победит. И что особенно радовало Лина в этих его мечтах: что воином всякий может стать, простолюдин и дворянин, и монахи-воины бывают... В гладиаторской школе учат биться всеми способами: немало прославленных на всю Империю воинов вышли из гладиаторов. Говорят, раньше, в древние годы, в гладиаторах были одни рабы-невольники, а теперь подобное - большая редкость, потому что раб думает больше не о победах, не о славе, не о деньгах, а лишь о том, как бы посильнее навредить хозяевам, да сбежать... У них на побережье все об этом знают, поэтому на прибрежных землях - сплошь свободные люди, раба не встретишь. Свободным быть - лучше, чем рабом.
       - Что?..
       - Оглох, что ли? Есть хочешь?
       Зиэль пообедал всласть и поотмяк, отвлекся памятью от дневных событий. По глазам видно: осоловел, сейчас пойдет спать, он любит днем поспать. А пока - с Лином разговаривает, да мозговые кости лениво погладывает, мозг оттуда выковыривает. Мозг в костях - настоящее лакомство, не хуже леденцов. И что такое три леденца для мужского живота? - жалкий, не стоящий упоминаний пустяк. Лин сглатывает и кивает:
       - Угу. Не худо бы.
       - Так тогда проковыряй уши, - там небось вода налита, сто раз тебе повторять! Вот рыба, вот мясо, вон - похлебка в горшке, должно быть еще теплая. Хлеб. Ешь, да пойдем наверх, а то я что-то... Вздремну, пожалуй... Как сходили? Церапки бери, хорошие, провяленные как надо... Впрочем, я смотрю, ты не охотник до церапок...
       Лин действительно не любил острых приправ, а церапки обильно перцем сдобрены. Зал почти пуст: часть посетителей во время драки покинула трактир, многие - разбежались кто куда, поняв, что вот-вот в трактир нагрянут стражники... "Самородок" - это такой постоялый двор, где каждый может найти себе приют, не опасаясь лишних расспросов о житье-бытье. Нет никому никакой разницы - монах ли ты, собирающий подаяния во славу одного из богов, беглый ли каторжник, вольный ли золотоискатель. Да и как их иной раз отличить? Убей Зиэль старателей из городской золотопромышленной гильдии - не миновать бы ему неприятностей: затаскали бы по розыскам да судебным тяжбам, со штрафами да возмещениями, но сцепился он с ватагой "диких" золотоискателей, мало чем отличающихся от разбойников с большой дороги - и обошлось. Улеглись трактирные бури, до самого вечера теперь - мирная тишина. Трактирщик Тох лишился, правда, нескольких посетителей, но и он не в накладе: все, что было в карманах, кошелях, да поясах покойников - все трактирщику отошло, в виде возмещения за испытанные неприятности. По крайней мере, по его лоснящейся зверовидной роже вовсе не заметно, что он огорчен и раздражен случившимся.
       - Много снял?
       - Что? Что вы спросили, господин?
       - Печенья парнишке принеси, видишь - кончилось. Металла, говорю, много у тех троих набралось?
       Трактирщик крякнул неопределенно, однако улыбнулся:
       - А... Какие нынче прибытки от приискового-то отребья... пыль одна.
       - Да? Вон как? Ну, тогда поищи, пошарь по полу: один из этих... ну... безухий, старший из них, все самородком хвастался, чуть ли ни с мой кулак размером. Наверное, обронил.
       - Кулак... Добро бы с перепелиное яйцо. Там кварца больше, чем золота.
       - Ага, все-таки нашел. Крупные же у вас в Шихане перепела. Что за рожи новые? - Зиэль ткнул обгладываемой костью в сторону трактирных служек.
       - Нанял до послезавтра в "Соленых ключиках", мои девки не могут до положенной поры, покойники обидятся, а остальным парням - не управиться, хозяйство-то немалое.
       - Покойники - незлобивый народ, но не спорю. Оно и к лучшему на сегодня. По букве закона - когда праздник заканчивается, в полночь?
       - Точно так, ровно в полночь, как оповещение с ратуши пробьют.
       - Вот, братец... Ты уж к этому долгожданному знаку подготовься... Чтобы зря время не проходило. Ну, ты понял.
       - Так уже все готово. И вчера было бы, кабы не праздник. Что, молодой господин, может, еще печеньица?
       - Благодарствую, сыт. - Лин, беря пример с Зиэля, наклонил голову в сторону трактирщика, отер салфеткой нож от остатков жира и сунул его за пояс, в ножны. А крошки собрал на ладонь - и в рот.
       - Тох, я пойду вздремну... Только Сивку проведаю, и... Поближе к закату - разбуди. Кашки на молоке приготовь. Что-то кашки мне захотелось, а то вечером опять все острое будет... Лин, вот эти вот ошметки и огрызки мясные...
       - Я уже взял! - Лин показал салфетку, с завернутым в нее угощением для Гвоздика.
       - Тогда пошли. Не храпеть, не лаять, не визжать, песен не петь. Будете играть - играйте тихо. Тох!
       - Да, господин!
       - Ключи от господского сортира. Караулить возле - не надо, я их потом там же, на крючке оставлю. После каши - чтоб лохань была с горячей водой, помоюсь. Боги! Насколько все-таки слаще мирно в тылу отдыхать, чем вшей кормить на позициях да в атаки бегать!..
       Гвоздик торопливо облизал мальчика и теперь увлеченно жрал, время от времени с благодарностью поглядывая на своего друга и спасителя. Вошел Зиэль, грохоча сапогами из нафьих шкур, позвенел смертоносным железом, разделся до холщовых порток и уже фырчал, поудобнее устраиваясь у себя на постели. Как захрапит - можно будет и петь, и лаять, и на голове ходить: несмотря на грозные предупреждения, Зиэль не проснется... Пока не разбудят, или пока опасности не ощутит... А ее он чует лучше, чем Лин и Гвоздик вместе взятые...
       - Хозяин!!! - Зиэль вдруг сел в кровати, дернул рукой за шнур с колокольчиком над ложем, шнур оборвался. Свирепо ругаясь, Зиэль пошарил рукой по лавке и запустил кинжалом в дверь. - Хозяин!
       Быстрый топот - дверь осторожно приоткрылась - трактирщик на лету поймал обрывок веревки, умудрившись при этом и поклониться.
       - Чуть не забыл! Музыкантов смени. Мне этот дудеж и пилеж по печенки надоел. Чтобы самые лучшие к ночи были, чтобы и песни, и танцы - маслицем по сердцу, а не битым стеклом по заднице. Понял?
       Трактирщик посмотрел на кинжал, глубоко засевший в дубовой двери, с уважением потрогал его пальцем.
       - Будет сделано. Я еще с утра договорился, самые что ни на есть лучшие собраны, какие только известны в окрестных кабаках!
      
       Г Л А В А 4
      
       В Империи - праздник празднику рознь. В иные торжественные дни можно только молиться, да совершать добрые поступки, да приносить богатые жертвы на алтарь Матушки-Земли, как, например, в Светлый День Ея Пробуждения, а в иные - можно работать, но нельзя пить хмельное; а бывает - все вроде бы можно, но только в темное время, до утренней зари и от вечерней.... Есть ограничения и в Городской День, самый почитаемый из местных праздников, но они заканчиваются ровно в полночь.
       К сумеркам Зиэль проснулся, вместе с Лином они похлебали жиденькой кашки на молоке, поболтали - Зиэль поболтал - с трактирщиком Тохом, на всякие разные бытовые случаи, совершенно Лину не любопытные...
       По углам трактира, на лавках, с десяток посетителей, вялые, тихие, словно бы равнодушные к окружающему миру, но это их безразличие - напускное: все они ждут, когда продолжится веселый пир с бесплатным угощением, когда воин Зиэль прикажет начинать и позовет...
       А пир будет, а Зиэль позовет: вон как очаг жар дает, на нем почти с полудня вертел крутят, праздничную дичь жарят.
       - Давай, поднимай огни, начнем помаленьку.
       Трактирщик мигнул слугам, и те резво побежали вдоль стен, возжигать светильники. Только что трактирный зал дремал в уютной полутьме - и вот уже светло как днем! Музыканты, пришедшие на замену вчерашним, - все уже сытые, но пока еще абсолютно трезвые, - грянули "Далекую лодочку" и Лин застыл в восхищении: вот, оказывается, какою может быть музыка. Он и раньше любил эту чудную песню без слов, но в таком исполнении... Лину немедленно захотелось стать музыкантом, еще больше, чем воином, тем более что за последние два дня он этих воинов насмотрелся вблизи и...
       - Ты наелся этой жалкой кашицей?
       - Да... но еще могу. Лучше чего-нибудь другого...
       - Хозяин! Не томи... Неужто еще не готово? Я же по запаху чую - дошел кабанчик!
       - Дошел, дошел, ваша правда, сиятельный господин Зиэль. Но мой рецепт требует окатить дичь - а ведь это дичь, не просто домашний боров, - тремя густыми водами на диких травах и каждый окаток осушить над раскаленными углями. Это для корочки, для тройной корочки, без которой мой кабанчик - ничто, прах, мой позор... хотя и все равно вкуснее будет, чем у кого бы то ни было... Утолите жажду вот этим вот розовым вином с ледничка: "Закатное" - и не успеет ваш кубок опустеть...
       Зиэль глубоко-преглубоко втянул в себя воздух сквозь трепещущие ноздри, выпустил его через жаркий оскаленный рот и покорился...
       - Ладно, жду. Всем имперского! Всех к столу! Вина, яства, лакомства - для моих гостей, да побольше! Но кабанчика - чур, только мне для начала! Мне и моему юному спутнику! Что после нас останется - отдам народу! Эх, все для народа, гуляем!
       Глазом моргнуть - полон стол пирующих гостей, словно волшебством их надуло!
       Перед каждым гостем положили новенькую деревянную доску-подставку, круглую, с небольшим охранным валиком по краю, чтобы горячий жир и соус с нее не стекали; всем дубовые, а перед Зиэлем - особо почетную, черного дерева, с узорами.
       Наконец, двое слуг принесли, тяжело семеня, целиком зажаренную на вертеле тушу кабанчика, как есть, с вертелом: жир все еще шипел на коричневых боках и падал прямо на каменные плиты трактирного пола. Без этого "выхода" с "представлением" роскошнейшее блюдо было бы всего лишь едой, а с ним - считалось произведением искусства.
       - Хо! Отлично! Эй, с факелами, сюда встань. Нет, действительно красиво. Я считаю, что даже легкая подгорелость по краешкам... Ну-ка, развернулись... Огня еще поднесите, ты, поближе подойди... и отодвинься, пентюх, не видно. Вот... Ах, красавец!.. Нет, нет, то, что надо, не извиняйся, Тох, жар есть жар, это так и должно быть, с угольками, даже у Его Величества Императора, а я бывал за его пиршественным столом... За походным, правда... Ну, хватит же, разбойник, вели накладывать!
       Первое, что подумал Лин, увидев у себя на доске громадный кус жареного кабанчика, - такую гору даже взрослому невозможно съесть, не лопнув... Но отведав душистого мяска под хрустящей корочкой и саму изумительную корочку, но макнув в горячий розовый жирный сок лепешку, нарочно подстеленную под мясо... раз макнув, да другой, Лин остро пожалел, что не весь кабанчик ему достался, и что наверняка даже костей народу не перепадет от обещаний Зиэля... Истина, как водится, обманула оба этих ожидания: со своим кусищем Лин все-таки справился, но добавки уже не захотел. Иное дело Зиэль, он трижды сожрал положенное, огроменные порции, выдолбил и съел - пока горячий - мозг из двух костей, прежде чем разрешил "народу" полакомиться остатками, однако же и этих остатков было не менее трех четвертей рослого и могучего при жизни "кабанчика".
       Часу не прошло - половина гостей сползли под стол, пьяные без памяти, но на освобождающиеся места подтягивались все новые и новые участники пира, а пьяных слуги волоком тащили отсыпаться в сарай, нарочно для вытрезвления и предусмотренный: там тихо, всюду сено подстелено, есть жбан с водой, есть отхожее место за перегородкой, а ветхая служанка, никуда более не высовываясь, служит свою легкую службу: подтирает за грязнулями грязь и блевоту, некоторым воду подает.
       Музыка между тем играла благолепно и мягко, не срываясь на веселые танцевальные звуки, ибо Зиэль строго-настрого запретил.
       - Силы надобно беречь, натанцуемся еще... Тох! Принеси, братец, малую чару кокушника, освежиться хочу! И себе налей, выпить с тобой желаю!
       Для трактирщика - почет и уважение, когда гость публично изъявляет желание выпить вместе с ним, но это - смотря какой гость! Иного Тох просто не услышит деликатно, иного панибрата пинком выставит из трактира и не скоро пустит вновь, а с иным...
       - Для меня честь, не смею отказаться!
       - Давай... А у тебя вино, что ли?
       - Стар я для кокушника. Да и... Упаду - кто за пиром присмотрит?
       - Гм... Вздор. Да ты же крепче камня, Тох, и здоровее самого Аламагана! Впрочем, тебе виднее. Пью твое здоровье!
       - Взаимно, сиятельный господин Зиэль! - мужчины единым духом опорожнили стеклянные кубки, каждый - свой. Зиэль на последнем глотке нашарил левой рукой подсвечник, поднес к лицу и мощно выдохнул: синее пламя вылетело изо рта не меньше чем на локоть, свеча яростно полыхнула и погасла.
       Дружный хохот зрителей и бурные рукоплескания стали Зиэлю заслуженной наградой в его застольном подвиге.
       - Сколько там до полуночи?
       - Близко уже, вот этой вот свече догореть.
       - А, так это мерная свеча? Я и не приметил. Так, хозяин, всех пьяных - туда же, в сарай, к остальным, очищай места. Всем остальным - протрезветь! Тох, не спи, вели скорее расширить пространство для танцев. Всем музыкантам - по чарке Имперского, неразбавленного, чтобы у них огоньки по жилам побежали... Э! А ты еще здесь?
       Последний вопрос был обращен к Лину, и очень вовремя: Лин только вот собирался отпроситься у Зиэля наверх, к Гвоздику: салфетка уже пропиталась жиром, а сверток тяжеленный! То-то Гвоздик будет рад... Да еще и в сон клонит, мочи нет...
       - А можно, я спать пойду?
       - Не можно, нужно! Ты должен выспаться к завтрему, день будет полон забот и трудов. Тох, вели проводить парня, и побыстрее, наф тебя сожри! Столы придвинул? Хорошо. Вот-вот уже полночь...
       Трактирный служка из местных, рослый парень по имени Кукумак, торопливо поклонился Лину и показал ему ключ, в знак того, что он готов проводить. Лину вдруг стало любопытно - почему его так поспешно выпроваживают, да как тут узнаешь, у кого спрашивать? Он и пошел, волоча ногу за ногу, никуда не спеша... И остановился, уже на середине лестницы.
       - Господа гости, господа постояльцы, тихо всем!!! Тихо, судари мои! Господин Зиэль... Слышите?
       В притихший трактир проникли звуки далекого колокола с городской ратуши, все шесть ударов... Полночь! И почти тотчас же в боковую дверь, возле трактирной стойки, быстро и громко постучали, словно протараторили... Вроде бы и хихикает кто-то...
       - Тох!
       - Да, сиятельный господин Зиэль!
       - Полночь ли?
       - Полночь, сиятельный господин Зиэль!
       - Настал ли новый день в Империи?
       - По законам Империи - настал, сиятельный господин Зиэль!
       - Слышал ли ты вопрошающий стук во входную дверь?
       - Слышал, сиятельный господин Зиэль!
       - Готов ли ты соблюдать законы дорожного гостеприимства Империи? Дабы каждый страждущий мог обрести здесь крышу над головой, кусок хлеба, глоток воды, тепло очага, удобную постель и приличное общество?
       - Так точно, сиятельный господин Зиэль!
       - Тогда... Кто бы там ни был - милости просим к нашему огоньку. Кто там, Тох?
       - Веселые девки для вашего сиятельства! Музыка!..
       Ах, вот оно что! Лин знал, что существуют на свете веселые девки, даже видел сегодня возле базара нескольких... Но эти гораздо моложе и наряднее... А много-то их как! Лин знал, что быть девкой для услад - не очень-то почетное занятие, но не совсем понимал - почему, и что за услады такие? Вон ведь как им рады: все мужчины в зале аж взревели! Две пары уже составились и танцуют, а остальных девиц наперебой зовут за стол, к себе поближе. Да, в этом есть что-то такое очень неприличное, но что именно - Лин пока не постиг. Мошка вроде бы разбиралась и что-то знала про них, Мошка дольше всех, дольше чем даже старый Лунь, в городах жила, но как раз об этом, о девках, она не любила говорить с маленьким мальчиком.
       Зиэль поворотил голову к лестнице и точнехонько глазами встретился с Лином, Лин аж вздрогнул от этого взгляда и заторопился наверх. Он ну никак не мог привыкнуть к этой особенности Зиэля: такой заботливый, бескорыстный, вроде бы всегда веселый... но зыркнет черным оком - и душа в пятки. И меч и секира у него быстрее даже взгляда выскакивают: он еще улыбается, а кто-то, им недовольный, уже мертвец без головы.
       Все же напоследок Лин успел приметить, что под бока Зиэлю прибились две молоденькие красотки, он их угощает с обеих рук, а они заливисто хохочут.
       За Гвоздиком прибирать - не велик труд, Лин хорошо придумал, чтобы не выходить из комнаты лишний раз: он старыми тряпками, которые ему Суня принесла целый ворох, все подтирает, а грязное - в окошко выбрасывает. Окошко глядит на трактирный двор, прямехонько под ним - мусорная яма, тряпки туда и падают. Зато и окно можно держать открытым только то, возле которого Зиэль спит, оно выходит в маленький садик, там тихо и цветами пахнет.
       - Гвоздик, отойди, дурачок, не надо из этого тазика пить, там вода, которой мы руки-ноги моем, давай, я тебе в плошку налью. А смотри, что я тебе принес... Хочешь кушать?
       Хочет ли Гвоздик кушать!? Да об этом можно никогда не спрашивать Гвоздика: хвостик торчком, зубки и коготки наружу - заурчал, зачавкал, захлюпал. Нет, ну надо же какое свирепое попискивание! Лин сел прямо на пол, поближе к Гвоздику, ноги калачиком, пальцы пытаются пригладить чешуйки на загривке: когда Гвоздик голоден и ест, у него всегда все топорщится, от головы - по самый хвост. И когда он на Зиэля смотрит - тоже шерсть дыбом. У горулей, у медведей, у тигров, у других животных - мех или шерсть, а у охи-охи - скорее все же чешуя, хотя и не рыбья, и не змеиная... Ближе к драконьей. Но драконы своих детишек молоком не питают, а охи-охи - как горули и медведи, малых детенышей через сосцы вскармливают... Так что лучше называть это - если не мехом, так хотя бы шерстью. Странные звери охи-охи...
       - Да, хорошие, хорошие звери охи-охи, нечего пищать, а один такой, Гвоздиком звать, - самый хороший!
       Гвоздик взвизгнул в ответ и, радостно колотя хвостиком по сторонам, прыгнул к Лину на руки. И откуда он догадался, что Лин хочет его с собой на лежанку взять, Лин ведь только подумал об этом?.. Пока Зиэля нет - можно позволить себе, а как придет - сразу шуганет бедного Гвоздика на пол! Говорит, что нельзя зверя баловать, ни боевого, ни охотничьего. Зверя - конечно нельзя, но маленького-то звереныша - можно!.. Маленький-то он маленький, но уже за пазуху не сунешь, растет быстро.
       Лин лег на спину, руки под голову и замер. Левому боку тепло и даже чуть щекотно: там Гвоздик пристроился в клубочек. А хвостик все равно вверх направлен: у взрослого охи-охи крохотная дозорная голова на кончике хвоста, которая не спит, но у Гвоздика, по малолетству его, вместо головы на конце хвоста шишечка, из которой голова потом и вылупится. Бывает, в схватке оторвут охи-охи кусок хвоста вместе с маленькой головой - за месяц-другой, уверяют знающие люди, новая отрастет, точно такая же. Взрослый охи-охи самец живет при семье, но поодаль: пока щенки маленькие, мама охи-охи его отгоняет от них, чтобы не съел, а потом, когда подрастут - допускает: на, батюшка, воспитывай приплод, на охоту води...
       И еще они очень умные... хотя бы Гвоздика взять... тише, тише, Гвоздик, втяни царапушки... это они так смеются и веселятся...
       Издалека, из трактирного зала опять раздался звон разбиваемой посуды, мужской хохот и женские взвизги, музыка умолкла было, но зазвучала с новой силой, громкая, да неспособная, однако, заглушить топот множества танцующих ног...
       А в другой комнате, на жилой хозяйской половине, никак не могла уснуть девушка Суня: ах, не понять, отчего на сердце так... томительно... беспокойно. Как они противно визжат и противно смеются, эти бесстыжие девки... Весело им!..
       - Тетушка, а правда здорово, что нам сегодня не надобно прислуживать в этом вертепе?.. А, тетушка?
       Но тетушка Тоша спала и уже видела десятый сон: ей все эти шумы давно привычны... Отдых - редкое лакомство для трудовых людей.
       Суня со вздохом подоткнула перину, взбила подушку... Как бы так повернуться, чтобы сон пришел... Почему у всех мужиков такие наглые глаза?.. Почему им в гульбу - вина, музыки и драк недостаточно, обязательно гулящих девок подавай?.. Боги, как жарко...
       Только что Лин видел сны... сразу забылись... а вот уже явь стучится в глаза и уши: утро. Оказывается, Лин опять проснулся последним: Гвоздик на полу, в позе ожидания, хвостик приветливо дрожит... "Добрутрогвоздик".. Зиэль, по пояс голый, сидит на кровати, подрезает ногти кинжалом, теперь уже на руках...
       - Ох, и хитрый же у тебя шакаленок растет! Смотрю: прыг с кровати и замер, будто всю ночь там и лежал. А глазеныши-то горят, хоть и прищурены! Ты чуял, что он к тебе на кровать забрался?
       Стыдно Лину врать, и нож острый - признаваться! Эх...
       - Я ему разрешил, ему же страшно без мамы, он же еще маленький.
       - Муравей еще меньше. Запомни, заруби на носу: если ты мужчина - размеры и возраст ни при чем, а только характер! Вырастет жидкая медуза из него, тогда сам заплачешь. Да и вырастет ли, при таком-то воспитании? Как раз мыши утянут за хвост и сожрут.
       - Не сожрут.
       - Умывайся, одевайся, то, се, к столу поторопись, да поедем.
       Местный цирк на высоком холме стоит, хотя все-таки пониже, чем графский дворец с храмом и ратушей. Зато - сам собою громадина, Лин еще позавчера его узрел, и не мудрено: высоченные серые стены далеко видны, из любой точки города... Лин знал, что внутри цирка - арена под открытым небом, а на ней и бои проходят, и состязания... Но своими глазами не видел ни состязаний, ни самой арены, теперь вот на гладиатора учиться будет... Страшно Лину, тревожно и любопытно: гладиаторы - особый народ, они отважные, сильные, у них полно денег, все их узнают и ими восторгаются... И хоронят с почетом. Лин закрыл глаза и попытался представить, как его будут хоронить, с пышностью, с провожающими... Девушки плачут, особенно Уфина, которая стала первой в мире красавицей, на груди у него роскошный меч... А сам он уже всего этого не слышит... Нет, почему это - не слышит? Пусть боги, в награду за его мастерство и подвиги...
       - Ты что, спишь? А?.. Сейчас полон рот мух наловишь. Прямо сиди, не слюнявь мне спину.
       Вот так всегда, помечтать не дадут.
       Серо внутри стен, жарко, шумно. Неприглядно. Крепко пахнет потом и нечистотами. Гладиаторские казармы тут же расположены, под трибунами цирка, на этом же холме. Старшина гладиаторского цеха не сразу после того, как слуги со слов Зиэля передали ему суть дела, но самолично вышел разговаривать с Зиэлем, а ведь гладиаторский старшина - большой человек в Шихане, без малого - вельможа. Однако - снизошел. И пока Лин и Зиэль ждали, вокруг них мирно бурлила местная обыденность: мастеровые куда-то носят доски, навстречу тетка в обнимку с кувшинами бежит; полураздетые, но вооруженные мужчины сидят и лежат на каменных скамьях. Из дверей неподалеку дым, звон, меха гудят - кузница, можно и не заглядывать, чтобы догадаться... Лин обернулся на ругань - и его пробили ужас и отвращение: трое слуг на веревке волоком тащили истерзанные трупы двух животных: цераптора и кого-то пятнистого, тоже хищника, судя по мертвой оскаленной пасти... Старший из слуг ругал двух подростков за нерадение и лень, а они, вместо того чтобы почтительно и молча принимать упреки от взрослого, огрызались и ругались на него грязными словами... Все трое - рабы.
       Старшина гладиаторов сразу же после коротких деловых приветствий с Зиэлем указал рукой на Лина и утвердительно спросил:
       - Этот?!
       А тот кивнул без лишних слов:
       - Да.
       - Маловат.
       - Зато неплох. Я с ним неделю путешествовал, в этих вопросах толк знаю. Смел, умен, ловок, сила духа имеется. Голова, тело, руки-ноги - без изъянов.
       - Следы?
       - Нет никаких, ему же десять лет, не успел наследить. Нафам был отдан, мною спасен.
       - Нафы? Тогда отпадает, нам никакие лишние трения с ними не нужны.
       - Да это далеко было, на побережье аж... Слово даю, они его след потеряли.
       - Слушай, ратник, хоть ты и черная рубашка, ну как ты можешь такое слово дать? Что ты чушь мелешь? Ты что, колдун?
       Зиэль крякнул, глаза его метнули молнии, но... Резонные вопросы старшина задает, естественные вопросы...
       - Не колдун. Но - знаю достоверно. - Зиэль наклонился к уху старшины и начал ему что-то втолковывать. Тот слушал, слушал, да и отстранился в изумлении! Но Зиэль продолжал ему гудеть вполголоса, показывая ему то на свои сапоги, то куда-то на горизонт, в сторону запада.
       - Тем более... Что же ты сам его не воспитываешь?
       - Сам? А на каких богов мне эта радость? Я не воспитатель, я военный человек. Сегодня здесь, завтра там. Мальчишка мне в обузу станет, не сегодня, так завтра.
       - Гм. Но он - свободный? Точно?
       - Да. Всю жизнь в шапке, как говорится.
       - А что это у него? Кто там шевелится? - Зиэль понял, что дело выправляется в нужную сторону и сразу же повеселел.
       - Лин! Повернись к нам. И подойди еще на пару шагов, ближе не надо. Это щенок охи-охи, ручной.
       - Ручной??? Да ты... - Старшина явно хотел сказать какую-то колкость Зиэлю, но вдруг прикусил язык. Возможно вспомнил что-то из Зиэлевых шепотов... - Хм... Любопытно.
       Старшина прищурился в их сторону, а Гвоздик, почуяв чужое прицельное внимание, немедленно ощетинился и выпустил наружу весь свой боевой арсенал: клыки и коготки. И запищал устрашающе.
       - Ручной. Верь - не верь, но они друг друга понимают, и он его слушается. Охи-охи - Лина.
       - Ну... Это занятно. Из этого можно номер сообразить. Да. И если повезет - в столице показать. Жаль, что одноразовый... А кормить и поить обоих долгие годы... Это, брат, такие расходы, доложу я тебе... Ты должен понимать. Я не торгуюсь, но я заранее объясняю, ты пойми правильно... Сколько ты хочешь?
       Зиэль презрительно ухмыльнулся и возложил лапу на плечо старшине:
       - Я друзьями не торгую, а они мне - куда ни кинь - друзьями были все эти дни. Так бери, но обращайся по-людски, понял? А себе я по-своему заработаю: вот этим вот, - Зиэль похлопал левой рукой сначала по секире, а потом, задрав ладонь за спину, по рукояти меча, - и вот этим.
       - Рая не обещаю, императорских палат - тоже, но как с другими, так и с ним. Мой племяш на равных со всеми учился, теперь в Океании, жив здоров, сам вот-вот свою школу заведет...
       - Тогда - в добрый час. Итак, если мы договорились...
       - Да.
       - Ты разрешишь - мы попрощаемся?
       - Да. - Старшина кивнул и сел на ближайшую каменную скамью, в знак того, что он сам проводит новобранца на место его новой жизни, а пока - не мешает прощаться. Был он брит, по гладиаторскому обычаю, без усов и бороды, непокрытая голова коротка стрижена. Да, в пределах своих владений, внутри ограды, он мог себе позволить не носить головной убор. Годы подсушили старого гладиатора, однако сил он сберег в достатке, достаточно посмотреть на его плечи, встретиться с ним взглядом. Лин в глубине души чувствовал, что это неплохой человек, но...
       - Ну... как говорится... Ничего в трактире не забыл? Все с собой?
       - Да. Зиэль, слушай...
       - Слушаю.
       Лин поднял глаза на Зиэля и решительно выдержал его черный взор.
       - Я не хочу здесь оставаться и учиться.
       Зиэль словно бы решил сыграть с Лином в гляделки: глаз он не отвел, ни на что не перевел, даже не моргнул.
       - Вот как?
       - Да. Здесь зверей мучают. И вообще...
       - И вообще - что?..
       Лин не выдержал состязания взглядами, прикрыл веки и заплакал, без рыданий и всхлипываний, одними глазами. Слезы с двух сторон сбегали на острый мальчишеский подбородок, а оттуда сыпались беспорядочными каплями, на рубашку, на вздыбленные Гвоздиковы чешуйки и вниз, на утрамбованную землю внутреннего двора казармы.
       - Не хочу здесь.
       Зиэль молча и пристально вглядывался в плачущего Лина, ничего не понять было по его неподвижному темному лицу. Затем он повернулся и подошел к сидящему в ожидании старшине гладиаторского цеха.
       - Отменяется, брат. Извини.
       Старшина легко поднялся, словно бы ждал именно этого сообщения, и, ни слова не говоря, повернулся спиной к Зиэлю. Миг, другой - и нет его, скрылся за дверью, в темноте коридора. Еще через несколько мгновений из казармы выскочили четверо слуг, все рабы, ни одного свободного. Из оружия при них - только дубинки. От старшего торопливый поклон в сторону Зиэля:
       - Господин Рохо просит вас очистить помещение и сделать это незамедлительно...
       Зиэль даже не шелохнулся в ответ, только по рукоятке секиры от ногтей щелчки посыпались.
       - Просит с уважением.
       - А, другое дело. Гм... Передайте ему... Он прав - а я нет. Пойдем, Лин. - Зиэль выгреб из кармана горсть серебра и меди, швырнул ее в пыль. У слуг загорелись глаза, но - выучка! - покуда воин и мальчик не вышли за ворота, отделяющие двор казармы от вольной улицы, никто из них даже не нагнулся за деньгами... Что там было дальше, кто и как делил, кому сколько досталось - Лин и не узнал никогда: ворота закрылись.
       - Хорошо сходили... Может, ты и воином быть раздумал? У?
       - Не знаю.
       - А кто знает? Ты, вот что... прежде чем мы на Сивку взгромоздимся... задери подол рубашки да вытри грязь с лица! Зареван, как девчонка, смотреть противно.
       Лин поспешно выполнил приказание. Ему и стыдно было за свою слабость, но одновременно и несказанно полегчало на душе: оказывается, не хотел он быть гладиатором, это точно.
       - То-то Суня обрадуется, своего женишка нежданно-негаданно увидав... Слушай, Лин... Давно собирался спросить... Как тебе это удалось? Ну... С той рожей, в первый день... Когда фокусники?..
       Несмотря на невнятный вопрос, Лин мгновенно понял, о чем его Зиэль спрашивает. Понял и удивился. Да, это было в первый день их приезда, когда они спускались от ратуши вниз, в поисках трактира.
       Уличные потешники прямо на улице, среди бела дня, устроили представление, а нечастые прохожие, не все, но самые сердобольные и щедрые, бросали в их сторону монетки, не заботясь о том, что деньги могут закатиться невесть куда и потеряться где-нибудь в канаве. И, насколько Лин мог видеть, ни одной денежке спрятаться от выступающих не удалось. Один из них, маг в остроконечном колпаке, заиграл на дудочке, но из раструба ее, вместе со звуками выдулся зыбкий фиолетовый пузырь, который рос, рос и постепенно превратился в огромную полупрозрачную рожу...
       "Сейчас рожа подмигнет", - почему-то понял Лин, и точно: пучеглазая рожа поглядела прямехонько на него и приспустила на несколько мгновений левое веко. Зиэль отставил в сторону руку и пошевелил пальцами, словно бы посолил деньгами дорожную брусчатку... Дудочка взвизгнула и умолкла, пузырь лопнул, а все пятеро потешников бросились чуть ли не под ноги Сивке, собирать медь и мелкое серебро...
       - Я разве? Ты им деньги бросил, вот он и перестал играть, я ни при чем.
       - Гм... Слушай ухом, а не задницей, я еще не договорил. Голова мигнула, и мигнуть ее заставил ты. Как тебе это удалось, она же фантом?
       - Что - она?..
       - Призрак, пых, морок, нежить... Ты заставил мигнуть неживой морок. Как это у тебя получилось?
       Лин был поражен, ему и в голову не приходило, что...
       - Я... не знаю... Я не знал... Я подумал: вот она подмигнет сейчас, она и подмигнула... Я не знал, что это я ее заставил...
       - Хм... И не врешь ведь. У-гу-у... Так... так... Ну... тогда прямой путь тебе в послушники какой-нибудь монашеской общины... Будешь служить богам, будешь бороться со злом, жаркими молитвами и тайными заклятьями... К Умане мы обращаться не станем, - я ее не люблю, а она тебя... Вообще говоря, я никого из них не люблю, но Уману особенно. Ее и эту... Верховную... Но зато у нее храм здоровенный, туда самые частые и обильные пожертвования попадают, всегда сыт будешь... Решено: поедем к храму Земли. Или ты опять против?
       Лина аж в пот бросило от стыда за свою трусость и недавние слезы, и он молча покрутил головой.
       Зиэлю было этого не видно, все же он и так догадался, что за спиной не возражают...
       Однако из храма Земли их выперли еще быстрее, чем из гладиаторской школы, стоило только служителям божества узреть охи-охи на руках у будущего послушника.
       - С животными не берем. А если человек от него откажется, только чтобы в храм поступить, то нам такое вероломное сокровище тем более не надобно! Поклон вам - и в добрый путь!
       Один из старших жрецов, согласившийся выйти к просителям, сопроводил свои слова энергичным поклоном и указал рукой на дорогу.
       Зиэль перегнулся с седла, ухватил за горло тощего старца и выпрямился, вознеся того на уровень глаз. Жрец висел в воздухе, удерживаемый на весу одною рукой могучего воина, и даже не делал попыток вырваться, хотя давалось ему это с большим трудом: руки и ноги его мелко дрожали. Жрец задыхался, но взгляда от Зиэля не отводил, страха не выказывал.
       - Говоришь ты дельно и вполне учтиво, поп, но слишком дерзким тоном. Смирению монашескому тебе - еще учиться и учиться.
       Зиэль разжал пальцы, и жрец рухнул на дорогу, в густую пыль. Старику было больно, и он выдал это единственным стоном, но он все-таки нашел в себе силы, чтобы подняться с земли, встать на колени и благословить спины удаляющихся путников движением ладони.
       - Ну, и что теперь делать?.. - Зиэль задал вопрос и ничего не услышал в ответ, даже Гвоздик перестал пищать, притаился на руках у смущенного и растерянного Лина. - Одно точно знаю, - продолжил Зиэль, - еще пять долгих лет, до твоего совершеннолетия, я с тобой валандаться не намерен, у меня своя жизнь, свои виды на нее.
       - Я понимаю, Зиэль. Прости меня, пожалуйста.
       - За что тебя прощать, за возраст? Меня бы кто извинил: не ввяжись я тогда ночью спорить с нафами из-за тебя - был бы уже неделю как свободен. Даже куда больше, чем неделю... Может, к Тоху в трактир тебя пристроить? Служкой? Может быть, даже на жаловании? Дело знакомое, легко обвыкнешься? У? Не хочешь?
       Лин молча помотал головой, и опять Зиэлю на понадобилось оборачиваться, чтобы понять ответ.
       - Но заставить подмигнуть морок... Ты вообще ничего не знаешь о своих родителях? Ни намека, ни знака, ни обмолвки? Нет? Жалко... Вот что я думаю... Лин? Спишь, что ли?
       - Нет, я слушаю, я не сплю!
       Что-то в словах Зиэля... или в интонациях... что-то вдруг породило надежду... словно бы тонкий солнечный лучик пробился сквозь сплошные зимние тучи... Если бы Лин был постарше и поученее, он бы назвал это предчувствием, а сейчас - просто сердце как бы чуточку разжалось... И Гвоздик засопел, заворочался, устраиваясь поуютнее...
       - Вот что я думаю, - повторил Зиэль. - Сегодня я допью, догуляю, девкам-то до завтрашнего заплачено... Завтра пойду в управу, прояснять с повытчиками скопившиеся мелкие недоразумения, суну в лапу кому надо - и за день утолчем все дела... А послезавтра - в путь, нечего нам в Шихане штаны просиживать. Я двинусь на юг, в сторону границы, к владениям маркизов Короны, там тоже есть приятные селения, а по пути заедем к одному моему старинному приятелю, отшельнику. Именно, вот это - хорошая мысль. Ученый муж, книжник, чародей, все дела... Думаю, обидно будет, если помрет по возрасту и никому накопленное не передаст. А тут мы ему ученика подсунем! Ему хорошо, тебе хорошо, и мне свободно. Как тебе моя затея?
       Слова Зиэля Лину понравились, предчувствие продолжало невнятно подсказывать ему, что это предложение - лучшее из всех.
       - А вдруг и он не захочет?
       - Захочет, захочет, не беспокойся. Только не в том смысле, что... Он человек нормальный, не думай... Просто он мне кое-чем обязан по праву стариннейшего знакомства, и ему будет совестно отказать мне, когда я прямо его попрошу оказать услугу.
       - Он старый, да?
       - Ну... С кем сравнивать... Лет под двести ему, но выглядит вполне бодро. Живет он отшельником, однако служанку держит. Да, всегда рядом с его уединенным логовом служанка живет, постирать, сварить... И всегда в соку служанки, старух не бывает... Сам увидишь. Поехали, что ли? Как ты?
       - Зиэль... Ты... Я... спасибо тебе...
       - Ты носом-то не хлюпай, ты внятно скажи: согласен?
       - Согласен.
       - Тогда в трактир, и отдохнем. Погоди... Только в лавку вон в ту завернем, мне нужно бусы какие-нибудь купить, а еще браслетик, чтобы той и другой неодинаковое дарить: бабы такие ревнивые друг к другу, такие завистливые... Вырастешь - сам узнаешь.
       И снова дорога.
       На прощание Суня и тетушка Тоша с ног до головы переодели смущенного Лина в обновки, и все - в подарок! Очень уж им обеим Лин понравился: дети на постоялых дворах - не частый случай, Тош с Тохой сыновей давно вырастили, да сами одни и остались... Племянница им, скорее, в отраду, чем в помощь... Лин скромный мальчик, с достоинством, неиспорченный, приветливый... А Суне еще рано детей рожать, сначала следует замуж выйти.
       Лин понимал, что все подаренное не стоит и малой части того золота, что Зиэль рассеял по трактиру щедрою рукой, но ему было приятно, потому что он ощущал самое ценное из того, что только может быть в общении людском: искренность проявленного тепла. Жалко только, что рубашка у него не черная... Но все равно - темно-серая, без девчачьих узоров. А шапка обычного цвета, серо-коричневая, из толстой бычьей шкуры выделана: летом в ней жарковато, но зато весной и осенью будет тепло, - уверяли его женщины, и сам Зиэль кивком подтвердил их слова... Башмаки у него - те самые, с базара, пояс - змеиной кожи, четырежды сложен и прошит, хоть наковальню подвешивай - выдержит пояс. Но Лину тяжеловата наковальня, да и вовсе не нужна, главное - нож в ножнах, да кошель с тремя большими медяками... Что еще нужно мужчине для путешествия? Кожаная торба у Сивки на хранении, к седлу приторочена, а в торбе той - леденцов десяток, фляга с клюквенной водою, смена одежды и хорошо провяленный шмат соленого, но не перченого мяса цераптора...
       Суня еще хотела бантик повязать Гвоздику на шею, но тут уж оба - Лин и Гвоздик - дружно и не сговариваясь выпустили наружу все когти и клыки, да с таким презрением зашипели-зафыркали, что Суня чуть не обиделась на них... Но все равно умудрилась подкараулить Лина у самого порога и поцеловать прямо в нос.
       - Счастливого вам пути, сиятельные гости! Мы всегда будем вас ждать! Всегда-всегда! Приезжайте!..
       Зиэль вручил стражам ворот медную пайзу, честно вернул, как это ему и было сказано в первый день, однако денежными подачками баловать стражников не стал...
       - Обойдутся, да и лень было в загашники лезть. Врет, а приятно.
       - Кто врет? - не понял Лин перехода в речах Зиэля.
       - Суня. Что, мол, ждать будет всегда-всегда... С неделю попомнит, а потом так... иногда... "А помнишь, тетушка, эти заезжали... не помню как младшего-то звать..."
       - Ну да! - не поверил Лин, сердце его тревожно сжалось: Уфина!... - Я ее всегда буду помнить, почему бы ей меня забывать?
       - И ты забудешь, но попозже чуток. А она - непременно и быстро. Лин, тебе надо быстрее взрослеть, парень, и правильно понимать жизнь. Во-первых, трактир - это бесконечный проходной двор, каждый день - лица, лица, лица... И сплошь мужчины, ибо в "Самородке" приличные семейные люди крайне редко останавливаются. А во-вторых, ей в ближайшие месяцы-годы иная забота сердце припечет - жениха искать, а не прохожих почем зря в памяти копить. Так-то.
       Лину до смерти любопытно, что понадобилось Зиэлю на холодном юге, но прямо спрашивать он не решается, ибо это неприлично: воин воину сам все расскажет, если посчитает нужным. Или он сумеет правильные вопросы придумать.
       День прошел, да другой миновал, Зиэль и Лин в дороге. Что значит - Империя!.. Вокруг безлюдные земли раскинулись, леса и леса, и пустоши меж ними. А поселенцы все никак не распашут эти просторы и не торопятся жить в городах, которые, к слову сказать, в этих краях невелики и редко стоят. Считается, что слишком неуютно и опасно здесь жить: нечисть, разбойники, холодные зимы... Не как на границах, разумеется, но все же... Двухсот лет не прошло, с тех пор, как Империя присоединила Пустой край, отняв его у диких, ныне исчезнувших племен людей и оборотней, а земли так и не хотят расставаться со своим прозвищем: "Пустые" - так и зовутся до сих пор... Но вот что значит - Империя! Могучая, богатая, рачительная к добытому! Край малолюден, а дорога сквозь него проложена - загляденье: ровная, широкая, без ухабов, хоть повозку вези, хоть верхами езжай, не хуже, чем столичный тракт где-нибудь под Океанией... Зато и летучие дозоры здесь огромны - не чета тем, что в обжитых местах: дважды они попадались навстречу, в каждом две полных полусотни ратников, конных и пеших. Как следует обученных, хорошо вооруженных. Одна полусотня по дороге идет в боевом порядке, можно сказать - отдыхает, а вторая - мелкими ватажками, по два-три ратника, прочесывает округу, да при этом постоянно держат друг друга в пределах досягаемости - на глазах или на слуху, всегда в полной боевой готовности. Каждые сутки полусотни местами меняются: одна из отдыха в дозор, другая из лесов и топей - на ровную дорогу, в неспешный шаг, рядом с хозяйственным обозом и полевой кухней, отдыхать...
       - Слушай, Зиэль, я вспомнил... А что с этим будет?..
       - С кем - с этим?
       - Ну... Когда мы к Шихану подходили, тебя с каким-то невежей спутали... Хвак его звать. Что с ним будет, если поймают?
       - Ничего не будет: казнят, да отпустят.
       - Как это?
       Зиэль вынырнул их своих мыслей и с неудовольствием посмотрел на Лина. Для этого ему пришлось довольно круто наклонить голову, потому что тот, по примеру воина, то и дело покидал седло и шел пешком. Это было забавное зрелище: громадный боевой конь в поводу идет, неспешно перебирая копытами, рядом с ним здоровенный воин за повод держится, идет так же неспешно, рядом с воином маленький мальчик движется вприпрыжку, не понять - быстро идет или медленно бежит... Вокруг них ужом вьется маленький звереныш, вот-вот кажется под ноги попадет или под копыта, но - всегда уворачивается... А выглядит неуклюжим. Но это только выглядит: охи-охи очень ловкие и опасные звери, и чуткие на опасность, и сметливые, даже такие малыши, как Гвоздик.
       А Лину - совсем напротив - свою голову приходится высоко задирать, чтобы видеть лицо собеседника...
       - Эх... Так это! Все забываю, что беседую с маленьким неразвитым человеческим существом, еще неспособным ко всяким там тонкостям словесных кружевных плетений... Поэтом не мечтаешь ли стать? Знаменитым трубадуром?
       - Кем?
       - Тьфу ты! Одним словом, этого Хвака просто казнят, если поймают. Но мне до этого никакого дела нет, никогда я об этом не узнаю, меня это никак не касается, потому что мой путь лежит совсем в иные пределы, а чаяния мои никоим образом (О-о-о!.. На моей памяти, впервые и единственный раз, за все миры, времена и эпохи, Зиэль ошибся в своих суждениях столь сокрушительно!.. - Прим. авт.)... Смотри, смотри!.. Сейчас он ее!.. Неужели... Ну и ушлый же твой Гвоздик. Стоять всем. Иди, отними. Я сказал! Подержишь немножко - и обратно отдашь, зато он будет знать - кто главный из вас.
       Это Гвоздик подкрался к пеньку на косогоре и в один прыжок добрался до маленькой самочки болотного птера, присевшей отдохнуть. И сам при этом едва не свалился в овражек. Птера беспорядочно дергала перепончатыми крылами, попыталась пустить в ход острую длинную пасть, но Гвоздик уже сомкнул у нее на горле маленькие свои клыки... Весь опьяненный боем и победой, он даже оскалился на Лина, когда тот попытался отнять добычу, но Лин был тверд и решителен, он уже по опыту своей маленькой жизни понимал всю правоту наставлений Зиэля: старший - значит, должен уметь проявить своего старшинство и отстоять его, да не однажды, а всю жизнь отстаивать, раз за разом, год за годом. Друг - это друг, но когда друзья разной породы, и один из них человек, кто-то из двух друзей должен быть хозяином. И для Лина лучше, чтобы этот кто-то - был он, а не Гвоздик. Сердце у Лина содрогалось от жалости и сочувствия, но он привязал птериную тушку слева к поясу, а Гвоздику велел бежать дальше, словно бы ничего не случилось, и с тракта больше не сходить... И Гвоздик смирился с очередной жестокостью жизни, а через минуту уже и забыл о ней, весело перебегая под ногами путников от одной стороны дороги к другой, стараясь при этом все же почаще держаться рядом с Лином. Почти забыл, потому что пережитое не пропало вовсе, но крупицей жизненного опыта осело в голове и душе маленького пока еще, но уже умного зверя. И, кроме того, старший друг Лин с помощью ножа отломал малюсенький кусочек перепончатого крыла и угостил им младшего друга Гвоздика. Ам! - и нет кусочка, но зато настроение из хорошего сразу же вернулось в очень хорошее. И, опять же, простодушный Гвоздик чует своего хозяина: тот его обязательно еще угостит, честно поделится добытым, только бы им до привала добраться.
       - А почему к нам навстречу людей больше движется, чем с нами в одну сторону?
       - Это блазь, морок, ошибка сознания. На самом деле, количество идущих в противоположные стороны людей на этом тракте - примерно равное, если не считать того обстоятельства, что идущие на дикий и опасный юг погибают чаще, стало быть, и возвращаются чуть реже... Но в нашем случае, когда вокруг мир, лето, отсутствие мятежей и прочего, эти количества примерно равны. Тем не менее, Лин... Смотри: мы идем в ту сторону и встречаем всех, кто идет навстречу, конников и пеших, быстрых и кто едва телепается... Но вот кто идет с нами в одну сторону - подумай: одни идут быстрее нас, и мы их никогда не нагоним и не увидим; другие же ползут как улитки и никогда нас не нагонят - мы их тоже не увидим. Но зато путники с юга повстречают и быстрых наших попутчиков, и медленных. То есть, им будет казаться, что навстречу им, на юг, идет больше народу, чем к нам на север. Понял? Но ты наблюдательный парень, это хорошо.
       - Ловко! Я понял! - Лин засмеялся, довольный чудом внезапного и простого постижения тайны, а Гвоздик отвлекся от остатков поедаемой птеры и тоже попытался засмеяться на свой щенячий лад. - Ой... Зиэль, ты слышал: он почти залаял!
       - Ничего я не слышал, как пищал, так и пищит. Ну, может, чуть погрубее. Зачем ты ему всю птеру отдал - лопнет ведь?
       - Не лопнет. А можно я еще дров соберу, а то вдруг до утра не хватит?
       - Мерзляк. - Зиэль с презрением сплюнул в костер. - Действуй. В пределах прямой видимости, понял? Не то нафы тебя подкараулят и того... Без тепловой обработки...
       Лину тут же расхотелось отходить от костра, но он переборол ужас, недостойный воина, и на ватных ногах пошел в полутьму... Обошлось. Нет, нафы словно бы забыли о несъеденной, ускользнувшей от них дани, за все время в пути - никак и ни разу не проявили себя. Лин догадывался, что все дело в его удивительном спутнике, в Зиэле... А когда они расстанутся... Вот тогда он и будет думать...
       - Ну-ка, покажись? Молодец, Гвоздик, молодец, умница! Всего себя вылизал, весь чистенький, мордашка умытая... Ложись рядом...
       На исходе четвертого дня путешествия Зиэль словно бы обмяк, подобрел и отвечал Лину охотнее, гораздо пространнее...
       - Если честно сказать - не знаю зачем. Знаю - куда: на юг. Деньги есть, но они рано или поздно кончатся, на юге природа... покрепче нынешней, понимаешь? Зима там - настоящая зима, плевок на лету мерзнет, лето - и оно тоже... неплохое бывает. Дни длинные, ночей, считай, вовсе нет... Это летом, а зимой наоборот.
       - Ты говорил, что хочешь служить у маркизов Короны?
       - Я говорил? Что за чушь! Во-первых, в маркизате наемников не держат... очень редко берут и очень ненадолго... Чаще наоборот - на всю жизнь присягу принимают. Во-вторых, мне в их владениях делать нечего, мне приятнее в вольных имперских городах гулять, нежели в имперских ленных...
       - А чем они отличаются?
       - Вольные принадлежат непосредственно Империи, а ленные - принадлежат местным властителям, которые принадлежат Империи. Вот мне в вольных и дышится легче, и наниматься там проще. Шихан - вольный имперский город, граф Гупи в нем - имперский наместник. А Дауло, к примеру, принадлежит маркизам Дау, те сами правят городом, но в пределах законов, установленных Империей. Понял?
       - Да, - неуверенно ответил Лин.
       - Вот. Иду на юг, а там посмотрю.
       - Ты еще обещал рассказать про меч. Тогда, в "Самородке"...
       - Какой меч? А, вот ты о чем? А то я думаю - при чем тут маркизы Короны? Да, это не легенды, а правда: у них из поколения в поколение, от отца к сыну, передается по наследству меч, отличнейший меч! Говорят, его ковал сам бог войны Ларро. Уж не знаю, кто там его ковал, но меч - один из красивейших в Империи. Без дела меч никогда не лежит, но нет ему сносу - и это одна из его особенностей. Одна - да не единственная.
       - И что, он лучше твоего?
       Зиэль выставил бороду параллельно земле и замер - посреди дороги, руки в боки - в задумчивости.
       - Вот этого, что у меня сейчас?.. Пожалуй, д... Н-не хуже. Но дело ведь не только в самом мече, а и в умении им владеть.
       - И кто лучше владеет? Ты, или...
       Зиэль рассмеялся и сделал знак пальцем, что пора сворачивать с дороги на привал.
       - Не знаю, ведь я с ним на мечах не бился. Ни с ним, ни с отцом его, ни с дедом, ни вообще с кем-либо из предков. Они - владетельные маркизы, один из древнейших и знатнейших родов нашей Империи, а я простой ратник. Но ребята они как на подбор, я тебя уверяю! Их бог - даже не бог войны, а сама Война! Кто у них сейчас правит? По-моему, маркиз Ведди Малый. Я наблюдал его в бою на мечах. Видишь мой? - Зиэль выхватил меч и крутанул им поочередно левой и правой руками. - Он у меня двуручный, но считается - легкий. Однако - двуручный, все же таки, и тяжести в нем изрядно, далеко не каждый дюжий мужик способен фехтовать им как обычным эспадроном.
       - Что делать?
       - Гм... Рубиться с кем-либо, действуя одной рукой. А у маркизов Короны меч полновесный двуручный. Я его хотя в руках и не держал, но - разбираюсь, на глаз заценю не хуже, чем руками. Так вот, у них меч потяжелее моего этого, но Ведди Малый машет им как павлиньим пером, любой рукой... И с толком! Короче говоря, я бы хотел иметь такой... Но не настолько, чтобы вмешиваться в естественный ход вещей и мечтать о нем предметно... Понял?
       - Д-да. - Лин задумался и опять раскрыл, было, рот с очередным вопросом...
       - Отставить болтовню! Хворост твой, вода и кухня мои. Перед сном поговорим, если хочешь, а сейчас - за дело!
      
       Г Л А В А 5
      
       Не перед каждым сном поговоришь, - после ужина все трое, с Гвоздиком во главе, повалились спать как убитые, и только Сивка фыркал до рассвета, отгоняя мошкару да робкую придорожную нечисть. Впрочем, и он спал, но так, как спят все боевые и мирные лошади: на ногах и вполглаза...
       Утро поднялось яркое, приветливое, полное сил и хорошего настроения, хотя и с быстрыми облаками вдоль южного ветра. Зиэль объявил, что к вечеру будет большой дождь, и Лин согласился: во-первых, ему самому то же почудилось, а во-вторых - Зиэль редко ошибался в предсказаниях погоды, вернее сказать, при Лине - вообще ни разу не ошибся. Покуда Зиэль сворачивал стоянку и седлал коня, Лин успел и костерок оживить, и свежий травяной отвар вскипятить, и с Гвоздиком в войну поиграть... Странное дело: Сивка ни разу не попытался лягнуть или еще каким-нибудь образом обидеть маленького охи-охи!.. Уж тот и урчит на него, и постоянно между копыт крутится, а Сивка разве что мотнет гривой, фыркнет предостерегающе и осторожно-осторожно перебирает ногами - не задеть бы маленького... Но и Гвоздик никогда на Сивку по-злому не шипит, коготками не грозится, только играет...
       - Что и поразительно, ибо мой Сивка всю эту зубастую когтистую шушеру очень даже недолюбливает, и в бою немало такого добра потоптал.
       - Сивка против охи-охи воевал? Ты этого не говорил!
       - Ну, не против охи-охи... где ты их ручных возьмешь... А волки, горули, оборотни, церапторы, - ого-го!.. Этих он любит в бою копытом приласкать. Или диких, в случайной драке. Напоролись мы как-то на стаю оголодавших церапторов. Дело на севере было, в большую засуху, все травоядные в округе передохли, вот хищники и оголодали. Я-то, грешным делом, боялся на тургуна выскочить, там они водятся, да о церапторах и забыл. А те тоже не дураки, хоть и голодные: вместо того чтобы на тургуна задираться, они нас с Сивкой выследили и погнали по пустыне... Но с тем же результатом, как показало дальнейшее.
       - И что??? Вы с Сивкой их... победили?
       - Гм... Кажется, двум-трем он черепа копытами посносил, остальных я зарубил.
       - Здорово!
       - Чего здорового? Мясо у церапторов вкусное, да вонючее, пуще чем у медведей, чтобы его есть, нужно вымачивать особым образом. То есть с собой его не возьмешь. Шкуры обдирать - я не скорняк, да и протухнут по пути, жарища ведь... Сивка редко ест мясо, а если ест - то молочное, не от ящеров... Только зря плечо намахал с ними. Зато мух и мелких падальщиков той округи мы с Сивкой вдоволь накормили... Откуда и взялись? Два мига назад еще было мертвое пространство: ни мухи, ни шакала до самого горизонта! И так всегда, на воде, на суше: стоит лишь обстановке запахнуть падалью и кровью... "Здорово"... Вот и все здоровье - оба в мыле по самую задницу, а выгоды ни на грош.
       Сивка у меня мало кого боится. Тургунов - само собой, драконов, ну... медведей, особенно горных, то же самое, против них ему не устоять... Тигров саблезубых иногда.
       - А охи-охи?
       - Не знаю. Не довелось испытать. С одним может быть и справится, а с шайкой этих сволочей... конечно же, нет. Нам и вдвоем бы туго пришлось против выводка. Но - где церапторы охотятся, там охи-охи не ищи.
       - Почему?
       - Потому что, во-первых, охи-охи предпочитают селиться в предгорьях, в пещерах, и поближе к воде, церапторы же тепло - и солнцелюбивы, а во-вторых, появись они там, всех церапторов бы истребили, и даже не ради жратвы, а так, из озорства. Я же говорю - сволочи первостатейные.
       - Гвоздик не сволочь, Гвоздик хороший.
       - Это - тебе видно будет, когда он вырастет. Что-то подсказывает моему сердцу насчет сегодняшнего дня...
       Зиэль остановил слова, словно бы давая Лину задать вопрос, но Лин не поддался... Ему не хотелось получать этот ответ, он его заранее знал... Однако Зиэль докончил безжалостно:
       - Путь мой завтра или послезавтра дальше пойдет, а твой на этом завершится. Привал с ночевкой уже в берлоге у отшельника устроим. Постарайся свыкнуться с этой мыслью заранее, больше меня на слезы не возьмешь. Понимаешь меня?
       - Да. Я понимаю.
       - Не робей. Говорю: он - то, что надо, отшельник этот. А звать его Снег.
       - Как звать? Снег?..
       - Да. Замерзшая вода. Ты видел снег когда-нибудь?
       - Видел. В позапрошлом году, зимой, во время бури. Только он растаял быстро. Снег красивый.
       - Разве? Во всяком случае, холодный. Наш Снег - тоже на первый взгляд холодный, а присмотришься - ничего, можно с ним дело иметь. Вот вино у него дрянь, тут уж ничего не поделаешь. И так это хотелось взять с собою флягу-другую, да не беру я выпивку в поход. Трактир попадется, или корчма... в общем, если кабак встретится к привалу - никогда не пропущу, а в пути, посреди лесов и полей, вином пользоваться, только чтобы балду в лоб поймать - я от этого прочь, себе не позволяю и другим не даю... когда я старший. Когда один путешествую - другое дело. И Сивка, почуяв опьянение во мне, утратил бы уважение к слабому на разум и волю хозяину, я искренне так считаю. И ты имей в виду на будущее: пьянствовать следует не то чтобы в меру, но с разбором.
       - Я вообще пить не буду.
       - То есть, как это - не будешь?
       - Когда вырасту. Никакого вина, ни кокушника, ни имперского. Только воду.
       - Да ты что? Ну-ну. Один тургун тоже так-то смотрел, смотрел на пузача, на ящерную корову, да и вознамерился, по его примеру, есть одну траву и водоросли...
       - И что? - Лин широко раскрыл глаза и затаил дыхание: ему очень нравилось слушать чудесные истории, которые Зиэль знал во множестве...
       - Научи, - говорит, - брат! Я сам здоров и силен, а ты - вчетверо против меня! Но ты смирный и беззаботный, вот мне бы так! Устал я воевать.
       - Это потому, что я на траве пасусь, а не плоть терзаю...
       - И мне, и мне нравится безоблачное и неспешное бытие, без драк, без крови, с ясной головою. Надоело мне в набегах жить и мирных ящеров обижать. Хочу папоротник щипать, траву кусать, водорослями лакомиться.
       - Отчего же, - отвечает ему пузач, ящерная корова, - научу, пожалуй. Становись рядом и делай, как я. И принялись они траву в болоте щипать, из воды водоросли вытягивать. У ящерной коровы шея предлинная, с нею удобно, а тургуну чуть ли ни на четвереньки припадать приходится, да еще и трава за зубы не цепляется, вода в глаза и уши лезет...
       - А дальше что?
       - Дальше? Тургуна - траве и новой жизни - хватило на полдня, а мяса пузача нашему раскаявшемуся тургуну - аж на целую неделю. - Зиэль рассмеялся первый, немного погодя и Лин.
       - Я так и знал, что не будет тургун есть траву, ты нарочно так сказал.
       - Да, это называется - шутка, притча. Вполне возможно, что и у тебя с вином получится по той же тропинке. Как у тургуна с травой.
       - Не получится. Не буду.
       - Да ты же не пробовал?
       - И все равно не буду. От вина пахнет... - Лин запнулся, в поисках подходящего слова, но Зиэль сначала не обратил на это внимания.
       - Пахнет, естественно. Все в этом мире пахнет, и отнюдь не всегда только жареным мясом... Погоди... Что значит - пахнет? Ну-ка, поясни.
       - Пахнет... коварством. Я нюхал вино, кружку в руках держал. Оно обманывать любит, у него голос... нет... запах неправдивый, противный.
       - А, вот ты о чем... Надо же... Со стаканом я разговаривал, тысячу раз, с кружкой, с кувшином, с бутылкой, с кубком, с вином - нет еще. Вино следует пить, а не запах слушать. "Неправдивый запах"! Откройся, небо, внемлите долы: парнишка явно со способностями, но, увы, еще не испорчен! - Зиэль заржал. - Во как! Ну, тогда я одно могу сказать: ты со Снегом найдешь общий язык, вы с ним - два сапога пара. Он тоже слышит голоса вещей, и не с перепою, а так, вообще. Хорошо хоть, мясо вкушает. Да! Кстати! Будет невежливо, если мы завалимся в гости к отшельнику, и без подарка. Но какой подарок может быть принят отшельником, отрицающим деньги, роскошь, власть, славу?.. Правильно: кус хорошего жирного мяса, ибо даже святой отшельник - все равно мужчина и воин. А женщин и вина в дорогу мы не захватили, у него свои должны быть, так что выход с подарками естественный и единственный - мясо.
       - Как это - воин? Он же старый? - Лин удивился: ему в воображении уже представился согбенный старец, с белою как снег бородою по колена...
       - Так это. С мечом и луком, с секирой, с ножом, с дубинкой - он управляется сносно. Не так, конечно, как я, или Ведди Малый, но - достаточно, чтобы внушать уважение окрестной нечисти и разбойникам, и тебе со временем передать кое-какие полезные навыки, помимо завываний-заклинаний да дурацкой привычки чужие буквы разбирать. Старый он, ты прав, хотя... кого и с кем сравнивать... Но мясо будет на зубы метать - Гвоздик обзавидуется. Поохотимся за подарком?
       - Конечно!!! А как?
       - Быстро и ловко, вот как. С помощью великого изобретения: лука.
       Зиэль снял с седла длинную кожаную сумку и вынул оттуда и бросил на траву странные предметы: какие-то кривые сучья не сучья... палки не палки... что-то похожее на обломки гуслей, которые Лину довелось увидеть намедни, в трактирном зале, наутро после веселья с девицами. Но Зиэль взялся за дело споро: щелк, щелк - приставил один обломок к другому, потом еще один, потом сбоку пластину наложил, потом размотал шпулю с какой-то веревкой...
       Лин поглядел на багровое от натуги лицо Зиэля и едва не рассмеялся: сейчас и сам лопнет, и устройство сломает!.. Но - нет, лук - а это уже был настоящий лук - не сломался, и тетива поставлена, аж звенит... Лин не раз видел собранный боевой лук, а вот чтобы разобранный - не доводилось.
       - А можно я потрогаю?
       - Зачем это? Не девка, чай, чтобы трогать. Лук - боевое оружие, и не любит чужих рук и пальцев. Издали любопытствуй, из моих рук смотри. Принеси колчан, я пока тетиву натру...
       Лин верно догадался - в какой из сумок должен быть колчан со стрелами.
       - Весь колчан нести?
       - Л-лодырь. Одну стрелу вынь и принеси, достаточно будет. Что сегодня едим - птицу, иную дичь?
       Лину, по правде сказать, более всего нравились на вкус утки и гуси, но птица - это низковато, не по-мужски, зачем срамиться лишний раз перед Зиэлем и Гвоздиком?
       - Иную дичь, конечно.
       - Согласен.
       Зиэль не спеша наложил стрелу на тетиву, вдруг, продолжая сидеть на траве, развернулся стремительно - свист, звучный щелчок и ругань с задранными к небу сапогами!
       - А-а-а, тупые боги, в навозе ноги! Чтоб вам всем не жить, а кашлять!.. Представляешь, Лин, перчатку забыл! На, глянь на дурака. - Зиэль выпрямился, отложил в сторону лук и протянул к Лину левую руку, повернув ее ладонью вниз: между запястьем и большим пальцем красовался длинный сочащийся кровью рубец.
       - Что это?
       - След от тетивы. Надо было защитную рукавицу... да тут этот олешек подвернулся... Правильно говорят: дурные руки старше головы. Натянуть по полной, ежели - и палец отсечет; хорошо, хоть, сидя стрелял. Вынимай нож, пойдем, обработаем добычу, а то Гвоздик твой всю ее сожрет, нам не оставит. С него и требухи хватит.
       - Оставит.
       Действительно, в кустарнике через полянку, лежал мертвый олень, маленький, немногим больше овцы, стрела в два локтя длиною пронзила его едва не насквозь и убила на месте.
       - Рога долой, с головой вместе, требуху долой, копыта оставим, Снег им найдет применение. Он бы и рога приветствовал, да нести их неудобно: видишь, шмыбзик совсем, малыш, - а рога кустистые, куда их совать? Долой. Заодно и кровь лучше сойдет, свернуться не успеет, мясо вкуснее будет. Два ломтя сразу прожарим, небольших. Или кусками лучше? Печенку - обязательно, так на любой охоте положено, а остальное в мешок. До вечера мясо не скиснет, а мы к Снегу раньше успеем. Но до этого пообедаем не спеша, поваляемся чуток и шагом до него - часа за два управимся. Прямо сейчас к нему идти - неприлично, у него там свои дела: молитвы, опыты, шаманства... покаяния... размышления... Они же там не могут без размышлений о судьбах мира. Зато к закату - в самый раз будет. И дождь упредим.
       - Кто они?
       - Ну... отшельники всякие. Уж не знаю, чего они там умудряются промыслить - на природе и человечестве это никак не сказывается, ни сейчас, ни раньше... Думаю, и сто миллионов лет пройдет - все то же будет, и так же. И хорошо, я не против.
       - А сто миллионов лет - это много?
       - Много. Боги столько не живут.
       - Боги??? Как это?
       - Так это. Эй, пузырь с чешуей, а, пузырь с чешуей? Не лопнешь, кусамши?
       Гвоздик поднял от травы счастливую, всю в крови, мордаху и вновь попытался засмеяться.
       - Нет, он точно уже лает! Зиэль? Ну, теперь-то ты слышал? Гвоздик, малышочек, умница!..
       - Что пищит противным голосом - слышал. Эх, печень правильнее бы в сыром виде съесть, да уж пусть жарится вместе с филейкою, избаловался я среди людишек. Сына бы мне нужно, вот что! На, держи свою долю и не роняй.
       Лин удивился было непонятным сетованиям Зиэля, да тотчас и забыл, приняв прутик с нанизанными на него кусками (печенка и мясо, вперемежку с клубнями дикого лука): за время их знакомства он уже попривык к странным его речам, а свежее жареное мясо такая вкуснятина, во рту тает!.. И печенка неплоха...
       После обеда Лин собрал охапку папоротника и постелил, чтобы им с Гвоздиком помягче: Зиэль разрешил всем отдохнуть, даже Сивку расседлал, а сам размотал сверток черной кожи, толщиной в пядь, шириной в половину локтя, да длиной в полтора, по ней с внутренней стороны нашиты петли и кармашки, а в них всякие разные приспособления для ухода за оружием...
       - А их каждый день точить нужно, даже если не пользовался?
       - Желательно. И старайся не употреблять это смердецкое слово: точить!
       - А как надо?
       - Везде по-разному: править, ухаживать, подправлять... приводить в порядок, чистить... На Западе, в столичных казармах, в гвардии, одно время было модно "уваживать": "Пора моего старичка уважить"... Но - не точить. Воины так не говорят. Оружие еще и смазывают. А церемониальное, которое не для боя, а для ритуалов, для придворных парадов - также и полируют, чтобы ровно блестело.
       - А почему здесь нет тургунов и церапторов? И ящерных коров? Там, где я раньше жил, там часто в округе следы от них оставались, иногда они и сами показывались. Я однажды такую кучу видел, что ящер навалил... - Лин задрал руку повыше к небу, но вставать было лень...
       - Почему нет? Бывают и здесь, но реже. В теплые годы они до самых южных равнин добираются, на пойменные пастбища... А за ними и тургуны, и оборотни, и церапторы, и тигры... Они любят тепло, а зимой здесь холодно, вот они и держатся поближе к северу, где лето круглый год. Быки, олени, кабаны, пиропы - этим легче, у них зимой шубы отрастают, они и перезимовать на юге могут, была бы пища... В свою очередь они все - пища и одежда для людей, поэтому человек всюду устраивается, где только можно раздобыть мясо и шкуру. А нету мяса - на траву да коренья перейдет, протерпит на них лихое время... Да, переждет лихолетье - и опять за свое, убивать. Кто к воде поближе - те там охотятся, на водное зверье.
       Медведи - такие же на повадки, как и люди, тоже всеядные, но добрее.
       - И охи-охи!
       - При чем тут охи-охи? Ну-ка, дай Гвоздику пучок травы вместо мяска? Да он тебе руку оттяпает за издевательство. А потом ногу и голову. Потому что ему ягоды не нужны, а только кровь и мясо. Траву они тоже щиплют, случается такое, но не для еды...
       - Не оттяпает.
       - Какой же ты упертый мальчик. Сразу видно, кнута не пробовал.
       Зиэль бурчит, но Лину не страшно, даже Гвоздик почуял, что Зиэль в настроении, и не шипит на него, как обычно в ответ на угрозы хозяину. Да и Лин упрямится словам Зиэля не по злому умыслу, а... просто... сам не зная почему... чтобы только противоречить... На самом деле, он уже и без Зиэлевых советов пытался покормить Гвоздика фруктами и овощами... И траву всякую разную давал, но Гвоздик схватит кусок капусты, укусит и тут же выплюнет с возмущенными криками: ему чего-нибудь пожирнее на зубки насаживай!
       Вот бы так сидеть и сидеть в невысокой травке на охапке папоротника, идти и идти по дорогам, на юг и на север... и на запад, и на восток... вчетвером... И не расставаться никогда, и никого не бояться... И чтобы всегда было тепло и сытно...
       - Да ты спишь! Подъем, дорога ждет! А это тут кто, а? Ты мне поверещи, обормот, живо шкурку на обтирку сдерну и голышом в болото суну!.. Подъем! Сивка! Ты, что ли, здесь самый хитрый?.. Ну-ка, сюда, к седлу поближе, ишь - куда утрусил, в противоположную от мешков сторонушку... Увлекся он траву щипать с прижатыми ушами! Сплошные хитрецы, поголовно лодыри и звери вокруг, один только я простак и добродушен!
       Лин глубоко вздохнул и вдруг подумал про себя: да, теперь ему очень даже понятно, почему Сивка так тяжело вздыхает и фыркает перед тем, как на него наденут седло и навьючат поклажей... да еще они втроем, бывает, взгромоздятся... Бедный Сивка...
       - А ты поэтому пешком рядом ходишь, что Сивку бережешь?
       - Я? С чего ты взял? Сивка - крупный конь, он и больше выдержать может. Раньше, до меня, если хочешь знать, он вообще в конском боевом доспехе ходил, а это тяжесть - ого-ого! Я даже точный вес знаю, да только тебе все равно не впрок его открывать, ты же неграмотный.
       - А долго надо грамоте учиться?
       - Н-нет... наверное... Быстро.
       - А счету? Чтобы уметь считать до ста?
       - Это почти одно и то же: знаешь одно - знаешь и другое. Снег тебя всей грамотейской премудрости научит, я полагаю, он в этих делах мастер.
       - Вот здорово!
       - Да? А я думал, ты воином стать мечтаешь. Воинам же вовсе не обязательно знать грамоту, более того, простые ратники редко когда умеют читать. Да, кстати, именно люди войны - это исключения из только что приведенного мною правила: считать они умеют, червонцы и серебро, и медяки, это первейшее, самое необходимое знание для наемника, а вот читать - каждый десятый... а то и каждый сотый. Дворяне - особь статья: в последние два-три поколения наших императоров, с их высочайшей руки считается немодным и мужланским не уметь читать и писать, поэтому сейчас дворяне - грамотны поголовно. И купцы, само собой, и жрецы... А простому воину - грамота зачем?
       - А черные рубашки? Воины вроде тебя - все умеют читать?
       - Гм... Чаще да, нежели нет, но за всех не отвечу. Понимаешь, черная рубашка - она гораздо тяжелее кольчуги в постоянной носке, поэтому ее носят либо умные, либо недолго. А умный без грамоты жить не захочет, и понять ее не поленится.
       - Тогда я хочу не просто воином, а чтобы в черной рубашке, с мечом, на коне, и знать всю грамоту.
       - В добрый час. Только что-то мне подсказывает, что из тебя воин - как из воды кокушник. Ты слишком мягок и впечатлителен, дружок, чтобы стать воином.
       - Как так? - Лин нахмурил лоб и даже остановился посреди дороги, ему показались очень обидными слова Зиэля. Но - только не плакать!.. А то как раз получится, что Зиэль прав...
       - Запросто. Человечек ты не тупой - это первое препятствие. Что встал? - догоняй! Ты не жадный - это второе, хотя и менее существенное. Простым ратником, пусть и в особенной черной рубашке, тебе не быть - кость не та. Ты даже пить собираешься только воду, сам ведь объявил. Это третье... И таких препятствий в тебе - до ночи перечислять. Грамоте выучишься - ох, как тоскливо тебе будет трезвому среди тупых скотов, изо дня в день, из года в год... И больше ничего нового в жизни. Потом в калеки, или на кладбище, ибо в отставку по старости редко кто выходит из простого люда, я даже и не припомню случаев.
       - А ты как же?
       - Я - это я. Дальше слушай. Рыцарям, баронам и прочим дворянам проще и в то же время разнообразнее, и в быту, и в общении с себе подобными, но ты-то простолюдин! Будь ты хоть четырежды премудрый в науках - кто тебя пустит из солдатской палатки в командирский шатер? Можно выбиться в рыцари из простого ратника, но это тебе должно крепко повезти, а даже и с везением - не один и не пять лет пройдет, прежде чем добьешься... До этого же - черная ли ты рубашка, да хоть розовая в крапинку - хлебай из солдатского котла и слушай звуки из солдатских голов и задниц, они, кстати говоря, бывают очень сходны, так что и не различишь порою. Усвоил?
       - Ты раньше этого мне не говорил.
       - Ты и не спрашивал. Тебя ведь, в основном, иные мечты одолевали - где лучший портной, шьющий черные рубашки, да как бы покрасивше приладить боевые шрамы на лицо.
       Лин покраснел и смолчал: стыд прошиб его по самые уши. Гвоздик растерянно пискнул и на всякий случай стал держаться вплотную к Лину...
       - Гвоздик, ну что ты вечно путаешься под ногами! Я ведь было, чуть лапку тебе не отдавил! Беги вперед, крошка, беги...
       - Я почему тебя думал в гладиаторы определить? Там можно кое-чему выучиться, и если повезет - разбогатеть, сменить сословную ступеньку: с низшей перепрыгнуть куда-нибудь повыше... Не захотел. И в храме то же самое: повезло бы - пробился бы в иерархи, получил бы доступ к знаниям, к чинам, к простору бытия...
       - Как это - к простору бытия?
       - А так. Погоди, подберу слова попроще... Значит, простор... Захотел - в столицу поехал, челом Императору бить, дабы тот высочайшею волей исправил те или иные несовершенства мира... Ну... например, сказать Императору, что народ страдает от глупости, либо воровства его слуг, власть предержащих... Понимаешь? Или не совсем? Короче говоря: захотел ты, будучи верховным жрецом, - взял и поехал в другой город по своим надобностям, захотел - отгрохал своему богу храм побольше, а в нем себе святилище... соответственное... А захотел - заперся в темную сырую келью, на хлеб и воду, на долгие молитвы, подавая пример малым сим... Захотел - заклеймил, захотел - простил. Захотел открыть братии свет просвещения - позволил им книги читать. Решил, что, кроме молитв и постов, им ничего более не надобно - объявил об этом во всеуслышание волею бога или богини... Если ты им, богам, предан душою - те нисколько не против будут, что бы ты там ни решил по отношению к простым нижестоящим смертным. Это и называется - простор бытия. В холодном ли чулане он живет впроголодь, нежится ли на пуховых перинах и жрет от пуза - все ему в радость, если он сам этого пожелал, а не чужую волю исполняет... И наоборот. Понял?
       Лин кивнул:
       - Вроде бы.
       - Ты пока невежественный и темный, как последний десяцкий, но ум у тебя живой, светлый, гибкий. Ты бы мог со временем пробиться в верховные жрецы, если бы в послушниках не надорвался бы и не помер. Но - не сложилось и тут. Если же и Снег тебе и твоим мечтам не потрафит - уже не мои заботы, я буду очень далеко, сам живи и сам разбирайся.
       - Страшно. - Лин произнес это с печалью в голосе и лице, и получилось настолько по-взрослому, что у Зиэля даже брови подпрыгнули, но следующие слова Лина вновь принадлежали маленькому мальчику. - А он разрешит мне... с Гвоздиком играть? Чтобы он всегда рядом был?
       - Почему же нет? В пещере места полно, и ему уголок найдется. Если, конечно, ты его приучишь на улицу проситься, а не пачкать жилое пространство.
       - Приучу, конечно. Ура! Гвоздик, понял!? Рядом жить будешь!
       Гвоздик подпрыгнул, целиком и полностью разделяя внезапную радость хозяина, и совершенно отчетливо тявкнул.
       - Ага! Зиэль! Теперь-то ты слышал, как он залаял? А не запищал!
       - Подумаешь... Один раз не считается, да еще и не понять - авкнул он или мявкнул?
       - Не-ет, нетушки! Все знают, что у охи-охи лай похож на горулий и на волчий.
       - Угу, а у твоего Гвоздика, может быть, на свинячий именно! Ты зачем его отборным мясом кабанчика, на трех густых травах запеченного, кормил? Превратится теперь в хрюшку, будет хрюкать, а не лаять.
       - Не будет. Ой... Зиэль... - ноздри Лина явственно почувствовали что-то такое... пахнущее жильем и человеком...
       - А-а... То-то я думаю - когда ты проснешься, запах дыма учуешь? Сивка-то и Гвоздик твой давно уже пофыркивают... Это у нашего отшельника очаг, не иначе. Надо его предупредить... Зиэль откашлялся и громко, хотя и вполголоса, забасил любимую свою песню:
       - Солдат идет с войны... И все ему хоть бы хны!..
       Словно бы и нет под ногами дороги, или хотя бы тропинки, а идти легко, ноги не спотыкаются по камням и выбоинам, ни у людей, ни у зверей. Вроде бы и густой кустарник вокруг, а одежда за ветки не цепляется. Дымком же пахнет очень даже ясно. Едой не пахнет...
       - Обратил внимание, что природа к нам дружелюбна? Ни гнусы нас не жалят, ни колючки по лицу не стегают... Это значит, что старый хрен издали нас почуял и не против гостей. Нежданным и незваным куда как тягостнее бродить в этих пределах. Возьми-ка, на всякий случай, на руки Гвоздика, либо сунь его в мешок и к седлу пристегни... Вдруг он попадет в ловушку или под заклятие...
       - Нет, я лучше на руки.
       - Тоже выход. "Куда ж ты, сокол, лети-ишь!.." Эй!.. Снег! Это Зиэль! Ну, ты где?..
       Заросли вдруг расступились и выпустили путников на открытое пространство. Будущие гости остановились посреди крохотной, двадцать локтей от края до края, круглой поляны, южную половину которой окаймляли камни маленькой скалы, а другую половину ограничивал невысокий кустарник, имени которому Лин не знал.
       - Глаза разуй.
       Лин обернулся на голос: у них за спиной, в шести локтях, на самом краю зарослей, стоял человек. Больше всего Лина поразила одежда этого Снега, мысленно он уже привык видеть ее белой, в виде плаща или хламиды. А на самом деле, человек этот выглядел просто, и можно сказать привычно: полурасстегнутая кожаная куртка на голое тело, портки, заправленные в низкие сапоги, непонятного вида шляпа - все в обычных серо-коричневых красках... В руке длинная прямая палка с железным клювом... С двумя клювами-наконечниками: верхний поперек палку венчает, а нижний вдоль, как бы насажен по примеру копья, в траву нетяжко упирается... Борода есть, седая, но небольшая, у Зиэля куда длиннее...
       - Я смотрю, посох у тебя тот же. И повадки те же - подкрадываешься хорошо. У меня чуть родимчик не случился от внезапности!
       - Только не пытайся вызвать во мне жалость, или хотя бы доверие к твоим словам. Ты, я смотрю, конем разжился? И почему-то не один?
       Лин, Гвоздик и Сивка стояли тихо и молча: именно так и надо себя вести в незнакомом случае. Пусть главный все поймет в окружающей действительности, и все решит, как им дальше поступать... Иначе - плохо. Не в этот раз, так в другой, но болтовня и беспечность неминуемо обернутся бедою: поход - дело опасное, все должны в нем знать свои права и обязанности, чтобы им легче дышалось и дольше жилось.
       - Со спутниками, сам видишь. Рассчитываю на кров и прочее гостеприимство. Завтра - дальше двинусь. Принимаешь гостей?
       - Угу... Небось, нарочно под дождь подгадал, чтобы уж наверняка?
       - Слушай, Снег! Тебе не стыдно? Ну что ты меня обижаешь? Как ты мог такое подумать, мы ведь сто лет знакомы! - Зиэль от возмущения развел руки в стороны, но в искренность его не поверил даже Лин: очень уж довольная ухмылка у Зиэля, кроме того он своими ушами слышал расчеты насчет дождя и ночлега.
       - Именно поэтому. Дым нюхал?
       - Что? А!.. Намек понял: у нас в мешке целый олешек лежит, очага просит. Это тебе от нас подарок. Чтобы дым от твоего очага насквозь пропитался вкусными запахами. Ну... есть еще остатки хлеба, лука... Лин, есть у нас лук?
       - Есть. - Лин понял, что своим обращением к нему Зиэль хочет выставить его на погляд, потому что...
       - Лук и чеснок и у меня есть. А также всякие иные коренья и травы, лечебные и продовольственные. Этот... будущий подросток с охи-охи на руках... - кто тебе? Воспитанник?
       Зиэль крякнул и покрутил бородой. Он явно рассчитывал перейти к сути дела попозже, после ужина...
       - Скорее, попутчик. Тут такое дело... Слушай, Снег, у меня Сивка недавно перенес тяжелое заболевание на ушах - видишь, прядает - и ему противопоказаны вечерние дожди. Ты бы не мог...
       - Да, накрапывает. Пойдемте. Вечерние дожди... Всегда от тебя подвохи и напасти, Зиэль, просто всегда! Но - не смею отказывать князю мира сего.
       Лин вытаращил глаза на обоих собеседников. Князю??? Неужто Зиэль на самом деле - сиятельный князь, под чужим именем путешествующий по дорогам, подобно богоравному Аламагану!.. Вот было бы здорово!
       - Хорош князь - на одном коне пожитки! Вот зачем ты надо мною смеешься, Снег, мальцу голову дуришь? Он ведь всему верит, что взрослые говорят. Слушай, дождь в самом деле начинается. Что стоим-то?
       - Идемте. Намокнуть не успеем.
       Путники, вслед за Снегом, подошли к скале и увидели скрытый до этого проход, трех локтей в ширину и четырех в длину ... Пройдя сквозь каменный свод, они очутились еще на одной полянке, такого же размера, только эту со всех сторон окружала скала. Она уже и не полянка, а дворик, с хозяйственными постройками и приспособлениями. И вход в пещеру имеется - вот он, закрыт небольшой деревянной дверью.
       - Сивка его зовут? Поставь Сивку под навес, вон коновязь. Сейчас ему овса принесу, у меня где-то был запасец, нарочно для непрошеных гостей... Лошади-то в любом случае не виноваты в назойливом нахальстве их бессовестных хозяев.
       - Это ты обо мне?
       У Лина сжалось сердце: та же довольная ухмылка на лице у Зиэля, тот же спокойный голос, однако, словно холодом из ледяного погреба пахнуло от его вопроса.
       - Нет. - Снег неспешно повернул голову и встретил взгляд Зиээля, не отводя своего. - Не о тебе, не нагнетай. Ты от меня гостеприимства ждешь или объяснений в любви и преданности?
       - Гостеприимства и дружбы, как всегда. А без преданности твоей я раньше обходился и впредь надеюсь обойтись. В чем дело, Снег, что с тобой, не с той ноги встал?
       - Эх... Вроде того. Сон мне был, предвещающий долгие заботы - а тут ты. В руку, стало быть, сон. На очаге будем жарить, или на противне? Ты как? Или похлебку сварганим?
       - О! Точно! Похлебку! Я всегда говорил, что... - Зиэль обернулся к Лину, принимая того в собеседники, - что Снег - умнейший из людей! Да, Лин, говорил ведь тебе? Похлебки мы давно не ели, с самого города Шихана, соскучился я по горяченькому жидкому. Ты так один и живешь?
       - В основном да. Готовлю сам... в основном.
       - Вот мешок, в нем свежее мясо. Соль, перец, если надобно... Давай вместе столешницу поставим, ловчее будет...
       Мужчины вдвоем установили столешницу на козлы и придвинули поближе к огню.
       - Перец я не люблю, к соли равнодушен. Ты почему весь сжался, мальчик Лин? Что тебя так внезапно дополнительно взволновало в моем жилище?
       Но Лин сидел словно каменный, язык ему не повиновался, почти как в ту ночь, с нафами... Эта обеденная комната, здесь очаг, здесь стол... А у него Гвоздик на руках... Он осквернил... В трактире "Побережье" - там другое дело, там все свои были, да и щенок был совсем уже малыш, младенчик... Боги, что сейчас будет...
       - А-а-а... Какой у тебя вежливый парнишка, с нежной совестью! Он боится, что нарушил некие бытовые уложения о животных в доме! Запомни, Лин: здесь я хозяин, и домашние законы - тоже я устанавливаю. Пусть твой щенок побудет сегодня с нами, я не возражаю. Проситься умеет?
       Лин кивнул. И еще раз кивнул, сильнее, чтобы виден был его ответ... язык-то пока не оттаял...
       - Тогда пусть с нами вечер коротает. Но уж коня в дом запускать не будем, тесновато получится. А, Зиэль? Громовых раскатов не боится твой Сивка?
       - Не будем. - Зиэль благодушно качнул бородой и вытянул ноги в сапогах поближе к огню. - Не боится, возле мешка с овсом он у меня ничего не боится.
       За стенами, снаружи, бушевала гроза, дождь был вовсе не дождь, а сокрушительный ливень: Лин высунул было нос за дверь - вместо дворика настоящее озерце бурлит, а молнии - одна другую перегоняет. И грохот на весь мир!.. Как же быть?
       - Отхожее место у меня - не только на дворе, мальчик. Иди туда, прямо, потом направо, в самый конец. Возьми свечу. Охи-охи своего нам на сохранение оставь, если хочешь. А? Не то упадет куда-нибудь?
       - Не упадет. Спасибо, я мигом...
       - Не промахнись.
       - Стой! Щенка оставь, как тебе было сказано, ты совсем уже обнаглел. Мы со Снегом за ним не хуже твоего присмотрим.
       Действительно, как ни крутись - а Зиэль опять прав: Гвоздик должен время от времени оставаться без Лина, один на один с окружающим миром, иначе бойца и воина из него ни за что не выйдет... Терпи, Гвоздик, никто тебя не бросит.
       Таких отхожих мест Лин еще не видывал! А ведь он и в одном трактире был, и в другом... И еще где-то... Узкий коридор, указанный Снегом, вывел его к дверце, за дверцею - не чулан с низеньким потолком, но полуоткрытое пространство пещеры! Словно бы гигантская ниша выдолблена в скале: сверху каменная толща, справа она и слева, а впереди длинная и высокая пустота, а за нею широченная щель в скале, сквозь которую видны облака и молнии. Молния полыхнула особенно ярко - осветила далекие деревья. А внизу журчание... Внизу ручей! Ветер сюда почти не достигает, свечка ровно говорит, но какой с нее толк здесь, среди таких просторов? Зато молнии - да, осветили и небо, и ручей, текший внизу, под деревянным настилом... струйка вода из стены, чтобы руки мыть... Лин быстро сообразил, чем тут и как пользоваться, но покидать удивительное отхожее место не спешил... Пахло тут зеленью и дождем... И грозой... И всё. Здорово! Но восхищение мгновенно перебил ужас: нафы! Они ведь могут сюда прийти, это место обитания как нельзя лучше им подходит! И если они боятся Зиэля, то завтра... Да и сейчас Зиэль далеко... Лин подхватился и, не медля больше ни единого мига, помчался к двери, впопыхах забыв, что дверь нужно тянуть на себя, а не толкать... Чуть было сердце не разорвалось!
       Гвоздик с радостным урчанием поспешил ему навстречу, а мужчины замолчали и дружно посмотрели на него. Лин успел кивнуть, в знак того, что он - это он, а не чужак из-за двери вернулся, подхватил Гвоздика на руки, присел к столу, а молчание все еще висело в воздухе.
       - Послушай, Зиэль... Я не собираюсь состязаться с тобой в хитроумии, я просто хочу понять цель и суть подвоха. Зачем?
       - Да я тебе искренне... Случайно! Случайно все так получилось... Сапогами клянусь! - Зиэль даже слегка приподнял правую ногу и указал на предмет клятвы, но и она, похоже, Снега не убедила.
       - Случайности и ты? Не слишком ли смешная шутка для ушей старого больного отшельника?
       - Представь себе! Не ищи в моей просьбе никаких интриг и умыслов, нет их. Кстати сказать, насчет случайностей... Я их наоборот - берегу, мне с ними жить приятнее и веселее. Ну, сжалился разок - с кем не бывает? Ты же видишь - здесь все чисто. В обоих щенках. Одно, правда, темное пятно есть, но и тут уж я не виноват.
       - Пятно какое - нафы? Ты их имеешь в виду?
       - Именно. За это - извини.
       Снег тяжко вздохнул и задумался, а Лин понял, что речь идет о нем с Гвоздиком, об их судьбе.
       - Дружище Снег! Я бы не хотел прерывать твои почтенные и благочестивые размышления, но этот козлик-барашек... Ну, оленина - сейчас выкипит и снизу подгорит!
       - Действительно. Ладно. Ты расставляй пока приборы, ложки, плошки, хлеб порежь, а я сниму пробу, и если... - Снег выпрямился, кряхтя, и побрел к очагу, помешивать длинной деревянной ложкой в варочном котле.
       Отчего-то Лин не поверил в его кряхтение, да и в ковыляющую походку тоже: там, на полянке, Снег двигался куда мягче и быстрее.
       - Он у тебя что... Ты его наделил чем?
       - Да нет же, в том-то и дело, старый ты пень! Ты правильно почуял, но я тут не при чем, это его личные способности. Вот мне и подумалось, что ты - лучший выбор из всех поблизости возможных.
       - Спасибо, милый друг, что подумал и решил за меня!
       Однако Зиэль не захотел понимать в услышанном яд и ухмыльнулся:
       - Да пожалуйста, всегда рад помочь. - Но тут же, правда, спохватился: - Я же честно в два места постучался, перед тем, как... Я у тебя в долгу. Можешь попросить меня - и не откажу ни в чем, лишь бы мне это было по силам и по нраву.
       Снег круто обернулся от очага, с мешалкой в руке, и захохотал.
       - За что я ценю общение с тобой, дорогой Зиэль, это за остроумие без границ. Все эти галантные шуты и щеголи при императорском дворе тебе в подметки не годятся, по крайней мере, в словесных дуэлях. В ближайшие годы я попробую придумать просьбу, которая бы пришлась по нраву нам обоим... если доживу, конечно...
       - Доживешь, я надеюсь. Может быть, даже до конца света доживешь.
       - До конца света? Ты... всерьез?.. Что означают твои намеки? Поскольку я далек от надежд на бессмертие, значит ли это, что...
       - Слышал о Мореве?
       - Да, и склонен подозревать, что оно - не только легенды.
       - И я так считаю. Короче говоря, в этот раз, в эту эпоху, Морево может не просто накатить на заселенные человечеством земли, но и похоронить их навсегда. Но это не истина, а всего лишь предположение.
       - И сколько ждать проверки твоего предположения?
       - Знать не знаю. Может, десять лет, может и двадцать, а может и все пятьдесят.
       - Десять-то лет я протяну, а пятьдесят - не надеюсь.
       - Не скромничай. Вон какой тяжеленный котел на стол вымахнул и даже не запыхался. Мне бы это было не по плечу.
       - Ай, ай, какие льстивые любезности, которые - все та же ложь в позолоченной скорлупке. Я, видишь ли, вынужден самостоятельно котлы носить туда-сюда, ибо Мотона моя - это приходящая служанка - не предназначена тяжести таскать. Пододвигай поближе плошки: первые порции я положу, а за добавками - сами, своими ручками. Этому хищному животному тоже надо будет что-то придумать из посуды, чтобы и у него свое имущество было...
       - Ага! Пойман на слове: значит, согласен?
       - Да. Но я хочу тебе прямо сказать, Зиэль...
       - Ой, нет! Избавь меня, радушный, прямодушный и великодушный хозяин, от каких бы то ни было объяснений и резонов в твоих поступках. Ты согласен - остальное лишнее. Выдумаешь ответную просьбу - я в твоем распоряжении. А хлеб где, что я нарезал?
       - У тебя под самым носом, провидец, стоит лишь приподнять вот эту вот салфетку...
       - Сколько лет твоей Мотоне? Ее вышивка?
       - Тебе-то какая разница? Молодой человек, ты хочешь о чем-то спросить? - заметил озабоченность Лина хозяин.
       - Да. Можно ли поделиться от себя с Гвоздиком? И что такое морево?
       - Это уже два вопроса. Если я утвердительно отвечу на первый - неминуемо воспоследуют другие, о практических способах угощения, по поводу же второго... Да, я начну с него. Морево - это легенда о конце света, о бедствии, которое за грехи наши обрушится на нас, человеков, и всех без остатка погубит. На сущность ее еще никто из живущих не проверял... Разве что...
       Но Зиэль поморщился и даже дослушивать не стал:
       - Да никто. Я тоже думаю, что никто не проверял. Ты бы поближе к первому вопросу, любезный Снег, а то сей Гвоздик достал меня своим визгом. Вот мой вклад в дело обуздания щенячьего аппетита: хрящи, косточка губчатая... Подстели ему чего-нибудь, и пусть лежит, грызет.
       Снег встал и знаком пригласил сделать то же самое Лина.
       - Лин. Ты будешь жить здесь, бок о бок со мной. Сразу же забудь дурные примеры, подаваемые этим витязем, блистательным, умным, воинственным, сильным, однако же, весьма бесцеремонным. Сейчас я принесу кошму твоему Гвоздику, определю ему его личное место, и только тогда мы, я и ты, позволим ему разделить с нами прерванную советами нашего дорогого Зиэля трапезу.
       Снег кивком завершил свою речь и пошел куда-то вглубь пещеры. Скрипнула невидимая в полутьме дверь.
       - Видал, Лин, как он раскипятился: никакого тебе кряхтения, молодым тургуном в закрома поскакал? Очень достойный человечек наш Снег, тебе крепко повезло с наставником. А что на меня шипит и пыхтит - это естественно, ревнует к моему уму и доблести. Ну и к относительной молодости. Но, вообще говоря - мы с ним ладим, даже если и не всегда находим общий язык. Ты уж не подведи моих рекомендаций.
       Лин кивнул. Взрослые - неровный народ: иногда их слушать - слаще сна и меда, а чаще - сплошная скукотень. При желании Лин мог бы дословно вспомнить все сказанное здесь в этот дождливый вечер, первый вечер в череде долгих, долгих будущих лет, но это было бы так... блёкло, обыденно... Вот если бы Зиэль действительно оказался князь... Но князь или маркиз - не будут они в одиночку шататься по свету и "на ты" знаться с простыми отшельниками, с трактирщиками, с никому не нужными мальчиками... А тут какое-то Морево через пятьдесят лет, пустая болтовня о вышитых салфетках... Зато подстилку Гвоздику знатную подарили. Лин знал, что такое кошма из овечьей шерсти, но эта оказалась большая, ровная, толстая... На такой можно было бы рядом с Гвоздиком валяться, да ведь не разрешат...
       - В кости, может?..
       - Нет, не играю. Да и ставить в моей пещере нечего, из твоего же имущества ничего мне не надобно, я ведь не воин.
       - Ах да, я и забыл, что ты не воин. Но тогда... А где он... А, вот он, тот же столб! Метнем? По десятку попыток?
       Лин, повинуясь указывающему жесту Зиэля, посмотрел направо: у стены стоял врытый в землю деревянный столб, широкий, во взрослый обхват толщиной, верх его представлял из себя грубо вытесанную пасть неведомого Лину хищника, а середина, как бы живот и грудь, вся иссечена следами ударов чего-то колющего и режущего.
       - Зачем тебе эта чушь под конец дня? С десяти попыток ты конечно же меня опередишь. С одной руки?
       - Как угодно, ты здесь хозяин, а я гость. Давай так: с одной руки по пять швырков, а с двух - по три, чтоб там и там нечетное число было?
       - Чтобы исключить попадания поровну? Ну давай, раз тебе свербит подчеркнуть свое превосходство. Несолидно это... глупо. Твоими швыряем?
       - Твоими, конечно. Мои - боевые, а твои - все равно для баловства, ты же мирный и смирный у нас, почтенный седой отшельник...
       - Зубы не заговаривай. Вдвоем будем?
       - Лин еще мал. Лин, иди сюда. Оставь щенка на подстилке. Какую, зачем ему кость? Эту? Да она же с него размером... Ну, дай. И иди к нам. Лин, мы со Снегом сейчас разомнемся малость после ужина, пошвыряем ножи в цель, а ты смотри и учись...
       Этот вечер Лин сохранил в своем сердце навсегда, бережно, каждый миг...
       В пещере почти темно, только два факела на стене, по обе стороны старинного медвежьего тотема, невесть как попавшего к Снегу, да неяркий огонь в очаге... Тени от факелов и очага танцуют свой странный беззвучный танец, оба взрослых поочередно бросают тяжелые ножи в тотемный столб, с расстояния десяти шагов. А шаг - это когда оба шага сделаны, левой и правой ногой, то есть, десять шагов - тридцать локтей. Уговорились все-таки по десять бросков с каждой руки, и по пять - с двух. В обоих случаях победил Зиэль, он попадал в цель лучше, чем Снег, хотя в бросках с двух рук Снег уступил Зиэлю совсем немного. Лин желал победы Зиэлю, конечно же, и тихо радовался его успеху.
       - Однако, ты мастак! Есть на кого мальчишку оставлять, душа спокойна будет!
       - Чья душа? Твоя душа? Если ты такой заботливый, так и взял бы его с собой? Кроме того, я не собираюсь выращивать из него дуэлянта и разбойника.
       - Мы уже об этом говорили, что толку одно и то же молоть. Учи тому, что знаешь. Да и в твоей мерной нравственной линейке - гораздо правильнее будет, чтобы не я, а ты его воспитывал? Не так ли? Видишь, опять я тебя уел, на твоем же поле битвы.
       - Уел, уел. Не пора ли нам всем спать? Или еще по черпачку на сон грядущий?
       - Без вина? Нет уж, народная мудрость твердо гласит: следует быть умеренным в жратве на трезвую голову. Как это ты поленился запастись хотя бы одним кувшином? Ты бы хотя бы дорожное кислое для гостей держал, коли сам постишься...
       - Не желаешь похлебки? Как хочешь. Тогда и я не буду. Этих не спрашиваю, и так видно, что оба облопались по самые уши. Сегодня я ему и тебе здесь постелю, не возражаешь?
       - Нет. Мне поближе к огню, а щенки, небось, вместе захотят, пусть уж их...
       - Пусть. Умываться - там же, - Снег махнул рукой в сторону коридора. - Как умоетесь и начнете укладываться - факелы погасите.
       Лин с Зиэлем согласно кивнули.
      
       Г Л А В А 6
      
       - Ох, и славное утро народилось! Такое ощущение, что нет, и никогда не было на белом свете облаков и грозы! - Зиэль наклонился, потряс бородой, и словно бы маленький дождик из черной тучи просыпался на утрамбованную землю внутреннего двора.
       Вчерашняя буря, подобно пьяному трактирному постояльцу, отбушевала на размер души, но сполна расплатилась с окрестностями за свое буйное веселье - безоблачным утром, свежестью, радостным щебетаньем птеров и птиц, запахами цветов и земли.
       - Иногда я жалею, что не поэт.
       - Так займись, кто мешает? - Снег проснулся раньше гостей, он с самого раннего утра похаживает по дворику, приводит в порядок растрепанное ливнем и ветром хозяйство. Зиэль и Лин умываются тут же, с помощью воды из рукомойника, а Гвоздик наводит чистоту языком и когтистыми задними лапками.
       - Может, и займусь, когда-нибудь, когда бродячая жизнь надоест. Сидеть себе под цветущим розовым кустом, у тихого пруда, бренчать себе на гуслях или арфе, приманивать молодух на волнующие звуки бархатного голоса и серебряных струн... Что может быть слаще и беззаботнее? А вот сортир - точно себе заведу, твоему подобный, который там, в пещере. И еще лучше сделаю. Чтобы обязательно с видами, без этой, знаешь ли... сугубо бытовой сортирно-чуланной скуки... Ты меня кашкой покормишь на дорогу? У тебя есть молоко?
       - Молоко у меня - было, что называется, до вчерашнего вечера. Но - скисло, так что придется тебе обойтись вчерашней похлебкой. Зато и настоялась она за ночь, истинный вкус набрала. Сейчас подогрею.
       Зиэль стоял, расставив ноги, посреди дворика, крутил поочередно руками и шеей, улыбался и негромко урчал, только не разобрать - поет он или просто разговаривает сам с собой. Был он в одних портках, босиком, без шапки, по пояс голый, и Лин в очередной раз поразился волосатости его тела. Не волосы, но почти что шерсть обильно покрывала его могучие руки, спину, живот... А на груди заросли вылезли настолько буйные, что казалось - даже борода вот-вот провалится в них и потеряется навсегда... Зато голова его налысо обрита - Зиэль сам скоблит ее через два дня на третий странным складным ножом...
       - Не робей, Лин! Твой черед жизнь на долгосрочной основе устраивать, опять же - учиться, пока молод... А мне пора в дорогу... Авось, и встретимся когда-нибудь, посидим за чарочкой... Ах, ты же у нас противник вина! Впрочем, сейчас противник, но вырастешь...
       - А ты вернешься? Мало ли что... На обратном пути, в эти края?..
       - Может быть, еще не задумывался. Хочу навестить варварский юг, посмотреть иные, отличные от имперских, обычаи... Я их видел и жил по ним, да не худо бы освежить все в памяти... И вообще... Проверить обоснованность кое-каких легенд... За тридевять вод сплавать...
       - Насчет Морева?
       - Ух ты! Э, Снег, ты слышал?
       Вышедший из дверей Снег выставил к солнцу улыбку в седой бороде и с хрустом потянулся, очень даже молодецки.
       - Ничего не слышал, похлебку грел.
       - Парнишка, оказывается, тщательно впитывал все наши с тобою разговоры и теперь любопытствует насчет конца света!
       - Это общее любопытство, не только его. Пойдемте в дом. Раньше попрощаемся - раньше день откроется - для всех из нас и для дел, которые предстоит совершить каждому из нас.
       - Говоря проще - выпроваживает непрошеного и незваного гостя. Ну-ну.
       - Я не выпроваживаю, а вношу ясность, у тебя дела - и у нас дела. Кстати, в мошне можешь не копаться, денег я не возьму.
       - А я и не... Но насчет парнишки я все-таки хотел...
       - И его счет в твоих деньгах не нуждается. Не сердись, Зиэль, однако и не вноси лишней смуты в сию обитель, где только один закон - мои представления о сущем.
       - Слышал бы тебя Император и его прево... Впрочем, как скажешь... - Зиэль притопнул одним сапогом, другим, заправил в них штанины, встряхнул и надел свою черную рубаху... - Ты же знаешь - я человек покладистый.
       - Трижды соврать в одной-единственной фразе! Аж завидки берут, я так не умею. Пойдемте, остынет.
       - Вот ты книжник, Снег, ученый из ученых, мудрец из мудрецов, объясни мне загадку одну, которая столько трудных и горестных лет подряд не дает мне покоя...
       - Ну?
       - Зверский аппетит - он укорачивает трапезу или удлиняет ее? Вельми голодный человек ест - дольше или быстрее? А может быть - то выходит на то, и без разницы получается в итоге? А?
       - Пустая болтовня ее удлиняет, это точно. И укорачивает жизнь. Но если тебе угодно знать мое...
       - Угодно. Более того, мы можем взять противоположные точки зрения и защищать в споре каждый свою. А потом меняемся ими, позициями, и опять...
       - Это твое любимое развлечение, как же, помню. Но этак - долго будет, до вечера не управиться. Отложим. Однако ты меня чуть-чуть не вовлек в пустопорожнее... Добавляй, может, хлеба другого? Еще мозговую?
       - Хватит. Огромная тебе благодарность, дружище Снежище! За приют, за мальчишку, за славное общение. Авось - увидимся. Да, молодежь?
       Лин молча кивнул, боясь выдать себя дрожащим голосом и вообще разреветься. Кивнул и Снег:
       - Не исключаю.
       - Вон как Сивка запыхтел, заскрипел, аж отсюда слышно. Почуял, бездельник, что овсяному счастью конец, и пора под седло, к скудным придорожным пастбищам... Пойдем, проводите нас до кустов хотя бы...
       Лин протянул руку, чтобы погладить Сивку, а тот внезапно ухватил своими огромными теплыми губами его ладонь и бережно подержал так несколько мгновений...
       - Видишь как - признал, наконец, за своего... И выдал себя. Ох, и хитрый у меня Сивка, лишний раз не проявит - кто по нраву ему, кто нет, о чем думает... - Зиэль вздохнул глубоко, а за ним и Сивка. - Пора.
       Зиэль за руку попрощался со Снегом, с Лином, осторожно ткнул здоровенным, как дубинка, пальцем в Гвоздика, а тот немедленно оскалился в ответ, сидя на руках у Лина, грозно запищал, думая, что рычит...
       И свершилось. Кустарник сомкнулся с тихим шелестом, от Зиэля остался только удаляющийся голос, поющий песню про море и моряков, Лин такую ни разу от него не слышал... Впрочем, и голос вскоре без следа растворился в утреннем шелесте трав и деревьев, в журчании невидимого ручья, в криках так же невидимых зверей и птиц...
       - Сегодня пойдем в деревню, за хлебом, ибо его я выпекать хотя и умею, но очень уж не люблю это делать, пусто и хлопотно женское сие занятие. Иногда у меня Мотона тесто творит, но ее не будет в ближайшие дня три, прихворнула... Мотона - это моя приходящая помощница, порою гостит у меня день да другой... Что молчишь?
       - Так... не знаю. А далеко деревня?
       - Туда почти полдня, да обратно столько же. По пути будем знакомиться, размышлять о будущем и сущем... Коренья и травы кое-какие подсоберем. Для еды, врачеваний... просто для познания. Боюсь, погреб мой не выдержит этакого лета, вытечет весь ледник... Тоже надо будет что-то придумывать... Это хорошо, что мы вдвоем двинемся, собранному вольготнее будет.
       Лин подумал, что дальше так молчать будет невежливым и решился еще на вопрос:
       - Как это - вольготнее?
       - Просто. Некоторые травы не любят, знаешь ли, соседства других трав, а также тесноты, но в двух заплечных мешках простору будет в полтора раза больше, чем в одном. Понял?
       Лину показалось, что - да, понял, но выяснять поточнее - сколько это, полтора? - он постеснялся. Полтора - это один с половинкою... вроде бы... Но почему тогда в двух мешках...
       - Ты что делаешь???
       Лин смутился и выронил веник. В чужом доме любой окрик правильный, но ведь он хотел как лучше...
       Снег поглядел на испуганного мальчишку и сбавил тон:
       - Я не ругаюсь. Живя в одиночестве - отвыкаешь правильно и точно управлять силой голоса, поэтому иной раз тебе может показаться, что я кричу. Ошибочно показаться. Вот и сейчас я задумался и произнес слова громче, нежели собирался. Что ты сейчас хотел сделать с этим веником и палкой?
       Лин мог возразить по впечатлениям вчерашнего дня, что на Зиэля Снег ни разу ошибочно голос не возвысил, но в этот миг он не нашелся об этом помыслить, его переполняла благодарность за то, хотя бы, что взрослый человек, во всех отношениях старший над ним, не кричит на него и объясняет свои оплошности.
       - Я... подумал...
       - Уже хорошо. Мыслящие сотоварищи, сотрапезники и соратники мне приятнее. Итак, о чем ты подумал?
       - Если палка лишняя, то лучше бы ее на дрова не ломать, а засунуть в веник. И тогда получится метла.
       - Как это? Покажи.
       Лин показал. Для этого пришлось слегка ослабить натяжение сыромятного ремешка, которым был подвязан пучок ивовых прутьев, и осторожно просунуть в прутья конец палки, стараясь, чтобы палка вошла в самый центр пучка. И ремешок подтянуть покрепче...
       - А можно, я еще возьму один шнурок?
       - Да сколько угодно, вон их сотня лежит. - Снег указал на лавку возле смородинового куста, где лежала целая копна ремешков. Ими Снег зачем-то подвязывал ветки растений, живущих в углу дворика, в загончике...
       Лин выбрал один, потоньше и подлиннее, и его приладил в дело. И все, и метла готова.
       - Вот метла. Я так беру... за палку... и мету...
       - Презанятно! И что, так легче?
       - Не знаю. Удобнее.
       - Ну-ка, дай...
       Невиданное приспособление, названное Лином - метла, из-за короткой палки пришлось взрослому высокому человеку не вполне по руке, но - все равно - так гораздо удобнее, чем подметать, согнувшись в три погибели.
       - Откуда ты взял сие изобретение? Где ты его видел?
       - У нас, в трактире "Побережье". Всю жизнь метлой мету. - Лин собирался сказать, что нигде больше метел он не видел, а эту - однажды придумал сам, совершенно случайно насадив веник на толстый и длинный прут... Но постеснялся. А кроме того, это было так давно, еще в прошлой жизни, что, быть может, и вовсе не с ним было...
       - Любопытно. Что ж... Ты уже пользу приносишь. Да, молодец. Ну, пойдем? Коня у нас с тобой нет, путь долгий, в дороге договорим.
       Дорога протяженная, и Лин со Снегом, действительно, вдоволь наговорились. Первый раз в жизни Лину позволили, на полуслове не обрывая, вести такие длинные речи. Он и рассказывал: о себе, о смутно вспоминаемом детстве, о путешествии с Зиэлем, о старом Луне и Мошке, о том, какие страшные нафы, о... Только про Уфину он обмолвился чуть ли не скороговоркой, что, де, мол, на базаре познакомился с девчонкой, и они ели леденцы... И о Гвоздике рассказал, как он его, слепого и пищащего щеночка, нашел среди окровавленных останков его мамы, грозной охи-охи... А теперь - вон он какой вырос, почти по колено... А докуда взрослые охи-охи вырастают?
       - Взрослые? Ну... Самец охи-охи в холке... надо думать - локтя на два. А в длину - гораздо больше.
       - А два локтя - это столько, да? - Лин показал рукой - сколько, по его мнению, будет два локтя.
       - Умерь пыл, ты целых три намерял. Он и с таким-то ростом меня сожрет, да тобою закусит... Если мы ему это позволим. Но - поглядим. Подстилку я ему отмерил с большим запасом, пусть растет. Главное - чтобы Мотону не обижал, не кусался, не царапался...
       За разговором не заметили, как и в деревню пришли. Снег объяснил, что покупает хлеб всегда у одной хозяйки, а мелкую хозяйственную утварь - когда как. Кроме того, у Снега есть свои обязанности в той деревне - лечить иногда скотину и людей, но не от всего лечить, а от "травяных" болезней, которые травами лечатся. Если, к примеру, колотая или рубленая рана воспалилась и черным далеко внутрь побежала - травы уж не помогут. Если зуб сломался или сгнил - отваром можно боль унять, но основное должен сделать зубодер... Денег за лечение Снег с крестьян не берет, но мелкий местный властитель, благородный дворянин Олекин, владелец двух деревенек, снабжает его деньгами и натурой, потому что он тоже пользуется советами и знаниями Снега. Не всегда, а только когда по-настоящему подопрет, потому как святой отшельник Снег не любит общаться с людьми. То, что он появился с мальчиком, учеником, уже послужит поводом для нескончаемых пересудов, здесь, в избах, и в замке... Поэтому Лин должен всегда держать язык на привязи...
       - А почему этот... Олекин... не приказывает тебе? Ты же на его земле живешь?
       - Во-первых, я живу далеко за пределами его земель... личных земель... А за имперскими окрестностями он просто как бы поставлен приглядывать... кстати, за дополнительное содержание от Империи. А во-вторых, я однажды зимой зарубил двух нахалов, его посланцев, которые вздумали притеснить мою старость и пригнать меня в господский замок, дабы я рассеял занимательными рассказами скуку зимнего вечера...
       - Здорово! А они?
       - А они умерли на месте. Так что в этих краях никто, никак, и ни в чем мне не приказывает. Разве что Мотона, когда берется за большую уборку в моей пещере. Но и она знает свое место. Сегодня мы ее не увидим, она болеет, при этом мои травы в данном случае также необязательны, болезнь пустяковая. Я бы зашел проведать, да опять же пересуды людские. Мне они - пустое место, но Мотоне здесь жить...
       Деревня в красивом месте расположена, дома приветливые, идти удобно... Лину всегда нравилось на ходу озирать окрестности.
       Неглубокая долина вся полна зелени, и дикой, и полезной, ухоженной, сквозь долину протекает узкая речушка, делящая деревню на две неравные половины: в правобережной, высокого берега, есть небольшой холм, обрытый неглубоким рвом, а на холме серый господский замок. В левой, более обширной и населенной, крестьянские дома как бы окружают большой пруд, по берегам стоят. Снег объяснил Лину, что в пруде разводят рыбу, что крестьяне могут там рыбачить с удочкой, это им позволено, а за сети, кто попадется - рубят руки и головы. Сам господин Олекин тоже любитель рыбной ловли, но он предпочитает в бредень ее загонять. А когда по-настоящему рыба нужна, для продажи, или к пиру - воду в пруду спускают и рыбу собирают, сколько потребуется, в корзины. Вся она тогда идет на базар, либо на хозяйский стол... Кроме той, разумеется, что успеют уворовать крестьяне. Ловят их на воровстве гораздо чаще, чем казнят, потому что господину Олекину без крестьян не прожить, но порки устраиваются регулярно, и лупцуют провинившихся от души, клочья с задниц и крики до самой Луны летят. На какое-то время это помогает... На короткое время, потом опять... Если на деревню нападут разбойники или мародеры, Олекин обязан воевать их до полного истребления, а буде орды неприятеля велики, либо вспыхнет мятеж - звать на выручку имперские войска. Но имперские войска - также достаточно разорительная подмога, поэтому дворяне вроде Олекина стремятся обходиться своими силами, тем более, что в эти края, довольно далекие от границ, чужаки не заглядывали вот уже несколько столетий.
       Скотины в деревне много, запах навоза то усиливается, то почти исчезает, но везде присутствует. Да и без того видно, что деревня зажиточная...
       - А как это получается, что они все в шапках, а принадлежат господину Олекину?
       - Надо же, какой ты вострый мальчик! Этот вопрос - редкий взрослый себе задает, потому как не все прозрачно в нем... Любой крестьянин волен покинуть своего местного господина и уйти в любой предел Империи. Но - без имущества, то есть - без жилища, земли и скота. А пока и если живешь - значит, признаешь над собою его сюзеренитет... э-э-э... его господское владычество и все права местного господского суда. Если, конечно, они не выходят за пределы имперского суда. Если выходят - неминуемы доносы. Прежде чем уйти, свободный человек должен рассчитаться по долгам, если они за ним числятся, если он ничего никому не должен - никто не имеет права задерживать свободного человека. В то время как раб не может по своей прихоти покинуть своего владельца. За это наказывают, вплоть до смерти. Понял?
       - Угу. Хорошо быть свободным.
       - Еще бы.
       Возвращение домой (отныне пещера Снега - была их новым домом, и к этой мысли привыкнуть оказалось совсем нетрудно), с полным мешком за плечами, окончательно утомило и Лина, и малыша охи-охи, который хотя и бежал налегке, но зато на своих лапах весь путь, туда и обратно: Снег строго-настрого запретил брать Гвоздика на руки.
       Потом Снег и Лин разбирали и раскладывали купленное в деревне и собранное вдоль дороги, потом Снег варил кашу на молоке, но не такую, как Зиэль предпочитал, а густую, аж комком на ложку прилипала. Зато Снег полил ее жиром, выдавленным из каких-то ягод, и все вместе получилось гораздо вкуснее, чем по рецепту Зиэля. После сытнейшей каши у Лина только и достало сил добраться до умывальника и до постели, которую он, с разрешения Снега, расстелил здесь же, в главном помещении, рядом с кошмой для Гвоздика... А бедный Гвоздик к этому времени уже дрых, уронив голову на перевернутую миску и только сонное урчание его показывало: он рядом, о-о-хх - он всегда на страже, он чует хозяина, он всегда готов... готов... уа-а-у-у... п фффф... о-о-хх-и-и...
       Снег в первый же день выяснил, что умеет Лин, а чего не умеет, что любит, а что нет, что знает и чего не знает... Видно было, что ему очень понравилось желание Лина учиться читать и писать, но Снег не любил погонять время, поэтому к обучению грамоте они приступили только через месяц. А до этого Лин и Гвоздик старательно исследовали окрестности жилища и само жилище, запоминали свои права и обязанности. Мотона, женщина средних лет, придя после выздоровления хлопотать по хозяйству, отнюдь не пришла в восторг от наличия новых жильцов в пещере Снега, но, поворчав - смирилась, а смирившись - постепенно привыкла. Метла ей понравилась мгновенно, в тот же миг, на третий или четвертый день знакомства, как только она ее увидала и попробовала ею мести, и когда она узнала - благодаря кому она появилась здесь, дело окончательно уладилось, ей уже и Гвоздик не мешал. Правда, метла эта была другая, не та, что смастерил Лин из палки и веника, Снегом уже собрана заново, но как таковую придумал-то ее он!
       Осень была еще очень далеко, где-то там, за дождями и горизонтом, но нет-нет - присылала от себя весточку: то какое-нибудь деревце подернется желтым, то вдруг от короткого дождя повеет таким холодом, что впору одеялом закутываться... То окажется, что ягоды уже созрели, хотя поспевают они на самом краю лета... Так ведь и край этот недалек, - здесь тебе не приморский север, где один месяц - осень, один месяц - весна, остальное - лето, а зимы и вовсе не бывает... Зима здесь - ох, бывает, Мотона уже пугала рассказами.
       - До двух, дружище Лин, даже дикари и дети считать умеют. Один... и два. А знаешь, почему?
       - Да, ты вчера говорил.
       - Повтори.
       - Потому что всему живому свойственно парами жить и быть. Если, скажем, кабан и свинья, селезень и утка, муж и жена...
       - Так. А в одном отдельно взятом человеке?
       - И тоже почти всего по два: две руки, две ноги, два уха, два глаза. А почему нос тогда один?
       - Сейчас я вопросы задаю, ты сначала ноздри сосчитай. И нос один, и голова, и туловище, и... По одному - да, тоже много чего в человеке, включая мозг, сердце и печень... хотя легких - два, опять же... То есть, от одного до двух - каждый дикарь считать умеет, потому что вокруг него, и на нем самом - полно приспособлений и отростков, которые существуют по одному и по два. А вот три - количество три - для многих дикарей это уже - много. Итак, я вчера тебе дал задание: найти в человеке число три. Я знаю, что ты тайком учился считать до десяти... - Лин покаянно потупил взор. - Потому что ты на неграмотной Мотоне проверял свои знания, а она мне доложила, и я вовсе не сержусь. Молодец, коли твердо выучил счет до десяти, я обязательно проверю, но это не отменяет данного тебе задания. Слушаю тебя?
       Лин тяжело вздохнул. Уж он вчера даже в зеркало гляделся, со спины заглядывал, - чего там в нем может быть по три? И ничего - либо получается больше, как пальцев, например, или волос на голове, либо меньше, по два и по одному.
       - Вот этих... ну... частей каждого пальца на руках и на ногах - по три.
       - Каких частей? Что ты имеешь в виду?
       Лин выставил указательный палец правой руки и стал им тыкать в фаланги растопыренных пальцев левой:
       - Вот, и вот, и вот... всех по три. И на ногах тоже.
       Снег рассмеялся было... и осекся.
       - Действительно. Если же мы обратим внимания не на фаланги даже и прочие продольные кости, а на сами суставы, как таковые, на сочленения, то их тоже получается по три... Да... вот за что с меня во мгновение ока содрали бы шкуру в том храме, где я причащался знаний от юности своей... Заживо содрали бы... А именно за святотатство и приземленность в мыслях...
       И видя, что Лин виновато съежился - добавил с улыбкой:
       - Молодец, утер мне нос. Ответил ты - как ни крути - верно, хотя и не правильно, и никто ничего ни с кого не сдерет. В нашей имперской системе знаний и ценностей правильным ответом будет перечисление сущностей высоких и низких, в человецах смешанных... Или, если предельно упростить: три сущности одновременно воплощены в человеке: звериная, ибо телесами человеки - животные суть, и естество их принадлежит животным законам, божественная - ибо душа человеческая принадлежит богам, ими дарована и к ним же возвращается, и - разум! Разум присущ человеку, с его помощью он познает открытое, скрытое, и даже глубоко сокровенное, тем самым приближаясь к богам... Понял?
       Лин задумался. Ему и страшно было - а вдруг он выведет Снега из терпения своими глупостями?.. Взрослые ведь очень гневливы к слабым... А к сильным терпеливы... Зиэль, правда, не такой... Ага, не такой!.. Только по отношению к Сивке и к Лину он не такой... и к Гвоздику. А к кому другому - вжик секирою или мечом, и кончен спор!
       Снег молчал, не подавая ни малейших признаков нетерпения, но Лин... услышал... почувствовал, что тот ждет ответа на свой вопрос и спохватился, - он так задумался, что и о вопросе-то забыл...
       - Наверное, да. Понял. А... разум... Он только у людей или еще у богов?.. Ну, ты же сам сказал...
       - Содрать... непременно содрать, высушить и натянуть на барабан! Боги! Зачем вы прислали ко мне этого сомнительного святотатца? Да уж не самому ли ты Зиэлю сынок? А?
       У Лина аж дух захватило от такого... от такого... Да он бы за это... Сам Зиэль его отец???
       - Шучу. Свет от тебя другой исходит. Его отпрыска я бы воспитывать не стал, нет. И не слыхивал я, чтобы у него были дети. Да, вопросы ты подкидываешь... Есть у них разум, но не простой, а божественный, как это и положено богам. Они как бы... Они существуют с уже заложенным запасом ума и знаний, им не надобно учиться... Хотя они могут перенимать опыт... Но боги - всегда одни и те... Тьфу! Нет, не так я сказал, прошу у них прощения! Боги постоянны в пребывании своем и в круге деяний своих. В отличие от человека. Ладно, не морщи лоб, основное кратко я пояснил, а поглубже - еще подумаю на досуге. Сегодня нам нужно распилить одно бревно, в лесу, неподалеку, заодно покажу тебе, как деревья считают свои лета и сколько живут.
       В лесу Лину всегда нравилось, пусть в лесу все совершенно не так, как на морском берегу, но тоже любопытно и красиво. И пилить нравится. При первой же возможности, Лин вернулся к заманчивой теме:
       - Здорово! Значит, ты и волшебству меня будешь учить?
       - Буду. И волшебству в том числе. Но в ближайшие времена - никаких волшебств, а просто знания об окружающем мире. Возраст деревьев можно определить безо всякого волшебства, будем этому учиться здесь же, только чуть передохну. Далее. Вот ты был в Шихане, в золотой столице...
       - Как это - в столице...
       - У-у-у... Это выражение такое - столица. На самом деле, столица в Империи одна - Океания, а Шихан - это город в местности, где добывают много золота, больше чем в остальных провинциях Империи. Тебе же Зиэль это говорил?
       - Да, я забыл просто.
       Снег кивком принял оправдание и продолжил:
       - Шихан. Там добывают золото, и делают это простые люди. С помощью волшебства я могу отвести глаза и всучить грязь вместо золота, с помощью волшебства я могу по-настоящему вытянуть золотые крупицы из земли, из породы и слить их в единый комочек... Но могу добыть золото и безо всякого волшебства. Моя задача - научить тебя тому и другому. И третьему... обману, если понадобится. Но коль скоро в основе человеческой лежит разум, то и в основе знаний должны лежать именно плоды его, разума, в трудах добытые... Волшебство - это всего лишь капельки божественной влаги, перепадающие смертным, словно бы в дар, из того небесного океана, в котором купаются боги, а мы - человеки. Смотри!
       Снег особым образом хлопнул ладонью в ладонь, и отпиленный чурбан обрел вдруг, вырастил из обрубков потешные руки и ноги, и заплясал, безголовый, посреди поваленных веток и смятой травы.
       - Ух, здорово! А он... - думает?
       - Чем ему думать, он же безголовый?
       Чурбан поклонился и упал на прежнее место, а Снег продолжил:
       - Я бы мог придать ему вид утки... Даже зажаренной утки... С запахом жареной утки, если постараться. Я бы мог превратить этот чурбан в съедобную жареную утку, если бы как следует задался этой целью, забыв на ближайшие месяцы обо всем остальном в своей жизни... Но - зачем? Усердие было бы несоразмерно добыче. Понимаешь? Дрова принесем - и настоящую уточку в один миг приготовим... Даже две, не тратя сил и маны. Или Мотона приготовит, она сегодня обещала прийти... Да, богам, любому из них, ничего не стоило бы сотворить золотое блюдо с жареным лебедем на нем. Зато - им гораздо труднее было бы вести себя как простые смертные.
       - А зачем им вести себя как простые смертные?
       - Не ведаю. Но им очень нравится, точно знаю. Хотя они делают это весьма редко. Считается - не ведаю как на самом деле, хотя и искал ответ лет эдак с сотню, а то и побольше - что боги могут утратить бессмертие, если слишком часто будут бродить среди людей.
       - Как это?
       - Как, как... Я же сказал - сам толком не знаю. Но вроде того, что спускаясь к нам на землю, они, сохраняя все свои божественные сущности, лишаются... Нет, наоборот... приобретают смертность. Вот, скажем, любимый народом и тобой герой Аламаган, равный богам. Силою он был им равен, а все равно погиб, в результате коварства и предательства. Или Умана, твой враг отныне... Она могла бы жить на Земле, искать тебя, чтобы покарать или забрать... Что дрожишь, я же рядом... Стыдись, ты же мужчина и воин...
       Лин попытался в ответ улыбнуться, и это, пусть и не сразу, ему удалось.
       - Мне страшно, да, но я не боюсь.
       - И молодец. Но Умана, бродя среди людей, сохранив все свои божественные права и умения, становится уязвимой для той, кто не богиня и никому не враг, но которая всех дождется и всех сильнее, кроме, быть может, Матушки-Земли... Для Смерти. Пока боги у себя, на небесах, или во Чреве Земном, или где они там обосновались... - их существованию ничего не грозит. А среди людей они рискуют, пусть и незначительно. Предполагаю, что именно риск и придает вкус их приключениям на Земле.
       - А ты бы мог справиться с Уманой?
       - Я?.. Нет, пожалуй... Точно нет. Самое большее - не позволил бы ей легко себя победить. Но и здесь есть место случайностям: выбери судьба удачный миг, и при этом попади мой нож или заклинание в слабую точку... Вспомни предание о гибели богов-близнецов Чулапи и Оддо... Не знаешь? Напомни, я расскажу при случае. Оттого и не часто ходят боги среди нас, что знают: сущность, по имени Случайность, бывает сильнее и хитрее всех богов и богинь, всех стихий и сущностей... Кроме Земли и Смерти, которые сильнее ее.
       - А Зиэль... Он...
       - Всё! Не будем о Зиэле. Он ушел, и вполне возможно, что навсегда из твоей и моей жизни, так что нечего тревожить теней и призраков ушедшего. Когда-нибудь... быть может... когда вырастешь... Тогда и поговорим, а пока проверим на пальцах, чему ты там научился.
       Лин стремительно овладел счетом до ста, и вдруг понял, что и до тысячи может... И дальше, лишь бы памяти хватало складывать и отнимать... И делить, и умножать... Оказывается, это тоже запросто. Снег учил легко, не наказывая и не унижая, редкие подзатыльники не в счет - уж в чем, в чем, а в побоях Лин разбирался, претерпел их немало от Мусиля... Но это было давно, в прошлой жизни...
       Уже научившись устному счету, Лин изрядно помучился, прежде чем сообразил, как не сбиваться в счете письменном: поставишь двойку за четверкой, вот уже и выйдет не двадцать четыре, а сорок два... И еще ноль - что такое ноль? Один корешок петрушки - это один корешок, а ноль корешков - как его съесть, или в руки взять, или хотя бы увидеть?..
       И все же мучения непонимания чудесным образом оборачивались радостью постижения! Было два корешка петрушки, да один съел, а другой крыса украла - сколько осталось? Ничего не осталось, ноль корешков. А если два башмака водой смыло - тоже ноль остался. Ноль - он всему ноль! А если ноль башмаков прибавить к нолю корешков петрушки... - тоже ноль. Но почему-то от петрушки башмаки отнимать нельзя... Но из башмаков корешки вынуть можно... Ой!
       - Сейчас еще врежу! Так всю жизнь и проспишь. Или в речку брошу, чтобы освежился.
       - Да я и не спал вовсе. Я думал!
       - Вот как? И о чем же ты думал, раззявив рот, с закрытыми глазами?
       - Если, к примеру, путник наел на три больших медяка, а у него с собой только один большой и один малый...
       - Так... Ну, и?
       - Одежда старая, никому не нужная, других вещей в залог нет...
       - Продолжай.
       - Он еще останется должен один большой медяк и один малый...
       - Не спорю.
       - Но у него ведь их нет?
       - Да, я помню условия твоей задачи. И что? Куда ты клонишь?
       - Ну... как бы это сказать... У него есть то, чего у него нет, полтора больших медяка долгу. Долг есть, а денег нет... Да, точно! И вдруг у него деньги появились, и тогда ему от них придется отнимать долг...
       - А если не появились?
       - А если не появились... то... то... получается, что у него денег еще меньше, чем ноль! Э-э... Снег, я запутался...
       Снег положил руки на поясницу, выпрямился и стал пинать ногой мокрый прибрежный песок, затирать цифры, которые они с Лином успели начертить за время утреннего занятия...
       - Ну, ты хват! Запутался, да?.. Я в числах, меньших чем ноль, впервые запутался лет в семьдесят-восемьдесят... Ты сам эти рассуждения придумал? - Снег спросил и спохватился собственной глупости: - Или Мотона научила?
       Оба засмеялись: Мотона до трех считала с трудом.
       - Сам. Значит, можно так сказать, что эти полтора больших медяка долгу - меньше, чем ноль?
       - Можно. Так и есть. Хотя... если рассматривать дело с иной стороны, то оно будет выглядеть как большее ноля, но в главном, в понимании магии чисел - ты прав. Отсюда для нас с тобой начинается следующая страница обучения: читать не только цифры и числа, но и - буквы. А потом слова, предложения, мысли, истории, трактаты... Сегодня пойдем в тайник, я покажу тебе свою библиотеку, сиречь собрание книг, мною накопленных за всю мою долгую жизнь...
       Странное дело! Держит Лин учебный свиток в руках, видит множество рассыпанных по бумаге крючочков и червячочков - буковки да циферки - цифры ему понятны, словно бы кто-то прямо в ухо их шепчет, в числа складывает: восемь... и девять... двадцать два... А буковки вокруг чисел - только в глазах рябят...
       - Учебник счета у тебя в руках. Подобно тому, как цифры один и пять могут быть прочитаны тобою разно: пятнадцать, либо пятьдесят один, либо сто пятьдесят один... так и буквы складываются в слова. "Следует сперва вынимать именно из большего меньшее, да отнюдь не напротив оного, ибо..." Несовершенный учебник, но его написали жрецы богини Луны более шестисот лет тому назад, задолго до нашего с тобой рождения. Буквицы также претерпели некоторые изменения с той давней поры, однако удобочитаемы и ныне. Всего у нас пятьдесят четыре буквы и одиннадцать цифр, из которых порождаются все на свете слова и числа...
       - А...
       - Что - а? Я же просил не перебивать. Ну, что - а?
       - Почему одиннадцать? Я только десять знаю?
       - Гм... Потому что одиннадцатая цифра - она же и число - в ученом мире зовется Всё. И она враг нолю. Я предпочитаю называть ее бесконечность. К бесконечности прибавь ноль, отними ноль - останется бесконечность. Ноль умножь на бесконечность, раздели на бесконечность - останется ноль. Бесконечность больше любого известного и неизвестного нам числа...
       - Любого???
       - Любого. И знаешь - насколько больше?
       - Нет. На сколько?
       - На бесконечность больше, в бесконечное число раз. Оно даже в заклинаниях пригодится не может, в хороших и надежных, я имею в виду, потому что если его вставить в некоторые - непонятно что получится, то есть, может нечто и выйти, но никто и никогда заранее не знает - что: либо меч в травинку превратится, либо тучи разойдутся, либо пирог у соседки подгорит, либо сам коровьей лепешкой станешь...
       - Ух, ты! А боги?.. Они могут ли...
       - Боги по-своему сражаются с бесконечностью, но вот эта буква зовется "А". Буква А и звук А. А-а-а... Повтори.
       И Лин охотно повторил. Трех недель не прошло, как он уже бойко читал свиток со старинными сказками, водя для верности пальцем по строкам: "И были те высокородные девы всех совершенств преисполнены, так что лучше и не бывает, а рыцари учтивы и благородны. И каждый погожий день устраивали они друг для друга пиры на лугу, и благородную птеровую охоту в полях..."
       Ах, это было удивительное чтение, лучше самых-пресамых чудесных снов... Да, он бы тоже устраивал для Уфины благородные пиры и состязания, на которых бы всегда побеждал... в ее честь... Лин грезил наяву, и так грустно было возвращаться на землю, в пещеру, к старым свиткам, битком набитым всякой скучной премудростью о травах, о кровяных жилках в теле, о свойствах горячих и холодных металлов, об очертаниях земель...
       - Учись, учись, а то превратишься в безмозглую корову, да еще ящерную. Ты можешь не верить мне сейчас, но пройдет время, и ты совсем на иных весах взвесишь ценность прочитанного тобою, и трактат "О кашле" будет для тебе дороже и ценнее всех дурацких сказочек, которыми ты уже по уши нагрузился.
       Лин тогда спорить не осмелился, но, конечно же, остался при своем мнении. А поскольку в учебе он усердствовал, то и Снег не счел нужным разубеждать его более развернуто. Лишь бы учился.
       В тайном пещерном хранилище насчитывалось около четырехсот свитков, и Снег чрезвычайно гордился этим обстоятельством:
       - Понимаешь, любой день в году я могу брать новую книгу и черпать из нее полною мерой все то, что премудрые заложили туда... А разве есть лучший удел для смертного, нежели пить из родника мудрости, никогда не утоляя своей жажды долее, чем на единый миг? В Океании, в библиотеке Его Величества, насчитывается более пятнадцати тысяч свитков, я знаю это доподлинно, ибо сам однажды сподобился узреть... В главной храмовой библиотеке Матушки-Земли, в той же Океании расположенной, хранится более десяти тысяч свитков, каждый из которых - книга мудрости, человеческой и божественной, и я долгие и счастливые четыре года пил из того родника... Долгие, ибо много успел я постичь, счастливые, ибо постигал я с упоением, не замечая усталости и глада... Но так они коротки оказались, те четыре года... Но я отдал бы за такие же четыре весь жалкий остаток грядущей своей жизни... Что в данную минуту более всего объединяет тебя, меня и Гвоздика?
       Лин едва успел тяжело вздохнуть, вслед за учителем, а уже поворот: пора отвечать на неожиданный вопрос! И лучше бы Лину поторопиться с ответом...
       - Лоскуток пространства, в коем мы все вместе пребываем в сей миг, да лоскуток же времени, единый на нас троих... Вот что нас всех объединяет в сущем: зверя и двух человецев. Да, Снег?
       - Гм... все несколько проще: мы сегодня хотим жрать, но не только хлеб и корешки, а и мясное, поскольку хищники. Особенно Гвоздик, звериное нутро коего корешки не насыщают. Запасы рыбы, сала и мяса иссякли, а дождю конца и края нет. И для пополнения кладовых нам придется идти сквозь холодный дождь на охоту, ибо подлых силков я отродясь не ставил, и впредь ставить не буду, пока есть во мне силы тетиву натянуть, да копье бросить, да нож метнуть... Вот что объединяет нас троих - насущная нужда в мясной пище. Жди не жди - откладывать больше некуда, в пустой кладовке мешки-то пусты. Быстро переодевайся, а я пока очаг на сохран подберу, чтобы не погас, но и тепло чтобы не выдувало. Быстро - не значит небрежно, ибо нам не надобны лихорадка с кашлем. Нож возьми один, с синею рукояткой, потому что с красной и желтой - уж точно в листве потеряются. А я лук полегче выберу, авось птицу подстрелим. Или раптора помельче, они сейчас ленивые на холоде, главное - найти бы... Пойдем в Горячее урочище, там хотя и грязь несусветная, но у теплых ключей живность всегда крутится... К зиме все тепло начинают любить.
       И они пошли.
       Как ни хранись от дождя, а дождевые капли с брызгами обязательно попадут в рукава да за шиворот, тут уж неизбежно. Зато ноги в сапогах - обязаны быть сухими, если ты на охоте. Ноги - должны быть в тепле и сухие, это закон. Поэтому к ногам - особое внимание. Пусть ни у Снега, ни у Лина нет волшебных сапог из нафьих шкур, но и они обуты по высшему охотничьему разряду: Снег в конце лета самолично обдирал шкуры ящерных свиней, вымачивал, выскабливал, высушивал... А потом примерялся три дня, да вычерчивал. И уж потом стачал - себе две пары и Лину одну пару, с небольшим "простором", на вырост. А оставшийся выделанный кусок свернул и спрятал: подрастет нога у Лина, вырастет из прежней обувки - еще на одну пару сапог запасец есть. Поверх сапог - кожаные штаны с напуском - никакой дождь стопу и пятку не достанет, разве если в потоп превратится, в реку... И все равно шагать в дожде неуютно: Снег впереди кряхтит, Лин позади сопит... Зато Гвоздику - любой ливень нипочем: он - первый путь прокладывает, бодрою трусцой, да еще скакать по кустам успевает! Весело Гвоздику на вольном просторе, хотя он и в пещере не скучает: уж гоняла его Мотона, гоняла, за его повадки рыть норы где ни попадя, а он все равно умудряется, то там, то сям... - смерть мышам, а не Гвоздик. В скалах рыть - и его когти бессильны, а в земляных местах - словно всю жизнь для этого отрастали.
       Бежит Гвоздик впереди, молча бежит, но видно, что голоден и доволен. Подрос Гвоздик, уж теперь-то - попадись только! - старинная обидчица, та коварная самка шакала, помчалась бы без памяти от ужаса по имени Гвоздик. Но все равно он еще маленький щенок для охи-охи, росту в нем - локоть в холке, хвост торчком, шишка на хвосте растет потихонечку, но не скоро ей еще лопаться, миру малую голову являть... Ни Лин, ни Снег не говорили Гвоздику - где именно они собираются охотиться, куда пойдут дичь выслеживать, но Гвоздик - и это одна из его особенностей - чует мысли своего друга и хозяина и бежит безошибочно туда, к урочищу Горячему. Чешуйки его все больше похожи на обычную шкуру, покрытую короткими волосами, чтобы обнаружить обман зрения, следует только положить руку ему на спину и на голову, почесать живот, - рука тотчас нащупает жесткую чешую... Но никто кроме Лина этого не делает: Мотона побаивается, а Снег... Снег не обижает щенка, но и никогда не проявляет к нему тепла, никогда не приласкает, ни рукой, ни словом. И для самого Гвоздика Лин - близкий вожак, вожак семьи, а Снег - он вожак стаи, он главнее как бы, но - дальше. Если бы пришлось выбирать, Гвоздик ни единого мига не колеблясь выбрал бы Лина, близкого вожака семьи, но, к счастью, такого выбора перед ним никто не ставит.
       Южная природа оказалась милосердна к Лину в его первое холодное время года: тепло из земли, вод и трав уходило медленно, по утрам возвращаясь вместе с лучами короткого низкого солнышка, чтобы вечером опять испариться, взамен оставляя на палой листве белые сухие лужицы - иней... Лин наскабливает его на ладонь, чтобы поближе рассмотреть, а иней мгновенно превращается в воду... Эх... воды и без этого в достатке кругом, куда ни ступи... Три дня, четвертый, как дождями смыло все занимательное: иней, тепло, запахи, следы... остались только хляби земные и небесные... Может быть, вся дичь давно уже утонула, и они совершенно зря выбрались на охоту... Зато рыбам, небось, хорошо...
       - Опять всякую чушь думаешь, вместо того чтобы следы и местность щупать!
       - Я? Нет, я смотрю...
       - Не ври, паршивец мелкий! Что же тогда Гвоздик скулит, башкой вертит? Он, не в пример тебе, не умеет мыслить об отвлеченных материях и сразу же сбился с направления, поскольку идет вслед твоим думам. Молод ты еще - мне врать. Выпороть бы тебя, да - не свойственно мне. Пошел, пошел...
       Лину и обидно, что Гвоздик, пусть и невольно, выдал его перед Снегом, но и смешно с другой стороны: как легко, оказывается, проникнуть в чужую тайну, если умеешь наблюдать. Вот, как Снег умеет... Может быть, Зиэль и сильнее в бою, но сердцу гораздо теплее рядом со Снегом, который оказался вовсе не холодным... просто суровым...
       Свистнула тетива, и Гвоздик ринулся, разбрызгивая жидкую грязь, прямо в болото. Шлеп, шлеп, шлеп, шлеп сильными лапами - уже на дорогу выбрался с уткой в зубах!
       - Молодец. Сюда ее. Сюда, я сказал! - Снег приторачивает утку к поясу, но - первая за день добыча - потрох от нее отдает ликующему Гвоздику. Пасть у Гвоздика велика, язык и глотка проворны, поэтому ликование не успевает прожить и нескольких мгновений...
       - Да, таких бы уточек - да десяточек... - Не успел Снег высказать осторожное охотничье пожелание - фыр-р-р стая уток из кустов, а одна опять на землю упала, на нож насаженная...
       - Молодец, что подбил. Но если бы ты промахнулся, Лин... Ты не промахнулся, и я тебя не ругаю... Однако учти: промах - и нож навсегда бы уснул в болоте. Ни Гвоздик бы до него не донырнул, ни ты, ни я... Понял, нет?
       - Но я же попал?
       - Ничего ты не понял. Пристегивай и дальше пошли.
       Нет, нет, Лин понял упрек и согласился с тем, что сказал старший охотник Снег, в тысячу раз более опытный, чем он, Лин... А просто... нравится Лину спорить, даже о пустом и ненужном... В следующий раз он уже метнул нож правильно, и опять попал, на этот раз в неизвестную ему птицу. Вот тут-то и пригодилась синяя рукоять: Лин даже вперед Гвоздика увидел, куда упала птица! Вот он какой добытчик! Лин с торжеством прикрепил к поясу вторую птицу - тяжелехоньки обе! К этому времени на поясе Снега болтались пять тушек: три утки и две этих, как вторая у Лина... Снег их токовушками называет...
       Настоящая удача поджидала их совсем рядом, они даже четверти западного урочища не прочесали: Снег подстрелил молодую свинку. Да не ящерную, а горячую, молочного мяса! Молочное мясо называется так потому, что самки этих животных вскармливают своих детенышей молоком. Молочное мясо изрядно вкуснее и жирнее ящерного, хотя если бы это была маленькая ящерная корова - Снег и Лин не расстроились бы ничуть: Мотона и такую приготовит - пальчики оближешь. Вот рапторы - их тоже можно есть, но надо уметь готовить, чтобы дурной запах отбить... А уж сегодня их всех ждет пир до отвала, парное мясо, жареное на углях! Все, все, все - закончена добывальная часть охоты, началась таскальная. Ох... Впору хоть птиц выбрасывать: свинка-то тяжела, молодая - она молодая, а со Снега весом, а то и больше. Охотники на месте выпотрошили добычу, спустили кровь, чтобы легче было тащить. Гвоздик понял, что охота закончена, и взялся за дело вплотную, загружая в себя свою долю добычи.
       - Ешь, ешь, Гвоздик, наворачивай, ты у нас настоящий помощник.
       - Помощник он... если бы его в постромки запрячь, тогда - да, а так... Пока домой доползем - опять проголодается.
       Снег и Лин перевалили свиную тушу на голые ветви молодого деревца, нарочно для этого срубленного, прикрепили ремнями поперек и потащили волоком тушу вместе с деревцем ветками назад. Тащить это по жидкой дороге оказалось неожиданно легко, несмотря на то, что почти весь путь шел по пологому склону вверх. Дождь? Что - дождь? Подумаешь, дождь... От обоих охотников пар во все стороны валит, от туши парок всю дорогу вьется, Гвоздик вперевалку, но бодро впереди бежит, набитым пузиком трясет... Ах, весело с удачей жить! И Мотона придет завтра, глянет в холодную кладовку, увидит добытое - пернатое, добытое - с копытами, и засмеется довольная: будет ей, что ощипывать да варить, на чем умение показывать!..
      
       Г Л А В А 7
      
       В тот первый год своей новой жизни Лин увидел настоящую зиму, южную, снежную, попробовал ее и полюбил навсегда!
       Это была добрая долгая зима. В меру холодная, с метелями, оттепелями, трескучими морозами, полная свежести и лютости, милостивая к хищникам и немилосердная к тем, кого защищает от внезапной смерти только чуткое ухо да быстрые ноги... Бывало, что жертва и охотник менялись местами - Снег, разбирая следы, не раз показывал это Лину - так и волков убивали, поднимая на рога, могучие быки и лоси, но чаще, все-таки, охотник оставался охотником, а добыча - добычей. Во время оттепелей и сразу же после них, крупным травоядным тоже приходилось несладко: проваливаются копыта в нетвердый наст, мешают убегать, мешают вовремя оборачивать рога против мелких, но многочисленных нападающих... Волки-то и в подтаявший снег не спешат проваливаться, легко бегут, легко и прыгают... Тяжеленному медведю-шатуну и увесистому саблезубому тигру потруднее, снега в лесу и по оврагам хватает, чтобы вобрать в сугроб любого из них по холку, а то и вместе с ушами, но они силой берут, или хитростью засадной... Рапторов же, тургунов, гуранов и прочих ящерных тварей - не сыскать в округе, не любят они зимы и хлада, простужаются, болеют... И мирные ящерные коровы да свиньи всех ящерных разновидностей - тоже далеким-далеко на север ушли, туда, где реки текут, где травы растут, не зная льда и снега... Охи-охи тоже любят тепло, охи-охи редко селятся на юге, они даже в набеги предпочитают ходить летом, но вот Гвоздик - этот на диво легко прижился в новой для себя природе! Если очень уж стужа навалится, Гвоздик прячется в пещере, лишний раз носа и лап из дверей не высовывает, впрочем как и люди, с которыми он делит кров и пищу, но стоит лишь морозам хотя бы на шажок отступить, как Лин и Гвоздик уже опять играют на дворе, или охотятся в лесу, или рыбачат на речке или на озере... Особенно любят они бегать к замерзшей реке.
       Река узкая, Лин знает там одно секретное место (Снег, конечно же, показал), излучину, где проплешина между берегами не мешает ветру сдувать снег со льда, и поэтому очищать место и лунку долбить - легче всего здесь. Лин, весь закутанный в теплое, смирно сидит рядом со Снегом, а тот терпеливо трясет над лункой коротенькой удочкой, то и дело выбрасывает на лед пойманную рыбу. Рыба успевает трепыхнуться три-четыре раза, или, там, десять-двенадцать раз, в зависимости от размера, да и застывает изогнутая... Гвоздик - ученый, он знает, что если сунуться без спросу за добычей - тотчас же получишь по носу от старших членов стаи, а если самому не брать, но жалобно поскулить, попросить... - то и пинков нетрудно дождаться, накормят ими так, что и о рыбе забудешь! Не-е-ет, Гвоздик очень ученый: лучше жить воином, чем прозябать нищебродом и попрошайкой, стало быть, надо охотиться и терпеть! И ждать от вожаков свою долю от совместно добытого. Или уворовать у добрейшей Мотоны, она только кричит, а не дерется. Человеки ловят на удочку, а Гвоздик с юным пылом пытается проскрести свою собственную лунку, но это очень и очень трудно, приходится для отдыха отвлекаться на иные, более приятные занятия: носиться по окрестностям, отгонять от уже пойманной рыбы голодных ворон...
       А подо льдом - жизнь! Гвоздик замечает движение внизу и останавливается, трепещущий язык его едва-едва не лижет прозрачный прилипчивый лед: да! да! - подо льдом добыча плавает, легкая добыча, коготь только протяни... И Гвоздик опять бросается процарапывать лунку... Но лед очень уж толстый. Однажды Гвоздика охватил такой кураж, что он умудрился прорыть яму до самой воды! И не поспеши тогда Снег ему на выручку - унесла бы его Лосиная (речку так зовут), затянула бы навсегда под лед. Как это так люди все умеют?
       Во время одной из оттепелей изобретательный Лин слепил из снега странную фигуру, божок - не божок, человек - не человек. Получилось случайно: сделал он колобок из снега, да выронил, а Гвоздик катнул его носом. Катнул, а колобок увеличился, за счет налипшего снега стал похож на толстое коротенькое полено, лежащее на круглом боку. Лин повалил сей обрубок, перевернул его два раза - и опять под руками колобок, но уже здоровенный, с голову размером, или с кочан капусты. Гвоздику игра понравилась: он тык носом в кочан - сдвинул. И вот они уже вдвоем с Лином катят шар по двору, Лину по пояс.
       - Что вы тут делаете, а? Я же тебя за лучиной посылал?
       Лин мгновенно нашелся: объяснил Снегу, что это они с Гвоздиком придумали новый способ убирать снег... Снег удовлетворился объяснением и опять ушел в дом, но пришлось отвлекаться и на лучину... Гвоздику забава пришлась по вкусу, и он аж на месте подпрыгивал, ждал, пока вернется Лин, колобки катать.
       Новый способ убирать снег вышел не очень удачным, почти весь понадобилось, все-таки, собирать и выбрасывать проверенными способами, скребком и корзинами, однако и укатанного в шары хватило Лину, чтобы взгромоздить три из них друг на друга: на нижний, самый большой, два поменьше, сверху - самый маленький.
       По бокам прутья воткнуты, на голове - а верхний колобок размером в голову, пусть он и будет голова - старая корзина, вместо глаз два уголька, вместо носа сучок, а рот... - пальцем процарапать и смочить кровью, как раз Мотона добытого накануне зайца разделывает... А снег - вот незадача - всю кровь почти без следа впитывает - носи и носи её! Зато Лин пошарил по пещере и собрал с горсть клыков да зубов звериных, расставил их в розовом рту - получилось замечательно!
       Смотреть на сотворенное Лином чудо вышел Снег, поводил носом, похмыкал, ушел в лес... А Мотона была в полном восхищении: как хлопнет себя по жирным бокам, да как засмеется! Побежала в дом и вынесла две четвертинки яичной скорлупы от рапторов (толченая скорлупа хорошо оттирает жир с котлов). Приладила по бокам - уши получились. И Гвоздик хохочет на свой манер, прыгает, пытается нос выкусить. Пришлось заменить сучок на корень петрушки, траву, которую Гвоздик с раннего щенячьего детства невзлюбил.
       - Лин, а Лин? А чей это бог? Что он будет делать? Ой, мамочки! Вот бы нашим в деревне рассказать! Так ведь прибьет старый, если узнает! Что за бог такой?
       - И не бог вовсе, а простой истукан из снега. Я... он... Ну... За погодой следить. Вот смотри (Лин врал на ходу, но уже сам верил в свои выдумки): нос книзу, уголки рта книзу - метель завтра, непогода. Но видишь - улыбается и нос кверху торчит? - Значит, вёдро завтра.
       - Неужто! Вот тебя Снег-то научил мудрости! О-о... А у нас в деревне такого ни у кого нет, даже у господина Олекина! Вот ведь!.. Да брысь ты, проглот ненадобный! Не Гвоздик, а целая лягушка. Смотри, ухо ему откусил! Лин скажи своему разбойнику, не то порушит истукана! А как его зовут?
       - Истукана-то? Погодником и зовут. - Лин, однажды соврав, уже стеснялся признаться в своем обмане простодушной тетке Мотоне. Завтра-послезавтра она поймет, что ее надули и расстроится. Мотона не умеет надолго обижаться, она хорошая, но Лину все равно стыдновато. Надо будет что-то придумать... Например, уйдет она завтра в деревню, можно будет разрушить Погодника и свалить все на Гвоздика... Лин украдкой глянул на друга, тот преданно скалился и бешено вертел длинным шишкастым хвостом: "Вали на меня, хозяин! Я согласен претерпеть за друга, жизнь прекрасна!" Тебе-то хороша... Эх, вот бы ты действительно улыбался на погоду, а, Погодник?
       Месяца не прошло, как пришла новая оттепель и с потрохами выдала Мотону!
       - Ох, и болтлив бабий рот, ох, языкаст!
       Мотона чуть не выронила котел - как раз цепляла его на деревянные крючки, чтобы, не обжигая руки, переставить на стол.
       - А что я? Ты чего, старый?
       - Того. Был я давеча в деревне - а по дворам... В каждом втором дворе погодники стоят, налеплены! Откуда сие?
       Мотона попыталась защищаться и даже для храбрости подоткнула бока румяными кулаками:
       - А мне откуда знать? Я по чужим дворам не хожу, да ведать не ведаю, что они там лепят! Я...
       - Цыц. Десять, двадцать, тридцать лет не было нигде ни разу, а сразу после нашего - пошли стадами. Или, может быть, это ты свет новых знаний к людям отнес?
       Лин отрицательно покрутил головой: нет, не он.
       - Отскобли кору - увидишь древесину. Значит, не Лин, не я, не Гвоздик. Гостей у нас не бывает, последний - Зиэль был, да и тот летом. Отсюда вывод?..
       - А я что, я ни при чем! Я только Зунке вечером тогда говорю: завтра вьюга будет, Погодник показал... Она и вцепись мне в язык! Зунка ведь такая болтунья въедливая, она кого хочешь до смерти загово...
       - Цыц. Однажды я тебя так измочалю кнутом, не до смерти, но так, что ты на годы забудешь - как оно - сидя сидеть.
       Мотона аж кулаки вниз уронила: серьезно говорит Снег. Ни разу он ее не бил, даже затрещиной за все годы не пригладил, но у Мотоны и единой морщинки в мыслях нет - усомниться чтобы в обещанном! Сказал - измочалит. Помолчала, помолчала Мотона - и бух в ноги!
       - Я... Виновата. Смилуйся! Что ты хочешь от неграмотной бабы! Сболтнула, хоть язык теперь коли!
       - То-то же. Бабами болтливыми бывают и женщины, и мужчины, однако не всегда и только по своей воле. Больше не сбалтывай. Я предупредил. - Снег вытянул к потолку мизинец, в знак того, что предупреждение повторено уже не будет, и заерзал на лавке: - Наливай давай.
       Мотона знала порядок: выговор прошел - и до новой оплошности никаких туч не будет, Снег ни за что не станет повторяться, до вечера упреками пилить.
       - Ф-ух! Боги с нами! Пока готовила, да надышалась, да напробовалась, и есть не хочу. А только это... Нет, положу себе половинную от вашего, успокоюсь. Так это... эти-то деревенские погодники - ничего и не правильно у них! У кого снег обещает, он так и в солнечный день на снегопады показывает, стоит, а у кого смеется, он и в метель смеется. И толку нет. А наш-то - всегда правду показывает! Вон что!
       Лин продолжал есть, как ни в чем не бывало, будто и не слышал похвалы, но уши у него покраснели.
       - Гм... Пожалуй. Ты как накладывал? Мыслями?
       Лин уже знал, что заклинания накладываются по-разному, когда словами, когда с помощью предметов, или вообще молча, руками... А он - просто подумал, захотел, чтобы Погодник - погодником был... Вот и получилось.
       - Угу. Я только подумал, а он... сам...
       - Что подтверждает мою мысль о неплохих твоих способностях. Будем учиться дальше. Тот же и Погодник... Жиденько твое заклинание, если покопаться в нем: до весны он, может, и дотянет, если Гвоздик его на куски не растащит...
       - Не растащит.
       Гвоздик первым почуял грозу: только что сидел рядышком с Лином и совершенно равнодушно провожал глазами каждый кусок, уходивший навсегда с обеденного стола, каждую ложку с похлебкой... Вот только слюни подбирать забывал... и вдруг - шмыг под стол, и к Лину, к ногам прижался.
       - Угу. И ты тоже со мною спорить захотел? Перебиваешь? - Снег отложил ложку на салфетку. - Перебивать мои слова учишься?
       - Нет. Я не спорю, Снег! Честное слово, не спорю. Я только за Гвоздика слово замолвил! Он же сам не умеет. Я не хотел перебивать!
       Снег сплел пальцы обеих рук в единый кулак, стукнул им перед собою, продолжая грозно молчать.
       - Я ведь даже и не думал про весну, я ведь ее не видел, здешнюю, а Гвоздику я строго-настрого скажу, чтобы не нападал на Погодника.
       - Гм... Кого-то ты мне напоминаешь. Это как заноза во мне сидит, который уже месяц! Совершенно точно напоминаешь. - Снег расплел пальцы и снова взялся за ложку. - А вспомнить не могу. Оттого-то и раздражаюсь лишнего. Что - позорно весьма не только для убеленного годами отшельника, но и вообще... Хороша похлебка, разве что жирновата самую малость.
       - Какое мясо добыли, из такого и варю. - Мотона легко управилась с половинной порцией и потянулась накладывать добавку. На стук поварешки выглянул из под стола и Гвоздик.
       - А напоминает-то - по-добру или по-худу? Как раз и в память придет, если поймешь - так, или напротив?
       - Не знаю. И так вроде и эдак бывает. Людей-то я много в своей жизни перевидал, самых разных сословий и причуд, и белых, и рыжих, и... Короче говоря, дружище Лин, если будешь лениться - то все твои способности и знания растают, едва лишь обстановка переменится, подобно замерзшей воде, попавшей в жаркий полдень. Погодник твой - забавным вышел. Думаю, каждую зиму такой лепить можно, только отныне с правильными заклятьями, тщательно, а не гусям на смех. Единственный недостаток... - Снег ухмыльнулся и покрутил головой... - Если бы мои старые товарищи увидели, что в жилище моем, и с ведома, с позволения моего, изготовлен идол в честь богини Погоды... Насмешкам и подковыркам бы не было конца... Впрочем, что мне их насмешки?
       - А точно! О-ах-х... А я и не подумала! Самой богине Погоды Лин угодил! Вот как! Вот счастье-то!
       - Цыц. Мотона, ты в сто раз краше, когда молчишь. К сказанному не возвращаемся, но - что ты сейчас-то мальчишке голову дурью забиваешь? Кому нужна благосклонность этой шкуры? Богиня... Какая она богиня? Самая пустая из богинь, шалава.
       Мотона укоризненно закачала щеками, и Снег сбавил тон:
       - Никогда в жизни моей... Ни единого раза в своей жизни я не пытался добиться ее благосклонности дарами или молитвами. Во-первых - бесполезно, а во-вторых суетно, ибо я не барышник, не наемник, не игрок и не простит... Гм... Но - пусть стоит Погодник. Мелкую пользу приносит, а пересудов я не боюсь.
       Еще через две недели Мотона пришла печь хлеб, а за работой и сообщила, что "все опять поменялось". Дескать, начав лепить погодников, люди потянулись было носить дары и жертвы в полуразрушенный храм богини Погоды, в соседнее село, да занесли туда забаву: погодников по дворам лепить. А сами-то потаскали дары, да и устали жертвовать, потому что никакого толку от тех даров не обнаружилось. Вот и брошены погодники - одним только детям на игру и потеху, а дети только ломать горазды, сберегать не научены еще, и в сохранности поэтому осталось на всю деревню идолов едва ли на пальцах одной руки перечесть, все остальные - опять в снег раскиданы.
       - Ну а сколько их, тетя Мотона? Четыре или пять? Я же тебя учил. Покажи на пальцах?
       - Откуда я знаю? Что люди сказали - то и повторяю. На пальцах одной руки, - говорят.
       - Тогда - пять. Вот смотри, тетя Мотона... Да ты на руку смотри: один, два, три... четыре пять. Кому я показываю? - Лин весь в досаде: никакие попытки передать Мотоне хотя бы часть усвоенных им знаний к успеху не приводят.
       - Некогда, Лин, да и руки - видишь в чем... Тесто доходит, передержать боюсь. Ты мне потом покажешь. А только люди правильно говорят: тысячу лет все без грамоты жили, да еще и получше нашего получалось. Вон ведь какой весь бледный от своей учебы. Старый-то скоро вернется? Когда обещал? На-ка, съешь хворостинку, пока горячая.
       Хворостинками Мотона и Лин зовут потеки и длинные брызги от сдобного теста, которые всегда образуются на противне во время выпечки хлеба. Хлебу еще доходить в очаге, а хворостинки уж готовы: золотая корочка потрескивает, словно говорит: добывай скорее, не то уголёчком стану!
       Все лучшие хворостинки достаются, конечно же, Лину, перепадает и Мотоне, а случается, что и Гвоздику. Мяса и жира в хворостинках нет, но Гвоздику почему-то нравится ими хрумкать. Снег же никогда не присутствует в доме, когда хлеб печется: считается в народе, что если хлебы женщина печет, то мужчинам старше пятнадцати нельзя на это смотреть, иначе хлеб вкус утратит.
       - И чего, спрашивается, ребятенка ерундой мучить? Лучше бы на охоту с собой взял, ножей-то свободных в доме полно!..
       Лин вздыхает: да, конечно, взрослым быть хорошо! Снег встал себе на лыжи, никого не спросясь, - и в лес, за зимними ягодами, а может быть и поохотиться, а ему как маленькому на лавке сидеть да заклинания зубрить. И того хуже - названия трав запоминать, коих великое множество в здешних лесах и полях, и почти все образцы в пещере имеются, в темной сухой кладовке, в виде засушенных пучков. Хорошо хоть Гвоздик не бросил друга в беде, рядом вертится, а ведь любит леса и охоту - пуще, чем Лин! Гвоздик очень вырос за полгода, почти со взрослого волка в холке стал, а в длину - и обогнал бы любого из них. Да только Гвоздик не волк, ему еще расти и расти, а созревают охи-охи медленно, взрослыми становятся на четвертый год. Зато и живут, не в пример волкам, по пятьдесят лет и долее. Лапы у охи-охи мощные, толстые, кажутся коротковаты в сравнении с туловищем, но в скорости бега охи-охи не уступят ни волкам, ни церапторам. А уж свирепостью в битве - и не тягайся: бегите быстро, волки, оборотни и церапторы, спасайте шкуры, клыки и когти, охи-охи на охоту вышли! Ого, какие клыки у Гвоздика, даром что малыш!
       Кончилась зима, со всех сторон талая вода бежит, вниз, к речке торопится, а та - к реке побольше, Баргун ее звать, а та к морю. Странная путешественница - река: бежит, бежит, а всегда на месте, где оставил - там и найдешь в следующий раз. Всегда на месте, а до моря добегает. Голова в море спрятана, туловище наружу, всем взорам видно, а хвоста и не найдешь. Вернее сказать, хвостов-то много, да какой настоящий - поди пойми? Старый отшельник оказался прав: Погодник съежился и растаял, растеряв нос, глаза и зубы, одна копенка снега от него осталась, и от той уже почти ничего...
       Снег очень внимательно следит за тем, как растет Гвоздик, изо дня в день наблюдает его характер... И тоже безмерно удивлен:
       - Никогда бы не предположил, что охи-охи может быть таким веселым и общительным. Никакой свирепости к нам, никакого коварства. Может быть, это щенячье не выветрилось? Или испортила зверя жизнь среди людей?
       Лин в ответ убежденно мотает головой:
       - Нет! Я чую Гвоздика, он по-настоящему такой! Ха-ароший Гвоздик, замечательный Гвоздик!
       Гвоздику очень нравится, когда его хвалят, от избытка чувств он хватает метлу: показать и доказать, что не зря его хвалят, такого хорошего - а вместо новых похвал истошный крик!
       - Батюшки-матушки! Да что же это такое! Я только отвернулась! Снег, Лин, что смеетесь, как... эти... Зачем ты метлу перекусил, обормот!? Вот теперь сами все подметайте, а я - все, вот уже как устала от его измывательств, по горлышко! Сил моих больше нет! Сами и подметайте! А я домой пойду, у меня и дома дел полно!
       - Ну, что раскрякалась, Мотона? Чего орешь? Ты уже полдня собираешься, уйти никак не можешь. Раньше послезавтра я тебя не жду, отдыхай. Деньги взяла, не забыла? Метлу я новую сделаю, а остатками от прежней - в твою честь этого сорванца отхлещу. И Лина с ним заодно, чтобы не распускал питомца!
       Снег вроде бы угрожает, но ухмылка в седой бороде яснее Погодника подсказывает Лину и Гвоздику, что бояться нечего: Снег благодушен. Кстати, и метла свой срок давно отслужила, новую же сделать - работы на два чиха.
       - Поди, прутьев наломай, да хороших, живых. Заодно и нашу крикушу проводите. Только не наломай, - это я небрежно сказал, не подумав, - нарежь, конечно же. Палка для метлы есть, я заранее припас.
       Однажды примчался из замка гонец на взмыленном коне (другой в поводу), с нижайшею просьбой от господина Олекина: его жена, сиятельная госпожа Цимари Олекин, оступилась на каменной лестнице, да и упала, расшиблась так, что второй день с постели не встает, кровь с кашлем выходит... Не мог бы святой старец, взявший себе прозвище Снег, осмотреть госпожу Олекин, и буде возможно, облегчить ее предсмертные страдания?
       - Ну, уж, сразу предсмертные... Она же не старая еще. Ладно, поеду. Конь для меня, что ли? Тем более успеем. Лин, покорми гонца, напои, чем найдешь, я же пока соберусь, да травы приготовлю, да книгу выберу...
       Не впервой Лину оставаться в пещере за старшего, вот и сейчас он принял участь бестрепетно, хотя и с тяжелым вздохом: с Мотоной-то в сто раз было бы лучше, но Мотоны в ближайшие дни тоже не будет, у нее в деревне своя жизнь, которая также требует сил и времени... С другой стороны, в деревне Мотону уважают, к ее мнению прислушиваются: а как же, у святого старца служанка. В случае какой просьбишки по лечению, либо волшебству - и слово замолвит перед ним...
       И сразу в пещере тихо, скучно, учеба на ум не идет... На охоту тоже не выйдешь: пещеру страшно без присмотра оставлять, он пока еще не Снег и без опаски жить в пещере, опутанной сторожащими заклинаниями, не умеет, накладывать их толком - также не умеет, сложны больно... Вот и ходит Лин, всюду сопровождаемый верным Гвоздиком, из двора в двор, из комнаты в комнату, каждая из которых похожа на настоящую, как в любом просторном доме, да вот - без окон. В кладовых, в погребе окна и не надобны, а в жилых если - в самый раз бы пришлись... Но, уж - чего нет, того не будет... Зато отхожее место... Весь мир к тебе в гости, все видишь, сидючи, от облаков до птиц... А они тебя. И хотя Снег сто раз уверял возмущенную Мотону, что все там укрыто нарочно подобранным заклятием невидимости, Лин втихомолку сомневается в словах учителя: никакой магии он там не ощущает, нет ее, одна природа...
       Это люди злопамятны, долго зло помнят, бессмертные боги же и богини - вообще ничего не забывают: Умана внимательно стерегла миг, чтобы вернуть себе жертву, некогда переданную людьми ее слугам, нафам, и безжалостно отобранную у нее этим... тем, кто... кто... Все просто: надо лишь дождаться ночи и удобного случая. Случай представился: в пещере нет достойной защиты, мальчишка один, спустилась ночь, а дверца закрылась неплотно, оставив щелочку, в которую и волос-то не просунуть... Но магия тоньше волоса и сильнее урагана... Спи, мальчик, спи змееныш, уж не проснуться тебе... А и проснешься напоследок - горько пожалеешь, защитить тебя некому... Из ручья выпрыгнуло что-то длинное, блестящее, ухватилось зубами за край деревянного помоста, извернулось - и вот уже крадется по помосту к двери в пещеру странная тварь, одновременно похожая на ящера, змею и рыбу... Это наводящая на всех ужас гадина зовется щура, а принадлежит она только богине Умане, ибо и создана ею... Щура - волшебная тварь, она всегда переполнена злобой ко всему живому и хочет только одного: убивать. А убитое пожирать. Сильна щура: ей и наф по зубам, и волк, и цераптор... А если в своих угодьях, в подземных пещерах, то и с небольшим медведем при случае справится, ибо пасть у нее огромна, когти остры, силы неисчерпаемы. Силы ее способны морок наводить и ядовитый сон. У щуры нет разделения на самцов и самок, ибо так повелела создавшая их богиня Умана, у щуры нет высокого, близкого к человеческому, разума, каким обладают нафы, другие поданные богини подземных вод Уманы, но у щуры есть сила, есть покровительство хозяйки, есть звериная хитрость, есть способность светить тусклым и подлым светом магии, ибо этим наделила ее богиня Умана... Локоть в высоту, да пять локтей в длину, из которых одна только пасть - в локоть без малого, пасть, набитая острыми клыками.
       Лин весь в ужасе и в сонном оцепенении, проснуться он не в силах, избавиться от страха - нет, также не может. Ему хочется закричать и стряхнуть с себя кошмары, оплетшие его, подобно паукам-паутинникам, но он лежит тихо, как спеленатый, ни рукой, ни ногой не двинуть...
       Щура ползла к постели не спеша, чтобы не расплескать из себя ни единой капельки злобы и лютого голода... Убить, отпить из теплого еще тела того волшебства, что зовется жизнью, а покорные остатки утащить в пещеру... Это легко, это очень легко...
       Охи-охи редко поддаются на чужую магию, уж очень она должна быть мощна и для этого нарочно на них направлена, впрочем, Умане и в голову не пришло - учесть наличие какого-то щенка охи-охи.
       Гвоздик не рычал и не ворчал: он открыл глаза и прыгнул, бесшумный, как летучая мышь. Когти его впились... попытались впиться в панцирь на спине щуры, а зубы заскрежетали поперек шеи. Щура взмахнула хвостом, усаженным ядовитыми шипами, и Гвоздик кубарем покатился по полу, теперь уже воя в полный голос от жуткой боли. Но Лин, хозяин и лучший на свете друг, не просыпался отчего-то и на помощь не спешил. Гвоздик продолжал выть и кататься по каменному полу, пока не оказался рядом с щурой, - та уже чуть ли не успела позабыть о мелком досадном препятствии. Но коварный Гвоздик вдруг подпрыгнул и вновь оказался верхом на щуре, теперь уже прижавшись вплотную, поближе к голове и подальше от страшного хвоста. Когтями передних лап он с маху и одновременно ударил по глазам щуры, но и глаза ее оказались с надежной защитой: тут же на них надвинулась роговая заслонка. И все же когти охи-охи сумели взломать одну из заслонок, обнажить круглый и неподвижный глаз... Щура завизжала так, что воздух в пещере колыхнулся, из очага вылетели хлопья сажи... Заорал и Гвоздик: щура опять сбила его с себя и решительно отвлеклась от своей первоначальной цели: единственный оставшийся глаз ее слепила неистовая жажда мести и убийства, двойного теперь убийства... Приказ богини будет выполнен, смерть будет доставлена по назначению, жертва будет принесена, только сначала умрет кусачая теплокровная тварь на четырех лапах...
       Гвоздику было страшно: за свою короткую жизнь ему уже доводилось драться с птерами и шакалами, один раз, на позапрошлой охоте, он даже одолел волка, но тогда рядом были вожаки: Снег и Лин, а теперь он один, один... А друг и хозяин не идет на помощь... с ним что-то не то, он тоже в беде... О, какая сильная и быстрая эта гадина...
       Челюсти щуры способны разгрызть и камень, что ей шкура простого зверя? Даже если это охи-охи... Израненный Гвоздик продолжал нападать на щуру, весь исполненный хитрости и отваги, но силы его постепенно таяли, а щура и не думала отступать. Второй оставшийся глаз она берегла как следует, не подобраться, шея, хвост и лапы у нее кровоточат, но это пустяки, стоит лишь вернуться в подземелье и все затянется без следа... надо спешить... рассвет скоро... ненавистный рассвет...
       Гвоздик был в отчаянии: чудовище сильно по-прежнему, хозяин болен, не дозваться, главного вожака нет... а он, Гвоздик... он умирает...
       Что-то отчаянное и страшное пробилось сквозь прежние кошмары, наведенные магией щуры, плеснуло горячим - глубоко, в самую грудь - и Лин проснулся. Его тошнило, его била сильная дрожь, в глазах тьма, на горле обруч... Надо что-то... что... Гвоздик в беде!!! Лин подскочил на постели, рука первым делом цапнула нож, и вслепую, наощупь, побежал туда, откуда исходила причина сердечной боли... Какой-то непонятный шевелящийся клубок... Откуда этот жуткий взгляд, чей это глаз?.. Лин сначала метнул нож, а потом уже испугался... Нож исправно ткнулся жалом, куда было велено, и отскочил с испуганным звоном вглубь пещеры. Лин остался безоружным, но это его не остановило: он, как был, в одной рубахе, прыгнул сверху на этот клубок и сплетенными в кривую щепоть пальцами правой руки ткнул в чью-то огромную оскаленную пасть... По животу, по руке, по ногам стеганула жгучая боль!.. Но выученное недавно заклинание подействовало: от крика неведомого чудовища заложило уши, а клубок распался надвое: непонятная тварь отлетела на три шага, Гвоздик остался неподвижен. Лин осел рядом, ноги не хотели и не могли его держать. Оба они, Лин и Гвоздик лежали в какой-то странной теплой луже... Гвоздик лежал смирно и тихо-тихо стонал... Ох-х, ох-х...
       Вдруг щура заметила единственным оком, что в щель между полом и входной дверью, начало затекать что-то липкое, мерзкое и неостановимое, обжигающее... рассвет... Надо бежать, бежать, бежать... Но сначала убить того, за кем она была послана... тем более что он совсем рядом... Оглушенная страшным магическим ударом, щура кое-как опомнилась, перевернулась на истерзанный живот и медленно поползла на сладкий пульсирующий зов чужой жизни...
       Она ползла, а Лин этого не видел, не замечал... Лин ничего не видел, кроме страшных зияющих ран на груди и боках Гвоздика, на лапах, на голове, на горле... Мальчик Лин обнял Гвоздика и, не способный вспомнить ни одного подходящего заклятья, только прижимал его к себе и шептал: живи, Гвоздик, живи, ну пожалуйста, живи... Гвоздик отозвался на его мысли, но как-то вяло, словно бы в полусне... Да... да... хозяин... о-охх... о-о-охх... мне уже не больно... И Лин с ужасом почувствовал, понял, постиг, что вот-вот уже - и все, он перестанет слышать мысли своего друга... Гвоздик уходил от него навсегда, в страну, из которой никто и никогда не возвращался наяву, а только во сне... да еще в воспоминаниях... Люди иногда становятся призраками, а зверю и этого не дано...
       - Гвоздик, живи!!! Гвоздик, не умирай, пожалуйста!.. - Лин заплакал в голос, всю силу, что еще оставалась в нем, он вложил в мольбу: живи...
       Щура приготовилась выполнить то, зачем была послана, но вдруг иной приказ богини Уманы, резкий и мощный, перекрывающий боль, ярость, не терпящий никаких возражений, заставил щуру отступить и бежать, превозмогая боль и слабость, к выходу, туда, откуда она проникла в пещеру, к горному ручью...
       Почти в ту же секунду дверь открылась настежь, засовы оказались сорваны от магического удара, и в пещеру ввалился запыхавшийся, встревоженный Снег.
       Из ладоней его хлестнули молнии, заполнили трепещущим светом зал, обежали потолки и стены... Глаза следовали за молниями, не упуская ничего. Пусто. Лишь после этого Снег прыгнул туда, где лежали в обнимку два окровавленных тела: Лин и Гвоздик...
       - Ну... Что называется... вовремя успел! Вот и оставляй вас одних после этого. Можешь говорить? Видишь меня? Эй, Лин?..
       Лин понял одновременно несколько важных истин: он жив, он в постели, Снег рядом стоит...
       - Гвоздик...
       - Само собой. Жив. Гвоздик твой - еще счастливее тебя оказался. Как он выжил - я не представляю: такое чудо - до этого дня я был просто уверен - даже охи-охи не под силу. Слышишь меня? Жив он. И ты жив, со вчерашнего утра спишь.
       - Слышу... - И счастливый Лин опять провалился в забытье на целые сутки.
       Еще через два дня Лин, с разрешения Снега, уже мог самостоятельно передвигаться по пещере; он немедленно воспользовался этим, чтобы лично ухаживать за Гвоздиком. Основные повреждения у мальчика Снег убрал магией, предоставив мелкие и неопасные организму Лина, чтобы тот сам их залечивал, жизненные силы упражнял. То же касалось и Гвоздика, но у охи-охи заживление шло еще стремительнее, если учесть величину и количество полученных им ран и повреждений. Мотона перебралась на эти дни в пещеру, хлопоча по хозяйству с удвоенной старательностью, но спать себе стелила отдельно от Снега - так он повелел почему-то на эти дни.
       Снег был очень задумчив, очень отстранен: все, что требовалось от него как от лекаря, он делал истово, но в остальном - ходил без устали по пещере, по дворам, о чем-то усиленно думал, забывая о сне и пище...
       Наконец, на середине пятого дня, он услал Мотону в лес, чтобы не слышала ей ненужное, а сам соизволил объяснить Лину кое-что из происшедшего.
       - Рот старайся не разевать лишний раз, но спрашивать можешь. Это была щура. Та еще тварь, с волшебством, очень опасная. Я в первый же день, когда сбил угрозу смерти вам обоим, сразу же пошел по следу. И выяснил, кроме всего прочего, что дверь между жильем и отхожим местом ты закрыл неплотно, не притянул за собой как следует, порушив защитное заклятье... Бывает с каждым, но наперед сделай правильные выводы. Щуру я проследил почти до самых подземных пещер, где она благополучно и подохла, ста локтей до норы не доползя... Гвоздик ее разделал - будь здоров, брюхо лентами... И, как я понял, ты ей чего-то добавил, морду повредил...
       - Я ее заклятием грозы!
       - Молодец. Даже заползи она в нору, скройся хоть за четыре горы - я все равно определил бы, что это щура. А щура ни за что не поползет неизвестно куда и неизвестно зачем, если ее не заставят. А заставить ее никто не может, кроме... Сам понимаешь.
       Лин в ответ помотал головой, он действительно не знал и до этого дня ничего не слышал ни про какую щуру.
       - Не знаешь? - тогда чуть позже скажу, потерпи. С тобой же - все немножко иначе... и странно мне. Дело в том, что кроме двух трех малозначащих синяков и царапин, повреждений в тебе нет, но от смерти ты был не дальше Гвоздика... Смотри-ка, будто что-то понимает... Куда пополз, мумия? Лежать!
       Гвоздик, все еще слабый и мягкий, как слепой котенок, весь, от ушей до хвоста перевязанный в тряпки, послушно притих на свой кошме, прижал уши, но хвост его уже пытался стоять вертикально... Нет, опять упал...
       - А можно я с ним рядом посижу? Оттуда мне все слышно будет, он же сейчас тихий?
       - Гм... Погоди. К чему я веду. Ты потому чуть жив валялся, что из тебя жизненную силу словно бы выпили. И... не Гвоздик ли это сделал?..
       - Нет! Не он! Нет, не он, честно! - Лин побледнел, но продолжал держать пристальный взгляд Снега...
       - Гм... Это я для проверки. Сам теперь вижу, что ровно наоборот: это ты в него без меры свою жизнь закачивал. Друга спасал. Что ж... За друга - так и надо. Единственное что - с друзьями нельзя ошибаться. Иди, можешь сесть, если не боишься, что от тебя после этого псиной будет разить.
       - Не будет, он же не горуль. - Ликующий Лин вытащил из кармана заранее заготовленный мягонький хрящик с остатками мяса и на одной ноге (другая все-таки опухла, поцарапанная щурой) запрыгал к кошме. - Гвоздик, подвинься! На-ка, держи!..
       - Я продолжаю. Хотя... чего там продолжать... Щура сдохла, но не сама она проделала столь долгий путь. Ее Умана послала.
       Даже упоминание о могущественном враге, богине подземных вод Умане, подославшей щуру, не могло сбить в Лине радость осознания, что все живы и скоро будут здоровы, и что в пещере тепло, и что Мотона скоро вернется из леса и всех позовет обедать... И все же сердце его тоскливо сжалось...
       - Именно Умана. Я долго размышлял над некими особенностями данной истории... если тебе любопытно, могу поделиться плодами своих размышлений.
       - Да, Снег, конечно! Любопытно! Еще бы!
       - Вот и я так же считаю. Еще с вечера того, когда я в замке был, меня грызло изнутри... Чуял я неладное и чуял мощно, прямо. Но... сбило меня, что госпожа Олекин навернулась с лестницы без дураков, сама, случайно. Никто ничего не шептал, не подстраивал, не сговаривался; невестка, слуги - никто не виноват, я прощупал. Вот это меня и сбило с толку, с верного решения... И то еще, что щура - не нафы, думать не умеет, она не дает, не оставляет мысленный след на наши сигнальные ловушки. Я только глубокой ночью подхватился и решил немедленно возвращаться. И едва-едва успел. Умана - тварюга - обвела меня вокруг пальца, использовав случайность высокого рода.
       - Какого рода?
       - Высокого. Это я сам для себя так называю. Внимай и запоминай. Если бы она или еще какой-нибудь противник подстроил бы случайную встречу, случайный ушиб, случайное отравление, случайный вызов - то искушенный человек мог бы в голове перебрать, перещупать все ниточки, все струны событий, и найти фальшивую. Как ее ни маскируй, а она всегда звенит чуть иначе. Другое дело, если затаиться и неусыпно, неустанно, смиренно дожидаться природной случайности, подлинной. Здесь надобны бесконечные усердие и терпение, но зато и удар как правило бывает неотразим.
       - А если бы я дверь плотно затворил? Она бы не пролезла?
       - Не пролезла бы, ограду я наколдовал мощную. Но так ведь и дом я покидаю не впервые. В этом и мастерство: дождаться, пока все природные случайности разом повернутся в нужную сторону. Или не все, но - достаточные для успеха дела. Она - после ваших с Зиэлем подвигов против нафов - тебе враг, а, стало быть, и мне, поскольку я хозяин этих мест и твой учитель, стало быть, покровитель.
       Считаю так: она меня унизила, богиня сия. И поступлю соответственно.
       - А как?
       - Зуботычинами, как еще? Взаимность, равновесие - вот закон, повелевающий Вселенной. Один из законов. Полежал? Теперь сюда ковыляй, поближе к свету, подставляй ногу на проверку... Жар, так и быть, заговорю, а ранку просто травками обложу. Еще день-два - и здоров будешь.
       - А Гвоздик?
       - Этот еще живучее тебя. Но - помяли его как следует, ему еще денек, добавочно к твоему.
       И так оно и случилось по слову отшельника Снега. На следующий день Лину сняли повязку с ноги, на черезследующий - разбинтовали Гвоздика. У того, взамен выдранных чешуек, народились новые, еще несколько дней - и скроются почти все шрамы, обновленную шкуру будет не отличить от старой. Снег убедился, что оба окончательно пошли на поправку, прощупал каждому все ребра, косточки на руках и ногах, на задних и передних лапах, и стал готовиться в поход. Мотона, глядя на сборы, тяжко вздыхала, то и дело качала головой, приборматывала невнятное, словно бы про себя, громче обыкновенного гремела горшками и ухватами, но вслух высказывать свое неодобрение не решалась, ибо...
       - Вот-вот, умница Мотона, за что и ценю, а не только за толстозадость. Свое мнение держи внутри горшка. Лучше скажи, куда я мог драконовую мазь засунуть? Вроде бы всегда я ее в кладовке держал...
       - Дак, в какой кладовке-то? Небось, в холодной все время ищешь?
       - А, точно! Ей же холод без разницы! Вспомнил, куда поставил! Вот она, голубушка... Лин, слушаешь меня? Старое заклинание лучше всего сводить с помощью драконьей мази. Чище всего. Свел, протер - смело новое наколдовывай, никакие ошметки от старого его уже не исказят, не подпортят...
       Лин с любопытством смотрел, стараясь не выпустить из памяти ни одну мелочь, как Снег колдовал над кольчугой и мечами. Старые усиливающие заклятия он снял и с оружия и с брони, и тотчас наложил новые точно такие же.
       - Мало ли, ослабли каким-то краем?.. От грозы, от происков, или от случайной ворожбы не то слово в них ударило... Кто ленится беречь собственную шкуру - обязательно с нею расстается в пользу победителя. Небрежность в нашем деле - смерть, а то и похуже. Далее. Острота и мощь оружия, крепость доспеха рукотворно подкрепляются после наложения заклятий, но отнюдь не до, если, конечно, ты хочешь все делать основательно... Вот смотри: заклятия положены, проверены, теперь можно и брусочками уважить... Меч основной, меч в запас, секира, ножи...
       Лин вспомнил рассказы Зиэля и решился на вопрос:
       - А ты что, в императорской гвардии служил?
       Снег аж поперхнулся вместо ответа. Он долго и пристально вглядывался в Лина, потом начал водить ладонями вокруг своей головы, и ниже, вдоль груди и шеи...
       - Нет, этого ты не мог... А! Старый я коровий ящер! Зиэль рассказал? Но и он... На него не похоже... Все-таки, он, иначе откуда... С чего ты взял? Отвечай четко и подробно. Глаза на глаза, не виляя. Это важно.
       Испуганный Лин пояснил, что Зиэль... - "Ах, все-таки Зиэль, скотина ядовитая!.." - Зиэль рассказывал, что нельзя говорить про оружие - "точить", а можно всякими другими словами, и что в старину столичные гвардейцы любили говорить про мечи "уважу"...
       - Ну, уж, в старину... Хотя... как время-то летит... Значит, опять я сам виноват, сам языком, как мечом, размахался. Тут уж ни на кого вину не переложишь.
       Вся свирепость постепенно покинула чело Снега, и вновь с Лином неспешно беседует седой и терпеливый мудрец, голос его чист и негромок, руки привычно обихаживают синюю сталь секиры, на лице легчайшая, еле заметная улыбка...
       - Это сейчас, с высоты прожитого, все тогдашние наши мечты и запросы представляются ерундой, а в те времена мы не колеблясь принимали смертные вызовы, равно в защиту собственной чести и чужих заблуждений. Помню, дело было - прическа!.. Прическа одной девы, и не самой графини даже... не важно как ее звали... а всего лишь ее камеристки - послужила поводом для схватки между двумя небольшими отрядами, по восемь всадников в каждом... Вперемежку - гвардейцы с придворными, кто с кем дружбу водил, против других гвардейцев и придворных дрались буквально в двухстах локтях от Дворца, наглость неслыханная! Четверо погибли, остальные двенадцать получили по три месяца подземного каземата, не различая штатских и военных, всех, кого взяли на месте - а взяли всех, оставшихся в живых, - на цепи, в грязи, на одной воде и хлебе, среди крыс, без свиданий, в темноте, без права возжигать свечи и иные светильники, магические и природные... В соседних клетках по одному сидели, победители и побежденные, покуда Его Величество, отец нынешнего Императора, лично не даровал прощение всем нам. Нас должны были казнить - не казнили. А ведь вместо неминуемой казни, по предельно смягченному формальному приговору - после каземата - военным все равно предполагалось изгнание из рядов гвардии, придворным - ссылка в отцовские имения. И от этого отмолили заступники... и заступницы. Вышли мы, попьянствовали, единым уже братством, два дня - и на восточную границу, в действующие войска, на передовую, грехи замаливать, вся дюжина, военные и бывшие штатские...
       - Как на восточную? А разве там воюют? Там же тихо?
       - Сейчас - тихо, но не всегда так было.
       Лин попытался взять кольчугу в руки... Ого, какая тяжелая!
       - Рано тебе еще кольчуги примерять. Тем более, что... Видишь, как здесь кольца плотно посажены, и сами они толще обычных? Потому как одними защитными заклинаниями броню насытить невозможно, броне прочность и надежность подавай, выкованную людьми, добытую из металла. Эту я сам ковал, лично одно железо в другое присаживал, мелкими добавками, в сплав, только оно не совсем железо. Удалась кольчуга, крепче этой вот - мне видеть просто не доводилось!
       - А гномы?
       - Что гномы?
       - Гномы разве доспехов не куют?
       - Больше бабкиных сказок слушай! Гномы - они же мелкие существа. Их оружие и броня - даже тебе не впору будут. Случается иногда, редко весьма, но куют на заказ и для людей. Да только гномы - заруби себе на носу, на всю жизнь вперед запомни - весьма ненадежный народ, очень искусные, однако и очень хитрые существа. Бьется, бьется такой доверчивый, мечом гномьей выделки, а тот - бах! и в решающий миг, посреди сечи, вдруг глиняным станет. Просто вздумалось им так подстроить, не от расчета, из вредности. Или еще какое коварство тишком приколдуют... Бывали случаи, сам свидетель. Гномы - народец озорной, людей недолюбливают, чтобы проверить их поделки на каверзу - иной раз и ста лет мало. Так что уж лучше попроще, людское, да - родное. Но что мастера непревзойденные - отрицать не буду, так оно и есть. Уж если они что на совесть сделали - цены тому нет.
       - Но мечи они куют? Не только себе, а людям?
       - Я же сказал - все куют. И драгоценные камни гранят, и замки строят. Но - народ ненадежный. Ты к чему про мечи спросил? Если насчет моих - то нет, все они человеческой работы, хотя и неплохи.
       - А... - Лин хотел спросить, не знает ли Снег про меч Зиэля, но в последнее мгновение поосторожничал: очень уж не любит Снег обсуждать с Лином все, что хоть чем-нибудь указывает на Зиэля. - А... у маркизов Короны фамильный меч - кто ковал? Гномы?
       - Ха! Ты-то откуда про меч сей... Ах, да... догадываюсь. Нет. Я более чем уверен, что не гномы. Гномам подобный уровень не по зубам.
       - Гномам не по зубам??? Тогда...
       - Я в руках не держал. Даже и вблизи не шибко-то рассмотришь, хотя я видел его в работе... Ну, там, на поле битвы. Мелькает клинок, на месте не стоит, сам понимаешь. Общее мнение таково, что ковал этот меч Ларро, бог войны, а взамен, в уплату, взял с рода маркизов такое - мало никому не кажется.
       - А что он с них взял?
       - Гм. После расскажу, когда вернусь. Сейчас же помолчи малость, не мели под руку, мне нужно еще одну хитренькую штучку подложить, простенький такой наговорчик, но очень хорошо чужие заклятья от меча отводит, как бы скользом мимо пропускает...
      
       Г Л А В А 8
      
       Снег вернулся на закате второго дня: медленно переступил порог, едва на нем не споткнувшись, осторожно притянул за собою дверь и даже нашел в себе силы на улыбку:
       - Вот и я. Что, Гвоздишка, чего нюхаешь?
       Первым к нему вскачь подбежал Гвоздик. Хвост его радостно дрожит, но уши торчком и нос угрожающе фыркает... Явно, что-то неприятное унюхал, подозрительное... Но не в самом Снеге, его он даже в локоть исхитрился лизнуть, а в том, что успело налипнуть на оружие и одежду святого старца за время его отсутствия. Глядя на Снега, второпях можно было бы подумать, что он крепко выпивши, но отшельник пьет редко и помалу, и никогда допьяна. Тогда почему он так долго держится за дверной косяк, не хочет отпускать? Лин, вслед за Гвоздиком, готов визжать и прыгать от счастья, ведь Снег вернулся из опасного похода, живым и здоровым... да нельзя: мужчине, воину никак не годится вести себя несдержанно, подобно щенку или слабой женщине, чтобы все чувства наружу торчали. Несколько мгновений он заставил себя сидеть где сидел, на лавке возле очага, и - уже можно - вслед за Мотоной бросился встречать. Мотона принимает мешок и шапку, Лин - пояс и оружие. А Мотона, разумеется, не молчит, Мотона сразу же в крик:
       - Батюшки мои! Ах, вы, боги мои ясные, да с богинями усердными! Да кто же тебя, сердечного, так измочалил-то всего! Ведь говорила же, остынь, не лезь на рожон!.. А кровищи-то, а грязи!.. Вода для тебя уже нагрета и налита, идем скорее, идем... Вот старый, все ему неймется задорным ходить, норов показывать...
       - Цыц. Что, и впрямь вода горячая уже?
       - Да. Лин с этим обормотом еще когда почуяли, что ты неподалеку! Идем скорее, а то ведь вся изревусь...
       - Погоди... разденусь только... - Снег тяжело опустился на подставленный табурет и двумя пинками в воздух стряхнул с себя сапоги. - Ребра мои, ребра...
       Лин справа, Мотона слева - потащили через голову кольчугу... Ого! Здесь уже и не кольчуга, а... Если могут быть лохмотья стальными, то нынче как раз тот случай и есть: Лин не так уж и много понимает в доспехах, но эти - явно починке не подлежат. И Мотона того же мнения:
       - Боги милосердные! Одни ошметки от железа! А синячищи-то под рубашкой! А рубашка-то... Я уж стирать ее не буду, так выброшу!
       - Выбрасывай.
       - А шлем где?
       - В пещерах оставил... Потерял. Зато подшлемник сохранил... чтобы на обратном пути в голову не надуло.
       - И кольчугу твою - что с нее толку теперь? Промою, да в кузню отнесу, небось, на подковы пригодятся, на гвозди. Только на части разнять, чтобы не тяжело было разом-то нести. Всё деньги в дом.
       - Нет. Просто выброси.
       - Дак, а...
       - Я сказал. Дай попить молочка... лучше бы скисшего... и пойдем, помоешь меня. Лин, понял насчет кольчуги?
       - Да. Закопать?
       - Нет, просто сбрось туда... в ручей... под помост, проржавеет дотла за пару лет.
       Полгода с хвостиком Лин живет в учениках у отшельника Снега и за это время постиг очень многое, хотя и бесконечно мало в сравнении с учителем. Кольчуга несет на себе слишком большую память, магическую и событийную, чтобы оставлять ее без присмотра: опытный взгляд многое может узнать о бывшем владельце кольчуги, и такое, о чем тот и не собирался бы никому рассказывать... Можно попытаться и порчу нагнать на хозяина вещи, бывали случаи... Правда, Снег не очень-то верит в действенность заклятий "на след", считает, что будь сие возможно - маги, колдуны и волшебники, с помощью следовых заклятий, давно бы под корень истребили друг друга и весь род человеческий... Природа любит играть в равновесие: за каждым живущим в этом мире тысячи и тысячи следов остаются, в виде старых вещей, отпечатков рук и ног, волос, слюней и всякого такого прочего, зато ценность каждого - премалый фук. Глаз покраснеет и зачешется, да, может быть, веред в неудобном месте вскочит - вот и вся порча. И все-таки изучить предполагаемого противника по таким ярким следам, как предмет личного обихода - очень даже можно, а достоверное знание противника - уже половина победы. Поэтому истерзанные останки кольчуги полетели вниз, в ручей возле отхожего места, вернее, в небольшую заводь на краю ручья, где уже покоятся насквозь проржавевшие железяки из бывшей домашней утвари. Снег говорит, что железо воду не засоряет, не портит, и даже полезно почве, которую ручей орошает там, дальше, вниз по течению... Лин не очень понимает, какая там может быть почва, одни камни, но ржавый след-язык от железной свалки хорошо виден локтей на тридцать, потом ручей ныряет на короткое время в пещеру, чтобы далее чистым выскочить наружу и бежать вприпрыжку на встречу с рекой. Иногда Снег спускается вниз, к заводи ручья, утаптывает хрупкие проржавевшие остатки, доламывает их, и всегда следит, чтобы не громоздились они в ручье, не захламляли его... Ручей, стараниями Снега, не замерзает здесь даже зимой, а сейчас весна, уже и льдинок по краям почти не осталось...
       Лин примостился на лавке перед очагом, его срочная обязанность - прожарить на вертеле над углями свежедобытого молодого зайца (Лин собственноручно подбил!), чтобы Снег, когда помоется, мог сразу же вкусно поесть горяченького... А потом поспать, сон - великий целитель. Нет, конечно же, Снег и сам себя подлечит, с помощью волшебства и трав, не дожидаясь, пока неспешная природа с этим справится, но лечение будет завтра, а сейчас у него мощи ни на что не достанет, в теле одна усталость, Лин это хорошо чувствует... Лин вместе с Гвоздиком прислушивается изо всех сил: вот Мотона жалостливо подвывает... вот плеск воды... Снег чего-то ей отвечает, но что - не разобрать, одно ду-ду-ду... Но голос мягкий, без гнева и укора... Гвоздик-то слышит все слова до единого, но у него ведь не спросишь - какие они?.. Ладно, успеется узнать, а пока... Лин на цыпочках подбежал к оружию, горкой сваленному прямо на пол у стены, осторожно потащил из ножен один меч... второй... заглянул в чехол, закрывающий секирное рыльце... Ого-го!!! Все клинки и лезвие секиры в здоровенных зазубринах, в заусеницах... Что он там - скалу рубил? Швыряльных ножей - половины из шести не хватает. Да, теперь будет Снегу работы: чистить, править, уваживать, а может, и перековывать, прежде чем боевое оружие переместится из беспорядочной груды на полу туда, где ему и положено висеть, на оружейную стену в огромном оружейном чулане. Хорошо бы Снег опять разрешил помогать, или хотя бы позволил неотлучно смотреть, как с оружием обращаются, как все правильно делать... Откуда гарь... Ой-ййй! Лин стремглав к очагу: один бок у зайца начал обугливаться, вместо того чтобы покрыться буровато-желтой корочкой... Конечно, тут же на черный запах выбежала Мотона, крику теперь будет... Один только Гвоздик доволен оплошностью хозяина: наверняка думает, что Лин ему нарочно удружил с дополнительным ужином.
       Два дня и две ночи пролетело. Снег снова жив и здоров, Мотона отпущена домой, дожди зарядили так, что вот-вот окончательно смоют с лесов и полей остатки льда и снега, еды в доме полно... Можно и вопросы задавать.
       - ...У горной же хохлатки надобны отнюдь не ботва и стебли, но целебные клубни, в брашно добавляемые, а клубням для целебной силы паки потребны вода и глинистая почва в предгорьях. Разреши спросить?
       - Спрашивай.
       - А... что там было? На тебя нафы напали, да?
       - Какое отношение это имеет к нашим травам? Да, и нафы были, не без этого... Тут такое дело... Я оказался прав, и сама богиня Умана рыло высунула, удостоила простого смертного великой чести... вкусить дерзновенной вые от десницы ея...
       - И ты ее победил???
       - Ха! Победишь ее, пожалуй... Вернее будет сказать: сам едва ноги унес. До сих пор все ребра болят, глубокий вдох не сделать. Уж я колдовал на ходу, на обратном пути, лечился, иначе бы... Правильно говорят: старость - не радость.
       - Вот гадина! Как я ее ненавижу! И нафов ненавижу. А пуще - ее саму! Если бы не она...
       - Цыц... цыц... цыц... молодой господин ненавистник. Все сущее в природе необходимо ей, и полезно, иначе бы не было сего. То же и люди, которые суть - часть природы, научились извлекать для себя пользу, либо выгоду, из вещей и явлений, составляющих вселенную.
       - Как это - явлений?
       - Солнце - дает нам свет и тепло, которое мы используем для обогрева, для выращивания плодов домашних, для просушки белья, просто, чтобы зреть и улыбаться небу и солнышку. Но солнце, в силу возраста его, удаленности, размеров и значимости - уже не предмет, но явление природное.
       - Да? А холод? Об него не обогреешься. И он явление?
       - Хлад тоже приносит пользу. И он как раз совсем не предмет. Он - явление, которое содержится в предметах. Вспомни, что мы с тобой делали за пяток дней до нападения щуры?
       - Э-э... а, понял! Лед для погреба заготавливали, сиречь - холод на лето копили! Лед - предмет, холод - явление.
       - Вот именно. Так же и в ином, во всем остальном.
       Снег улыбчив и добр, попускающая улыбка почти всегда при нем, во время учебных разговоров, и Лин вовсю этим пользуется, не боится спорить.
       - Да? Любопытно знать, какая польза от нафов и Уманы? По-моему - так никакой нет, один вред. Я бы их всех...
       - Ишь, как тебя распирает безмыслие. Ты не прав, мальчик Лин. Предположим, что и я не люблю богиню Уману, с ее людоедскими лягушками, более того, считаю, что не все еще сказано между нами, не все сделано для полной ясности отношений... Однако... Нафы встроены в людской обычай, и там, где люди зависимы от подземных источников пресной воды, нафы - необходимые помощники; люди приносят им жертвы, те же - обеспечивают сохранность и пополнение вод. Понял? Худо ли, хорошо ли - а по-соседски живут, многие столетия. Тебя чуть не съели, других время от времени едят, такова жизнь.
       - А Ума...
       - А Умана, чтобы ты знал... Ненавидимая тобою Умана дала человечеству важнейшее из знаний... да-да, уверяю тебя, и сейчас об этом расскажу.
       В глубину тысячелетий уходят истоки рода человеческого. Никто не ведает, когда и как получилось, что люди не единой семьею живут, а разными народами да племенами, потом и государствами. У каждого народа - свой обычай, свой язык. Поначалу-то все жили, где хотели, и всяк всякого понимал. А потом расселились кто куда, и ныне общаются при помощи войн и торговли, а чтобы понимать друг друга - толмачей завели. Толмач - это человек, который хорошо знает два встречных языка, следит, чтобы одно слово в одном наречии соответствовало такому же слову в другом наречии...
       - Как это может быть? - Удивление Лина безмерно: он никогда за всю свою короткую жизнь не слышал иной речи, кроме той, которая принята в Империи, никогда не задумывался даже, что люди, такие же, как он, Мусиль, Снег и Мотона, могут говорить на непонятном. Разве что Зиэль странные слова допускал, но и Снег, время от времени, говорит по-чужому. Сначала не пойми что, а потом, когда объяснит, все ясным и привычным становится. Но ведь это все равно не чужая речь. - И зачем им такое нужно? Говорили бы на нормальном человеческом? А, Снег?
       - Ты в птичьем чириканье - много ли понимаешь? А о чем ящеры меж собою ревут - разбираешь?
       - Нет.
       - То-то же. Это ничего, что они на своем толкуют, а не на нашем? Ты не против? Или, будь ты императором, запретил бы соловьям петь по-соловьиному, а горулям выть по-горульи? Учись смотреть на местность с разных кочек, а не с одной, однажды выбранной. Вот и некоторые охи-охи недовольны, что человеки болтают, болтают, не пойми чего, вместо того чтобы рычать по ихнему...
       Гвоздик тут же подскочил к Снегу, потереться боком о колено и урчанием подтвердить: верно вожак рычит, очень верно, только само рычание - не такое, какое надо бы, неправильное, не всегда внятное, не на том языке.
       - ...А люди, сталкиваясь по-мирному, или в войне, все равно вынуждены понимать друг друга, несмотря на разную речь. Как они этого достигают - отдельный разговор, но слово "голова" - в любом языке имеется, а также слово - седина, седой... Что сей скулеж означает? Ну-ка?
       - Пить хочет.
       - Правильно. Что же плошка его пуста? Вот это как раз неправильно, и неправ - ты. Налей, и бегом обратно... Продолжим. Вот ты сработал как толмач: перевел мне просьбу Гвоздика со звериного на человеческий. Так же и у народов меж собою, которые бок о бок существуют. Потихонечку, помаленечку, глядь - и целый склад парных слов образовался, сиречь - словарь... Но мы отвлеклись от Уманы. Потолок нашей пещеры в самой большой комнате, вот в этой, где мы сейчас сидим, высотою... Ну-ка, сколько? На глаз? Быстро отвечай, щуриться и рот кривить не надо, время тянуть не надо... Живо!
       - Десять локтей ровно.
       - Десять локтей с неполной пядью. Плоховат глазомер, как же ты в ссорах ножи метать будешь, стрелы на охоте пускать?.. Упражняйся. Но посторонний человек, не нашего народа, иной империи, спросил бы: каких локтей? Твоих, Снег, локтей - десяток с пядью, или локтей вот этого юного бездельника, только что встретившего одиннадцатую весну? Он ведь и сам невысок, и локоть у него меньше твоего?
       Лин задумался. Действительно: локти-то у всех разные...
       - Наверное, боги даровали нам мерный локоть? Умана, да?
       - Ха... Ну... Не совсем. Даже если бы и так, все равно потребовалось бы хранить некий общий мерный локоть, по которому остальные бы локти равнялись: в Шихане, в столице, на западе, на востоке, в любом приделе Империи. Не будешь же каждый раз Уману звать на помощь: душенька богиня, протяни ручку, локоток тебе смеряю?..
       Лин представил себе эту картину и не выдержал, засмеялся в голос, а за ним и Гвоздик, который, не вполне понимая человеческую речь, ошибочно подумал, что занятия закончились, и пустился по этому поводу в пляс.
       - Да цыц же! Не то вышибу до вечера за дверь, без обеда, и хозяин не спасет!
       Гвоздик задумчиво оскалил клыки и засмотрелся на выщерблину в полу: рык у старшего вожака не то чтобы сердитый... но лучше притаиться... на кошме.
       - Я никогда об этом не задумывался...
       - Я тоже, до той поры, пока не нащупал вопрос и истину на него в древних книгах. Подземные воды залегают на разных глубинах: иные рядом - едва лопатой ткни, или даже посохом моим, а до иных - рыть и рыть.
       - У нас в "Побережье" - ого-го, какой глубины колодец был!
       - Да. Как из колодцев воду черпают? Обычно ведром.
       - И у нас ведром!
       - Ведром. Но люди заметили, что воду можно как бы засасывать снизу вверх, через нарочно сделанные для этого трубки. Приспособили к трубкам меха - получился насос. Знаешь, как работает насос? В чем там движущая сила?
       - Не знаю.
       - Воздух, которым мы дышим, тоже вроде жидкости, а не пустота. Слабенькая такая жидкость, но если ветер дунет, как следует, то этим воздушным течением дуб сломать можно, ящерного быка перекувырнуть, волну к берегу нагнать высотой в дом...
       - Здорово! И это все воздухом??? Ты правду говоришь?
       - Правду. Проведем опыты - и сам все увидишь. А если трубку окунуть в воду, но воздух из нее вытянуть, то вода сама потянется в трубку, заполнять пустоту, которая от выкачанного воздуха осталась. Вот как ты молоко иногда из баловства через соломинку сосешь, то же самое.
       - А когда мы будем опыты делать? Давай прямо сейчас!
       - Может, и сегодня, но позже. Или завтра. Ты же слушай и внимай, а не ногами сучи. И монахи богини Уманы - не я, увы, я только книгу их прочитал - заметили, что выше чем на определенную высоту, вернее, выше, чем с определенной глубины, воду насосом не поднять. А высота сия - расстояние между нижним и возможным верхним уровнем воды - всегда одна и та же, всегда одна, хоть тысячу раз меряй! И они мерили, проверяли многие тысячи раз... Разве что на единый волос отличается одна от другой, а если взять среднюю - то и на волос различия нет между двумя средними, в разное время и в разной местности рассчитанными! И тогда они сказали: глубина сия, высота сия, Уманой определенная, равна двадцати локтям четко, ныне, присно и вовеки веков! И так повелось. Отсюда и локоть един: не твой, не мой, не богини Уманы, не Его Величества... В столице, в Имперской мерной палате, есть, конечно, главный мерный локоть, сделанный из чистого золота, есть также и меры веса, что на всю Империю едины... Но и в провинциях ученые люди знают, как в повседневности правильную меру добывать и сверять, не донимая каждый раз хранителей Имперских главных мер. И меры веса, меры объема, тоже, кстати говоря, связаны с водой. Пресной водой, хотя и соленая не очень отличается. В локте ровно три пяди. Если мы начертим квадрат... вот так... где пядь в длину, и пядь в ширину, то получим широкую пядь. Так она и называется, широкая пядь, ею площади меряют, а не расстояния. А если мы чашу построим, или короб, где каждая сторона - широкая пядь, то мы получим меру объема: глубокую пядь. Широкую пядь в простоте называют двойная пядь, а глубокую - тройная пядь. Понял? Тройная пядь - отнюдь не три простых мерных пяди, двойная - отнюдь не две. Есть также двойной локоть, тройной локоть. Тройной шаг, двойной шаг...
       - Вроде, понял...
       - Если же в короб сей налить пресной воды, очень чистой, из водяного пара собранной, то получится весовая мера, которая так и называется: весовая пядь. В Имперской палате главная весовая пядь также из чистого золота, но она по виду не равна тройной пяди, а гораздо меньше ее, потому что золото тяжелее воды. Понял?
       - Н-нет. Запутался.
       - Тогда так. Я сейчас все сказанное медленно повторю, ты за мною запишешь, и - к завтрашнему дню чтобы разобрался. А не разберешься - чтобы четко мне показал: вот тут, мол, тут и тут у меня затор, не понимаю. И я опять объясню. А как поймешь все сказанное, да я проверю и увижу, что - да - понял, так мы с тобой начнем опыты крутить. Я даже для того и льда не пожалею из погреба, покажу тебе, какие чудеса бывают с простой водой, когда она - то пар, то лед. Понял ли? И насосную трубку приготовлю.
       - Ура! Я согласен! Я быстро все пойму! Я...
       - Ты хвастун и балаболка. Бери свиток, перо, и записывай.
       - А можно я еще спрошу?
       - Да.
       - А почему ты про меня сказал, что я одиннадцатую весну прожил? Может быть, я зимой родился?
       - Тогда тем более я прав. Но - сказал и сказал, просто потому, что мне приятнее годы по веснам считать, я весну люблю.
       - А я зиму больше!
       - Может быть. Но будет по моему, ибо я - сильнее. Это весомый довод? Не слышу?.. Молодец. Заметь, я не говорил ни о мудрости, ни о знаниях, ни о праве хозяина, ни даже об уважении к возрасту. Я взял довод, в котором обе стороны не сомневаются, то есть самый уважительный, самый убедительный, самый всеобщий довод на свете: сила!
       - Я понял.
       - В таком случае, принеси-ка пару охапок дров со двора, а потом уже за перо и пергамент сядешь... Что-что? Я передумал, сударь мой бубнящий, четыре охапки. И ведро воды. Два ведра воды, для четности. Заодно вычисли к завтрашнему занятию, сколько в тройном локте тройных пядей.
       - Двадцать семь.
       - Гм...
       И постепенно пришло лето, вслед за весною, и через Гвоздика явило чудо. А до этого, задолго до наступления лета, случилось иное чудо, которое Лина безмерно обрадовало, а Снега... Тоже обрадовало, но сначала насторожило...
       Вот какие это были чудеса, весеннее и летнее.
       Две недели миновало с того дня, как Снег вернулся из похода в подземные пещеры, весна бушевала в полную силу: трава зеленым зелена, и не только по солнечным пригоркам, но уже и в глухих тенистых урочищах; дожди потоптались, потоптались, да и дальше к югу двинулись, оставив за собою синее небо, трепетный воздух и ликующий птичий щебет. Даже птеры каркают и верещат совсем не противно. Снег разрешил Мотоне вынимать из погреба и тратить припасенные запасы ягодные безо всякого счета и расчета: вот-вот новые пойдут, если еще и не ягоды, то свежие листочки, травинки и побеги. Снег учит Лина, что в свежей зелени есть волшебство, особая целебная магия, которая не дает людям болеть зимой. А если ею не пользоваться, то даже досыта сытый человек ослабеет, будет мучиться отеками на руках и ногах, зубы зашатаются. Лину ягоды очень нравятся, особенно в которых сладости больше, но никакой такой магии в них он не обнаружил, хотя изо всех сил вслушивался... Может, и так... Из прошлой жизни насчет зимы у Лина опыта никакого не было, там, на побережье, почти всегда лето стояло в природе.
       - А почему на севере всегда теплее, чем на юге?
       - Кто как толкует, в книгах ясности окончательной нет. Считаю - к солнцу поближе, вернее, к тому месту, где оно выше и чаще ходит.
       У Гвоздика новая блажь: повадился охотиться на бабочек и стрекоз, ловит их с прыжка, прямо в воздухе! Добыча пока редка, да и ту он чаще выплевывает, нежели ест, но - гордится успехами безмерно...
       - Весь в тебя, Лин, такой же хвастунишка.
       Нет, Лин не считает хвастунами ни себя, ни Гвоздика, однако же хочется показать, на что он теперь способен. Ту же бабочку, если она недалеко порхает, в пределах плевка, он способен сшибить, но не плюясь, одним только заклинанием. Со стрекозой хуже: стрекозы сильнее, а заклинания пока еще слабы... Зато сам придумал и составил.
       - Вот тяп-ляп и придумал. Потому что спешил, потому что знаний маловато. Но - неплохо для невежды, будем считать - небезнадежен, если перестанешь лениться.
       Ночи утратили белесый зимний мрак и холод, налились взамен сочной весенней чернотой и пахучей свежестью лесов... И однажды за полночь, ближе к рассвету, к пещере пожаловали гости.
       Остановились они перед первым двором, не входя, но Снег, Лин и Гвоздик немедленно их почуяли. Все втроем бесшумно повскакивали с лежанок... И - что теперь Снег скажет? Надо по единой команде все делать.
       - Этого за холку, пусть рядом с тобой идет. Оба - за мною, отстав на полный разворот меча, в трех шагах. Соблюдать тишину, говорю только я, и только шепотом. Особой угрозы пока не чую, они как бы постучались в охранные заклятья, но не рвут их. Все понятно?
       - Да.
       - Не порежься об нож, пусть он побудет без ножен на поясе, Гвоздика влеки левой рукой, а фонарь неси задернутым, в правой, держись строго за моей спиной, как за щитом. Двинулись.
       Покуда они добрались до входа в первый дворик, ночные гости сгинули без следа, оставив у дверей бешено шипящий сверток, длиною в пять локтей.
       Гвоздик взвыл, забыв об осторожности, и рванулся было к свертку, но Снег не глядя погасил его прыжок, ловко поймав за ухо:
       - Куда? Сейчас пинками напотчую до отвала! Уйми молодца, Лин. Плохо воспитываешь. Ты понял, почему он так бросился?
       - Угу. Это ведь щура?
       - Она самая. Вернее, такая же, потому что та - давно подохла. Но ты понял, что означает сия посылка?
       - У-у, не понял.
       - И я пока отказываюсь понимать, хотя тут все просто, даже и толмача не надобно. Ну-ка, Гвоздик, пробегись да обнюхай все. Щуру не трогать, изобью.
       Лин подошел поближе: в полутьме, неярко освещаемой фонарем в его руке, все же хорошо было видно, что щура плотно опутана в кокон... - точно сушеными водорослями связана... С одной стороны свертка окончание хвоста едва торчит, шевелится, с другой - глаза горят... Пасть плотно стиснута, самой не разжать... Тем временем Снег и Гвоздик вили круги по местности, приглядывались и принюхивались.
       - Все ясно. Мы тут с Гвоздиком распутали, что к чему: нафы приходили, четыре морды, восемь ног, щуру в подарок принесли. Это... Лин, слышишь меня? Это нечто вроде извинения в мою сторону и предложения о перемирии. Никогда бы не подумал! Есть в этом нечто подозрительное. Хоть убей - не верю я ей. После всего, что... Однако, вот-вот рассвет, надобно поторопиться. Что будет с щурой на дневном свете? Лин?
       - Сдохнет, наверное?
       - Не наверное, точно сдохнет. В мучениях. Но мы люди не жестокие, а только справедливые, посему подарок примем, но ее мучения сократим. Руби ей башку.
       - Что??? - Лин отступил в замешательстве. Да, он ненавидит нафов, Уману и щуру, едва не погубившую его и Гвоздика, и пусть это совсем другая щура, но... Все равно ненавидит, но убивать беспомощного...
       - А ты что хотел, чтобы я ее обратно отпустил, жертвы не приняв? Или дал бы тебе с нею сразиться один на один? Или, может, Гвоздика против нее выпустить - пусть подерут друг друга вволю, мясных ломтиков наделают?
       Лин содрогнулся:
       - Я понял. А... чем?.. ножом?
       - Держи меч! Э-э, да он тебе тяжеловат. Стой здесь, охраняй, я сейчас принесу что полегче...
       То краткое ожидание возле связанной щуры, пока Снег ходил в пещеру, показалось Лину длиннее остальной ночи: щура шипела и свистела, вся в бессильном бешенстве, и не спускала с Лина ненавидящих глаз, она хотела убивать, она хотела только этого... и не могла... Сила ненависти ее была такова, что у Лина подкашивались ноги, и в то же время хотелось бежать куда глаза глядят! Был бы хотя бы Гвоздик рядом... но Снег опять поймал его за ухо и насильно увел с собой, в пещеру.
       - Ты представляешь: этот гусь едва меня не укусил там, в оружейной! Видимо подумал, что я его запру и не покажу остального представления... Пришлось стукнуть для воспитания, но и вынужден вернуть его к нам... потому как следует уважительно относиться даже к зверям. Сиди, Гвоздик, и смирно смотри... Лин, вот сабля. Она относительно легкая, попробуй взять ее в две руки. Любишь мучить зверье?
       - Нет!
       - Молодец, коли так. Тогда руби голову этой твари с одного удара. Тем самым - подарок, жертву, мы примем, а вместе с ним и мирное предложение. Бей на выдохе, в удар включи не только руки, но и спину...
       Целиком отделить голову от тела получилось лишь с третьего удара... Руки у Лина дрожали, его мутило. Одно дело свободную птицу с ветки ножом сшибить, а другое...
       - Поташнивает?
       - Угу.
       - Видишь - тебе есть куда расти, в прямом и переносном смысле. А должен был с первого удара смахнуть. Я знаю, что ты не трус и не впечатлительная придворная дама, и знаю также, чем отвращение твое вызвано...
       - Чем же?
       - Просто сбросим в канаву... вот так... чтобы на солнышке, а не в тени. К полудню там один серый прах от нее останется, ибо их плоть прямых лучей особенно не любит... Чем - ты спрашиваешь? Тем, что мы с тобою не палачи, а палаческую работу исполнить пришлось, вот чем. Это как чистка отхожего места: противно, однако иногда - совершенно необходимо. Мужчина все должен уметь делать на этом свете. Управились, теперь пойдем досыпать, а утром я расскажу тебе, если не забудешь спросить, чем палаческие мечи отличаются от боевых...
       - Нет, я точно не забуду! Они с отломанным верхом как бы, да?
       - Утром, утром, все остальное утром...
       Работа палача - малопочтенна, презираема даже, хотя нет ни одного более-менее крупного города в пределах Империи, в котором бы не было своего палача на жаловании. То есть в палачи идут без принуждения, вольною волей. Им платят - они выполняют необходимую для государственной власти работу, завершают исполнение приговоров, назначенных за содеянные тяжкие преступления. Им хорошо платят, но их боятся и презирают. У палача - всегда отдельное от других жилище, палач всегда носит особую одежду, чтобы издалека было видно - палач идет. И орудие ремесла его - особое: меч его - не такой меч, как другие, топор его - не похож на иные топоры. Топор и плаха - для особо важных, торжественных случаев: почти всегда казнь с участием топора проходит в имперской столице, в Океании. А мечом - просто казнят, исполняют обыденную волю правосудия. Меч палача - рубит, сечет, но не колет, потому как не умеет этого.
       Меч воинский - мощное оружие, им можно рубить, что чаще, но можно и колоть: для этого у боевых мечей клинок всегда имеет остро заточенный верх. Опытный боец, а тем паче фехтовальщик-дуэлянт, в бою один на один предпочитает колющие удары, они быстрее, и их труднее отразить. Одно время в придворных кругах расцвела ненадолго мода на предельно облегченные мечи, подвижные, острые, узкие... И в состязаниях с себе подобными, в мирное время, без доспехов, такие мечи проявляли себя хорошо. Но довольно скоро выяснилось, что какой-нибудь старомодный барон или маркграф из невежественной провинции - двуручным медленным и неуклюжим, дедовским еще мечом - запросто разрубал пополам столичного модника вместе с его железной тросточкой, стоило лишь хорошо размахнуться и правильно прицелиться... Вот так, опытным путем, военные нашли золотую середину в колющем и рубящем оружии: мечи стали полегче, чуть поуже, но остались мечами. За века и тысячелетия выяснилось, что рубиться ими - тоже нужно уметь...
       - ...И всегда они острые, всегда могут уколоть тебя в пузо или горло, если подставишься. А палаческие мечи - нарочно словно бы с обрезанною главою, это как жилище и одежда палача, с особым, всеми узнаваемым клеймом. Понял?
       - Да. А у маркизов Короны меч... Тоже легкий, но с острым жалом?
       - Дались тебе эти маркизы... Нет, вернее - да, их меч заострен, как и положено мечу. Тем не менее, он у них тяжелый двуручный. Мне лично, в мои нынешние годы, он был бы явно тяжеловат, хотя я его и не примерял к руке. Но эти маркизы такой кряжистый род... Такие там стати у всех маркизов, из поколения в поколение, что меч им вполне впору - любою рукой сражаться. И если маркиз Короны перехватит меч в обе руки - знай: надо отскакивать, а не отражать, подставляя свой. Под каким бы ты острым углом подобный удар ни принял - останешься без меча и без рук. А то и без головы. Но славны они отнюдь не одним своим великим мечом и статями...
       - А чем тогда?
       - Тем, что умеют воевать и жить в своем приграничном уделе, управлять им, не возбуждая зависти со стороны равных, и никогда, ни разу - подозрений со стороны имперской Короны, маркизами которой они титулованы уже много-много столетий...
       В середине лета Гвоздик заболел. Глаза его слезились и гноились, а нос стал совсем сухим и горячим. Исхудал Гвоздик, и чешуйки из него полезли сухим градом, вся кошма ими усеяна, и дышит он тяжело. Лин уже и не знает, как бы угодить другу: Гвоздик ничего не ест, только пьет и жалобно прихныкивает. Встанет дважды за день с кошмы, выйдет на тяжелых лапах во двор - и опять на кошму.
       Снег осмотрел его раз, и другой, и третий... ничего понять не может. Уж и травы ему варил, каждый раз новые, а Гвоздику вроде бы и не хуже, но и лучше никак не становится... Уже и лакает словно бы через силу.
       На четвертое от начала болезни утро Гвоздик и Лин, перебравшийся спать вплотную к кошме, из сна вынырнули одновременно - от хохота! Это Снег стоял над ними, упершись ладонями в бока, и смеялся хрипловатым басом, крутил туда-сюда короткой бородой.
       - Ладно - вы двое недомыслей, но я-то - старый тупой ящер! Я должен был догадаться еще три дня назад... три месяца назад! Ну как же я... Уж и не знаю, кому жертвы слать, у какого бога глупость свою замаливать... Экий красавец, ну надо же...
       Лин недоуменно посмотрел туда, куда показал Снег, на задние лапы Гвоздика... Не лапы, а хвост! Шишка на хвосте лопнула! Ур-рааа! Гвоздик!..
       И Гвоздик вытаращил глаза на чудо: был себе хвост как хвост, а вдруг на конце его, вместо шишки - еще одна голова охи-охи! Да, голова, с ушками, с круглыми глазками, с оскаленной пастью... Только маленькая, с небольшой клубень горной хохлатки размером! А желтенькая кожица от лопнувшей шишки так и болтается, словно клочья игрушечного воротника, под маленькой головкой. Гвоздик помахал хвостом - маленькая голова неуверенно пискнула... Шершавым языком потянулся, слизнул кожаные обрывки, погладил им вторую маленькую головку... А та опять пискнула...
       - Так, Лин. Подъем. Обеспечь животное водой, достань из погреба кусок мяса с мозговой костью, чтобы ему было что грызть, чтобы не скучал... и пойдем в деревню, за хлебом, за одеждой...
       - А... А он с нами не пойдет, разве?
       - Куда ему идти, когда он болел и все еще нездоров? Воды побольше налей, вот и хватит. Не волнуйся, насколько я понимаю в обычаях зверей охи-охи... Главное дело, знал ведь, читал ведь... Как ветром из меня выдуло в самое нужное-то время... Короче говоря, он сегодня в нас с тобой не нуждается, ему необходимо освоиться с новым приобретением. Дня как раз будет довольно. Вот увидишь, он за нами даже и не попытается бежать.
       И Снег, как обычно, угадал: Гвоздик неуверенно помахал оглавленным своим хвостом, виновато лизнул Лина в подставленный нос... и вернулся к себе на кошму.
       - Гвоздик, мы к вечеру вернемся, не скучай!
       - И дом пусть охраняет... Что значит - "не скучай"?.. Разбаловал животное. Заклинания привратные проверил? И на внутреннем выходе? Тогда вперед!
       Лин и Снег отмахали не менее десяти "долгих локтей" расстояния, в каждом из которых, как известно, помещается по тысяче обычных локтей, прежде чем Лин решился куснуть:
       - Почему это я разбаловал? А ты же первый сказал: "Чтобы ему не скучно было"? Ну, когда объяснил, что я должен дать ему кусок мяса именно с костью, чтобы Гвоздику...
       - Я был не прав. Достаточно тебе этого объяснения?
       Лин устыдился такого быстрого покаяния взрослого умного человека перед ним, мальчишкой, и смешался. Впрочем, ненадолго, любопытство повело его дальше:
       - Да, понятно. А вот еще вопрос...
       - Хоть два.
       - А он себя видит... Не знаю как сказать... Охи-охи видят себя маленькой головой тоже?
       - Не понял вопроса. Если маленькая голова не спит и озирает окрестности, значит и собственное тело видит.
       - Это понятно, что видит. Но... он может... Гвоздик может смотреть на себя поочередно с двух сторон... одним и тем же сознанием? Понимаешь? Или я опять...
       - Кажется, понимаю. Нет, твой вопрос никакая не чушь, и даже занимателен. Но - я не знаю на него ответа, у нас же с тобой по одной голове. И никогда не узнаем, а только можем догадываться. Скорее всего - не совсем одинаково, это тебе не глаза - левый и правый. В случае с маленькой головой - как бы через толмача.
       - Как это?
       - Погоди, думаю... Вроде бы, надумал. Смотри: ты берешь - и палец руки прижимаешь к пальцу ноги. Ну-ка... Разуваемся.
       Лин и Снег присели на ближайший валун и сняли с себя башмаки: Лин с левой ноги, а Снег с правой. Дорога пролегала по безопасным местам, хищники в окрестностях - редкость, да путники сразу бы их почуяли... Но оружие всегда под рукой у обоих: у Лина два ножа на поясе в ножнах, у Снега меч за спиной и посох в руках. Посох такой, что ему и шайки разбойников мало будет... если конечно, его Снег в руки возьмет... Но дорога чиста и приветлива, поэтому Снег и Лин беспрепятственно ставят опыты.
       - Пальцем руки... тычешь в большой палец ноги... Или в подошву, особой разницы нет. Но лучше палец в палец. Вот так... - Снег коснулся указательным пальцем руки пальца на ноге, потом потыкал в разные места подошвы, снова в палец ноги, один, другой... Лин повторял за ним, не вполне понимая, зачем он это делает...
       - Сейчас поймешь. Ты своим сознанием с обеих сторон чувствовал прикосновения?
       - Как это?.. Ну, да. Рукой чувствовал ногу, а ногой - руку.
       - Причем - одновременно, так ведь? Но разве это были одинаковые по силе ощущения? Или, все-таки, одни из них были главнее других?
       Лин задумался и вновь принялся пробовать, трогать пальцем палец.
       - Нет. Те прикосновения, что я рукой чувствовал - главнее.
       - Вот и у Гвоздика, с его головами, примерно так же: видеть-то он видит обеими, но главное зрение - в большой голове хранится. Думаю, что мы с тобой правильно сию загадку разгадали.
       - А если взяться руки меж собою сравнивать - какая главнее? А если пальцы на одной руке? Снег, а если пальцем язык потрогать - что главнее?
       - Не пробовал еще размышлять, не знаю. Предположу, что также имеется разница, у каждого своя. Есть люди, у которых левая рука сильнее правой. А у менял, которые всю жизнь монеты щупают, главные пальцы - большой и указательный. У слепых - вообще руки как глаза, они только ими видят... Я тоже очень многого не знаю, тоже задаю сам себе вопросы и задачи, а потом пытаюсь на них ответить. Однако жизнь человеческая слишком коротка, слишком мимолетна, чтобы в одиночку ответить на все ее вопросы и загадки, поэтому одни люди делятся с другими людьми накопленными знаниями, и делают это посредством речи, личного примера и книг. Книги помогают одному человеку приобрести опыт очень многих жизней. Звери лишены такой возможности, но и они обучают друг друга. Помнишь, как мы разбирали следы, когда волки волчат учили охотиться, добычу рвать?
       - Помню.
       - Так в природе богами заложено: старшие учат младших.
       - А если они неправильно научат? Или младшие неправильно научатся?
       - И такое случается. Тогда происходит неизбежное: несчастные наследники утрачивают все ранее накопленное их предками. Звери изгоняются из привычных им угодий, люди нищают, попадают в рабство, или погибают... Государства рушатся.
       - Но это же несправедливо! Его другие не так научили, а он отвечай!
       - По-твоему, справедливее было бы, если бы никто не отвечал за свой род? Чтобы олень говорил волку-неумехе: ты, брат, не учен охоте, но очень уж голодно подвываешь, на, на, кусай меня в горло, кушай на здоровье?
       Лин засмеялся и запрыгал на одной ноге: это была очень короткая, но смешная сказка! "На, волк, кусай меня!"
       - С какой целью ты размахиваешь башмаком? Лишний стал?
       - Нет, я просто... Сейчас надену.
       - В основе всей нашей жизни, от муравья до тургуна, от молнии до горы, лежит важнейшее и справедливейшее из всех правил, и я тебе о нем уже говорил: право силы! Оно многообразно, подчас и хитро упрятано, почти невидимо, но - всегда наличествует. Скажем, родился в рабской семье богатырь, а в господской - хиляк. И вот растут они, растут, живут они, живут, состарились и умерли: богатырь как прожил всю жизнь рабом, так и умер, а слабак то же самое - господином. И где тут сила, где тут справедливость?
       - Да, где? Сильный бы подошел, да как дал бы тому... Чтобы наповал...
       - Но не дал! В чем причина? Их тысяча может быть: сильный глуп, а слабый умен, сильный с рождения связан клятвой верности, у слабого вооруженная защита из сильных... Или, что тоже бывает, обоих устраивает существующее положение вещей... Но в любом случае, возьмись мы распутывать клубок причин и условий - обязательно увидим торжество силы, сиречь - торжество справедливости.
       - Здорово! Я тоже хочу все знать, как ты!
       - Я далеко не все знаю, увы и увы. Погоди, ты же воином стать мечтал?
       - И воином хочу. Но еще больше - ученым, как ты!
       - Какой из меня ученый? Отшельник-недоучка, вот и все. Обулся? Дальше пошли, путь долог впереди. И еще о справедливости. Бегут двое сильных, у них соревнование: кто быстрее пробежит намеченный путь? Силы у них примерно равны. Но тут на дороге крот копал ямку, и один из бегунов споткнулся. Споткнулся, упал, подвернул ногу - одним словом, победил другой. Он что - сильнее, коли победил? Или это крот ему помог? Что считаешь?
       - Крот - маленький и слепой, сам он не может решить, кому помогать. Быть может, богиня дорог Луа его подослала, чтобы помочь одному против другого. Стало быть, он сильнее, раз богиня за него стоит.
       - Оно да, казалось бы... Но нет смысла каждый раз приплетать крота к богине. Разумнее было бы посчитать, что сработала случайность. Но если бы случайность помогла другому, а не первому - все равно получилось бы равно справедливо, изначально ведь - оба они сильны и старательны. А по итогу - опять победила справедливость. Единственный недостаток ее - что не всегда она улыбается нам, а бывает, что и нашим противникам. Справедливость беспристрастна. Иногда сие замечательно, а иногда печально.
       - Погоди, Снег, ты ведь начал про силу, а закончил словами про справедливость.
       - Так ведь я к этому и веду: сила и справедливость - суть одно и то же. И лучше, выгоднее, достойнее - всегда быть на стороне справедливости.
       - Да? А если другая сторона победит? Разгромит нашу сторону, пересилит нашу силу? Они останутся правы?
       - Эх... есть еще внутренняя сила и правота, которая бывает важнее внешней... Тут такие дебри начинаются... Еще сто раз обговорим, на примерах и просто в вольных словесных рассуждениях. Теперь о твоей силе. Покажи мне круговерть.
       Лин кивнул и приготовился колдовать. Сначала он хотел произнести заклинания на ходу, да все никак не мог сосредоточиться должным образом, пришлось остановиться. Остановился и Снег, встал чуть сзади, чтобы не мешать. Все имело значение: не так повернул ладонь к ладони, взял голос тоном выше нужного, ошибся в одной букве - и один пшик вместо заклинания... Поэтому, для ровного уверенного успеха, необходимо постоянно упражняться...
       Шрлшлоррр!
       В десяти локтях перед путниками взметнулся маленький смерч и стал послушно подбирать в свою круговерть мелкий дорожный сор, травинки, зазевавшихся насекомых. Он уже заметно потемнел от проглоченного и подрос, стал высотою в четыре локтя и толщиною в пядь.
       - Выращивай теперь.
       Лин опять кивнул и напрягся. Но у него ничего не получалось: смерч никуда не исчезал, однако и расти не желал. Вдруг из придорожной канавы с ревом вырвался мутно-желтый ветровой столб, кустарник по бокам его мгновенно потерял всю листву, голые ветки ломались одна за другой... Прошло всего несколько мгновений, а второй смерч был уже в два обхвата толщиной и локтей двадцати в высоту. Лин попятился, испуганно ухватился за шапку, чтобы и ее не втянуло в вихреворот, но тем самым ослабил внимание к своему маленькому смерчу и тот мгновенно был поглощен большим. Большой смерч довольно взревел напоследок и осыпался неопрятной грудой мусора туда же, где и был рожден, в канаву.
       - Я, когда в ударе, могу такой создать, что он начинает жить отдельно от меня, настоящим смерчем становится, таким, что ящерную корову поднимет и отшвырнет. И у тебя должно получаться ничем не хуже моего. Но для этого надобно верить в себя, в свои силы. Верить, но не доверять им всецело, а постоянно подкреплять их знаниями, упражнениями, образом мыслей...
       - Как это - образом мыслей?
       - Когда ты в настроении - ты лучше кидаешь нож, чем когда расстроен. А, Лин?
       - Да, верно.
       - И у меня то же. Но задача в том, чтобы ты, когда понадобится, мог бы рождать в себе нужное настроение и убирать ненужное. До конца такое - никогда не воспитать, а стараться все-таки необходимо.
       До деревни оставалось еще шагать и шагать. Охотиться на живность - нет никакого смысла, протухнет все на жаре, а вот редкие травы и корешки углядеть... Лин с каждым разом, с каждым походом, становится все зорче и чутьистее на природу, но Снег почти всегда его в этом опережает. Снег утверждает, что в этом нет никакого колдовства, а только лишь и опыт и способность дольше держать внимание собранным в одну точку. Да, это верно: когда с ними Гвоздик путешествует, Лин постоянно отвлекается на игры с ним и баловство, и с треском проигрывает Снегу в травяных сборах. А ведь, казалось бы, непревзойденный нюхальщик Гвоздик должен бы был ему, Лину, перевес обеспечить. Да, без Гвоздика явно чего-то не хватает в походе... Но - тоже здорово так идти и идти, дышать, смеяться, разговаривать и ставить опыты... Потом необходимые покупки, потом ненадолго в гости к кузнецу, приятелю Снега, потом лечебные советы деревенским, в основном бабам... Лину все любопытно. Потом дорога домой, которая, за важными разговорами, и не дорога вовсе, а полдороги, даже четверть дороги. А там и Гвоздик со своей новой головою. Это значит, что растет Гвоздик и скоро станет взрослым. И Лин вырастет, и будет все-все на свете знать и уметь! Как Снег.
       - Гвоздик... Да-а, да, а ведь ты тоже Гвоздик, маленький, крохотный Гвоздик... Ой!
       Гвоздик лежит на спине, подставив тугое пузо под почесывания, притворяется, что дремлет, а сам наблюдает вприщур за Лином. Вот Лин протягивает ладошку, чтобы погладить маленькую голову охи-охи, но та вдруг разевает крохотную черную пасть и вцепляется в указательный палец! Лин ойкает, но ему не больно, просто он вскрикивает от неожиданности, а маленькая голова вовремя понимает, что перед ним никакой не враг, но друг, даже больше чем друг... Маленькая голова не умеет облизывать, не умеет урчать со смыслом, она только чувствовать может и чувствует: кругом все свои, здесь тепло, сытно и безопасно. Зубки можно разжать и палец отпустить... Эх, хорошо на свете!
      
       Г Л А В А 9
      
       Вороную кобылу - это Мотона так предложила, и всем очень понравилось - нарекли нежным именем Черника, и она уже третий год живет в семье отшельника Снега... Хотя, какой из него теперь отшельник, если в доме его часто ночует Мотона, которая меньше, чем жена или наложница, но больше, чем простая служанка, если пять лет уже, шестой, живет в этом же доме-пещере его нечаянный воспитанник, мальчик по имени Лин, а при нем здоровенный, зубастый и свирепый охи-охи Гвоздик, и теперь вот стремительная и легкомысленная вороная лошадь... Черника, так же как и Гвоздик, состоит в свите юного Лина, это его лошадь, Снег ее только объезжал, к седлу и узде приучал.
       Лин и Мотона - свободные люди, не рабы, но покидать Снега не собираются, впрочем, и Чернике с Гвоздиком не представить своего существования без мальчика Лина, вместе им сытно, дружно, весело и занимательно. Однако он уже не мальчик, а юноша, ему около шестнадцати лет, или весен, если считать годы по предпочтениям Снега, а согласно законам Империи, он взрослый и самостоятельный человек с пятнадцати лет. Молодую кобылу, почти жеребенка, привел Снег: он сам придирчиво и долго выбирал ее в конюшнях господина Олекина и заплатил немалую цену.
       Зачем, если сам он убежденный пешеход? Так ведь о том и речь: не для себя брал, для воспитанника. Потому что современный молодой человек обязан уметь держаться в седле, и уметь хорошо, если только он не раздумал еще стать странником и воином... Конечно, Лин не раздумал! Как раз ныне он в походе: движется на север, к теплому морю, в первое свое самостоятельное путешествие!
       Сроку на все приключение, с прямой и обратной дорогой, Снег определил ему в полный лунный месяц, он новолуния до новолуния, снабдил деньгами и полезными советами, дал два мощных оберега на кисти рук, и один надежный амулет в виде нашейной цепочки. Сам же Снег, если верить его словам, только рад спровадить прочь из пещеры всю эту шумную шалопайскую ораву, хотя бы на месяц, ибо он озарен вновь прихлынувшими замыслами для своего трактата, и ему потребна тишина, чтобы мысли свои без потерь перенести на пергамент. А трактат велик и тяжек от обилия глубоких и мудрых рассуждений, и называется он "Войны людские". Лин однажды днем, тайком, сподобился заглянуть в рукописи учителя - ничего удивительнее он не читал в своей жизни, хотя и не всегда просто понять сказанное. Только трактат вовсе не о битвах и сражениях, что человеки ведут против ближних и дальних своих с помощью оружия и магии, а совсем о других войнах, о тех, где человек противустоит самому себе, и страстям своим, и годам своим, и грехам своим, и порокам... Часть из премудростей, составляющих сей трактат, Лин слышал множество раз в устной форме, ибо наставник не раздваивается: не пытается научить тому, во что сам не верит и сам не исповедует.
       Герба нет на одежде и упряжи, вот что плохо... Этак встречные и попутные подумают, что перед ними не рыцарь, не воин в черной рубашке, не паладин одной из богинь, а обыкновенный вооруженный простолюдин, верхами... Эх... и будут правы. Что ж, не герб человека красит, и не герб в бою оружие; Лин достоин уважения и готов любому дать это почувствовать. И все же дороги он выбрал окраинные, малолюдные, на таких не придется ни перед кем ломать свою гордость... А кроме того, Лин побаивается пока самостоятельно вести дела с посторонними, ведь всего опыта общения у него, считай, только Снег да Мотона. Честно сказать, путь по карте они вдвоем со Снегом прокладывали, у Снега имеются подробные карты этой местности и многих других. Откуда они, зачем ему?.. Путь получился кружной, неспешный...
       Впереди, конечно же, Гвоздик, ему во всем приходится наглядно показывать Чернике, что именно он вожак и кормчий на этом пути, в то время как Лин... ну, что Лин... Лин просто хозяин и человеческий бог, он - над стаей, а в стае главный - Гвоздик! Были времена, когда большелапый и лопоухий щенок Гвоздик путался, пища, в ногах у могучего коня Сивки, а тот фыркал возмущенно, однако очень бережно переступал копытами, чтобы не задеть малыша... А теперь кобыла Черничка и думать не смеет - фыркнуть на Гвоздика!.. Нет, она конечно фыркает и не слушается его, но это только если хозяин рядом с нею, а вот когда они одни... и не играют... Впрочем, это бывает редко... Но зато когда доходит до нешуточного дела, вот тогда все становится на свои места... Позавчера на привале, прямо среди белого дня, набежали на их стоянку враги: банда из трех голоднющих церапторов. Пока Лин глаза продирал после обеденного сна, да пока Черника ржала и копытами по воздуху сучила, Гвоздик почти пополам порвал одного, задавил другого... Третий, правда, сбежать успел, церапторы очень прыткие бывают, когда от смерти спасаются... Гвоздик и его бы не упустил, да с теми двумя пришлось повозиться... И стоянку без присмотра не оставишь... Помни, Черника, знай - кто кого пасет и защищает.
       Гвоздик бежит впереди, толстыми лапами пыль взбивает, росту в нем два локтя и два пальца в холке, или, как шутит Снег, три локтя без восемнадцати пальцев, а в длину он - хвоста не считая - четыре локтя с пальцем. В Лине же, как и в Снеге, четыре локтя без двух пальцев, поэтому, когда Гвоздик становится на задние лапы, а передние кладет им на плечи, он смотрит на них как бы сверху... И облизывать Лина так удобнее... Старшего вожака Снега, несмотря на удобство позиции, Гвоздик не облизывает, робеет... А Лина можно, Лин хоть и главный хозяин, зато - очень добрый! За эту доброту его даже маленькая голова любит и ни разу, ни единого разочка, не укусила, единственного из всех обитателей пещеры. Снега - и то однажды цапнула. Снег, подзуживаемый многажды пострадавшей Мотоной, не раз в сердцах обещал оторвать эту голову вместе с хвостом, да вот не отрывал пока еще.. А Мотона отходчивая: сейчас кричит-кричит, а потом не выдержит умильных Гвоздиковых взоров и подсунет ему тайком ломтик или кусочек из будущего обеда... Если это заметит Лин - так сяк, терпимо, если же Снег - всем доверху достается, правому и виноватому: этой - за то, что потакает и балует, зверя портит, этому - за то, что бесстыже попрошайничает, а тому... - пусть поменьше витает в облаках, а построже воспитывает свое обнаглевшее стадо! Распустил, п-понимаешь...
       - Чери... А, Чери? Я тебя стреножить не буду, но и ты не убегай далеко, понятно?
       Чернике все хорошо понятно, да как тут не увлечься: листик за листиком, травинка за травинкой, стебелек за стебельком... И не заметишь, как...
       - Э, нет. Ничего-то ты, голубушка, не хочешь понимать. Извини, но задние мы тебе подпутаем... Погоди, погоди... Чери, дай сюда ногу, дай... покажи копыто... Ну, во-от, отдохнули, называется...
       Подкова на правом заднем копыте сидит неплотно, в любой миг может оторваться.
       - Все проверил? Упряжь, лук, седло, подковы...
       - Да, Снег, вроде бы все...
       Вот оно, это "вроде бы": один нетвердо вбитый гвоздь вылетел. Лин представил себе - случись такое при Снеге... и покраснел. Ну почему он такой безалаберный! Теперь самому подковывать. Ничего, огрех невелик, и перековать - на один гвоздь - Лин сумеет, даже в походе, благо есть нужное железо, а молоток воину заменит обушок секиры...
       - Стой, Черника и терпи, р-раз... И еще!.. И все... И последний...
       Пора двигаться дальше. Чем ближе к северу, к морю, тем сердцу беспокойнее. Ранняя южная весна за двенадцать дней пути превратилась в раннее северное лето, все еще свежее по ночам, но теплое круглый день, с утра и до вечера. Изменилась и природа. Опять папоротники вокруг и хвощи, то и дело глаза и нос обнаруживают следы пребывания травоядных ящеров, навоз от них иначе пахнет, нежели от "молочного" зверья... Лин с замиранием сердца думает иногда: что будет, если им попадутся собратья Гвоздика по крови, звери охи-охи? Признают ли за своего, или нападут? А если нападут - кто окажется сильнее? И если признают - не сманят ли за собою Гвоздика? Но тот не ведает опасений хозяина и друга. Гвоздик всегда бодр, весел, готов к еде и охоте. И к драке, если повезет. Весу в Гвоздике почти сорок весовых пядей, вдвое больше, чем Лин весит, поэтому удар-прыжок Гвоздика выдерживает не каждый лось, а уж когда клыки и когти в ход идут... Лесные медведи гораздо мельче горных, однако и луговой, и лесной медведь - грозный противник! Прошлой осенью, ровно полгода назад, у реки, Гвоздик схватился с разъяренным лесным, пока Снег с Лином не подоспели на помощь, и держался весьма достойно. Против вооруженных людей, когда их много, и сам тургун не устоит, но им втроем тоже тогда победа не сразу далась, а весу в том медведе оказалось более ста весовых пядей. Мясо медведей странноватое на вкус, его надо уметь вымачивать, но тому же Гвоздику про запас - вполне сгодится. А вот шкуру безнадежно попортили...
       Лин уже сам за собой заметил, что с делом и без дела привстает на стременах, шею тянет в сторону севера: вот-вот море, кажется, нос уже чует соленость ветерка... А море обмануло, выскочило неожиданно! Только что ехали они утоптанной тропинкой, среди самшитовой поросли, решили обогнуть по ровной дуге встретившийся каменистый и ухабистый холм, вместо того чтобы на него взбираться, подвергая опасности Черничкины ноги... Сто-двести локтей верхами - не крюк... цок-цок, ток-ток... теплынь. Как вдруг все сразу распахнулось и сладким ужасом навалилось: морской ветерок, шум прибоя и разноцветный простор! Небо синее, глубокое, под ним вода океанская, вдалеке темная, почти серая, а внизу у берега - лоскутьями: синими, голубыми, зелеными... Темные камни и белые змеи пены вокруг них... Серой мошкарой вьются над далеким прибоем птеры-поморники. Океан! Ура-а! Лин задрожал: память детства окунула его в далекое прошлое, когда он был маленьким ребенком, ростом - нынешнему Гвоздику по холку, а сам Гвоздик - крохотным щенком.
       - Гвоздик, Гвоздик, помнишь? А? Море...
       Нет, Гвоздик, похоже, не помнил, но это не мешало ему в две головы радоваться вместе с хозяином. Вот он подпрыгнул, пытаясь в могучем прыжке дотянуться до пролетающего птера, но тот лишь ответил насмешливым карканьем и полетел дальше.
       - Я же запретил тебе охотиться без команды, неслух. В следующий раз уши надеру, не пожалею! Вот навернешься в овраг, тогда узнаешь как прыгать где ни попадя... Бери лучше пример с Черники, Черника у нас молодец, смышленая, опрятная, осторожная, серьезная.
       Черничка захихикала на свой лошадиный манер и тотчас же попыталась споткнуться...
       Эх, сегодня бы скакать и скакать во весь мах, и тогда к вечеру можно было бы успеть добраться до трактира "Побережье", который и был целью всего путешествия... Так уж захотелось Лину увидеть родные места, где прошла первая часть детских его зим и весен... Узнают ли они его?.. А он их?.. Может, спуститься к берегу, да искупаться? Нет, и еще раз нет! Наметил он себе: первый раз искупаться не с "трактирного" берега, значит, именно это и будет. Как Снег пишет в своем свитке: "Принять положенное, вкусить заслуженное, постичь доступное и мечтать о невозможном!" Он будет вкушать заслуженное на том берегу, где он плавать учился, и никаких послаблений!
       - Всем привал. Чери, тебе, крошка, обед из двух блюд: вот остатки овса в торбочку, а когда смолотишь - мы торбочку уберем и пошлем тебя на травку. Расседлываем... А ты, чудовище, постарайся хотя бы на солнцепеке побыть смирным и серьезным. На тебе, грызи, урчи... Да, друзья мои, да... Вам обоим - из лужицы, и никак иначе, та вода морская - очень уж солона, не сможете вы ее пить. А мою - я не дам. Во-первых, вам ее мало будет, а во-вторых, приличные люди из луж не пьют, разве когда жажда настигнет.
       Лин проворно собрал по кустам охапку некрупного сушняка, выбрал место для будущего костра. Жара, не жара - огонь обязателен. Проковырять кинжалом дырки для рогулек под поперечину, чтобы было на чем воду вскипятить - это дело пустяковое и быстрое, возжечь пламя - еще проще. Лин воровато оглянулся... и рассмеялся: за две недели все не привыкнуть, что Снег далеко, что некому корить да стыдить, тем более что он уже - взрослый!.. Лин свел ладони вместе, задержал дыхание и резко, с выдохом, вывернул ладони в сторону хвороста. Хлопок! - и огонь уже вовсю лижет высохшие до каменного звона веточки. Снег не одобряет Лина за то, что тот ленится делать простую человеческую работу без помощи мелких магических приспособлений, а Лин считает, что в Снеге говорит... не косность, конечно же, но... возраст... приверженность старому обычаю... Заклинание огня в быту ничем не хуже кремня и трута, даже быстрее, да и сил почти никаких не отнимает. Сам же учил, что вечными бывают только перемены. Сейчас они отдохнут, спокойно жару переждут, потом до заката еще небольшой переход совершат, потом вечерний привал и сон, с утра уже - в дорогу, чтобы к полудню им на месте быть! Зиэль тогда с запада пришел, а они встречным путем, сначала с юга к северу, а потом поперек: с востока на запад.
       О, как хотелось Лину затянуть песню о солдате, идущем с войны, голосом хриплым и небрежным, так, чтобы трактирные обитатели издалека услышали: воин приближается, слегка усталый, голодный и веселый, весь в пыли, могучий, обвешанный оружием с головы до ног... Нельзя, он же не воин еще. Да, не воин: учебные бои со Снегом - не в счет, стычка с двумя разбойниками на зимней охоте - также не в счет, потому что одного мгновенно задрал Гвоздик, а с другим тоже оказалось запросто справиться, он и топор-то как следует в руках держать не умел... Снег решительно против, чтобы Лин поступал в наемники, и Лина это огорчает, ибо у него и в мыслях нет - ослушаться наставника... Но тогда - что?.. Молодость не вечна, он должен успеть свершить что-то своими силами... Вот эта ель, вот этот камень! Когда-то, будучи совсем маленьким мальчиком, он приходил сюда, к "границе своих владений", и мечтал... буйно, о многом... Лин шмыгнул носом, смущенный тем, что эти наивные глупые мечтания принадлежали ему самому, и хотя никто не слышит его мыслей и воспоминаний. Теперь-то он взрослый и опытный! Вот, если бы удалось встретить в пути, хотя бы здесь, у камня, раненого рыцаря, и помочь ему... лучше всего в бою... И он бы оказался не просто рыцарем, а... Его Величеством, тайно путешествующим по своим бескрайним владениям... И тогда Его Величество взял бы его к себе на службу и посвятил бы в рыцари! Пусть не сразу... Или хотя бы - пусть не Император - пусть Главнокомандующий имперскими войсками... И он бы взял его к себе в оруженосцы, а через несколько битв - посвятил бы в рыцари... И тогда бы он стал странствующим рыцарем, и разыскал бы Уфину... где угодно... в Шихане, в Океании, на краю света...
       - Гвоздик... Спаси тебя боги, если ты попытаешься не то, что прыгнуть - хотя бы поглядеть в сторону чужих уток и свиней... Я не шучу!
       Маленькая голова на конце хвоста шустро закачалась из сторону в сторону и высунула крохотный язык: все в порядке, дорогой хозяин! Мы будем тихие-претихие, скромные-прескромные, смирные-пресмирные... Но веселые.
       - Ну, смотри... - Лин приподнял повыше брови и почти сразу же нашел в памяти подходящую к случаю строку из любимого рыцарского романа: "Я тебе вверяю большее, нежели мою жизнь, а именно - рыцарскую честь!" Не подведи же меня, дракошко двуглавое, не опозорь перед обществом.
       Общество в трактире "Побережье" оказалось невелико: четверо человек трактирной обслуги, две семьи постояльцев - две бездетные пары, заночевавшие в трактире по пути на восток, да молчаливый прохожий средних лет, по виду и повадкам либо мытарь, либо приказчик купеческого дома. Одинокий путник уже расплачивался с хозяином за съеденное и выспанное, он только ощупал внимательным взором новых гостей, особо задержался на охи-охи, но вступать в разговор не стал, так и пошел прочь со двора, ведя в поводу мула с небольшой поклажей.
       - Чего изволите, юный господин? Обед, кров, кубок вина для утоления жажды, пищу для ваших... Н-не бросится?..
       - Пообедаю, пожалуй. И отдохну немножко, так что приготовьте мне комнату. Может, и переночую. Он не тронет, я ему приказал. Если нашалит чего - я уплачу, но ручаюсь, что хлопот он вам не доставит, ни он, ни мы с Черникой.
       - Как будет вам угодно, молодой господин! Позволено ли будет спросить - далеко ли путь держите?
       Лин замялся: мало того, что нет у него опыта общения с посторонними людьми, так он еще и врать не умеет. Мотону обманывать скучно, очень уж проста и доверчива... и добра... он ведь не Гвоздик, чтобы этим пользоваться... А Снега обхитрить... Трудно, хотя и можно, да вот только стыд потом глаза ест не хуже дыма, вне зависимости от того - вскрылся обман, либо успешным удался...
       - Нет, я тут... неподалеку встречу назначал, а теперь пора в обратный путь, вот я и подумал отдохнуть, да помыться, да искупаться... Переночую, пожалуй. Я решил.
       - И совершенно верно решили! Лучшей утки на вертеле вы не пробовали в своей жизни, уж я вас уверяю! Нюха, прими коня у господина! А винца? Беленькое, холодненькое...
       - Вода есть? Молоко скисшее?
       - И то, и другое. Прикажете подать?
       - Да, сюда, прямо на улицу, под зонтик. И себе налейте стаканчик вашего самого лучшего вина, если вы не против беседы, конечно?
       - Безусловно! Я молнией, туда и обратно! Бегу... И... уточку прикажете?
       - Прикажу. А пока рыбца. Маленького. И водички с ледника.
       Как ни летал хозяин молнией, готовя для гостя холодное скисшее молоко и рыбца, однако Лин успел за это время расседлать Чернику, дать наставления трактирному служке и наперед, для устойчивой памяти, натрепать как следует чешуйчатое ухо.
       - Смотри у меня... рассержусь.
       Вроде бы проникся Гвоздик, но пасть все равно легкомысленно распахнута от уха до уха. Каждый клык - в мизинец. Непривычных, мирных людей это несколько пугает, но уж тут ничего не поделаешь: если Гвоздику и улыбаться запретить - что это будет за жизнь у бедного зайчика?
       Лин сидел в тени зонтика и покорно пил теплое, отвратительное на вкус, свернувшееся молоко. Зиэль мигом бы надел кувшин со всем содержимым на голову трактирщику, но Лину эта грубость претила, он не мог себя заставить даже выговор сделать хозяину... У, морда плутовская!.. Но это не Мусиль, увы. Лин одновременно испытывал облегчение от несостоявшейся встречи со своим бывшим хозяином и сожаление, что все в его прошлом пристанище поменялось... Никого из прежних: ни Мусиля, ни Уму...
       Хозяин трактира, преувеличенно почтительно примостившийся на табуретке напротив Лина, поведал, что они с женой купили трактир четыре года назад, а прежний хозяин - "да, точно, кругленький такой, с лысиной..." - ушел в город, вместе со стариком, его родственником. И еще он сообщил, что никакой такой старухи служанки не было, и что глухонемого слугу задавило кипарисом позапрошлой осенью... "Во-он там, за дорогой..."
       Вот оно что...
       - Наверное... Видать, те, кто мне рассказывал - давно здесь гостили, при прежнем трактирщике еще. Как нафы, не беспокоят?
       - Нафы??? В наших краях о них и не слыхивали никогда. Я вас уверяю! Но колодцы чистые, вода свежая. Значит, живут как-то.
       Нет, по-другому представлял Лин свою побывку здесь, в трактире "Побережье"... Куда теперь подарки девать? Луню - новый нож на кухню, Мошке - мягкий кожаный кошелек с серебряной мелочью, Уму - шапку... А Мусилю - нарочно ничего! Обойдется! Вернее, обошелся бы без подарка... теперь уж так придется раздать, кому ни попадя, не с собой же обратно везти...
       - Уберите эту дрянь, не могу ее пить больше. Я воду спрашивал. Вода у вас тоже теплая?
       Хозяин заверил, что вода у него чистая и холодная и что он именно для молодого господина поставил дополнительный запасец на ледник... А к завтрему и молоко подкиснет свежее, неиспорченное.
       - Хорошо. Так, где утка-то?
       - Готовится. Уже готовится, но надобно время, чтобы она потомилась и дошла до полного своего вкуса... Может, изволите пока прилечь, комната прибрана? А... песик... с вами будет ночевать или на дворе? Я к чему: ну, мало ли, во дворе по ночному делу кто из слуг, или мы с женой...
       - У меня в комнате будет ночевать, только он не песик, а охи-охи.
       - Да уж видно... Ох, и красавец! И жрет, небось, много?
       - Меньше, чем тургун. Я пойду пока на бережок, там, на песочке посижу.
       Хозяин охотно захехекал шутке нового приезжего - сразу видно по манере держаться, что из переодетых благородных, наверняка на свидание ездил с какой-нибудь... Из молодых, да ранний. Но только с этаким-то чудищем у стремени разве укроешься от глаз людских? Выследят все кому ни лень, и собственные родители, и родственники его дамы... Но это их дела, господские, простым людям чуждые, совсем не нужные.
       - Так я вам креслице и зонтик сейчас переставлю. А откуда вы знаете, что в той стороне песчаный, а не каменный бережок?
       - Догадался. Переставляй, а я пока в конюшню загляну, как там Черника моя устроена?
       Хозяин убежал с нетронутой кружкой вина в руках: вино обратно в кувшин, а счет за него - в общий счет, так уж полагается у рачительных хозяев.
       Доспехи у Лина весьма надежные, но простенькие: кожаная сплошная рубашка с широким воротом, с вшитыми в нее металлическими бляхами, легкий шлем, который прямо на шапку надевается. Боевой стрелы, секиры и меча такой не отразит, но случайный удар по голове - смягчит, а то и вовсе погасит. Легкий походный лук, небольшая секира... Все для необременительного и относительно безопасного путешествия, но вот меч - настоящий, полновесный, подобранный Лину по руке. Этим мечом Лин с одинаковой ловкостью разрубает летящий дубовый лист и пополам перерубает тушку небольшого оленя. Нет. То есть, да: пояс с ножами он на себе оставит, а вся остальная сбруя пусть в комнате лежит: мирное же время, посреди Империи, забияк поблизости не видать, обе пары постояльцев - люди скромные и пожилые... Что же он будет как вьючный мул железо туда-сюда таскать?
       - Все, Гвоздишка, устроились, вот теперь можно к морю! Шагом, а не прыжками, шагом!
       Очень тепло на берегу, даже легкое марево струится от песка, но все-таки не знойно, это еще не лето в разгаре. Холодна, небось, водица морская для изнеженных местных жителей, но Лин пришел с дремучих югов, где все зиму лед по воде, где сугробы выше дома вырастают... ненадолго, правда... Конечно, он искупается, он не трус, а суровый и закаленный воин. Голышом, кого стесняться?
       Сказано - сделано: Лин проворно забежал в воду по плечи и окунулся, смыл с себя страх перед холодом... Ффуу-ух! Хорошо! Теперь можно и поплавать! Гвоздик, осторожнее...
       Но Гвоздик, вопреки опасениям Лина, не собирался давиться соленой влагой - только раз принял ее на язык и захлопнул пасть понадежнее. И маленькая голова на конце хвоста словно всегда знала, что делать: роток на замок, глаза прижмурены! Гвоздик великолепный пловец и ныряльщик, и соленая вода ничуть его не смутила.
       Радость - это радость, но и осторожность никто не отменял: Лин поплавал вдоль берега, на глубину уплывать не собираясь, мало ли... И все, и на берег, греться под солнышком, потом еще искупается. Да, вода, попавшая в рот и в нос - именно та самая вода, которую он запомнил с детства, океан - единственный на свете не изменился за эти бесконечные пять лет... Ого!.. Только что Лин подумал об акулах - как вот она, припожаловала, плавник меж волн движется. Далекий детский страх выпрыгнул из сердца, ледяным холодом сковал челюсти, непреодолимо хотелось отвернуться, чтобы не видеть в волнах зловещий черный треугольник... И к берегу-то как близко... Лин попробовал вытираться дальше, как ни в чем не бывало. Ничего, ничего, акула на песок не полезет... Незачем бояться... Гвоздик!!!
       Оказалось, все-таки, что и у охи-охи память долгая, не хуже, чем у людей: Гвоздик сначала прыгнул, а коротко взревел уже в полете. Четырнадцать локтей расстояния преодолел он в чудовищном прыжке и упал прямо на акулью спину. Взметнулся столб белых брызг, и вода забурлила, все в кровавых лентах... Сказано ведь старшими: душа воина в мече его, в секире его, в доблести его, в умении побеждать! Но одной доблести мало против акулы или волка, оружие надобно... А оружие в комнате лежит, ибо Лину лениво показалось - на себе таскать... ну а как же: наставник Снег далеко, Зиэль еще дальше, некому спрос предъявить за лень и глупость...
       Лин метнулся к одежде, выхватил швыряльные ножи с пояса, совершенно бестолковые здесь, и с ними наперевес бросился в воду: пусть он сам погибнет, за оплошность свою, но Гвоздика в беде не бросит... И уже по пояс в воду забежал Лин, вот прямо перед ним, в трех локтях, вынырнула оскаленная морда Гвоздика... и опять нырнула, и опять вынырнула, но уже вплотную. Когтистые лапы с размаху упали на плечи юноше, однако даже царапинки не оставили - успели втянуться когти. А язык - наоборот - выскочил из-за зубов и словно мокрым шершавым блином по щеке!
       - Гвоздик! - Лин попытался заглянуть туда, за спину охи-охи... Ничего не видно, только язык по глазам шлепает... И не отмахнуться, с ножами-то в руках. - Гвоздик! На берег, скорее, скорее...
       Гвоздик не против и на берег... Отсюда уже, с берега, взобравшись на прибрежный валун, чтобы четче видеть, рассмотрел Лин, что на прибрежном дне, в кровавой мути вяло шевелится истерзанное тело огромной рыбины... Если с поправкой на искажения в воде... локтей под десять длиною.
       - Стоять!
       На этот раз Гвоздик безошибочно прочуял всю мощь того, что творится в душе хозяина и ослушаться не посмел, хотя ему очень хотелось нырнуть за добычей и вытащить ее на берег. Ох, и глупый был враг!.. Но силищи невероятной...
       - Ну, дурачок ты у меня, дурачок... Неужели ты думаешь этакую тушу на берег вытянуть?
       Да, именно это и думал Гвоздик. Чего тут сложного: уперся во все четыре, прикусил покрепче - и тащи!
       - Угу. Ты бы еще медведя за собой волок... Утонешь по уши, таскавши - не в воде, так в песке. Эта акула, чтобы ты знал, ничуть не меньше медведя весит, просто она в воде легче кажется. Все, уходим, Гвоздик, не могу на это смотреть. Уходим!
       Море - это море. Пока ты в воде невредим бултыхаешься и сохраняешь при этом осторожность - оно ласковое, оно тебе друг. Но ты поранься, да еще испугайся при этом, покричи, побей руками и ногами по прозрачным волнам... Съедят без промедления. Наверняка в этой мути мелкие хищные рыбы уже клюют поверженного великана, а немного погодя и другие подтянутся, покрупнее. Вон треугольник... и еще один...
       Умны охи-охи, ничего не скажешь: только что Гвоздик скулил и рвался в воду, чтобы закончить начатое - уже успокоился, разве чешуя все еще дыбом вдоль хребта и маленькая голова грозно ощерена. Нет, в это бурлящее месиво, на чужие клыки в чужой среде обитания, Гвоздик не полезет, тут уж не игра...
       - И правильно, и пойдем. А наверху нас уточка ждет. Тебе тоже кое-что от нее перепадет. Остальное - ящерным мяском доложим. Любишь ящерное?
       Любит. Гвоздик всякое любит. Что... Что такое с хозяином?
       Лин остановился на мгновение и схватился левой рукою за грудь... в глазах потемнело... Нет, отпустило... Ой, как резануло внутри. Что это было? А, Гвоздик?.. Что это со мною было, не знаешь?.. - Гвоздик не знал, все что он мог, это преданно вилять хвостом и смотреть в глаза.
       Лин болел очень редко, в последний раз - еще ребенком, после злополучного нападения щуры, посланницы богини подземных вод Уманы. А с тех пор - ни разу. И вдруг одновременно хлестнуло по груди, по глазам, по горлу... Обереги и амулет - молчат, и сам он ничего такого внешнего не ощущает...
       - Что с вами, молодой господин? Не в море ли поранились? Может, на морского ежа наступили? Или акула, не дайте боги...
       - Нет, все в порядке. - Лин поднял повыше подбородок и улыбнулся. - Не ранен, не напуган, не отравлен... Солнцем голову припекло, вероятно. Подавай птицу. Готова утка?
       - Только что! В самый раз. Вам - утку, а...
       - Этому - требушины ящерной, на вес. Примерно, с ведро по объему. Смотрите, чтобы желчь не попала. И не забудьте камни из зобов вытряхнуть, я эти трактирные хитрости очень не люблю.
       - Что вы! И в мыслях не держали! - Хозяин с хозяйкой дружно закланялись, кивая друг другу, дескать - да, мол, совершенно не в их обычае обманывать постояльцев... Что поделать, кто-то сопляка в дорогу просветил, надоумил... Не вышло - и не надо, он и без этого хороший юноша, не привередливый и не жадный. Они и так свое возьмут. Но зверь у него - это да! С таким чудовищем и среди акул можно купаться! Однако - видели бы его родители!..
       К концу обеда странная немочь покинула тело без остатка: дышится легко, сил полно, в желудке приятная тяжесть... Глаза слипаются... Чернику проведать - и в комнату, вздремнуть до заката.
       Дрема до заката обернулась слабостью во сне и беспробудным сном до утра, так, что даже Гвоздик начал к рассвету подскуливать, на двор проситься... Пришлось Лину вставать спозаранку, но хозяин с хозяйкой и двое слуг, пожилые мужчина и женщина, еще раньше были на ногах и хлопотали по хозяйству. Так и должно быть, так и при Лине было: гости спят, а хозяева уже вовсю - и в птичнике, и в конюшне, и на кухне, и у колодца...
       - Мы уж вас не стали будить. Мой к дверям как ни подойдет - а вы, с позволения сказать, похрапываете себе, молодой господин, да так спокойно, что сразу слышно - от здоровья спите, не от болести. От вас храп идет, а ваш... Гвоздик - учует Кошуна, мужа моего Кошун зовут - учует и рычать, сначала тихонечко, а потом громче. Ну, мы, от греха подальше, и не стали вас будить к ужину.
       - И правильно сделали. Я уезжаю...
       - Ой, да что вы так ненадолго! У нас такие замечательные места, для охоты, для отдыха, вы только... Мы вам не угодили?!
       - Пора. Знаю, вижу, что приятные места, кухня отличная, во всем вы угодили, однако мне пора, дорогая хозяюшка. Пора, вот и все. Как вас зовут?
       - Нарина, с вашего позволения.
       - Нарина, я вчера грозился мыльню принять, но - сон меня сморил. Есть сейчас горячая вода?
       - Сколько угодно! Прикажете налить?
       - Да. Пока я вымоюсь, сварите мне кашки на молоке, покруче, чтобы комком на ложке висела. Умеете такую?
       - Покруче - так покруче, конечно сделаем, наука нехитрая! Кошун! Дорогой, где корыто, которое я вчера мыла? Корыто давай, вытаскивай его обратно, молодой господин торопится.
       Снег накрепко приучил Лина не бояться случайностей, но и не доверять им ни в коем случае! Лин был здоров - и вдруг заболел. Хворь, внезапно его скрутившая, совершенно ему незнакома, ни по признакам, ни по ощущениям. Это не отрава, не горячка, не ушиб головы... Амулет и обереги как молчали, так и молчат, но ведь - было! Беспомощной куклой провалялся он в постели полдня, вечер и ночь - почему? Встревоженный Лин уже не помышлял ни об охоте, ни о повторном знакомстве с дорогой, по которой он однажды ехал вместе с Зиэлем, нет, он гнал напрямик, домой. Быть может, его недомогание - случайный каприз тела, а может быть - и происки... чьи... Чьи происки? Ну... той же Уманы... Вчера замирилась, сегодня передумала, увидев, что бдительность усыплена...
       - Давай, давай, Черника, скачи, дорогая, уж я тебе после отплачу, и хвост тебе вычешу, и гриву постригу, и овса вдоволь...
       Так они резво гнали пятеро суток, с неясными болями в груди, а на шестые приступ повторился и навалился на Лина уже не шутя: день и ночь он лежал в полузабытьи посреди жаркой степи, охраняемый верным Гвоздиком. Когда Лин очнулся - сил перед приступом едва достало походную кошму подстелить - почти перед носом попахивали тушки зайца и мелкого цераптора...
       - Ф-фу-у... не-е-ет... Гвоздик, скушай сам, мне сейчас эта гнусная тухлятина не очень вкусной кажется... О, как хорошо, что я тебя расседлать успел, а, Чери? Но плохо, что опять тебя заседлывать, а руки-ноги у меня как из медузы слеплены... Иди, иди ко мне... Гвоздик, подгони ее сюда... К вечеру Лин окреп настолько, что прямо на дороге сумел подшибить стрелой зазевавшуюся ящерную свинку, сколько мог - сам съел, чтобы и впрок, на всякий случай, а остальные девять десятых, вместе с требухой, костями и шкурой отдал Гвоздику, чему тот был несказанно рад и премного благодарен, как всегда... И еще два дня и две ночи скакали они без помех, и опять знакомый уже приступ непонятно какой болезни поверг Лина в беспамятство...
       И на этот раз он успел подстелить на сырую землю кошму, но сутки... а может, и двое суток Черника бродила оседланная, в поисках воды и пищи... Вроде бы нашла где-то, если судить по выражению морды...
       - Ах ты, моя умница... И ты тоже, зубастый-языкастый... Не бросили меня... Сам, сам кушай, Гвоздик, спасибо, потому что я это есть не собираюсь...
       Бодрость уже не возвращалась, мысли в голове путались... Хотелось лечь и вывернуться наизнанку. И забиться в судорогах... А Снег утверждает, что порча такой силы только богам под силу. Ну и что? Богам, значит и богиням... На голом упрямстве Лин вскарабкался в седло, кое-как определился с направлением и попросил Гвоздика бежать впереди, направлять путь. И Гвоздик, ничем более не способный помочь своему другу, как бы ему этого ни хотелось, проникся важностью положения, совершенно перестал озорничать и баловаться, только бежал вперед, целеустремленно, ровным и сильным махом. Черника тоже словно чувствовала боль и растерянность своего хозяина, трусила ровно и без жалоб. Она бы и со всей скоростью скакать могла, но хозяин... Он и так едва ли не лежит в седле, все за гриву цепляется...
       Последние сутки перегона Лин пребывал в почти полном беспамятстве, из последних сил удерживаясь, чтобы не вывалиться из седла и грянуться оземь в предсмертных судорогах... Снег... Снег - он выручит, Снег спасет... скорее же, Чери.
       Встревоженный Снег почуял их, еще не видя, выскочил загодя... Черника выбежала из-за поворота и жалобным ржанием подтвердила, что - да, с хозяином несчастье, а она очень устала... В последнем проблеске сознания Лин узрел седую бороду, серые глаза, тревогу в них, лоб в морщинах... Все. Он так бы и упал, если бы Снег не подхватил его на руки, как маленького, но Снег успел вовремя, и теперь, с Лином на руках, бегом помчался в пещеру. Крови нет, ран нет, это он чуял уже на ходу... Но - что тогда?
       Раздеть Лина и выложить на лавке лекарские приспособления - было делом нескольких мгновений: да, все чисто. Все защитные заклятия действуют исправно... Отравлен? Н-не похоже. Что же тогда? Снег прощупал сердце, биение жилок на висках и руках, понюхал дыхание... Там - буря в груди! Но - почему? Снег пребывал в полной растерянности: внутри у Лина шла настоящая битва каких-то очень значимых сил... явно связанных с магией... Да, но какой-то разношерстной магией... тут тебе и... а с другой стороны... Надо что-то делать, иначе будет поздно! Снег решился колдовать наугад, хуже того, что есть, уже нечего ждать: он взметнул обе руки к вискам, затем выставил их вперед, сцепив ладони в плоский тупой клин, и нацелил его на грудь Лина, примериваясь. Но тот, по-прежнему без сознания, внезапно выгнулся дугой, его сотряс кашель, похожий на рвоту, и изо рта выскочило, даже вылетело - что-то желтое, блескучее, похожее на яйцо... Покатилось, подскакивая, с тягучим звоном по каменному полу... Гвоздик сунулся было обнюхивать, но Снег успел раньше и ухватил двумя пальцами, на подскоке, у самого пола. Это был гладкий округлый золотой предмет, овальный в сечении сбоку и овалом поменьше, если смотреть сверху... Похоже на медальон, в котором обереги хранят... Рисунок!
       Снег всмотрелся в рисунок, который был... не что иное как герб... Снег опомнился и обернулся на Лина: тот был еще жив, дыхание с хрипом вырывалось из его груди, глаза тяжело закрыты... Снег провел вдоль тела свободной рукой - да, жив, и не хуже ему... Ого! Лучше, явно лучше, и буря улеглась... Значит, и вмешиваться рано. Пусть теперь там пыль, пена, дым и прочая муть осядут, раз непосредственной угрозы жизни уже нет... Что за медальон такой? А герб-то... Не может быть!
       Простейшее замочное заклинание лопнуло под пальцами Снега, и медальон открылся. Если бы кто-то из давно знающих Снега людей увидел его в эти минуты, он был бы несказанно поражен смертельной бледности его, дрожащим рукам и губам. Снег смотрел на крохотную золотую пластинку, выпавшую из медальона, всю покрытую письменными значками... Смотрел, недвижный как столб, и тихо сопел. Потом вдруг смял в кулаке медальон и пластинку, выронил на пол и закричал во весь голос. Рука его дернула ворот рубашки раз, другой, плотная шерстяная ткань лопнула, почти до пояса обнажив широкую грудь, скользнула ниже, к поясу, нащупала метательный нож.
       Гвоздик, нерешительно урча, встал между недвижно лежащим Лином и жутко воющим Снегом. Гвоздик никого и ничего не боялся в этом мире, однако сейчас его сковывал настоящий ужас перед тем, что он почуял в старшем вожаке... Уши у Гвоздика сами собой пригнулись к бугристому черепу, хвост позорно спрятался внизу, между ног, вжимая маленькую голову в брюшную чешую, но, тем не менее, он не собирался отступать: страх - это страх, а друг - это друг! Путь закрыт.
       - Ишь, ты!.. Защитник, а? Ты чего подумал, а? Что я твоего Лина... эх, дурачок...
       Снег покрутил головой и со стоном запустил нож в тотемный столб у стены. Тот жадно въехал в крепчайшее дерево едва не наполовину!
       - За что боги меня наказывают... За что??? С другой стороны - за что бы им меня награждать?
       Снег пошел к столбу и попытался вынуть нож, тот сидел туго. Снег поднапрягся... и еще... со всей силой... потом терпеливо пошатал рукояткой вверх-вниз - нож постепенно пошел наружу.
       - Не урчи, скотинушка, все позади. Жив-здоров наш Лин, живехонек, здоровехонек... Пойдем лучше на двор, Чернику расседлывать. А, Гвоздик?
       Гвоздик, ошеломленный быстрыми и внезапными переменами в обоих вожаках, подошел поближе к Лину, обнюхал его... Да, в порядке хозяин, спит, улыбается, очень глубоко спит... Снег на двор зовет, наверняка там что-нибудь любопытное происходит... Гвоздик на всякий случай облизал Лину оба уха и нос - нет, крепко сморило, не хочет просыпаться... Ладно, тогда можно и на двор, Чернику проведать, по грядкам пробежаться, там явно первыми спелыми ягодами пахнет...
       - Проснулся?
       Первое, что Лин увидел, открыв глаза, это сидящий возле постели Снег, а второе - из-за его спины выглядывающий Гвоздик.
       - Да. Я... жив? А что со мной было? - Лин нерешительно приподнялся на локтях, не зная, можно ли ему совершать такие опрометчивые движения...
       - С тобой? Упрямство. Вставай, вставай, ты ослаб в пути, но вполне здоров. Я бы сказал: приступ невероятного упрямства, вот что с тобой случилось.
       - Как это?
       - Так это. Соперничать с твоим упрямством способна лишь иногда присущая тебе тупость, сиречь - лень ума. Но и я не умнее оказался. Есть хочешь?
       - Угу. И очень.
       - Тогда к столу. Мотону я этим утром развернул, даже на порог не пуская, так что будешь есть мою стряпню.
       - Похлебку, небось, да, Снег? Ты не думай, я с превеликим удовольствием! А почему ты ее отослал?
       - Похлебку, угадал. Будем есть - и я все расскажу. Событий позади и впереди много. Так много, что вся дальнейшая ткань бытия подчинится этим важным событиям и они будут набиваться на нее отныне - совсем другим узором. Ты ведь у нас дворянин и князь оказался.
       - Как это???
       - Заладил же... Других слов у тебя нет, что ли, для вопросов и удивлений? Одевайся, мойся, делай утренние дела - и к столу, а я пока откашляюсь для рассказа...
       Лин оказался не прав по тому давнему спору - как лучше считать Линовы года: веснами или зимами? Выяснилось, что веснами. В частом обычае повелось среди знатных фамилий Империи: нареченного в одном из храмов младенца отдавать под покровительство, вернее, просить о покровительстве ему одного из богов или богинь, а письменную просьбу заключать в родовой амулет и сей амулет, с помощью заклинаний и ритуалов, тайно помещать в сердце новорожденного, где он, ничему не мешая, ничего не тревожа, сам невидимый для ощущений и магии, будет ждать назначенного часа, чтобы быть исторгнуту в этот час. А время оно, как повелось тем же обычаем с незапамятных времен, наступает ровно через год после совершеннолетия, то есть в шестнадцать лет. И тогда, открыв амулет, отпрыск знатной фамилии читает посвящение богу, либо богине, но уже от своего имени и навсегда приобретает его (ее) покровительство. Незримое, неощутимое, быть может, даже кажущееся, но... Лину выпала в покровительницы богиня Луны, или, как ее еще иногда называли, богиня Тарр. Это хорошая богиня, не из воинственных, не из мудрейших, но под ее покровительством люди чаще среднего бывают счастливы в любви, долголетии и многочисленном потомстве. В тех семьях, где об амулете, хранимом в сердце, помнят, там, в нужный час, юношу или девушку предупреждают чуть заранее, и амулет покидает свой многолетний тайник запросто, почти без неприятных ощущений, с легким чихом или кашлем. Но бедняга Лин знать не знал ни об амулете, ни о том, что он отпрыск княжеской фамилии, поэтому всеми своими силами, природными и магическими, он неосознанно боролся против того, чтобы амулет покинул его сердце... А сил в Лине, особенно магических, сил и упрямства, оказалось очень много, и это едва не привело к беде. Но, в течение десяти с лишним суток сопротивляясь позывам амулета покинуть сердце в назначенный когда-то день, преодолев чудовищные муки, Лин успел добраться до Снега и расслабился, утратив сознание и всецело доверившись мудрому и многознающему наставнику... Амулет, соответственно, воспользовался тем, что противодействие ослабло, и, подчиняясь мощнейшим заклинаниям, выскочил из горла. Все. Теперь о главном.
       Как случилось, что маленький мальчик, почти младенец, Лин, а на самом деле урожденный князь Та-Микол, Докари Та-Микол, оказался вдалеке от дома, брошенный или потерянный, без имени, без прошлого - никто пока не знает, но на сегодняшний день истина именно такова: Лин отныне - княжич Та-Микол, второй сын князя Дигори Та-Микол и княгини Ореми Та-Микол.
       Ныне же, как только все прояснилось, еще до наступления полночи, юному князю надлежит принести посвящение богине Тарр, богине Луны и Любви, с тем, чтобы она всю жизнь, отмеренную Судьбою для князя Докари Та-Микол, помогала ему, оберегала его, через вещие сны помогала бы ему советами.
       В жизни каждого мужчины гораздо большее значение имеют собственные ум, сила, верный меч, верные друзья, знания, природные и магические... семья, конечно же... если она есть... Но и покровительством богов пренебрегать отнюдь не следует, иногда они оказывают его, и прещедро. Вопросы?
       - Пока только один. Потом, когда я хотя бы чуточку приду в себя, я задам тебе еще сто тысяч вопросов, но это позже...
       - Давай один.
       - Наставник мой единственный и учитель, великодушный Снег, не можешь ли ты, хотя бы первое время, звать меня как прежде: Лином? У меня голова кругом, и мне страшно.
      
       Г Л А В А 10
      
       Снег оставил ошеломленного Лина и его четвероногих друзей на попечение верной Мотоны, а сам уехал, не сказав куда, на несколько дней. Вернулся более обычного угрюмый и молчаливый. Но все же разговорился, ибо обстоятельства того требовали.
       Когда-то давно, тысячу лет назад, небольшое независимое княжество Та-Микол буйным и воинственным соседом граничило с Империей, но мощь Империи постоянно росла, земли ее постепенно охватывали со всех сторон границы княжества, стычки перерастали в сражения, сражения в войны... И неизбежное случилось: княжество пало как независимое государство и стало неотъемлемой частью западных земель Империи. Много столетий минуло, прежде чем жители княжества перестали слыть мятежниками, впитали в себя язык и обычаи Империи и начали считать их своими. Так было со многими землями воинственной и неудержимой Империи, где раньше, где позже, но всюду примерно так же. От былой особицы осталось в княжестве немногое: преимущественная приверженность коренных жителей к почитанию древних своих богов: богини Тарры и бога Ларро, которые, по легендам, приходились друг другу братом и сестрой. Именно от их божественной, предосудительной по людским меркам, связи ведет свое происхождение народ княжества. И владетельные князья Та-Микол - также остались княжеству от прежних независимых времен, только ныне династия князей - не вольные правители полуразбойничьей державы, а надежная опора трону, древний и почитаемый род, всегда на виду у венценосцев... Всякое бывало в истории имперского двора: и "в случай" попадали князья Та-Микол, и в немилость монаршую, однако неизменным оставалось то внимание, тот почет, которым пользовались при дворе представители династии, равные среди равных в довольно узком кругу высшего аристократического света Империи.
       Случилось так, что сдружились два дворянина, два воина, князь Дигори Та-Микол и Санги Бо, впоследствии отказавшийся от мирского имени в пользу отшельнического прозвища Снег. За давностью времен трудно сказать, что именно их сдружило... Быть может, те жуткие месяцы, проведенные молодыми людьми в имперской темнице в наказание за проявленную удаль у самых стен дворца... (Дуэлянты не могли не понимать, что за столь неслыханную наглость каждый из них мог бы поплатиться головой, и поплатились бы, несмотря на мольбы и заступничество чуть ли не половины двора... Чудо спасло.) Может быть. По крайней мере, члены той злополучной дюжины дуэлянтов на долгие десятилетия, навсегда сохранили друг к другу чувство общности, ощущение, что сама Судьба сковала их в некое братство, внутри его уже не оставалось места былой вражде, когда-то толкнувшей их на смертельную схватку, в которой гибель поджидала всех, победителей и побежденных... Да, члены этой дюжины со временем разлетелись по всем пределам необъятной Империи, но, тем не менее, всегда помнили друг о друге, и при случае - помогали поверх всех остальных резонов, обычно определяющих жизнь и поступки каждого человека. Но и внутри той дюжины, двое, Дигори и Санги, сдружились сильнее остальных. Оба гвардейцы, они воевали вместе, служили вместе... Потом служили порознь, потом судьба опять сводила их. Битвы, женщины, слава, немилость двора, скоротечное богатство - все это вволю наполняло жизнь каждого из них и не мешало дружбе. Проходили годы, сливаясь в десятилетия. Были времена, когда они не виделись более полувека подряд... Князь Та-Микол вышел из гвардии, вступив в права удельного наследования, успел пережить двух жен, каждая из которых так и не могла родить ему ребенка, а Санги Бо, которого никто и нигде не ждал с богатым уделом в наследство, еще разок избыл наказание, отсидев, на этот раз уже десять лет, в темницах одного из храмов... За самоуправство, допущенное после штурма одного из мятежных городов на южной границе... Потом Санги Бо увлекся гражданской службой, стал книгочием, потом опять соскучился по штурмам и осадам...
       Так они и встретились, на очередной войне, Санги Бо и Дигори Та-Микол, оба уже далеко не юноши, много повидавшие воины, небезызвестные среди современников... И выяснилось, что полвека разлуки ничуть не остудили их дружбы. Как и встарь, вино полилось рекой, пиры, охота, женщины всех мыслимых статей и расцветок... Гм... Все это, естественно, не в ущерб службе и войне. Благо, здоровья обоим хватало.
       И случись так, что оба они были вызваны ко двору, с тем, чтобы Его Величество мог лично поблагодарить каждого за... За то, что они служили, как это и подобает дворянам, то есть, воевали, не помышляя о наградах.
       И так совпало, что... гм... При дворе, в штате Ее Величества, появилась новая фрейлина, юная, прекрасная, хорошей фамилии... Не было в ней ни следа глупости и распутства, так часто присущих придворным жеманницам, ни тщеславия, ни жадности, так цепко заполонивших столичное общество... И она обратила свой взор на воинов, удостоившихся благодарности Его Величества... и Санги Бо показалось... О, да, несчастному почудилось, привиделось... что взор ее... не лишен некоторой благосклонности... Это было как удар стилетом в незащищенное сердце, не опомниться, не остановить...
       И... она стала женой друга, светлейшей госпожою Ореми Та-Микол, а Санги Бо оставил службу и зажил отшельником Снегом.
       - Но вы остались друзьями?
       - Нет. - Снег заморгал несколько чаще обыкновенного, и Лин, до тонкостей изучивший все знаки и приметы в поведении своего наставника, сообразил, что глубже по данному направлению лучше не заходить, вопросы если и задавать, то чуть в сторону.
       - А я?
       - Ты - второй сын, если я правильно разобрал события.
       - Но по амулету этого не видно. Откуда ты знаешь?
       - Гм... Я... видишь ли... иногда стороной до меня доходят вести... Одним словом, кто-то мне говорил, что у четы князей Та-Микол наконец-то стали рождаться дети, появился сын. Это было около пятидесяти лет назад. Потом дочь, но она умерла во время родов. А потом - уже не знаю, о тебе, во всяком случае, я ничего не слышал. Мастью ты - в него, уроженцы княжества чаще обычного светловолосы. Да и вообще - есть несомненное сходство, мне бы следовало тотчас же догадаться, как я тебя увидел. Но - кто бы мог подумать?
       - И что теперь?
       - Что... Единственное верное - ехать тебе к родителям и сообщить, что сын нашелся. Они будут рады, как я понимаю.
       Лин едва не заплакал от этого равнодушного тона и холода в словах наставника.
       - Снег, но я же не виноват!
       - А в чем ты можешь быть виноват? Никаких к тебе упреков. Просто я сам пребываю в некотором ошалении от событий, и от того, как круто подчас разворачивается жизнь. В этой истории также есть дополнительные темные места, и они терзают меня.
       - Какие?
       - Что за игрушки судьбы? Как мог пропасть из малодетной семьи, княжеской семьи, один из рода, вдобавок, сын, возможный наследник? Пропал - и не был ни убит, ни найден. А подброшен в какую-то глушь! И в этой глуши его находит... некий Зиэль. И этот Зиэль приводит мальчика именно ко мне!..
       - Да, это странно. Ведь я совершенно ничего, ни единого проблеска не помню о том, что было до трактира "Побережье"! И кто такой, наконец, этот Зиэль, ты обещал рассказать?
       - Я передумал. Зиэль клялся мне, что он не при чем, что он ничего не подстраивал, но разве можно ему верить?..
       - Он бог, что ли?
       - Еще хуже. Оставь в покое это имя, не шутя прошу. Однажды я попросил его о помощи, пусть не для себя... и с тех пор... как бы обязан ему. Но нам пришла пора собираться. Старый князь, твой отец, во главе части имперских войск, замиряет варварские племена, вновь перешедшие наши новые северо-западные границы. Это буквально в нескольких днях конного пути от его собственного княжества, так что - не заблудимся.
       - А ты тоже со мною поедешь?
       - Да. Но посох оставлю здесь.
       - Ур-р-рааа!
       - Вот и ура. А до того я выяснил, что у них всего один сын кроме тебя, тот, старший, о котором я говорил. И он до сих пор бездетный, так что дополнительная веточка на их генеалогическом древе лишнею им не покажется. Ты не появишься там незваный, нежеланный...
       Лин смешался от стыда и смущения, хотя лично он ничего постыдного не совершил.
       - Я потому так резко рассуждаю, что в знатных семьях, там, где очень многое завязывается на право наследования, на земли, драгоценности, на привилегии и карьеру, соображения обыкновенного кровного родства отнюдь не столь сильные, как у простолюдинов... Хотя и у крестьян полно мерзости набито в мозгах и избах. Если все будет в порядке, примерно так, как я рассчитываю, то тебя признают и в семью возьмут. Почти наверняка представят ко двору в первые же месяцы.
       - У-ух ты-ы!!!
       - Сядь! Тоже мне... И этот пустоголовый запрыгал, на тебя глядя! Но ему простительно, он скотинушка, а ты-то... Да, почти наверняка представят и без промедления, если я правильно помню те порядки и обычаи. Хотя, настоящий двор чуть отличается от тех райских кущ, что расписаны в этих твоих дурацких рыцарских романах. Поскольку ты не первенец, то и унаследовать княжество тебе, скорее всего, не доведется, а только титул и герб, на котором будет указана принадлежность к младшей ветви. Но зато у тебя будут высокие покровители и доброжелатели при дворе. Тебе дадут там гражданскую либо придворную должность, пажа, к примеру, или предложат учиться на жреца в одном из главнейших храмов, или определят в гвардию...
       - Конечно, в гвардию! Я хочу быть воином.
       - Может быть. Но в рыцари тебя посвятят не сразу, не надейся. Что покраснел? Рыцаря - точно уж надобно заслужить своими силами. Даже его Высочество престолонаследник, не говоря уже о принцах крови, всегда должен заработать свои золотые шпоры, доказать, что он их достоин. Так повелось от веку, из поколения в поколение, и исключений не бывает.
       - Я...
       - Угу. Якать по каждому поводу ты так и не разучился. Три дня нам на тщательные сборы.
       - А Гвоздик?
       Гвоздик, услышав свое имя, с беспокойством стал вертеть головой: то на Снега поглядит, то на Лина... Понял, вероятно, что дела затеваются нешуточные.
       - С собой возьмем. Воспитал животное - теперь изволь заботиться о нем всю жизнь.
       - А я только на это и согласен!
       - Угу. Тогда - вперед. Походное уложение ты знаешь, так что действуй соответственно: мои сумки и твои сумки, кроме одной седельной, которую я сам упакую. И кроме моего оружия, вернусь - сам выберу и подготовлю.
       - То есть, как это - вернешься? А ты куда? А почему я один должен укладываться?
       - Гм. Поход нас ждет долгий. Я поеду на Чернике, предположим, а ты - рядом побежишь. Под седлом и с мешками, да?
       Лин постучал себя по лбу.
       - Извини, Снег, пожалуйста, как-то я не подумал, что ты без лошади.
       - Пока без лошади. В замке или в деревне куплю. Кроме того, ты у нас теперь не просто юноша с горящим взором и пылающими щеками, а князь, аристократ. В старинном гербовнике ты бы значился княжичем, и никак иначе, однако в нынешние времена, согласно высочайшим уложениям, даже младшим сыновьям прославленных княжеских родов позволено именоваться князьями, покуда они, мечом и заслугами, не добудут собственный титул. Богатством я похвастать не могу, не вижу смысла и тебя развращать деньгами и роскошью, но сапоги тебе нужны другие, шапка тебе нужна совсем другая, пожалуй, даже, с пером... орлиным, предположим... Перевязь, перчатки... Камзол на первое время. Потом-то портные за тебя возьмутся не шутя...
       - Зачем перчатки? Тепло же?
       - Понадобятся. По этикету положены. С оружием у тебя и так полный порядок, на мечи и секиру тратиться не надо.
       - И лук у меня отменный!
       - Неплохой лук. Все проверь из упряжи, каждый шовчик руками промни, каждый гвоздь на подковах пальцами попробуй. Чтобы зерно, мясо, фляжки, белье, кошмы...
       - Будет исполнено! Все проверю, до тонкостей! А ты когда вернешься?
       - Сказано же: послезавтра. Вернусь, проверю наскоро - и назавтра после того по коням. Мотона у себя дома пока поживет.
       - А... Ну, ладно... - Лин смешался и поник, он не знал, насколько правильные чувства владеют им сейчас, достойны ли они рыцаря и дворянина?
       - Что - а?
       - Я бы очень хотел... Снег, я бы очень-очень хотел попрощаться с Мотоной!.. Ну, пожалуйста...
       - Э, вот ты о чем. Ты прав, а я нет. Ладно, пока я там буду - велю ей сюда прийти, вот уж напрощаетесь вдоволь. То-то слезы в четыре реки потекут. Какое счастье, что меня в это мокрое время здесь не будет. Смотри - не лопни, наверняка она захочет накормить тебя... и вот этого бесстыжего попрошая на год вперед. Да, раз уж она здесь будет - пусть всю походную одежонку проверит, на предмет швов, дыр, пятен и прочего...
       Ох, это было "дождливое" расставание! Мотона даже и не попыталась проникнуться и постичь все величие и благородство княжеского титула, внезапно свалившегося на плечи молодого воина, и вообще она вела себя так, словно бы он все еще маленький мальчик... Даже по голове его гладила, заливаясь при этом горючими слезами. Снег только пыхтел в бороду, но ни единого замечания не сделал ни ей, ни Лину, который также подозрительно пошмыгивал носом, ни Гвоздику с Черникой, немедленно потребовавшим от Мотоны свою долю прощальных слез и почесываний...
       И опять дорога!
       За те полмесяца пути, что Лин проделал в северную сторону, к местам своего "трактирного" детства (обратный путь не в счет, он его очень плохо запомнил, из-за спешки, страха и приступов), он успел оценить и полюбить все выгоды "взрослого" самостоятельного путешествия, когда никто тебя не понукает, за твоими действиями не следит, не уличает в ошибках, не запрещает использовать магию... Но и в хороших старших попутчиках тоже есть своя прелесть: во-первых, надежно, во-вторых - заботиться ни о чем не надо, ибо за тебя думают и тебе остается только добросовестно делать что велят...
       Снег и Лин двигались к западу быстро, однако без спешки, рассчитывая добраться до места назначения за две недели. Путешествие, по замыслу Снега, должно было послужить Лину дополнительным обучением, чтобы наглядно, чтобы предметно увидеть и освоить те полезные навыки и умения... хотя бы часть их, которые он так и не успел от Снега получить... Лин внимательно слушал, и сердце его учащенно билось: да, класть только рукоятью к собеседнику, чтобы не оскорбить ненароком... Да, хитрее и благоразумнее некоторое время не замечать кивок-вызов, нежели принять за таковой нечаянный поворот головы... Комплименты незнакомой даме должны быть весьма общего свойства и никогда уточняющие: богиня, цветок неземной красоты, сверкающий алмаз, но никаких подробностей насчет груди, губ, талии, иначе можно запачкать доброе имя, свое и чужое, и погрязнуть в никчемных дуэлях... Счет надобно проверять всегда, если расплачиваешься ты, если же платит другой - то с разбором, иначе заботу друга могут посчитать презрением и насмешкой над глупцом и простофилей. Жрец любого храма вправе рассчитывать на изначальное уважение путника, бескорыстное уважение и посильную помощь, если таковая не обременяет твои собственные цели, но уважение должно быть свободно от страха перед богами и богинями: разруби мерзавца пополам, если он того заслуживает, и предоставь богам самостоятельно разбираться - на кого стоит гневаться, а на кого нет... Прочь от лицедеев и фокусников. Никаких игр в зернь, в листики, в шары... Никаких побитий об заклад на деньги... Вино ты и сам недолюбливаешь... Никаких... гм... Продажные девки - это настолько... одним словом...
       - Снег, я понимаю.
       - Вот, да. Успеешь еще, я тебя уверяю. Гроздьями и гирляндами будут на тебя дамы вешаться, потому что парень ты видный, хоть и неотесанный... - Снег окинул взглядом зал придорожного трактира... - Ты думаешь, чего они хихикают? На меня, что ли смотрят? Или на твой воображаемый герб, которого пока еще нет?
       Лин покраснел. Боги! Когда он научится владеть собой настолько, чтобы язык не заплетался от смущения, а лоб и щеки оставались в обычном своем цвете, но не красные?.. Конечно, он заметил двух молодых женщин, служанку и жену трактирщика, и то, как они на него поглядывали. Приятно, хотя они и простолюдинки... Лин покраснел еще больше, ибо к стыду его примешалась досада на самого себя: да он сам еще вчера был простолюдином без рода, без племени, без имени! Наверное, он, все-таки негодяй, если так легко позволяет себе рассуждать об этих... ни в чем не повинных других людях простого сословия... по-предательски рассуждает... и Снег понапрасну потратил на него силы и время. Смотрят и хихикают, перешептываются.
       Вот если бы у него были плечи как у Снега, но щеки без бороды, тогда бы они обе вообще обомлели, но он при этом... Лин со Снегом одинакового роста, но Снег уже чуть ссутулился и выглядит не таким гибким. Тем не менее, у него плечи и грудь широки, шире, чем у Лина...
       Лин, конечно же, не мог оглядеть себя со стороны, зато всем окружающим было видно, что высокий юноша, едущий куда-то в сопровождении убеленного сединами строгого наставника, силен и ловок, хорошо сложен и воспитан, и, на женский взгляд, весьма привлекателен лицом...
       - Хозяюшка! Хорош смеяться, скоренько сюда!
       - Слушаю вас, пресветлые господа! - Хозяйка присела в поклоне, вся такая почтительная и серьезная, но глаза по-прежнему лукавые.
       - Уточни нам еще раз: мы добираемся до перепутья, прямо перед нами...
       - Прямо перед вами, в двух полетах стрелы, будут стены "Старых Мостов", но вам в город заезжать не нужно, только время потеряете с караульными на въезд и выезд, а вы держитесь ошую, и так, по левой дороге, и езжайте, никуда более не сворачивая, и к вечеру, если богам будет угодно, вы доберетесь до Хвощей. Вот там все главные шатры и расположены. Только сказывают, что господин Та-Микол уже три дня как перебрался из шатров в замок, но наверное я не знаю. Молодой господин в армию торопится? Честно скажу: красивее дворянина я с прошлой осени не видела! И вы тоже очень видный господин. Солидный, положительный...
       - Да уж не к тебе жениться едет. Ты мне парня чириканьем не сбивай и юбками не тряси. Где хозяин?
       - В город уехал... Вернется только завтра, между прочим... Может, отдохнете с дороги, а уже завтра, с утречка, свежие, выспавшиеся...
       - Угу. Счет давай, вертихвостка, а то мигом скормлю одному страшному зубастому охи-охи!
       - Так я и испугалась!.. Но он действительно страшенный: как глянет - у меня душа в пятки! - Хозяйка вынула из-за пояса свиточек и подала с поклоном.
       - Проглотит - не подавится. Тэк-с... Эт-то еще что за шкварки с корками? Вот это вот?
       - Молодой господин изволили покормить вашего охи-охи.
       - Это его охи-охи. Но на два кругеля ошметков даже дракон не наест... Даже тургун.
       - Так время-то почти военное, все вздорожало...
       - Гм. Понимаешь, стрекоза, я вовсю сдирал шкуры с мародеров еще тогда, когда твоего батюшки на свете не было, и умею отличать справедливые цены от плутовства. Три кругеля со счета долой.
       - Но...
       - Спорить собралась? Изволь. Предметно, по каждой строке счета? Лин, одолжи мне плеть ненадолго...
       - Нет, нет, нет! Ну что вы! - Теперь хозяйка просто-таки лучилась добротой и удовольствием от созерцания таких славных постояльцев. - Вы оказали мне честь и радость, и уж лучше я потерплю убыток, чем огорчу своим упрямством таких...
       - Ты умница. Лошади накормлены и напоены?
       - Конечно!
       - Тогда мы оба желаем тебе всяческих удач, хороших барышей, подарков от мужа, лопоухих постояльцев... Счастливо...
       На прощание Снег обернулся и ловко забросил в подставленный фартук еще один серебряный кругель. Благословения восхищенной трактирщицы слышались до самого поворота...
       - А согласись я на ее счет, то заплатил бы за репутацию болвана два лишних кругеля. Учти, пожалуйста. Хотя... ты ведь теперь будешь богат, что тебе серебряная мелочь...
       - Нет, нет, я целиком и полностью согласен, Снег! Я ведь понимаю, что речь вовсе не о двух лишних кругелях. А ты нарочно один кругель напоследок приберег, чтобы отнять, и потом его же дать?
       - Разумеется. Такие поступки они помнят хорошо... во всех смыслах хорошо. Быть может, ни ты, ни я, ни Гвоздик с Черникой, никогда не встретим сию трактирщицу, но из тысячи подобных случаев, один-два непременно пригодятся в будущем, когда ты этого совсем не ждешь, и сослужат добрую службу. Что скажешь?
       - Скажу, что это было занимательно и познавательно для меня. И полезно.
       - Еще бы: придорожный трактир - настоящая школа жизни.
       Следующий урок из придорожной школы жизни Лин учил самостоятельно, хотя и под бдительным присмотром Снега.
       Они уже обогнули небольшой приграничный городок "Старые Мосты" и остановились в очередном трактире, просто перекусить и отдышаться от дорожной пыли. Трактир "Зуб тургуна" этот был не чета предыдущему: неопрятный, маленький, весь пропахший вином, человеческими и конскими испарениями. Мирных обывателей в нем почти что не было, если не считать пожилого трактирщика и двух слуг мужского пола. А солдаты - солдаты были, и вели себя соответственно, грубо, пьяно, с постоянной руганью во все стороны. Гвоздика пришлось поместить в конюшне, в самом углу, привязанного, рядом с Черникой, чтобы им не скучно было. Снег почти не ел, но заказал у хозяина травяного отвара по своему рецепту, и теперь пил его, сладко прижмуриваясь, чашка за чашкой.
       Лин терзал тем временем пожилую пережаренную утку. Он не понимал, почему Снег ест явно меньше него, но на голод не жалуется, может, заклинаниями аппетит перебивает? А травяной настой - наоборот, дрянь какая-то: сколько ни пробовал Лин - вкуса в нем так и не обрел.
       В это время один вояка - по значкам на рукаве и шлеме из какого-то интендантского сопровождения - рукавом зацепил, проходя мимо, Лина за плечо, и тот едва не выронил кружку. Лин мельком посмотрел на солдата и, решив, что все произошло нечаянно, продолжил трапезу.
       Тот же принял кротость за робость и возликовал на пьяную голову от возможности безопасно развлечься.
       - Ты что смотришь, а? Ты чего на меня посмотрел? Недоволен чем-то? - Юнец оглянулся было на седобородого спутника, но тот молчал и, не поднимая глаз, пил свое пойло. Тоже, видать, как и щенок, трус из обывателей, даром что при оружии. - И встань, когда к тебе обращаются, стоя отвечай.
       Лин промокнул губы салфеткой и покорно встал.
       - Нет, я ни в чем не испытываю ни малейшего недостатка, либо недовольства, и мирно советую вам идти своей дорогой, ибо мы с вами не в ссоре.
       Солдат выпучил глаза, поскольку за всю его небогатую событиями жизнь не доводилось ему слышать столь длинной и замысловато собранной фразы. Если, конечно, не считать ругательств одного бывшего моряка из соседнего взвода...
       - Ты кому это? Мне? Щенок! Жизнь прискучила, да?
       Лин смешался. Снег так и сидит себе, отвар прихлюпывает, даже и не глядит в их сторону... С десяток посетителей, все - кто откуда, в разномастных мундирах, тоже смолкли и с любопытством ждут продолжения... Как быть? Лин решился быть построже:
       - Я ведь уже внятно сказал и повторяю: ступай прочь, болван, и проспись, дабы без помех понимать и поддерживать трезвую беседу.
       - Чего??? - тут уже солдат растерянно оглянулся на посетителей, но, уловив в их взглядах поддержку себе, не на шутку рассердился: - О, скотина-то! Дерзить? Да я тебя сейчас...
       Щенка следовало припугнуть на годы вперед, и солдат, подчеркнуто не спеша, потянулся за секирой. Лин за это время успел бы нарубить его на восемь отдельных кусков, но чувство опасности обострило ему память и сообразительность: на стремительных военно-полевых судилищах, если до них доходит дело, чаще всего в трактирных ссорах виноватым признается тот, кто первым вынул в закрытом помещении оружие... А кроме того, солдат пьян и неуклюж. Лин дождался, пока правая рука пьяницы обхватила рукоять секиры, просто шагнул вперед и, на исходе шага, ударил его кулаком в лицо, целясь именно в подбородок. Когда он при этом успел натянуть перчатку на руку - Лин так и не сумел потом вспомнить: успел и молодец, костяшки пальцев сохранил... зато перчатка лопнула... Солдат повалился навзничь и замер, абсолютно неподвижный... Может, удар был излишне силен, может - затылком неудачно приложился в каменные плитки пола, а может, пьян был больше, чем казался...
       - Служба императора! - От дальнего стола встали и подошли двое, с одинаковыми черными перьями на широких шляпах. - Ссора с участием военных, в военное же время, приравнена...
       - Ссора? Здесь нет ссоры! - Снег, когда хотел, умел говорить очень громко. И веско. Внимание всех, в том числе и обоих стражей порядка, тотчас обратилось на него.
       - Этот малый... не разобрать, что за значок у него на рукаве... споткнулся и упал. И то, что при падении он случайно ухватился за рукоять боевой секиры - это и есть случайность, а вовсе не начало ссоры и не повод для начала всеобщего сыска. Каких он войск, я не разберу?..
       Ого... Недвижный солдат был из службы императорского обоза, то есть, сопровождал грузы, которые посылались императору командованием действующих войск. Эти службы задержек со стороны людей не терпели и не ведали, ибо занимались делами важности первостепенной! Объявить полный сыск, как это и положено при начатом было обвинении - так это всем арест на двое суток... как бы потом самому под военное судилище не попасть, за умышленную задержку посланий, государю предназначенных.
       Старший из двоих почесал голову под шляпой и обернулся к трактирщику, смиренно и молча стоявшему рядом (словно из воздуха возник, только что не было его!):
       - Что, действительно случайно ухватился он? И случайно упал?
       Хозяину даже и раздумывать не надо было: он, как истинный трактирщик, умел мгновенно схватывать обстановку со всеми подробностями, и еще лучше - понимать намеки власть предержащих.
       - Несомненно! Точно так, как вы изволили сказать! Едва они с юношей прекратили мирный разговор, как господин ездовой изволили споткнуться и упасть. Позвольте мне унести его в сенник, чтобы он поспал? Крови нет, ушибов нет, изволите видеть: похрапывает.
       Солдат по-прежнему лежал без памяти, но действительно - густое сопение из ярко-красных уст напоминало храп, на покойника он никак не тянул...
       - Унеси. Я бы и сам ему по морде с удовольствием врезал, да некогда ждать, пока проспится. И потом вина мне стаканчик, вот на этот стол.
       Старший из военных стражей присел без спроса за стол, где расположились Снег и Лин.
       - Служба императора. Кто вы, господа, откуда? - Страж махнул пальцем, и второй страж, его подчиненный, встал за его спиной, готовый в любую минуту применить нож, меч или заклятье.
       - Мирные путники, по своим надобностям.
       - Это я уже понял. Меня привлекают подробности. С какой целью двое человек благородного происхождения, мирной наружности, снаряженные большим количеством дорогого оружия, находятся в расположении действующих войск? Противник не настолько хитер и отесан, чтобы лазутчиков-варваров обрядить в наших дворян, и все-таки?.. За сей стакан - отдельный счет, любезный... Прошу прощения, итак?
       Снег задумался. Да, они нарвались на очень въедливого стража. Но неглупого и не вздорного: проявлено уважение, слова его разумны, и никак не чрезмерны требования...
       - Гм. Вы правы. Я позволю себе один маленький вопрос перед всеми нашими ответами?
       - Хорошо.
       - Ваше ведомство по-прежнему находится под рукою у Когори Тумару? Дело в том, что я давненько не вылезал из своей норы и не знаком с нынешними дворцовыми раскладами...
       - М-мм... да. Он по-прежнему, вот уже много лет, руководит Имперской Стражей. Я ответил на ваш вопрос?
       - Да, сударь, и я благодарен вам за четкий ответ. Теперь извольте задать мне пароль, из самых важных, что у вас есть. Во имя Империи.
       От последних слов, сказанных шепотом, с имперского стража словно вихрем сдернуло спокойствие и расслабленность: "Во имя Империи" - эти слова не произносят праздно, любой, их сказавший, вправе рассчитывать на самое внимательное отношение к сказанному, но и ответственность огромна: будь то крестьянин, ратник, "черная рубашка", рыцарь, барон, принц королевской крови - всяк может ответить свободой и головой за всуе сказанный именной имперский завет.
       Ни слова не говоря в ответ, он достал из внутреннего кармана камзола кисет, раздернул шелковый шнурок и вытянул оттуда простую медную пайзу. Вручил ее Снегу. Второй страж из-за спины первого и Лин, сидящий слева от Снега, с превеликим любопытством, но молча и смирно, взирали на пайзу и обоих собеседников.
       Трактирный воздух тем временем опять пропитался обычным трактирным шумом, испокон веку присущим служителям войны: лязгом оружейного железа, чавканьем, глохтанием, кашлем, умеренной руганью... На их стол поглядывали, но уже избегали проявлять любопытство, надежнее - не обращать внимания.
       Снег с легким поклоном принял пайзу в пальцы обеих рук, дохнул на нее, погладил с обеих сторон подушечкой большого пальца правой руки, бормоча при этом еле слышные заклинания. Он отвел в сторону ладонь, протянул стражнику другую: на левой его ладони лежала золотая пайза, но с прежним набором вензелей и значков.
       Страж сделал точно такой же кивок, принял пайзу и стал ее внимательно изучать... Наконец он поднял голову.
       - Да, сударь. Больше у меня нет к вам вопросов, и я готов служить. Приказывайте. Но... в неких временных и служебных рамках, вы же понимаете...
       - Понимаю, сударь. Ваше имя?
       - Тогучи Менс, сударь.
       - Вы и ваш спутник премного меня обяжете, если подскажете, где мне точно и быстро найти князя Та-Микол, к которому у меня есть личное неотложное сверхважное дело. И пока я обернусь туда и обратно, вы будете неотлучно находиться рядом с этим юношей, вместо меня защищая его здоровье, жизнь и честь. С этого мига, на все время моей отлучки, он - не только для меня, но и для вас - самое ценное в службе.
       - Понятно.
       - Лин, ты понял, что должен спокойно и тихо меня ждать, никуда более не ввязываясь?
       - Да.
       - Лучше всего будет, если вы втроем запретесь в комнате и будете отдыхать. Не теряя бдительности против возможных случайностей. Итак, сударь Тогучи, подсказывайте, вот карта.
       В ставке князя Та-Микол шел военный совет. Угрюмый и седой князь пребывал в ровном расположении духа, которое не могли разрушить ни временные неудачи на поле боя, ни ноющее от старинной раны покалеченное плечо, ни даже представитель императора, внезапно нагрянувший в его ставку. Покамест, все идет по проложенному руслу, стало быть, и успех не за горами. Представитель императора - это вовсе не знак недоверия старому князю, это обычай императорского ведения дел, и все данное обыкновение понимали правильно. То, что император лично недолюбливает старого князя - никак не сказывалось на его полномочиях и привычках: дело прежде всего, а в войнах князь разбирается хорошо, короне служит верой и правдой. Для графа Поллини Веври, имперского представителя и императорского любимца, сына герцога Устоги Веври, это поручение императора было, скорее, почетной ссылкой, возможностью загладить большие и малые грешки, коих набралось великое множество, как и у всякого молодого и задиристого придворного. Несмотря на его высокое положение при дворе, здесь, в ставке, ему приходилось туго: крутого нрава князь не терпел советчиков, любимчиков и своевольщиков, коль скоро император ему доверил войска - все должно быть здесь по его, князя, руке, и только один человек на всем белом свете имеет право ему, князю Та-Микол, указывать и приказывать: это Его Величество император.
       Тем не менее, на совете князь неукоснительно придерживался старинного обычая: каждый, начиная с младшей части стола, имеет право четко и без опаски перед чинами и титулами выложить свое мнение, не боясь, что его оборвут, перебьют и высмеют. В войсках за это (впрочем, как и за многое другое), князя любили и ценили: старинные-то обычаи все чтят, да немногие соблюдают...
       Как возник в приемной этот высокий старец при полном вооружении, никто не успел понять, но старший из полудюжины стражников на четырех шагах от себя остановил неспешного пришельца движением руки.
       - Что вам угодно, сударь?
       - Мне угодно встретиться с князем Та-Микол. И немедленно. У меня для него дело чрезвычайной важности.
       Стражники - все лихие и очень опытные вояки из личной гвардии князя, все из дворян, подтянулись, послушные незаметному знаку старшего, и без суеты распределились в просторной приемной, на пути к дверям в зал, так, чтобы все видеть и, в случае чего, друг другу не мешать.
       - Но, сударь, князь занят, а вы не представились.
       - У него военный совет, я знаю. И тем не менее...
       - Вам придется подождать.
       - Хорошо, я подожду.
       - И представиться.
       - А вот это ни к чему. Я пришел сюда с новостями, а не для знакомства, тем более, что мы с князем давние знакомые. Зовите меня Снег, если хотите.
       В углу зала, возле горящего, несмотря на позднее, но все еще теплое лето, очага, в кресле сидел и никак не мог согреться низенький сморщенный человечек, едва ли трех локтей росту. Это был шут старого князя, верный его слуга уже сотню лет, его соглядатай и наперсник многих секретов. Шуту всякое позволялось при дворе князя, такое, отчего и княжескому сыну бы не поздоровилось, но с военных советов шута неизменно изгоняли, ибо иногда князь очень плохо и превратно понимал шутки, а рука у него - хоть в гневе, хоть в радости - всегда тяжелая.
       - Сударь, я с уважением отношусь к праву дворянина прятать свое имя, либо носить его открыто, но здесь особый случай, и вы...
       - Я его знаю! Знаю! Это он! Заклятый враг нашего господина, это Санги Бо!!!
       Воздух завизжал, вспоротый лезвиями секир и клинками мечей, шестеро воинов лязгнули, перестраиваясь в боевой порядок, латами... и зубами. Санги Бо. Все шестеро хорошо понимали, что через несколько мгновений падут в неравной сече, но они были дворяне, воины, и они презирали смерть. Сам Ларро, бог войны, не мог бы рассчитывать, что они забудут присягу и отступят перед ним, дабы избегнуть последней битвы.
       Снег на лету перехватил нож, свистнувший из кресла в углу, но остался неподвижен. Замерли и воины... Предсмертная тишина дрожала, в радостном предвкушении: ну, кто первый ее тронет!..
       - Я не с войной пришел, судари. Вы видите: я неподвижен.
       Судари видели, но и сама неподвижность, в исполнении таких, как Санги Бо, вполне возможное оружие, которое недооценивать смерти подобно.
       Шут исчез из приемной, наверное, быстрее, чем его нож долетел до Снега... Вдруг одна дверная створка заскрежетала и стала медленно открываться... Из полураскрытой двери пришел голос, низкий и хриплый, принадлежащий князю Та-Микол и никому иному.
       - Пусть войдет. Пусть войдет беспрепятственно, как есть и в чем есть.
       Прямой приказ князя, сюзерена и командующего войсками, в условиях войны, для подчиненных иной раз мог быть весомее даже, чем голос чести и совести; тот, кого опознали как Санги Бо, беспрепятственно вошел в зал. Меч его по-прежнему покоился в ножнах, рыло секиры - в чехле. Вслед за ним в зал, где проходил военный совет, без спросу ввалились воины княжеской охраны. Изгнать их из помещения мог только прямой приказ князя, или того, кто выше его, то есть самого императора. Ну, может быть, еще приказ канцлера, окажись он здесь. Охрана по-прежнему была нацелена атаковать пришельца, буде тот поведет себя угрожающе. Но князь такой приказ не отдал.
       - А... точно. Санги Бо. Долгонько же мы не виделись. - Князь не сделал попытки ни встать, ни улыбнуться, ни даже положить здоровую руку на рукоять меча.
       - Изрядно, да.
       - Ты отвлек меня от важных государственных дел и тем самым поступил бесцеремонно.
       - Я хотел подождать в приемной...
       - Но не подождал. Выкладывай, с чем пришел.
       За время этого короткого разговора, никто из присутствующих ни словом, ни жестом не осмелился вмешаться в странную эту беседу, беседу людей, каждый из которых был живой легендой Империи. Бывшие друзья, ныне смертельные и непримиримые враги...
       - Дело у меня чрезвычайной важности, но оно не касается данной войны, оно, скорее, твое семейное. И я предпочел бы, когда ты найдешь для этого время, обсудить его с тобою. С глазу на глаз.
       Князь молча и холодно оглядел присутствующих. Его положение при дворе и в глазах Императора - прочное, как всегда, но ему бы не бывать прочным, ни ранее, ни сейчас, если не соблюдать неукоснительные меры предосторожности и вести себя опрометчиво, то, бишь, самонадеянно. Тайны должны храниться в тиши, обнаруженные - они еще опаснее, чем раскрытые.
       - Положение дел в моей семье мне известно лучше всех на свете, кроме разве что богов, и у меня нет никаких тайн от людей, с которыми я поровну делю походную жизнь, хлеб и войну. Сомневаюсь также, что у меня найдется время и желание беседовать с тобою еще раз. Отсюда вывод: говори сейчас или убирайся прочь. Выбрал?
       - Да. - Снег помолчал, словно бы собираясь с духом. - Нашелся твой второй сын, Докари Та-Микол.
       Гробовая тишина в зале не нарушилась ни единым вздохом, все взоры были прикованы к князю, но тот оставался хмур и совершенно спокоен.
       - Вот как? Продолжай.
       - Он у меня.
       - В плену? Давно ли? - Князь впервые за время разговора поглядел в глаза Снегу, это был холодный и безразличный взгляд... для любого, пусть даже самого пристального наблюдателя, но Снег гораздо лучше всех присутствующих знал бывшего друга и он увидел истинное в его глазах: звериную ярость, муку... и надежду.
       - Нет. Не в плену. Уже пять лет, шестой.
       Князь качнул головой, словно бы собираясь с мыслями для нового вопроса, но Снег видел, что у старого друга, бывшего друга, просто перехватило горло, и он не в силах издать ни одного связного слова. Поэтому Снег продолжил говорить, не громко и не спеша.
       - Я привез его к тебе, и он находится недалеко, в одном придорожном трактире, где я оставил его на попечение двоих стражников из имперской стражи. Впрочем, он уже вырос и способен сам постоять за себя.
       Князь наконец собрался с силами, и голос его зазвучал по-прежнему, холодно и мощно.
       - Он знает истину? И истина ли сие?
       - Знает, я ему рассказал. Сама же истина была исторгнута из его сердца прямо мне в руки. Вот она. - Снег вытянул вперед правую руку и разжал ее.
       Повинуясь знаку, сделанному князем, его шут подбежал к Снегу и бережно снял с раскрытой ладони медальон. И тут же осмотрел его, даже обнюхал. Морщинистое лицо его разъехалось в счастливой улыбке:
       - Повелитель... это... он.
       - Сюда подай. Скорее, пока я не содрал с тебя шкуру!!!
       Шут понимал толк во внезапных приступах княжеской ярости и побежал к хозяину с медальоном в вытянутой ручке, чтобы тот скорее оказался в отцовских ладонях.
       Присутствующие были так захвачены происходящим, что даже забывали дышать, а поскольку в большинстве своем это были крупные полнокровные люди, то когда, во время заминок в беседе, они все же вспоминали о дыхании, по залу разносилось бульканье и фырканье, словно от стада ящерных коров, ныряющих за озерными водорослями.
       - Да. Это подлинный знак. Ты утверждаешь, что он жив и не в неволе? И здоров?
       - И жив, и здоров, разумом и телом, и свободен, как я и ты.
       - Сие главное. Теперь рассказывай подробнее. Господа военный совет. - Князь встал с кресла и медленно поклонился присутствующим. - Я был не прав, позволив занять ваше внимание событиями, не имеющими отношения к делу, ради которого мы с вами здесь находимся. Я был не прав и прошу за это прощения...
       Протестующие голоса членов совета дали ему больше чем прощение: никто не согласился с его неправотой. Все горели нетерпением узнать дальнейшее.
       - Благодарю вас, друзья мои. И прошу не покидать меня, но остаться, ибо нечестным поступком было бы утаить от вас продолжение начала, невольно услышанного вами, благодаря моей незадачливости. Касается также и верных стражей моих. Им всем - выскажу благодарность позднее. - Князь сел. - Продолжайте, сударь Санги Бо. - Он повел рукой в его сторону, и эта учтивость - была самое невозможное из того, что бы могли вообразить люди, помнящие историю их вражды.
       Снег знаком отказался от предложенного стула и повел рассказ с того дня, как неизвестный ратник, едущий по своим делам в далекие края, случайно забрел к его пещере и упросил приютить на некоторое время мальчика, которого сам случайно забрал из придорожного трактира на северном морском побережье....
       - И все эти пять лет он, не ведая имени своего, не помня раннего детства, неотлучно был при вас?
       - Да. Неотлучно. Мальчик жил рядом, жил теми же буднями, что и я, питался тою же пищей. Я воспитывал его, как умел, учил тому, что знал, и не его вина, что быт был суров и пища груба, что умел я не много, а знал еще меньше. Мое воспитание - мои ответ и вина.
       Граф Поллини Верви кашлянул и перебил его речь фразой, которая впоследствии стала знаменита на всю Империю:
       - Гм. Стало быть, он воспитан рыцарем.
       В зале воцарилась недолгая тишина, которая затем сменилась яростным хохотом и стуком мечей о ножны: чудо, однако же все до единого из присутствующих сумели понять и оценить остроумную двусмысленность графа: воспитан рыцарем - это значит, что воспитатель рыцарь и воспитанник - также рыцарь!
       Князь взялся усиленно пощипывать разделенную шрамом бровь над правым глазом, но и его знаменитой выдержке, как оказалось, имелся предел: усы князя подпрыгнули, губы дрогнули... и разжались в едва заметной улыбке:
       - Воистину так.
       Нетерпение способно растянуть ожидание почти до бесконечности.
       Ни у кого, включая самого князя, не было причин сомневаться в словах дворянина, да еще такого, как Санги Бо, тем не менее, услышать о найденном сыне и узреть его воочию - отнюдь не одно и то же. Бывшие враги так и не обменялись рукопожатием, не перешли с враждебного "ты" на дружеское "ты", застряв на учтивом и холодном "вы", однако, уже во дворе замка князь Дигори Та-Микол лично обратился к Санги Бо, с просьбою позволить дать ему в сопровождение полусотню лучших своих ратников, сплошь в черных рубашках...
       - Не из недоверия, сударь Санги Бо, но для надежности: ибо еще одну случайность, за миг до встречи, мое сердце просто не выдержит. Я сам должен увидеть его... и только тогда, но немедля, подать весть в... туда... домой.
       Снег молча поклонился в знак согласия и прыгнул в седло.
       Воины знали свое дело хорошо: стоило Снегу в двух словах объяснить двум старшинам задачу, как они уже заняли позиции вокруг трактира, ловко, тихо и без суеты. Все подступы к трактиру просматриваются, все выходы из него - стерегутся. Случайностей не будет.
       В комнате, где расположились, ожидая возвращения Снега, Лин и два имперских стража, его появление никого не застало врасплох, потому, хотя бы, что Снег велел хозяину доложить о своем приходе. Старший что-то писал на маленьком свитке, младший занимался оружием, правил секиру. Лин же, против ожидания, вовсе не казался измученным нетерпением и неизвестностью, Снегу почудилось даже, что юношу распирает смех.
       И точно: стоило тому поймать вопросительный взгляд Снега, как он указал движением подбородка на причину своей веселости: младший имперский страж, который, кстати сказать, так и остался надолго безымянным для них обоих, правил секиру точильным камнем, не спеша, аккуратно, с достоинством, но не на лезвие движением камешка, а - от лезвия!
       - Гм... ты, друг ситный, чем фыркать, лучше бы задумался над тем, что сам еще весьма немногое знаешь.
       - Но...
       - Вот и но. Все в полном порядке. Собирайся, нас ждут. Очень ждут, каждый лишний миг ожидания - мука для них. - С этими словами Снег обернулся к стражам и отвесил им уважительный поклон: - Судари. На этом ваша присяга мне закончена, а Империи - продолжается, не прервавшись ни на миг. Вы вправе рассчитывать за свою верную и исправную службу на благодарность князей Та-Микол, и вам не придется долго ее дожидаться. Краткое, но очень важное время вы берегли здоровье и жизнь его второго сына, юного князя Докари Та-Микол...
       Оба стража встали и сделали ответный поклон, глубокий, но далекий от раболепия и угодливости.
       - Вас найдут, я уже позаботился об этом. Более того. Если Когори Тумару до сих пор в силе, как вы утверждаете, я пошлю ему пару слов на ваш счет, надеюсь, что старый мой приятель и собутыльник прислушается к моему мнению о вас...
       Если бы в этот миг у стражей были крылья, они бы унесли их обоих к самому солнцу... Но и без крыльев оба едва не взлетели под потолок от слов Снега.
       - Да... И это... Секира послужит дольше и будет острее, когда вы, любезный, попробуете водить камушком вот так... с начесом. А не с вычесом... вот так... вот так... Понятно? Счастливо оставаться, судари, нам же с князем - пора!
      
       Г Л А В А 11
      
       Если у князя Та-Микол, у его приближенных и соратников были какие-либо сомнения в том, что этот юноша - и есть подлинный Докари Та-Микол, то они отпали в первый же миг его появления перед ними: взгляд отца, осанка отца, светлые волосы, такие же, как у отца, только без седины... А от матери - синие глаза и необычайная правильность черт... Такое не подделаешь, не подколдуешь. И аура... Мощная магическая аура - тоже от матери. У женщин подобная соразмерность всех черт лица и тела зовется красотой. Но не пристало мужчине, воину, гордиться тем, что по праву должно принадлежать женщинам, всем вместе и каждой по отдельности.
       Впрочем, Лин, а ныне - урожденный князь Докари Та-Микол, и не подозревал о собственной красоте, хотя ему уже не раз говорили об этом... точнее - два раза. Однако, говорившие - обе женщины - могли невольно ошибаться, либо произнести намеренную неправду: одна из них - добрейшая тетушка Мотона, которая души в нем не чаяла, а другая - трактирщица, во время случайного обеденного постоя, быть может, рассчитывая на дополнительную подачку...
       Впрочем, у него на счету было и одно объяснение в любви, там, на шиханском базаре, но...
       Ах, это было грустное расставание со Снегом... Лин видел, что Снег и его отец, Дигори Та-Микол, в последние минуты встречи все-таки сумели разбить ледяную стену, некогда их разделившую, оба попытались и оба сумели перейти на ты, но... Снег отказался погостить у князя, тот не настаивал... Ни князь, ни имперский представитель, не осмелились даже заикнуться о награде для Санги Бо, это было бы оскорбительным для воина-отшельника. Только Его Величество Император, своим высшим соизволением, сумеет преодолеть его скромность... В свое время, быть может, именно это и случится, однако ныне Император далече...
       Лин испросил разрешения у отца проводить своего наставника до границы уезда, и тот не возразил, вздохнул только. Десяток воинов сопровождения отстали на целую тысячу локтей, но полностью ослушаться приказа старого князя, чтобы потрафить молодому, не посмели, расположились в пределах прямой видимости.
       - Не хнычь... люди увидят. - Снег хлопнул юного князя по плечу, по спине, приобнял даже... - Значит, так... Освоишься, обживешься, привыкнешь... - а там, годика через три... заедешь в гости, или я тебя навещу, в Океании, либо где-нибудь на просторе, никому не принадлежащем. У?
       - Точно! - Лин заулыбался сквозь слезы и закивал. - А может, и раньше? Ну, встретимся?
       - Может, и раньше. Но незачем спешить. Кроме того, тебе надобно привыкнуть к новой своей жизни, это будет не просто. А Мотоне я привет передам.
       - И вот это...
       Ха! Когда и как умудрился Лин добыть роскошную шаль, связанную из шерсти горных коз?.. Где он успел раздобыть столько денег?
       - Ух, ты! Да с узорами, да с золотыми! Передам, она будет довольна. Я ей объясню, что рано или поздно ты нагрянешь в наши края, и вы будете нюниться вместе, в четыре ручья. Пока.
       Снег лихо вскочил в седло, развернулся и на рысях помчался прочь. Лин, Гвоздик и Черника долго глядели ему вслед, и хотя Снег ни разу не оглянулся, Лин всем существом своим видел и понимал, словно огненные буквы читал, что спина его - спина немолодого одинокого человека, оказавшегося неспособным в эти мгновения перебороть и скрыть охватившую его печаль и горечь.
       Еще через три дня князь вызвал сына и дал ему приказ и поручение: не медля долее, мчаться в княжество, дабы обнять мать и брата.
       - Негоже мне размякать в семейных делах, потому что приказов Его Величества никто не отменял, я должен навести здесь, на границах, должный порядок, а это потребует много тяжелого труда, много крови, чужой и нашей. Признаюсь тебе, сын... хотя и непросто мне ронять подобные слова... Санги был тебе как отец, и я... испытываю сомнения в том... что способен состязаться с ним в знаниях, в умениях... в отцовских способностях... в обаянии, наконец...
       - Что вы, отец... Для меня великое счастье...
       - Для меня тоже. Не красней, в любом случае - три-четыре дня не перевесят пяти лет. Время, чтобы исправить неравновесие, у нас есть, и дальше оно будет за нас. Но твоей матушке, бесценной моей госпоже Ореми, немыслимо ждать более необходимого, я уже подал весточку, а сейчас, в твоем лице, посылаю ей чудо, о котором она мечтала много, много лет, и обрела надежду со вчерашнего дня, как только прочла мое послание. Береги себя. Мы не можем позволить нам потерять тебя еще раз. Ступай.
       Отец у Лина (мысленно юноша продолжал называть себя именем ребенка-найденыша, так ему было привычнее) оказался весьма суровым человеком, прямым и резким, и очень умным. Ему хватило такта приближать к себе найденного сына не вдруг, но небольшими шажками, чтобы тот успевал освоиться со своим новым семейным и сословным положением. С этой же целью он отдалил от себя старого шута - все равно уже не шутит почти, только плачет да вздыхает, - и отдал его в постепенно складывающуюся свиту юного князя. Старик даже разрыдался, но уже не от старости и воображаемых обид, от счастья, ибо ему довелось нянчить и смешить младенчика в его первые годы, и делал он это с любовью.
       Черника - добродушнейшее на свете существо, веселое и покладистое, она с любым общий язык найдет, а вот Гвоздик... Он скорехонько навел страху на весь княжеский двор, а начал с того, что в первую же ночь вылез во двор и порвал на клочья целую свору сторожевых церапторов, да чуть было не уходил до смерти одного из стражников, попытавшегося вмешаться... Пришлось Лину дать своему питомцу жестокую выволочку (один подзатыльник, два трепка за уши и долгий выговор грозным голосом, с потряхиванием пальца возле черного носа), но Гвоздик, привыкший больше опираться в своих выводах не на удары извне, а на внутреннее чутье, на то, что он чуял в голове и груди своего друга, легко и прочно внял наказанию и уж больше так не своевольничал в окрестностях замка. Однако в его пределах тут же сумел выследить и загнал в вытяжную трубу очага ручного оборотня, очень редкого и дорогого, вывезенного князем из диких дальнозападных земель... Как выяснилось, свирепый и беспощадный оборотень до безумия боится добрых, смирных и веселых охи-охи... Князь Та-Микол призвал пред свои очи обоих: Сына и Гвоздика, долго вглядывался в зубастого зверя...
       - Ну и чудовище. Неплохо иметь в друзьях такой кошмар. Ты уверен, что его дружба надежна?
       - О да, отец!
       - Тогда я рад. Только незаметно что-то, несмотря на твои уверения, что сей живоглот внял твоим распоряжениям о благонравии. Я понимаю - зверь не человек, и первое время я готов потерпеть его выкрутасы, но...
       - Я понял, отец, и ручаюсь за него.
       Нет, нет, Гвоздик тоже все понял, и ничего ему ни от кого не нужно. Но в очередной раз повизгиванием в две головы пожаловался, что без охоты и простора ему горько и душно, и что все его обижают, и никто его не любит...
       - Ну как же не любят? А я, а Чери? Скоро поедем на охоту, но пока - терпи. Ты ведь уже взрослый, ты ведь у нас умный. Умный же?
       - Еще бы! - отвечал ему верный Гвоздик, - вон у меня какие клыки! А когти!..
       - И когти... Но все они, друг мой непоседливый, не единственные и не исчерпывающие признаки ума... Кто там?
       У Гвоздика едва шевельнулись чешуйки на хребте и опали: свои, это Риморо, шут, который почти неотлучно при нем. Лин ничего не мог припомнить из своего княжеского детства, включая и веселильные выходки старого шута у своей колыбели, но его бдительности и осторожности были предъявлены две надежные верительные грамоты: отзыв двух сердец, его и Гвоздика. Двух дней не прошло, а шут уже по-свойски разговаривал с Гвоздиком и даже дерзал касаться морщинистой лапкой его загривка. Гвоздик урчал в ответ, помигивая когтями и клыками, но по-доброму урчал, без гнева, уж Лин это чуял точно. Лин в корне пресек все попытки шута фиглярстовать, потчевать его своими выходками и гримасами, но зато часами, особенно в пути, разговаривал с ним, расспрашивал о людях, о местных обычаях, об истории княжества и рода... Старик отвечал как умел, а разум у него был по большей части острый, память надежная.
       - Но мне трудно называть тебя просто Кари, сударь, мой господин! Старик услышит - прибьет меня!
       - Как это прибьет, если он волею своей отдал тебя ко мне в свиту? И как это он прибьет - за выполнение моих приказов? Ты не прав, Римо, батюшка - человек слова. И он далеко.
       - Это - воистину, это верно, он человек чести и данного слова. Да, вот - бока мои боятся, моей головы не слушаются. Конечно, я буду звать тебя Кари, сударь, мой господин, а все же лучше не вынуждать меня делать это при твоем отце. Да и при твоей сиятельной матушке, если уж честно. Она, прямо скажем, ни от кого не терпит фамильярности.
       - А за что ее зовут Гроза?
       - А откуда ты знаешь? С чего ты взял? А?..
       - Ты же мне сам рассказал вчера. Чего всполошился, я же не выдам. Итак?
       - Она справедлива, спору нет. И милосердна к малым сим. Например, ни разу в жизни я не подвергся наказанию от ее сиятельной руки, хотя иной раз и было бы за что... Однако добра и нежна она бывает только в присутствии одного-единственного человека на земле - твоего отца. И сына своего любит, который старший брат тебе, но... словно бы она опасается испортить его проявлением нежности. Но он уже суровый взрослый муж, что ему все эти женские сюси-пуси... А со всеми остальными пресветлая госпожа Ореми - грозная владычица, справедливая, но хладная. Нет у нее любимцев среди слуг и служанок, нет у нее подруг среди окрестных дворянок или при дворе. И когда в ней бушует непогода - всё вокруг трепещет, моля о скорейшем прекращении молний, дождя и грома... Только твой сиятельный отец и твой старший брат свободны от проявления гнева ее.
       - А она какова?.. Ну, внешне?
       - Она необычайно красива, сто раз это повторю. Ведь она не старая еще, она более чем на сотню лет моложе твоего отца... Но боги не дали ей радости обильного материнства, вас только двое у нее. А казалось, что и вовсе один... Сударь, мой господин! Тебе, верно, прискучило идти рядом с моею повозкой, нюхать хвосты этим клячам.
       - С чего это ты взял?
       - С того, сударь, мой господин, что верный Гвоздик твой уже не стесняясь завывает и который раз уже пытается процарапать когтями твой камзол. Взбирайся на своего вороного коня...
       - Ого! Чери, слышала? - теперь ты конь!
       - Прости, княжич. Седлай кобылу, да скачи вперед, да поохоться вволю, а я пока посплю. Впрочем, пусть не как я, а как ты скажешь, я всегда рад служить.
       - Ты прав, проедусь чуточку, разомнусь... Долго нам осталось?
       - Еще два дня, а на третий - будем в землях твоего батюшки. А не обоз - так ты бы уже дома был.
       - Да... Отец запретил. Он говорит, что твердый характер и неспешность в страстях - вот обязательные спутники рыцаря. Не все, но - обязательные. И Снег тоже утверждал. И они правы, но я... бегом бы мчался, быстрее моей Черники в сто раз... И она красива, да?
       - Очень. И ты похож на нее...
       Главная зала в старинном родовом отцовском замке была битком забита: окрестные дворяне и высокопоставленная челядь заполнили ее с утра, все хотели быть свидетелями чуда, и ни старший сын князя, Дамори Та-Микол, ни даже сама госпожа Ореми Та-Микол, не посмели воспрепятствовать любопытству своих поданных, вассалов и соседей, подобная закрытость была бы не по имперскому обычаю, и считалась бы чрезмерною даже для гордых и надменных князей Та-Микол.
       Князь подробно объяснил сыну, каков будет его путь от ворот замка в главный зал, где и кого он встретит на пути, какими словами и жестами должен он ответить на приветствия и доклады, даже начертил ему карту замка и путь, чтобы Докари нигде не запнулся, не выказал неуверенности и смущения, а вел себя как воин и дворянин.
       А Лин подвел отца, не выдержал характер... Хорошо хоть, хватило соображения и памяти оставить Гвоздика во дворе, привязанным на поводок, и со строгим приказом вести себя хорошо. То есть, почти весь путь, от подвесного моста до вторых дверей в замок, он шел уверенно и чинно, не спеша, с необходимыми кивками, так, что даже старик Риморо следовал за ним, не отставая и без одышки, а потом... Лин и сам не помнил, как он не выдержал, сорвал с себя шлем и плащ, и побежал вперед, сквозь небольшую анфиладу комнат, подбежал - и сам, собственноручно распахнул настежь дубовые двери в зал...
       Столько народу в зале - и полная тишина!
       Свою мать он узнал сразу, вот именно такою он ее и представлял... Она такая... такая...
       - Матушка! - У Лина от волнения и счастья подкосились ноги, и он грянулся на колени прямо у входа, не в силах долее бежать и даже стоять. От удара стальных наколенников об пол брызнули каменные крошки, присутствующие в зале ахнули, заранее восхищенные всем увиденным... И грозная княгиня тоже поддалась всеобщему волнению, вдруг утратила величавость, подхватила тяжеленные юбки и как девчонка побежала навстречу. Все смешалось с этого мига и пошло наперекосяк, не по этикету. Светлейшая госпожа княгиня плакала в голос и прижимала к груди голову своего утерянного и теперь найденного сына: руками, глазами, памятью, сердцем мать чувствовала и понимала: это он, он, он!..
       Наконец Дамори Та-Микол, единственный в замке сохранивший хладнокровие, пробился сквозь тупую и беспорядочную толпу... Это в своем-то собственном замке, среди слуг и вассалов!.. Тем не менее, молодой князь, не раздражаясь и не крича, протиснулся к центру событий, двумя короткими приказами расширил до приличного круг свободного пространства и поклонился своим родным: матери и вновь обретенному младшему брату.
       - Госпожа моя матушка, дорогой мой брат!..
       Княгиня опомнилась первая и попыталась взять себя в руки:
       - Прости меня, Дамори! Я... Подними брата и обними его.
       Братья крепко обнялись, все еще не зная, насколько прочными будут их братские чувства... Каждому из присутствующих ясно было видно, что если младший образом в мать, то старший - почти копия отца: такие же резкие черты лица, тот же чеканный подбородок, та же затаенная свирепость в уголках рта... Росту оба примерно равные, быть может, старший на палец повыше.
       - Господа! Судари и сударыни мои! - Княгиня Та-Микол вполне справилась с обуревавшими ее чувствами, лед и сталь вернулись в ее взор и голос. - Мы счастливы в этот великий день и желаем, чтобы все присутствующие тоже обрели счастье и радость! Лето, хвала богам, решило задержаться в наших краях и даровало нам сегодня чистое небо, медовый воздух, пронизанный солнцем день. Во дворе замка, на свежем просторе, уже стоят накрытые пиршественные столы, которые только и ждут, чтобы гости моего замка почтили их своим вниманием! Всяк, от светлейшего принца до последнего раба, вправе разделить нашу радость и подкрепить ее винами и яствами. На краткое время я хочу уединиться со своими сыновьями и невесткой, надеюсь, вы простите мне сию невежливость. Но вскоре мы присоединимся к вам. Прошу вас! - Княгиня кивнула мажордому и тот, во главе ватаги старших слуг, ловко принял на себя бразды правления: почтительно и споро погнал дорогих гостей к выходу. Опытный деревенский пастух не справился бы лучше со стадом своих уток или ящерных коровок... А ведь мажордому предстояло безошибочно и мягко, хотя и твердою рукой, развести гостей, в зависимости от сана и титула, по столам, и по местам у каждого стола...
       Прошло четыре дня. Каждый вечер Лин посылал своему отцу весточку с подробным изложением прожитого дня. То же самое, вероятно, делала и его мать, сиятельная Ореми Та-Микол, во всяком случае, гонец каждый раз укладывал в сумку послания от них обоих. Старший сын, также с милостивого соизволения старого князя, писал ему реже, раз в неделю... Вот и сейчас молодой князь Дамори Та-Микол закончил письмо отцу и пригласил младшего брата к себе в кабинет. Все вечерние права на младшего отпрыска безраздельно принадлежали матери, ночью Лин спал, а утро и день складывались когда как, сегодняшнее утро началось с завтрака и продолжилось визитом в покои старшего брата. Гвоздик с важным видом и без излишней подозрительности скоренько обнюхал все углы, да и брякнулся, не найдя ничего угрожающего, прямо на ковер посреди кабинета.
       - Красавец... А ты что сегодня предполагаешь делать? Надумал что-нибудь?
       - Нет, дорогой брат. Но пусть все будет, как ты скажешь, а не как я скажу.
       - Ладно, сейчас придумаем... Третий день собираюсь спросить: ладони и пальцы у тебя все в мозолях... На крестьянские не похожи, да и от оружия они располагаются по руке иным узором... Откуда они такие?
       Лин смущенно улыбнулся:
       - Это Снег... Он считает, что воин должен знать оружейное дело до самой ковки... Он нарочно для меня устроил кузню возле пещеры и учил меня ковать... Я старался, но, быть может... это ремесло предосудительно для нашей фамилии?
       Старший усмехнулся в усы и растопырил навстречу собственные ладони:
       - Ковка - моя страсть. Смотри: точно такие же. Я и подковы могу, и ножи, и секиры... и что хочешь, но обожаю ковать мечи! Для воина сие - не грех, лишь бы рука не утрачивала гибкость и точность при боевом, либо дуэльном обращении с оружием.
       Лин просиял в ответ и вынул кечень:
       - Вот. Сам ковал!
       Брат принял охотничий кинжал в руки и несколько минут тщательно изучал его, пробуя на звук, на гибкость, на заточку, на баланс, на узоры лезвия...
       - А почему именно продольная стяжка через хвостовик, а не накладка с боков?
       - Снег говорит, что так надежнее, зимой рука меньше мерзнет, и что проще обихаживать, разбирать.
       - Угу... А проковок на металл сколько у вас бывало?
       - До пятнадцати. Этот - семь только.
       - До пятнадцати... Этак на меч три месяца уйдет, и больше.
       - Точно! Так и получалось! И у тебя... а то я стеснялся своих мозолей, хотя Снег и говорил...
       - Хорош клиночек. - Дамори вернул нож Лину и повел его к настенному оружейному ковру, показывать свои работы... Оба мгновенно стали похожи на детей среди игрушек...
       - Вот так вот, братец... Я слушаю, как ты все время: Снег, Снег... Знаешь... Тебе крепко повезло к нему попасть. Наш отец во многих отношениях ничем не хуже, а даже и лучше, быть может, но когда дело касается оружия, дуэлей и военного искусства... Мастер из мастеров! Чего заливаешься?
       Лин действительно засмеялся. В последний год он неизменно досадовал на себя за нерасторопность во владении секирой и мечом, потому что, несмотря на все старания, он и близко не мог добраться до уровня "даже такого пожилого человека, как Снег". Дамори в ответ разинул рот, ударил себя кулаком в грудь и захохотал так громко и надолго, до слез, что без зова прибежал в кабинет его личный слуга и поклонился, в безмолвном вопросе.
       - Пустячное, Керг. Это мы с братом смеемся. Ступай, ступай... Принеси нам засахаренных слив и попить.
       Зато Гвоздик ни одной из голов не поднял, только ушами тряхнул: все довольны, никто не боится, угрозы нет...
       - Вот ты вчера за ужином недоумевал, чего это мы с матушкой переглядываемся? Она еще в слезы ударилась? А я тебя скажу - чего. Просто вчера при матушке я не хотел про Санги лишнего говорить, расстраивать ее... Помнишь, вчера ты рассказывал, как нафы с Уманой на тебя охотились, а однажды даже щуру подсылали, и Снег после этого в пещеры ходил?
       - Да, еще бы.
       - Ну, вот. Года четыре с лишним тому назад, по всей Империи прокатилась молва: Санги Бо жив и здоров! По крайней мере, дюжине, а то и больше, из высших храмовых служителей некоторых наших богов, приснился вещий сон, одинаковый для всех, о том, как Санги Бо ворвался в подземные чертоги богини Уманы и вызвал ее на бой! По дороге перебив кучу нафов, слуг ее. Вызвал на бой и бился с нею как равный, от заката и до самого рассвета! И ранил ее, и едва не погубил до смерти! Невероятный человек! Она позорно бежала от Санги, а тому хоть бы что!..
       Лин никогда, ни на секунду не забывал, как выглядел Снег после похода и что он говорил ему по этому поводу... Скромность рыцаря. Да, да, вот уж истинно: повезло ему с наставником...
       - Вся Империя об этом судачила. Санги Бо как пропал много лет тому назад, так никто и никогда о нем больше не слышал до того дня. Но если бы мы только знали, за кого именно он бился в подземелье!!! Матушка, быть может, что-то и чувствовала материнским сердцем, потому что плакала тайком от отца... Я-то видел ее слезы. И как только все узнали про этот сон, так отец уже без телохранителей из бойцов и магов нигде не появлялся, потому что Санги Бо жив, и по-прежнему лучший и никем не превзойденный воин Империи. Наш отец тоже будь здоров - какой воин, и все же, все же... Какое счастье, что теперь они не враги. Я ему сегодня написал про твой вчерашний рассказ.
       - А я ему уже рассказывал, там, в ставке.
       - Не беда, еще раз с удовольствием прочтет.
       Лучший и непревзойденный меч Империи... Лин вспомнил Зиэля, но, памятуя о настойчивой просьбе Снега, упоминать о нем не стал. Тут их прервал с коротким докладом сотник домашней стражи...
       - Вздернуть. Всех четверых, хватит цацкаться с этим сбродом.
       - На дальних, повелитель?
       - Да, пусть далече смердят, не перед замком. Ступай. - Дамори поймал вопросительный взгляд Лина.
       - Браконьеры. Изгадили хороший лес. Чем с ними добрее, тем они... Вкусные были сливы? Еще? Нет? Тогда - что мы здесь торчим, как домовые? Давай на вольный воздух, куда-нибудь на охоту?
       - Как скажешь. Охота - это по мне! Я - всегда готов.
       - И я. Что предпочтешь, Кари: зайцев потравим, оленя загоним, кабана поднимем?
       Вот тут уж Гвоздик вскочил и разом выставил на всеобщее обозрение все, что в нем было приветливого и доброго: клыки и когти. А как же: целая стайка знакомых слов в уши набежала, и хозяин чуть ли ни прыгает от радости... Дело явно к охоте идет... Охи-и-и... охи-и-и... Ур-р-р...
       - Оленя?.. Это было бы неплохо. Так ведь на него долгая подготовка надобна. А медведи у вас... у нас водятся?
       - Хочешь на медведя? Да изволь! Ты охотился на них уже?
       - Было дело, но я не сказать, чтобы очень опытный.
       - Отлично! Не желаешь ли сам выбрать место охоты? Если ошибешься - никто не узнает, корить да насмехаться не будет, меж братьями доносов не бывает... - Старший брат ощерил в улыбке крупные кривоватые зубы, и Лин осознал, что ранее, за все время короткого с ним знакомства, такой открытой и дружелюбной улыбки за ним не видел. Смех был, но смех - он разный бывает, а улыбка без усмешки - обычно приязненна.
       - Я попробую. Лучше бы по карте...
       - Ты и карты читать умеешь? Наличествуют, конечно! Вот карта.
       Лин сначала спас ковер от когтей развеселившегося Гвоздика, намял ему уши, пристыдил, приструнил... К счастью, брат нисколько не сердится... Потом уже присел к столу, изучать карту.
       - Думаю, вот сюда, к излучинам. - Лин вопросительно взглянул на старшего брата, но тот был непроницаем.
       - Почему, позволю себе полюбопытствовать?
       - Здесь предгорье, полно водопадов, если верить карте. Рыба должна идти на нерест, и там, на порогах, она должна скапливаться. Стало быть, именно там медведь жирует на рыбе... Я что-то не так сказал?
       - Так, так. Ох, и смышленый у меня младший брат! Именно так! Там, где Кривая и Бирюзовая почти сходятся, там у нас самое медвежье место! Прямо в точку! Керг! Коней! Свору не брать, сами поохотимся! Луки, рогатины, вот это вот чудище - и довольно будет снаряжения. Ну, мечи с секирами и ножами - это само собой... При удаче - там же и пообедаем по-походному.
       Чем дальше они продвигались к намеченному месту, тем явственнее ощущалось присутствие в округе медведей. Вся охотничья ватага состояла из братьев Та-Микол, двух слуг - Керга и другого, при Лине... Лин никак не мог запомнить его имени... Ропс его зовут, молодой парень по имени Ропс... Пятым - безымянный посыльный, на всякий случай. Конечно же, впереди - главный на всем белом свете охотник Гвоздик, мирные лошади не в счет... И десяток охранников. А большая охрана и не нужна, в центре родовых-то владений, вдали от границ... След!
       - Свежие следы, вон, от дерьма чуть ли не парок идет. Что скажешь, брат? - Дамори Та-Микол опять обратился с вопросом к младшему брату, Лин конечно же, волновался, понимал, что его испытывают... Лин спрыгнул с седла и пошел по цепочке следов, четко отпечатавшихся в приречной глине.
       - Гвоздик, кыш! Убери морду. Сейчас тебя в замок отошлю, одного, без присмотра! Зайцы нападут и съедят. - Но Гвоздик не испугался зайцев, никто его не прогонит на самом-то любопытном месте. Просто надо притвориться вдумчивым и тихим.
       - Ну, что?
       Лин вновь поднялся в седло и подъехал поближе к брату.
       - Это молодой медведь, самец, шести локтей росту примерно, здоровый для лесного, однако явно, что не горный. Согласно карте, скоро мы прибудем на место и его увидим. Может, и не только его.
       - Хм... Почему молодой? При таком-то росте?
       - Лапы, когти - все четкое, без шрамов, побитостей, когти не тупые, сами следы не столь глубокие, как могли быть. Стало быть, не стар, не тяжел. И мех темнее, чем у горного.
       - Так может, это нестарая крупная медведица?
       - При таком росте - это была бы взрослая матерая медведица. А лапы, как я говорил, все четыре без побитостей и шрамов, а маленьких медвежонковых лап вокруг не видать, хотя должны бы быть, при этакой стати у самки...
       Дамори Та-Микол поморщился непонятным образом и продолжил вопросы:
       - А рост ты как вымерял?
       - Измерил поперек отпечаток передней лапы - он чуть больше полутора пядей, сиречь половина локтя с краешком. Мысленно уложил ее дюжину раз на одну линию...
       Старший брат перестал морщиться и расхохотался:
       - Нет, ну это же надо! Еще чуток, и я тебе завидовать начну! Все истинно. Скоро мы воочию увидим этого молодого крупного самца. Ну, что - видите, какой у меня брат???
       Слуги, повинуясь знаку молодого князя, уткнулись улыбающимися лицами в гривы, поклонились Лину: да, юноша еще очень молод - но уже отнюдь не сосунок, по повадкам виден истинный охотник и воин...
       Потом был привал после успешной охоты, обильный обед, с умеренным весельем, но почти без вина. После обеда Дамори Та-Микол приказал шести воинам охраны отвезти разделанную медвежью тушу в замок, всех остальных сопровождающих и слуг отсадил ко второму костру, нарочно для этой цели разведенному, а сам, вместе с Лином и его верным Гвоздиком, остался у первого...
       - Знаешь, братишка, я ведь тоже, как и родители, впервые так счастлив за последние годы. Теперь у меня есть брат, и многое, многое в моей жизни пойдет иначе, в лучшую сторону...
       Дамори Та-Микол раскрыл перед Лином душу, и Лин в очередной раз поразился, насколько люди в этом мире бывают открыты и доверчивы, почти как Мотона. Ему ведь довелось с немногими общаться, и то это были Зиэль и Снег, которых - ну никак не назовешь простыми и прозрачными... И это внезапная человеческая открытость смутила Докари-Лина, однако же и обрадовала, и он дал себе клятву: при случае быть столь же откровенным со старшим братом, которого, как оказалось, можно любить всей душой.
       С некоторых пор немилость богов словно преследовала род князей Та-Микол: дети плохо рождались. Если в иных знатных семьях бывало по десять и пятнадцать детей... У маркизов Короны еще меньше рождается, но там особый случай, тут и сравнивать невозможно... В обычных же дворянских семьях и больше бывало, по двадцать детей... А как иначе, если мир суров и постоянны войны, большие и малые, с внешним супостатом и с соседями, и с дорожными разбойниками, и со стихиями, и с болезнями, и с судьбой... И просто дуэли... Чтобы выжить в этом мире, дворянский род просто должен быть ветвист и обширен... Но у Ореми Та-Микол - всего лишь трое рождены, причем одна умерла при рождении, а другой исчез бесследно, играя во дворе... В те кошмарные дни, когда Докари внезапно исчез, казнили и до смерти запытали два десятка нянек и слуг, но никто ничего не видел, и никто ни о чем не узнал, ни розыском, ни магией... И Дамори Та-Микол остался единственным сыном и наследником... Которому, с тех пор, строго-настрого, свирепейшим приказом отца было запрещено участвовать в войнах и вообще покидать пределы княжества. Их матушка, Ореми Та-Микол, утратила способность рожать детей, это подтвердили знахари и лекари, не от возраста, а от каких-то телесных нарушений, связанных с предыдущими родами... Но мало того: когда Дамори Та-Микол женился, то его дражайшая супруга, Югари Та-Микол, тоже так ни разу и не забеременела... И Дамори не собирается с нею разводиться, невзирая на то, что терпение у отца и матушки его вот-вот лопнет... Да хоть бы и на казнь отправили - он с Югари не разведется, от нее не откажется... И тут вдруг свершилось чудо: боги вернули семье второго сына. Да еще такого! Теперь семья спокойно может жить и ждать. А ему отныне разрешено будет идти на войну, рядом с отцом, как это и подобает воину и мужчине, зная, что в случае чего есть у рода сын и наследник, который получил лучшее воспитание на свете, какое только можно представить, и который...
       - Я счастлив, братишка, я всем этим воистину счастлив! Сегодня уж нам не успеть, пора в замок, к матушке, а завтра с утречка поедем ко мне, у меня буквально в трех долгих локтях от замка дом, большую часть года я там живу, а не в замке, и покороче познакомлю тебя с Югари, не как в первый день. Полагаю, что немилость матушки к ней завершится наконец-то...
       Лин отвернулся и взялся отнимать кость у Гвоздика. Это было безнадежным делом, но зато помогло Лину справиться со слякотью в ресницах, воина никак не украшающей.
       - И я... И я счастлив. Я так мечтал, что у меня будут отец с матерью и братья. А действительность оказалась лучше мечты...
       В покоях сиятельной Ореми Та-Микол всегда запах свежих трав и цветов, естественный аромат, лишь самую чуточку подкрепленный магией, чтобы аромат этот был устойчив и при этом "играл", как бы поворачивался то одною гранью, то другою...
       Небольшую восьмиугольную залу обычно освещают горящий очаг и светильники на стенах. В каждой из четырех малых стен, простенков, по светильнику, в каждом светильнике по четыре свечи, да еще трехсвечник на маленьком резном столике, посреди комнаты, однако все эти источники света не способны до конца рассеять вечерний полумрак, тем более, что дрова в очаге хотя и уложены, но пока не горят. Вдоль двух больших стен, слева и справа от входной двери, расставлены ширмы, за которыми затаились четыре комнатные девушки, служанки сиятельной госпожи. Княгиня и Лин знают, конечно же, что девушки находятся там, но пока те молчат, затаив дыхание, их как бы и нет... К тому же девушкам хорошо известно: чем реже вспоминает об их присутствии сударыня, их госпожа, тем легче им живется. Нет, нет, госпожа никогда не отругает и не накажет попусту, либо за чужую вину, однако, она обязательно обнаружит оплошность и ошибку, стоит лишь ей обратить свой высочайший взгляд на любую из них... Но сейчас она всецело занята сыном... и хвала всем богам за это!
       - ...И он, ты говоришь, способен защитить твой покой чутьем и когтями?
       - Да, матушка, и защищал уже неоднократно. Он очень силен, и такой умный! Гвоздик, ну-ка, встань! Положи лапы на плечи, встань в полный рост!
       Гвоздик, зевая, поднимается с пола... ур-р-р... потягушеньки... Ладно, раз просят: Гвоздик рывком поднимает свое длинное туловище вверх, на мгновение застывает свечой, а потом выкладывает когтистые лапы Лину на плечи. Когти впрочем, он втягивает в самый последний миг. Зато высовывает черный, безобразно длинный язык и смачно шлепает им по лицу зазевавшегося Лина.
       - Цыц! Я тебе разрешал облизывать? Стой тихо! Вот, матушка, вот какой он огромный, выше меня получился. А тяжелый!
       - Да уж! Все, уйми его, пусть опять ляжет. И пусть не вздумает ко мне подходить. На, возьми салфетку, вытри лицо. Погоди, лучше я сама оботру... Ты плохо кушаешь. У нас в роду все мужчины отнюдь не толстые, но ты очень уж худ. Кушай же, вот коржи в меду, вот груши...
       - Матушка, но я славно поужинал и совершенно сыт. Вот если бы ты согласилась прогуляться со мною в саду. Там сегодня на диво тепло... Гвоздика выведем заодно?
       - С удовольствием, сын. Погоди, я зажгу огонь, чтобы к нашему возвращению здесь стало тепло и уютно.
       Ореми Та-Микол легко плеснула пальцами в сторону очага - и тут же дрова вспыхнули мощным ярким пламенем. Лину подобное было бы не по силам, и даже сам Снег, пожалуй, не сумел бы воспламенить очаг на столь большом расстоянии всего лишь одним небрежным движением... Хорошо, если он сумеет перенять от матушки ее магическую мощь...
       - Накиса! Твой храп мне надоел! Ты не выспалась в своей постели и пришла досыпать ко мне? Поди сюда!
       Из-за ширмы проворно выскочила женщина средних лет и тотчас бухнулась в ноги. Движения ее скоры, мольбы и оправдания звонки, но глаза... глаза ее выдают: да, прикорнула в тишине за ширмой...
       Прекрасное лицо княгини исказилось гневом, и Лин поспешил вмешаться.
       - Матушка, госпожа моя, она нечаянно. В такой прекрасный вечер не стоит огорчать себя и меня волнением и недовольством чем бы то ни было. Пойдем, полюбуемся ночным небом и тем, что осталось от заката. Позволь мне накинуть на твои плечи шаль и предложить тебе руку?
       - И сердце?
       - А сердце мое - с самого рождения принадлежит тебе! Ты знаешь... ведь я ровно ничего не помню из моего раннего детства...
       - Увы, ты был очень мал...
       - ...Кроме ауры, твоей ауры, матушка! Едва лишь я увидел тебя, стоило тебе только прижать меня к своей груди - и словно звезда вспыхнула в моем мозгу: это моя матушка, я ее узнал!
       Княгиня ахнула и схватилась за щеки. Тотчас была забыта провинившаяся служанка, гнев, какие-то посторонние мысли о хозяйстве...
       - Но ведь и у меня случилось точно то же самое! Стоило лишь мне прикоснуться к тебе, погладить твои золотые кудри... Да, ты, прав, пойдем, сын мой...
       В тишине сада, нарушаемой лишь пением сверчков и шелестом листвы... да еще фырканьем, урчаньем, шуршанием, почесыванием, проламыванием сквозь кусты неугомонного Гвоздика, неспешно прогуливались мать и сын. Зато, с таким сопровождением, оба они могли быть совершенно уверены, что никто их не подслушает...
       - ...И он по-прежнему в силе, по-прежнему строен?
       - Не знаю, как по-прежнему, дорогая матушка, ибо я знал его только последние пять лет, но подтверждаю точно: благополучного жира, свидетельствующего о почтенном возрасте и безмятежном быте, он так и не накопил. Я бы сказал, что он не толще моего, но гораздо крепче меня и шире в кости.
       - Да... Боги! Как же он опростился... Кто бы мог подумать... Вот оно, беспощадное время! Голубая кровь, самый лихой меч Империи, умница... и погряз в этой толстомясой бабище. Немытой, неграмотной... Она жирна?
       - Она в теле... Но...
       - Но - это слово, бегущее впереди возражения. Ты намерен возразить мне, сын мой?
       Лин упрямо сдвинул брови и остановился посреди песчаной дорожки.
       - Матушка. Я никогда не посмею думать и говорить дурно о той, кто многие годы была ко мне бесконечно и неизменно добра, не считая усилий и не надеясь на выгоду. Тебя ведь не было со мною, а она согревала, когда мне было холодно, и утешала, когда мне было горько... Ничего не зная обо мне, для себя ничего не требуя и не прося взамен. Да, она неграмотна, но она никогда не притязала быть более важною, нежели простая приходящая служанка, а все-таки значила гораздо больше и для меня, и для Снега.
       Княгиня взглянула на Лина и увидела, что он - точно такой же сын своего отца, как и Дамори: любящий, внимательный, почтительный, но - твердый, как жало меча, когда речь идет о важном, или о том, что он считает важным. И княгиня отступила, как всегда вынуждены отступать женщины в этом суровом мире, всецело принадлежащем суровым мужчинам.
       - О да, ты прав, Кари, защищая честь пусть даже такой... Защищая честь и доброе имя женщины... никак не запомнить имя... которая бескорыстно заботилась о моем дорогом сыне. И все же не так я представляла себе одиночество и сердечные терзания одного из лучших дворян государства... А что он еще обо мне говорил?.. кроме того, что я была не такая, как все...
       - Он говорил, матушка, что любовь к тебе, как стилет, вонзилась в его сердце по самую рукоять. И что не было защиты от этого удара, и что он не помышлял о защите и никогда больше не искал иной любви.
       - Тем не менее, сумел утешиться... Все, мой сын, довольно об этих пустяках... Надеюсь, он дал тебе образование не только в том, как больнее рубиться мечом и секирою, да как правильнее вспарывать брюхо несчастным оленям? Имеешь ли ты представление о музыке, о поэзии?
       - Не сказать, чтобы я хорошо в этом разбирался, матушка, особенно в музыке я слаб. Но он рассказывал мне множество баллад и историй, а также позволял читать книги.
       - Книги? Ты любишь читать книги? Изумительно!
       - Да, матушка, у Снега... у рыцаря Санги Бо громаднейшая библиотека, насчитывающая более четырехсот отдельных произведений. А некоторые из них так велики, что целиком размещаются не на одном, а на трех обычных свитках, заполненных письменами до отказа!
       - Это... это... да, великолепно. И что же, среди этих свитков были не только ученые трактаты, но и произведения, принадлежащие поэзии и сказаниям?
       - О, да, матушка! И я все их читал!
       - Назови некоторые, на свой выбор?
       - "Пресветлый Галори и три девы из озера", "Смерть оказалась бессильна против двух любящих сердец", "Славные подвиги паладина храма Земли рыцаря Омоти", "О том, как Судьба повенчала достойных"...
       - Про паладина Омоти я не читала, а остальные знаю хорошо.
       - Ты, матушка???
       - А что же ты думал, что твоя мать сидит в самом дальнем углу Империи, как последняя крестьянка, и ничего не знает, ничего не видела, слепая, глухая, неграмотная... нагуливая жир в теле?..
       - О, нет! Я уверен, что вернись ты ко двору - немедленно затмишь, словно их не было, всех придворных красавиц!
       - Нет, увы, нет. Когда-то государыня дарила меня своею дружбой и называла меня милая Ореми, и поверяла мне все свои тайны... Однако я вышла замуж, удалилась в поместье, а сердца властителей переменчивы, как, впрочем, и у нас, грешных... И годы идут. Я ведь почему позволила себе подвергнуть тебя этому бесцеремонному допросу, мой дорогой сын...
       - Матушка...
       - Помолчи, мой милый, дай мне собраться с мыслями... И тем временем спаси от своего безобразника хотя бы эту мою любимую цветочную клумбу, она вовсе не желает превращаться в нору... Благодарю. Итак, весть о твоем чудесном возвращении уже дошла до Дворца, а князья Та-Микол - вовсе не такой род, чтобы даже при императорском дворе остаться незамеченными среди сонма остальных придворных. Ты будешь представлен Их Величествам, и, вполне возможно, останешься при дворе.
       - Матушка, но я вовсе не...
       - Терпение, сын мой, позволь мне сказать несколько слов, не перебивая меня, хорошо?
       - Да, матушка, извини.
       - Твое положение обязывает продолжить образование и воспитание. Хотим мы того или нет, но ты должен будешь освоиться с современным дворцовым этикетом, это неизбежно. Я глубоко уверена, что дворцовые нравы не испортят тебя, не вовлекут в пучины... ненадобных страстей... Я буду рядом некоторое время, вместе с тобою поеду в столицу, у нас там порядочный дом для жилья и представительства.
       - Ты поедешь со мною? Это меняет дело, и я согласен с радостью.
       Княгиня едва удержалась, чтобы не обнять своего младшего сына и не заплакать у него на груди, и это были бы светлые слезы, без горя, от полноты чувств.
       - Уж я сумею защитить тебя от того, против чего бессильны луки да секиры, а именно от женского кокетства и коварства. Уж на тебя-то там найдутся охотницы, в изрядном количестве. Но с помощью богов и разума, я уверена, мы сумеем найти и выбрать достойную тебя невесту...
       Лин покраснел так густо, что даже в темноте сада это стало заметно.
       - Но, матушка! Я ведь уже рассказывал тебе о том слове, которое связало меня и Уфину. И никакие другие невесты мне не надобны!
       Княгиня Та-Микол прикрыла на миг глаза и закусила губу, чтобы не улыбнуться явно и не обидеть сына...
       - Разумеется, мой дорогой. Никто из нас не собирается тебе препятствовать. Но... ты ведь не будешь возражать... на тот случай, если вы не сумеете найти друг друга... или кто-то из вас... передумает... Ты же понимаешь, что пять прошедших лет в вашем возрасте - это как сто и больше - в нашем. Поэтому, я, не мешая твоим чувствам и твоим обещаниям, буду делать то, что обязана делать для своего сына каждая хорошая мать. Итак, ты грамотен и начитан и сумеешь, когда понадобится, слагать стихи в честь дам...
       - Не знаю... не пробовал... Но если надо - я буду стараться.
       - А на музыкальных инструментах ты не играешь?
       - Совершенно не умею.
       - Наконец-то! Хотя бы один пробел в образовании, которое дал тебе... Снег, мы нашли. Но я все собиралась спросить тебя, мой дорогой... Подумай и скажи, не ожидая умысла и подвоха, поскольку одно лишь сердце руководит моим любопытством: а ты сам испытывал ли какую-либо нужду и недостаток, помимо еды и тепла, при том воспитании, которое дал тебе... твой наставник? Подумай хорошенько и не спеши. И не бойся сказать, это не будет предательством или неблагодарностью, поскольку один человек, даже лучший из лучших, не способен объять всё...
       Лин замолчал надолго, а когда заговорил, голос его звучал неуверенно и приглушенно, словно бы в горле у него стоял неведомый комок...
       - Да, матушка. Всего у меня имелось в достатке: был я одет, обут, сыт. Снег очень редко повышал на меня голос и никогда не поднимал руку. Он был добр и справедлив, он учил меня всему, что знал сам, - а это немало, и я это вижу теперь, и чем дальше, тем явственнее вижу... Но... деревенские мальчишки играли, а я нет... Они бегали шумными ватагами, пасли ящеров и коней, играли в прятки, в догонялки, в кубаря, в кондалы-закованы, кто дальше прыгнет... Я же - никогда. А мне так хотелось!
       - Но сын мой... Это крестьянские дети, и Снегу бы не пристало...
       - Нет, нет! Я ни в чем не виню моего дорогого учителя и наставника! Он в этом не виноват, он лучший из людей! Но откуда ему было знать и помнить - что в детстве самое ценное?
       - И что же? Ведь и я уже не помню.
       - По моему скромному нынешнему разумению, самое ценное в детстве - быть ребенком, жить детской жизнью. А я всегда, сколько себя помню, с трактира "Побережье" начиная, был взрослым.
       Княгиня все же не выдержала, упала сыну на грудь и разрыдалась. Если бы в этот миг ее могли видеть обитатели замка и его окрестностей - они все были бы потрясены до глубины души тем, что грозная и холодная повелительница, не ведающая ни страха, ни жалости, ни сомнений, но напротив, сама всем внушающая страх, второй раз уже за краткое время, ведет себя как простая смертная, как обычная слабая женщина...
       И все же княгиня плакала недолго. Она вынула кружевной платок, промокнула им глаза, деликатно окунула в него носик...
       - Детство мы не в силах тебе вернуть. Но зато все остальное - обещаю. И еще. Вот ты на днях спрашивал у меня про некое Морево. Да, чем дальше, тем чаще звучит в обществе эта грозная легенда, предвещающая ужасный конец света, гибель всем живущим. Но я скажу так: что мне мир, и что мне угроза миру от какого-то все еще далекого Морева, когда у меня есть мой муж и два взрослых сына, могучие и бесстрашные воины, которые сумеют защитить от всех мыслимых и немыслимых бед свои владения и всех живущих в этих владениях! Я - никого и ничего не боюсь!
       - Клянусь, матушка! Ты права, тебе не надо ничего страшиться, потому что мы теперь все вместе: ты, наш отец, и мы с братом!
       Заросли кустарника с нехорошим треском развалились на стороны и выпустили на песчаную дорожку чудовище с круглыми горящими глазами. Зверь взметнулся в невероятно высоком прыжке и клацнул гигантскими челюстями.
       - Одним нетопырем меньше, - меланхолично вслух подытожил Лин. - Ой-й-й...
       - Ур-р-р, ур-р-р, охи-и-и, охи-и-и, - подтвердило чудовище, которое успело приземлиться после прыжка прямо в неглубокую лужу возле дорожки, так что комья грязи разлетелись по сторонам, и отнюдь не все пролетели мимо Лина и его матери. Гвоздик тоже ничего и никого на этом свете не боялся, даже хозяина. Зачем бояться, если можно любить?
      
      
       ПЕРЕПУТЬЕ ПЕРВОЕ
      
       Объединенное посольство из двух вольных городов, Соруга и Лофу, насчитывало более четырехсот человек, включая двух послов, двадцать посольских помощников, по десятку на каждого посла, две дюжины "гостей", то есть купцов, добившихся чести быть включенными в посольство, а кроме того, входили в него слуги, охрана, проводники, носильщики, знахари по людским болезням, знахари по хворям лошадей и гужевых ящеров...
       Далеко отстоят два вольных города от столицы Империи, гордой Океании, оба они -- портовые города, раскинувшиеся на двух сторонах громадной бухты одного из западных морей, оба они дороже всего на свете ценят свои вольности и выгоды, от этих вольностей проистекающие, однако... Империя, бывшая некогда сильным, но сугубо сухопутным государством, набрала столько могущества, что в последние век-два стала пробовать свои силы и на морях. Да так резво и успешно взялась осваивать новые рубежи, пусть пока и без глубоких выходов в море, что купеческим кораблям из обоих вольных городов стало небезопасным осуществлять каботажное плавание вдоль западного и юго-западного побережья. Вот и снарядили вольные города общее посольство, чтобы добраться через сопредельные земли до Океании и во что бы то ни стало договориться с Императором, или теми, кто управляет Империей вместо Императора, если тот, как это нередко бывает в монархиях, царствует, а не правит. Всякое говорят, Империя далека и темна для посторонних, но чем ближе к ее границам, тем яснее становится из разговоров и слухов: Император правит сам, вдобавок, любит управлять и умеет это делать. Войти в пределы Империи оказалось на удивление легко: в приграничном городе Бая отметились в управе, получили все до единого, в зависимости от ступени и чина, пайзы различного достоинства -- и скатертью дорога!
       Путь посольству имперские чиновники проложили на карте строгий, но никаких угроз и наказаний за отступление от пути не сулили... И мзды от гостей не брали, разве что по мелочи: свиток с картинками, кувшин вина. От золота отказались недвусмысленно резко и откровенно: от своих -- по обстоятельствам, а от чужих накладно... Да, судари, за такие прибытки от чужих -- у нас на кол сажают, четвертуют, из особого милосердия головы секут. Так что езжайте, просто благословляя наших и ваших богов... Ах, они общие у вас и у нас? Тем более. Вы езжайте себе, если вернетесь невредимыми и той же дорогою -- тогда и помыслим совместно об общей будущей выгоде. А так -- нет, не навлекайте гнев человеческий и божеский на вас и на нас...
       -- Странные люди здесь живут. -- Один посол, из города Соруга, пригласил к себе в крытую повозку другого посла, уроженца города Лофу, чтобы можно было ехать, беседуя с равным себе, разгонять таким образом дорожную скуку, не роняя высокого посольского достоинства. Он же и задал направление беседы.
       -- И не говори. Как это они чужаков не боятся? Все-таки несколько сот людей, почти все вооружены, углубились в самое чрево страны, без догляда, без клятв богам даже...
       -- Что значит -- чрево? Империя обширна: мы уже третьи сутки едем -- и все еще у нее на краю. Однако ты прав, имперцы неосмотрительны, разболтаны и безалаберны предельно. Об этом следует крепко и не спеша поразмыслить.
       Как бы в подтверждение их наблюдений, процессия вынуждена была обогнуть лежащее поперек дороги человеческое тело, голое по пояс, которое можно было бы принять за мертвеца, если бы не оглушительный храп, прущий в небо из жирной груди. Все крики, топоты и скрипы большого каравана не могли полностью заглушить это отвратительное хрюканье. Помощник посла города Лофу обследовал лежащего и сунулся в окно повозки с докладом:
       -- Жив, ран и повреждений не видно. Однако, судя по запаху -- мертвецки пьян. Карманы вывернуты, сапоги сняты, кошелек срезан или снят, если только у него был кошелек.
       -- Оружие?
       -- Секира на поясе, это единственное его имущество, не считая порток. Ни доспехов, ни меча... Шапки нет, но и ошейника нет. Росту огромного, четыре локтя с половиной примерно, очень жирный, довольно молодой...
       -- Оставьте его как есть, авось успеет прочухаться, не замерзнув... Нет, вы видели?
       -- Вот такая вот и вся их Империя, благородный Мисико. И мы их испугались, и мы им везем дань! О, нет, я не вступаю в спор, ибо решение принято людьми поважнее нас, но надобно, надобно осмыслить... А этот -- пусть лежит, нам не помеха.
       -- Ваша правда. И во всяком случае -- трижды, четырежды взвесить -- не слишком ли щедры наши предложения по обеспечению мира с ними?
       -- Воистину... Чего этот купчишка хочет от нас?
       -- Откуда же мне знать, благородный Имар? Это ваш купчишка, вот вы и спросите.
       Посол Суруги кивком разрешил приблизиться к повозке купцу из своего города и тот смиренно попросил разрешения отделиться от основного отряда, с тем, чтобы проехать напрямик через плоскогорье и воссоединиться с основным отрядом в Марубо, городишке, указанном властями для посольства, для остановки и отметки: "Такое-то посольство, тогда-то прибыло и тогда-то убыло". В предложении купца наличествовали здравый смысл и возможность получить ответ на естественный вопрос: почему надобно объезжать по кривой и тратить лишний день пути там, где можно взять прямо, тем более, что карта указывает наличие ездовой дороги, хорошей дороги! Впрочем, похоже, что в Империи все ездовые дороги хороши: ровные, широкие, удобные для лошадиных и человеческих ног, а также для повозок и, вероятно, саней, если ехать зимой. Ходят слухи, что в Империи, высоко на севере, и зим-то нет... Может, и правда...
       -- Езжай. Если что -- ты поступил самовольно.
       -- Да, конечно, ваша милость! Все будет только моя вина!
       -- Ну и... гм... глаза пошире, уши повыше, понял, да?
       -- Все запомню до мельчайшего, ничего не упущу!
       -- Скачи тогда. Итоги будешь докладывать в Марубо, и лично мне... Во-от. А что прикажете делать, благородный Мисико, зевать нельзя и лениться нельзя...
       -- Да нет, ты все верно делаешь. У меня в этом одна лишь досада, а именно: ваши-то догадались, а мои спят.
       Имар из Суруги довольно колыхнул чревом, но ответил также на ты, вполне дружелюбно, без усмешки в голосе:
       -- Я тебе все расскажу. А еще того лучше: приглашаю вместе послушать моего купчишку. Убрал я этим твою горечь?
       Мисико из Лофу лишь вздохнул в ответ, но благодарно пожал руку Имару из Суруги...
       Купец Бирам из Суруги с двумя доверенными людьми (оба племянники, сыновья сестер) и воинским десятком в охране -- вот и весь маленький отряд, что пустился напрямик по дороге сквозь Плоские Пригорья -- так по карте назывались эти пустынные места.
       Купец чувствовал себя вполне уверенно: он еще не стар, вооружен, равно как и его рослые племянники, да и охрана более чем надежна.
       Воительницы -- это вам не шутки!
       Два города не поскупились для своих посольств и наняли им в охрану самое лучшее, что можно было найти в тех краях: отряд из трехсот воительниц, наемниц, для которых смысл жизни и заработок -- военное искусство. Всю свою молодость проводят они в ратных делах, чтобы к зрелости, годам к восьмидесяти, уйти в отставку обеспеченными людьми, выйти замуж, успеть нарожать детей, вволю пожить мирной жизнью и тихо встретить старость, вспоминая о ярком и героическом былом. Смерть и увечья в клане воительниц тоже совершенно обычное дело, но не такова ли вся жизнь на земле? Настигнет судьба -- и за щитом у бога не убережешься от беды и бесчестья... Во всяком случае, недобора в их ряды не наблюдалось уже долгие и долгие годы, напротив: всегда было кого отбирать и отсеивать в пользу самых лучших.
       Женщина изначально рождена быть слабее мужчины, однако с помощью упражнений и секретных приемов эту разницу можно уменьшить, если не вовсе устранить... Зато женщины гибче, хитрее, коварнее, проворнее... Любая из воительниц запросто управится в рукопашной схватке с двумя хорошо вооруженными город?скими стражами из Лофу или Суруги...
       Варвары иногда смеются, впервые увидев женщин в доспехах, но если этот смех задирист и неуместен -- весельчак, как правило, живет недолго...
       -- Бей!..
       Бирам в испуге обернулся: в нескольких шагах от него развернулась странная битва: прямо посреди дороги, плохо видимый в густой пыли, мечется странный клубок из лошадей, всадниц и... еще чего-то такого... Но битва внезапно закончилась, пыль осела, клубок распался... У одной из воительниц из плеча, сквозь разодранный тегиляй, лилась кровь, глубокая царапина пробороздила шею лошади другой воительницы, а на окровавленной земле осталось лежать бездыханным какое-то странное чудище...
       -- Боги! Это цераптор, но к-какой-то странный цераптор...
       Старшая над десятком кивнула Бираму, полностью согласная с его наблюдением:
       -- Странный, да. И крупный, и... Надо же, не побоялся напасть на людской караван... Это нам великая честь, что мы управились с ним так быстро и почти без потерь. Впрочем, их двое было, да который другой -- или другая -- от первого же удара упрыгнул в кусты и исчез. А этот... -- он мертв. Бирам, нам нужно сделать привал. Промыть раны, наложить повязку. Потом пришпорим коней и нагоним отставание.
       -- Конечно, конечно! Тем более что когти у этой твари выглядят отвратно...
       -- Я только что хотела сказать то же самое...
       Жизнь есть жизнь: коли привал, так тогда и обед не грех сварить, одних лечат, а другие голодны. Да и отдохнуть у костра -- также не последнее дело, потому что осеннее солнышко не торопится по утрам прогревать землю и воздух.
       Десятница, по имени Гадюка, выставила в дозор двух опытных воительниц, Нож и Быструю, в походе любая предусмотрительность лишнею не бывает... Эх, если бы знали они заранее, что в этих краях встречается подобное... Однако, в любом случае, десять воительниц -- надежный заслон против любых угрожающих неожиданностей. Нож и Быстрая встали в дозор. А все же, несмотря на опыт и выучку, пропустили они появление всадника на вороной кобыле...
       Ни топота копыт не услышали, ни пыли не увидели: бесшумно раскрылись заросли папоротника -- и вот он здесь, на придорожной поляне. Худощавый, дорого и ладно одетый, очень молодой, меч и секира при нем, по местному обычаю...
       -- Прошу прощения за проявленную неучтивость, судари и сударыни, я без угрозы, но был бы рад помочь. Если это в моих силах?
       Юноша, благородных кровей и воспитания, это совершенно явно, однако достоинство сие -- вовсе не препона бесцеремонности воинов, проводящих большую часть своей жизни в очень грубых и суровых условиях, и не удивительно, что воительница Нож, раздосадованная собственной оплошностью, поспешила исправить ее насмешкой:
       -- Без угрозы? В твоих ли силах нам угрожать? И не опасно ли в таком возрасте путешествовать по пустынным местам без папы и мамы?
       Юноша замешкался с ответом и даже слегка покраснел, но поглядел в упор на воительницу Нож:
       -- Опасно в незнакомых местах по любым надобностям отлучаться в одиночку, подставляя случайностям незащищенную спину и иные места, включая филейные.
       Нож, багровая от стыда и ярости, зарычала в ответ как можно более грозно:
       -- Слезай с коня, маленький подглядчик, и стой смирно, отвечая на вопросы, которые тебе могут задать. -- И видя, что юноша не торопится исполнить ее приказ, сложила руки крест-накрест на поясе -- вжик! И вот они уже -- в левой кинжал, а в правой сабля -- направлены в его сторону, готовые рассечь грудь и шею вороной кобыле.
       Но кобыла, послушная чуть заметному движению руки всадника, развернулась, и юноша, почти не нагибаясь, взмахнул правой рукой, внезапно ставшею очень длинной... Меч в его деснице свистнул вкрадчиво, сталь лязгнула о сталь.
       Гадюка видела все, от первого движения до последнего, и огромный опыт ее обрел новые, неизведанные ранее, сильные впечатления: кинжал одной из лучших воительниц отряда выскочил из ее руки с коротким испуганным звяком, а клинок сабли переломился у самой рукоятки и улетел в кусты, никого, по счастью, не задев.
       Юноша уже стоял на земле, деликатно перехватив рукоять меча на церемониальный манер -- вперед саком, навершием рукоятки, мизинцем к гарде. Впрочем, Гадюка знала, что меч настоящего воина и в таком положении ничуть не менее смертоносен. Юноша оказался высок, почти четырех локтей ростом, и хорошо сложен.
       -- Сударыня, -- с легким поклоном обратился он в сторону окаменевшей Нож, -- мы скрестили клинки, и оба устояли на ногах, невредимые. Стало быть, поединок был равный, а предмет спора исчерпан... Ничья.
       Нож продолжала молчать. Замерли на месте и остальные свидетели происшедшего...
       -- Но я готов смиренно признать и собственное поражение, поскольку все, что я хотел, -- это помочь во врачевании одной из ваших спутниц... И помочь срочно, ибо рана скверная...
       Первый опомнился Бирам, но он был слишком хитер и мудр, чтобы брать на себя бразды правления в этом непростом деле, которое по всем статьям -- военное, а не торговое. Пусть вперед Гадюка начнет выпутываться, а уже он тогда подсобит. Купец оказался прав, как и обычно, иначе бы он не был удачливым купцом, но и Гадюка, также по горло набитая опытом и умом, не сплоховала:
       -- Рана выглядит пакостно, это да, сударь. Мы же идем налегке и знахаря не взяли. Сама я только и умею, что грамотно перевязать. Но тут этого мало, судя по всему, да? Мы рады вашей помощи.
       -- Да. Чистые тряпки мне надобны и чистая горячая вода, а нужные травы у меня всегда с собой. У рапторов на когтях нечто вроде отравы, от них плоть гниет и стремительный смертельный жар по телу. Есть ли у вас...
       -- Да, сударь, -- перебил его купец. Вот чистейшее полотно, вполне годное на тряпки, а вода уже согрета на костре. Помогите, и я заплачу, сколько скажете.
       Юноша коротко взглянул на него, и купец даже поежился внутренне -- столько высокомерного недоумения отразилось в этих синих глазах...
       -- Сие лишнее. Итак... -- Вдруг юноша усилил голос и возвестил: -- Прошу всех не волноваться, ибо сейчас появится мой зверь, он никого не тронет!
       И пусть слова этого громкого приказа внешне походили на просьбу, они возымели необходимое действие, переполоха не случилось... хотя... при других бы обстоятельствах...
       Затрещали кусты, и на полянку тяжело вы?прыгнул здоровенный зверь, да из таких, о которых уроженцы Суруги и Лофу только в сказках слыхивали: в два локтя высотой, но длинный, с огромной зубастой пастью, с длинным хвостом, на конце которого также торчала оскаленная пасть, только маленькая, на сильных толстых лапах когти -- еще побольше, чем у церапторов... Боги, это же охи-охи! А клыки!.. Ой... А в пасти-то, в пасти...
       В зубах у охи-охи болталась добыча: мертвый цераптор, чуть поменьше, быть может, только что убитого, но -- тоже весь такой страшный... А вокруг могучей шеи охи-охи свободно обернута ленточка, по виду шелковая, в знак того, что эта кошмарная тварюга -- ручная, вроде домашнего песика.
       -- Гвоздик, спасибо, дорогой. Выпусти его, он сейчас несъедобный. Вот так... Ляг или сядь, но не балуйся, ладно? Нет, ты все хорошо понял!?
       Охи-охи зарычал обиженно, испустил тяжелый вздох и, отойдя на несколько локтей от выплюнутой добычи, брякнулся на примятую траву. Хозяин недвусмысленно дал понять, что не расположен шутить и играть, поэтому пропади все остальное пропадом, съедобное и несъедобное, а он, Гвоздик, хорошенько поспит среди этого дурацкого гвалта. Еще вспомните, еще сами играть позовете, да поздно будет, он нарочно не проснется, раз так!
       -- По следам судя, эта парочка давно за вами следовала, неужто вы не видели?
       Воительницы переглянулись.
       -- Нет.
       -- Тем не менее. Сейчас мы взболтаем отварчик и на рану польем. Это даже хорошо, что она без сознания, жидкость довольно едкая... Но зато -- действенная... И сразу же повязку, поплотнее.
       Кто-то тронул юношу за локоть. Он обернулся -- это была Нож, с виноватой улыбкой на обычно свирепом лице, а чуть сзади, за ее плечом, стояла Гадюка.
       -- Сударь... Гадюка... наша старшая, говорит... и я с нею полностью согласная, и прошу меня извинить... До сегодняшнего утра я не видывала такого удара. Вот.
       По мнению Гадюки, извинительная речь могла бы звучать и более связно, а с другой стороны -- что еще ждать от простой воительницы.
       -- Сударыня, моей заслуги в этом немного, просто мечевая сталь оказалась хороша. А вот ваш клинок был чуточку перекален... Однако, сударыни, -- юноша перевел взгляд на Гадюку, понимая, что она здесь старшая воительница, -- раненой лучше всего было бы поспать, но я настоятельно советую свернуть бивак и поспешить. Солнце почти в зените, до заката пока далеко, но и до безопасных мест путь не близкий.
       Он перевел взгляд на тихо подошедшего Бирама:
       -- Велите собираться, сударь, это будет хорошее решение. Не стоит мешкать.
       Купец немедля подал рукой сигнал своим племянникам, однако решился спросить:
       -- Но, сударь, если вы следуете тою же дорогой и в том же направлении -- быть может, нам следует объединить силы на этом отрезке, и дорога перестанет быть опасной? И мы сможем тогда, не торопясь, отдохнуть, подкрепиться... Раненая поспит, опять же...
       -- Во-первых, я очень и очень спешу. А во-вторых, ночью, которая непременно воспоследует за днем, объединение наших сил не на много уменьшит риск. Повторяю, днем здесь вполне спокойно, как и всюду в Империи, а ночью Плоские Пригорья -- опасные края.
       Вдруг, не дожидаясь ответа, юноша поднял голову: вдали по дороге, навстречу им клубилась густая пыль...
       -- Трое, всадники. Но это не тревожно, не бойтесь, просто встречные путники.
       Всадники -- действительно, их было трое -- мчались по дороге бешеным галопом, но внезапно они сбавили ход, потом развернулись, поперек прежнему пути, и рысцой направились к стоянке.
       Все лошади были вороной масти, как и лошадь юноши, но у каждой белое пятно во лбу, и размерами они ее превосходили: так, по сравнению с конем главного из троих воинов, рослая Черника (кобылу звали Черника) выглядела щупленьким тонконогим жеребенком.
       Да и всадники были под стать лошадям: когда главный из них спрыгнул с коня и подошел поближе, стало видно, что это человек богатырского роста и сложения: четыре локтя с пядью, так прикинул на взгляд купец Бирам. Крупная голова сидела на крутых плечищах, из-под шлема выбивались во все стороны жесткие прямые волосы, еще более светлые, чем у юноши, пришедшего на помощь раненой воительнице. Подошедший был очень молод, немногим старше юноши, но держался куда более сурово и резко. И гораздо более громогласно.
       -- С ума вы тут, что ли, посходили, стоянки устраивать? До ночи ведь, если головой подумать, а не задницей, не так уж и далеко!..
       Тут взор его упал на юношу, на его меч, переместился на лошадиную сбрую, на небольшой щит с гербом у седла, на лениво подошедшего охи-охи... И, по-прежнему громогласный, слегка сбавил тон:
       -- Прошу прощения, сударь. Кстати, я вас узнал, хотя и не видел до этого.
       Юноша улыбнулся в ответ:
       -- И я вас до этого не видел и, конечно же, тоже узнал. Вы...
       Незнакомец сделал предостерегающий жест рукой и следом же еще один, приглашающий отойти в сторонку и побеседовать наедине. Юноша тотчас же последовал за ним, а любознательный охи-охи за юношей.
       -- Лучше бы вам, сударь, для вас же лучше, не называть имен. Сегодня это крайне было бы неуместным. Кстати, насколько я понял, вас ждут во Дворце, ибо на днях государь венчает вас в рыцари? Я прав?
       Юноша счастливо улыбнулся и кивнул:
       -- Совершенно верно, и я волнуюсь, но надеюсь вовремя успеть.
       -- Да уж постарайтесь, государь ждать не будет. Милости прошу в наш круг. -- Незнакомец весело звякнул золотой шпорой. А я еду и думаю -- боги, что ли, расположились тут, костер, понимаешь, разожгли? Свихнулись, не иначе! Ладно -- они, чужестранцы, если я правильно их увидел, но вы-то должны понимать?
       -- Чужестранцы. Я-то как раз понимаю, и точно такими же словами объяснял им сущее, вот только что. Я ведь и сам недавно их нагнал, помог раненую перевязать. Но вы, сударь... мне показалось... и сами чем-то обеспокоены?
       -- Обеспокоен??? Горбатые боги, кривые ноги! Я в большой тревоге, сударь, вот так будет сказать вернее всего! Государь на меня гневается. Ну и зверь у вас! Мне бы такого.
       -- Да вы что? На вас гневается???
       -- Да. И главное -- полумесяца в столице не пробыл... Но это бы четверть беды, а вся-то беда в том, что он гневается по делу! Таким образом, вовремя узнав об этом, я драпаю со всех ног, чтобы имперский курьер меня не догнал, не сунул указ под нос и не вернул под пресветлые очи. Догонять через Пригорья-то он не рискнет, а я напрямик... Хоть бы дождя какого осенние боги прислали, не то я вскорости лопну от проглоченной пыли!.. Но могут перехватить через птеровую почту в Бая, вот и спешу. Предпочитаю пересидеть его гнев у себя дома, оттуда уж не выковырнут. А там поход до весны и все такое прочее... Государь милостив.
       -- Удачи вам. Тогда я понял, зачем вы меня преду?предили не называть имен. Вы уберегли меня от возможной лжи при возможных вопросах, но ради вас, сударь, мне кажется, я бы солгал без зазрения совести.
       Рыцарь захохотал в ответ, и смех его был похож на рев молодого дракона.
       -- Недаром мой дед был дружен с вашим батюшкой! Короче говоря, я помчался дальше, а вы предупреждены. Там, впереди, я слегка подчистил путь, но это случайность. Счастливо, сударь. -- Незнакомец стянул перчатку и как равному протянул руку юноше.
       Тот с готовностью пожал ладонь, размерами более похожую на медвежью лапу, и они расстались.
       Юноша терпеливо подождал, пока купцы и воительницы свернут бивак, впрочем, они, встревоженные услышанным, старались действовать как можно быстрее, и вот уже небольшой караван, умноженный тремя присоединившимися путниками, одним человеком и двумя животными, резво пустился вперед. Долго ли, коротко, но наткнулись они и на кусочек "расчищенного" встреченным рыцарем пути, даже остановились на осмотр и короткую передышку.
       На обочине дороги валялось разрубленное на две отдельные части огромное тело страховидного чудовища, очертаниями слегка напоминающего человека: две толстенные короткие ноги, длинные ручищи с загнутыми когтями, вытянутая зубастая морда с маленькими глазками и небольшими острыми ушами по бокам черепа, бугристая по всему телу безволосая кожа, объемистое брюхо, необъятной ширины спина. Росту в разрубленном наискось чудовище, пока он еще существовал единым целым, было не менее пяти локтей, и чем-то неуловимым напомнил он купцу Бираму лежачего пьяного, встреченного караваном посольства на дороге.
       Это был цуцырь, демон юго-западных холмов и предгорий. Цуцырь -- естественный враг горного, или, как еще его называют, пещерного, медведя, единственный его соперник за право владычества на плоскогорьях, ибо еще более грозные существа -- огнедышащие драконы и тургуны -- очень не любят холодной осени и дождей, не терпят трескучих морозов и снегов. Цуцырю же все нипочем, голод может выгнать его из пещеры даже днем, как это и случилось ныне, хотя цуцырь -- ночной демон. Размерами он весьма уступает горному медведю, но уравновеши?вает силы безрассудной лютостью в схватках, невероятной крепостью безволосой шкуры и плоти под нею, недаром легенды считают, что цуцыри были рождены из камня.
       Попадись он живым на дороге маленькому отряду -- Гадюке даже страшно стало представить себе итог столкновения, цуцыри ведь не редкость в окрестностях Суруги и Лофу, пусть и не такие огромные... Секи его саблей во весь замах -- он и не заметит царапины, но сам ударом передней лапы... или руки?.. легко убьет и лошадь, и ящерную корову... Это тебе не цераптор, и даже не два цераптора, и даже не охи-охи. Но вот он лежит мертвый на дороге, вывалив наружу требуху и содержимое кишок, и ни малейший лоскуток кожи не соединяет одну его часть с другой.
       -- Да-а... За что я всегда люблю цуцырей, так это за то, что они единственные во всем белом свете не брезгуют питаться нафами.
       -- Что? Что? -- Бирам и Гадюка хором переспросили юношу, ибо он произнес непонятное.
       -- Я говорю, немножко исказив слова одной из ваших воительниц, что до сегодняшнего дня никогда не видывал такого удара. По правде сказать, я был совершенно уверен, что на всей земле только два воина могут делать столь изящные надрезы...
       -- Один из них -- вы?
       Юноше польстили вытаращенные глаза Гадюки, но он вздохнул и ответил честно:
       -- Куда мне. Я, конечно, не мальчик, мне довелось участвовать в двух битвах... и в двух дуэлях... и так, в случайных столкновениях... но этот удар не по моему плечу. Я бы не знаю, что отдал, чтобы научиться такому же! А ведь мне было у кого учиться. Ах... Увы, Гвоздик, увы тебе, и эта падаль несъедобна сегодня... По коням, судари и сударыни, у нас с вами очень и очень мало времени. Чем быстрее вы воссо?единитесь с основным отрядом, тем будет спокойнее. В Марубо я оставлю вас и во всю возможную прыть поспешу вперед, ибо в Океании меня ждут неотложные и чрезвычайно важные дела... Вперед, вперед!
       -- Вперед, вперед, клячи!
       Кони мчались как бешеные и без понуканий громкоголосого рыцаря, ибо им очень не нравились полные жути пространства, которые им приходилось преодолевать. Вдобавок молодой рыцарь, видимо опасаясь императорских посланий, передумал следовать через города Баю и двинулся напрямик, сквозь Пригорья.
       -- Ваша светлость не там боится, где следовало бы... -- пробурчал один из его спутников, воин с проседью в бороде.
       Другой, помладше, попытался поддакнуть, но рыцарь гаркнул, в зародыше пресекая их попытки спорить:
       -- Оба молчать! Вперед!
       И они мчались дальше, оставляя под копытами один долгий шаг за другим. Им очень и очень везло весь путь, и не было почти никаких неприятностей, если не считать, что ближе к ночи, возле урочища Безымянное, увязалась за ними стая гигантских оборотней в дюжину морд. Однако после того как воины прервали скачку и встретили атаку оборотней в мечи, стая уполовинилась и погоня прекратилась.
       Над всем миром воцарилась ночь, мрачная и затаенная, освещаемая лишь луною да звездами, собранными в середине мрака в Белое веретено... При этом, звезды ничего не освещают, сие всем известно, хорошо хоть -- сами светятся в безоблачную ночь, сбиться с пути не дают...
       -- Похоже, заканчиваются Пригорья... Чего молчите? Я разрешаю говорить.
       -- Похоже. -- Это младший поторопился откликнуться первым. Как-то так ощущалось, что между двумя спутниками рыцаря, которые также отнюдь не выглядели простыми ратниками, существует некое соперничество, никакими заметными словами и поступками не проявляемое... -- Да только четкой границы нет у Пригорий, а так бы все хорошо. Проехали -- и с души долой.
       -- Ан есть.
       Рыцарь и младший спутник обернулись к седобородому, чтобы слушать его речь лицом к лицу, как это и положено в спокойное время среди воинов.
       -- Есть такая граница. Видите... вон там... впереди... Словно волк-великан глазами лупает? Это же трактир "Ручеек", я эти места знаю. У него как раз окна выходят на дорогу, оба окна, чтобы издалека было видно. А мы как раз на тракт выбрались. Ваша светлость словно по карте путь прокладывали: куда нам надобно, туда и выскочили. Хорошо бы коням чуток передохнуть? Но пусть будет как вы скажете, а не как я скажу.
       -- Годится. Трапезничать не станем на ночь глядя, и спать не будем, лучше мы ночным ходом по безопасным местам еще расстояние до дому сократим. А вот пыль с лица стереть, да задницу размять, да горло промочить... В самый раз и кони чуть отдохнут. Рокари... ну-ка, щелкни стрелою вон туда... тихо... тихо... во-он в тот кустик, на уровне груди, как если пешим стоишь... стальную накладывай, простую каленую...
       Младший воин выслушал указание и мгновенно выхватил из седельного мешка собранный уже, с тетивой, короткий лук. Д-зиннь!
       В ответ раздался душераздирающий вой, очень высокий, даже пронзительный, как у рога, сигналящего атаку. Воины дружно покатились со смеху.
       -- Вот же дурак, а? Ваша светлость, ну почему горули такие тупые! А как вы узнали, что он на задних лапах стоял, а не пригнулся?
       -- Случайно. Глаза и клыки у него блеснули. Ты ему как надо влепил, в брюхо. Если он один караулил -- значит, старый был, одиночка. Все, брат, теперь тебя самого съедят, к утру и стрелы от тебя не останется... Да, судари мои, вот вам граница обозначена, вернее всякого трактира: уж коли старые горули не боятся ночью в одиночку охотиться -- кончились Пригорья.
       Оба спутника дружно кивнули, соглашаясь с бесспорным доводом.
       -- Но все равно -- уши востро держать. Не то один такой рыцарь ехал-ехал среди бела дня по ровной безопасной дороге, да и чихни вдруг! А конь его был молодой, пугливый... Встрепенулся и понес, да как раз мимо дерева, а в дереве сук поперек, на уровне головы... Конь-то дальше скачет, всадника несет, а голова, слышь, на суку в шлеме качается, как в люльке!
       Все трое опять негромко засмеялись, продолжая на рысях двигаться в сторону двух желтых огней... Верно: это и был придорожный трактир "Ручеек", так и на вывеске изображено и написано.
       Сладостно бывает -- поменять, сделав единственный шаг, чистые и влажные, с горчинкой, запахи ночной осенней прохлады на удушливый и теплый, весь пропитанный уродливым человеческим духом, трактирный чад. Там, под звездами, ты слаб и одинок, даже если под тобою горячий конь, а бок о бок верные люди, с мечами наготове... Сладко дышится, но с каждым вздохом в грудь все теснее набивается... печаль... неизвестно для чего... И все кажется таким мелким, ненужным, бесполезным... Ночь, глубокая ночь тому причиной, и богиня Ночи, коварная Сулу. Прочь, отвяжись, не пристало воину кручиниться да грустить и загружать себе голову пустопорожним, словно звездочету какому-нибудь!
       Трактир не мал размерами, столов с десяток, да кабацкая стойка, да невысокая оградка, отделяющая три "господских" стола от семи "прохожих". Господские столы все пустуют, а за "прохожими" -- четверо человек, двое мужчин да две красотки в дорожных нарядах, не иначе -- веселые девки путешествуют. Ночь, все остальные постояльцы спят, чей-то храп сверху даже сюда доносится. Одна красотка, похоже, не теряла времени даром и вытрясла из одинокого полупьяного ратника-верзилы кружку белого? вина под лакомство, яблоки в меду. А другая повертелась, наверное, так и сяк возле другого странника, да и отлипла не солоно хлебавши. Первый странник -- истинный вояка, из так называемых "черных рубашек", здоровенный малый со странными, вроде как заморскими, наручами на предплечьях, второй же -- мирный простолюдин, среднего роста и возраста, из-под простой кожаной шапки -- седые волосы до плеч, в одной руке свиток, в другой стило, взгляд отсутствующий. Не иначе -- знахарь, либо книгочий, с таких никакого прибытку быть не может... Зато вновь зашедшие путники -- явно богатые люди, владетельные господа, наверняка при золоте...
       Сели за "прохожий" стол, спросили вина получше, балыку пожирнее, слуга с подносом тут как тут! Свободная девка, пользуясь вольностями дороги, священными во всей Империи, немедленно подсела к вновь прибывшим, поближе к самому молодому и главному из них.
       -- Ах, что мне больше всего на свете, всегда нравилось в мужчинах, так это могучая стать и при этом -- милые конопушки вокруг носа. Вот как у тебя, милый!
       Тот, к кому она обратилась, мог бы одним взмахом руки отослать ее прочь, или даже обозначить грубыми словами ее принадлежность к малопочтенной гильдии, но он не сделал ни того, ни другого, а даже кивнул трактирному слуге, чтобы тот поднес девушке такую же кружку с вином.
       -- Чем это я вдруг мил тебе стал?
       -- Сама не знаю, влюбилась. -- Девка надула губы и пропела эти слова самым низким тоном, что у нее был. -- Я хочу быть только твоей, и чтобы ты был только моим! Зайчик...
       Двое спутников рыцаря ели и пили, не произнося ни единого слова, вероятно, подобное почтительное молчание было у них в обычае.
       -- Зайчик уже год как женат, милая дева, и разводиться ради тебя не возжелает. Если ты расстроена этим -- выпей вина, а то оно у тебя нетронутым бултыхается.
       Девка заморгала, и в ее больших глазах появились настоящие слезы.
       -- Ты мне совсем не веришь. Ты думаешь, что я такая... как все эти... -- Она изящно махнула ручкой в сторону своей соратницы по ремеслу. -- Но я вовсе не такая, и если ты позволишь мне побыть наедине с тобою хотя бы...
       -- Погоди, погоди. Да ты не из замка ли? -- перебил ее рыцарь. -- Ну-ка встань сюда, повернись...
       Девица, недоумевая, послушно отставила кружку и встала в проходе между столами, в двух локтях от рыцаря. Рыцарь неуловимо быстрым и мягким, словно бархатным, движением правой руки вынул секиру и наискось рассек девку, от правого плеча, до левого бедра. Та без звука повалилась на ветки папоротника, для чистоты и аромата раскиданные по земляному полу... Кровь жутким выплеском окрасила землю и ветви на локоть вокруг...
       Вдруг кровь из багрово-черной стала желтой, лужа обернувшись пятном, мгновенно высохла, потрескалась и исчезла. Тело же убитой до неузнаваемости изменило очертания: теперь это были гадостные мохнатые когтистые ошметки посреди гниющего тряпья.
       -- Пусть сначала научится тень отбрасывать. -- Рыцарь левым кулаком в бок несильно ткнул того, кого он называл Роки, и засмеялся, довольный.
       -- Боги! Она была сахира, демон! -- Вторая девица в ужасе завизжала, глядя безумным взором на остатки бывшей своей подруги. -- Она же могла меня съесть! Спасите!
       Третьим опомнился ратник, сидящий двумя столами дальше, рядом со второй девкой. Он также выхватил секиру и ловким ударом снес той голову. Оказалось, что вторая девка совершенно даже напрасно боялась подругу-демона, ибо она оказалась точно такою же сахирой, разновидностью оборотня и кровоеда. И ратник же, единственный в трактирном зале, поддержал смех рыцаря, тоже расхохотался во все горло, тряся черной, длинной, по грудь, бородой. Посетитель у стены даже и головы не поднял, все что-то царапал в своем свитке, двое спутников рыцаря вопросительно ждали, что тот решит и скажет, а трактирщик и слуга стояли бледные, почти без памяти от ужаса: их запросто могли проверить мечами и секирами на принадлежность к нечистой силе, и никто бы ни с кого не взыскал за ошибку.
       -- Ну вот... Я ее на целый кругель напоил, накормил! Это грабеж с ее стороны. Хозяин, принеси кувшинчик покрепче, дабы мне успокоиться...
       Тем временем и ошметки нечистой плоти на полу растаяли бесследно.
       Присевший, было, на прежнее место рыцарь обернулся на веселого ратника, бросил кусок и встал.
       -- Эй, черная рубашка, поди сюда.
       Ратник оборвал смех и ворчание, послушно подошел к их столу. Когда он остановился напротив рыцаря, стало видно, что это настоящий богатырь, широченный, очень крепко сбитый мужчина, постарше рыцаря, но еще вполне молодой; в длинной черной бороде его не было ни единого седого волоса, непокрытая голова чисто выбрита. Росту он был точно того же, четыре локтя с пядью, разве что не столь кряжистый, да и в плечах чуть посуше молодого рыцаря.
       -- Ты весьма громок. Недоволен чем-то? Огорчен?
       -- Нет, ваша светлость. Живу легко, без огорчений, почти без огорчений. Обрадовался вот, нежданно увидев отличный удар.
       Рыцарь без улыбки выслушал похвалу и продолжил вопросы:
       -- Почему почти?
       -- Потому, ваша светлость, что не берете к себе в дружину таких, как я. Вот и вся причина огорчения. Самую малость, но все-таки...
       -- А, так ты знаешь, кто я?
       Воин кивнул:
       -- Нетрудно узнать, ваша светлость!
       -- А почему -- самую малость?
       -- Почему огорчен самую малость? Потому, что мне и так, в сущности, неплохо. Руки-ноги, меч-секира -- есть, спрос на мои услуги -- есть. Живу, не тужу. Но у вас, как говорят, любопытнее жить.
       Рыцарь совершенно по-мальчишески вытер нос рукавом и слегка расслабился.
       -- Да, наемников не берем, это точно, и для черных рубашек исключений не делаем. Но кто тебе мешает дать полную вассальную присягу? Воин ты, похоже, что не из робких, смекалист, и меч у тебя непростой, как я чую... Люди с простором нам всегда нужны.
       Воин в ответ поклонился, и в этом неглубоком поклоне чувствовалось неподдельное уважение.
       -- Почти то же самое однажды сказал мне ваш батюшка... Но, увы, я, хотя и не паладин, однако связан некими обетами, запрещающими мне приносить полную присягу кому бы то ни было. Только на время, только за деньги -- вот мой девиз.
       Рыцарь кивнул.
       -- Стало быть, и говорить тут не о чем. Откуда такие диковины?
       Он указал на серебряные наручи ратника, и тот опять заухмылялся:
       -- За морем достал. Снял на пустынном берегу с одного мертвого пирата. Нет, сначала-то он был живой...
       -- Понятно. Ладно, иди, отдыхай.
       Воин поклонился, на этот раз чуть поглубже, и отошел, а рыцарь продолжал вертеть головой, осматривать слегка опустевшие пространства трактирного зала. На это раз взгляд его упал на странника, в плаще и со свитком, и рыцарь сам подошел к нему.
       -- Здорово, отец. Э-э... на всякий случай... не из дворян ли?
       Странник оторвался от своего мирного занятия и поднял голову вверх, под потолок, откуда на него пролился громыхающий бас.
       -- Нет, я простолюдин, если для вас это важно. Итак?
       Рыцарь опешил от несоответствия слов и поведения этого странного человечка в сером плаще, который даже не удосужился встать перед ним. Нормальные люди ведь как друг для друга: либо ты пентюх и клади поклоны, словно в храме, либо представься равным... А тут... чуть ли не насмешка в этих серых глазках навыкате.
       -- Ну и... чем ты так увлечен? Чем занят-то?
       -- В данные мгновения, сударь, я безуспешно подыскиваю рифму, сиречь складную строку, к слову "камни".
       Рыцарь ухмыльнулся, точь-в-точь, как до этого ухмылялся ратник "черная рубашка": все спокойно, тут никаким непочтением или угрозой не пахнет, блаженные и юродивые -- они даже при Дворе такие... чего уж с них требовать...
       -- А поэт, ну-ну. Трубадуры -- они полезные. И что за рифма? Вслух можешь сказать? Мало ли, я помогу чем?
       -- Да, сударь, отчего же нет? "Сидеть на берегу, Бросать в болото камни... И осушать могу... Но..." И -- затык, полный затык дальше. Думаю, думаю, все никак не придумаю, как складно обозначить свое равнодушие к судьбе болота... Может, вы что присоветуете?
       Рыцарь продолжал ухмыляться, но разговор с бродячим трубадуром успел ему надоесть.
       -- Извини, отец, это выше моих сил. Хотя я вполне грамотен и даже романы читал... Хозяин! С поэта ничего не брать, я плачу.
       С этими словами рыцарь швырнул, в знак расчета, золотой червонец на трактирную стойку, а сам вернулся к своим спутникам, которые так ни разу и не вставали из-за стола, но зато ели и пили от души, то и дело посылая слугу за добавками.
       -- Ну что, судари, поели, попили? А ведь не собирались трапезничать. Ну да ладно, пора и честь знать. В дорогу, в дорогу, дома отдохнем! Марони, ты что, ослеп, старый? Я уже расплатился. Вперед! Стоять...
       И уже стоя в дверях погрозил кулаком трактирщику:
       -- Будь ты на моей земле -- сидел бы уже на колу, раз не умеешь своих постояльцев обезопасить от нечисти. Но я тебя и своей властью на ломти порублю, ежели еще раз увижу или услышу про подобные безобразия. И ничего мне за тебя не будет, кроме дойки от имперского сыска, и то навряд ли.
       Дверь захлопнулась, а хозяин -- в поту, хоть выжми! -- все еще кланялся в нее, не в силах поверить, что так дешево отделался. Тем временем ратник уже сидел за столом у поэта и, похоже, пытался уговорить его распить с ним новый кувшин вина, в обмен на рифму...
       Как ни понукал рыцарь коней и спутников, но, увы, приходилось им еще не раз и не два останавливаться и отдыхать, ибо сказано мудро кем-то и когда-то: лучше десять раз расседлывать живую лошадь, чем один раз павшую.
       И однажды, на закате, все трое остановились у огромного плоского камня на перекрестке трех дорог. Одна дорога вела еще ниже на юг, в дикие хладные земли, другая, по которой они прибыли, на шумный и обжитой восток, в имперские провинции, а третья, берущая свое начало от камня на перепутье, гордо лежала между ними, открывая путь на юго-восток, и была она широка, вдвое шире необходимого для имперских дорог, ибо принадлежала местным владетелям и строилась по их, а не имперской надобности, и на собственный счет.
       -- На. -- Рыцарь спешился и передал поводья молодому спутнику, затем не спеша снял с себя шлем, кольчугу, отстегнул секиру вместе со скрипучим поясом, из основного вооружения оставив только двуручный меч на перевязи за спиной. Посопел недовольно, однако наклонился и отстегнул большие золоченые шпоры. И счел нужным оправдаться за это перед спутниками: -- А иначе поскользнусь и всю задницу ими порежу, как это однажды и случилось. Ну, ты помнишь. Причем сам виноват, отец меня преду?преждал... Эх...
       Молодой рыцарь горестно вздохнул и начал взбираться на камень по влажному мшистому боку. Подошвы сапог то и дело срывались на скользкой крутизне, но рыцарь был очень упрям и очень силен: на одних пальцах подтягивался, если только удавалось ими зацепиться за ямку или трещинку в гранитном боку. Наконец он выпрямился на плоской вершине и, наскоро отряхнувшись от грязи и зеленой прикаменной слизи, обратил раскрасневшееся лицо на темный, в багровых осенних всполохах юго-восток, туда, где всего в полудне пути -- к раннему утру должны добраться -- ждал его родной дом, ждали родные и близкие, ждала жена и крохотный сын-наследник.
       -- Э-э-эй!!! -- Рыцарь в этот миг был очень похож на мальчишку, стоящего на крыше и круговыми взмахами тряпки нагоняющего кутерьму в порхающих над домом почтовых птеров, только вместо белой тряпки у него в руке грозно гудел сверкающий двуручный меч, а мглистое небо было пустынно, если не считать уставших от осени облаков, совершенно равнодушных к выходкам смертных.
       Вот это получился крик так крик! Все три лошади попытались было испуганно взбунтоваться против всадников, но те -- двое на трое -- довольно скоро одержали победу и сумели успокоить бедных животных. Несмотря на всю его густоту и силу, крик очень быстро и без следа испарился на бескрайнем просторе, но вослед ему летели, так же легко растворяясь в холодном сумраке, ликующие слова:
       -- Э-гей! Слушайте меня, леса и долы, дороги и горы, пастбища и реки! Слушайте меня, олени лесные, карпы речные, ящеры луговые и озерные, птеры небесные! Слышите меня??? Это мои земли и луга, мои пещеры и реки, мои поля, пашни и запруды. Испокон веку принадлежат они мне, благородным предкам моим, из коих ближе всего я почитаю покойного отца моего, Ведди Малого, и вовеки будут принадлежать потомкам моим, а из них я знаю лишь сынишку моего, которому я имя привез! Это я, по древнему обычаю, в конце пути оповещаю вас о своем прибытии и здороваюсь с вами! Низкий вам поклон! -- Рыцарь поклонился в пояс. -- Я, властелин и охранитель этого края, верный слуга Империи и Государя, я Хоггроги Солнышко, маркиз Короны!
       Я вернулся!
      
       ДОМ И ВОЙНА МАРКИЗОВ КОРОНЫ
      
       Г Л А В А 1
      
       Ведди Малый привстал на стременах и мощным взмахом левой руки послал высоко вверх секиру. Покуда она беспечно кувыркалась в морозном воздухе, могучий буланый конь под рыцарем успел сделать три или четыре неспешных шага, но это не помешало секире послушно вернуться к своему хозяину и с легким, почти нежным звяком рукояти о кольчужную рукавицу замереть в правой его ладони. Ведди Малый сунул секиру на место, прищурился на синее нарядное, в белых одуванчиках, небесное поле и без труда различил отдельные длинные перья на крылах у парящего орла, хотя смотрел он почти в упор против солнца. Ведди Малый вздохнул во всю свою богатырскую грудь, и этого вдоха хватило бы, наверное, чтобы расправить все паруса на одном из небольших купеческих кораблей, что время от времени причаливали в бухте Бери-Бо, на окраине юго-восточных владений маркизов Короны.
       Все было исправно и хорошо в этом мире, но Ведди Малому пришла пора смерти, и он понимал это. Сын его вырос, меч сыну впору, сын женился.
       Ох, не хотелось умирать!
       Ведди высвободил правую лапищу из кольчужной рукавицы, оставив на ней утепляющую нижнюю, шерстяной вязки, поднял раскрытою на уровень шлема и сжал в кулак. Волна грохота родилась за спиной, побежала куда-то далеко, потом вернулась бледным эхом... Волна была коротка, грохот слитен, ровен, именно так долж?на останавливаться дружина в походе по знаку своего повелителя. Ведди проехал еще несколько шагов и неторопливо развернулся. Этакой дружиной не стыдно повелевать, молодцы один к одному подобраны, слюнтяев и неумех среди них не сыщешь...
       -- Хогги, Марони!..
       Двое воинов, послушные знаку Ведди Малого, тотчас отделились от головного десятка, следовавшего впереди остального войска непосредственно за предводителем, затем спешились, по его примеру, и приблизились к нему вплотную. Вблизи стало особенно заметно, что один из приближенных, молодой воин, ехавший на высоком черном жеребце, чертами лица весьма похож на Ведди Малого, да оно и не удивительно, ибо он приходился маркизу Короны Ведди Малому родным и единственным сыном, наследником всех его прав и обязанностей. Второй, седобородый верзила Марони Горто, был, что называется, правая рука маркиза, сенешаль, предводитель его гвардии, а изредка, в силу необходимости, даже и главнокомандующий войсками. Посеребренные морозом доспехи рыцаря были гораздо наряднее и богаче, нежели у маркизов, отца и сына, однако никого это не смущало: ни для кого не секрет, что Марони Горто с юности щеголь во всем, что касается внешнего вида, от стремян до исподнего. А также он -- старый холостяк, превеликий любитель охоты, застолий, лошадей и женщин. Сие не мешает его умениям судьи, воина и предводителя воинов, стало быть -- имеет полное право, от маркизов не убудет. Сын, как уже здесь говорилось, чертами лица очень походил на отца, но, вероятно, по молодости лет был не столь широк в кости, хотя и превосходил отца в росте. Это вовсе не означало, что юный маркиз был хрупкого сложения, или что отец его, маркиз Ведди Малый, был маломерком, отнюдь нет: росту в Ведди Малом набиралось четыре локтя без одного пальца, вполне достаточно, чтобы ему считаться высоким даже по меркам Империи, где рослые мужчины не исключение, а, скорее, обыденность... Но -- что правда, то правда: Ведди Малый получил свое прозвище за свой несколько меньший, против обычного у маркизов Короны продольный размер, тем более, что из-за своего невероятно могучего сложения, он, если смотреть на него издали и так, чтобы не с кем было сравнивать, выглядел низкорослым крепышом. Зато оказавшись рядом с маркизом, люди обычных воин?ских статей, то есть широкоплечие, сильные и высокие, тот же и Марони, смотрелись, именно в сравнении с ним, крайне худосочными и слабосильными заморышами. За исключением его родного сына, который, даже стоя напротив отца, воспринимался не узкогрудым и испитым, а стройным, сильным, пусть и не вполне окрепшим юношей.
       -- Послушай, Мар, а не рановато ли для Рокари войско за собою водить?
       Марони Горто внутренне поежился от щекотливого вопроса своего повелителя, но даже и не подумал уклоняться от ответа.
       -- Никак нет, ваша светлость, места домашние, время мирное, доведет. А кроме того, так распорядился его сиятельство Хоггроги.
       -- Как именно он распорядился?
       -- Отец...
       -- Отставить! Разве я тебя спрашиваю? По-моему, я разговариваю со своим сенешалем. Все бразды правления последние два дня были у тебя, ты действовал, я не вмешивался и не вслушивался. Теперь я выясняю, и я же задаю вопросы только тем, кому считаю нужным. Насчет своего подручного, имея полную возможность, ты уже отдал все приказы, и я это понял. Мар?
       Марони Горто уперся бородой в кольчугу и, глядя исподлобья на Ведди Малого, повторил:
       -- Чтобы, значит, войско довел до места и распустил по домам, по дорогам -- молодой рыцарь Рокари, сенешаль его сиятельства, а я чтобы вел вашу личную дружину... и ни при каких обстоятельствах чтобы не терял вас из виду.
       -- О, какие попечения! -- Ведди Малый растянул уже рот в усмешке, дабы сказать что-нибудь едкое в адрес верного своего соратника и не в меру заботливого сына... И осадил себя: да... не только он чует гибель свою, подступающий предел жизни... Предопределение, против которого не попрешь. Эх... Б-боги! Сломать бы вам р-роги!.. Что ж, все до единого предки его, благородные маркизы Короны, с достоинством, не теряя души и чести, встречали свой смертный час, и он, Ведди Малый, не подведет, не запачкает малодушием и трусостью почти двухтысячелетнюю историю рода.
       -- Значит, из виду чтобы не терял, да? Может, и подглядывать за мною пойдешь?
       -- Как это? -- Марони Горто вытаращил глаза на повелителя, не понимая, к чему тот клонит.
       -- Как? Да никак, это я почти пошутил. Привал. Наскоро всем закусить, отдохнуть, проверить упряжь, оружие. И... это... Марони... Отведешь дружину в замок, а я с сыном попозже... догоню...
       Впервые за время последнего похода сенешаль маркиза, старый рыцарь Марони Горто, осмелился возвысить голос:
       -- То есть -- как это -- я -- дружину увести??? А вы? А я?.. Но мне... А я не согласен! Я вас не оставлю без дружины! Границы отсюда не за тридевять земель, ваша светлость, но гораздо ближе, чтоб вы знали. Даром что войско от себя отправили, один леший ведает зачем??? Я, рыцарь Марони Горто, всей своей жизнью заслужил, чтобы...
       -- Ма-лчать! -- Ведди рявкнул негромко, но его люди давно и прочно - собственными боками, на чужих дурных головах - выучились понимать все оттенки его настроения и намерений: вот как раз сейчас спорить ни в коем случае нельзя, все уже решено. Старый сенешаль замер на полуслове и даже поспешил прикрыть рот латной рукавицей, чтобы выскочивший ненароком вместе с паром изо рта вздох или иной какой звук, не нарушил яростного приказа повелителя. -- Времени тебе на все про все -- два раза походный котел с водой вскипятить, а по-настоящему дома отдохнете. При нас останется охрана Хоггроги, да и мы с ним вдвоем -- тоже, знаешь ли, не беременные женщины, в случае чего сумеем за себя постоять. Так что... не бесись, старина, а почетче выполняй приказания. Пошел.
       Марони Горто даже и плечами пожать не осмелился, ринулся выполнять.
       Зима только-только успела угнездиться на Слякотных равнинах, белыми рукавами вытерла подчистую последние остатки осени, настелила на реки и озера замерзшую воду поверх живой, в два слоя укутала для верности, в ледяной и снежный... А Ведди Малому все чудилась весна. Видимо, из-за солнышка, из-за веселого синего неба, из-за нежной зелени трав, неожиданно проглянувших сквозь перламутровый снег...
       -- Смотри-ка, Хогги, глянь сюда: всего ничего нынче светило дневное стоит, а пригорок наш, где мы с тобой устроились, подставил солнцу бочину -- и утаяло все! Травка показалась, свеженькая, вовсе и не жухлая. О! Над соседним курганом даже воздух дрожит... Это от тепла.
       Сын, почтительно сидевший чуть сзади, слева от отца -- оба попоны расстелили, спиной к привалу, чтобы молча, не отвлекаясь на сорную человеческую суету, внимать скромным краскам зимнего полдня, впитывать в сознание мимолетную неповторимость бытия -- рассеянно подтвердил наблюдение Ведди Малого и сдержал вздох: тяжко было у него на сердце, тревожно, и ум настроен на что угодно, хоть на бой со стаей драконов голыми руками, только не на созерцание. Для рыцаря это слабость, но что же тут поделаешь! Неужто отец сам не ощущает, что...
       Оба маркиза, отец и сын, его светлость и его сиятельство, даже головы не повернули, чтобы проводить уводимую сенешалем Горто дружину, ибо настоящие воины всегда должны быть в полном порядке, вне зависимости от того, смотрит на них повелитель, или отвернулся. Все же Ведди Малому очень хотелось хотя бы взглядом, хотя бы кивком попрощаться с Марони, с воинами личной гвардии своей, где каждого из пятисот он знал лично, гораздо больше даже, чем просто по имени... Но Ведди помнил, как уходил его отец, Лароги Веселый, и это помогло ему справиться с приступом душевной слабости.
       -- Помнишь ли ты стихи про снегирей, что читал нам когда-то заезжий сказитель?
       -- Да. Сказителя я не помню, ибо я был тогда младенцем-несмышленышем, а стихи из твоих уст помню. О том, как зима одолела осень, после того как та одолела лето?
       -- Верно. Прочти мне вслух.
       Хоггроги осторожно откашлялся, вспоминая слова, чтобы они шли друг за другом в правильной последовательности, подобно тому, как умелые ратники при любых обстоятельствах, в битве, в походе и на отдыхе, соблюдают боевой и строевой порядок, никогда не сбиваясь в беспорядочное слабосильное стадо. Молодой маркиз сам был равнодушен к стихам и песням, но их любил отец...
      
       Атака осени, поверженные лета...
       Война, где я болел за обреченных...
       Кровь напитала клены и рассветы
       И улеглась на сумрачное лоно.
      
       А Белый меч взлетел с веселым взвизгом
       И отобрал у Серого победу...
       И снегири под брызгами рябины
       Радовались...
      
       -- Благодарю. Объясни мне, сын, почему здесь не одно лето подразумевается, а многие? Почему не "поверженное лето", а "поверженные лета"?
       Молодой маркиз сдвинул к затылку подшлемник и старательно задумался над указанной странностью, в первый раз по-настоящему вникая в слова, хотя не единожды и не дважды слышал он эти любимые стихи отца. Соломенные волосы его, жесткие и прямые, не более чем в ладонь длиною, немедленно выпрыгнули из под головного убора, словно бы доказывая, что самое правильное для них -- не свисать покорными прядями на вспотевший лоб, а гордо и беспечно растопыриваться во все стороны, ибо именно эта их особенность помогла в свое время государыне Императрице пожаловать юному маркизу прозвище, в дополнение к основному имени. Хоггроги Солнышко -- так с того дня значился он в фамильном родословце и в Большом государственном гербовнике...
       -- Предположу, отец, что речь здесь идет не только о лете как о времени года, но и о тех летах, годах, которые постепенно подвигают жизнь человеческую к осени жизни, сиречь к старости. Но быть может, я ошибаюсь?.. В любом случае, пусть все будет не как я ска...
       -- Нет! Ты совершенно прав, раздери меня дракон! Все дело тут в иносказаниях, в том, что великие бьются, из века в век, уничтожают друг друга, в свою очередь обязательно уничтожаемые неумолимым Временем, а малым сим, вроде нас с тобой, перепадают от тех войн капли, коими они, мы, то бишь, питаемся и живем своей мимолетной жизнью, подобно снегирям, и которой беспечно радуемся. А все же, помимо иносказаний, в этих стихах мое сердце веселят и прямые слова, о природе сложенные. И лета в них -- это обычное лето и бабье лето... Никогда не обижай и не притесняй поэтов, Хогги, они украшение жизни воина, даже не меньшее, нежели хороший клинок, горячий конь и веселая пирушка. Запомни это.
       -- Я запомню, отец, уже запомнил, но... почему ты так говоришь сейчас? Запомни, мол?..
       -- Я-то?.. -- Ведди Малый смущенно запыхтел, клубы пара из толстых бритых губ делали его похожим на небольшой проснувшийся вулкан... -- Ну, на всякий случай. Кстати о природе. Пойду-ка я вон к тем скалам, да поразмышляю в одиночестве, отдавая ей дань, чегой-то у меня живот прихватило... -- И, предупреждая недоверчивые возражения сына, -- ...а ты пока сворачивай потихонечку стоянку, я скоро вернусь.
       Молодой маркиз Хоггроги смотрел, кусая губы, на удаляющуюся спину и впервые в жизни не верил своему отцу, он едва сдерживался, чтобы не наплевать на этикет и приказы и не помчаться, с мечом наготове, вслед за отцом, охраняя его от неведомой, призрачной, непонятной, но такой... неминуемой беды.
       Ведди Малый шел себе и шел по неглубокому снегу, чтобы по прямой срезать путь к скалам, окаймляющим Слякотные равнины, уходил все дальше и дальше, руки расставлены врозь от могучего туловища, почти как у нахохленного птера, а толстые ноги чуть в раскоряку. Но сие не от того так, что отец пытается взлететь или что он седалище натрудил долгою скачкой, нет, маркизы Короны не летают и не устают... А прос?то сил в нем и боевого мяса столько скопилось, что мышцы тела его при движении едва ли не цепляются одна за другую. Отцу восемьдесят, самый расцвет, когда еще не проступают наружу признаки будущей старости, разве что преждевре?менная плешь или седина по вискам... Но у отца и этого нет. Не болел ни разу в жизни, ловкий, сильный, смелый, осмотрительный -- и чего, спрашивается, тревожиться за него?.. За спиной его великий меч маркизов, у бедра секира гномьего железа, на плечах надежная кольчуга, да не родился еще умелец, способный выстоять в сече против отца...
       Ведди скрылся за далеким поворотом, и наследный маркиз Хоггроги едва не закричал в голос от тоски и сердечной боли... Но он обязан ждать, он -- обязан.
       Он будет смотреть вдоль скал, туда, где низкое солнце, медленно двигаясь над горизонтом, ищет себе место, чтобы нырнуть на зимний ночлег... А что искать-то? Маркиз Хоггроги мог бы с точностью до волоска указать место, куда осядет солнце сегодня и завтра, и послезавтра... Или обозначить вчерашнюю точку заката, хотя вчера они были далеко отсюда и видеть ее не могли. Отец научил его этому... и еще очень многому другому, дал ему знания, без которых воин -- не воин, а всего лишь безмозглый рубака... Сегодняшнее солнце, не по-зимнему щедрое, расплавит верхний слой снегов, и ночной заморозок превратит его в хрупкий, хрусткий наст -- попробуй-ка, подкрадись по такому полю к зайцу или иной прыткой добыче?.. Нет, надо очистить голову от всех помыслов об охоте, о возвращении домой, о тревоге за... Небо, синее наверху, становится белесым к краям... Почему? И как ты ни скачи к горизонту -- всегда будет эта разница, зимой и летом, здесь и на границах, северных и южных... День пути до ближайших границ, но сегодня им как раз не к заградам, а домой... Тоже не долог путь остался... Скорее бы.
       От Слякотных равнин до юго-западных границ удела -- день пути, если двигаться налегке, походной конской рысью, и в теплое время года этого вполне достаточно, чтобы держать у перевалов обычные легкие заграды, ибо летом и осенью нет иного пути для набегов, кроме как по узкой дороге между скал, что гнездятся по самому краю Слякотных равнин. Равнины-то они равнины, однако, лежат много выше тех равнин, что раскинулись на юго-западе, и влага на них почему-то скапливается охотнее, нежели внизу, и дальше, на южные равнины, проливаться не хочет. Потому они и слякотные, что три четверти года царствует на них вода вперемешку с грязью, засасывая до смерти и навеки любого сухопутного зверя, от тигра до человека. Бездны в них такие, что, наверное, и самого крупного длинношеего ящера проглотили бы с легкостью, да не любят ящеры южной природы, им солнышко потеплее подавай, а пастбища посочнее и грязь пожиже, гораздо пожиже, чтобы голову без помех макать и вынимать... Но сейчас зима, равнины, скованные холодом, способны пропустить любое неприятельское войско, а иногда и пропускают... Однако, на первый взгляд, все тихо вокруг, ни следов подозрительных, ни звуков, ни запахов. Тем более нет смысла опасаться врагов там, на узкой летней дороге, идущей вдоль и между невысоких скал с одной стороны, и почти бездонной расщелины -- с другой. Все это Ведди Малый отлично понимал, умом и опытом, но ничуть не удивился, увидев за крученым поворотом, почти нос к носу, на небольшой горной полянке, среди великанской россыпи валунов, вражескую засаду.
       Увидел и разочарованно хрюкнул: семеро пеших карберов и трое цепных горулей. А он-то думал, что заслужил перед богами более почетную смерть. Быть может, дальше их там погуще будет, может, затаились все, пережидая светлое время суток, а эти впереди оказались?.. Нет, явно что вся шайка перед ним, за скотом припожаловали угонщики, скот воровать с его полей: зимой-то хоть и нечего жрать в полях, и половина украденных животных подохнет во время перегона, зато другая выживет... Крадунам да грабителям и это в радостный прибыток, ибо сказано богиней Погоды нарочно для лихих людей: краденое дешево! Потому и пешие, что краденый скот за всадником не угонится, а в случае, когда кража вовремя обнаруживается, пришельцам все равно не удается уйти от погони и возмездия ни на каких конях... Зачем же тогда эти обременительные удобства? Лучше осторожным пехом на скользкое дело идти, а кататься -- после, с удачи, на лучших лошадях, из кабака в кабак. Опасное дело -- скот воровать, ох и опасное, особенно во владениях маркизов Короны, одну голову или стадо, крестьянский скот или господский -- без разницы опасное, но тут ведь какая несообразность рождается: всего лишь один набег из восьми, из десяти заканчивается удачей, а свидетели и друзья, нахлебники и собутыльники, по ту сторону границы, видят именно успех и не видят содранных заживо шкур, не чувствуют, не слышат и не обоняют корчащиеся тела на колу, не ведают, как быстро волки и горули обгладывают до мелкой щепы красные кости вчерашних смельчаков-грабителей... А раз не видят и не слышат, то оно как бы и далеко, и, стало быть, вовсе не про них сии воспитательные меры! Поэтому безмозглые любители поживиться никогда не переводятся и славят из века в век богиню Погоды, и молятся ей, и даже приносят жертвы, надеясь на коварные милости и призрачную защиту. Вот он, первый подарок от нее, ниспосланный в самом начале набега: знатный рыцарь, пеший, в богатых доспехах, один -- сам в лапы пришел. Что с того, что он вооружен и что плечи и голова его защищены шлемом да кольчугой? Это все решается очень быстро...
       Мелькнул аркан и другой, но забредший к ним рыцарь оказался совсем не прост и далеко не так неповоротлив, как показался с первого взгляда: махнул два раза правой рукой -- а в руке уже нож метательный -- и посек прямо в воздухе оба аркана.
       Что ж, и такое бывает, карберы -- племя привычное к крови и дорожным неожиданностям; цепные горули, освобожденные от ошейников, молча ринулись туда, куда их науськали, на пришедшего человека с незнакомым запахом, а вслед за ними, свободной россыпью, окружая, и разбойники-карберы подтянулись. Горули отвлекут, люди добьют, главное, чтобы имущество понапрасну не повредить во время захвата, иначе получится, что зря воевали. Горули не рычат, накрепко приучены, у карберов, понятное дело, тоже рот на замке, рыцарь -- и этот молчун по-пался, не орет, на помощь не зовет... Оказалось, все любят тишину! Это очень удобно: с рыцарем покончат, не боясь чужой подмоги, в схватке -- и это будет кстати -- согреются, да и время незаметно пролетит за дележом нечаянной добычи. А там и вечер, можно продолжить задуманное.
       Так вот почему их так мало: не случайная шишгаль кабацкая в случайный набег пошла за случайной добычей, но сильные опытные воины составились в шайку, где никого и ничего лишнего, где известна цель и дороги, ведущие туда и обратно, где каждый способен постоять за себя и за общее дело, не вознося бесполезных просьб ветреной богине Погоды, особенно в тот горячий миг, когда не молитвы потребны, а действия...
       Ведди Малый был не только силен, но и упрям: даже сейчас, за считанные мгновения до предопределенной богами гибели своей, не захотел он позорить знаменитый меч о всяких там скотокрадов, не для того ковал его для маркизов Короны сам Ларро, бог Войны... Нет!.. И нет!.. Не для того он ковал!.. Не на хлипких ублюдков он его ковал!..
       В левой руке у Ведди секира: три удара -- три мертвых горули, каждый из которых не уступит в схватке матерому волку, а то и оборотню... Правая же рука выхватывала по одному швыряльные ножи с пояса и щедро кормила ими карберов: все четыре не сбились с дороги -- три ножа в глазницах торчат, один во рту. Ножи -- они хотя и швыряльные, относительно легкие, это тебе не охотничий кечень и не рыцарский боевой кинжал, но -- в сильной и точной руке свое дело знают: вошел один через рот в самую глотку, и никакие зубы его не остановили, сами на розовые сахарные осколки разбрызгались... Ножи кончились, кинжал кидать жалко, меч доставать стыдно, двоих оставшихся разбойников пришлось догнать, чтобы зарубить секирой.
       Испугаться успел только один карбер из семерых, главарь, самый ловкий и умный, он-то и сумел еще при жизни понять, каков будет исход этой нежданной и стремительной схватки с "подарком богини Погоды", смог увидеть, сообразить и даже пробежать полдесятка шагов по направлению к далекому дому, туда, к юго-западной границе... Секира летела быстрее, чем он бежал, секира легко настигла последнего оставшегося в живых карбера и чуть было даже не обогнала его, насквозь пробив со спины грудную клетку... да вот, зацепилась набалдашником рукояти за переломанные ребра...
       Ну и дела: казалось бы, недолго и провозились, спокойным счетом и до ста не дотянуть, но ведь напрочь прибили, вытоптали весь снежный покров, а что не вытоптали -- кровью залили, мясом закидали. В этом месте горной дороги, почти тропы, где Ведди Малый напоролся на нечаянную засаду, дорога раздувалась на несколько десятков локтей в открытое пространство, нечто вроде поляны или арены, только не вычищенной, а усеянной валунами, каждый размерам в быка, а то и в небольшой сарай. В летнее время люди маркиза и сами устраивали здесь стоянки, заграды...
       Ведди Малый едва успел отдышаться и удивиться неожиданной победе, как выявилась новая напасть... Что ж, это совсем другое дело! -- не то ведь скажут люди: жил молодцом, а погиб как слабосильный калека, чуть ли не с позором, от руки какого-то жалкого, пахнущего навозом неумехи-скотокрада... У-ух ты!!!
       Кто его знает, с какой целью прятались в скалах у дороги эти семеро? Наверное, так оно и было, как Ведди про них догадался: ночи ждали, чтобы под ее покровом подтянуться поближе к зимнему кочевью... Мерзли, вероятно, скучали, голодными сидели, но огонь не разводили, дабы не расслабляться, дымом и запахом внимания к себе не привлекать.
       Но скотокрады, несмотря на опыт и осторожность, сами, об этом ничего не ведая, превратились в дичь: нацелились на них охотники пострашнее, да еще и разного толка... Из скрытой норы в скале следил за ними оголодавший горный демон цуцырь, глазам его было очень больно от ненавистного дневного света, истосковавшееся по еде брюхо, вдобавок, словно вы?грызали изнутри неведомые внутренние демоны... А из-за груды камней в противоположной от цуцыря стороне, ближе к югу, глядел на них огромный пещерный медведь, тоже весь истекающий слюной от аппетита, но не менее хитрый и осторожный, чем цуцырь. Выпавший ночью снег тоненьким слоем, но сплошь покрыл желтоватую медвежью шерсть, от загривка до куцего хвоста, и терпеливый медведь, на удачу залегший в при?дорожную засаду, своего дождался. Оставалось только выбрать удобный миг. Луговые, или, как их еще называют, лесные, медведи научились наедаться впрок и спать напролет всю голодную зимнюю пору, а пещерные -- круглый год рыщут за добычей для безразмерной своей утробы, им и ночью-то никак не уснуть, если нестерпимо хочется жрать...
       Люди ждали ночи, и хищники, цуцырь с медведем, ждали ночи же, чтобы в привычной для них темени иметь дополнительные преимущества перед будущими жертвами. У людей обоняние никакое, а горули -- они чуяли, конечно же, и цуцыря, и медведя, но эти дикие края доверху наполнены опасными запахами, не понять, какие из них ближе и свежее, а какие дальше, пусть хозяева разбираются... То же касалось и затаившихся хищников: рядом, где-то рядом проклятый медведь... запах гнусного цуцыря близок, ох близок, вон как тревожит ноздри... Однако большое количество еды почти перед самым носом всегда и у каждого отодвигает в стороны все остальные опасения и настороженности...
       Но и предвкушение легкой добычи, и терзающий внутренности голод, не толкнули бы хищников на поспешность, если бы не это внезапное появление еще одного хищника из людей. Запахи крови и свежего мяса, густо пропитавшие воздух зимнего дня, оказались просто нестерпимы, невыносимо обидно было смотреть, как законная добыча вот-вот достанется тому, кто ее не выслеживал и не подстерегал так долго и терпеливо! Оба охотника, демон и зверь, одновременно выскочили, каждый из своего укрытия и бросились спасать добычу, которую каждый из них считал безраздельно своею.
       Ведди Малый двух полных шагов не дошел до своей секиры, как перед ним возник громадный старый цуцырь, на целый локоть ростом выше маркиза. И еще шире и гораздо тяжелее его... Но человека эта разница в размерах не успела смутить: он, продолжая ход, ухнул негромко и ударил рукой в серую цуцыриную морду, так похожую, по нелепой прихоти богов, на предельно уродливое, но почти человеческое лицо. На руке у Ведди сидела тяжелая кольчужная перчатка, в кулаке его был зажат увесистый кинжал, сам Ведди даже в голом виде весил почти сорок весовых пядей, кулачный бой он знал и любил, поэтому удар его получился чудовищно сильным, таким, что сравнимых -- цуцырю и от горных медведей перепадало считанные разы. Ноги цуцыря (или лапы? -- Ученые монахи который уже век безуспешно спорили, как правильно их называть... -- Прим.авт.) подогнулись в коленях, и цуцырь отступил на полный шаг и еще... тяжело приседая после каждого шага... Но не упал, ибо мало кому из смертных созданий довелось вычерпать до дна силу горного демона цуцыря... Если не считать, разумеется, горных медведей. Маркиз, хотя и довольный хорошим ударом, бдительности не утра?тил и мгновенно сообразил, что горячий смрад за спиной тоже ничего хорошего ему не сулит: он стремительно развернулся и отпрыгнул в развороте, однако медвежьи когти успели проскрежетать по кольцам кольчуги на груди и даже сбить ему дыхание. И кинжал из руки выскочил, да, впрочем, толку от него при эдаких противниках... Медведь был бы вдвое выше маркиза, вздумай он встать на задние лапы и выпрямиться во весь рост, но с этим маломерным противником в железной шкуре медведю было удобнее воевать, стоя на четырех точках опоры. Один удачный тычок передней лапы во вражескую голову -- и можно было бы уже не думать о внезапно появившемся сопернике-человеке, а вплотную схватиться с безмозглым цуцырем, с тем самым, судя по запаху, который долго, слишком долго шнырял безнаказанно в его, медведя, охотничьих угодьях...
       Медведи бывают невероятно коварны и быстры в смертельной схватке, и Ведди Малый едва успел отпрыгнуть от второго замаха, который прихлопнул бы его вернее горной каменной лавины, попади этот удар в цель. Ведди увернулся, но тем самым оказался в пределах досягаемости цуцыря... И если бы цуцырь в эти страшные мгновения не тряс оглушенною башкой, а уже успел опомниться от невероятного удара, Ведди Малый умер бы мгновенно, ибо когти у них, у цуцырей, побольше медвежьих, затрещины же немногим слабее... Однако жадность цуцыря также сослужила маркизу короткую, но добрую службу: цуцырь поставил одну лапу на последнего убитого карбера и убирать ее, в погоне за точным ударом, никак не хотел: мое! Это мое! Мясо! Еда!
       Глупая жадность цуцыря позволила Ведди Малому отпрыгнуть невредимым еще раз, вбок, в самую невыгодную сторону, в плоскую выемку между валунами, откуда уже некуда было бежать... Но Ведди Малый не зря слыл великим воином: отпрыгнул он так ловко, что медвежий выпад пришелся на рассвирепевшего цуцыря, а цуцырь в свою очередь хрястнул когтями по медвежьей морде. Извечные враги вполне могли забыть на краткое время о дерзкой добыче, чтобы сначала выяснить отношения между собою, да наверняка так бы они и сделали, потому что загнанному в угол человечишке некуда было деваться. Но нескольких мгновений передышки хватило Ведди, чтобы наконец вынуть из-за спины свой верный меч... Правая рука легла на рукоять повыше, к самой гарде, левая -- на оставшееся место, к хвостовику. Когда имелась возможность выбирать, Ведди чаще предпочитал наоборот, но -- здесь, по месту удобнее... да и так неплохо, очень даже хорошо. Ведди улыбался во весь рот, чуть ли не смеялся в голос: кровь в ушах звенит, а в жилах бурлит, меч поет и просит для себя дела, и нет больше страха перед смертью, но есть только жажда победы! Понятное дело: неудобно действовать в тесноте среди камней клинком в три локтя длиною, но ведь в настоящих битвах очень редко случаются удобства для фехтования, поле боя -- не учебная комната, нарочно для этого оборудованная... Трех ударов хватило маркизу, чтобы снести поочередно головы медведю и цуцырю -- под второй удар цуцырь успел подставить толстенную лапищу? (ручищу?), и она упала на окровавленные камни чуть раньше цуцыревой головы, но немного позже медвежьей...
       Ведди стоял, весь измазанный в чужой крови, на маленьком островке исковерканного скалами и камнями пространства, среди кровавых луж и беспорядочных груд мертвого мяса, и опять едва сдерживался, но на этот раз уже не от смеха, а чтобы не издать победный рык: все мертвы, а он жив! Жив!!!
       Вдох-выдох, вдох-выдох!.. Вдох... выдох. Ведди спохватился и решил отложить радость на несколько мгновений попозже: воин -- это воин, позорнее бывает потерять не жизнь, а бдительность. Маркиз, не забывая озираться, тщательно обтер меч о медвежью шкуру, сунул его на место, высвободил секиру из кучки тряпья и переломанных костей, в другую руку взял оброненный кинжал, потом неспешно и внимательно обошел все тела, добивая для верности все, что могло, на его взгляд, дышать и двигаться... Все надежно мертвы. Ведди торопливо вскинул взгляд на скальные козырьки: нет, никаких камней и снегов сверху не нависает... Стало быть, и лавиною не накроет. Прислушался, затаив дыхание, и в который уже раз цепко и зорко вгляделся в окружающее пространство... Весь немалый опыт воина и полководца внятно и уверенно ему говорил: все чисто, все пустынно, все безопасно... Разве что боги с небес поразят его немедленно... Однако небеса молчали. И Ведди почувствовал, как в нем расправляет крылья душа: он все-таки жив! Он жив, он победил само предопределение богов, и какое-то время он будет жить дальше! Быть может, он и все благородные предки его выплатили, наконец, долгую дань, когда-то наложенную бессмертными на род маркизов Короны... А может, и не выплатили -- пришло озарение к Ведди Малому -- но тогда, значит, у него достаточно сил, чтобы противоречить даже богам!
       Правой ноге оказалось неудобно идти и стоять: маркизу во время схватки пришлось изрядно попрыгать, иному зайцу на зависть, вот шпора на правом сапоге и погнулась о камни, даром что шпоры только снаружи золотом обливают, а внутри-то они стальные... Да упрямая какая!.. да что ты все цепляешься!.. Еще полста локтей -- и поворот, и увидит он равнину, а на ней люди, а среди них -- сын его родной... И женушка в замке ждет, скучает, бедная... Ну-ка...
       Ведди Малый остановился посреди узкой дороги и притопнул. Раз и другой, чтобы горбатая шпора выпрямилась наконец и не мешала идти. Не сильно и топнул, но дорога под ним дрогнула, тот кусок ее, на котором стоял маркиз, весь пошел трещинами и вместе с маркизом ухнул вниз, в пропасть.
       И пришло Ведди Малому второе озарение, в дополнение к первому: оказывается, предопределение, однажды назначенное, не дано превозмочь никому, ни смертному человеку, ни, быть может, даже бессмертному богу! И последний час его все-таки настал... Но зато судьба даровала ему на самом кончике жизни краткую возможность порадоваться избавлению от неминуемого!.. Да, обман, всего лишь только обман, однако сколь сладостен может быть для человека прощальный этот морок! Вполне возможно, что и отец его, Лароги Веселый, и дед, Гефори Тургун, которого он никогда не видел, и все остальные его предки -- также внимали первому обманному озарению и потом второму, истинному... Меч!
       Меч маркизов Короны всегда неразлучен с маркизами, поочередно с каждым из них; за долгие, долгие столетия совместного бытия ни разу не попадал он в чужие руки, ни разу не ломался и не терялся. Ни единого разу! Потому что он -- волшебный меч, тяжелый подарок бога Войны! Кусок горной дороги пошел вниз, в пропасть, набирая скорость с каждым мгновением, но мысли в голове у Ведди Малого проносились еще быстрее: он успел понять обман, смириться с тем, что гибнет, обрадоваться, что умирает победителем, утешиться, что меч его все равно не будет утрачен для рода...
       Однако плох, никуда не годен воин, уповающий не на собственные силы, а только на волю богов и прихоти Судьбы... Меч!!! Он, Ведди Малый, а не Судьба и не боги -- до последнего мига владетель и повелитель своего меча. Он, далекие предки его и потомки! Да будет так, пока стоит Земля и светит Солнце! И это было третье, последнее озарение уходящего в вечность маркиза Короны.
       Ведди Малому не пришлось тратить драгоценные мгновения бытия, чтобы сообразить, как быстрее выхватить из-за плеча, из хитро устро?енных ножен, длинный, в три локтя, клинок, ибо каждая клеточка тела, его каждая мышца плеча, спины, обеих рук, действовала заученно и слаженно с остальными: меч просто оказался в его правой руке... Мог бы и в левой, ибо рыцарь обязан одинаково ловко управлять конечностями, дарованными ему природой и богами, но понадобилась именно правая. Ведди уже летел, кувыркаясь, вниз, а меч его, послушный глазомеру и опыту одного из величайших воинов Империи, покинул десницу хозяина и с возмущенным фырканьем взлетел наверх, к невредимому участку дороги, куда и упал, блистательный и невредимый, дожидаться нового повелителя...
       Молодой маркиз терпел, сколько мог, и, наконец, душа его восстала.
       -- Керси, -- обратился он к юноше из своей свиты, -- ты у нас самый легкий и проворный, догони рыцаря Марони Горто и верни дружину сюда. Немедля.
       Юноша, пожалуй, даже, мальчик, поклонился и без лишних слов прыгнул в седло.
       -- Погоди. Будет спрашивать да расспрашивать -- передай ему, что не время болтать и что это самый мой строжайший приказ, вопросов и возражений не терпящий.
       -- Да, ваше сиятельство, -- ответил маркизу юноша, и оба они подумали, не сговариваясь, одно и то же: "Или уже не ваше сиятельство, а ваша светлость"...
       То ли до этого время бежало медленнее, чем казалось молодому маркизу, то ли старый сенешаль Марони Горто, томимый скверными предчувствиями, не спешил в дороге, но юный всадник догнал его очень скоро, а Марони Горто даже и не подумал переспрашивать и что-либо выяснять: тотчас развернул дружину и велел всем возвращаться, быстрее, быстрее, еще быстрее, не черепахи, чай!.. Не отставать!
       Тем временем девять всадников, во главе с молодым маркизом Хоггроги Солнышко, осторожной рысью подобрались поближе к повороту за скалы, но так, чтобы между ними и краем скалы оставалось локтей сто чистого пространства... Повинуясь боевому знаку маркиза, его люди спешились и обнажили оружие. Двое из них остались на конях, они разъехались на фланги и приготовили луки, с калеными стрелами на тетивах.
       И замерли в ожидании. Поднявшийся вдруг зимний ветер был не силен, завывал вполголоса, но вполне достаточно, чтобы укутать в поземку и заглушать все негромкие звуки вокруг... Однако сквозь ветер маркиз Хоггроги услышал наконец приближающийся конский топот -- это возвращалась дружина -- открыл рот, чтобы отдать распоряжения, но слова его заглушил шум, и не шум даже, а грохот, каменный грохот оттуда, из-за скал...
       Что должен был сделать маркиз Хоггроги, о чем распорядиться, чтобы не навлечь гнев военных богов и всех поколений благородных предков, включая родного отца, чью волю он посмел нарушить? Прежде всего, отдать приказ, чтобы вперед, на разведку, подставляя себя первого под неведомую угрозу, от заклятия и стихии до капкана и засады, шел один из его людей... Потом уже -- по обстоятельствам. Но, услышав грохот, увидев клубы смешанной со снегом пыли, маркиз нарушил все воинские правила, все обычаи и ринулся вперед.
       А незадолго до этого, точно так же безрассудно поступил его отец, Ведди Малый... Безрассудно по обычным меркам людским, но не все в этом мире строится на хладном рассудке! Нет, не все! Отец!!!
       Кроме того, маркизы Короны, хотя и не сильны считались в обычной магии, однако предстоящую опасность чуяли невероятно точно и хорошо: никакими вражескими заклятиями не удавалось эту опасность от маркизов замаскировать. Для отца Хоггроги чувствовал беду, смертельную опасность и угрозу, для себя -- нет, не было ее впереди... Но его людям знать об этом не обязательно, ибо никто не должен расслабляться, полагаясь на чужие знания и умения.
       Восемь воинов личной охраны были приучены не отставать от повелителя, и они не подвели: двое из них сумели в коротком беге обогнать маркиза и загородить своими телами обзор и дистанцию, буде кто захочет выстрелить из-за камней. Такая защита -- отнюдь не всегда препятствие умело подготовленной засаде, но -- помеха, по меньшей мере. Да вот не было засады впереди, не было и врагов, во всяком случае, живых, и куска горной дороги за поворотом не было: вместо нее перед ними зияла дыра длиной в два десятка локтей, провал, открывающий вид в бездну, при одном взгляде в которую кружилась голова...
       -- Оте-е-ц!!!
       После уже, не сегодня, а со следующего утра начиная, не день и не два подряд, и не три -- лучшие дознатчики и следопыты будут читать кровавые следы, разбирать и докладывать его сиятельству маркизу Короны Хоггроги Солнышко, что же там, за провалом, среди скал и камней, происходило в тот злосчастный день, шаг за шагом, мгновение за мгновением... Все это будет, а ныне явилось главное: владетельный маркиз Короны Ведди Малый погиб, послушный предо-пределению богов, оставив вместо себя взрослого, решительного, подготовленного наследника, своего дорогого сына -- Хоггроги Солнышко. И меч... Вот он лежит на краю провала, сияет грозною нагою красотой... Хоггроги не знал и никогда не слышал -- какие могут быть ритуалы передачи меча, как наследства, от одного маркиза другому... Он попросту вынул свой великолепный меч, поцеловал, не боясь мороза, синеватую, в затейливых разводах, сталь и передал ее Марони Горто. Никогда уже не носить его за спиной, не ухаживать за ним, не воевать и не упражняться... Будет отныне тихо лежать в оружейной сокровищнице маркизов, среди собратьев, изредка уваживаемый слугами-оружейниками... Когда у Хоггроги Солнышко родится сын... когда он подрастет... Он собственноручно откует ему новый меч, как и Ведди Малый ковал для своего сына, а отец Ведди Малого -- для своего... И эти мечи, сами по себе изумительные, верно служат наследникам рода маркизов Короны, пока не приходит черед каждому из них владеть Главным мечом, Единственным и Неповторимым.
       -- Вели сохранить, это добрая сталь.
       -- Да, ваше... сиятельство.
       Все правильно, пока еще сиятельство.
       Маркиз второй раз в жизни взял в руки отцовский меч -- о-ох! Горячо... холодно... больно... тяжко... Но даже бровь не должна дрогнуть... Спокойно и уверенно Хоггроги Солнышко послал меч за спину, в освободившиеся ножны.
       -- Потом познакомимся с тобой, старина, попозже и поближе, в тишине, один на один. Будешь служить мне, как и отцу... И как всему нашему роду.
       С этого мига маркиз Короны Хоггроги Солнышко по праву вступал во владение всем наследством удела, в которое входил и сам великий меч, но освятить это неотъемлемое право должен, по многовековому обычаю, Его Величество государь император.
       Сначала дознатчики и жрецы подтвердят и утвердят свершившееся: владетельный маркиз Короны, его светлость Ведди Малый ушел в мир богов. Затем сын его, владетельный маркиз Короны, его сиятельство Хоггроги Солнышко, провозгласит себя повелителем земель и отбудет в столицу, дабы принести присягу Империи, императору и принять из монарших рук освящение. И вот тогда уже он станет "ваша светлость".
       Маркизы Короны, будучи удельными властителями, в обязательном порядке бывают при дворе, но -- не часто, гораздо реже, чем другие представители знатнейших семей, ибо в этом -- одна из многочисленных и странных привилегий маркизов Короны. Да, они далеки от Дворца, от его интриг, от его милостей и немилостей, от сопряженных с этим придворных взлетов и падений...
       Новорожденный маркиз Короны получает свое имя в главном столичном храме Матушки-Земли, куда отец новорожденного прибывает вскоре после рождения наследника. При этом испросивший аудиенцию маркиз-отец сообщает о своей радости августейшей чете, которая всегда и непременно эту аудиенцию дает, и преподносит богатые дары, получая взамен подарок для малыша из рук Императрицы, которая как бы становится для него августейшей покровительницей. Потом, через много лет, после первой самостоятельной охоты на крупного хищника, либо после первой схватки с врагом, маркизы, отец и сын, прибывают во Дворец, где для них устраивается малый прием, и где государыня Императрица воочию знакомится с будущим маркизом Короны и, руководствуясь полученными впечатлениями, дарует ему прозвище. Еще через несколько лет, юный маркиз Короны, будущий наследник, самостоятельно, в окружении собственной свиты, следует ко двору, где уже сам государь Император ждет его, чтобы собственноручно повенчать в рыцари. Сие общее правило для всех отпрысков знатнейших родов, а не только для маркизов Короны, однако, отпрыски эти должны заслужить золотые шпоры, воистину заслужить, ибо никому в истории государства еще не удавалось вымолить и выхлопотать рыцарское звание для недостойных чад своих...
       У кого, у кого -- но у маркизов Короны за?труднений в этом никогда не возникало...
       Потом женитьба наследного маркиза и общее благословение монаршей четы... Это также происходит при дворе... А сама свадьба -- в родовом уделе жениха.
       Потом, как уже говорилось, присяга наследника и возложение короны с получением титула "ваша светлость". И через некоторое, как правило, очень небольшое время, круг замыкался: маркиз Короны следовал в Океанию, чтобы в храме Матушки-Земли получить имя новорожденному сыну... Бывали в жизни каждого из маркизов и иные, необязательные путешествия в столицу и во Дворец, но -- редко. А вот придворных среди маркизов не было никогда. Что это -- еще одна привилегия, либо, напротив, предусмотрительная немилость государей? -- Всяк по-своему трактовал при дворе, кому как привычнее было думать...
       Хоггроги целовал на прощание свой меч в то самое время, когда в отцовском замке матушка его, жена Ведди Малого, теперь уже вдова, маркиза Эрриси, схватилась за сердце и глухо за?стонала. Сердечная жуть копилась в ней все последние дни, копилась, накапливалась -- и вот прорвалась горячей всезатопляющей болью. Маркиза упала без памяти прямо на каменный пол домашнего храма, где она горячо молилась за жизнь и здравие мужа своего, но фрейлины ее маленького двора успели подхватить дородное тело... Забегала челядь, засуетились жрецы... Жива, но случился с госпожой удар... Будет жить, будет, оправится матушка-маркиза, боги милостивы.
       Хоггроги вздрогнул и чуть не закричал, ужаленный мечом своего отца, в то самое время, когда в его собственном замке молодая жена его, маркиза Тури, ахнула, словно бы в ответ, и прижала трепещущие руки к животу, ибо почувствовала в нем толчок, сладкое перводвижение новой человеческой жизни...
       У нее будет ребенок, сын... Конечно же, сын!
      
       Г Л А В А 2
      
       В Империи, как и повсюду на белом свете, люди всегда смертны, в отличие от богов, однако живут долго, намного дольше всех остальных животных. Если, конечно, боги позволяют им дотянуть до глубокой старости и умереть от нее. Тем не менее, удачливый человек может двести и более лет подряд наблюдать, как водят вокруг него медленный хоровод фрейлины Времени: Весна, Лето, Осень, Зима...
       Времена года. Не боги, не феи, не демоны, не стихии, не живые существа, но они всегда рядом с человеком, всегда с ним... Они в своем стремлении подшутить над человеком могут носить самые причудливые маски, чтобы запутать его, они могут меняться нарядами, одалживать одна другой -- солнечный свет, дождевые тучи, снег, тепло, синее или серое небо... На высоком севере зима вполне способна походить на неяркое южное лето... Но любознательные существа, люди, достаточно долго живут на свете, каждый порознь и все вместе, чтобы не поддаваться на обман внешнего сходства, они хорошо знают, что зима -- она всегда зима, что на юге, что на севере, под любой личиной, разве что наряды у нее могут быть разные: в некоторых кошмарных краях -- их очень, очень мало на земле -- это снегопады, чередующиеся с трескучими холодами, а в других, севернее -- знойная засуха, либо, напротив, обложные нескончаемые дожди...
       Люди опытные, много испытавшие, всякое повидавшие и в то же время деятельные, непоседливые, те, которые любят и умеют странствовать по белу свету, знают: почти всюду на земле можно жить и поживать, ибо всюду есть солнечный свет, вода и почва, которые служат пищей растениям, травы, листья и водоросли, которые служат пищею человеку и травоядным животным, сами травоядные, которые служат пищею хищникам, среди которых главный -- это человек... Но есть на белом свете, далеко, на глубоком юге, островки пространства, водные и земные, где царствуют холодные зимы, немилосердные настолько, что даже вода при них замерзает и становится похожею на прозрачный камень, вроде слюды... Деревья и травы там вынуждены подстраиваться под зиму, покорно засыпать, когда она велит, и просыпаться, только когда разрешит весна...
       В Империи весь глубокий юг (и туда дальше, разбегаясь к западу и востоку), все ее необозримые юго-восточные и юго-западные границы, включая океанское побережье, погружаются в эти жуткие места, где и сами-то рубежи настолько размыты, что даже местные жители не всегда понимают, что кому принадлежит. Но люди и там приспособились жить и сражаться -- друг с другом, с природой, с погодой, с богами... Некоторые даже с Судьбой пытаются воевать, и в этом, кстати говоря, их главное отличие от богов...
       Когда-то, давным-давно, далекий предок нынешнего государя Императора, Его Величество Усаги Смелый, король обширного королевства, вторгся в дикие южные земли, объявил их своими и пожаловал навеки своему верному слуге, буйному и свирепому Тогги Рыжему. Тому оставалось только вступить во владение приграничным уделом, то есть подчинить себе и государю лютое пространство на краю света и не менее лютое дикарское население... А поскольку пожалованные земли являлись по всем статьям уделом марки, следовательно, и неотесанный мужлан Тогги Рыжий одним махом выбился в маркизы и сделал таковыми всё свое наследное потомство.
       Самый от него далекий из потомков, Хоггроги Солнышко, вовсе не рыжий на масть, жесткие волосы его -- цвета соломы, выгоревшей на солнце, но во всем остальном он -- истинный потомок Тогги Рыжего: умный, властный, воинственный... и верный.
       За многие-многие века Империя и ее государи выдержали немало бурь и лихолетий, испытали все мыслимые и немыслимые удары стихий, богов и обстоятельств, но всегда рядом с государями, при них, пусть и в некотором отдалении от столицы и двора, стояли маркизы Короны, верные вассалы. Ничто не могло, и никто не мог, а в последние пять столетий никто уже и не пытался -- подвергнуть сомнению преданность маркизов императорской короне, изображение которой на щите и гербе пожаловано было еще в древности одним из государей одному из маркизов.
       Ведди Малый погиб, что неизбежно для маркизов Короны, ибо за два тысячелетия истории рода никто из них не умер от болезней и старости, ни разу и ни один, так уж им всем навеки определено Судьбой и богами. Иные из маркизов уходили к предкам, не дотянув даже до пятидесяти, некоторым удавалось прожить и сотню лет, но исход для них для всех был и есть всегда один: гибель с оружием в руках. С другой стороны -- а о чем еще должен мечтать воин??? Зато и род никогда не прерывался: те же боги заботятся, чтобы жены маркизов своевременно рожали будущего наследника, одного единственного за всю родительскую жизнь, но непременно мальчика, крепкого, здорового, подвижного... И так две тысячи лет... Две тысячи лет!
       Хоггроги зажмурился, чтобы почетче представить невероятный этот срок... Никак не вмещается он в голову человеческую.
       Похоронная панихида по отцу прошла скромно, тело погибшего, поглощенное бездонной пропастью, даже и не пытались искать... Но мать все равно, почти целые дни напролет, проводит возле родовой усыпальницы маркизов, молится, плачет...
       Когда он вернется из Океании -- ему придется, согласно вековым обычаям, все перекраивать в быту и в управлении... Он и Тури вынуждены будут окончательно переехать жить в отцовский замок, в Гнездо, матушке же придется подыскивать другой. А куда денешься от этого? -- Обе госпожи маркизы ни за что не сумеют, да и не захотят жить под одной крышей, тем более, что роли их поменялись: теперь Тури как бы главная, а матушка -- всего лишь вдовствующая маркиза, хотя по ритуалам, внешне -- старшая она... Матушку он не даст в обиду... Но и жену не позволит шпынять придирками. От бабушки осталось очень хорошее поместье, матушка наверняка не будет против там поселиться, тем более от Гнезда оно почти рядом, два десятка долгих локтей, и он всегда сможет ее навещать.
       Тогда, в тот проклятый день, в день гибели отца, точнее, на следующий вечер, ибо раньше никак нельзя было отойти от матушкиной постели, чуть было не ставшей для нее одром, когда он наконец добрался до своих покоев, плачущая Тури выбежала к нему навстречу, обняла, взялась утешать как могла, гладила его, словно маленького, увела в спальню и покормила там, без слуг, наедине, и лишь потом призналась, положила его руку к себе на живот, чтобы он послушал, ощутил... То была великая весть, воистину радостная, и Хоггроги даже нашел в себе силы улыбнуться... Но удивления не было: еще в те мгновения, у скалы, молодой маркиз провидел, что так будет, он как бы знал все заранее. Таковы все маркизы Короны: будучи всего лишь воинами, а не магами, они многое чувствуют и предвидят.
       Теперь молодому маркизу предстояло получить благословение государя и приехать за ним в столицу. Меч при нем, парадная секира при нем, однако теперь ему требовалась новая, боевая, не хуже отцовской, но ее необходимо было заказывать. Лучше всего это было сделать сейчас, перед отъездом, чтобы по возвращении все уже было сработано. Старую секиру можно будет в кузницу отправить, на гвозди... или подождать, пока сын подрастет... Нет, сыну он сам новую откует, а эту -- в чулан, на вечное сбережение, для истории. Секира -- не меч, однако он, Хоггроги, в честь отца подправит старый обычай, сохранит и свою секиру, отцом откованную.
       -- Приветствую вас, о гномы!..
       Тишина в ответ. Хоггроги впервые размещал у гномов оружейный заказ, но что делать, как и с кем говорить, чего ждать -- он знал хорошо и надежно, ибо в этом состояла одна из важных обязанностей маркизов Короны, повелителей и охранителей своих владений.
       -- Я пришел ради важного дела, один и не с пустыми руками. В сердце моем, в мыслях моих нет и тени коварства, но лишь радость от возможности встретиться с непревзойденными мастерами кузнечного ремесла, и надежда, что встреча состоится.
       -- А сам-то -- кто таков? На вид -- громила громилой, а больше ничего. Ты кто?
       Хоггроги Солнышко и не подумал гневаться на дерзновенные речи невидимых собеседников, но лишь кивнул, в знак того, что услышал произнесенные слова, что готов продолжать беседу.
       -- Я Хоггроги Солнышко, повелитель этого края, маркиз Короны.
       -- Если ты собрался нам что-то повелеть, детина, ты ничего нам не повелишь, вот так-то. Ты нам повелишь, а мы даже слушать не станем, уши заткнем и слушать не станем. Вот как у нас!
       Маркиз знал, крепче крепкого помнил, что ни в коем случае нельзя смеяться в голос при разговоре с гномами, даже и улыбаться раньше времени... ну не стоило... Нет, не стоило, и лучше сразу побольнее прикусить непослушные губы, чем потом годами задабривать обидчивых малышей.
       -- Да, о гномы, я знаю об этом. И посему не собираюсь повелевать там, где предпочитаю договориться на взаимовыгодных условиях. Чтобы, значит, вам было выгодно... и мне тоже.
       На уровне примерно локтя над полом отворилась каменная дверь в стене, совершенно неразличимая среди каменных наростов на пещерных сводах, и оттуда, словно горох, посыпались маленькие, в полтора локтя ростом, существа, очень похожие на уродливых людей, и даже одетые, как люди. В руках у них молотки, лопаты, кирки, а настоящего оружия, вроде меча и секиры или хотя бы кинжала -- ни у кого, ибо гномы могут ковать оружие, но не любят им пользоваться. Умеют, но не любят.
       Два... четыре, пять... восемь... Двенадцать гномов выстроились в ряд вдоль стены, из которой они вышли, в трех полных шагах от маркиза, сидевшего, ноги калачиком, спиной к противоположной стене. Это были старшины местного гномьего поселения, издревле бытующего здесь, на землях удела.
       -- Ты не врешь, что маркиз? Прежний-то был вон какой, а ты -- вон какой! И не похожи!
       -- Да, я маркиз, и я не вру. Вот корона, сами смотрите! -- Хоггроги вынул из кожаного чехла маленький парадный щит и показал на нем изображение одной из двух корон.
       Старший из гномов, седой и пузатый, переложил кирку в левую руку, а правою стал поочередно чесаться, начиная от задницы и зигзагами вверх, постепенно подбираясь к голове. И вдруг спросил с подозрением:
       -- А какая из этих двух корон твоя? А? Ну-ка отвечай? А? Что ты не отвечаешь?
       -- Та, что поменьше, вот, где мой указательный палец.
       Главный кивнул и задумался. Первая проверка пройдена.
       -- Гномы! Все считаем, все смотрим и считаем! Все до единого из нас!..
       Один за другим, медленными осторожными шажками подходили гномы к щиту, шевелили бровями, губами, бородами и пальцами, затем каждый отвешивал поклон седовласому бородачу и произносил:
       -- Четыре, о почтенный. Четыре жемчужины там. Все четыре.
       Старший гном внушительно откашлялся.
       -- В малой золотой короне лежат на щите четыре жемчужины, переложенные золотыми же шишечками хвощей. Щит принес ты. Значит, ты и вправду маркиз. И вторую проверку ты прошел. Да, прошел. Нет, нас гномов не обманешь, на мякине не проведешь, мы сначала все проверим, все увидим. Мы сами кого хочешь обманем, вот мы какие хитрые! Правильно я говорю, гномы?
       Гномы в ответ захихикали, загомонили. Одни просто смеялись, расправляя бороды маленькими толстенькими пальцами, а другие уже затеяли было играть в салки-догонялки, но старший топнул на них сердито, и гномы притихли.
       -- Чего хочешь от нас? Если драться с нами решил -- то напрасно. Ох, напрасно! Мы знаешь какие боевые, как начнем, начнем... Нас все боятся! Даже драконы! Он такой, на нас, когти, зубы, а мы его как двинем по носу!
       Хоггроги учтиво кивнул и наконец позволил себе улыбнуться.
       -- Я знаю, о гномы, о вашей беспримерной отваге отец мне рассказывал. Но я вас не боюсь, ибо не драться с вами пришел, а торговать.
       Старший гном негодующе затряс бородой из стороны в сторону, и все остальные гномы дружно повторили за ним знаки бурного несогласия.
       -- Торговать? Зачем торговать? Нам торговцы не нужны! Нет, не нужны нам никакие-нипрокакие торговцы! Сам говорил, что маркиз, а сам торговать пришел! Нет! Мы не согласны. Собирайтесь гномы, все уходим. Уходим от него. Пусть торгует без нас как хочет!
       При этом ни один из возмущенных гномов даже и шагу не сделал к настежь открытой дверце в стене, а Хоггроги нисколько не огорчился категорическому отказу. Напротив, он повеселел и успокоился, почувствовав, что дело идет на светлую горку, и даже слегка перестроил свою речь на гномий лад:
       -- Виноват, оговорился. Не торговать, конечно же, а меняться. Хочу менять одно на другое. Меняться я пришел. Что-то -- я вам, а что-то вы мне. Вот зачем я пришел.
       -- Меняться? Гномы, стойте. Мы не уходим. Он меняться пришел. Что принес? Вот что первое мы хотим знать! Что ты нам принес? Рассказывай, показывай, шевелись. Да не вставай, а сидя рассказывай, а то убежим... Уйдем. Не убежим, а совсем уйдем.
       Хоггроги кивнул. Да, теперь уже можно было совершенно не волноваться и не торопиться, все идет как по писанному.
       -- Во-первых, о гномы, я привез вам подспорье в вашем нелегком труде. Там, на воздухе, стоят подводы, доверху наполненные отборным древесным углем, который нарочно для вас нажгли мои углежоги, а также подводы, доверху наполненные богатыми рудами, очень богатыми на самые разные виды железа, красного, белого, зеленого, которые добыли для...
       -- А зачем-перезачем нам твои руды? Зачем они нам сдались, руды-груды твои? Что молчишь? Не надо нам никаких углей. Так ведь, гномы?
       Гномы дружно запищали, что -- да, мол, никакие угли и руды им напрочь не нужны.
       -- Что же мне с ними делать теперь?
       -- Ничего не делай. Выкинь, опрокинь, вывали на землю. А нам ничего такого не нужно. На обмен не считается. Нет, не в счет эти руды-груды!..
       -- А еще...
       -- Что еще? А? Ну-ка, показывай, что еще ты нам на обмен принес?
       Но тут уже маркиз отрицательно повел головой.
       -- Погодите, все в свой черед, покажу и еще. Мне же от вас нужна секира.
       -- Какая еще секира? Не ведаем никакой секиры. Нет у нас!
       -- Такая секира. Как у моего отца была, вами, гномами, сработанная секира. Вот здесь записано гномьими рунами, сколько весу в ней должно быть, да какой длины она, да какой ширины... Словом, все, от угла заточки, до того, как должен выглядеть шишак. -- С этими словами Хоггроги вынул из широкого рукава своей накидки свиток и с легким поклоном протянул его старшему гному.
       Тот, недовольно посапывая, развернул свиток, потом взмахнул бородой, подзывая соплеменников, но не все подошли, а только самые доверенные, трое пожилых и степенных гномов, столь же седобородые, но, быть может, чуть менее надутые и важные. Гномы долго вглядывались в руны и чертежи, потом принялись совещаться. Они то и дело поглядывали на маркиза, потом стали хихикать, перемигиваться, шептаться, потирать руки.
       Маркиз сидел смирно, словно не замечая все эти хитрости и коварства, но лишь мягко улыбался в ответ.
       -- Можно сработать. Да, можно. Мы -- ух, какие мастера, людишкам до нас... Людишки криворуки, кривоглазы и вообще ни на что не годны, только жрать и наоборот! Что еще принес? А то не согласимся! Скажем нет и не согласимся! Да ведь, гномы?
       -- Да-а!.. Не-ет! Не согласимся! -- вразнобой, однако же очень громко запищали младшие гномы.
       -- Еще варенье.
       -- Что??? Что, что еще? Что ты нам еще принес? -- Голос старшего гнома дрогнул и изменился почти до неузнаваемости.
       -- Еще варенье, две кадушечки, по половине весовой пяди каждая. В одной малиновое варенье, а в другой земляничное.
       -- Земляничное??? Варенье из лесной земляники???
       -- Да. По нашему старинному секрету сие варенье делается. Матушка моя, благородная маркиза Эрриси, сразу же после моей женитьбы, передала секрет нашей благородной супруге, маркизе Тури, но вот это земляничное варенье они варили вместе, по моей просьбе, именно что для тебя, достопочтенный Вавур. А малиновое для почтенных твоих сородичей.
       Маркиз Хоггроги Солнышко и сам был с детства охотник до варенья, которое испокон веку варили в замке, каждое лето варили, на зиму заготавливали... Малиновое, земляничное, черничное, сливовое, хвощевое... на кленовом сахаре... Хоггроги любому из них предпочитал вишневое, с пенками. Сливы и вишни для этого приходилось покупать привозные, с северных земель, остальное же варенье -- местных сборов. Матушка лучше всех умела готовить, а ее этому в свое время бабушка научила, а бабушку -- прабабушка... Но Хоггроги просто любил варенье, как вкусную пищу, не больше, чем пироги, или рыбу, а гномы...
       Для гномов варенье из замка было непревзойденным лакомством, любовь к нему напоминала всепоглощающую страсть... Хоггроги глазом не успел моргнуть, как в руках у каждого гнома оказалась ложка. Да, настоящие ложки, почти как человеческие, только поменьше, и не деревянные, и именно что гномьи, из металла. Хоггроги смотрел на гномов во все глаза и дивился, не скрываясь.
       В замке, в зорной сокровищнице маркизов, предназначенной для увеселения гостей и для собственного познавательного удовольствия, полно всяческих диковинок, в том числе, нашлось там место и для домашней утвари гномов. Ложками этими не только варенье можно черпать, но и гранитные скалы скоблить -- твердейшие, прочнейшие! А пальцы старшего гнома сминают эту ложку, словно лепесток кувшинки. Мнут и расправляют, и опять мнут. Ручки при этом -- не дрожат, а трясутся!
       -- Смотрите же, о почтенные гномы! Крышки открываем... это малиновое... а здесь земляничное.
       Обезумевшие от вожделения, гномы ринулись к доверху наполненным кадушкам, но и тут строго соблюли внутрисословные права: четверо самых старших окружили кадушку с земляничным вареньем, остальные старшины гномьего рода, те, что помладше, сгрудились вокруг малинового...
       Вот... вот... вот этот важный миг, самый ответственный во всем предстоящем деле...
       -- Варенье без обмана -- и работа без обмана! Такова мена! -- Хоггроги гаркнул закрепляющее сделку условие, и гномы еще могли бы пойти на попятный, чтобы придумать какую-нибудь каверзу или уловку, это все еще было бы по гномьим правилам, без нарушений, но... варенье... Вот же оно!
       Старший гном взвыл и вонзил расправленную ложку в темно-красную, ароматную, всю в округлых, с белыми крапинками, бугорках от ягодных бочков, поверхность содержимого кадушки... Сделка состоялась, и не было в ней места обману, ибо она заключена правильно, совершенно по гномьим обычаям. Ах, как краток был этот волшебный пир, как мимолетен!
       Гномы отвалились от опустошенных, дочиста выскобленных кадушечек, и оглянулись: быть может, этот человеческий чурбан добавку для них приготовил?.. Но нет, ушел человек, вышел наверх из пещеры и умчался куда-то по своим никчемным делам... Да, ничего уже не обойти и не расторгнуть, сделка правильная заключена. Сполна по ней заплачено и полностью получено.
       Высокородному и могущественному властителю, господину любого из уделов Империи надлежит следовать к своему государю со всем уважением, то есть в окружении многочисленных слуг и соратников. Вот и молодого маркиза ожидали на выходе из пещеры воины гвардии, пять сотен ратников, еще отцом отобранных из основного войска, выбранных тщательно, со знанием дела.
       Казалось бы, всех забот теперь -- вскочить в седло и -- галопом до самой столицы, где его ждет государь на присягу и помазание, но -- рано еще, надо с гномами закончить.
       Маркиз Хоггроги приказал вывалить привезенные уголь и руду на землю, согласно гномьим словам, но отнюдь не в бесформенную груду, а кучками, в два ровных ряда, чтобы к ним было удобно подбираться, загружать в корзины и тачки и уносить вон в ту едва приметную нору.
       Данная плата как бы не считалась за плату... Ох уж эти гномы...
       С давних времен повелось так, что люди и гномы рядом живут. И при этом считают друг друга очень, очень и очень простодушными существами! Которых обмануть -- проще, чем откашляться! Однако же -- и это поразительно -- те же люди и те же гномы считают друг друга необычайно коварными, склонными ко всяческому обману тварями! Как сии противоположные друг другу мнения совмещаются в тех и в этих -- одни боги ведают, но совмещаются: уедут люди подальше от выброшенного добра, тут же выскочат гномы и бережно, до уголька, до кусочка породы, все подберут с земли, утянут в свои подземные чертоги. Древесный уголь -- луч?ший из углей, но как раз его-то гномы готовить и не умеют. Можно пользоваться горным углем, твердым как камень, но горный уголь очень злой и лживый: здесь от него жарче нужного, а сюда, в этот угол его бывает не подпихнуть, не размельчить... В кузнечном деле от подобной неравномерности просто беда! А простодушные и глупые людишки выбрасывают лучший уголь на свете! Сами готовили-готовили, везли-везли, а сами поверили хитрости и выбросили посреди холмов! Такая глупость людская гномам в великое и выгодное удовольствие! То же и с рудой. Там, откуда люди ее берут (и ее же потом укрепляют, делают жирнее), есть пещеры, в которые гномам путь заказан, потому что в тех подземельях нафы шныряют и цуцыри охотятся, те и другие страшные гномьи враги. Люди добудут руду, в гномьи края привезут, а гномы -- раз-два! -- и отказались! И людишки руду вываливают, выбрасывают -- а гномам-то она как раз и нужна! Иначе из чего секиру делать прикажете? Для хорошей секиры разное железо нужно, вовсе даже и не одинаковое, частью совсем даже и не железо, но людям об этом знать ни к чему...
       Освободившиеся подводы предстояло вернуть домой, самим же двигаться дальше, к границам. Путь впереди долог. Как ни быстры кони, а подстраиваться надобно к самой медленной части небольшого войска, к обозу. И обоз невелик, но без него никак, ибо не во всем можно обойтись в дороге без собственных запасов. Походная кухня, походная кузня, палатки, запас еды и питья -- сие обязательно и неизбежно. Был бы это военный поход к южным границам -- обоз вдесятеро бы вырос, но их путь лежит сквозь безопасные и обильные имперские земли, поэтому интенданты и провианторы уже рыщут впереди, запасают и подготавливают, чтобы дружина маркиза Короны нигде, ни в чем не терпела нужды и недостатка, ни в пути, ни на постое.
       Личная свита маркиза расступилась, только для него, Хоггроги Солнышко, своего повелителя, открывая путь к мечу, лежащему на земле, на расстеленной попоне. Да, перед спуском в пещеру пришлось его снять и оставить, иначе гномы, объятые страхом, и носу бы не высунули из своих нор. Гномы чутьистые, они хорошо ощущают гибельный ужас, от меча исходящий... В отличие от охраняющих меч людей, которые сомк?нулись в защитное кольцо, плечом к плечу, и ничего особенного за своими спинами не чувствуют, разве что затылкам зябко...
       Паж маркиза, юный дворянин Керси, встал на одно колено и на вытянутых руках подал серебряное блюдо, на блюде же лежал белый шелковый платок. Хоггроги кивком поблагодарил юношу, в правую руку взял платок, левою рукой ухватил рукоять тяжеленного меча... О ох... Больно, пальцы ломит сквозь тонкий шелк. Ничто живое не должно касаться клинка, кроме вражеской плоти, поэтому протирать его необходимо шелковой тканью, боевой стали приятна шелковая ласка. Вот так... по всему клинку... насухо... Руке -- то жарко, то как бы студено... Хоггроги, знал, что так и должно быть, пока они с мечом не привыкнут друг к другу. Уж он в последние перед отъездом дни с утра до вечера привыкал, упражнялся, и успехи велики. Меч как бы и недоволен, колюч, сердит, но уже слушается... Хоггроги отсалютовал мечом земле и небу, лихо забросил его за спину, в ножны, на ощупь подкрепив ремешком у самой гарды... Платок обратно швырком на поднос, ногу в стремя...
       -- Ваша светлость!
       Это Рокари Бегга окликнул маркиза, сенешаль Хоггроги, новый предводитель его дружины, в то время как прежний, Марони Горто, остался как бы наместником на землях маркиза на все время его отсутствия. "Светлостью" его сиятельство маркиз станет в самое ближайшее время, после встречи с государем, но Рокари Бегга, самый приближенный из соратников, упря?мо называет его так со дня траурной церемонии, и Хоггроги решил его не поправлять... Позже когда-нибудь попеняет и холку намылит нещадно, когда от этого будет польза и смысл...
       -- Что такое?
       -- Вызов.
       -- Чего? Это еще от кого? Мне вызов? На моих землях?
       -- Гм... Да... но не совсем. Курьер из замка доставил, пока вы в пещере были. Благородный паладин храма Ларро, следуя к месту поста и молитв и желая оставаться неназванным, в честь своего божества, со всем уважением предлагает вам обменяться "двумя-тремя ударами меча, секиры, кинжала или булавы, буде в ваших намерениях..."
       -- Короче говори. Он кто?
       -- Как я выяснил -- дворянин из дома герцога Бурого, ничем особенным себя не проявил, но и не запятнал. Одним словом, по всей форме вызов, но это ему епитимия такая наложена, за грехи и буйство. Сам же он в селе Зольное, на кратком постое.
       -- Не до глупцов мне сейчас и не до святош, так ему и передай... Хотя... Туда есть сейчас прямой проезд, по дороге? Расчистили перевал?
       -- Нет еще, ваша светлость, только в объезд.
       -- Ну... тогда и передавать нечего. Когда вернусь и если встречу -- убью дурака, а ныне -- мне и ждать его некогда, и ехать туда недосуг. Но ты вот что, Рокари... Ты все вызовы сразу же мне докладывай, даже формальные, потому что до похода нам еще жить и жить, а мечу -- уже необходимо, он ведь еще из моих рук не ел... Эх, был бы перевал очищен...
       -- Ваша светлость, я там на днях сам все облазил, осмотрел -- уж больно лавина оказалась здоровая, люди в две смены бьются...
       -- Я понял, Рокари, это уже мы с тобой болтовнею занимаемся, а не делом. По коням.
       Дважды в течение года маркизу Короны предстояло посетить столицу, и оба раза непременно, ибо слишком сильны были обстоятельства к этому принуждавшие: во-первых -- присяга императору, а во-вторых, ближе к осени, ночное бдение в храме Земли во имя нового наследника, новорожденного маркиза... Вот туда, во второе путешествие, Хоггроги возьмет обоих сенешалей, чтобы по возвращении окончательно определиться с местом и должностью для каждого из них... Но это будет не скоро, нет, не скоро, потому что даже первое путешествие в Океанию только начинается...
       Иногда боги проявляют необычайную милость к маркизам Короны, словно бы в противовес неумолимости Судьбы, хотя некоторые ученые мужи из окрестных монастырей считают, что и неумолимость свою Судьба проявляет не без содействия тех же милостивых богов... Впрочем, это дело мутное, поповское, а правда такова, что на первом же постое, в захолустном имперском городке Белый Птер, трое дворян прислали вызов маркизу Хоггроги. Столовались эти трое вместе, жили в соседнем трактире, а вызовы прислали по отдельности, как положено. И оно было очень и очень вовремя для Хоггроги: ну как тут не поверить в исключительную милость богов? С нею жить в Империи легко и приятно.
       Империя почти безразмерна по количеству племен и народов, ее составляющих, но пространства имперские -- и того больше. Вот эти самые племена и народы, соседские и разделенные пространствами, за несколько тысячелетий имперской истории жить в полном ладу между собой просто не научились. Император -- повелитель всего и вся, его слово -- закон богов, его воля -- все равно, что воля Судьбы, его лик -- известен всякому в Империи, ибо отчеканен на всех золотых и серебряных имперских монетах... Но не были бы императоры столь велики и могущественны, если бы не знали самого главного секрета своего ремесла, простого секрета, однако нет его волшебнее: избегай невозможного! То есть -- не отдавай невыполнимых приказов, не издавай невыносимых законов, не требуй недоступного! Соблюдай -- и будет процветать твое государство ныне, присно и вовеки! Даже если ты, Твое Величество, глуп, жаден, болен, излишне жесток или хуже того -- добр к людям, все равно соблюдай! И сохранишь. И преумножишь.
       Чеканка в Империи своя и единая, все деньги в ней одного образца, чужестранные монеты также в ходу, но почти всегда через менял. Дороги в Империи -- на зависть другим народам, ровные, широкие, всеопутывающие. На них уходит огромная часть государственной казны, их содержание составляет изрядную долю налогового бремени имперского населения. Письменность в Империи едина, языков много, но письменный, опять же, один: Указы, повеления, судебные тяжбы, челобитные, учебники, романы -- все на имперском языке. Налоги собирает только император и его службы, даже местные налоги и поборы осуществляют люди императора, пусть и не в имперскую казну...
       Во всем остальном -- свобод много, весьма много, иноземцам такого и не снилось.
       Начать с того, что каждую весну, во всех пределах Империи просыпается от зимней спячки воинский дух удельных ее властителей, и они, во главе своих воинских отрядов, идут воевать соседей. Не везде, не всегда и не обязательно такое бывает, но сплошь и рядом: Герцог Бурый совершает набеги на земли герцога Двуречья, барон Камбор пытается отомстить людям герцога Бурого, а герцоги Двуречья мечтают отвоевать долину Ключей, исконные свои земли, коварно захваченные тысячу лет тому назад князьями Та-Микол. Воевать с княжеством пока боятся, но мечтают и силы копят.
       Императоры не мешают междоусобицам, ибо если в меру и в мирное время, то они только на пользу боеспособности имперских войск, почти полностью, за исключением гвардии и курьер-ских служб, на девять десятых состоящих из удельных ополчений. Но ежели, не дай боги, кто-то начнет действовать не по чину и без меры -- на кол может быть посажен любой, сколь угодно знатный и владетельный удельный повелитель. И попробуй он посопротивляйся -- вырежут под корень всю фамилию, так, что и удел по праву крови некому наследовать будет. То же самое, если какой-нибудь задира затевает усобицу во время большой государственной войны.
       Маркизы Короны -- особь статья: их жизнь -- вечная война по южным государственным границам, с нею они, во славу Императора, справляются сами... Но это внешние враги, а из соседей-властителей на маркизов Короны давным-давно никто не нападает, таких сумасшедших просто нет внутри Империи...
       Другое дело -- вызовы на поединок. Их за свою жизнь любой дворянин Империи принимает и посылает неоднократно, ибо они -- обычай и неотъемлемая часть имперского уклада. Тот же барон Камбор на западных землях. Обширны его земли, богаты дичью леса, плодоносна почва, два мелких городка -- его владения -- исправно шлют ему вассальную дань, предметами и деньгами, но... Девятнадцать сыновей у баронской четы, не считая пяти дочерей, как с ними быть? Старший-то, который наследник -- только один. Куда остальных девать? Полк из них составлять -- глупо, потому что дорого и бесславно. Обеспечить всех достойным образом -- невозможно, тогда наследнику ничего не останется кроме голых каменных стен родового замка. Как быть-то? В других землях, вне Империи, подобная морока не в диво, а здесь гораздо проще -- все укатано обычаем, слава богам! Вырос другой сын, научился держать в руках меч и уздечку -- в добрый путь! Вот тебе доспехи, дорогой отпрыск, вот тебе родовой герб с пометкою "младшего сына", вот тебе добрый конь, секира, меч, деньги на расходы -- и вперед, удачу искать, счастье мыкать... Многие погибают, конечно, чаще телом, иногда душой... Иные выбиваются в рыцари, и даже во властители... Не часто, но и не редко. При таком порядке воспитания множество народу гибнет в уличных стычках, в междоусобных войнах, зато боевой дух всегда на высоте, и не бывает переизбытка в дворянах, и не бывает недостатка в воинах... Дочерей -- этих бы замуж пристроить, вот главная задача, по счастью боги так придумали человечество, что мальчики в нем рождаются гораздо чаще, чем девочки, более или менее всех для всех хватает...
       -- И что? Все трое, небось, младшие сыновья из неимущих?
       -- Судя по гербам -- да, ваша светлость.
       -- Тем лучше, тогда и не жалко. Договорись на завтра, на раннее утро, и потом сразу же двинемся дальше, чтобы времени не терять.
       -- Всех троих на завтра?
       -- Да, я что-то прошлой ночью не выспался, все, знаешь, тот день вспоминал, сегодня я лучше посплю... Всех троих. Чем они хотят?
       -- Двое на секирах, один на кинжалах.
       -- Нет. Скажи им -- только на мечах. Зачем -- не объясняй. А мне как раз нужно меч покормить, так-то он меня извел своими вывертами, сплошное мучение, хорошо хоть, отец заранее об этом предупредил. Все, ступай, им ведь без разницы, как на тот свет уходить. У-у-ххо-хо-оо, глаза слипаются... Скажи, пусть малый совет заходит, а сам иди, передай ответ, я тут выслушаю, да на боковую.
       Каждый походный день заканчивался одинаково: Хоггроги собирал короткое совещание и выслушивал ближайших, потом следовали распоряжения, командиры отбывали к палаткам, в дружину, а охрана стерегла покой спящего повелителя. Но в этот раз Рокари Бегга обернулся очень быстро, совет не успел еще разойтись.
       -- Ну что? Сообщил? Согласны они?
       -- Так точно, ваша светлость. А куда им деваться? -- они вызвали, стало быть, вы оружие выбираете.
       -- Угу. Небось, раскрыл мое имя не раньше, чем они дали подтверждение?
       -- Гм... Ну да. -- Рокари скосился в настенное зеркало и самодовольно пригладил правый ус. Все присутствующие в комнате не посмели хохотать в голос, но улыбок сдерживать не стали: рыцарь Рокари Бегга был великим мастером на шутки и розыгрыши. Самый младший из всех, юный Керси, все-таки не удержался и прыснул. И тут же получил легкую затрещину от Хоггроги. Впрочем, легкая она была по его меркам, а юноша перелетел через табурет и шлепнулся на пол. Тут уж можно было смеяться, чем все и воспользовались. Керси вскочил, нимало не огорченный выволочкой и ушибленным боком, только шмыгнул носом, жизнь пажа -- жизнь будущего воина, рыцаря, ничего страшного, подумаешь, синяк.
       -- И что они?
       Рокари опять оглядел слушателей, выждал, пока настанет полная тишина.
       -- Да как обычно. Помчались куда-то наперегонки, то ли в храм, то ли в нужник. Ничего, к утру вернутся.
       Громовой хохот вновь потряс трактирную комнату, но Хоггроги чуть приподнял ладонь над столешницей, и веселье мгновенно оборвалось.
       -- Как бабы шумите. А ты, Кари, просто мерзавец, и на том свете боги тебе сполна за это воздадут. Впрочем, сии господа искатели приключений -- все дворяне и взрослые люди, так что способны и обязаны держать ответ за свои слова. Ты же озаботься тем, чтобы третьим поставить того, который хотел на кинжалах биться, я на него поближе гляну, мало ли... Все свободны. Керси, ты же ступай в храм, какой сочтешь нужным... Кому ты обычно молишься?.. Вот, воздай своему Ларро пятнадцать больших молитв, полных, не пропуская ни единого слова. Вряд ли это приблизит тебя к богам и к небу, но поупражнять терпение и выдержку -- поможет. Рокари, иди с ним и проследи до конца, чтобы он не слишком тараторил, но и так, чтобы к побудке управился.
       -- Ваша светлость, а меня-то за что??? Что он, сам молитв не прочитает?
       -- Ты их будешь слушать, авось это отобьет у тебя тягу к неумным шуткам. Всё.
       Хоггроги любил просыпаться рано, ему нравилось ощущать ликующую, отдохнувшую за ночь силу в своем теле, нравилось всей грудью вбирать в себя свежесть холодного зимнего утра, руки, ноги, легкие, голова -- все требовало движения и труда! Вот и сейчас предстояли схватки с вооруженными противниками. Это хорошо и полезно. А кроме того -- никогда, ни в коем случае не следует недооценивать соперников! Кто знает -- кто может попасться на его пути? Какой-нибудь новоявленный Аламаган набросится на тебя -- что тогда? А ты стоишь перед ним пень пнем, брюхо распущено, полтора глаза еще спят, а один не продран...
       Может быть, Рокари Бегга и не врал насчет дворян, внезапно узнавших, кого они вызвали на бой в расчете законным образом поживиться доспехами и имуществом побежденного провинциала, вполне возможно, что он воочию наблюдал их испуг... Но внешне этого совершенно не было видно: молодые парни, не родственники друг другу, все младшие сыновья в своих семьях, не сказать, чтобы знатные, но вполне приличных домов, если судить по щитам... Чуть бледные...
       Молодые дворяне учтиво поприветствовали друг друга, двое слуг маркиза пинками разогнали стадо уток, вздумавших поискать себе корма на ристалище, в которое превратился этим утром пустырь за постоялым двором.
       -- Готовы, сударь?
       -- Да, сударь. Счастлив тем, что мне довелось послать вызов столь достойному и славному дворянину!
       -- И я, рад принять вызов от благородного человека с учтивыми манерами. Приступим!
       Биться решено было так: пешими, обязательны только мечи, из доспехов только шлем, наручи и поножи, без кирас, панцирей и кольчуг. Кто хочет -- волен пользоваться щитом, но не секирой и не кинжалом. Битва идет непременно до первой крови, а дальше -- по желанию участников.
       Оба пользоваться щитами не пожелали.
       Хоггроги снес голову своему противнику первым же выпадом: все, что ему понадобилось, -- это чуть отклонить корпус от двуручного, однако довольно короткого меча своего низкорослого противника и ударить по подставленной шее. Следующий.
       Меч маркиза, хлебнув первой крови, словно бы взвыл в его руке, раскаленным выплеском саданул по лучевой кости от кисти к локтю... и вроде бы поутих... нестерпимый жар ослаб до... ммм... тепла... можно даже сказать - безболезненного тепла...
       Тем временем слуги маркиза бранью и понуканием добились от трех местных слуг, из постоялого двора, чтобы те в самом быстром порядке оттащили в сторону обезглавленное тело, подобрали голову, выбрали досуха кровь, присыпали сверху трухой и опилками...
       -- Готовы, сударь?
       -- Да, сударь! Для меня честь -- биться с маркизом Короны!
       -- Для меня - это ничуть не меньшая честь биться с дворянином из дома Ар-цу! Приступим.
       Вторая схватка продолжалась почти столько же, быть может на несколько мгновений дольше: Хоггроги внезапно схватил меч обеими руками и просто рубанул сверху вниз, так дворовые слуги дрова для очага колют. Противник маркиза, рослый плечистый малый, успел подставить свой клинок, а под него даже и щит, но все же это была слишком непрочная защита против чудовищного удара: легкий меч его сломался, щит разлетелся в куски, а сам дворянин из дома Ар-цу замертво осел на землю, разрубленный от головы до пояса.
       Руки Хоггроги онемели, их сковал смертельный холод, идущий из рукоятки меча... но холод вдруг отступил, и под кожей радостно забегали колючие мурашки...
       "Еще..." -- словно бы прошептал ему меч, и Хоггроги радостно кивнул. Следующий!
       Третий противник был на вид самым рослым и сильным из троих искателей дорожных приключений, он видел мгновенную смерть своих товарищей, но испуга в нем не ощущалось. Только напряжение, ну, понятное дело, и тревога... Двуручный легкий меч, от щита отказался. Этот тот самый, который хотел на кинжалах... Если Рокари ничего не перепутал.
       -- Готовы, сударь?
       -- Да, сударь! В бою против вас и погибнуть не обидно. Готовы ли вы?
       -- Готов. И рад выйти на бой против отважного и сильного дворянина.
       Третий противник, дворянин Реги из Храма, бился храбро, с пылом и без страха, однако умения, конечно же, ему никак не хватало, чтобы противостоять в рукопашном бою, один на один, маркизу Короны, но тот решил не спешить. Однако же... Это неплохой воин... А мог бы стать хорошим...
       -- Крови... -- прошелестел меч.
       -- Да, а может молока тебе? С водой и огурцами? -- Хоггроги проревел вслух ответ своему мечу и нанес по плечам противника два невероятно быстрых удара: один, справа -- как бы тупой, чтобы не калеча обезволить мышцы плеча, а другой, слева -- режущий, но слабый, почти что нежный, чтобы только вспороть камзол и кожу под ним.
       Противник охнул приглушенно и выронил меч. Одно лишь мгновение он стоял неподвижно, раздираемый двойной болью в руках, но сразу же попытался наклониться, чтобы перехватить меч в окровавленную руку, потому что она его все-таки слушалась. Хоггроги в четверть силы ударил упрямца мечом плашмя по макушке дешевенького шлема, и противник упал без сознания.
       -- Кари, это тот самый, кто на кинжалах хотел?
       -- Да, ваша светлость, третий, как вы и повелели.
       -- Хорошо. Видишь, какое у меня чутье? Этот -- единственный из них по-настоящему крепыш, с задатками.
       -- Да... не такой уж и...
       -- Я тебя -- что, о чем-то спрашивал? Хотел узнать твое мнение? Не выспался ты, что ли?
       -- Виноват, ваша светлость. Так точно, не выспался, Керси-то -- до рассвета бубнил, мне показалось, что не пятнадцать, а все сто пятнадцать прочитал.
       -- В общем, не вижу я пока в тебе первого сенешаля. А вижу болтуна и скомороха.
       -- Виноват, ваша светлость! -- Рокари Бегга уловил непритворный гнев в словах повелителя и струхнул не на шутку.
       -- Смотри у меня. Храмовника этого -- куда-нибудь в храм и пристрой, на лечение, хотя он здоров как тургун и наверняка через денек окле?мается. Ну, все одно, чтобы там перевязали, лекарствами попотчевали. Денег оставь, потому как своих у него наверняка негусто, а иначе с чего бы им дорожными поединками промышлять? Трофеи от этих двоих продай, из выручки заплати монахам. Не хватит -- из моей казны возьмешь, но -- в меру, под отчет. Далее. Как он очухается -- поговори с ним, чтобы он, если захочет, шел ко мне на службу. Объяснишь условия. Коли согласится -- пусть ждет поблизости, я с ним поговорю на обратном пути. Тоже денег оставь, если понадобится. Какого он Храма воспитанник?
       -- Храма Земли. Вообще-то он дворянин из рода Ульвия, но от родового имени отказался.
       -- Земли? О, почти наш, можно сказать. Да и хрен с ним, с его именем, был бы воин. Одним словом, ты понял. В подручные Керси возьми, он тоже вроде тебя весельчак, не соскучитесь на пару. Ступай. Как управитесь -- догоняйте не мешкая.
       В полдень Хоггроги объявил привал прямо в чистом поле, но дружина почти вся, за исключением разведчиков и кашеваров, продолжила нести службу: воины, пополам разделившись на пеших и конных, образовали правильный круг, примерно в тысячу локтей шириной, в центре этого круга маркиз беседовал со своим мечом.
       Даже самые зоркие увидели не так уж и много: расстеленная шерстяная попона, капором к югу, на которой сидит маркиз -- прямая спина, ноги калачиком, руки на коленях, неподвижен; перед ним стоит седло, на седле, как на подставке, лежит вынутый из ножен меч маркизов Короны. Солнце сокрыто за зимними тучами, но нет ни дождя, ни снегопада, ни даже поземки...
       -- Ты ел и пил из моих рук. Понял ли ты это?
       -- Да.
       -- Ты сыт?
       -- Нет.
       -- Я тоже понял голод и жажду твою. Готов ли ты служить мне так, как служил отцу моему, деду моему, прадеду и всем достославным предкам моим, так же верно, как я служу им, моей семье, Империи и государю?.. Что молчишь?.. Почему ты молчишь, я спрашиваю?
       -- Я голоден.
       -- Ты накормлен.
       -- Я голоден.
       Хоггроги сомкнул глаза и вновь открыл их, раз и другой. Он вдыхал холодный воздух зимнего полдня и выдыхал облачка пара, которые тут же таяли в белом пространстве, запах лошадиного пота от седла и попоны трогал его ноздри, глаза увидели, как один из воинов охраны, пренебрегая порядком и уставом, что-то проглотил, таясь от десятского... Лошадь ржет, другие ей откликнулись...
       -- Ты будешь есть, когда я разрешу, ты будешь терпеть столько, сколько я сочту нужным, ты будешь видеть свет, когда я того пожелаю, и смирно спать в ножнах, если мне вздумается. Твое единственное дело и обязанность служить мне. Ты будешь послушен как раб, и верен как брат. Ты понял меня?..
       Меч молчал.
       Хоггроги встал на ноги, это получалось у него ничуть не хуже, чем у отца: только что седалище упиралось в попону, коленки врозь, ноги сплетены -- и вот он уже выпрямляется со стремительным разворотом, не глядя, но точно подхватив меч в правую руку. Мгновением раньше седло было перед ним, почти на уровне глаз, но оно уже внизу за спиной... Р-раз, два! Еще! И еще разворот, шаг в сторону, шаг, присев в сторону, два вперед, поклон и разворот... Меч летал из руки в руку, попадал и в обе сразу: левая рука ближе к гарде, затем правая...
       -- Ничто у меня не болит! Ничего не онемело, и нигде не жжет! Отныне ты служишь мне до конца жизни. Ты понял, что я тебе сказал???
       -- Да, повелитель.
      
       Г Л А В А 3
      
       Молодой маркиз Хоггроги Солнышко, присягнув на верность государю Императору, получил из его рук благословение, а от государыни императрицы -- был пожалован аудиенцией и подарками для матушки и жены, после чего немедленно отбыл домой, ибо курьеры принесли ему весть об очередном набеге степняков. Ничего особенно тревожного, набег и набег, но если раньше Хоггроги во всем полагался на отца, нимало не сомневаясь, что уж кто-кто, а отец его, грозный и непобедимый Ведди Малый, всегда и обязательно справится с любой напастью, то теперь рассчитывать можно было только на военную мощь собственного войска, которая, как известно по мировой истории войн и сражений, ничтожна без умелого предводителя, и на себя, который отныне и есть тот самый предводитель.
       Хоггроги обоснованно полагал, что неплохо владеет мечом, секирой, луком, ножами, да и в кулачном бою он никого бы не убоялся, но всевластным полководцем, распорядителем многих тысяч жизней и судеб, молодой маркиз себя еще не проявлял... Командовал, конечно, и десятком, и сотней, и дружиной и даже войсками, в походе и в сражениях, но это все под бдительным присмотром батюшки, который всегда исправит и выручит, а вот чтобы вся ответственность лежала на нем и только на нем...
       -- Ходу, ходу! Обозам оставить сотню сопровождения, остальным двигаться только маршем!.. Рокари, поручаю тебе обоз, а главное -- подарки от государыни!.. Остальные -- за мной!
       Шли ходко, но к боям не успели. Да и спешить особо некуда было: Марони Горто, поставленный военным наместником в уделе, надежно управился с набегом курачи, расколошматил тысячную стаю налетчиков так, что обратно, в юго-западные степи, живьем ушел один из десяти, не более того.
       Хоггроги нашел сенешаля своего отца в чистом поле, на стоянке, где тот по горячим следам продолжал вершить суд и расправу над плененными грабителями. Во всяком случае, некоторые тела все еще корчились, посаженные на кол, когда Хоггроги следовал мимо них к шатру сенешаля своего отца. Дозорные не посмели предупредить главнокомандующего, ибо видели поданный им знак: из двух противоположных приказов нарушать выбирают тот, который принадлежит более слабому, его высокопревосходительство поймет, простит и не осмелится наказать.
       -- Ваша светлость!!!
       -- Сиди, сиди, дружище, сиди. Мозоли?
       Конечно же, Марони Горто был предупрежден о возвращении молодого, теперь уже полноправного маркиза Короны, однако и он не ожидал, что Хоггроги помчится к рубежам, даже не заезжая домой, к матери и беременной супруге. Не ожидал и поэтому позволил застать себя врасплох, сидящего в одном исподнем, греющего ноги в глубоком тазу с горячей водой.
       -- Ваша светлость, я... -- Марони повел бородой -- пажа и старую служанку словно вихрем выдуло из шатра.
       -- Сиди, я сказал. И я, кажется, спросил...
       -- Виноват, ваша светлость! Суставы, будь они неладны, на лодыжках и в пальцах. Почти неделю спал, не снимая сапог, вот и разнылись. Вы позволите, я все же оденусь? Не то сгорю от стыда, ваша светлость!
       -- Давай, а я тем временем бивак обойду. Собери нам с тобой поесть, но прежде кликни командиров, доложишь мне, в их присутствии, что и как здесь было. Пока прогуляюсь -- чтобы управился.
       Всюду полный порядок: чистота, хороший обзор, часовые на местах... Даже навоз прибран, ни одного "яблока" под ногами. Пожалуй, близковато к холмам и к зарослям -- так показалось Хоггроги при обходе, но в остальном...
       -- Воду где берете? Из ручья?
       -- Ручей под охраной, ваша светлость, по всему руслу вверх, но в основном снег и лед растапливали. А уже после розыска и дознания -- и из ручья берем, попыток отравить не было.
       -- Хорошо, продолжай.
       Хоггроги внимательно выслушал доклад сенешаля Марони Горто, затем сообщения младших командиров, из числа тех, кого Марони назначил для дополнительного отчета перед "его светлостью", несколько раз маркиз обмакивал перо в чернильницу и делал какие-то пометки в маленьком "памятном" свитке, но что он там писал и о чем -- никто не знал, ибо ни одного замечания вслух из его уст не последовало. Замечания, естественно, были, и Хоггроги их вы-сказал, но не при всех, а позже, когда они с Марони остались наедине за накрытым столом. Рыцарь Марони Горто всю свою жизнь сражался, и хорошо сражался, опыта, умений и смекалки ему было не занимать, но он покорно принял все упреки и поправки, в глубине души дивясь на то, что все высказанное молодым человеком -- здраво и, главное, верно.
       -- Колдуны при них были?
       -- Четверо, ваша светлость. Такие... темная, дремучая, неграмотная деревня, ничего особенного не могут, разве что веред на близко подставленную задницу наслать. Допрошены и казнены первыми.
       А с другой стороны -- чему удивляться, если каждодневным учителем и наставником Хоггроги был не кто иной, как Ведди Малый, один из лучших воинов и военачальников на земле. Марони Горто в довольно зрелом возрасте принес пожизненную присягу маркизам Короны, до этого же успел повоевать в разных краях империи, так что он мог сравнивать, да, мог... Некого рядом с Ведди поставить, разве что старика Санги Бо, по прозвищу Ночной Пожар, из имперских гвардейцев... Да, был такой знаменитый воитель в прежние времена, Марони его застал, при нем служил... Но где теперь Санги Пожар, где Ведди Малый? Нет их в нынешние-то дни... Хотя быть может, молодой маркиз окажется под стать своему отцу... оно дальше видно будет...
       -- По одному кубку мы можем себе позволить, Марони, в честь твоей победы и моего возвращения. Можешь налить, доставай.
       Рыцарь Горто собственноручно распечатал кувшин, благодарно кивнул маркизу и единым духом высосал здоровенный кубок своего любимого красного вина "Варвар", первый за все время боев... В военное время, в походе -- всегда все должно быть сухо-насухо, Марони Горто сам нарушителей на виселицу посылал. Выпил и расплылся в улыбке: все-таки жизнь -- приятная штука! Вино Марони любил, тем более, что сейчас можно было выпить на вполне законных основаниях: и повелитель разрешил, и боевые действия закончились. Теперь бы еще маркитанток сюда или одну из фрейлин из замка, помоложе... Но -- увы -- с бабами придется подождать до возвращения из похода, молодой маркиз очень строг на эти дела, весь в батюшку...
       -- Так что скажешь, старина? Почему ты не подсек их отступление с перевала? Там бы вполне хватило одной заградной сотни? Вообще бы никто не ушел.
       -- Ну... Ваша светлость... Не додумался. А кроме того, откуда я мог знать, что они туда побегут, а не восточнее, по равнине?
       -- Надо было знать. Ты что, снегопада не мог учуять?
       -- Гм... -- Марони Горто развел руками. Может и да, не хватило чутья. Был бы кто из маркизов на месте -- они бы точно погоду поняли, Марони же так не умел, а жрецам доверяться в военном деле -- оно накладно и ненадежно, что толку потом -- с них взыскивать... -- Виноват, ваша светлость, обмишурился.
       -- Да не обмишурился... Ты мне тут сироту по полю не гоняй, сенешаль, на жалость не дави, не надо мне этого. Не обмишурился, действовал грамотно, а чуточку, все же, не додумал. Что -- ноги?
       -- Ноги?.. А, я уже и забыл, ваша светлость. Поболели и перестали.
       -- Ладно, допьем, и иди спать, отдыхать, в воде суставы греть и так далее, завтра домой возвращаемся. Наполни себе еще, опрокинем, а то я свой не допил, не успел за тобой, не выливать же теперь.
       Марони с благодарностью взглянул на повелителя и без лишних слов опять наполнил свой кубок до краев.
       -- За войну и за воинов, живых и павших!..
       Зима не вечна -- это вам не война по южным границам Империи, зима всегда рано или поздно заканчивается, уступая место юной и свежей весне. Хоггроги более всего любил лето, однако жаловал и весенние денечки, такие, например, как сегодня...
       Где должен проводить свободное время воин, молодой дворянин, если он не на войне, не на охоте, не на приеме у государя, не на веселом пиру, не в объятьях возлюбленной супруги (или просто возлюбленной)? Правильно -- на куз?нице.
       С тех пор как на плечи Хоггроги легла вся тяжесть владения маркизатом, ему уже нечасто доводилось сбегать сюда, где меха нагоняют воздух в гудящее пламя горна, где молоты звенят по наковальням, где искры то и дело пытаются прожечь кожаный фартук или пристроиться за шиворот... Только ты утихомирил западных варваров, подсчитал распашку на полях, разметал со стола челобитные, доносы и жалобы, да только собрался на кузню -- хвать тебя курьер от заградных войск на южном по?бережье: пираты высадились здоровенной флотилией, стало быть, опять на коня и вперед!.. Только ты придумал новый способ закалки лез?вия с одновременным отпуском обушка -- гонец: сель смыла деревушку возле Гномьей горы, в соседних селениях смута, беженцы по дорогам... Самому надо ехать, помогать беженцам едой, деньгами и плетьми...
       Сегодняшнее утро -- благословенное: весенний дождь зарядил с утра, все дела к празднику загодя переделаны, на рубежах, горных, водных и степных, раньше чем через трое-четверо суток никаких военных событий не ожидается -- что бы и не отдохнуть, пока до пира далеко?
       Хоггроги попеременно старается за молотобойца и за главного кузнеца, хочет выковать простой дамский кинжальчик, но чтобы с узором и самых высоких свойств: прочный, острый и не хрупкий. Для рукояти у него уже припасен драгоценный рог от ящера-троерожки: два больших рога пойдут главному ловчему в запасники, он из них велит сделать лучшие на свете охотничьи рога, а костяной воротник обещан в храм Земли, под алтарь... Легенды гласят, что раньше из-за бесконечных стад этих троерожек травы и почвы было не видать, а ныне ящеры эти -- даже на теплом севере большая редкость.
       Весело махать молотом и подстукивать молотком-указкой, покрикивать на подмастерьев, вздувающих меха, советоваться с древним Зогой, кузнечных дел мастером, который еще деду его служил...
       -- Что там опять такое?..
       Посыльный забежал в самую кузню, показывая, что дело важное и неотложное, и теперь стоял в глубоком поклоне, ожидая вопроса. Куда деваться высокородному властителю от забот своего удела -- ну, спросил.
       -- Ваша благородная супруга, ее светлость маркиза Тури, просит сообщить, что она стоит под дождем и ждет решения вашей светлости...
       -- А-а-а!.. Досадистые боги, всем вам по изжоге! Забыл!.. -- Хоггроги утер платком вспотевшее лицо. Это-то еще ладно, это даже хорошо. Как же он мог забыть, что обещал показать Тури ближайшую ковку? Женщина в кузнице -- плохая примета, но сие никак не касается маркиза Короны и его дражайшей половины, ибо он здесь главный, а вовсе никакие не приметы и не суеверия. -- Зови скорее, не томи ее под дождем, а уж я жду -- передай -- с самого утра...
       Здесь Хоггроги лгал с легкой душой и ни малейших мук совести не испытывал: да, забыл случайно, однако искренне рад ее приходу и старается здесь как раз для нее, ей подарок готовит, своими руками кует.
       Хоггроги не успел отдышаться, как в открытом проеме кузницы показалась его супруга. Была она очень молода, скорее, даже юна, тридцати лет, как и Хоггроги, ростом -- ему под мышку, однако так хорошо сложена, что даже слегка располневшие бока не мешали Хоггроги смотреть на нее с восхищением и жадностью.
       -- Что же ты, дорогая, не выбрала более погожий день для визита сюда? Вон как льет, а тебе нельзя простужаться, ты ведь теперь не одна! -- Хоггроги выразительно подмигнул на ее уже заметный животик и засмеялся.
       Тури нарочито жеманно улыбнулась и поклонилась в ответ:
       -- Дождь? О нет, дорогой мой супруг и повелитель, даже буря, град и землетрясение не остановят меня в моем стремлении всюду следовать за моим сюзереном, а кроме того -- верный Керси держит надо мною зонт, и я ничуть не промокла!
       -- Керси... Керси правильно поступает, что держит над тобою зонт, защищая от слякоти, да только не гоже - воина, будущего рыцаря, заставлять... -- Хоггроги поразмыслил, выбирая дальнейшие слова -- ...за дамами зонтики носить!
       -- Вот как? Да, это могла бы сделать одна из моих фрейлин, но только я боюсь, что мой грозный супруг вконец бы разгневался, видя большое количество женщин в кузнице, которая, наряду с обеденным столом, одна из важнейших святынь мужского мира. Поэтому я и осмелилась опереться на крутое плечо надежнейшего из твоих рыцарей.
       Хоггроги расхохотался и подмигнул розовому от смущения пажу, невысокому и щуплому из-за крайней молодости лет.
       -- Победила, сдаюсь, но он пока не рыцарь. Керси, между прочим, я как раз удивлялся твоему отсутствию. Засучи или отстегни брыжи, манжеты с рукавов, да раскатай, расправь угли поточнее, шлак прими; сейчас у нас будет очень важный отрезок ковки. Дайте ему важень!
       -- А что именно ты делаешь, мой повелитель? -- Большие карие глаза маркизы Тури распахнулись и вспыхнули, не в силах вместить все бушующее в них любопытство: на ее памяти никто и никогда из рыцарей не разрешал женщинам появляться в таком месте, даже когда жены и дочери кузнецов-простолюдинов приносили своим близким обед и ужин, им не позволялось подходить к воротам кузницы ближе, чем на полсотни локтей... Вот и сейчас живущий при кузнице старик Куфо, жрец храма бога Огня, смотрел на маркизу исподлобья и неодобрительно тряс седыми космами... Однако Хоггроги Солнышко любил сам принимать решения, он его принял -- и что ему после этого домашний жрец и даже его бог?
       -- Я? Разогреваю вот эту вот стопку железных палочек... И проковываю их в единую плитку... Вот так! Вот так! -- Маркиз выхватил клещами четыре воедино стиснутых между собою, добела раскаленных железных брусочка, положил на двурогую наковальню и стал бить по ним увесистым молотом. -- Вот -- другое дело. Пусть остынет малость.
       -- А зачем ты их так?.. А почему они перекручены?
       -- Чтобы сделать полезную вещь. Это были две пары кусков разного железа. Теперь внутри образуется более мягкое железо, а снаружи более твердое. С той же целью их предварительно раскаляют и каждый скручивают жгутом, чтобы магия, содержащаяся в железе, распределялась по нему как можно более равномерно, и в то же время -- тоненькими слоями. Они же потом и узор лезвию дают. Сейчас подмастерье подогреет заготовку до рабочего состояния, затем зубильцем бережно располовинит вдоль, вывернет как бы наизнанку, а я опять скую в единую плитку. И тогда можно быть уверенным, что лезвие будет острым, клинок упругим и прочным. Но надобно будет узор как следует выявить, и для этого одной проковки мало... На меч еще больше потребовалось бы ковок и времени.
       -- Ах, так ты кинжал куешь?
       Хоггроги понял, что чуть было не проговорился, и поспешил схватить платок, лицо утирать.
       -- Вроде того. Ты бы только знала, сколько угля и песчаника железного уходит на вот этакий клинок. Теперь уже, считай, конец работы, а до этого наш старый Зога почти трое суток там при плавилке жил, железо из песка вытапливал. Хочешь мне помочь?
       -- О да! Да, конечно, мой дорогой!!! А как? -- Маркиза Тури чуть было не запрыгала от восторга, но вовремя опомнилась и положила руку под грудь. Все окрестные дамы, с кем она поддерживает отношения, просто лопнут от зависти, узнав о ее приключении, но прыгать все равно нельзя. -- Ты доверишь мне стучать по железяке вон тем огромным молотком, да?
       Хоггроги захохотал, совершенно счастливый. Тем временем подмастерья, во главе со старшим кузнецом, сделали все необходимое для следующей части работ. Красный и вспотевший Керси старался, с тяжелой кочергой в руках, тоже по уши довольный, что ему доверили столь ответственное мужское дело, как поддержание правильного огненного "коврика" на столе горна и бережный подгреб его в "гнездо".
       -- О, ты уже присмотрела и нацелилась? Нет, дорогая, сей молот весит побольше тебя самой, вместе с будущим сыном. Ты возьмешь вон тот веничек и по моей команде будешь сметать сор и окалину с этой поковки. Я бью -- ты метешь. Сметать надо будет быстро и аккуратно и не ранее, чем я скажу. Готова?
       -- Да... погоди... -- Маркиза вынула из сумочки на поясе тонкие шелковые перчатки и шустро их натянула. Наполовину обгоревший кипарисовый веник задорно дрожал в ее маленьких ручках. -- Я готова, о, повелитель!
       -- Фартук сначала надень, не то станешь чумазая, как Керси. Фартук для ее светлости!
       Да, это было верное замечание: четырнадцатилетний паж, по-взрослому дорого и модно одетый, успел перемазаться в саже и в глине с ног до головы, хотя Керси это ничуть не смущало: у его светлости тоже лоб, щеки и плечи почти как у трубочиста. Камзол и штаны испорчены? -- слуги отстирают, или он новое сошьет, хвала богам -- родители у него богаты, да и сам он в боях трофеи добывает... два раза уже участвовал... Керси был восьмым, самым поздним отпрыском в богатом дворянском роде Талои (из этого же удела), и хотя наследство ему никак не светило, мать с отцом любили его больше, чем остальных сыновей и дочерей, баловали с детства и даже здесь добились чести для младшенького: пажом, да не к кому-нибудь, а к его сиятельству, а теперь уже к его светлости маркизу Короны! Это самый верный путь для будущего воина, чтобы стяжать на полях сражений честь, славу и богатство.
       Хоггроги стучал молотком по наковальне, отбегал к горну, возвращался, опять бил, и сам, и молотобойцы помогали, однако же, при всем при этом Хоггроги умудрялся отвечать на целый град вопросов своей супруги, не пропуская без ответа ни одного.
       -- А почему ты в воду макаешь? А как ты определяешь, что нагрелось в самый раз? А почему у... наковальни, да?.. почему у нее роги разные? А для чего они ветер туда накачивают?
       -- Это не ветер, а поддув, без поддува древесный уголь очень слабый жар дает. Но, дорогая моя, самое время нам заканчивать, ибо ты вся вспотела и твое платье сейчас загорится. От искр. И дождь очень кстати закончился. И к празднику пора.
       -- Ай! Где, где? Зачем ты меня так пугаешь, Хогги... Ой, действительно дырку прожгло... Ну не беда. А что мы с тобой ковали сегодня?
       -- Одну очень занимательную штуку. Я ее тебе завтра или послезавтра покажу. Что у нас на обед?
       Маркиза Тури вздохнула и затараторила, в безнадежной попытке перечислить хотя бы половину всего того, что было предназначено для главного праздничного стола: ведь сегодня во всей Империи отмечают день пробуждения Матушки-Земли от зимнего сна!
       -- ...Чур, мне с мозговой костью!
       -- Я ее выбирала из многих, мой повелитель, и она тебя ждет. Только не разбивай ее кулаком при гостях, это неприлично.
       -- Керси!
       -- Да, ваша светлость!
       -- Обедаешь с нами сегодня, заслужил. Да пе?реоденься и умойся как следует, а то у тебя да?же за ушами сажа. Ко второму колоколу не поспеешь -- останешься голодным, за стол не пущу.
       -- Ур-ра! -- Керси, восхищенный оказанной ему милостью, напрочь забыл, что он взрослый человек, грозный и сильный воин, -- размахивая зонтом, вприпрыжку помчался к флигелю возле замка, к себе в покои. -- Я успею!
       -- Хогги, а давай кузнечного жреца пригласим, отца Куфо?
       -- Нет. Шипел он много сегодня. Позаботься, чтобы сюда повкуснее чего прислали, чтобы и на его долю хватило. А к столу -- нет, там и так от попов будет не продохнуть.
       Тури наклонила голову, дабы не видно было ее покрасневших глаз... Хогги не должен знать, что она стала такой слезливой в последнее время. Наверное, это из-за беременности.
       -- Ты на меня сердит, мой дорогой?
       -- Слегка. На матушку и на тебя, но на тебя -- вообще самую-самую малость. Я понимаю, что приличия, что уважение к богам, но пятеро жрецов за одним столом -- это чересчур! Даже в праздник.
       -- Но... отец Скатис -- единственный, кто напоминает мне о моем доме. Ты хочешь, чтобы я отослала его к родителям?
       -- Нет, конечно, птерчик! -- Хоггроги умерил бас и попытался прямо на ходу чмокнуть супругу в щечку. Ему это вполне удалось, поцелуй получился громким, но несколько угольных "снежинок" переместились с его плеча на кружевной воротник маркизы. -- Молись ему, молись этой своей Луа, я же не против. Но -- если он, который твой, -- действительно один будет, то матушка с собой еще четверых завезла...
       -- Вот видишь!
       -- Да, и поэтому сержусь самую-самую малость, не из-за твоего Скатиса, а за твою попытку превратить число пять в число шесть. Лучше бы я взамен ребят из дружины пригласил... Тихо, тихо, не кипятись, я же просто так сказал, для пущего сравнения! Благо, просто бы они сидели, вкушали, но ведь каждый по очереди молиться вслух затеет... Матушку я вообще упрекать не имею права, ей и так сейчас не сладко. Кстати, я ее завтра провожу лично и погощу у нее в замке денек, осмотрюсь -- все ли там сделано как следует, не требуется ли чего еще?
       -- Да, это совершенно правильно, мой дорогой, о родителях надо заботиться. Ох, мне ведь тоже следует переодеться, я вся в саже. Это было мое лучшее платье, лучшие кружева.
       -- Ты??? Хм... Но тебе идет.
       -- Спасибо, о, повелитель, однако, дамы, почтившие нас сегодня своим визитом, могут неправильно меня понять, обвинить в дурновкусии, в нищете, в неряшливости, в неуважительном отношении к гостям.
       -- В нищете??? А кто сегодня будет из гостей?
       -- Гости уже съехались.
       Маркиза Тури достала из рукава тоненький свиток и сунула его в нагрудный карман кожаного фартука, в который ее громогласный супруг все еще был облачен.
       -- Вот полный список, сударь. Вам направо, в ваши покои, мне налево, в мои. Ванна для вас уже подготовлена, а также мыло, щетки, терки, полотенца. Хорошей вам воды, сударь.
       -- Погоди, Тури! Ванна-то здоровая, давай вместе! Стой! -- Но маркиза, надежно защищенная стайкой хихикающих фрейлин, только ускорила шаг.
       Хоггроги оглянулся -- и его уже взяли в кольцо дворяне свиты, слуги, военачальники: Марони, Рокари. Делать нечего, придется в одиночку подчиняться этикету.
       -- Заранее готовьтесь, судари мои, обед будет долгим, нудным... Однако сытным. Ступайте все в большой зал, там кресла, закуски, игры, картины... До ванны я сам доберусь. Где мои покои? Налево, Тури сказала?..
       -- Направо, ваша светлость, -- с самым серьезным видом поправил его старший слуга...
       С тех пор, как после смерти Ведди Малого молодой маркиз и его супруга, послушные тысячелетнему обычаю, переселились в Гнездо, главное поместье удела, в душе у Хоггроги словно бы оборвалась еще одна золотая ниточка, связывающая его с беспечной и счастливой юностью: им с Тури было так уютно в их маленьком замке!..
       Конечно же, Хоггроги превосходно знал, где расположены мужские и женские покои, отведенные для него и для Тури, ибо первые пятнадцать лет своей жизни он провел здесь, под сводами старинного замка, за это время он излазил все, от подвалов и погребов до чердаков, искал потайные ходы и секретные двери в сырых подземельях, выслеживал врагов со смотровой площадки на самой верхотуре донжона... Так ни одного и не засек, ни он, ни отец его, который мальчишкой тоже любил с высоты озирать пространства, ибо за врагами надо было выезжать туда, далеко, к границам удела, а окрестности Гнезда не ведали войн и сражений лет с тысячу, а то и больше...
       Но однажды двенадцатилетний Хоггроги, воспользовавшись удачным мигом, сбежал от слуг и нарвался в одном из запущенных подземелий замка на какого-то полоумного нафа, одинокого и голодного, вполне возможно, что изгнанника, покореженного то ли старостью, то ли его отвратительными соплеменниками... Это была чистая случайность, ибо замковые жрецы свою службу несли исправно, на все подозрительные места накидывали защитные и сигнальные за-клятья, да и нафы никогда не беспокоили обитателей замка... Но вот -- случилось, и Хоггроги принял бой, вместо того чтобы просто убежать... Сквозь многочисленные трещины и щели в сводах подземелья просачивался дневной свет, очень узкими и трепетными лучиками проникал, но вполне достаточно, чтобы непроглядная тьма выцвела в полутьму, посильную человеческому глазу.
       -- Да, -- вспомнил Хоггроги, -- наф был хром, вдобавок ко всем своим бедам, и догнать меня просто бы не сумел.
       -- Что вы сказали, ваша светлость?
       -- Ничего, это я сам с собой разговариваю. Подлей-ка еще горяченькой, распарюсь. Успеем?
       Слуга сбегал к песочным часам, вернулся и зачерпнул ушат кипятка.
       -- Успеем, ваша светлость. Даже и в мыльню бы успели... Столько или еще?
       -- О-о-о... Достаточно. И не отвлекай меня, я думаю.
       Наверное, наф охотился на одичавших домовых, а Хоггроги ему помешал. Главное было -- не подставлять свою плоть под нафьи клыки и когти, ибо гниль и грязь на них -- подлее любой отравы. Хоггроги швырнул в нафа все четыре ножа, что были при нем -- да без толку. С самого раннего детства он знал, конечно же, что на нафов простая сталь не действует, но... Просто захотелось попробовать. Попробовал -- и остался почти безоружным, ибо, по малолетству его, ему ничего увесистее кинжала на поясе не полагалось. Зато кинжал у него был высшей пробы, фамильный: прапрадед еще ковал, да лучшие жрецы и колдуны Империи все новые и новые заклятья накладывали, слой за слоем, поколение за поколением.
       Хоггроги раз отпрыгнул и другой, а на третий -- нырк под когти правой нафьей лапы и пырнул его в бок. И опять отскочил. Хоггроги до сих пор был уверен, что в тот день он бы и в одиночку управился с нафом, да прибежал отец, невесть откуда почуявший опасность для своего сына. Выскочил из-за угла, огромный, горячий и бесшумный: сына затрещиной угостил, нафа мечом. Хоггроги кубарем покатился, собирая с каменного пола на праздничную батистовую рубашку плесень и полусгнившее домовячье дерьмо, а наф на месте опал беззвучно, превратившись в две осклизлые кучи.
       Следом уже и караульные набежали, и Марони, сенешаль отца, весь еще с каплями соуса на бороде... Жрецы тут как тут, слуги... Ощупывали, осматривали, обтирали да переодевали... А потом, когда убедились, что цел и невредим, проводили на суд и расправу, в отцовские покои.
       -- А ну как он бы тебя сожрал? Ведь я мог вернуться из похода не вчера, а послезавтра, или через неделю? Полагаю, что матушка очень бы расстроилась такому обороту событий.
       -- Не сожрал бы, небось, я ему печень уже проткнул.
       Ведди загыгыкал в ответ и добродушною рукой, стараясь не задеть распухшее ухо отпрыска, взъерошил ему волосы, и так уже торчащие беспорядочно куда попало.
       -- Дурачок. Я, например, не знаю, существует ли у них печень, и если да, то как расположена. Где твои ножи швыряльные?..
       Хоггроги виновато потупился. Грязные куски железа, извлеченные из нафьей слизи, ножами уже назвать было нельзя, до такой степени их изъела непонятная ржа.
       -- Не слышу ответа?
       -- Пропали ножи.
       -- Пропа-али у него. Пусть Марони лично тебе подберет, и впредь будь, пожалуйста, умнее. А теперь ступай к матушке, уж она тебе задаст как следует, уж она грозилась!..
       Хоггроги выскочил из покоев отца и помчался к матери, ничуть не устрашенный отцовским предупреждением, ничего она не задаст! -- И точно: мать только ахнула, заплакала в голос и прижала его к себе, вся такая пышная, самая добрая на свете, пахнущая кипарисом и мятой, а хор из приживалок и фрейлин ее свиты дружно подхватил жалобные причитания... Хоггроги тогда еще подумал, что проще было бы вытерпеть взамен две отцовские оплеухи. Но матушку он очень любил, пришлось терпеть.
       -- Это тебе батюшка так?
       -- Угу.
       -- Ну, не беда, все быстро заживет, своя рука -- не драка. Отец суров, но всегда знает, что делает. Ухо твое уже в дороге пройдет, потому что на днях ехать вам в столицу, он тебя государыне представит, ею самою время точное вам обоим назначено. Для того-то отец и с кочевниками пораньше поспешил управиться. Тсс, тише! Ты мне тут все разнесешь своими лягушкиными прыжками. Это пока секрет, не выдай меня. Хочешь вареньица?
       Не-ет, какое тут вареньице! Более всего на свете Хоггроги хотелось выскочить во двор, оседлать коня и помчаться куда глаза глядят, хохоча от радости и восторга, в предвкушении путешествия, но...
       -- Да, матушка. Только, чур, вишневого!
       Маркиза Эрриси тотчас хлопнула служанкам в ладоши.
       -- Конечно, конечно, мой птерчик! Ты ведь так и умчался из-за стола, толком не поев.
       -- Нет, я поел. И я не птерчик!
       -- Ничего ты не поел, я же видела, что у тебя на блюде, а кроме того, стольник мне все в подробностях докладывал... Вишневого несите его сиятельству, с пеночкой... И со сладкой булочкой, так? Давай, ты до ужина со мной побудешь?.. Вечером-то опять у нас пир горой. Устала я, хоть выжми, да куда денешься в такой праздник: уклониться от него -- тут же все гости обидятся...
       Да, тогда, в тот весенний день, тоже был праздник, и скорее всего тот же самый: пробуждение ото сна Матушки-Земли. Хоггроги вздохнул во всю мочь широченной груди и полез на сушу из ванной. К ноге пристал клок мыльной пены... не стряхнуть... но старый слуга ловко мазнул по ноге полотенцем, с поклоном протянул мягкое обтирное полотно... Вот и отцу, наверное, так же хорошо служил... Эх... А сегодня праздник получился двойным: внешне он -- как всегда в эту пору, а неявным образом -- чествование молодого маркиза, ставшего из "сиятельства" "светлостью". Такова традиция в доме мар?кизов Короны: прямо поздравлять неудобно, ибо восхождение сына -- это всегда гибель отца, по которому скорбь у родных и близких еще не прошла, и долго, очень долго не пройдет... Но... Жизнь продолжает свой путь и никого ждать не собирается, знай поспевай за нею!..
       И в третий раз прозвонили колокола, созывающие на пир. Этот оповещающий знак был общим для благородных гостей маркиза и простолюдинов, которым также полагалось обильное угощение от щедрот повелителя, но если простые люди -- слуги, домашние и чужие, крестьяне, ратники, бродячие жрецы -- не медля ни единого мига, ринулись к столам, развернутым и накрытым во дворе замка, то благородным господам, скопившимся в парадном зале "Гнезда", рядом со столовым залом, пришлось подождать еще... Самыми обделенными на этом празднике оказались, как всегда, лицедеи, сказители, музыканты и скоморохи: их согнали в отдельную комнату и стража бдительно следила, чтобы ни один из них не успел напиться допьяна или даже насытиться... Все будет потом, вволю будет, хоть до смерти опейтесь и облопайтесь, а пока -- терпеть и ждать своего часа, чтобы не ударить в грязь лицом перед гостями, в полную силу насладить их своим искусством...
       И вот, наконец, четверо слуг на хорах задудели в длинные, по восемь локтей каждая, трубы: "позвали воду"!
       Повинуясь этому знаку, пестро и богато одетые слуги, выстроенные вереницей, проворно засеменили в зал и там уже разошлись кто куда, согласно воле и разумению дворецкого. В руках у каждого был объемистый серебряный кувшин с теплою ароматною водой, а к кувшину серебряный же тазик, а через плечо полотенце тонкого и мягкого волокна, дабы каждый гость мог омочить пальцы и вытереть их насухо. Четверо слуг встали у главного стола, у них в руках были золотые кувшины и золотые тазики, ибо им предстояло подавать воду для омовения чете маркизов Короны и их главным гостям: матушке-вдове -- пресветлой маркизе Эрриси, наместнику соседних имперских областей молодому графу Борази Лона (по слухам -- внебрачному сыну Императора), крайне редкими выездами покидающему для несения назначенной ему службы родную столицу, старому князю Теки Ду с супругою Кими Ду, двум сенешалям удела -- Рокари Бегга и Марони Горто (так и непонятно было гостям -- кто же из них главный теперь, кого из них выбрал молодой маркиз?), вдове барона Светлого (уже сто лет правящая госпожа своего маленького удела, двухсоттридцатилетняя старушка баронесса Мири Светлая), молодой вдове, графине Шорни из Вороньих земель (через полгода ее траур закончится -- и будет она вожделенная для многих невеста: ну еще бы, с таким-то приданым!) и одному из старейших на всем юге жрецу храма Земли, духовнику молодой маркизы Тури, отцу Скатису, и главному советнику и духовнику маркизы Эрриси, отцу Улинесу, и внезапно облагодетельствованному в этот день пажу, юному Керси Талои. Керси же, весь одеревеневший и красный от гордости и стыда, молился мысленно всем богам и богиням, чтобы не выдать своего счастливого ужаса и не опозориться перед остальными высокими гостями. Краем глаза он видел отца и мать за общим дальним столом, не сводящих с него восхищенных взоров, а также и старшего брата, наследника, наверняка изнывающего от лютой зависти к пронырливому братцу-сопляку... Впрочем, зоркая и проницательная маркиза Тури поручила ему ухаживать за старенькой соседкой по столу, баронессой Мири Светлой, и Керси, занятый делом, вскоре пообмяк, стал чувствовать себя несколько свободнее и проще.
       В духовный праздник все права его открывать принадлежат святым жрецам, поэтому после торжественного омовения рук зазвучали молебны: первым пустили младшего, молодого отца Маганика, жреца бога Огня, он говорил громко и нараспев, управился быстро. А за ним жрец бога Войны Ларро, отец Менарез, творил молитву, половину слов которой присутствующие не расслышали, ибо жрец грозного бога был тщедушен и тихоголос. Третьим вступил отец Домми, жрец богини Подземных Вод Уманы, он уже торопился, ибо слышал, как урчат голодные желудки и как тяжело вздыхают, не ропща, благочестивые гости...
       Все трое жрецов принадлежали к свите маркизы Эрриси, вдовы Ведди Малого и матери нынешнего властителя удела, Хоггроги Солнышко, все трое сидели на почетных местах, но не за главным столом, в отличие от старейших и почтеннейших жрецов Скатиса и Улинеса.
       Отец Скатис был стар, лыс, мудр, полон учености и такта, он просто встал и с поклоном передал слово отцу Улинесу, такому же, как и он, жрецу храма Земли, но еще более древнему и уважаемому среди жрецов.
       Отец Улинес поклонился духовному собрату, молодой чете маркизов, маркизе Эрриси, всему залу, затем выпрямился и густо откашлялся. Был он весьма невысок ростом, три локтя с ладонью, годами стар, но довольно еще крепок, гладок, румянец на его щеках расплывался к шее и к лысине, а седые усы свисали через рот на голый подбородок. Отец Улинес обеими руками развел усы в стороны -- и на несколько мгновений они ему подчинились.
       -- Такой день сегодня -- Матушка проснулась! Возблагодарим же ее за все сущее! -- Отец Улинес ухватил пухленькою ладонью стеклянный кубок, доверху наполненный желтым храмовым вином, выпил его досуха. -- Ух! Зело ныне гостьба толстотрапезна!
       И грянуло празднество!
       Уж кто-кто, а маркизы Короны умели принять гостей так, чтобы всего было им вдоволь: вин, тонких и крепких, яств, вкусных, сытных и бесконечно разнообразных, всяческих забав и развлечений... А случись гостям заночевать у маркизов -- то и просыпались они в тепле, в чистоте и уюте, на мягких перинах, под надежными одеялами...
       Всем известно: где праздник, там и вино, где вино -- там и кровь кипит: ссоры, дуэли... Вот как раз этого во владениях маркизов Короны, во время празднеств, ими устраиваемых, совершенно не допускалось. Маркизы -- Ведди Малый, Лароги Веселый или еще кто, безжалостной рукой гасили пыл правых и виноватых, и далеко не всегда после их вмешательства спорящие оставались в живых. А правильнее сказать -- почти никогда, если спор их вспыхивал не на трезвую голову. И жаловаться наместнику, либо государю, если доходило до жалоб, было совершенно бесполезно, ибо по высочайшему вердикту неминуемо получалось: владетельный маркиз был совершенно прав по существу дела, а виновные понесли заслуженное наказание, и семьи покойных обязаны принять на себя все фискальные и судебные издержки.
       Поэтому-то на пирах у маркизов почти никогда кровавых ссор не возникало. И уж никто в этих краях не мог припомнить, ни в собственном опыте, ни по старинным преданиям, чтобы кто-то из гостей вызвал на дуэль хозяина. Во-первых, это вообще по-мужлански невежливо и признак дурновкусия, а во-вторых, лучше тогда для забияки самому насадиться животом на меч: не так страшно и гораздо больше надежды остаться в живых.
       Танцы, согласно моде, недавно устоявшейся при императорском дворе, были объявлены задолго до наступления вечера, почти сразу после первой перемены блюд, когда большинство гостей не успели даже начальный голод утолить. И кроме кучки ворчащих стариков, приверженцев старинных провинциальных обычаев, всем эта столичная мода пришлась по душе, особенно дамам: наряды чистые, неизмятые, завистницам хорошо видны, сложнейшие прически не испорчены, лица свежи, кавалеры сплошь трезвые и не утратившие ловкость в танцевальных движениях...
       Те, кто желают соединить для себя танцы и хороший стол, также могут легко это сделать: громадный зал вместителен, накрытые столы в одной его половине, а танцующие гости в другой, стоит лишь пройти за гобеленовые перегородки, нарочно для этого установленные в преддверии празднества, и утолить возникшие жажду и аппетит, либо, наоборот, желание потанцевать.
       Первая пара среди всех -- конечно же, блистательные Хоггроги Солнышко с супругой, бережно протанцевавшие вместе первую половину первого танца, а следующая по красоте пара -- конечно же, Хоггроги Солнышко, почтительно и плавно ведущий во второй половине роскошного Открывающего Танца свою матушку, светлейшую маркизу Эрриси.
       Подав достойный пример, семья маркизов Короны скромно покинула пределы танцевального ристалища и предоставила гостям полную волю плясать и танцевать под музыку своего домашнего оркестра, одного из лучших в южной части Империи. Забот хватало, однако же Хоггроги решительно попросил мать и жену поменьше принимать участие в избытии хозяй?ских и хозяйственных обязанностей, предоставив это ему, а самим побольше отдыхать и наслаждаться праздником. И та, и другая не осмелились прямо ослушаться, но исподволь, все же, пытались командовать пробегающими рядом слугами с тем, чтобы всякие досадные мелочи и недочеты не портили пышного великолепия дома владетельных маркизов Короны.
       После танцев пир вспыхнул с новой силой, хотя и до этого не прекращался ни на миг. Жонглеров сменяли скоморохи, скоморохов сказители, сказителей певцы, певцов укротители животных, со своими питомцами...
       К вечеру, как это всегда бывает, гости разбились на множество больших и малых стаек и ватажек, причем женщины составляли женские кружки, а мужчины -- мужские.
       Хоггроги в сопровождении дворецкого, столь?ника и двух сенешалей, очередной раз обошел, обследовал берега, острова и гроты бушующего праздника и, решив, наконец, что ему тоже пора слегка отдохнуть, присоединился к мужскому кружку, состоящему из самых именитых гостей. А матушка и супруга, как и ожидалось, решили веселиться по отдельности друг от друга, но тут уж ничего не поделать, ни приказами, ни уговорами, такова жизнь...
       Мужчины собрались в соседних с пиршественным залом покоях, куда слуги, повинуясь прихотям гостей, втащили громадную колоду для разделки туш, почти новую, с невыщербленной поверхностью, чисто вымытую. Добавили и огня по потолкам и стенам, так чтобы стало светло как днем.
       Развлечение называлось: "щепить лучину".
       Слуга клал на поле колоды узенькую зубочистку, а гости по очереди ухватывали нарочно принесенную для этого секиру и со всего маху били по колоде, пытаясь разрубить зубочистку вдоль. О-о, это была далеко не такая простая забава, как сие могло показаться на первый взгляд. Неопытный человек, с делом незнакомый, может махать секирой до изнеможения: раз, два, три... сто!.. И вот-вот уже кажется, еще чуть правее, еще самую-самую малость левее... пока рука не перестанет слушаться... -- а зубочистка по-преж?нему невредима. Потеряешь силу и терпение, дрогнет рука -- и вот уже зубочистка перерублена поперек, а не вдоль... Да хранят вас от этого боги! Позору и насмешек хватит на год, а то и больше, все до единого соседи об этом узнают, ближние и дальние, еще и до столицы дойдет. Просто же промахнуться по зубочистке -- не позор, а забава. Пока повезло только молодому графу Борази Лона: самый бочок отщепил он от зубочистки расчетливым ударом, с волосок толщиною, но -- вдоль, и все-таки отщепил, все честно.
       -- Сударь, мы даже и не сомневались, что столица способна порождать воинов не худших, а много лучших, нежели в нашем захолустье. Поздравляю, с меня награда! -- Хоггроги осторожно хлопнул по плечу имперского наместника, и никому, включая графа, в голову не пришло удивиться подобной фамильярности, проявленной к предполагаемому отпрыску самого Императора, ибо маркиз Короны ровня ему, не ниже ничуть.
       -- Полно, полно вам, сударь, смеяться! Если бы я видел, что вы смотрите на мои потуги -- я бы и поперек рубанул бы от смущения, с меня бы сталось...
       -- Ну, уж...
       -- Уверяю вас. Но -- не угодно ли попробовать и вам? Вне очереди, так сказать, на правах хозяина?
       Хоггроги попытался отнекиваться, но гости дружно заголосили: просим, просим!
       -- Ладно. Это, что ли, орудие рубильного труда? -- Хоггроги повертел в руках секиру, наморщил нос, потом губы... укоризненно покачал головой в сторону слуг, словно пеняя им за качество принесенной секиры, и вдруг, почти не глядя, взмахнул стремительно вверх и вниз левою рукой: чок! Гости ахнули: зубочистка расщепилась вдоль, на почти равные половинки. Хохот и восторженные крики наполнили комнату до краев и выплеснулись в соседние покои.
       -- Маркиз! Сударь... Просто нет слов! У нас в столице только и разговоров, что о чудесах, которыми изобилует белый свет, там, вдали от наших простых и скучных будней, и в том числе -- слово дворянина -- речь непременно заходит о маркизах Короны, однако, одно дело слышать, а совсем другое -- собственными... Это искусство, сударь.
       -- Довольно, граф! Вы меня незаслуженно перехвалите, в то время как вы и сами способны поучить меня обращаться с мечом и секирою... Эх, вот если бы при мне была моя собственная... Недавно мне ее гномы прислали, я им заказывал... Тогда бы можно еще было говорить о каком-то искусстве...
       Взрыв хохота потряс своды замка -- народу тем временем сбежалось множество, стояли вплотную, почти уже не разбирая сословий. Хоггроги недоуменно оглянулся, ища причину всеобщей веселости... Народ слегка расступился, чтобы всем было видно: перед маркизом стоял коленопреклоненный Керси, паж, на вытянутых руках которого, на длинном и узком подносе, убранным шелковым покрывалом, лежала секира маркиза. Сорванец, догадавшись наперед, уже успел сбегать в дальние жилые покои, договориться с охраной, договориться с дворецким -- и вот он уже здесь!
       Хоггроги помолчал несколько мгновений и рассмеялся: не на что сердиться, если поглубже подумать, паж ведь не помышлял о плохом, юность всегда порывиста и легкомысленна, ей чужая похвала слаще золота.
       -- Я же тебя сегодня освободил от службы, сударь паж? За свой стол посадил... Сам полагал отдохнуть...
       -- Нет уж, сударь! Никак нет! Я, граф Борази Лона, скромный слуга Его Величества, своими ушами слышал, как вы обещали мне и уважаемым гостям... Они все здесь и не дадут соврать!
       Крики и смех в замке переросли в жалобный, упрашивающий рев: просим!
       -- О, мой повелитель! Все, что я могу, это присоединить скромный свой голос ко всеобщей просьбе! -- Маркиза Тури осторожно преклонила колени рядом с пажом, но несмотря на смиренность слов и позы, в глазах ее плясали озорство, бесстрашие и веселье.
       -- Гм... Во-первых, немедленно поднимись с колен, друг мой... А во-вторых... Так. Пространство мне. Шире круг, я сказал. Еще огня!
       Хоггроги Солнышко взвесил в руке секиру, левой ладонью дал понять зрителям, чтобы отодвинулись дальше, замер... и пошел по кругу, не сводя глаз с огромной колоды. Сделал он три полных круга, после чего остановился и скомандовал:
       -- Предмет!
       Принесли зубочистки в серебряном стаканчике. Хоггроги наощупь вынул одну и бросил, с деланной небрежностью, на еще ровную, но уже иссеченную поверхность разделочной колоды.
       -- Я согласился единственно затем, чтобы наглядно показать отличие боевой секиры от мясницкого топора. Батюшка мой, Ведди Малый, учил меня всему, и я надеюсь не подвести его светлую память.
       Хоггроги расставил ноги чуть шире обычного и одновременно потер подошвами сапог влево-вправо по узорному полу, выложенному из широких дубовых плиток, словно бы дополнительно укрепляясь на нем. Секира в правой руке медленно качалась, вверх... вниз... в сторону... в другую... Зрители даже дышать старались потише, только из глубин замка доносились звуки музыки и веселые выкрики гуляк, не сообразивших присоединиться к зрелищу...
       Хоггроги в последний раз качнул секирой и вдруг подбросил ее к самому потолку, локтей на восемь над головой. Секира кувыркалась не спеша, строго в одной плоскости, вот она летит вверх, вот замерла на один неуловимый миг и пошла вниз.
       Чок! И общий выдох, больше похожий на стон: что там???
       Задние зрители нажимали на передних, те, в свою очередь, упирались, расставя руки в стороны, дабы никого не пропустить вперед себя... Кольцо сомкнулось, и оглушительный рев сотряс -- если не стены, то воздух в стенах древнего замка! Секира торчала, воткнутая в колоду, а по сторонам ее лежали две половинки зубочистки, расколотые вдоль!
       -- Да пропустите же!
       Наконец раздраженный взвизг князя Теки Ду возымел действие и зрители расступились, уступая место возле колоды тщедушному старцу и его супруге, столь же ветхой и подслеповатой.
       Князь долго тряс головой, потом двумя руками оперся на посох и принялся откашливаться.
       -- Да... Есть еще воины на свете, не до конца перевелись... А все же твой прадедушка, сударь мой Хоггроги, маркиз Гефори Тургун, пуще делал: подбросит, бывало, секиру, а она летит, верх-ним кончиком нацелена... -- Князь прочертил по воздуху трясущимся пальцем. -- Упадет наискось, воткнется да пришпилит зубочистку-то, насквозь ее самым кончиком и проткнет, не разрывая зубочистки, не уваливаясь сама. Вот как прежде умели, сударь Хоггроги! Но и ты хорош, дай, я тебя обниму.
       Хоггроги Солнышко с сожалением выпустил из своей ладони пальчики жены и глубоко поклонился старому князю и княгине, прежде чем раскрыть объятия:
       -- Так ведь то был прадед, и было ваше время, эпоха великанов! Спасибо вам, светлейший, и пусть древние времена и те, кто их помнит, никогда не уходят от нас!
      
       Г Л А В А 4
      
       Что может быть скучнее, чем тупо стоять и позировать художнику для поясного портрета???
       Хоггроги хотел было подумать: "Что может быть глупее...", но вовремя вспомнил, сколько раз он прохаживался, то и дело останавливаясь, вдоль длинной галереи картин и с каким жгучим интересом всматривался в образы своих предков, далеких и близких... Изучал одежды, головные уборы, пытался даже сопоставлять -- насколько похожи были его родные по мужской и женской линии, дед с бабкой, или прапрапрадед с прапрапрабабкой; иногда у него получалось заметить эту супружескую общность, иногда нет... Например, его родители куда больше были похожи друг на друга в быту, нежели на полотне...
       И их с Тури портреты будут висеть в этой галерее... Но для этого надобно малость потерпеть.
       Хорошие рисовальщики живут не только в Океании, где прикорм от Большого Двора и от аристократических домов во сто крат щедрее и надежнее, нежели в провинции, вовсе нет; большинство придворных ваятелей, сказителей, музыкантов и рисовальщиков как раз не в столице родились, и не в передних Дворца проявлялся и развивался их талант, но Тури для надежности решила выписать столичного, самого лучшего, самого прославленного, и Хоггроги, конечно же, не возражал, он никогда не спорил по мелочам со своей дражайшей половиной... А в основных, самых важных вопросах жизни замка и удела -- она никогда не спорила, полагаясь всецело на его решения.
       Мода на фамильные портретные галереи родилась -- как это и положено моде -- при Дворе, а оттуда уже распространилась по всей Империи. Тысяча лет прошла с тех пор, изрядный срок, но родовитые дворяне все равно тяжело вздыхали, досадуя, что их благородные предки могли бы и раньше догадаться -- увековечивать в камне и на холсте не только гербы, но и образы свои... Чтобы хотя бы в этом не смешиваться лишний раз с толпою безродных выскочек... А так -- приходилось опираться лишь на письменные и изустные предания, подтверждающие древность и чистоту рода.
       Каков он был -- Тогги Рыжий? Ну, рыжий, понятное дело. Ну, крепкий, видимо, ибо мужчины их рода -- все далеко не хлюпики. Бородатый, скорее всего, поскольку далекие предки, маркизы Короны, сплошь носили бороды, Лароги Веселый первый поломал эту традицию...
       Хоггроги не застал деда, просто не помнил его, хотя маркизу Лароги весьма посчастливилось: он успел увидеть внука своего и даже пару раз потетешкать хнычущего младенчика в своих лапищах... Повезло. Подобные отклонения от обычая случались у них в роду: несколько раз деды дожидались рождения внуков, а однажды, тысячу с лишним лет тому назад, как гласит семейное предание, Мигури Хвощ родился, дорос до памяти и запомнил на всю жизнь своего деда, Артуки Белого... Трижды, за два тысячелетия маркизата, с юными наследниками происходили гибельные несчастья, однако каждый раз ее светлость, супруга здравствующего маркиза Короны, оказывалась способной снова зачать дитя, сына, конечно же. Но если с отпрыском все было в порядке, то боги никогда, ни единого раза за всю историю рода не дарили чету маркизов еще одним ребенком: древнее заклятье сидело крепко, не сбросить его ни молитвами, ни столетиями... Случались и разводы... Крайне, крайне редко: в роду маркизов не жаловали семейные дрязги.
       Именно с дедом Лароги Веселым, из всей длиннющей вереницы предков, наблюдалось у Хоггроги самое явственное внешнее сходство. По крайней мере, так утверждали все, знавшие старого маркиза и так показывал портрет, сотворенный модным столичным рисовальщиком той поры, имя которого уже ничего не значило для Хоггроги и его современников...
       Дед по-своему сумел выделиться из своих предков, добавить свой росчерк в длинную летопись легенд Императорского Двора и обрести негласную, но долгую и горячую благодарность доброго десятка аристократических домов столицы...
       Так случилось, что дворянин поссорился с дворянином, публично и горячо. Обычное дело -- дуэль, тем более из-за дамы. Но другой дворянин, приятель оскорбителя, попытался пригасить вспыхнувшее пламя, взвешенными и разумными доводами склонить противников к примирению... Слово за слово -- в итоге пламя превратилось в пожар, и вот уже восемь человек с одной стороны готовы вступить в смертельную схватку с равным количеством противников, представляющих другую сторону...
       Лароги попал в эту катавасию случайно: то ли толкнул, проходя мимо, кого-то из секундантов, то ли на ногу ему наступили... Он был в столице с докладом государю об обстановке на границе, поведал о гибели отца на поле боя, принял от Его Величества титул "ваша светлость" и уже собирался уезжать... Но вот, так совпало, что случайным движением он как бы выступил за одну из сторон против другой и немедленно получил вызов с приглашением на место схватки. Задиры знали, кого они вызывали, понимали, как это опасно, воистину гибельно -- биться против маркиза Короны, однако еще более гибельным в придворной жизни было бы струсить и поджать хвост... Тем более что и у противной стороны были кое-какие козыри в рукаве...
       Шестнадцать человек собрались, чтобы разрешить с оружием в руках вопросы чести, и было это совсем рядом -- камнем докинуть -- с дворцом государя Императора...
       Стороны сошлись в первой схватке и отхлынули, оставив на земле четыре мертвых тела... И опять сошлись, но на этот раз не в две волны, плеснувшие одна на другую, а как бы в два клина, где во главе каждого из них шел сильнейший.
       Семерку уцелевших возглавлял, конечно же, Лароги Веселый, а пятерку противников, потерпевших больший урон, вел знаменитый воин и дуэлянт, некий Санги Бо. Санги Бо к тому времени был еще молодой, но уже очень опытный и умелый рыцарь, поражений до сего дня не знавший. Вот и сейчас он не собирался пополнять собою павших на поле боя...
       Два воина -- оба пешие, без секир -- двинулись друг на друга, в то время как остальные образовали обратные полукольца, с тем, чтобы броситься в сечу, как только бой предводителей закончится.
       Сверкнули клинки, посыпались искры от них. В руках у Лароги был знаменитый меч маркизов Короны, но и Санги Бо бился отнюдь не кочергой и не рыбьей костью: его облегченный двуручный меч хоть и кован был людьми, а не богами, но сумел выдержать даже прямое столк-новение с клинком божественного происхождения.
       Первая схватка не принесла победы и крови никому из дуэлянтов, однако и того, и другого не долго ждать: бои на мечах всегда скоротечны, особенно, когда дерутся мастера. А уж если эти двое взялись за дело...
       Санги Бо имел представление о противнике и в полную силу применил свою неповторимую манеру боя: он ни секунды не стоял на месте, все было в непрерывном движении -- руки, ноги, меч, туловище, голова, пар от дыхания и даже зрачки, причем неопытному взгляду казалось, что все эти движения рассогласованные, словно всяк предмет, даже тени от предметов, сами по себе движутся, ноги -- отдельно от туловища, руки -- отдельно от меча... Но Лароги, несмотря на юность свою, был ничуть не менее искушен и сведущ в боевых искусствах, он ясно видел и хорошо понимал сие смертельное рукотворное волшебство, направленное соперником против него, и сделался предельно внимателен. Сам Лароги был скупее в движениях, лишь кончик его меча с коварною простотой покачивался, приноравливаясь к текучим маневрам Санги Бо.
       Удар, удар -- оба опять отскочили невредимые, и одно это уже было невероятным для зрителей, взыскательных ценителей и знатоков. Санги Бо сместился вправо, потом влево, весь излучая угрюмую силу и уверенность в победе, он готовился нападать, ему не страшен и не опасен был меч маркизов Короны. Однако если кто-нибудь из смертных сумел бы заглянуть ему в душу, он бы увидел смятение и затаенный ужас: впервые нашелся человек, не только устоявший в поединке против его всесокрушающих атак, но и едва не убивший его самого... И если бы не камешек под сапогом у этого верзилы-маркиза... Несмотря на холод осеннего дня, Лароги вспотел так, что струи пота по его спине едва не журчали, подобно летним ручьям у Гномьей горы: еще бы четверть мгновения -- и некому было бы возвращаться в удел! И что тогда? У этого Санги Бо весьма и весьма неплохой меч, но еще лучше руки в наручах, которыми он его вертит перед самым носом... С проклятым Санги пора кончать, не то получится наоборот...
       -- Всем стоять! Бросить оружие, немедленно!
       Дуэлянты оглянулись: площадь была окружена стражей Большого дворца. Эти господа подчинялись только Его Величеству и шутить не любили: ослушание могло стоить жизни кому угодно, от принца крови до святейшего духовника Ее Величества, что однажды и случилось по ошибке в сумраке дворцовых покоев. Тщательно разобрав дело, никого в тот раз не наказали: духовник сам оказался виноват.
       Но аристократы -- вся дюжина уцелевших дуэлянтов как на подбор состояла из родовитейших дворян -- и не подумали выполнять приказания каких-то там привратников...
       -- Продолжаем, судари, после будем глазеть по сторонам... -- Санги Бо крикнул, и все согласно кивнули, готовые броситься в последнюю общую схватку, ибо зов чести сильнее, нежели указания болванов в ливреях...
       -- Стоять!!! Во имя Империи! Ослушание любого из вас будет приравнено к злоумышлению на Государя Императора!
       Это уже было совершенно иное дело. Нарушать правила и указы -- во славу чести -- это одно, а творить бесчестье -- совсем другое. "Во имя Империи". Такими словами в Империи без причины не бросается даже Стража Дворца. Надо подчиняться, ибо в этом случае бесчестье -- как раз ослушание.
       -- Мечи, секиры, булавы, кинжалы, стилеты, кнуты, швыряльные ножи и все остальное убойное оружейное имущество -- на землю. Построиться в шеренгу.
       -- В шеренгу? Может быть, вам еще сплясать по-деревенски? Или объясниться в любви? -- Юный князь Та-Микол подбоченился и захохотал, остальные дуэлянты, бывшие противники, теперь уже объединенные в общую судьбу, тоже рассмеялись. Все они безропотно поснимали с себя и побросали в общую кучу оружие, но строиться в шеренгу? Да пусть лучше их на месте убьют.
       Командир стражи осознал, что хватил лишнего с приказами.
       -- Хорошо. Дайте слово, судари, что не попытаетесь напасть на стражников, либо совершить побег, и тогда следуйте за мною, вместе, в вольном порядке, незакованные и несвязанные. Убитых подберут и доставят куда надо, люди уже вызваны. Однако прежде вы все должны продиктовать имена убитых и ваши имена мне на свиток, чтобы я мог полностью выполнить личный при?каз Его Величества.
       -- Личный? Даем такое слово. Так?
       Все дуэлянты подтвердили обещание маркиза Лароги, и лишь неугомонный Та-Микол спросил, предварительно кивнув:
       -- И куда нас теперь?
       -- Сначала в кордегардию, а потом Его Величество решит -- куда. Он из окна видел ваши подвиги и лично попросил меня прибыть на место, дабы утихомирить вас.
       -- Ого. Наше дело дрянь, судари. Хуже некуда. -- И опять все согласились, включая начальника дворцовой стражи, на этот раз уже со словами Санги Бо.
       В кордегардии им выделили свободный угол, где они и стояли, дожидаясь, пока начальник стражи дворца обменяет у Его Величества доклад о событии на участь для виновников происшедшего. Вдруг в кордегардию вбежал страж и стал что-то шептать заместителю начальника стражи. Тот выслушал, попросил подойти дежурного жреца, и они вдвоем довольно долго о чем-то совещались, то и дело подзывая, видимо для объяснений, прибывшего стража. Затем они приблизились, все втроем, к арестованным дуэлянтам.
       -- Сударь Лароги Веселый, ваша светлость маркиз?
       -- Да, я.
       -- Соблаговолите оказать нам услугу, ибо ваш меч... При попытке забрать его с места преступления...
       -- С места дуэли, вы хотели сказать?
       -- Так точно, прошу прощения. -- Заместитель начальника стражи едва заметно улыбнулся, давая понять, что охотно принимает поправку. С одной стороны он на службе, а с другой -- такой же дворянин, как и все присутствующие. -- Короче говоря, один стражник убит, а другой серьезно покалечен, при попытке взять ваш меч в руки. Не могли бы вы одеть ваш знаменитый волшебный клинок в ножны, дабы нам избежать ненужных потерь в мирное время? Мы также надеемся, что вы не сочтете нашу просьбу освобождением от данного вами слова... Ну... вы понимаете... насчет содержания под стражей...
       -- Не сочту. Помогу. Но и вы, сударь, позаботьтесь о мече как следует, ибо у меня без него сердце не на месте.
       -- Будьте покойны, сударь, и следуйте за нами.
       Сказать, что Его Величество пребывал в дикой ярости -- это было бы сказать ровно половину правды. Вторая же половина заключалась в том, что Император вознамерился предельно сурово покарать наглецов.
       -- Решено: казню.
       -- Ваше Величество!..
       -- Что -- Ваше Величество? -- Император гнусно оскалился во все оставшиеся зубы и вперил прищуренный взгляд в своего канцлера, стоявшего на коленях перед скамейкой. Оба пребывали в дворцовой оранжерее, где Его Величество любил разбирать дела, а также и находить отдохновение от бесконечного количества забот, гнетущих царственную выю.
       Несмотря на прямой вопрос государя, канцлер убито молчал. Почти двое суток, которые император посвятил разбору дела и обдумыванию меры наказания, канцлера осаждали высочайшие родственники арестованных забияк, донимали его самого, его жену, друзей, домашних жрецов, сыновей, беспрерывно, не скупясь на угрозы и обещания... До этого мига канцлер еще надеялся на что-то, но старик сказал: решено...
       -- Что молчишь? Сколько они тебе посулили, родственнички?.. Канцлер, я ведь спросил...
       -- Ни посулов, ни угроз, Ваше Величество, я не считал и не считаю. Руки и помыслы мои всегда чисты.
       Оба собеседника с легкой душой выдержали эту обязательную ложь и опять замолчали ненадолго.
       -- Я тебя тоже когда-нибудь казню за твои враки. Понимаешь, Зути, это ведь только начать им потачку давать... Сегодня они на моих глазах рубились, завтра начнут выискивать в своих родословных права на трон, послезавтра пошлют меня за вином, когда у них в горле пересохнет...
       -- Ваше Величество...
       -- Да вот, мое величество. Сам суди: даже в мелочи, даже причину дуэли, я имею в виду первопричину, из-за которой этот тупой ящер Манаки Рун вызвал не менее тупую рептилию Гари, барона Желтой Реки, или как они там зовутся...
       -- Золотой Реки, Ваше Величество.
       -- Все одно. Первопричину дуэли не объяснил никто. Я спросил... Я! Его Величество Император! Сюзерен и безраздельный повелитель ящер знает какого количества земель и уделов! Прямой потомок чуть ли не половины всех имеющихся богов! А они не ответили! Каково???
       -- Честь дамы, Ваше Величество, дворянская честь... Вы бы и сами запрезирали того, кто не выдержал бы и...
       -- И что с того? Ну, запрезирал бы. Но разве не высшая доблесть для подданного -- выполнить приказ государя даже под угрозой всеобщего презрения и осмеяния?
       Канцлер довольно заметно поежился и не решился отвечать ни в ту, ни в другую сторону. Живя при дворе всю свою долгую жизнь, он слишком хорошо знал истинную цену совести, чести, любви, дружбе, данному слову, ибо выше головы навидался предателей, наушников, святотатцев и клятвопреступников. Он и сам того... весь в пятнах, что называется. Да и Его Величество Месори Первый, чего уж греха таить... Но вздумай его сын, любой из его сыновей стяжать подобную "высшую доблесть" во славу государя -- канцлер казнил бы мерзавца на месте своею рукой, и рука бы не дрогнула, и сам после этого, безо всяких раскаяний, лег бы на плаху или сел бы на кол.
       -- Думаю, Ваше Величество, из-за женщины поссорились, как всегда. Люди все молодые, кровь кипит...
       -- Бурлит, угу... Слышал я эту чушь, сто тысяч раз. Ну, пусть так. Ты вот что мне объясни...
       -- Да, Ваше Величество?
       -- Это был не вопрос, это я почти сам с собой разговариваю... Когори Тумару. Что скажешь о нем?
       -- Младший сын, четвертый сын принца Ули... Благородный дворянин. Я не придаю значения слухам о его происхождении, Ваше Величество...
       -- Мне плевать на дальнее кровное родство с бастардами, канцлер! Если ты на это намекаешь!.. В конце концов, все мы когда-то произошли от смердящих, немытых и нечесаных варваров и крестьян... да простят меня бессмертные боги, мои предполагаемые предки... Но почему он, видя меня в окне, меня, государя! -- не только не остановил своих товарищей, не устыдил их, но и сам продолжал держать обнаженный меч, да еще и нагло улыбался при этом! Канцлер, он смеялся мне в лицо!
       -- Ваше Величество!.. -- Канцлер уже выслушивал государево негодование по этому поводу, и у него имелся достойный ответ, ибо злосчастный Когори Тумару был близорук, он не то что государя в окне, он само окно рассмотреть не мог... Но как об этом сказать? Если прямо сейчас -- то и упрямого канцлера казнят на горячую руку, с государя станется. Вот у кого кровь-то кипит и бурлит...
       -- Помолчи, мой канцлер. И подготовь на завтра... Нет, на послезавтра, на будний день, казнь всех двенадцати. Это благородные люди, славные имена, позорить не будем. Всех на плаху.
       -- Ваше Величество...
       -- Проваливай. Я прямо тут, на скамеечке прилягу, отдохну один... Стар стал, устаю часто... Вели кастеляну подушку под голову принести.
       Канцлер встал, с поклонами попятился к двери... Оставалось последнее средство, наиболее опасное из всех перепробованных ранее... Однако же, в противном случае, гнев десятка знатнейших родов Империи неминуемо обрушится -- но отнюдь не на Его Величество -- именно на него, на канцлера, хотя он здесь простой, ни в чем не виноватый исполнитель... И Его Высочество наследник очень выразительно посматривал... Вот как тут быть, чего больше бояться, настоящего или будущего? У самых дверей канцлер вдруг опять бухнулся на колени и пал ниц:
       -- Ваше Величество! Во имя Империи!
       Невероятно! Наверное, никто и ни разу за всю историю Империи не применил эти грозные слова по отношению к самому Императору, во всяком случае, ни устные, ни письменные свидетельства тому не сохранились в архивах Дворца... Император, пораженный услышанным, опять принял сидячее положение и даже сунул ноги в туфли. Монаршее седалище недовольно заерзало по пригретой, было, узкой лежанке.
       -- Это ты мне?
       -- Да, Ваше Величество! Велите казнить меня позорной смертью за дерзость, но...
       -- Опять но... Я же говорю: сорняки вольнодумства и неповиновения пустили корни во все стороны света... Ну, хорошо, дойдем и до твоей казни, коли сам нарываешься, но сначала ответь: что, неужто есть на свете нечто более важное, нежели моя воля и мое радение о судьбах Империи?
       -- Да, Ваше Величество! -- Канцлер брякнул и заторопился продолжать: -- Это судьба Империи и всей Вашей династии, во главе с Вами! Без всего этого -- нет жизни на белом свете!
       Его Величество захрустел и заскрипел суставами, встал и кое-как сложил руки на жирной груди. Был он весьма умен и в меру образован. Да, за долгие годы царствования отвык от возражений и отпоров, но беспечнее не стал и остроту ума сохранил... Жизнь на белом свете -- она такая... Была до его династии и будет после. Главное, чтобы сие случилось как можно позднее.
       -- Излагай, что у тебя? Все мы, как говорится, слуги Империи, а я среди них самый усердный. И подойди.
       Канцлер вскочил с колен -- тоже хрустят, не мальчик -- и рысцой вернулся к скамейке.
       -- Верховный жрец храма Земли, пресвятой отец Пекки, а также четверо его ближайших сподвижников во храме просят принять их челобитную...
       -- Все по тому же поводу?
       -- Да, государь.
       -- Кажется, послезавтра я буду рубить головы бесконечному количеству подданных, штатского, военного и духовного сословия... Их-то кто купил?
       Канцлер убежденно помотал головой.
       -- Я их выслушал предварительно, Ваше Величество. Знамения нехороши.
       -- А почему раньше молчал про поповские знамения?
       Канцлер в ответ только выразительно моргал красными от страха глазами, надеясь на догадливость и понимание Его Величества.
       Сказать раньше, когда еще не все заступные средства израсходованы -- это все равно, что играть с тургуном в догонялки в чистом поле, ибо государь не жаловал Верховного жреца, глубоко ненавидел его и ждал только смерти престарелой государыни, своей уважаемой матушки, чтобы разделаться с ее любимцем и духовником. А матушка никак не могла выпросить смерть у богов, жила и жила. Вполне возможно, что Верховный жрец выпрашивал жизнь для нее у тех же богов и делал это более горячо и умело. Скажи тут, напомни лишний раз, попробуй... И если бы не чрезвычайность...
       -- Насколько нехороши эти знамения?
       -- Предельно нехороши.
       -- И что в них? Ну не Морево же из-за этой жалкой кучки обормотов может начаться?
       -- О Мореве они вроде бы ничего угрожающего не говорили, уверяют, что в ближайшие сто лет сего не предвидится, а только о судьбах династии. Боги гневаются. Так эти жрецы говорят.
       -- Знаешь, Зути, я склоняюсь к мысли, что вполне готов выдержать и преодолеть гнев богов, направленный в мою сторону, ибо дерзость и непослушание таят в себе гораздо большую угрозу для судеб моей династии, нежели...
       -- Они в белых смертных повязках, мой государь, все пятеро, с утра стоят на коленях и молят только об одном: перед смертью встретиться с вами.
       -- Надо же, герои. А ты молчал. Молча-ал, канцлер, выгадывал, ветер ловил. Вместо того, чтобы служить по чести и совести. Терпеть не могу интриганов. Таких, как ты, да! Ты мне тут не падай мордой в пыль, не надо мне этого... Называется -- поспал, отдохнул. С утра так и стоят?
       -- Да, государь.
       -- Отведи их в умывальню или еще куда запросятся, а потом ко мне. Камердинера вызови прямо сюда, не хочу из тепла выбираться, здесь их приму. Ох, боги, боги, валяться вам всем на дор... гм... Скажи камердинеру, чтобы поприличнее прислал мне одеяние -- святые отцы, все-таки, сан следует уважать -- но не парадное и не тесное, туфли эти оставлю, они посвободнее. Прием будет таков: я, ты и эти... все пятеро. Но право голоса кроме нас с тобой только у этого вонючего нафьего выползня Пекки, остальным языки вырву, если вмешаются. Ох, боюсь -- не выдержу я искушения и собственноручно приму его жертву. Стой! Сына позови. Пусть его Высочество тоже поприсутствует и молча... -- молча! -- послушает, как делаются государственные дела. Особо предупреди его, чтобы молчал: все что нужно -- я с ним потом, с глазу на глаз обговорю...
       Дело шло к ночи, а тайное совещание в оранжерее, изредка расцвечиваемое громкими богохульствами Его Величества, все продолжалось.
       -- Что же, святые отцы... Не могу сказать, что любо мне кое с кем из вас дело иметь, но... Будем считать, что вы меня убедили...
       -- Ваше Императорское Величество...
       -- Умолкни, святейший. Попросту говоря: за?ткнись, богами прошу! Ты за последние сорок лет всю мою желчь в мою кровь выпустил, святейший! Я только что недвусмысленно и вслух признал вашу правоту, лично убедился, что в ваши знамения ничего не подмешано умелой человеческой рукою, но это отнюдь не значит, что... История знает тысячи несбывшихся знамений и предсказаний, и это мы также должны учитывать. Давайте двигаться дальше, давайте искать, в ком из этих драчливых птеров сидит причина сих пророчеств? Будем перебирать по очереди. Мертвых сразу отодвинем, ибо они мертвы, и из-за них знамения бы уже сбылись... С кого начнем? Предлагаю с этого наглого мерзавца Когори Тумару...
       Когда Его Величество брался за работу -- удержу ему не было, равно как и пределам его выносливости. Не менее часа посвящал он изучению всего, что касалось каждого участника дуэли, и когда очередь дошла до маркиза Короны, за окном уже собирался брезжить рассвет. Канцлер был весь собран, голова по-прежнему варила, но стоял -- покачиваясь, ноги уже плохо слушались. А Его Величество -- почти что свеж, только голос осип.
       -- То есть -- это как??? Что значит -- не же?нат? Сядь Зути, я приказываю, надоели твои пляски. Все садитесь, этикет обождет.
       Его Величество принялся считать про себя -- сколько времени понадобится, прежде чем его подданные выполнят приказ, идущий вразрез с вековыми обычаями двора? Император заранее знал, что ему не понравится ни медлительность, ни поспешность в выполнении этой его прихоти, однако все присутствующие тоже были не лыком шиты: замешкались, но ровно столько, сколько требовало приличие.
       -- Расселись? Так почему он не женат?
       -- Так точно, Ваше Величество. Холост, хотя уже есть у него невеста, третья дочь герц...
       -- Да чихать мне на всех дочерей... чужих дочерей, я имею в виду. То есть он не женат, а следовательно и бездетен?
       -- Так точно, Ваше Величество.
       -- Ах, вот оно что... А, святые отцы? Не в этом ли все дело? Святейший?
       -- Вы хотите сказать, Ваше Величество...
       -- Я-то знаю, что я хочу сказать. Я хочу послушать твое мнение, святейший. Излагай.
       Святейший, осознавая всю серьезность создавшегося положения, послушно взялся выкладывать свои соображения, а Его Величество только мусолил в зубах истерзанный ус (одна из многочисленных дурных привычек Его Величества), да согласно постукивал ладонью по жирному колену: кажется, оба они думали в эти минуты совершенно одинаково.
       Издревле повелось, что маркизы Короны служили государям этой и только этой династии, не виляя, не ища независимости или других государей, не ожидая от службы своей оказий и выгод, издревле повелось, что самым верным бастионом дворца был пограничный удел маркизов Короны. Издревле повелось, что только два дворянских рода Империи, маркизов Короны и нынешней династии государей, от начала и до сего дня, без единого перерыва, передавали в целости и сохранности свой щит и герб прямым потомкам мужского пола, старшим или единственным сыновьям... У государей род древнее, конечно же, но и у маркизов -- из самых знатнейших. Издревле повелось в императорской семье считать род и герб маркизов Короны чем-то вроде самого надежного из всех надежных оберегов для своего, монаршего, рода и герба... Счастливым амулетом...
       А ныне Его Величество своим приказом обрек на смерть двенадцать молодых дворян, и в том числе -- маркиза Короны, единственного мужчину в роде, единственного наследника... Прервется династия маркизов -- стало быть, может прерваться и... Боги именно на это намекают, если только люди правильно истолковали знамения.
       -- Ну, хорошо. Но ведь не в одиночку же маркиз защищал наши южные границы? Какой бы там ни был клинок, пусть даже и дар бога Ларро, но его одного мало, чтобы посечь в салат все эти бесконечные орды? Там у него есть крепости, города, воины, полководцы, в конце концов... Вот и сейчас: в уделе его нет, а войска несут свою службу... В крайнем случае, я пришлю туда столько войск на подмогу, сколько понадобится... А? Святейший? Канцлер, ты что скажешь?
       Канцлер угрюмо поклонился.
       -- Вашему Величеству виднее... -- Но увидев, как между усами задергалась верхняя губа у повелителя, поспешил возразить почетче. -- Они все там с детства воители и полководцы, эти маркизы. И самостоятельно закрывали все границы... До внутренних областей Империи через них ни разу враги не докатывались. Ни единого разу за последние два тысячелетия. А там не простые рубежи, там вечная война. Кто еще из наших властителей удельных на такое способен? При всем уважении к полководцам Вашего Величества, я таких не знаю. И верность.
       -- А..."Навеки верные". Знаю, но этим девизом -- его предков мои предки пожаловали. Не стану спорить, заслуженно... Где отвар? Устал. Вы трое... святые отцы... Ступайте отдыхать, совещание закончено. А твое высочество, твое святейшество, твое высокопреосвященство и ты, канцлер, потерпите еще немножко. Сейчас я соберусь с мыслями и скажу свою окончательную волю...
       Слуги принесли горячий отвар, поменяли масло в светильниках -- Его Величество не жаловал свечи, принесли стопку свежих салфеток и тихо удалились. За окном тускло разгорался ленивый осенний рассвет, душно и липко было, как в мыльне, жрец и канцлер дышали тяжело, с хрипами, то и дело утирались салфетками, а Его Величеству хоть бы что, еще и горячее пойло пьет и нахваливает. Наследник престола и предполагаемый преемник его святейшества были намного моложе и выносливее, они терпели влажную духоту молча, без видимых усилий, гораздо острее их изводила необходимость молчать в присутствии старших.
       -- Значит, так... Ничего и никого я не боюсь, ни людей, ни богов, ни знамений. Но только смерть одну, ибо она положит конец моим тщаниям во славу династии и Империи, и я не узнаю, что и как будет с ними дальше. А был бы я простой смертный -- и смерть бы презрел, ибо за нею -- отдых, я же очень и очень устал, я ведь тоже человек. Но как государь -- я обязан быть осторожным, а где надо -- то и не бояться прослыть пугливым. Если есть даже малая вероятность опасности народу моему, державе моей -- я обязан учитывать и просчитывать, не просчитываясь, ибо цена моим ошибкам непомерно велика бывает. Ибо сказано в книгах: боги легко простят ошибку человеку, но с государя за такую же -- тяжело взыщут, вечности не хватит загладить... Я бы с удовольствием казнил всех остальных, кроме маркиза, это бы во многом рассеяло мое раздражение от их проделок... А маркиза бы отпустил к себе на рубежи. Но это выходит не по-дворянски. Слышал, сын мой? Не по-дворянски, в то время как государь -- во всем первый среди дворян, и в чести, но также и в бесчестии, храни нас боги от последнего! Простить их вот так просто -- не-ет. Ваше высочество, записывайте, потом передадите канцлеру. А вы, ваше высокопревосходительство, подготовите тайный указ. На долю вашего святейшества остается записать эту историю и после согласования со мною отправить в архивы, дворцовый и жреческий, размножив ее на двух одинаковых свитках. Три месяца посидят в подземелье, помаются неизвестностью, потом его высокопревосходительство сам решит -- куда кого, в ссылку либо на передовую, в глушь куда-нибудь. А этого Лароги -- домой, в Гнездо, пусть воюет, защищает, да о потомстве не забывает. Оболтус! Вот был бы сейчас женат и с ребенком -- мы бы послезавтра и горя не знали! Чик да чик по всем шеям -- и порядок, остальной молодежи в назидание! Но если уж прощать -- так всех, включая мерзавца Когори Тумару... Кстати, еще раз уточняю: зачинщики оба мертвы?.. Хорошо. Я обязательно проверю, что у него за близорукость такая, у Когори у этого! Родственничек... И если выяснится, не дайте боги, что она распространяется только на своего Императора... Держать их так, чтобы даже богиня Умана не проникла к ним с утешительными вестями! В цепях, на хлебе и воде, дабы только не передохли с голоду. Никаких записочек, халатов, свиданий, выводов на прогулки, никакой мыльни, светильников, лакомств, свитков для чтения... Я -- предупредил. Шкуры посдираю. А прослежу лично, я вам не стража, мне глаза не замазать.
       Его Величество хищно и молодо улыбнулся, воздев к небу мизинец в знак того, что вопрос исчерпан. Канцлер заледенел и тут же внес поправки в свои мысленные расчеты: да, никаких тайных поблажек, все надо будет выполнить буквально, рисковать здесь нельзя, ибо Его Величеству, волею Богов и Судьбы ограниченному вдруг в своих правах, очень уж хочется кого-нибудь покарать, злобушку уласкать. Потом-то, задним числом, государь может и пожалеть о содранной канцлерской шкуре, и это, конечно, послужит утешением, если не канцлеру, то его потомкам, но все же... Хватит с хлопочущих родственников и того, что он им намекнет об отмене смертного приговора...
       "О, судари и сударыни мои!.. Добиться этого было очень и очень непросто, государь ведь не на шутку осерчал..."
       Потомки так и не дознались впоследствии, кто выдал всему свету великую тайну совещания в оранжерее. Иные грешили на самого Императора, что, мол, он и проболтался в постели государыне Императрице, у которой, как всем известно, не язык, а помело. Но в это очень мало кто верил, равно как и в болтливость другого участника -- нынешнего государя, в ту пору наследного принца; остальные же мнения разделились примерно поровну: одни считали, что проболтался канцлер, другие, что его Святейшество, либо его преемник. Однако Зиэль уверил меня однажды за беседой, когда к слову пришлось, что знает истину, которая стара как мир и проста как времена года: некий невзрачный послушник, из младших жрецов-переписчиков, подавальщик перьев и чернил, улучил миг, когда его высокопреосвященство отлучился по нужде из хранилища, вынул из мусорного мешочка смятый свиток-черновик и заглянул в почти готовый документ... А потом, под огромным секретом, исповедался в грехе любопытства своему проверенному в дружбе собрату по служению... У того тоже была верная дружба и привычка исповедоваться надежным товарищам... Участники "оранжерейного" совещания, кроме, разумеется, Его Величества и его Высочества, в случае разоблачения их болтливости, рисковали головой и ни волоском меньше, поэтому надежно молчали, а молодые келейные и храмовые жрецы рисковали всего лишь попасть на плети и долгие пощения (так они думали, в простоте своего неведения), то и другое они отведывали регулярно и неизбежно, почти уже без страха, оттого и... в ухо через ухо, и дальше, дальше...
       Так и вышло впоследствии, что единственный человек в Империи, уверенный в сохранности тайны о совещании, оказался Его Величество, ибо все его подданные, включая сыновей и жену, убоялись открыть ему глаза.
       Но все это было потом, а дюжина дерзких ничего не знала о своем будущем и маялась, как того и хотел Его Величество, неизвестностью.
       Лароги Веселый срок избывал наравне со всеми: в просторной вонючей келье, на цепи, отделенный от соседей слева и справа двумя каменными стенами, почти сплошными, если не считать маленького зарешеченного оконца в каждой. Лароги первым делам заглянул туда... вплотную не подойти... Угу, справа гвардеец Фодзи Гура, слева князь Та-Микол. Первый -- бывший противник, второй -- соратник в дуэли... Маркиз Лароги презрительно усмехнулся про себя: Его Величество -- на то и государь, чтобы все делать по-своему, никого не спросясь, но... разве это узилище? Нет, у Лароги, в его владениях, любая темница во сто крат надежнее, безо всех этих окошечек и возможностей сообщаться... Угу, сменили караул... усилили караул... Поменяли стол и скамьи для надзирателей... плотников нагнали... продуктовые лари для караульных сколотили новые, большие... Значит, впереди долгая песня, не на день и не на десять. А значит, и до казни далеко, ибо все уже ясно, далее расследовать нечего... Хотели бы казнить -- не затягивали бы. Понятно. Это обнадеживает, и остается лишь малость потерпеть... неделю... а может и год...
       Переговариваться узникам прямо не возбранялось, но -- переговариваться, не перекрикиваться... Иначе, предупредил начальник стражи, придется заколотить оконца или вообще отделить всех друг от друга...
       Нет уж, вместе -- всё как-то веселее.
       Молодого князя Дигори Та-Микол угораздило сидеть ровнехонько между двумя предводителями схватки: справа от него маркиз Короны, сударь Лароги Веселый, слева же -- знаменитый рыцарь, гвардеец, сударь Санги Бо. Был этот Санги Бо немногим старше князя, но успел прославить своего имя в бесчисленных столичных дуэлях и в сражениях на рубежах Империи... Можно считать -- повезло иметь таких соседей, будет, о чем рассказать потом, на свободе... если, конечно, их всех не... лучше об этом не думать.
       Прошло несколько дней, узники, и до этого имевшие опыт арестов и отбывания дисциплинарных взысканий, перепробовали все мыслимые и немыслимые способы, чтобы облегчить себе существование: уговоры, угрозы, посулы... Ничего не действовало на сей раз, даже магия (Фодзи Гура и Когори Тумару считались неплохими колдунами, да и Санги Бо, и Дигори Та-Микол, и некоторые другие члены нового тюремного братства знали толк в заклинаниях) оказалась бессильна в этих мрачных подземельях...
       Голодали все, но маркизу Лароги, с его ростом и статью, приходилось труднее остальных, ибо мяса в нем было куда больше, чем в товарищах по несчастью, а выдаваемые пайки были совершенно одинаковы. И скудны: кувшин воды, коврига хлеба. Раз в пять дней хвост сушеной ящерицы. Сам голод волновал маркиза куда меньше, чем его последствия: на таком корму он ослабнет, и понадобится время, чтобы восстановиться, а время не ждет. Как там дома, в уделе? Зима -- горячее время для войны, попрут варвары сквозь замерзшие болота, да другие, тоже варвары, но иного толка, обойдут мосты по льду, обрушатся на крепости, не вполне достроенные... А он тут насекомых кормит, силы теряет... И Лароги взялся за охоту.
       Чем владеет узник в имперских узилищах? Смотря какой узник: иным не возбраняется иметь слуг из числа тюремных стражников и оплачивать их услуги из собственного кармана. Эта дюжина молодых аристократов отбывала срок по высшему разряду: отобрано оружие, отобраны вещи и деньги, отобрано даже белье, даже кольца и обереги. Какие уж тут карманы! Из всего положенного имущества -- тяжелая цепь на шее, в шесть локтей длиною, холщовая рубашка до колен... и все. Ну, еще несколько охапок вонючей соломы на каменном полу и железная миска. Миска выдается раз в пять дней, вместе с хвостом ящерицы в отваре. После еды отбирается. Кувшин с водой -- железный, но он не принадлежит узнику, ибо он тоже узник: за горлышко прикован цепью и стоит на полу, возле самой решетки, вместо стены отделяющей тюремную келью от коридора, по которому время от времени прохаживаются тюремщики. Полдюжины факелов, воткнутые по стенам этого коридора, -- единственный источник света в этой юдоли страданий, но его вполне достаточно, чтобы увидеть кувшин, узнику различить стражника, а стражнику -- узника. Хочешь попить -- размотай свою цепь, в самый раз дотянешься до кувшина. Подтащил кувшин, попил, натягивая при этом обе цепи... Воду пить не возбраняется, пей хоть по два кувшина в сутки, то есть по две глубоких весовых пяди, если, конечно, стражи не поленятся пополнить выпитый кувшин. Иногда и ленятся, к любым угрозам и мольбам они давно уже привычные и нечувствительные. Но лить помимо питья, даже на умывку -- строго нельзя. Отхожие места в кельях предельно просты: круглые отверстия в углу, уходящие куда-то в бездну, которой нет меры: во всяком случае, ни плеска оттуда, ни запаха, ни нежити глубинной. Впрочем, вони в кельях и так хватает, все подземелье навеки пропитано гнусными запахами, из которых миазмы от человеческого присутствия далеко не самые отвратительные.
       В кельи стражникам заходить строжайше воспрещено: только в присутствии начальника и по его приказу.
       Первое, что сделал Лароги -- исследовал совокупные возможности цепи и собственных конечностей: в келье оставалось два "мертвых" угла, два места, куда он не мог дотянуться ни рукой, ни ногой, ни даже рубашкой, снятой и свитой в жгут. Два недоступных места обозначены, остальное же -- охотничьи угодья. Крыс в подземелье не много, ящерицы встречаются еще реже, но они присутствуют, а стало быть... Первую крысу, кстати сказать, "добыл" Санги Бо: он подкараулил и убил ее серединой полунатянутой цепи, но рыцари к тому времени еще не вкусили мук настоящего голода, поэтому крыса была выброшена в коридор, под ноги тюремщикам. Лароги, прислушиваясь к брани и веселью, вспыхнувшим в подземелье на короткое время, только вздыхал: он хотел есть, а болтать не любил.
       Жизнь в родовом замке, в Гнезде, никак не могла быть голодной для его обитателей: стоило только пожелать, запекут целиком и тургуна... Тем не менее, маркизы неустанно, из поколения в поколение, учили своих отпрысков благородному искусству войны, искусству, в котором не было места недомыслию, безалаберности и поступкам "на авось". Воин не должен знать и уметь все, но воин должен знать и понимать необходимое, должен учиться новому, должен накапливать знания, а накопленное передавать дальше, своим благородным потомкам, чтобы они могли так же, как и ты, защищать и побеждать. Стало быть, у воина всегда должно быть самое необходимое для войны: оружие и сила. И смекалка -- добывать все это в любых условиях.
       Время от времени солому в кельях меняли, так что запасы ее можно было считать восполнимыми... Отлично. Если пучок соломы разжевать как следует, размочить украдкой, смешать с пылью, с жировой грязью, от которой кожа так и зудит -- чеши ее не чеши -- и все это неустанно мять в пальцах... Получится довольно плотный комок. Не то чтобы камень, но... Хорошо бы еще добавить жеваного хлеба для клейкости комка, но это лучше потом, а пока и самой малой крошки хлебной -- жалко... Пять колобков слепил маркиз Лароги, прежде чем решился на первую охоту. И прикончил здоровенного крысака первым же швырком. Конечно, ободрать крысу и съесть ее сырьем -- пустяк для воина и рыцаря, но маркизу хотелось настоящего праздника: он решил добыть огонь. Высечь цепью искру из твердейшего гранита -- несложно, куда труднее заставить эти искры сработать, поджечь солому. А она не зажигалась -- и все тут! Терпелив был Лароги, очень терпелив, но не настолько упрям, чтобы повторять без пользы одно и то же действие... Сыровата солома, как ни суши ее на теле, как ни обдувай... И вот тогда-то и свершился исторический поворот во внешнем виде маркизов Короны: Лароги осторожно, чтобы не повредить губу, благо пальцы на исхудавших руках все еще железные, оторвал себе ус и добавил его в "поленницу". И занялось, и вспыхнуло... Очумевшая стража долго не могла взять в толк, что ей теперь делать, когда в келью входить нельзя, а начальственного обхода до самого утра даже и не жди. Сидит на корточках и держит крысу прямо в пальцах над огнем, обжаривает! И словесным увещеваниям узник тот не поддается, колдовать же, накидывать смирительные заклинания, строжайше запрещено высочайшими указами... А запах, запах-то крысиный!.. Как от настоящей пищи... Тьфу!
       Но это сытым тюремщикам было тьфу, зато узники жадно принюхивались к божественному аромату, исходящему из кельи... Кто? Маркиз Короны? А как ему удалось?.. Фодзи, Фодзи... Дигори... Ну расскажите же, судари?
       Первую добычу Лароги съел сам, подчистую, даже косточки разжевал в кашицу и проглотил, вторую, в полдень того же дня, поджарил с помощью другого уса и поделил пополам, отдал соседям справа и слева -- противнику, гвардейцу Фодзи Гура, и соратнику, князю Та-Микол.
       -- Усов у меня больше не осталось, судари! Надобно всем нам копить усы и бороды, бунчуки, чтобы огонь хранить и друг другу передавать. Вы же слышали, что наш главный привратник сказал: нарушений в стражном деле нет, на остальное ему плевать. Я показываю вам, вы перенимаете и передаете дальше...
       Миновало целых два месяца, прежде чем воодушевленные охотничьими забавами рыцари-аристократы истребили подчистую всю тюремную живность в подземелье. Однажды даже вспыхнул горячий спор (передававшийся по цепочке, от узника к узнику): следует ли употре?бить в пищу домового, буде таковой попадется под удар цепи или грязевого колобка?
       Когори Тумару сидел с краю, в самой "невыгодной" для охоты келье, был он моложе всех, самый порывистый и прекраснодушный. Вот как раз он, невзирая на муки постоянного голода, стоял за то, что домовые почти что люди и кушать их нехорошо... И оставался в подавляющем меньшинстве, пока кто-то не вспомнил, что домовые все-таки нежить, и плоть их практически несъедобна...
       Долго ли коротко, но однажды зазвенели ключи у каждой кельи, застучали кузнечные молотки по гремящим кандалам, завизжали тюремные двери, нарочно никогда не смазываемые...
       -- Это нас на эшафот, что ли? Так покормили бы сначала!
       -- Ничего не знаю, судари, но велено вас привести, как есть, не умывая и не переодевая, под очи его Высочества, наследника престола.
       Молодые люди негромко поудивлялись столь странному распоряжению, но спорить, конечно же, не стали. Его Величество посчитал для себя низким -- лично встречаться со смутьянами и шалопаями, довольно с них и монаршего прощения, канцлеру же это поручить... Нет, незачем подставлять своего верного слугу под недовольство униженных своим плачевным состоянием аристократов, будущих вельмож... Вот он и доверил это дело сыну... Пусть предметно учится управлять, карать и миловать...
       Потом была мыльня во дворце наследника престола, опрометчиво предоставленная его Высочеством бывшим узникам... Боги! Никогда до этого сие святилище чистоты не видывало таких неиссякаемых потоков зловонной грязи!..
       Потом им вернули оружие и одежду. Как ни странно -- ни одна мелочь не пропала, все, вплоть до серебряной монеты осталось на местах. Вот только одежда оказалась просторна исхудалым плечам и костлявым задницам...
       -- Это мне? Мое? Ах да, точно. Благодарю, однако, сей меч отныне годится только на подковы. -- Санги Бо взял обнаженный меч на вытянутые руки и показал остальным: -- Вы только взгляните, судари! После интимного свидания с мечом моего друга, дорогого маркиза Лароги...
       Лароги с важным видом наклонился к искореженному клинку...
       -- Угу... Но это будут прочнейшие, лучшие в мире подковы, сударь Санги, клянусь крысиным окороком!
       Потом молодые люди разошлись кто куда, по домам, где их ждали счастливые родственники, пировать и праздновать, с тем, чтобы на следующий день устроить уже настоящую праздничную пьянку среди "своих", вчерашних противников, а ныне самых близких друзей... Трое суток отдыха им было положено, до того как отправиться воевать, во искупление, так сказать... Но потомственный трезвенник Лароги Веселый, маркиз Короны, так ни разу и не захмелев, попрощался со всеми в конце второго дня: дела, судари! Обнимемся -- и мне пора!
       Приграничные поселения вновь подняли мя?теж, и впору было возвращаться, лично все улаживать, огнем, мечом и отеческой справедливостью для обеих воюющих сторон...
       В столицу маркиз уезжал с бородкой, с длинными усами, а вернулся безусый и безбородый, с щетинкой волос на стриженой голове...
       Хоггроги Солнышко провел ладонью по квадратному подбородку... скрипит уже, пора звать брадобрея... Эх, с бородою-то попроще, не так хлопотно, да вот только маркизе Тури он больше нравится чисто выбритым... И матушке тоже. Тут они обе одного мнения придерживаются... что само по себе совпадение изрядное.
       -- Брадобрея мне! И живо, чтобы сразу взялся, как только господин художник закончит!..
      
       Г Л А В А 5
      
       Была в жизни маркиза Хоггроги Солнышко тайна, которую он свято хранил, которую он тихо берег, будучи не в силах ни забыть ее, ни расстаться с нею... Одним словом, в сердце женатого человека Хоггроги жило две любви...
       -- Ваша светлость...
       -- Да, Рокари, доброе утро, докладывай. Как я понимаю, с вестями? Началось? -- Хоггроги принял своего сенешаля запросто, в малой столовой комнате, не вставая. -- Садись, присаживайся, Кари, со мной позавтракаешь, по-домашнему, без этикета, моя пресветлая маркиза с самого вечера чувствует себя неважно, пусть поспит как следует. Парень-то -- уже вовсю шевелится в чреве! Такой бойкий!..
       -- Поздравляю, ваша светлость. -- Рокари Бегга плотоядно пошевелил над столом свежевымытыми пальцами, выбирая, с чего бы начать, с маринованных ящерок или сразу с горячего.
       -- Рано еще поздравлять. Кушай, сегодня у меня только яичница на завтрак, но зато ее много. Эй, Нута, обеспечь сенешаля, добавь хлеба, ветчинки не жалей, проголодался он, издали скакавши. Так что там, набег?
       -- Так точно, ваша светлость, набег! И преизрядный! Я только что с западной заграды. Суроги перешли реку. Пешие, конные, движутся ходко, скрытно. Общей численностью до десяти тысяч воинов. Марони Горто решил на месте дожидаться подмоги... хотя я предлагал...
       -- Ого! Где они столько набрали?
       -- Соседи, видимо, подключились в помощь, рассчитывают, что поживы на всех хватит. Их цель -- городок Старые Броды. А ведет их Амира Нату...
       Сердце Хоггроги с такой силой ударилось о грудную клетку, что боль от удара растеклась по всему телу, прихлынула в виски.
       -- ...родная дочь того самого Кор.. кро... Крориго Нату, что еще при вашем батюшке приезжал, якобы замиряться.
       -- Да, я помню.
       -- Все-таки не понимаю я, как эти варвары позволяют бабам соваться в мужские дела? Чуть ли не вровень себе их держат! А, ваша светлость?
       -- Угу. Но ты не отвлекайся, докладывай по порядку.
       -- Виноват. Значит, пришли они со стороны высокого перевала, потом реку вброд, переправлялись весь световой день. Мы их считали с трех позиций, с каждой независимо, все сошлось. Кроме того, наши лазутчики...
       Хоггроги вспоминал. Это случилось ровно четырнадцать лет тому назад. Стояло такое же лето, жаркое, пыльное, с малыми дождями. Пограничная река Змея обмелела настолько, что приходилось выставлять к юго-западным рубежам утроенные, учетверенные пограничные отряды, однако и этого сплошь и рядом оказывалось недостаточно: варвары во всю звериную мощь перли сквозь заграды, подчистую разрушая и грабя на своем пути. По сложившемуся за многие столетия обычаю, Ведди Малый, верный заветам предков своих, воевал так: сначала следует разгромить вторженцев, поубивав их как можно больше, и далее, на плечах неприятеля ворваться на их территорию, сжигать и разрушать кочевья, стойбища, городища... У сурогов, к примеру, были уже свои города. Ну, те еще города... Маленькие, грязные, неудобные, как правило, с домами из дерева и глины -- варварские, одним словом, но -- не стойбища уже, да и не деревни. Ведди ровнял с землей все, что располагалось в пределах двух дней конного пути от границы, а потом возвращался домой. Немногочисленных пленных сразу же после похода продавали в рабство, за море, небогатые трофеи сбывались туда же -- купеческие флотилии по условленным датам собирались и ждали в заливе Бери Бо...
       Однажды, именно в то лето, Хоггроги спросил отца:
       -- Отец, а не проще ли не отступать каждый раз в свои земли, возвращая захваченные варварам, но объявить своими, поставить гарнизоны по новым рубежам? Чтобы вся эта нечисть больше нам не досаждала?
       Ведди Малый, по обыкновению, присел к рабочему своему столу и поразмыслил несуетно, прежде чем ответить так, чтобы сын понял и принял ответ.
       -- А людей где взять? Этих, сурогов тех же, в наши обычаи не обратить, они по своим тысячи лет живут, даже богам чуть иначе молятся. Наши же люди, купцы, горожане, крестьяне отказываются туда селиться, ибо почва там ближе к пастбищной, а не к пахотной, как у нас, к тому же весь уклад жизни им пришлось бы менять. Подойди сюда, я малую карту разверну. Гляди, видишь, где они и где мы? И это бы преодолимо, пастбища можно распахать, но в Империи люди любят селиться там, в сердцевине, где безопасно, в то время как наши края малолюдны... Кем заселять? Своих выдирать из насиженных мест? Тогда кто у нас будет жить и работать? А там -- кто согласится землю обывать, на краю страны, в вечной тревоге? Суроги ведь очень воинственны и предельно беспощадны. Ладно, согласились, перебрались, обживаются. Кто будет их защищать от прежних владельцев, для которых утраченная земля -- родная, кровью предков политая?.. Они и так звери, хуже тургунов, а за свое кровное -- вчетверо лютее будут. Я же не могу приставить охрану к каждому пахарю да кузнецу! И новые кордоны мановением руки не перекрыть, не обезопасить от внезапностей, для этого нужны долгие годы, плодовитые подданные, большие деньги и немалые силы. Время у нас есть, но все остальное на строгом счету. Это я не к тому, что мы бедны и неимущи -- наша казна уже десять сотен лет дна не обнажала, или что мы перед кем-то слабы...
       -- Как это -- малолюдны? У нас вон сколько городов! И деревень...
       -- Напрасно ты отца перебиваешь. Помнишь, когда я возил тебя в Океанию, ну, когда государыня тебя "Солнышком" пожаловала, ты все поражался на тамошнее многолюдье?
       -- Помню. Так - то ведь столица.
       -- Да. Но и столицы, видишь ли, редко становятся столицами ни с того, ни с сего. Одним словом, у нас у самих земли пусты лежат, куда нам чужие девать? Я уж не говорю о том, что по своей принадлежности суроги числятся как бы подданными королевства Бо Ин. Да, они по сути никому не подчиняются, ни своему королю, ни нашему императору, да продлят боги дни его!.. Но по бумаге, по древнему уложению, по карте, земли сурогов -- соседнее королевство. Одно дело, когда я, наказывая преступников по законам войны, прошелся по их землям, не объявляя своими: за это мне тамошний король может быть еще и спасибо скажет, что смутьянов приструнил. Совсем другое -- когда и если я попытаюсь их оттягать в свою пользу, то есть в пользу Империи. Тогда -- большая война, долгая и всем невыгодная, в которую непредвиденно, не по своей воле, а по радению своих недалеких подданных, то есть -- нас с тобой, Хоггроги, Его Величество будет вовлечен... А у Империи и так врагов выше головы, по всем границам полыхает...
       -- Но ты сам рассказывал, что Империя постоянно раздвигает свои границы за счет соседей...
       -- Говорил, да. Но -- только туда она их раздвигает, только там, где это возможно и целесообразно. В остальных местах -- защищает ранее накопленное. У нас же, на сегодняшний день -- дайте боги свои сберечь! Мы... это... тоже мало-помалу расширяемся, но -- спешить нам всем некуда, вечность впереди большая. Поди переоденься и -- в тронный зал. Я сегодня буду принимать нечто вроде посольства от сурогов, которое возглавляет никто иной, как великий их вождь Крориго Нату. Славный воитель, однако, вдруг приехал мириться. Хорошо бы сие, но я ему не верю. Любопытно посмотреть?
       -- Да, отец!
       -- Вот, как трубы грянут, сразу поспеши. На прямые вопросы к тебе -- буде воспоследуют -- отвечай, но осмотрительно, сам же лучше помалкивай. Мы поняли друг друга?
       -- Да, отец! -- Последние слова шестнадцатилетний Хоггроги выкрикнул уже на бегу, без должного почтения, но Ведди Малый, в отличие от своего отца, Лароги Веселого, всегда был малочувствителен к мелким нарушениям внутрисемейного этикета.
       Ведди Малый встречал гостей-сурогов стоя, в четырех шагах от своего парадного кресла, которое челядь и домашние между собою именовали троном. С одной стороны, такое поведение маркиза должно было означать почет для высоких гостей, а с другой... Смертельных врагов тоже си?дя не встречают -- это и по имперским обычаям так, и по сурожеским... Понимайте как знаете, дорогие гости, и ведите себя соответственно. Можете даже вообразить себе, что маркиза Короны очень легко обвести вокруг пальца, маркиз Ведди Малый совсем не против производить такое впечатление.
       Однако знаменитый сурожеский вождь Крориго Нату слишком хорошо знал, с кем имеет дело, и не поддался искушению хитрости. Нет и нет, у вождя множества племен, грозного Крориго Нату, совсем иные заботы и намерения, важные заботы... С этими проклятыми имперцами нет ни сладу, ни хоть сколько-нибудь спокойной жизни: их местные повелители, пресловутые маркизы Короны, только и знают, что по каждой придирке резать, жечь и разрушать, и движутся, движутся, движутся, подобно ползучим пустыням, все только на юг, на исконные земли сурогов, дарсов, миронов... век за веком, медленно и неумолимо... Тяжела рука у маркизов. За два последних столетия обширные угодья в сто долгих локтей шириною и в пятьдесят глубиною оказались отторгнуты... Кому жаловаться? Бо Инскому Королю??? Хо-хо... Это зна?чит -- признать его полное и настоящее владычество и еще горшего кровососа на спину посадить... Самим биться, отвоевывать у имперских исконные владения? Так они и бьются... Но в тылу -- вместо единого кулака -- глупость, зависть, жадность и всеобщий раздрай...
       -- ...От чистого сердца! Так сказать -- воины воинам.
       -- Да, -- с искреннею важностью ответствовал Ведди Малый. -- Это хорошие клинки, добрые луки. Надеюсь, сегодня же, после пира в вашу честь, мы сумеем отдариться не худшими игрушечками. Но... Уважаемый князь Нату... вы не представили меня вот этой юной сударыне, что прячется за вашей спиной... и которая делает это без особой робости?..
       -- Это моя дочь Амира. У меня кроме нее три сына... оставшиеся в живых... и две дочери, но эта -- моя истинная плоть и кровь, моя любимица. Вот, взял с собой, мир посмотреть, себя показать... Пятнадцатый год ей, не успел оглянуться -- невеста выросла!
       Намек был более чем прозрачен, даже Хоггроги все понял и густо покраснел. Марони Горто, сенешаль отца, ухмыльнулся в бороду, но так ловко, что хоть лицом к лицу с ним встань -- не доказать ухмылку. А Ведди Малый -- напротив, оказался таким простодушным, что ничего и не заметил. Более того, тут же предложил Хоггроги прогуляться вместе с юною княжной по окрестностям, показать ей достопримечательности замка.
       -- Только в подвалы не спускайтесь, не то опять к нафам на обед попадете.
       Крориго Нату вытаращил глаза в ответ на эти слова, не к нему обращенные, и переспросил:
       -- Опять? А что значит -- опять? У вас в под?земельях замка...
       -- Нет, князь, вовсе не то, что вы думаете. Просто лет пять тому назад... или четыре... Мой отпрыск отыскал в далеком подвале какого-то безумного нафа и решил его самостоятельно вскрыть, чтобы узнать, как нафы устроены, где у них сердце, печень... душа...
       Крориго Нату почти до самой груди отворил бородатый рот и захохотал, лицом и всем туловищем показывая, что понял шутку и оценил ее.
       -- Ну и как, нашел? А? О-хо-хо... Ну, удалец! Весь в отца! Нашел сердце у нафа? А, юноша?
       Хоггроги, еще больше покрасневший, неопределенно мотнул головой и вздохнул, Ведди Малый ответил за него:
       -- Нет, так и осталось загадкой. Побрезговали мы в той слизи ковыряться, которая от на?фа натекла... Ну что, ваши юные сиятельства? Вы еще здесь? Ступайте, у нас тут разговоров до самого обеда. Идите, идите... Вы не против, князь?
       -- Нисколько. Я был бы против этого, только усомнившись в благородстве маркизов Короны, но до этого, хвала богам, покамест, очень далеко. Однако я хотел бы... э-э... пусть Амиру сопровождают обе ее подружки?.. Они также из рода вождей и своим присутствием не запятнают...
       -- Пусть сопровождают, конечно же, а мы продолжим.
       Взрослые остались в тронном зале, сидя уже, без церемоний, обсуждать непростые междусоседские вопросы, а Хоггроги и Амира охотно отправились гулять по окрестностям, как это и было им велено. Ведди Малый успел шепнуть сенешалю, тот дворецкому -- двое пажей отделились от толпы придворных и составили его юному сиятельству крохотную, но равноценную свиту. Хоггроги и Амира двигались впереди, остальные четверо чуть сзади.
       Юность -- это юность, в какие обычаи и одежды ее ни обряжай: получаса не прошло, как натянутая и осторожная тишина в обеих половинках свиты сменилась смехом, звонкими голосами, юноши растопыривали локти, как бы ненароком касаясь ими девичьих локотков, без нужды клацали в ножнах узкими парадными, в золотых насечках, мечами, девушки расчетливо краснели, хлопали ресницами, розовыми пальчиками теребили самоцветы на рукоятях изящных поясных кинжалов...
       Тем не менее, две маленькие ватажки молодых людей умели блюсти сословные обычаи и делали это непринужденно: княжна и юный маркиз шли и общались отдельно, а их смешанная свита -- отдельно.
       -- А у тебя есть зверинец?
       -- Зверинец? -- Хоггроги недоуменно переспросил, но тотчас сам догадался, что имеет в виду Амира. -- Нет, конечно же нет. Мой отец... и мой дед, и все предки считают... считали... Одним словом, на зверей можно охотиться, воевать с ними, а лишать их свободы -- нельзя, грех.
       -- А людей, стало быть, можно лишать свободы? Людей, Хогги? У вас же есть темницы? И в рабство людей продаете?
       -- При чем здесь темницы? Человек ведь не зверь: надо сначала разобрать его вину, выяснить ее, а потом уже казнить. Для того и узилище, чтобы ошибок не наделать поспешными решениями. Не виноват -- отпусти. Звери же -- в чем виноваты? А рабство... Это не совсем то, что зверинец.
       -- Как это -- не совсем то?
       -- Ну, не знаю я, не задумывался. А у вас, у сурогов, что, рабов нет?
       -- Есть. Но у нас и зверинцы есть. Там и го?рули, и волки, и рапторы... Одно время отец даже цуцыря держал. Но я тогда маленькая была, ничего не помню, только по рассказам. Рапторы летом живут, а к зиме дохнут, как их не согревай...
       -- Цуцыря?
       -- Да. Но тот однажды проломил ограду -- видимо, заклинания ослабли -- и сбежал. И еще пятерых стражников убил, а одного из них сожрал. Сбежал -- и не поймали. А почему ты все время: отец, отец... дед... прадед...
       Хоггроги опять удивился вопросу.
       -- Как это?.. Что ты имеешь в виду, поясни?
       -- Ну, чуть что: "Отец так сказал, у предков так принято... с деда началось..." Ты что, сам не можешь думать и действовать, без оглядки на предков?
       Хоггроги раскрыл было рот, но вспомнил, как в таких случаях ведет себя Ведди Малый и поразмыслил, прежде чем ответить.
       -- Могу. Но не хочу.
       -- Понятно.
       Хоггроги повернул голову, слегка ее наклонив, и заглянул прямо в синие глаза своей спутницы.
       -- Что тебе понятно? Ты сама -- умеешь, можешь, хочешь поступать вопреки предкам, поперек воли отца и матери?
       -- Мама умерла два года назад, во время родов. Да, представь себе, могу и умею. Иногда -- хочу. А у тебя конопушки.
       Хоггроги потер нос и щеки.
       -- Матушка уверяет, что лет через пятьдесят сойдут. Они -- что, плохие?
       -- М-м... У сурогов я такие редко видела, только у пленных чужаков. Но тебе идут. А правду говорят, что у меня косы слишком тонкие?
       -- Тонкие? По-моему, у тебя замечательные косы, а если их расплести, да собрать в одну -- так и вообще...
       -- Что -- вообще?
       -- Ну, станут толще... в девять раз. И они у тебя невероятно черные!
       -- Они -- что, плохие? -- Амира совершенно явственным образом передразнила юного маркиза и засмеялась. Голосок ее был чист и ярок, а глаза у нее такие ясные...
       -- Нет! Очень... хорошие, красивые.
       -- Тогда знай, что если все их сплести в одну, то станет она толще не в девять раз, а в три.
       -- Почему? -- поторопился спросить Хоггроги, но спохватился и стал не красным, а багровым от стыда. -- А, знаю, знаю, точно! Мне жрецы рассказывали про это правило, да я забыл. Но все равно, они и такие -- очень красивые... Вот, смотри: мы на самом высоком месте в округе. У вас, наверное, тоже донжон высокий?
       Хоггроги и Амира взошли на верхнюю площадку башни замка и теперь стояли, держась за деревянные поручни, озирали окрестности. Девушки из свиты Амиры испуганно хихикали позади, но сама Амира не выказывала ни малейших признаков страха.
       -- Локтей в сто пять?
       -- Сто двенадцать, если точнее. У меня с прошлого года свой замок, отсюда неподалеку, там донжон гораздо ниже этого: он от макушки до земли -- восемьдесят пять локтей. Тоже неплохо. Но я здесь предпочитаю жить... А должен там.
       -- Нет, у нас дома ничего подобного нет, мы не любим высоких строений. Скажи своим друзьям, чтобы они умерили молодецкую прыть и не были столь назойливы в знаках внимания, оказываемых моим спутницам.
       Бедный Хоггроги, воодушевленный амурными успехами молодых пажей, за которыми он искоса наблюдал, только-только собирался придвинуться поближе к Амире, чтобы... уберечь ее от боязни высоты... или, там, загородить от ветра... Ох... Она прекрасна!
       -- Рокари! Ты же будущий рыцарь, а ведешь себя развязно!
       -- Виноват, ваше сиятельство.
       -- И тебя касается, Мауни. Боги дали мужчинам силу, чтобы защищать слабых, а не обижать их.
       -- Виноват, ваше сиятельство!
       -- Ах, ах, ах... Как прелестно! Вы слышите, дамы? Это мы -- слабые, а они сильные. Они созданы, чтобы нас защищать... от самих себя и других лютых зверей... Как вам нравится ощущать бессилие в присутствии этих... юных сударей? -- Амира обращалась к своим подругам, но глядела в упор на Хоггроги.
       Это уже было похоже на вызов к схватке, и Хоггроги мгновенно успокоился, как бы обрел твердую почву под ногами. Он легко выдержал взгляд ярко-синих глаз и, не обращая внимания на мучительный и сладкий трепет в сердце, твердо сказал:
       -- Слабость -- не есть бессилие, сила -- не есть бесчестие. Мужчины -- сильнее, женщины -- красивее, такова жизнь и природа вещей. Вот.
       Амира поискала у себя на языке колючку побольнее, но заглянула в серые глаза (для этого ей приходилось постоянно задирать голову, а ведь она отнюдь не малоросла, даже слишком высока для девушки...) этому сиятельству, юноше, почти мальчику и... смутилась, и покраснела, как до этого краснел Хоггроги. Боги! Неужели она, она, сиятельная Амира Нату, вот так вот, как в имперских романах описано, с первого взгляда... во врага...
       -- Мы... Мы могли бы попытаться подтвердить свои слова делами, сударь Солнышко, на ристалище сравнить длину ваших и наших мечей...
       -- О, нет...
       -- ...Но я не захватила с собою меча, предвидя, что у меня будут могучие защитники, оберегающие всех слабых и бессильных.
       -- Гм. Даже если бы у тебя и был меч, я бы не стал с тобою драться, ибо одинаково вредны были бы наши с тобою победы и поражения. Для нас и для вас вредны.
       -- Ах, так?
       -- Да.
       Амира стояла теперь спиною к пропасти, безмятежно опираясь лопатками на узкие деревянные ограды-поперечины, и у бедного Хоггроги словно кусок льда застрял в пылающей груди, так ему хотелось схватить прекрасную деву, поднять ее на руки и прижать к себе, спасти, унося прочь, подальше от жадной и жестокой бездны... Была она одета почти на имперский манер, но не так, как это подобает знатным юным девам, а, скорее, по-пажески, однако же -- с непременными женскими рюшечками: высокие рыжеватые кожаные сапоги до колен, но на каблучках, в них сбегали неглубоко того же цвета широкие кожаные штаны, только расшитые по бокам не галунами, а серебряными узорными строчками. В паху и далее, на заду и по бедрам, штаны укреплены без ухищрений, прочными грубыми ящерными кожами, леями, или, как их еще называли в уделе, "наседлами", зато ее талию облегал роскошный, с избытком расшитый каменьями и жемчугами пояс, под который бережно заправлена батистовая белая рубашка с пышными женскими кружевами, поверх рубашки надет черный с серебром камзол, на голове угольно-черная, под стать косам, шапочка с белым перышком от редчайшего в южных краях зубатого птера кокра. Ах, она была более чем прелестна. И ноги... Обычно скрытые у женщин длинными юбками, эти на всю длину угадывались под сапогами и широкими кожаными штанами, во всей их стройности... и, вероятно, белизне, если судить по нежности цвета ее рук и лица... И грудь... она небольшая, но ее почти видно под тонким батистом...
       -- Ваши взоры меня смущают, сударь маркиз!
       -- Прошу прощения! Я просто испугался вдруг, что ты... что вы... что ты упадешь, туда, за перила. Позволь предложить тебе руку, и пойдем дальше.
       -- Идем. Боги, ну и лапища у тебя!
       На вечер уже намечен пир, но до него еще очень далеко, так далеко, что времени хватило на все вкусное и любопытное: молодые люди осмотрели парк, личную конюшню Хоггроги, оружейные комнаты, полакомились вволю вишневым вареньем, которые вызвало искренний восторг у простодушных сурожеских дев, пометали швыряльные ножи в покоях у Хоггроги...
       -- Вот ножи, вот мишени, располагайтесь, выбирайте. Скоро эту часть замка будут перестраивать и переделывать, но сейчас -- все здесь как и было, пока я не переселился... Можно сказать -- последние денечки прежней жизни.
       Швыряли -- на пробу, без счета -- все юноши и девушки, но соревноваться вышли друг против друга предводители, как это и положено: за имперцев его сиятельство маркиз Хоггроги Солнышко, за сурогов -- ее сиятельство княжна Амира Нату.
       Амира швыряла ножи удивительно точно, с любой руки, с обеих рук, но ее броскам не хватало, конечно же, силы: небрежно защищенного человека таким ударом можно сразить, а крупного, покрытого плотной шкурой зверя -- нет.
       -- Ах, если бы у меня с собой был мой любимый лук... и перчатки... Я бы тебе, любезный Солнышко, показала, как надо стрелять! Я бы тебе отомстила за свое поражение, и с лихвой!
       -- Но Амира... Ты поразила ножами все обозначенные цели и сделала это... ну... можно сказать -- ничем не хуже меня. Один раз ты просто сморгнула не вовремя, так что справедливым будет признать ничью...
       -- Я не признаю ничьих. Ты победил и сделал это по праву... сильного... -- Девушка попыталась присесть в изящном поклоне, вдруг расхохоталась и запрыгала на одной ножке, совершенно не обращая внимания на то, что серебряная шпора на ее сапожке оставляет царапины на древнем дубовом паркете. -- Ах, если бы я победила -- я бы потребовала выкуп за победу: вазочку с вишневым вареньем... А почему у тебя такое зловещее прозвище -- Солнышко?
       -- Эй! Нуса, ты где, соня? Варенья сюда! Шесть ваз!.. Сейчас принесут. Почему это -- зловещее?
       -- Ну, а какое же?
       Хоггроги задумался.
       -- Нет, я так не считаю. Если бы Солнце -- тогда да. А солнышко -- это просто природное явление, которое не сжигает, не иссушает, не ослепляет, но светит и греет. И я уверен... мне все до единого жрецы одинаково объясняли, что Солнце -- да, действительно враг нашей Матушке-Земле, но никак не солнышко! Мне это прозвище сама государыня пожаловала, и я им горжусь. Наша государыня-императрица.
       -- Да, я понимаю, о ком ты. Ладно, может быть и не зловещее, -- легко согласилась Амира, -- я, если честно, не сильна во всех этих поповских ученостях. Но вареньем полакомлюсь с преогромным удовольствием. У нас такого не умеют делать...
       Сколько раз... сколько десятков, даже сотен раз вспоминал этот день Хоггроги!.. Вспоминал во всех подробностях, сцену за сценой, мгновение за мгновением... Ничто не могло омрачить ему безумное хмельное счастье того летнего дня, ни внезапный дождь, очень, очень уж невовремя загнавший их из сада в замок, ни сотни любопытных глаз и ушей со всех сторон... Матушка то и дело, под самыми разными предлогами, осчастливливала их своим присутствием... Грех сердиться на матушку, он и не сердился, но при ней всегда это гомонящее и причитающее стадо, ее свита...
       Они и на пиру сидели бок о бок, жаль только, что пир был вежливым, обрядным, а не настоящим, когда всем весело и разгульно и никому нет до тебя никакого дела... кроме горстки верных, приставленных к тебе слуг... умеющих молчать и не видеть...
       Их отцы не договорились ни о чем, просто прилюдно, вслух, порадовались знакомству -- и все.
       Хоггроги стоял в углу "тронного" зала, полуспрятанный за толстенной каменной колонной и смотрел на церемонию прощания. И вот уже в самом конце, на выходе, Амира чуть приотстала от своих и состроила в воздухе взмах обеими ладошками, улыбнулась -- Хоггроги почудилось, что грустна ее улыбка -- и убежала. От ее взмаха кусочек пространства затрепетал и поплыл, поплыл? в сторону Хоггроги... остановился на уровне его глаз и воплотился в цветок! Хоггроги неплохо знал растения, произрастающие в их краях: нет, этот цветок ему незнаком. Нежно-фиолетовый, на тончайшем стебельке, пять лепестков... Таких цветов не бывает... Это -- ему! От нее! Пальцам немного щекотно... Это она! Он даже пахнет!
       -- Неплохо сделано.
       Хоггроги вздрогнул и обернулся: да, отец умел исчезать незаметно и появляться внезапно!
       -- У меня... он...
       -- Я видел. Красиво, ароматно, да только таких цветов не бывает. Сия девчонка вся в папу: умеет колдовать, умеет обаять. Если ты убережешь его от влаги и тьмы, он сохранится дольше, может быть, до завтра продержится... Поеду, провожу их немного.
       -- А...
       -- А ты останешься в Гнезде, за старшего.
       Ведди Малый развернулся и ушел... На этот раз с обычным шумом, сотканным из мощных вдохов и выдохов, шуршания одежды, позвякивания разнообразного смертоносного металла, грузного стука сапог, шелеста челядинских шепотков. Ушел и не заметил, что сын его остался весь во власти колдовства, и не того невинного, которое породил неземной красоты дар-цветок, но во власти иного, самого сильного, самого лютого колдовства, самого пагубного и прелест?ного для человека, из всех существующих в подлунном мире. А может, и заметил, но не захотел придавать этому значения...
      
       * * *
      
       -- Доклад твой принял. Поручаю тебе охрану Гнезда и окрестностей, сразу же после завтрака и приступай. Или тебе еще поспать надо? Хочешь -- поспи.
       Но молодой сенешаль много лет провел возле своего повелителя, был он ему и пажом и оруженосцем, и другом, и советчиком, и громоотводом... Добротой повелителя надо пользоваться в меру, в очень скромную меру.
       -- Нет, ваша светлость, какой тут сон к полудню? Дел -- до ночи не управиться. Вот ветчины ломтешник я бы еще навернул, вкусная!
       -- Конечно, этого добра у нас вволю, хвала нашей Нусе, до самой осени хватит. Нуса, еще нам с рыцарем ветчинки. Лери! Керси! Оги! Полный сбор войскам!.. Все, Рокари. Завтракай, перенимай дела, а я пойду, проведаю Тури, да переоденусь...
       Войско маркиза выступило из ворот замка в поход, как это и положено: впереди маркиз, а за ним уже трубачи, знаменосцы, телохранители, герольды, пажи, полковники, тысячники... Вся же армия ждала его в поле перед замком, постепенно разматываясь, вослед маркизу, в ровные стройные колонны.
       Но, пройдя таким образом три или четыре долгих локтя, войско перестроилось на военный лад, впустило в центр главнокомандующего, окру?жив его надежной защитой и людьми, умеющими быстро понимать приказы, способными быстро претворять их в жизнь, выпустило во все стороны щупальца дозоров... Объявив полный сбор, Хоггроги взял с собою только четыре полка, другие же, оставаясь в тылу, всегда должны помнить и знать: самое важное в службе -- полная боевая готовность. На этот раз все были расторопны и толковы, любой полк выбирай без колебаний, а бывало ведь и так, изредка, правда, что за лень и глупость воины маркиза платили головой, тут же, прямо перед строем: простые ратники, десятские, сотники... Случалось и повыше их соколам спознаться с войсковым палачом, ибо маркизы не любили шутить и прощать в военное время... а мирного почти и не ведали...
       К Старым Бродам полки подоспели вовремя, втянулись в северные городские ворота тихим дымком: войсковая разведка загодя обеспечила сохранность тайных передвижений, были выслежены, сняты с точек обзора и казнены четверо лазутчиков-сурогов, похоже, что все четверо, других не было, если не соврали перед смертью.
       Городок оказался битком набит ратниками, но сурожеским отрядам, вскорости после этого подступившим вплотную к городским стенам с юга, этого было не видно.
       Все всё знали по обеим сторонам войны, всем всё было ясно с самого начала и далеко наперед: суроги не будут присылать переговорщиков к городским властям, не будут запугивать или вымогать выкуп, а когда захватят город -- о пощаде их можно не просить, все равно не дадут: кто сам спасется, в надежных укрытиях, или быстрым бегом, тому повезло, остальные -- пожалуйте в мир богов. И сами суроги не надеялись, что городские ворота перед ними распахнутся, знали они также, что далеко не всем из них суждено полакомиться плодами грядущей победы... Если она вообще их ждет: защита в городе сильная, там засел тройной заградительный отряд, это помимо городской стражи...
       Суроги без долгих предисловий ринулись на штурм с трех сторон (с четвертой река мешала), и отхлынули, отбитые, оставив под невысокими стенами города несколько десятков мертвецов и тяжелораненых. Раненых неплохо бы выручить, вытащить с поля боя, а кого и вылечить... Да не расчет: в дневное время все подходы к стенам как на ладони, выручающих поляжет под стрелами и камнями больше, чем выручаемых, а пока дождешься покрова ночи, жара и всевозможные падальщики свое дело сделают, и некого будет спасать. Но убитые и раненые отнюдь не напрасно положили свои животы: суроги умеют воевать, они хорошо войну понимают. Покуда простые воины бились под стенами и на стенах, начальники, во главе с юной и жестокой Амирой Нату, пристально и тщательно следили за штурмом, впитывая внимательными умами каждую мелочь, каждое движение нападающих и защитников. Это только на первый взгляд наука нехитрая: подбежал -- стреляй, руби, коли, залезай, сбрасывай... Ворвался -- грабь, ты победил! Для простецов, для обычных воинов, штурмовых стреляльщиков и рубильцев, так оно и есть. А у предводителей куда большая ответственность перед людьми и богами, они должны четко знать: сколько защитников в городе, как они вооружены, какова у них манера боя, ибо у каждого предводителя она разная... Первый штурм отбит, так на то он и пробный: второй раз с учетом прежнего опыта двинутся, прежних ошибок уже не делая... Сенешаль Марони Горто возглавлял защитников города, ожидая, пока примчатся на подмогу войска маркиза, но он же и ныне продолжил защищать, теми же самыми силами, бережно и отчаянно, словно и не затаилась в стенах города двенадцатитысячная армия маркиза, ибо таков был план молодого повелителя... Но она -- есть, армия-то, воины ее тихо, очень тихо и скромно сидят в засаде, ждут удобного случая... Хм... А неплохой план, кстати говоря... Вся штука в том, чтобы точно знать -- удалось ли полкам повелителя по-настоящему скрытно войти в город? Если да -- будет весело для своих и поучительно для сурогов. Если же нет -- кто еще кого перехитрит: раскинут костры в ночи, дабы отдохнуть перед завтрашним штурмом, глядь на рассвете -- а они уже снялись всем табором и бегут к границам, зело поспешая... Но если военная хитрость маркиза удалась, то ночью все решится совсем не так, как этого бы хотели суроги... Именно этой ночью, не откладывая на следующую, ибо в любом случае, не позже послезавтрашнего дня суроги покинут позиции и переметнутся в другие места, резонно опасаясь, что подмога к имперским все-таки придет, как всегда она приходит. Но так уж вышло, что люди маркиза далеко загодя учуяли предстоящий набег, не меньше чем на двое суток упредив замыслы врага. А если у знающего и умелого воителя есть двое суток в запасе -- это больше чем половина победы, умей только ими грамотно распорядиться...
       И пришла решающая ночь. Опытный и хитрый Марони Горто весь день время от времени появлялся на стенах города, в одном месте, в другом... Не напоказ, не назойливо, а напротив -- очень чисто и естественно все делал, дабы у наблюдательных сурогов родилась догадка и понимание: отчаянный вояка, хорошо им известный полководец Марон Борода собирается сделать этой ночью вылазку в стан сурогов, чтобы посеять там хаос и панику, чтобы вырезать, вырубить, выкосить в как можно большем количестве беспечно спящих сурогов и тем самым хотя бы частично подравнять силы воюющих сторон... Да, да, да, очень хорошо, очень вовремя и правильно. Пусть имперцы выходят из города во тьму ночную, пусть приблизятся, горя нетерпением и яростью, к шатрам и кострам беззаботных и безалаберных сурогов... Якобы спящих... Главное -- подпустить их поближе, чтобы ни один не успел добежать к спасительным стенам города... А там уже и защищать стены будет некому...
       -- Вести себя тупо! Ничего не замечать, тревоги не поднимать, в атаку -- только по моей команде. Все помнят свое место и обязанности? Ну? По очереди!
       -- Да.
       -- Да.
       -- Да, госпожа.
       -- Помним.
       -- Да.
       -- Вы -- вожди. Как вы себя поведете, так и люди ваши повторят. Наша задача -- перебить всех вышедших, а к утру взять город. Что можно -- истребим, потом с добычей уходим к границам. Будет погоня -- встретим ее уже там, за нашими укреплениями. Итак, повторяю сейчас, потому что потом объяснять будет некогда: подпускаем... По моей команде "просыпаемся" и атакуем. Перебили всех -- сразу же штурм. Ворвались -- все знают, куда бежать и что делать. Каждому из вас "на кормление" выделен свой участок города, каждый держите своих людей подальше от чужого куска, лишняя кровь нам ни к чему. По звону колокола на ратуше веселье прекращается, и мы немедленно уходим. Вечером ли, днем ли -- зазвенело -- собрались в отряды и уходим. Сотый и последний раз спрашиваю: всем все понятно?
       -- Да... да... да... да... да.
       Все как обычно: совет вождей, обязательная напутственная речь старшего в походе вождя вождей -- сегодня это Амира Нату, дочь покойного Крориго Нату, жестокая, отважная и умелая, несмотря на юность ее... И раз, и два повторяет она всем известные, сто раз обговоренные вещи, но -- это как обязательная молитва богам: пропусти молитву перед важным делом и душа наполнится неуверенностью и смятением...
       Суроги все рассчитали хорошо и верно, кроме одного: не скудные силы защитников города, а войска маркиза в полном составе, пользуясь преимуществами ночного времени, совершенно беспрепятственно подобрались к сурожеским шатрам, поэтому, когда суроги вскинулись от притворного сна, в ярости бросились на противника, чтобы окружить его, чтобы уничтожить во мгновение ока, получилось наоборот: без малого четверть из них, вскочив, замертво улеглись обратно, ибо имперские лучники также были наготове и ждали команды, которая позволит им дать один, но убийственный залп и не задеть при этом своих...
       Марони Горто, подчиняясь прямому приказу Хоггроги, остался на городских стенах, в то время как сам маркиз ринулся в ночную сечу... Да, он чуял сильнейшее раздражение, бушующее в душе сенешаля своего отца, понимал, что с точки зрения главнокомандующего, Марони со своим обиженным бурчанием совершенно прав, а сам он поступает неправильно, опрометчиво, по-детски... Но... Не объяснять же ему, не орать же на всю округу, что господин главнокомандующий, его светлость маркиз Короны, рыцарь Хоггроги Солнышко, повелитель громадного удела, включающего в себя сотни сел и десятки городов, глава рода и... семейный человек... вот уже полтора десятилетия сгорает от преступной любви к посторонней женщине, представительнице вражеского племени, предводительнице вражеского войска... И он очень, очень хочет ее увидеть. А может быть и спасти...
       У сурожеских племен и их союзников был один главный и постоянный враг: имперцы, олицетворяемые в этих краях маркизами Короны. В свою очередь, у маркизов Короны не было недостатка во врагах по трем сторонам света из четырех, только на севере лежали безопасные внутренние границы, а на западе и востоке, и особенно туда, ближе к югу... Война для всех этих варваров, дикарей, кочевников, окружающих имперские земли, была смыслом жизни, самой сутью их существования... Со времен Тогги Рыжего, покорителя, не было в этих краях ничего, похожего на мирное бытие... Поэтому, неудивительно, что маркизы научились воевать с соседями, со всеми вместе и с каждым по отдельности, и делали это лучше любого из них.
       У телохранителей маркиза все их внимание было нацелено только на главное: вовремя уловить и не дать шальной стреле, случайному ножу попасть в повелителя, если надо -- подставить под выстрел собственную плоть, а лучше заранее увидеть и предотвратить... В рукопашной же драке самое разумное -- держаться от повелителя в локтях пяти-шести, чтобы ненароком под меч его не попасть. Но и Хоггроги не позволял себе с головой погружаться в пучину боя, он только "выправлял линию", там и сям закрывал бреши в строю, не давая вклиниваться в тыл ватагам обезумевших от ярости сурогов. Ярость -- вредная военная привычка: она может внушить страх неопытному противнику, заставить того дрогнуть, побежать, сломаться перед врагом... Но если противник опытен и умен, да еще и хладнокровен, то победа обязательно будет за ним, воином, сво?бодным от ярости, тут даже и спорить не о чем: встретит удар, спокойно выберет, куда нанести ответный -- в ощеренный ли, весь в пене, рот, в выпученные, налитые кровью, ничего не видящие глаза, в переполненное дурною отвагой сердце... и победит. Нечто подобное и с войсками происходит. Хоггроги то в одну руку меч перехватит, то в другую -- упражняясь в ударах и поворотах, поскольку в обычном бою, против людей, редко случается встретить по-настоящему сильного противника, и еще реже доводится обе руки на рукояти держать... Другое дело, против цуцырей или некоторых оборотней... С медведями, тургунами и драконами Хоггроги пока еще не доводилось схватываться... Против тургуна, говорят, и меча может не хватить, здоровый больно тургун-то, размерами и весом... Да н-на же ты! И ты!.. И еще!.. -- Хоггроги машет мечом, но все его взоры нацелены туда, вглубь, к большим шатрам, где по его расчетам должна быть она... Людям объявлен строжайший приказ: предводительницу взять живьем! Изловившим объявлена щедрейшая награда, люди преисполнены рвения, но любой здравомыслящий человек понимает цену этим приказам и обещаниям: в горячке ночного боя и не захотят, да зарубят, не успеют руку унять...
       Где-то близко... Не ее ли это шатер?.. Точно! Прямо из горящего шатра выскочили навстречу маркизу два великана -- почти пять локтей росту в каждом, тяжелые, неуклюжие, выращиваемые знаменитыми сурожескими колдунами не столько для боя, сколько для почета: служат они стражниками-охранителями при верховных вождях и главных жрецах, внушают ужас простецам. Движутся они медленно, размахиваются долго, бьют неточно, хотя, зачем точность при ударе такой тяжеленной секиры, как у того, что справа, или такого кошмарного шестопера, как у того, что слева... Хоггроги продвинул правый кулак под самую гарду меча, придержал нижнюю часть рукояти кистью левой руки -- вжик и вжик. Было два живых великана, остались четыре мертвые половинки...
       Окончательно рассвело. Опытные сотники и десятники распределили своих людей так, как оно и было им положено по предварительной разнарядке: черный и зеленый полки широкой цепью преследовали остатки убегающих варваров, белый и ящерный прочесывали поле боя, добивая раненых врагов, извлекая и складывая в общий дуван будущую добычу...
       Хоггроги сидел на голом каменном холме, в раскладном кресле, наблюдал молча... Унылая плоская равнина, низкие хвощи с папоротниками, жиденькая трава, неспособная удерживать под собою удушливую пыль... Сладковатая падальная вонь приползла, подобно невидимому туману, смешалась с ароматами росных трав и от этого общий запах становится таким добавочно тошнотворным, что... Запах войны, тут уж ничего не поделаешь. Розовое солнце оторвало, наконец, от горизонта полупрозрачное брюхо, ощерилось, вполне даже довольное увиденным... Подоспевшему сенешалю Марони Горто поблазнилось с трехдневного недосыпу: светило подмигивает своему человеческому тезке, благодарит его за обильные жертвоприношения...
       -- Марони, где предводительница?
       -- Ищут, ваша светлость, бредешок у нас густ нынче заправлен, не улетит и не уплывет... Живою или мертвою, а все равно, всенепременно... Э!.. Вон там! Ваша светлость, а не ее ли ведут?
       -- Ее. -- Хоггроги увидел Амиру и прижмурился на миг, сделал черты лица равнодушными и строгими. Главное -- голос бы не дрогнул... -- Убери кресло, вели застелить кошму, накрой нам завтрак, такой, чтобы без ножей... Охрану по кругу... в сто локтей.
       -- Слушаюсь, ваша светлость. Хорошо бы... насчет проводников выяснить и кто карты города им чертил...
       -- Да, Марони, я не забуду.
       Хоггроги знал, что Амира, в свои двадцать восемь лет, до сих пор не замужем, бездетна, и что это великая редкость для варварских племен, где привыкли жениться и выходить замуж очень рано. Впрочем, тридцать лет -- это все еще юность даже по строгим дикарским обычаям, только она уже не бывает столь счастливой и беззаботной, как в четырнадцать...
       -- Привет, Амира!
       -- Здравствуй, Солнышко. Видишь, опять мы встретились. Как семья, как здоровье?
       -- Не жалуюсь. Да, встретились... Жаль, что при таких...
       -- Дело военное, что поделаешь. Но зато предыдущие три раза мы не воевали, дорогой маркиз, а даже улыбались друг другу.
       "Предыдущие три раза"... Стало быть, она тоже считала эти разы, тоже помнит их и... быть может...
       -- Позавтракаем, Амира? Тебе вина, отвару?
       -- Признаться, я совсем не голодна. Отварчику налей. Что это ты слуг далече отослал? Может, восхотел на закуску развлечься с пленницей?
       -- Нет.
       -- А зря. Дома -- жена, в чистом поле -- добыча, да еще знатная... да еще и дева... -- Как ни сильна казалась на вид предводительница варваров княгиня Амира Нату, но при последних словах голос ее ощутимо задрожал, и словно бы наполнился влагою до самых краев...
       -- Нет. Ты же знаешь, Амира... -- внезапно Хоггроги сам задохнулся словами, не в силах издать ни одного связного звука...
       -- Что я должна знать? Что должна знать немытая дикарка, лишенная отца, братьев, соратников, свободы, чести, наконец...
       -- Честь при тебе, поражение на поле битвы не отнимает чести. -- Хоггроги наконец справился с прихлынувшими чувствами и сумел выдавить из себя правильные, но здесь, в этот миг -- совершенно пустые слова.
       -- Так что я должна знать, маркиз Хоггроги Солнышко?
       Хоггроги всхрапнул коротко, совсем по-отцовски, откашлялся басом и -- как в прорубь нырнул:
       -- Знаешь, что я тебя люблю. -- Сказал и даже глазами по сторонам не вильнул, плевать, слышала ли там охрана, не слышала...
       -- Что... что ты сказал... -- Юная княгиня подняла на Хоггроги растерянный взор... розовые губы ее полуоткрылись... Такой жемчужной белизны зубов Хоггроги больше не доводилось видеть ни разу в жизни, нигде, ни у кого...
       -- Вот, то и сказал, что ты слышала. Еще в первую нашу встречу, в первый миг, как я тебя увидел, у нас в гостях... Ты еще ни слова не произнесла, а я уже... Я знал заранее, что и голос твой будет отрадой моим ушам, и что ты умна, и что ты... воительница...
       Амира склонила голову и тихо заплакала.
       -- Хороша воительница... Да, и я помню первую нашу встречу. Это было давно, еще когда твой отец не убил моего отца... Счастливое время, детство. Я слышала -- ты женат?
       -- Да.
       -- Ждете ребенка?
       -- Гм. Да.
       -- Тогда зачем ты мне сейчас объясняешься в любви?
       Хоггроги растерялся: вопрос был более чем справедлив. Еще не поздно обдумать, поискать слова в своем сердце, чистые и горячие, убедительные, так чтобы они отозвались в ее сердце, чтобы она поняла, чтобы они оба...
       -- Ну, так. Чтобы ты знала.
       -- Я знаю это четырнадцать лет, Солнышко. Я только не знаю, чем ты меня околдовал??? Ведь вы же не колдуны в вашем роду! Ты правда меня любишь?
       -- Клянусь честью и жизнью.
       -- Тогда -- в чем дело, любимый мой? Ведь и я тебя люблю, наверное, больше, чем отца, больше, чем себя! Я помню каждый твой взгляд, каждое твое движение, каждое слово... Я только и жила все это бесконечное время воспоминаниями о тебе... Оставь предрассудки, женись на мне. Я знаю рок маркизов Короны, однако -- что нам с тобой проклятие богов? Мы сумеем его превозмочь, мы -- это ты и я, наша любовь. Мы сумеем, надо только поверить. У нас будут дети, и не один ребенок, а столько, сколько захотим. Я сумею прирастить твой удел своими землями, я разорву все договоренности с королевством Бо Ин и дам вассальную присягу вашему Императору... За это мне нужно только одно: твоя любовь, твоя верность. И никаких гаремов, ни мужских, как это бывает у нас, ни женских, как это исподволь процветает у вас... Скажи "да", и я увижу, что твои жрецы не врут, и в имени Солнышко нет ничего черного и ужасного... Скажи "да", и двое... два человека обретут счастье.
       -- Нет.
       Хоггроги сидел напротив Амиры Нату, между ними была разостлана белая кошма с легкими утренними яствами, у обоих ноги -- по варварскому обычаю -- калачиком. Слева от Хоггроги лежал на длинной дубовой подставке меч маркизов Короны, без ножен, сияя холодной и зловещей красотой. Мгновенным усилием Хоггроги оттолкнулся задницей и бедрами от земли, в плавном и стремительном развороте, все еще чуть ли не на корточках, он подхватил в левую руку меч, и выпрямился, уже развернутый к Амире спиной. Маркиз Короны обязан уметь так вставать. Руку даже и не тряхнуло. Но в левый уголок рта попала капля чего-то теплого и соленого... Кровь. Ее кровь! Хоггроги хотел сплюнуть -- и в то же мгновение все его существо ожег стыд: это как бы ЕЁ он смешал так с грязным своим плевком... Лучше проглотить.
      
      
       -- И... что, ваша светлость? Сказала насчет карт?
       -- Не успела.
       Гвардия маркиза Короны расчистила большой круг: противоположные края этого круга отстояли друг от друга на тысячу локтей. В его пределы никто не смеет зайти, даже полковники, даже сенешали. В центре круга -- сидит повелитель, его светлость маркиз Короны Хоггроги Солнышко. Перед ним установлен кол высотою в полтора локтя над землею, на колу голова сурожеской княгини Амиры Нату. Синие глаза ее открыты. Маркиз Короны неподвижен и прям: он созерцает, он постигает Вечность, он прощается, и до заката никто из его подданных не посмеет нарушить его уединение.
       А в ночи уже он встанет, отдаст приказ, и войско возьмет путь на северо-восток, к дому.
      
       Г Л А В А 6
      
       Вот, чего нет во владениях маркизов Короны, так это богатых золотых руд и россыпей. Даже трудолюбивые и пронырливые местные гномы из раскольничьего рода Вавурова оставили всякую надежду разыскать каменную породу, вдоволь насыщенную златом либо серебром... Нет, они добывают, конечно же, эти жалкие соринки да песчинки, сливают их в комочки побольше, изготавливают из них меновой товар, но... Все это баловство, а не добыча. А людишки крюкорукие тем более не способны отцедить от пустой породы драгоценные крупинки, они только очевидное горазды сошкрябывать, да и это без ума творят... Зато рудного железа всех мыслимых свойств и оттенков -- сколько угодно: людям хватает, гномам хватает, добывай -- не хочу!
       Однако же, маркизы Короны уже много, много столетий не испытывают нехватки ни в золоте, ни в серебре, ни в драгоценных каменьях, ни даже в бисере морском, всего у них в достатке. Да, да, и кораллы, и жемчуга -- чуть ли ни грудами в маркизовых сокровищницах лежат, хотя население удела сухопутно, в море не ныряет и на морского зверя почти не охотится. Полна-полнехонька златом и серебром, драгоценными камнями и диковинами казна у маркизов Короны, однако не в этом заключается их главное состояние.
       "В чем же оно?" Не раз и не два задавались этим вопросом боги, наблюдая за беспокойной жизнью имперского юга... А может, вовсе и не боги, боги более чем равнодушны к мимолетному процветанию человеческому, но зато люди вопрошали друг у друга, доброжелатели и завистники, ученые и соседи или просто досужие любопытствующие...
       Истину о главном богатстве своем ведает любой из долгого рода владетельных маркизов, на собственных плечах влекущий тяжкое бремя повелительства, но маркизы Короны не любят, когда посторонние суют свой нос в их дела, и редко отвечают на чужие вопросы. Сами же, конечно, знают и передают груз и тайну по наследству, от отца к сыну, из века в век, из тысячелетия в тысячелетие, и это знание -- само по себе драгоценность из важнейших.
       Так в чем же оно, богатство маркизов, и среди каких иных достатков -- главное спрятано?
       Во-первых, в уже упомянутых накопленных сокровищах. Их так много, что хватит прокормить все население удела в течение чуть ли не целого года и удовлетворить все насущные потребности маркизов примерно за такое же время.
       Во-вторых, это земли, принадлежащие маркизам, где маркизы вольны повелевать и делать все, что им вздумается, за исключением малого: нельзя им чеканить монету, ни свою, ни государеву, нельзя отделяться от Империи в самостоятельное княжество, либо присягать на вассальную верность иному какому государю. Нельзя без весомой причины поднимать руку на людей государевых... Нельзя перегораживать и разрушать по своему усмотрению имперские дороги... Может быть, еще чего-то из мелочи нельзя, сразу и не вспомнить... Зато все остальное можно, на то они и властители удела марки, с правами бана. Итак, земли маркизов Короны -- тоже сокровища. Их много, пахотных и пастбищных, и рудных, и солончаковых, и охотных, и лесных...
       В-третьих -- люди. Вот оно, вот оно -- самое главное, самое ценное, самое хрупкое богатство!
       В иных имперских уделах и земли обширны, маркизовым под стать, и природа мягче, и население гуще, и недра богаче, а властители живут в роскоши и нужде одновременно: едят на золоте и не знают, где, как и от чьих щедрот им прокормиться далее... Замки больше похожи на усыпанные драгоценностями шкатулки, нежели на крепости, а крестьяне папоротник в пустую похлебку секут... Да и самый замок -- того и гляди в имперскую казну за недоимки отнимут...
       Люди -- вот корень всех богатств. Именно поэтому о людях в уделе -- главная забота. Именно поэтому рабов так мало в этих краях, всех порабощенных же -- сразу продают вовне, долго у себя не держат. А уж кто в уделе -- тот свободен живет, среди свободных. Провинился простолюдин -- будет наказан сурово или даже казнен, однако -- пока жив -- всегда волен уйти от маркизов, с семьей, со скарбом, куда глаза глядят. Да только редко кто из населения соблазнится подобною волею... Всюду ведь правят свои властители, всюду есть плети, плахи, повытчики да приказчики, в городе ли, в деревне ли, куда ни пойди, так чем менять медведя на цуцыря -- лучше при маркизах, они надежнее... может, и не добрее, но -- понятнее, рассудительнее. Опять же землю нарезают без скупости, на "сколько поднимешь". То же и с дворянами: устал -- уходи, если без долгов, да только у дворян главный скарб -- ленная, либо родовая землица, куда от нее уйдешь? Встречаются по дорогам и дворяне без своего подворья, бродячие паладины да наемники, однако же всяк понимает -- о чем мечты у безземельного рыцаря.
       В приграничном уделе с населением всегда трудности: эти не хотят садиться на пустые малоохраняемые отруба, другие признавать над собою новые имперские порядки не желают, ибо к старым привыкли, поэтому за долгие-дол?гие столетия на опыте своем и чужом вы?учились маркизы Короны управлять тем, что есть, повелевать тем, что досталось от предков, добытое защищать, имеющееся -- приращивать. Суров юг и щедр, широк и опасен, и маркизы всегда ему под стать, и даже чуть выше.
       Хоггроги с самого раннего утра бродил по своим покоям, нечесаный, наспех умытый, в просторном шелковом халате, присаживался то и дело к столу, писал в свитки, меняя стилусные перья, одно за другим... Не работалось, как всегда...
       Хотелось-то -- куда-нибудь туда, на вольную волю, в леса, в поля, на охоту, либо в поход... Или в кузницу: с тех пор как он сработал для Тури кинжальчик -- по-настоящему ни разу ковала в руки не брал, тут и забыть недолго, где она расположена, кузница домашняя... Эх, так бы всю жизнь и отдыхал, в пирах, в охотах, в кузнечных перезвонах и в ином каком веселии...
       -- Керси!
       Юный паж осторожно просунул голову в приотворенную дверь.
       -- Да, ваша светлость!
       -- Дуй за Канцлером, живо. И пусть захватит налоговые свитки.
       -- Есть, ваша светлость!
       "Есть"... У мальчишки на уме одни лишь войны, вот кому хорошо и просто на свете жить... А правильная-то война куется здесь, в сонных дедовских покоях, а молоты и наковальни-то для нее -- вот они, сплошь из чернил да пергаментов, да птероящерных стилусов...
       Канцлер -- это не титул, это прозвище старика имущника при Гнезде, который скоро сто лет как ведает, согласно должности, всеми денежными и иными запасами главного замка и его окрестностей. Прозвище такое дано старику не зря, ибо дела и заботы, ему порученные, не очень сильно отличаются от тех, что выпадают на долю имперских канцлеров, несущих службу при дворе там, в Океании. Труба, конечно, пониже, и дым, соответственно... Прямой силы казнить да миловать у имущника нет, но власть и влияние его в пределах Гнезда весьма и весьма велики, несмотря на то, что Модзо Руф -- простолюдин, из мелких купчишек, еще дедом Лароги Веселым взысканный в должность за ум, грамотность, цепкость и верность...
       -- Ваша светлость...
       -- Заходи, Канцлер. Свитки при тебе?
       -- Вот они, ваша светлость. -- Модзо Руф движением руки отпустил слугу, принесшего объемистую шкатулку с бумагами, и полез за пазуху, за ключом.
       -- Как так получилось, что мы, по моим расчетам, переплатили в имперскую казну почти на четверть против положенного? В чем причина, Модзо, или я неправильно где-то сосчитал?
       -- Вы позволите взглянуть на расчеты, ваша светлость?
       -- Смотри. Буквы и цифры мои разбираешь?
       Старик разворачивал свиток жесткою рукой, нетрепетной, однако смотрел в него с таким сильным прищуром, что Хоггроги вздохнул... Да, скоро придется искать замену старику, а жаль...
       -- Разбираю, ваша светлость, как всегда. Уж если я батюшки вашего почерк понимал... Вот здесь... и здесь.
       -- Ошибка?
       -- Ни в коем случае, ваша светлость. Посчитано по науке и очень точно, однако посмею напомнить о неравномерности наших поступлений в казну. Еще весною мы, я, согласно вашему доверительному разрешению, не призвал имперских сборщиков в Гнездо, дабы они отделили свою долю от нашей и вернули наше нам, а сразу же отпустил их караван в столицу...
       -- Вперед, что ли, налоги отдал?
       -- Не все, около четверти, но именно так. Если вы повелите мне предъявить подобный расчет, то увидите, что мы на этом нисколько не потеряли, но напротив, сберегли, наэкономили до полутора сотен червонцев дорожных, кормовых, гостевых...
       -- Что значит -- до полутора? Шестьдесят четыре или одиннадцать -- это тоже "до полутора сотен"? Ну-ка, дай мне вон те свитки, по дорожным сборам...
       -- Если точнее -- сто сорок три, но это как считать, ваша светлость: может получиться сто сорок девять, а может -- сто тридцать девять.
       -- Ну... ладно, сбережение-то я просматриваю, убедил. А как же мне восполнить временную недостачу средств? В основную казну теперь залезать, в сундуки подвальные? У меня -- платежи один за другим, и не только по твоему Гнезду. Теперь по кормовым разверни...
       -- Это ваше Гнездо, ваша светлость...
       -- Цыц, остроумец доморощенный! Итоговый давай... Полторы сотни монет -- согласен, это не малый медяк для отдельного человека, но для нашего огромного удела... Из-за них, так получается, я попадаю в сильнейшую нехватку, пусть и временную. Вот, сам смотри по своему свитку: сколько требуется, а сколько у нас в наличии. В сравнении с нею, полученный навар становится гораздо менее чем пустяк. Оно того стоит?
       -- Гм... Ваша светлость позволит мне напомнить о тех недоимках и взысках двум вашим городским магистратам за те неполадки, что допущены ими тогда... во время схода снегов с гор... Я хотя и не занимался непосредственно...
       -- Что? Каких взысках... А! Точно! Два городка. Они ведь наказаны и дополнительно нам должны. Мы же можем взаимно зачесть, и тогда они из своих средств...
       -- ...Поставят фураж и иное предусмотренное довольствие всем трем полкам, временно расквартированным в этих городах. А также отстроят разрушенные дороги. Вы совершенно верно все рассчитали, ваша светлость! А там уже и купчины положенное за год привезут. Обернемся, никуда под спуд не залезая.
       -- Это ты рассчитал, а я не догадался. Хм... Тогда получается. Но, Канцлер, не зарывайся: твое дело Гнездо и то, что в округе, а не все хозяйство удела!
       -- Ваша светлость!..
       -- Сядь обратно, поклоны потом. Молодец, за науку спасибо... Эт-то хорошо... Да еще на будущий год налогов меньше отправлять придется, так ведь? Хорошо. Я вот о чем думу думаю, Канцлер...
       -- Да, ваша светлость?
       -- Наша казна. Лежит она себе, лежит, есть не просит... Из года в год мы управляемся так, что залезать в нее не приходится, разве что наоборот: пополнить чуток...
       -- Стараемся...
       -- Получается, за редчайшим исключением так называемых черных дней: для жизни удела -- что есть казна, что нет ее! Она есть, но лежит как бы мертвым грузом...
       -- Но она есть!
       -- Да. Но она не работает, просто лежит в наших сундуках. А вот придумать бы какое использование ей, чтобы она... как это по-купечески... оборачивалась, что ли... Дополнительную прибыль приносила... Мы тогда и войска бы лучше содержали, и переселенцам налоги снизили, а они бы другим рассказали, приманили бы... А попрет к нам народец -- мы и пустоши быстрее заселим... Распахали бы их, заграды бы дополнительные поставили...
       -- Ваша светлость. Будь я проклят, если эти же самые мысли я не услышал впервые из уст вашего несравненного деда Лароги Весе?лого...
       -- Здорово! Значит, это не только мне в голову приходило? Так, и что?
       -- Не только вам, ваша светлость. Недаром все дружно говорят, что вы похожи на своего дедушку лицом и статью, но даже и образом мыслей. А то, ваша светлость, что мы с его светлостью Лароги Веселым уже предприняли кое-какие шаги в этом направлении, присмотрелись к купцам, чтобы деньги в рост им ссудить, самым надежным из них, разумеется... Для начала небольшие суммы, на пробу...
       -- Да, толково, и я об этом же самом подумал... И что?
       -- Дед ваш пал в бою, не успел воплотить, а ваш батюшка Ведди Малый, когда мы до этого дошли в наших разговорах...
       -- Что -- батюшка? -- Глаза у Хоггроги грозно сверкнули при одной лишь мысли о том, что кто-то посторонний, пусть даже и не совсем посторонний, а вернейший из верных слуга, но не член семьи, своими словами или даже мыслями посмеет принизить поступки его родного отца...
       -- Батюшка ваш меня вразумил... Нет, нет, ваша светлость, словом вразумил! Его слова иной раз еще тяжелее руки оказывались.
       Модзо Руф замолчал, но так, чтобы его светлости было видно, что старый слуга полон почтения и ждет лишь знака, чтобы продолжить доклад...
       -- Не томи, рассказывай. Мне отец по этому поводу ни словечка не проронил.
       -- Слушаюсь, ваша светлость. Ваш батюшка, светлейший маркиз Ведди Малый, всемерно уважал своего отца -- а вашего деда -- пресветлого мар...
       -- Суть излагай, без узоров!
       -- Слушаюсь, ваша светлость. Ваш батюшка рассудил -- и я всем сердцем с ним согласен по сию пору! -- что ценности, якобы мертвым грузом лежащие на дне ваших сундуков, на самом деле подтверждают и обеспечивают устойчивость вашего богатства! Ибо все знают, что казна маркизов пустою не бывает, все в нее верят: государи, соседи, враги, купцы, воины, горожане и крестьяне. Но потому и верят, что она есть на самом деле. Это как с золотыми монетами: ну-ка, вынь оттуда золотую сердцевину да замени свинцом? Казалось бы -- вид тот же, вес тот же? Стало быть, и ценность та же? Ан нет: фальшивую монету не ценят, а фальшивомонетчиков казнят! Вот так же и содержимое сундуков, принадлежащих маркизам Короны, оно -- та же золотая начинка для золотом блистающей монеты: вынь ее -- останется никому не нужная фальшь, которой никто не поверит и которую в уплату никто не возьмет.
       -- Хм... Здраво, по первому рассмотрению кажется. Ну, а кто узнает, если я сделаю все тайно? Кто заглянет внутрь моей монеты? Я таким любопытным быстро носы поотрываю, вместе с шеями! Зато пущенные в оборот денежки вскоре вернутся ко мне же, да еще и с лихвою?
       -- Ваша светлость! Бывали случаи... -- это не я вам рассказываю, я лишь пересказываю то, что ваш великолепный батюшка соизволил объяснить мне... Бывали случаи, когда могущественные государи... не наши, из других королевств, подмешивали всякий мусор в золото монет, чтобы, значит, самих монет в казне стало побольше. С полным сохранением тайны, боги не подкопаются! Первое время все шло как по маслу, а потом все одно правда наружу выходила, не словами, так последствиями. Ну... подобно тому, как грунтовые воды не видны, насколько они к поверхности подступили, а как начнут гнить растения да портиться земли -- все понятно становится... Такая уж несокрушимая имеется магия у денег, небось, самими богами придумана, и человеку сию магию не обогнуть, не перепрыгнуть.
       -- Ты так полагаешь? Хм... Как же тогда Бурые с пустою казной живут? Всем известно: герцоги, а клянчут у государя постоянно... Хотя... Дальше убеждай.
       -- Магия денег очень велика. С позволения сказать, даже если бы Его Величество император... -- Старый слуга опять смолк, не решаясь продолжать, ибо материя обозначенного примера была чересчур...
       -- Давай, давай, от государя не убудет... -- Хоггроги потрепал имущника по плечу и соизволил ухмыльнуться. -- Я ему ничего не скажу про твои дерзостные измышления...
       -- Даже если бы сам государь повелел считать ценность золота как меди и наоборот, то... у него ничего бы не получилось, кроме великой смуты по всем пределам земли, хотя количество того и другого металла в общем -- не изменилось бы ни на медяк.
       Маркиз задрал глаза к невысокому своду кабинета, покачался на задних ножках кресла...
       -- Да... если представить... Хорошего бы из этой затеи не вышло. Продолжай, но уже поближе к нашим рубежам.
       -- То есть, ваш батюшка посчитал, и я с ним всею душой согласился, что в подвалах да сундуках, мертвым грузом, ваши деньги еще лучше работают, чем их в рост купчишкам давать. Выгоднее покровительствовать купцам, разводить их как коров, защищать, когда надо, мечом и монетою, и пусть тогда действуют на свои денежки, богатеют сами, да молоко и сыр в ваш дом приносят. Э-э... Под молоком и сыром я подразуме...
       -- Дальше, я понял.
       -- То же и крестьяне: с одного боку невидимые заграды стоят, с другого -- за горами за долами -- невидимые из-за гор полки вашей светлости. Невидимые -- да наготове, земледельцу и спокойно. Всяк из нас -- свое пашет: крестьяне -- особо, купцы особо, ну и дворяне... А мертвые деньги в казне -- они могут воскреснуть, пригодиться, предположим, один-единственный раз, но именно этот раз и будет самым необходимым. Но блеск этих нетронутых денег будет светить и приносить великую пользу долгие, долгие благополучные годы...
       -- Ху-хумм... Надо подумать. Я подумаю. Хорошо, Модзо, твоим докладом я доволен, объяснения твои приняты полностью, но...
       -- Виноват, ваша светлость!..
       -- В чем именно? Я же сказать еще не успел. Ты раб, что ли, виниться наобум?.. А собирался вот что: во-первых, повторю: укроти в себе самоуправство, занимайся только Гнездом, не то быть худу. Гнездом и поставкой всего необходимого в замок светлейшей маркизы Эрриси, моей дорогой матушки. А второе -- почаще бы ты со мною беседовал о всяком таком отвлеченном... якобы отвлеченном, а на деле -- очень полезном. Понял?
       -- Да, ваша светлость. Будет сделано.
       -- Ступай. Я крепко поразмышляю насчет золота, его бездействия и работы, и потом мы это дело еще с тобой обсудим, ибо мне очень уж понравились твои рассказы, хорошо поёшь, на мой вкус -- пуще, чем поэты, да трубадуры-былинники.
       Повинуясь неслышному свистку имущника, появился слуга, подхватил, кряхтя, тщательно запертую шкатулку в обе руки, и маркиз вновь остался наедине с утренними делами. Хоггроги, после разговора с имущником, сразу же повеселел, даже попытался напеть что-то и смущенно замолк: того и гляди на крик прибегут испуганные слуги. Так уже бывало пару раз: в собственном-то замке челядь попривыкла к руладам его сиятельства, а здесь пока еще... Теперь предстояло нудное, однако же в чем-то приятное для Хоггроги занятие: сверка ведомостей о продовольственных и иных запасах в заградных крепостях. Сушеные коренья, зерно, вяленая рыба, озерная и морская, вяленое мясо, ящерное и молочное, солонина, жир, сало, вина, уксус, даже питьевая вода в бочках... Кожи сапожные, кожи для тегиляев, для штанов... Полотно обтирочное, полотно бельевое, запасы подков да наконечников, да соль, да масло горючее... Все это обязано быть всегда под рукой, в заранее расчетных количествах, и обновляться своевременно -- также должно. Близлежащие городки, дворянские поместья -- все имели четкую разнарядку по натуральным налогам, все под страхом жесточайших немедленных кар своевременно исполняли эту почетную повинность, и все-таки лишь неусыпный надзор делал это исполнение по-настоящему безупречным. Хоггроги с детских лет нравилось сидеть рядом с отцом в его рабочем ка?бинете и перебирать свиток за свитком, ведомость за ведомостью, сравнивать должное с до?стигнутым, выявлять корень и причину спотыков, которые иногда случались... Ведди Малый, похвалив бдительного отпрыска, немедленно принимал меры и подробно объяснял для Хоггроги, почему в одном сбойном случае стоит казнить провинившегося, а в другом, внешне похожем, достаточно вслух и без крика указать на ошибку...
       Опять скрипнула дверь. Двери в спальные и рабочие покои властителей удела всегда оставляли скрипучими, вроде как дополнительная бдительность, шумовая стража, но Хоггроги подумывал над тем, как бы этот устаревший обычай... того...
       -- Ваша светлость! -- Керси уже не голову просунул, а весь вошел в кабинет и поклонился большим поясным поклоном. -- Ее светлость маркиза Тури!
       -- Да сейчас я... скоро уже... Что, она уже здесь?
       -- Так точно, ваша светлость! -- паж рукой показал на дверь и пожал плечами, как бы добавляя жестом: я тут не при чем.
       Не было времени одергивать Керси за развязность, смешанную с солдафонским этикетом, поэтому Хоггроги просто дал ему подзатыльник, и пока юный паж с грохотом вылетал в дверь, Хоггроги успел запахнуться и перепоясать халат потуже.
       -- Ты уже проснулась, мой птерчик? Как себя чувствуешь? Какие сны видела?
       -- Все бы хорошо, но мои барабанные перепонки сейчас лопнут... от рева некоторых некормленых маркизов... Да, я проснулась и уже час безуспешно жду своего повелителя к завтраку.
       -- Уже? -- Хоггроги обернулся к здоровенным водяным часам в углу кабинета... -- А я и не заметил. Знаешь, как это бывает, пока то, да пока се... Свиток да другой... Э, э, э!.. Что это у тебя за... Стой, не подходи!
       Только сейчас Хоггроги заметил, что его юная супруга что-то прячет в правой руке за спиною... Но маркиза Тури и не подумала внять оборонительным словам его светлости владетельного маркиза Короны Хоггроги Солнышко, напротив, она была полна решимости и подступала, выставив вперед объемистый, высоко вздернутый животик, все ближе, пока, наконец, ее оробевший супруг не уперся спиной и затылком в злосчастные водяные часы. Он уже обо всем догадался и просто тянул время, не надеясь даже на чудо.
       -- Осторожнее, мой дорогой, не разбей, они очень дорогие и древние, и вообще это мое приданое. Ну, иди же сюда, примирись с неизбежным. -- Маркиза вывела руку из-за спины и -- да, так и есть -- зловеще взмахнула куаферным гребнем, выточенным из драгоценного панциря ящера капуни.
       -- Не буду.
       -- Но ты обещал, что будешь.
       -- Я обещал?
       -- Именно ты. Неужели ты боишься, что я, твоя законная супруга, более или менее светлая маркиза Тури, сумею причесать тебя хуже, чем пусть даже самый искушенный куафер в Империи?
       -- Да нет, я и не думал сомневаться, но...
       -- Но? Какое но, ты ведь слово давал?
       -- Я никакого слова не давал, а просто согласился, ты из меня ласками вытянула согласие...
       -- Ты отказываешься от своего согласия? -- Карие глаза маркизы до краев наполнились презрительной жалостью к клятвопреступнику, розовые губки разочарованно поджались, словно бы отведали что-то горько-кислое...
       -- Ничего я не отказываюсь, но только ты потихонечку...
       -- Ура! Садись же! -- Маркиза приподнялась на цыпочки и чмокнула супруга в колючий подбородок. Она сразу же, чуть ли не с первого дня совместной жизни полюбила причесывать своего мужа, приглаживать его жестчайшие вихры... пыталась приглаживать... Хоть водою их смачивай, хоть ароматным маслом, нарочно придуманным цирюльниками для жестких волос -- ничего не помогает: стоит лишь Хогги тряхнуть головой -- и все труды насмарку. Стричь же совсем коротко -- никак нельзя, это не модно, а ее ненаглядному скоро надо будет ехать в столицу, и там он должен выглядеть лучше всех...
       -- Ай. Ты дергаешь.
       -- Я не дергаю, мой повелитель, но два зубца... даже три зубца только что сломались в буйных зарослях на твоей голове.
       -- Я есть хочу.
       -- Потерпи, мой дорогой. Завтрак ждет, свеженький, горяченький. Прямо за дверью и ждет... Повар тоже стоит за дверью и следит, чтобы ничего не остыло. А наша Нута тоже там же и следит, чтобы повар не отвлекался и все делал правильно...
       -- Угу. Похоже, ползамка собрались под дверью моего кабинета... Отец никогда не обедал и не завтракал у себя в покоях.
       -- Но теперь ты устанавливаешь порядки и законы. Прикажешь убрать?
       -- Гм... Ладно, в порядке исключения.
       -- И пусть Керси с нами позавтракает. За что ты его треснул?
       -- Я? За дело. И вообще я его пальцем, можно сказать, не тронул, дал легкого подзатыльника -- и все.
       -- Ах-х... Ты когда-нибудь задумывался над тем, каково простому смертному неполных пятнадцати лет выдерживать твои "легкие подзатыльники"? Если ты думаешь, что я и нашего сына позволю так же лупцевать, Хогги, то ты глубоко заблуждаешься.
       Хоггроги осторожно, двумя пальцами погладил торчащий огурчиком животик своей супруги и расплылся в улыбке до ушей.
       -- Сына??? Ну что ты, конечно, не трону, ни под каким видом. Разве что когда подрастет... и за дело. Мне, изредка, правда, тоже от батюшки доставалось -- и только на пользу пошло.
       -- На пользу? По тебе не скажешь. Готово! Но ради всех богов: не тряси головою, не поворачивайся... не наклоняйся... не хватай рукою...
       -- Ага! А дышать-то можно хоть?
       -- Ну вот! -- Огорченная маркиза всплеснула смуглыми, еще не отошедшими от летнего загара и цветочных притираний ручками. -- Все пропало! Не голова -- а какой-то овин после бури... А это что?..
       "...Да по розыску вышло, что не из удела сей тать, но проходя из владений баронессы Мири Светлой явился, а после тако же дальше в ее владения убёг. Путь же его таков положился... задавил перстами горулю ихненного пастуха, борова же бесчестно унес... и трактирщик Карась, из трактира "По дороге", что во владениях... показал, что называл себя тот никому доселе не известный злоумышленник Хваком, оттого и по розыску проходит он -- Хвак... зело толст, пьян и с секирою... половину туши тот Карась исправно вернул, а остатняя половина частью взыскана с того же.. А всего же ущерба и урона от вышеупомянутого Хвака..."
       Маркиза Тури оторвала взгляд от расправленного свитка, прижатого на рабочем столе двумя швыряльными ножами, и переспросила:
       -- О чем это, Хогги? На роман вроде как не похоже? Это ничего, что я посмотрела, он ведь развернут был?
       -- Это? А, ерунда. С северной границы донесение об улаженном недоразумении. Люди баронессы и мои люди подумали друг на друга, что некий объявившийся в тех краях разбойник -- ими нарочно упущен, в ущерб соседям. Буйный больно, если верить донесениям, но он сбежал от погони в земли баронессы, туда, в северные пещеры, и теперь его уже, небось, нафы переварили. Я оттого свиток раскрытым держу, что думаю насчет земельного клинышка, глянь сама: вот бы нам с баронессой договориться и вы?править тот зубчик... Стара больно, объяснять умучаюсь, а все же глядишь -- на общую пользу и удовольствие бы обменялись. Так - где обещанный завтрак, о пресветлая моя маркиза?
       -- Он тебя ждет, о, повелитель. -- Тури приготовилась хлопнуть в ладоши. -- Ты бы переоделся к завтраку?
       -- Не буду!
       -- Нута! Вели подавать сюда! Керси, ты сегодня завтракаешь с нами, бедный мальчик. Болит? -- Маркиза осторожно коснулась пальчиками коротко стриженого затылка над тонкой, все еще мальчишеской шеей.
       Юный паж состроил самое честное лицо, какое только сумел выискать в себе, и поклонился:
       -- Болит? Боюсь, я не вполне понимаю вашу светлость? -- В левом ухе у Керси слегка звенело, это правда, но, во-первых, он и сам был чересчур развязен, а во-вторых -- он воин и проходит обучение как воин, причем у величайшего рыцаря на всем белом свете, если не считать самого государя императора... а то даже если и считать...
       -- Ну что ты мне рыцаря портишь! При чем тут болит... Он воин. Ты знаешь, что Керси наш на позапрошлой неделе, на охоте, один на один с оборотнем разделался, да еще в самое полнолуние? Мы все видели, и никто ему не помогал. Разделал без ножей и меча, одною секирой -- любо дорого: кишки у того -- локтей на двен...
       -- Хогги! Я тебя умоляю! Пожалуйста... Всем к столу. Сегодня умывальная вода с запахом хвои, судари мои.
       Тем временем слуги занесли и собрали посреди кабинета обеденный стол, покрыли его камчатой скатертью, уставили блюдами (маркиза Тури бдительно смотрела, чтобы все было по современному этикету, принятому ныне в столице), от которых исходили упоительные ароматы мяса и рыбы восемнадцати разных видов и приправ без счета...
       Керси неверною рукой придвинул принесенную скамью, голова его сладко кружилась, на этот раз уже не от затрещины, а от похвал... О-о-о! О, если бы только он имел такую возможность, сейчас, немедленно, с мечом в руках, доказать повелителю свою преданность и отвагу! Но он ее обязательно докажет! М-м-м... нет, сласти чуть позже, никто за них не отругает, конечно, однако настоящий мужчина должен начинать с мяса... как его светлость...
       Завтрак прошел в умеренном веселии: за столом присутствовали кроме четы маркизов только паж Керси и духовник молодой маркизы отец Скатис. Ну, Скатис -- это неизбежно: при всей его глубочайшей жреческой учености имеет одну слабость: как только в замке запахнет трапезой -- святой отец тут как тут. Под стать количеству завтракающих -- и окружение: верной и рьяной Нуте достаточно было поймать взглядом, на какой манер молодой господин Хоггроги бровью шевельнул -- немедленно погнала из кабинета всех слуг до единого, объявив, что сама управится и всех порядочно обслужит. И преуспела, как обычно, даже Тури смирилась, покоренная расторопностью и ловкостью толстухи ключницы, не стала делать ей замечаний по безнадежно поруганному столовому этикету.
       -- Одного кубка -- более чем достаточно для завтрака, и если я поднимаю второй, то лишь с целью осушить во здравие обоих ваших светлостей! К-ху!
       -- На здоровье, святой отец. Нута, вон тех маринованных улиточек его преподобию...
       Маркиз Хоггроги за столом слов не ронял, и только в конце завтрака обратился к своему пажу, который также усердно молчал, весь еще под впечатлением от публичного признания воинских его доблестей:
       -- Керси. Я хочу тебе показать кое-какие приемы по владению простым легким мечом, из тех, что на боку носят, это может пригодиться тебе в столице, при дворе, против местных задир. Как правило, ссоры среди придворных -- дань суете, биться насмерть необязательно, легкий узкий одноручный меч в таких случаях наиболее уместен. Сразу же после завтрака этим и займемся. Ибо настоящий воин даже рыболовной удочкой против тургуна должен уметь сражаться, а мы... -- Хоггроги осекся и прервал нравоучения, потому что его последние слова были покрыты дружным смехом: не только Тури и Керси со Скатисом, но даже Нута закурлыкала в голос, едва не пролив ему на плечо горячий отвар. Хоггроги сообразил, откуда смех у собеседников, и совершенно по-мальчишески сам прыснул своей случайной шутке, подтверждающей его репутацию острослова, но продолжить речь не сумел: резко постучав, явился из-за дверей сотник его личной дружины, дежурящий в этот день по замку, подошел, чеканя шаг, и вручил маркизу небольшую серебряную шкатулочку, не на подносе, как это положено по домашнему этикету замка, но из рук в руки, по-военному.
       -- Это что, от гномов? -- Хоггроги нащупал мизинцем секретную пружинку... дзинннь... Во все стороны поплыл мягкий и нежный звон. -- Ого, вот это гостинчик.
       -- Так точно, ваша светлость! Наш курьер от Гномьей горы, ночь напролет скакал.
       -- Где же он?
       -- В кордегардии, ваша светлость, завтракает. Я его расспросил -- ничего дополнительно не знает: вечером вчера, при обычном обходе -- шкатулка в условленном месте. Ему -- приказ, он на коня, в замке -- ко мне, я -- немедленно сюда, как положено.
       -- Хогги, что-то случилось?
       -- Мм-нет... Да, случилось. Видишь, прислали: помощи просят.
       Тури, испросив позволение взглядом, взяла в пальцы левой руки огромный, в половину сливы размером, изумруд с бриллиантовой огранкой.
       -- Какая прелесть! Это -- что, дар?
       -- Да... Вроде того. Обмен услугами. Прямо присягнуть, словом и на бумаге, признать мой сюзеренитет -- им скаредно, зато вот таким образом... Придется лично ехать, размер подарка показывает, что дело очень... -- Хоггроги хотел было сказать: нешуточное, но посмотрел на животик супруги и поправился на ходу: -- ...срочное. Вернусь, Керси, тогда и продолжим занятия.
       Маркиза Тури, несмотря на юность, была очень умна и осмотрительна: она уже успела испугаться за своего мужа и успела справиться с испугом: если уж она женщина и не может биться плечом к плечу, рядом, то пусть хотя бы ее Хогги беспокоится там, на рубежах, а в тылу все хорошо, все счастливы, спокойны и простодушны, ни о чем таком не подозревают.
       -- Какой превосходный камень! Это чудо! Отец Скатис, Керси... Нута, гляньте только! Дорогой, а куда он пойдет -- в сокровищницу?
       Хоггроги немедленно воспользовался удобным случаем, чтобы отвлечь супругу от ненужных тревог:
       -- Не обязательно. Если придумаешь, куда, в какие твои украшения можно этот булыжник пристроить -- действуй, он твой...
       -- Ура! Я придумаю!.. И на ближайшем большом празднике я!.. у меня!..
       -- Ну, а мне пора в дорогу. Керси, дружине сбор! И сам собирайся. -- Хоггроги осторожно зыркнул глазами в сторону супруги. -- Сенешалей не трогать, полки не трогать, дело пустяковое, завтра к вечеру вернемся.
       Весь путь шли походной рысью, неспешно, казалось бы, но даже в конце перехода все до единой лошади сохранили свежесть и силу, а мчись они во весь опор -- не так уж много бы и выиграли по времени, только и хватило бы, чтобы всадникам дух перевести, да пыль дорожную откашлять...
       Места в окрестностях Гномьей горы более или менее обжитые, хотя по ночам всякой пакости шатается в достатке, а подоспели воины как раз к закату.
       Но когда дружина маркиза Короны становится лагерем в чистом поле -- для всего живого, да и для нечисти, если прямо говорить -- нет угрозы опаснее в округе, чем сама эта дружина: пять сотен отборных воинов, которые не боятся ни врагов, ни демонов, ни богов, ни зверей, а только пустых карманов и повелителя! Дружина ощетинилась дозором в полной боевой выкладке, но в гостевую гномью пещеру, как это и положено вековым обычаем, спустился один человек -- владетельный маркиз Короны Хоггроги Солнышко. Меч за спиной, расчехленная секира на боку, пояс со швыряльными ножами, кинжал, узкая плеть вокруг пояса... Хоггроги не поленился на этот раз и рассовал по предплечьям два стилета... Да кечень в сапоге, да удавка в другом... Лучше всего, надежнее всего -- меч, почти всегда, но не в узких и низких пещерах. Судя по "обменному" камню -- гномам туго пришлось, а ведь они ко всякому привычные.
       -- Я здесь, о гномы, -- негромко воззвал Хоггроги. И гномы почти тут же отозвались. На этот раз они не стали играть в ожидание, высыпались горохом из потайной двери, подошли поближе. Хоггроги показалось, что некоторые гномы из дюжины ему незнакомы, в прошлый раз состав участников мены-торга был чуть иной...
       -- Ты тот же, что и в прошлый раз? Маркиз?
       -- Да, я.
       -- А то, если другой -- мы с тобой дел иметь не будем, только с ним!
       -- Не будем! -- запищали недружным хором остальные гномы. -- Только с маркизом!
       -- Именно я, он -- это я и есть. Могу щит, показать, корону...
       Серебрянобородый Вавур тяжело вздохнул в ответ:
       -- Это лишнее, да, лишнее. Ты вот что скажи: что мы тебе прислали? В шкатулке прислали, а? Только не ошибись, а то нам опять настоящего маркиза дожидаться... -- Вавур пугливо оглянулся на сплошную стену, но взял себя в руки, повернулся к Хоггроги.
       -- Прислали изумруд, в бриллиантовой огранке. Очень хороший.
       -- Хороший! Не хороший, а великолепный! Вы слышали, гномы, он сказал -- хороший!
       Гномы засмеялись было над невежественным простаком, но насмешки вышли какими-то невеселыми.
       -- Сколько фацетов на камне?
       -- Что? -- Хогги смешался на миг, но вспомнил уроки жрецов и сообразил:
       -- Граней, что ли? М-м... Точно не помню, не успел посчитать. Восемьдесят шесть. По-королевски.
       -- Еще больше, да и огранка-то непарная. Впрочем, это просто забава с огранкою, ибо по изумруду свет совсем иначе бежит... Беда у нас. -- Вавур ухватил в горсть свою седую бороду и попытался стереть ею гримасу с лица, но не выдержал и зарыдал: -- Обижают нас.
       Остальные гномы словно ждали сигнала от старшего -- заголосили и заплакали вразнобой:
       -- Обижают! Плохо нам! Ой, как плохо!.. А она обижает! И ест! Да, убивает и ест!..
       -- Объясните, о гномы! Кто это в моих землях смеет вас обижать? Когда мои предки на веки вечные даровали вам вольности и защиту перед кем бы то ни было! Кто???
       -- На землях-то одно, а в подземлях-то другое! Мы уж бились, бились... А она хвать... Она голодная... И ест нас...
       -- Мы бились... да, мы -- ох, как бились!.. А она кусается и убивает! -- Гномы, позабыв о гномьем чинопочитании, о страхе перед людьми сгрудились перед сидящим Хоггроги и наперебой, сквозь слезы и рыдания жаловались ему о неведомой беде. Некоторые даже, преодолев привычный ужас перед близостью грозного меча, пытались прикоснуться пальцами, кто к сапогу, кто к локтю, словно ища защиту и спокойствие в этих прикосновениях к маркизу Короны, живому воплощению войны.
       -- За этим я и пришел сюда, чтобы выручить вас, о гномы! И сделал бы это безо всяких подарков. Но -- кто такая она? Цуцыриха? Медведица?
       Наконец к Вавуру вернулось самообладание. Он опять растер бородой мокрое от слез личико и выдохнул:
       -- Щура.
       -- Щура??? -- Хоггроги чуть было не рассмеялся от удивления, но удержался даже от улыбки. -- Как это -- щура? С каких это пор она вам достойная угроза? Щуры же сами вас боятся?
       -- Да, они нас боятся! -- Гномы дружно закивали разноцветными шапками, заулыбались было, но... вспомнили ужасное -- и опять в слезы!
       Да что у них там такое???
       -- Объясни ты, почтенный Вавур. А они пусть помолчат.
       -- Гномы! Замолчите. Все молчат! Все стойте безмолвно, а я буду говорить, вот ему. Г-ха...
       Рассказ Вавура был краток и горестен: в гномьих пещерах, как раз на путях, ведущих от северного склона горы к южному, объявилась щура, да не простая, а невероятно огромная.
       -- Как дракон!
       -- Ну, уж, как дракон...
       -- Да! Огроменная! Гномы, правильно я говорю? -- Гномы, вслед за Вавуром, забыв, что они должны соблюдать молчание, загалдели, запищали, руками и прыжками показывая, какая огромная эта щура... Вавур спохватился, опять приказал всем молчать и продолжил, а вернее закончил рассказ.
       Из гномьих объяснений следовало, что щура неправдоподобно огромна, локтей двадцати в длину, всегда голодна и уходить никуда не собирается. Гномам же деваться некуда, ибо шура поселилась в самом центре их маленького обжитого мирка, и покуда они сумеют найти другое подходящее для обитание место, да покуда пророют ходы, да обустроятся -- они все умрут от лишений. Оставаться -- тоже нельзя, она их всех убьет, и не только она, там еще и другие щуры появились, обычные.
       -- Хм... Я неплохо вижу в полутьме, особенно когда глаза попривыкнут, но в кромешной тьме... У меня есть кое-какие освещальные свечи, да они коротко горят, ярко, но коротко. Поможете со светом, почтенный Вавур?
       -- Со светом? Поможем! У нас есть свет, да гно?мы? Светло будет, все видно будет... -- Вавур за-молчал вдруг, и борода его затряслась в рыданиях. -- А она даже света не боится и хватает нас. Камдру вчера за ногу поймала и погубила!..
       -- Тогда -- нечего рассиживаться. Пойдем, разберемся с этой тварью. Только, чур, я ее рублю, а куски от нее, всю падаль -- вы сами на тачки грузите, сами в отвал увозите! -- Хоггроги вовсе не был так беспечен и весел, как выказал гномам, но ему хотелось хотя бы немного обод?рить и успокоить дрожащих, насмерть запуганных малышей. И это ему вполне удалось: гномы обступили его со всех сторон, визжащей и хохочущей гурьбой, да так и повели по внезапно открывшемуся ходу туда, в самую глубь горы, к месту будущей битвы. На ходу они вновь и вновь повторяли слова громадины маркиза, показывали друг другу, как они будут укладывать в тачки порубленную на куски гадину-щуру... Однако, чем дальше они продвигались по подземелью, тем тише становился смех и короче словесные трели... Вавур не выдержал и уцепился рукой за край левой штанины маркиза, чтобы не так страшно было... Но он же властным окриком отогнал от маркиза других гномов, и вовремя, иначе Хоггроги и шагу дальше было бы не ступить... Наконец они вышли в огромную центральную пещеру, служившую гномам вечевой площадью. Чувство холодного и лютого страха пришло внезапно, волосы маркиза встали дыбом и едва не сдвинули на затылок тяжеленный шлем. Гномы тоже почуяли ужас и тихонечко взвыли, там за спиной...
       -- Свет, Вавур... дай свет. -- Хоггроги постарался, чтобы сильный бас его прозвучал негромко и спокойно... это должно подействовать на гнома, он далеко не из трусов, а как раз из породы вождей. И подействовало. Гномы, повинуясь своему старшему, дружно, в один голос, запищали заклинания, пещера озарилась равномерным тусклым светом... Хоггроги подивился и восхитился древнему искусству гномов: враги -- они ведь тоже бывают с магией на ты, и если колдовством свет явлен, то им же либо волшбой похожего свойства может быть погашен. А тут -- погаси-ка! -- если нет ни одного четкого источника! Свет тускловат, но льется отовсюду, и пока хотя бы половина гномов, затеявших это колдовство жива...
       -- Уа-ах, ты-ы-ы!!!
       Чудовище и не подумало прятаться от ненавистного света! Вот это щура! Она даже имела наглость не нападать сразу! Гномы не соврали: локтей двадцать в ней, от хвоста до морды, и росту... Хогги прищурился слегка: угу... Ого, то есть! Под лапою у нее останки недогрызенного цуцыря! Небольшого, судя по когтям, но все-таки!
       Меч вроде как заерзал за спиной, словно бы требуя по-соколиному, чтобы хозяин снял с него колпачок и выпустил на охоту... Искушение сразу же прибегнуть к мечу было велико, Хоггроги понимал, что никто из предков, увидь они все это, не попрекнул бы его трусостью и жаждой легкой жизни... Но -- он воин или кто?
       -- Все назад. Не шевелиться, не бежать, не подходить. -- Должны послушаться гномы, надо чтобы они послушались...
       До щуры оставалось локтей двадцать пять, вряд ли она, при своих размерах, настолько прыгуча, чтобы преодолеть все расстояние одним махом. Хоггроги метнул швыряльный нож, но он смущенно звякнул о костяной нагрудник щуры и упал. Второй нож Хоггроги уже метнул как положено, во всю мощь, с разворотом туловища, с разгибом ног, на прямой руке... Вот теперь нож въехал в поганую плоть как надо, на всю пядь, и стало примерно понятно, что можно ждать от ее брони. Щура недовольно заурчала, с обманчивой неспешностью распахнула огромную пасть, чтобы глупый враг принял ее спокойствие за неповоротливость... Не было смысла расставаться с остальными ножами, и Хоггроги мягко сдернул с пояса секиру. В правой руке секира, в левой кинжал.
       Магический удар хлестнул так, что Хоггроги едва не задохнулся холодом. Вместо кинжала бы щит сюда, запоздало раскаялся Хоггроги, а он -- вырядился, как против людей воевать собрался. Хорошо еще, что не берет магия маркизов Короны, очень слабо действует, к тому же и меч изрядно вытягивает в себя всю колдовскую заразу, направленную против повелителя. Чудо, что гномы умудряются уворачиваться от подобной мощи, впрочем, на то они и гномы, ребята мелкие, но крепкие...
       -- Не плюйся ты дерьмом, щурная скотина, не напугаешь. Лучше всего -- бежать бы тебе отсюда за тысячу долгих локтей, к своей богине, по добру, по здорову...
       Хоггроги говорил пустые слова, но не попусту: он начал путь к щуре и зорко следил, как она отвечает на движения и звуки, от врага исходящие. Он уже приготовил прыжок и атаку, но вдруг в мозгу его заскрипел... зашуршал... глас...
       -- Это тебе надобно бежать куда глаза глядят... Отступи, смертный, убегай, смертный...
       Хоггроги немедленно отступил на полный шаг, но не в послушание, а чтобы выгадать мгновения для раздумий...
       Это не щуры слова, щуры безмозглы. Это не от чудовища глас исходит... Никак, Умана.
       -- Я с тобою не в ссоре, богиня. Я чту тебя, и не мешай мне.
       -- Смертный, не стоит дерзить. Ты должен...
       Хоггроги не стал дослушивать чужой глас в своей голове и рванулся вперед. Все получилось как он хотел: богиня, или кто там еще, начала речь, а он на середине слов ее начал атаку, тем самым застав врасплох если не щуру, то ее не менее чудовищную хозяйку. Секира ударила три раза, тяжело скрежеща о роговой панцирь чудовища, и Хоггроги успел отскочить, не задетый ни разу ни лапой ее, ни слюнявыми зубами, ни ядовитым хвостом. Вот это броня! Выходит, второму швыряльному ножу просто повезло, что он нашел мягкое место в щурином боку... Зеленоватая слизь в три ручья хлестала из посеченной морды щуры, но та и не думала отступать или умирать... Она вообще ничего не думала, на это хозяйка есть. Щура привстала на все четыре лапы и оказалась ростом почти с маркиза: один таранный удар -- и хрупнут человеческие косточки, перемешаются с железной чешуей... Все равно можно будет сожрать... Щура метнулась вперед, но все-таки мозгов у нее не было, а противостоял ее тарану один из маркизов Короны, величайших бойцов и стратегов Империи: Хоггроги успел исследовать скудное на неожиданности поле битвы и отпрыгнул, полусогнувшись, под каменный козырек, в который гигант?ская щура и врезалась со всей дури. Врезалась, и замерла, оглушенная на пару мгновений, но маркизу Короны этих мгновений вполне хватило, чтобы вывернуться из под низкого свода и с другого бока нанести четыре чудовищных удара. Два удара на мышцы шеечелюсти, да два на грудные-плечевые. Щура стала заваливаться на левый бок, не в силах ни огрызнуться омертвевшей пастью, ни дохлестнуть до ненавистного врага шипастым хвостом.
       Хороша секира! Хоггроги мысленно поцеловал синеватую, в сей миг всю в щуриной слизи, сталь, и просто разжал руку. Потом оботрет и поднимет. Секира брякнулась на каменный пол, так ни разу не задействованный кинжал нырнул домой, на пояс, а в руках у Хоггроги тускло засверкал знаменитый меч.
       -- Не-ет! -- взревел в мозгу призрачный голос.
       -- Да! -- ухмыльнулся Хоггроги и в два удара прикончил чудовище. -- Во-от. А ты говорила -- нет!
       -- Ты не понимаешь, смертный, и запла... за это. -- Голос богини слабел, уходил все дальше... -- Хоггроги задержал дыхание, сосредоточился, чтобы... -- Этой щуре два ве... она росла, дабы стать прегра... реву...
       -- Маркиз, а маркиз?
       -- А? Что? -- Хоггроги наклонил голову. -- Что такое, почтенный Вавур?
       -- Эта тварь, Умана, сказала тебе...
       -- Что именно?
       -- Ну это переэто, ну, про щуру она сказала, про морева. Кто такая морева?
       -- Морево? Это конец света. Которого равно боятся боги и люди, но которого никто, по крайней мере из людей, еще не видел. Значит, так, почтенный Вавур. Ты чуешь, что в округе еще щуры есть?
       -- Да, как это не чую. Чую. Вон там, одна, а вон, вон, другая побежала, за стеною не видно.
       -- И я их чувствую, хотя не столь остро. Мне уже пора в путь-дорогу собираться, но сделаем так: твои ребята, как мы и договаривались, сами уносят падаль, ты лично мне показываешь, где тут щуры, и я их погоняю немножко, меч покормлю. Развела погани без счету! Нет, вот же тварь бессмерт?ная, а? Сумела мне все-таки настроение испортить. Погоди. Я сначала за шкатулкой поднимусь и сразу спущусь, а ты мне пока вешки расставь.
       -- Какие еще вешки, что за вешки? А шкатулку давай. Только ничего ни в какую шкатулку мы класть сегодня не будем. Да гномы?
       -- Не будем!
       -- Потому что не договаривались. Ты нас не обхитришь, нет, мы сами кого хочешь обхитрим. Шкатулку возьмем, а класть туда ничего не будем!
       Хоггроги покорно кивнул.
       -- Ладно. Вешки -- это метки, обозначающие расположение добычи, сиречь умановых щур, которых я сейчас буду гонять по вашей пещере, уважаемые гномы, с мечом в руках. А потом в путь: я обещал завтра к вечеру дома быть...
      
       Г Л А В А 7
      
       -- Хогги! А как же праздник всех урожаев? Значит, я зря готовила достойную оправу твоему подарку?
       Боги! Ну что она опять такое жалкое лепечет! Ей ведь никакой не праздник нужен, а просто хочется, жаждется, чтобы Хогги в эти осенние дни был неразлучен с нею, рядышком, чтобы его всегда можно было потрогать, обнять... Тури крепилась, крепилась, да чуть не разревелась прямо на дворе замка, перед слугами и ратниками своего мужа. А плакать ни в коем случае нельзя, Тури хотя и не верит во все эти предрассудки, но зато матушка мужа, пресветлая маркиза Эрриси, верит... И ей обязательно сообщат, за труд не посчитают... И переврут непременно. Тури едва удержалась от искушения -- накинуть на себя видимость спокойствия защитными заклинаниями, не от Хоггроги, конечно же, а от любопытствующих слуг... Тоже нехорошо, она должна быть сильной, должна уметь справляться со своими чувствами без магических подпорок, она ведь владетельная маркиза, будущая мать будущего властителя...
       -- Ну-ну, что такое? Будет праздник, раз он должен быть, я обещаю. С чего бы ему не быть, коли затишье на границах еще не закончилось? Спокойное время -- значит, надо пользоваться этим, веселиться, праздновать. Я уж и лазутчиков подсылал, чтобы узнать -- что ты там такое затеяла под изумруд?.. Только руками разводят: мол, бессильны мы, ваша светлость, не проникнуть нам в тайну сию!..
       Тури не выдержала и улыбнулась поверх невыплаканных слез, и даже горький комочек в горле вроде как поменьше стал.
       -- Ты все выдумываешь, чтобы меня успокоить. Может, останешься? Неужели без тебя никто с мятежом не справится? Это же не война с варварами, Хогги. У тебя и Марони есть, и Рокари, и полковники, и в городах гарнизоны, зачем тебе этот Тулум?
       Маркиз Хоггроги уже держал в шуйце уздечку своего верного вороного, однако остановился вдруг и знаком подозвал пажа.
       -- Керси, возьми Кеченя, поводи его по двору, чтобы не волновался. Скажешь Рокари... Нет, передай Марони, чтобы тот еще раз лично проверил всех командиров, вплоть до десятских, пока я тут... Действуй. Нута! Сладкого цветочного взвару нам с моей маркизой, прямо во дворе, за маленьким столиком. Да смотри, чтобы не остыл!
       -- А-атставить марш! Пешими по сотням стройсь!
       Изумленная Тури никак не могла поверить, что вся эта смертоносная людская махина остановилась из-за ее слов. Домашние слуги во мгновение ока принесли козлы, угнездили в них столешницу, застлали нарядной скатертью, уставили столовой дребеденью, да сплошь золотою, а не будничной... Кресло побольше и кресло поменьше. Навес, на случай, если опять слякоть с небес повалит.
       -- Я подумал, что прежде чем ехать, не худо бы нам с тобой... э-э-э... пополдничать. Заодно и объясню, почему именно я, а не мои сенешали вместо меня, должен ехать укрощать мятежников. Тебе нравится такое мое предложение?
       Тури улыбнулась, а глаза у нее опять на мокром месте, но это уже совсем-совсем другие слезы под ресницами:
       -- Нравится.
       Ключница Нута -- ох и зоркая, ох и верткая, несмотря на толстенные щеки и бока! Впрочем, и зоркость, и хитрость, и толстобокость от веку положены любой ключнице, если, конечно, она истинная владычица в своем хозяйстве, а не случайная жертва судьбы. А Нута именно такая и есть: еще с тех пор, как она перешла из няньки в ключницы при юном Хоггроги, в его покоях, а потом в отдельном замке, все ее оценили и зауважали, а в первую голову старый имущник Модзо, которому она стала подотчетна, однако же не поступила в прямое подчинение. К чужим закромам и полномочиям Нута никогда не пристраивалась, но попробуй-ка сунуться в ее! Хоггроги к ней уважителен, редко когда придирчив, и Нута его вроде бы и не страшится... А все равно побаивается: знает, каков он может быть с другими провинившимися. Приметила, что юная маркиза вся на слезах, и так от этого расчувствовалась, что первую чашку ей поднесла, не грозному повелителю. Да тот и бровью не повел в ответ на эту вольность, не заметил, наверное...
       -- Что это за подушка? Нута?.. Для чего, для чего?.. Ха! Она все еще думает, что я грудной младенец, представляешь, Тури? Хочешь, на две садись, повыше будет? Или тебе одной хватит? Я-то и так не простужусь. Нута! Возьми подушку, а сама отойди с нею на пять полных шагов, и уши в трубочку сверни -- целее будут; я своею рукой все налью и положу, если понадобится... Ну, мой птерчик, готова ли ты слушать?
       -- Так точно, ваша светлость!
       Хоггроги захватил воздуху во всю грудь и расхохотался, услышав бравый чеканный артикул из нежных уст своей маленькой супруги, а в дальнем углу двора его верный Кечень заржал в ответ и попытался примчаться на выручку хозяину. Однако паж, весьма хорошо знакомый с буйным нравом коня его светлости, был настороже и наготове...
       Люди всегда недовольны сущим, такова уж их несовершенная природа. Ну, так ведь и не боги! Хотя и у богов бывают позаимствованные от людей несовершенства: пышным цветом живет в них зависть, ненависть, страх, желание обмануть -- природу, людей и себе подобных... А у человека, вдобавок, век короток, память коротка, алчность же необъятна, впору богам!
       Взбунтовался город Тулум, из приграничных - самый близкий к Гнезду. Стал он частью удела и Империи недавно, лет триста тому назад, вырос почти на скалах из грязного и вонючего селения миронов, и до сих пор из этой каменистой почвы не до конца выкорчеваны корни недовольства и измены. Маркизы не жаждут чужих земель, но те плоскогорья, что острым клином вдавались в земли удела, все равно никому не принадлежали, ни Империи, ни соседнему королевству Бо Ин... Пришлось принять решение и себя обезопасить, слегка перекроив рубежи... Надежны стены города, умеренны налоги, разумны законы и уложения, по которым живет город... Рабов нет, бедняков -- не больше чем в других местах удела, богачей -- не меньше... Вся беда в том, что изрядная, более чем в половину от общего, часть горожан -- потомки миронов или те, в ком есть примесь мироньей крови... Вот им и чудится, горожанам Тулума, что неплохую жизнь можно улучшить, если воссоединиться с братьями по крови по ту сторону границы: жить можно будет как прежде, то есть в каменных домах вместо шатров и мазанок, за надежными стенами, веселясь и торгуя, но зато без имперских налогов и пошлин. Или, на худой конец, взбунтовавшись дружно, -- можно будет добыть если не свободу, то дополнительные привилегии от маркиза и государя...
       -- Ты бы запахнула накидку? Кружева-то горло не согреют...
       -- Нет, нет, мне с открытым свежее. Мне не холодно, честно! Хогги, хочешь, я приколдую неслышимость вокруг стола? Это быстро.
       -- Да я и так уже почти шепотом, оставь как есть...
       ...Подавить бунт глупцов одною военною силой -- легче легкого, с этим справится любой из сенешалей, да что сенешаль -- каждого-любого полковника можно назначить старшим в этом походе -- почти без потерь зальет городские веси чужой бунтовщической кровью. Но корни, те самые зловредные корни мятежа и измены, оста?нутся на месте, и пуще того: только напитаются пролитой на них кровью простецов... В одном месте об колено сломал бунтующих, в другом, в третьем... Этак, не успеешь оглянуться -- к одной большой и вечной войне на внешних границах, добавится еще одна, против своих же подданных... Но и сдаваться на угрозы и вымогательства бунтовщиков никак нельзя: поддашься -- все заполыхает окрест, все увидят, что власть ослабла и отныне кусать ее легко... Вот поэтому, пока все тихо и мирно в уделе, пока не повалили сквозь юго-восточные заграды по зимнему насту бесконечные орды варваров и кочевников, есть смысл и необходимость -- ему, повелителю края маркизу Короны -- лично уладить недоразумения с бунтовщиками. Чтобы они видели не только армии, но и воплощенную власть, ту, высшую, которой можно поклониться, которой можно пожаловаться и от которой не зазорно принять взыскание... а той, в свою очередь, не зазорно спуститься к малым сим. Население в очередной раз увидит, что власть справедлива и милосердна, что сажают на... гм... что строго наказывают только зачинщиков и непосредственных участников мятежа, и что все остальные отделаются умеренными взысками, денежными либо натуральными... И надолго запомнит: хочешь избежать ненужных потерь из своего кошелька -- будь бдителен, словом и делом подтверди верность Империи; самому ведь не надо драться, ты сообщи вовремя...
       -- Какой кошмар, Хогги! У моего отца тоже бывали, как я припоминаю, какие-то дрязги с вассалами, но я никогда не предполагала, насколько все это... То есть следует одних науськивать на других, стравливать и заставлять следить друг за другом? А несогласных... карать...
       -- Ты прирожденная государственница, мой птерчик, ты все схватываешь на лету.
       -- О, милосердные боги! Какое чудо, что я не мужчина!..
       -- А я-то как этому рад!
       -- Как хорошо быть женщиной, вдали от... Но хоть польза от этого твоего похода -- будет людям? Подданным твоим?
       -- Нашим с тобой подданным, нашим. Но какой же это поход? -- через три-четыре дня вернусь. Да, выйдет польза. Почти все из них будут жить долго и относительно счастливо, в тепле, в уюте, семьями, с буднями и праздниками. А еще лет через двести-триста земли те навеки забудут, что когда-то лежали вне удела и Империи. Так что считай сама: четыре дня... пять кладем на поездку туда-сюда, и, вдобавок, на обратном пути я к матушке заеду на денек, проведаю ее, приглашу на праздник. И как раз к празд?нику -- я дома. Это даже и хорошо, что я уеду и отвлекусь, не то меня любопытство сгрызет -- что ты там такое придумала?
       -- Ой, Хогги, какой же ты хитрец... Ладно, езжай, не то я вот-вот разревусь ящерной коровой на все Гнездо. Береги себя, а уж я буду неустанно молиться богам!
       -- Доверь лучше это отцу Скатису, а сама побольше гуляй, хорошо кушай, не простужайся, готовь праздник, приглашай гостей. Впрочем, пусть все будет, как ты скажешь, а не как я скажу.
       В устах ее супруга эта обычная вассальная вежливость была самым нежным и проникновенным, что только можно было вообразить, зная крутой нрав Хоггроги Солнышко, истинного маркиза Короны, да и это он произнес между двумя поцелуями, глубоким шепотом, для нее одной...
       -- По коням! Марш!
       Хоггроги все рассчитал заранее... Вернее, отец научил его, делом и словом, как проще и лучше поступать в подобных случаях: бунтовщики уже оповещены, что его светлость лично подступит к стенам города и что его светлость маркиз Короны Хоггроги Солнышко пребывает в великом гневе на вероломство и непокорность горожан! Но не всех горожан, ибо подавляющее большинство из них сами обмануты ядовитыми речами и лживыми обещаниями, отнюдь нет! Он гневается только на ловких прощелыг, тех немногих, которые вознамерились согреть свои нечистые руки о чужой пожар и при этом живым щитом выставили перед собою простых и ни в чем неповинных людей. Его светлость накажет всех, всех до единого, злоумышленников и обманутых! Однако тяжесть наказаний неодинакова получится: одних проникновенным словом пристыдит -- и на том довольно, а с других повелит шкуру заживо содрать! Кто из горожан по какую сторону окажется -- это уж кому как повезет, но, главное, кто сам для себя что выберет. Заранее.
       И пока посеянные лазутчиками слухи дадут побеги, всходы, оба выбранных для усмирения полка, зеленый и горный, укрепленные личной дружиной Хоггроги, не спеша, к исходу второго дня, прибудут на место. Заграды же на том направлении, между рубежами и Тулумом, утроены и приведены в полную боевую готовность, чтобы не было бунтовщикам подсобы из-за невысоких вражеских гор.
       Хоггроги опустил поводья, вороной конь его, Кечень, идет почти шагом, потряхивая гривой в такт флейтам... Да, Хоггроги решил распробовать то, к чему всю предыдущую жизнь был равнодушен: музыку. Отец его любил и песни, и поэзию, но также все громадное хозяйство своего удела знал до тонкости. Хоггроги неплохо разбирается в деньгах и в запасах солдатских порток и, пожалуй, уже не хуже отца, а вот с поэзией, чистописанием и прочим -- гораздо слабее... Это позор для рыцаря. Что ж, надо пробовать, надо учиться. Буланого отцовского коня Дымка на веки вечные лишили седла и уздечки, дали ему счастливую и почти вольную жизнь на самых лучших пастбищах, до конца его дней, а с музыкой так ведь не поступишь, музыка помогает войскам двигаться и действовать единой волной, музыка утешает воинов и развлекает их в походе... Ее следует сделать своею, а для этого -- надобно знать и понимать.
       Неподалеку от Хоггроги, в десяти локтях за ним, в телеге, запряженной парою грузовых лошадей, сидят и играют полковые музыканты, один с бубнами, двое с флейтами... Вообще говоря, музыкантов гораздо больше, они есть и в дружине, и в каждом полку, но хватит и троих, ибо маркизу претит лишний шум... Зато флейты ему неожиданно понравились. Когда он понял это, первым побуждением вспыхнуло -- приказать умолкнуть громыхале-бубнисту, чтобы не раздражал своими звяками и стуками, но Хоггроги не любил поспешных решений, вот и здесь не прогадал: стоило лишь вслушаться повнимательнее, как выяснилось, что тот, на бубне который, помогает этим двум флейтистам держать слаженную музыку.
       -- Марони...
       -- Да, ваша светлость!
       -- Тебе не кажется, что эти бубны и стуки -- то же самое для дудочников, что весь оркестр для идущего строем полка?
       -- Как это? Я... н-не совсем, ваша светлость... Не понял, ваша светлость.
       -- Эх... Ну... сам не знаю как сказать. Тебе нравится? -- Маркиз, не оборачиваясь, качнул затылком в сторону телеги.
       -- Пожалуй, да, ваша светлость. Только тихо играют, и музыка, не сказать, что бы весела.
       -- Это оттого так, что я попросил их не марши играть, а светскую музыку.
       -- Так она и на танцевальную не похожа. Тихая слишком. Но пусть все будет, как вы скажете, а не...
       -- Хорошо, умолкни и не мешай. Скачи-ка ты лучше вперед, да выясни, кто там из зеленых подковы роняет: видишь? -- Маркиз указал пальцем в пыль. -- Если они так и к зимним походам подготовятся, то я не с Тулума, а с них шкуры посдираю. Разберись, а доложишь позже, сейчас я занят.
       Когда приходит пора сну и отдыху, Хоггроги засыпает мгновенно: только приклонил голову на подушку, либо на седло -- уже будят: пора вставать. Дома, в замке, он храпит, в походе -- никогда. Вот бы узнать -- почему это? Впрочем, и дома храп его супруге не мешает, когда он у нее в покоях спит. Она уверяет, что так ей даже спокойнее. Но все же Хоггроги честно старается, чтобы Тури вперед уснула, иногда это ему удается, иногда нет... Первый день похода показался маркизу весьма удачным: вроде бы... где-то как-то... но -- начал он постепенно понимать радость, исходящую от музыки. Главное здесь -- выносливость, стоит лишь представить, что музыка за спиной это неизбежность, вроде стука дождя по стенкам шатра, как терпеть ее становится легко, а там глядишь -- и приятное нечто проклюнулось. Голос у флейты нежный, как у Тури, когда она его жарко обнимает... Ох...
       На вечернем совете Марони должен был доложить насчет утерянной подковы в передовом отряде зеленого полка. Но и здесь Хоггроги перенял у отца манеру, которую отец, в свою очередь, унаследовал от деда, а тот от прадеда: нет смысла главнокомандующему сплошь и рядом проявлять свою осведомленность и въедливость по мелочным вопросам, хотя и упускать их, кажущиеся мелочи, нельзя. Повелитель -- не ключница: он может вникать во всё, что пожелает, но он не обязан это делать. Но должен, хотя бы изредка. Но -- зная меру, дабы не погрязнуть. Вот и следует сочетать, перемежать горячее с холодным... Все слышали слова маркиза о подкове, его приказ сенешалю -- разобраться. И вот на военном совете, в присутствии всех старших командиров, сенешалей, жрецов, Хоггроги улавливает взгляд своего старшего сенешаля. Этот же, еще отцом учен, отлично понимает, что к чему, и ждет либо тайного сигнала, чтобы самому начать докладывать, либо прямого вопроса его светлости. Ага, вот оно...
       -- Марони.
       -- Я, ваша светлость.
       -- Что там с подковой? Зеленые потеряли?
       -- Так точно, ваша светлость!
       Все находящиеся в шатре замерли, затаив дыхание... А у молодого, три месяца как назначенного полковника "зеленого" полка, оледенело и остановилось сердце...
       -- Ну, и что скажешь?
       -- Случайность, ваша светлость. Там все в порядке.
       -- Случайность?
       -- Так точно, ваша светлость, проверено!
       -- Хорошо. А у святых отцов есть какие нужды, либо заметы? Если нет -- все, день закончен.
       Тук... тук... ту-тук! Оттаяло полковничье сердце и беспорядочно заплясало в ликующей груди. Члены военного совета тоже облегченно выдыхают и вдыхают и расходятся по шатрам в полном восхищении: Марони-то как своих защитил, четко рубанул! А его-то светлость -- не придирался, не доставал! Верит нам. Но глазастый!
       Сейчас бы полковнику винца выпить как следует, да запить его чем-нибудь покрепче, да и рухнуть до утра, не переживая вновь и вновь так и не случившуюся беду... Но накрепко сказано древними воителями: "В засаде не пой, в походе не пей!"
       А в мятежном городе Тулуме уже догорало сражение, начатое против горожан маркизом Короны еще до начала похода, там, в родовом его Гнезде, с помощью страха, подкупа и лазутчиков, поэтому, когда Хоггроги подступил к запертым воротам, горожане, обессиленные ужасом и расколом в собственных рядах, едва нашли в себе мужество объявить с городских стен о своих требованиях и пожаловаться на причиненные им обиды. Сбрасывать со стены трупы прежних городских старшин, чтобы они прямо под ноги его светлости попадали -- в самый последний миг восставшие постеснялись, передумали. Но его светлость не пожелал лично разговаривать с новыми старшинами: по его кивку вперед выступил молодой сенешаль Рокари Бегга и объявил громогласно волю его светлости: городу? открыть ворота, а мятежников-старшин и новоявленных самозванцев-старшин выдать го?ловою? до единого, коленопреклоненными, в цепях, на ратушной площади, в присутствии достойных и уважаемых горожан. Сроку -- час. В противном случае, все мирные разговоры на этом заканчиваются, и город подлежит захвату на правах военного времени.
       Лихой рыцарь Рокари Бегга хорошо знаком жителям удела, а также врагам по ту сторону границы: умен, отважен и беспощаден. Весел и горяч, это в нем тоже присутствует полною мерой, однако веселье рыцаря Бегга очень нравится его друзьям и сподвижникам и весьма не по нутру противникам и врагам, а кто для него горожане в эти минуты? Именно что изменники и враги, и уж ежели его светлость доверил захват города своему бывшему пажу Роки, а ныне сенешалю рыцарю Рокари Бегга -- пощады не жди! Врагам не часто попадается на пути большее, нежели он, чудовище! Впрочем, старый сенешаль Марони Горто может быть ничуть не менее деятельным, жестоким и веселым в захваченном городе. В захваченном по законам войны городе! Это значит -- безнаказанные грабежи и резня три полных дня, включая ночи. Это значит разоренные и сожженные дома и лавки, изнасилованные жены и дочери, это убитые без вины, просто для потехи, знакомые и друзья... А тебе лично -- удастся ли уцелеть?.. Это пожары и всепроникающая трупная вонь... И долгие, долгие годы страшных воспоминаний. К горожанам только сейчас начало приходить осознание, каково это -- из имперцев превратиться во врагов Империи, на своей шкуре, так сказать...
       С городских стен послышался невнятный шум... звон... вскрики... Люди маркиза, конечно же, заметили сие, и Рокари привстал уже на стременах, чтобы одобрительными словами подхлестнуть начавшееся, но Хоггроги не дремал:
       -- Кари! Ни слова. Все отходим.
       Люди маркиза, во главе с ним, отодвинулись от городских стен ровно на шестьсот локтей, чтобы быть недалеко и чтобы успеть защититься, если обезумевшие горожане попытаются совершить внезапную вылазку.
       Рокари Бегга вздохнул: сейчас будет выволочка. Если бы маркиз назвал его детским прозвищем Роки -- было бы проще. А он его -- нынешним прозвищем обозначил, когда приказывал заткнуться. Значит, предстоит втык.
       -- Отварчику, Роки?
       Рокари Бегга обомлел вместо ответа: его светлость Хоггроги насквозь видит его мысли и даже издевается над ним, тасуя прозвища. Но сенешаль нашелся:
       -- Я бы лучше цветочного или медового взвару, ваша светлость!
       -- Ты? Поверить не могу: с каких это пор ты предпочитаешь сладкое травяному отвару на костях?
       -- С тех пор, как ваша светлость соизволили на меня рассердиться на мою несдержанность у ворот этого свинарника, то есть с не?давних, с "толька что". Вот я и... чтобы не так горько...
       Первый рассмеялся Хоггроги, а за ним уже все остальные -- полковники и тысячники. Один только Марони Горто не смеялся и лишь тихонько вздохнул про себя: гроза прошла стороной для этого молодого выскочки... а жаль. Вот что нужнее всего в нынешнее-то время: язык без костей.
       -- Все мои предки, дорогой наш рыцарь Бегга Рокари, брезговали держать при себе шутов, и не мне сей обычай рушить, даже ради тебя, моего старого товарища, проверенного в боях и в пыльном быту. Это первое, что ты должен учесть на будущее.
       -- Ваша светлость!..
       -- Продолжаю: выдержка. Это второе, что ты должен усвоить навсегда. Умение выжидать, умение не перебивать... Третье: разум. Объясни-ка нам, всем присутствующим здесь: почему я не разрешил тебе дальше сотрясать холодный воздух горячими криками? Итак? Вслух, как воин -- воинам.
       Рокари заставил себя помедлить, подумать, а не ринуться вперед и наобум с разъяснениями, которые и без него должны быть хорошо известны тем, чье ремесло война. Известны-то всем, да пользоваться драгоценными знаниями умеют немногие... Вот и он попытался высунуть язык, словно мальчишка бесштанный, словно баба на рыночной площади...
       -- В стане врага явная смута, ваша светлость. Смута началась, и мы все это услышали. Однако поспешные и необдуманные слова, вброшенные в малознакомую обстановку, могут помешать выгодному для нас развитию событий, вместо того чтобы им помочь. Существует вероятность того, что сии слова ускорят дело, помогут нам, однако, противоположная вероятность также имеет место быть и, как показывает опыт войн, запечатленных для потомков нашими учеными жрецами... -- Рокари остановился, в надежде, что его светлость перебьет, либо разрешит ему не пересказывать наизусть строки из военного трактата... этого... забери его боги, полководца этого... забыл имя... Но его светлость выжидающе и молча смотрел на своего сенешаля. Наф его разберет -- что там у него в голове...
       -- Одним словом, в выгодной для нас обстановке лучше промолчать, нежели словами вы?звать непредсказуемые последствия, которые, в силу своей непредсказуемости, гораздо чаще оказываются вредны, чем полезны. Я же вознамерился необдуманно болтать. Вот. Ваша светлость. Я сказал.
       -- Дельно воспроизвел. Впредь я рассчитываю, что ты будешь поступать согласно когда-то написанному и только что сказанному. -- Хоггроги поднял к тучам мизинец левой руки, завершая тем самым небольшой выговор своему сенешалю. Так -- что? Медового взвару тебе?
       -- Не-ет! Теперь лучше бы отварчику, ваша светлость! -- И опять все с облегчением захохотали, даже Марони Горто хмыкнул беззлобно.
       -- Тогда -- к столу, судари. Подкрепимся скромно, дабы осажденные видели нашу беззаботность и уверенность в себе. На пищу не налегать, ибо сражение еще не закончено, не стоит и галдеть на все небо: мы должны славить своим поведением и личным примером скромность, умеренность, добродушие. С вашего позволения, судари, дудочники будут сопровождать нашу трапезу благолепием умиротворяющей музыки. -- Маркиз Хоггроги первым присел к расстеленной прямо на земле круглой кошме, огромной, сшитой из десятка выделанных бычьих шкур, следом за ним, по правую и по левую руку, сенешали Марони Горто и Рокари Бегга, а дальше уже, по кругу, в вольном порядке, полковники и тысячники двух полков, и все пятеро сотников личной дружины Хоггроги. Пажу Керси, несмотря на почетную должность и благоволение его светлости, в походе не полагалось трапезничать среди высокопоставленных воинов, и он сидел на пятках слева сзади от повелителя, готовый в любой миг вскочить и исполнить приказ, либо пожелание, буде они возникнут у его светлости. Под каждого из трапезничающих подстелена белая кошма, и только у его светлости -- черная, жесткая, шкуры цераптора, отличительный знак его главнокомандования.
       Невысоки горы вокруг Тулума, но зиму и осень привечают заметно раньше, нежели равнинные просторы, а расставаться с ними в пользу весны и лета не спешат. Наверное, завидуют могучим своим собратьям из Карберского хребта, круглый год укутанным в снег и облака -- вот уж там прохлада: осень меняет зиму, зиму меняет осень, чистота, воздух прозрачен и звонок, природа черна и бела, безо всякой там ряби и пестроты, и копошений, отвлекающих от мыслей о Вечности...
       -- ...Керси! Спишь, что ли?
       -- Виноват, ваша светлость, задумался!
       -- О чем?
       Керси покраснел, но его светлость спросил -- надо отвечать.
       -- О том, ваша светлость, что высокие горы нарочно отвергают все природные краски, кроме черной и белой, чтобы посреди постоянной зимы не отвлекаться от размышлений о Вечности!
       Воины дружно прервали трапезу и приготовились громко хохотать над словами пажа... но сначала -- что скажет его светлость?
       -- Угу... А как же закаты и рассветы? Их краски по небу? А как же брильянтовые свечения снегов и льда на ярком солнце? А само безоблачное небо днем? Твои наблюдения, Керси, верны только для пасмурного дня, такого, как этот.
       -- Виноват, ваша светлость.
       -- Ты виноват тем, что прослушал мои слова насчет свитка с картой и до сих пор сидишь.
       -- Так точно, ваша светлость! Но свиток -- вот он! -- Керси выхватил из рукава заранее припасенный свиток с подробною картой города и с поклоном протянул его повелителю.
       -- Ловок, ничего не скажешь, еще бы тебе внимательности побольше. Впредь старайся совмещать размышления и службу. Если же не получится, тогда выбирай: либо в жрецы... -- Хоггроги сделал небольшую паузу и закончил свою речь, поведя скрученным свитком на сотрапезников, -- либо в эти... в ратники. А твои суждения о черном и белом мне понравились, несмотря на их несовершенство.
       Его светлость умолк, и теперь можно было беспрепятственно рассмеяться над незадачливым пажом, на которого его светлость почему-то соизволил не рассердиться, но... Сенешали, старый и молодой, не стали хохотать: один крякнул, другой фыркнул... Не стоит соваться вперед рыцарей, они зорче и сметливее насчет настроений повелителя. Не лучше ли просто съесть еще кусочек и хлюпнуть еще глоточек -- кто знает, когда в следующий раз доведется покушать? Объявят в любой миг атаку -- и не то что до полудня -- до ночи не присесть будет, пот со лба не утереть...
       Но этот смирный пасмурный день оказался не готов к штурму и кровавой сече: с площадки на верху сигнальной башни повалил белый с розовым дым, знак покорности и сдачи на милость победителя... Однажды Хоггроги спросил отца: какой смысл держать в своих крепостях наборы топлива для разноцветных дымов, например, обозначающих поражение и готовность сдаться? Если все равно варвары не признают цивилизованных военных обычаев и режут всех подряд, начисто, хоть ты задницу им лижи, хоть сопротивляйся до последнего? Отец затруднился с ответом, только пожал могучими плечами и сказал, что подумает. А потом признался, что так ничего и не надумал, и что в таких случаях имеет смысл просто слепо держаться традиций. Но слепо-то -- слепо, а только до тех пор, пока поддержание непонятного обычая не обременяет современного движения жизни. Как только стало обузой и при этом не прояснилось -- смело выбрасывай его! Но до тех пор, пока традиция, обычай не мешают делать дело -- придерживайся, доверься древним, которые не на пустом месте сие ввели в обиход. Прав оказался отец: пригодился обычай и сохранил много драгоценных человеческих жизней.
       -- Ваша светлость! Открывают! Заневестились, твари!
       Ворота в город стыдливо и покорно распахнулись. Надо думать, замок в центре города, городской магистрат, в эти мгновения опускает подъемный мост через ров, отделяющий замок от центральной площади.
       -- Марони...
       -- Есть, ваша светлость! -- Марони Горто оскалился, предовольный, и встал во главе личной дружины маркиза: ему первому предстоит пройти сквозь ворота и, в случае чего, принять на себя вероломство защитников города.
       -- Рокари. Как войдем -- город на тебе. Все по обычаю, отвечаешь лично.
       -- Есть, ваша светлость!!!
       Что ж, его светлость все рассудил как нельзя более мудро: первый и самый яркий почет -- старому сенешалю, зато Рокари впервые проявит себя не только предводителем воюющих отрядов, но и -- на краткое время -- повелителем города! Это признание, это доверие!
       Все было как и положено: восемь изменников-старшин на главной площади возле замка (двоих зарубили свои во время молниеносного мятежа против мятежников), огромная толпа зевак, там же, на площади, собравшаяся, чтобы увидеть, как наказывают смертью подлых предателей, своими гнусными речами сумевших склонить к мятежу таких же, как они, мерзавцев и негодяев.... Началось!
       И закончилось: его светлость, видимо, сумел перебороть великий свой гнев и смилостивился над преступниками, послав армейского палача отсечь им головы, там же на месте, без церемоний и пыток. Да, недолог получился внеурочный праздник: головы посшибали без эшафота, умучаешься увидеть что-либо поверх чужих шапок, да еще зачитали вины самого города Тулума и наложили на него взыск. Наложили-то на город, а у магистрата в казне лишних денег на сие не предусмотрено, стало быть -- раскошеливайтесь, горожане. Вот так и вся жизнь: праздников и зрелищ на вдох и выдох, а забот -- только успевай охи и вздохи подсчитывать! И теперь пора, ох, пора -- бегом с площади, ибо ратники сейчас по городу пойдут! Мало ли, ошибутся лицом или дверью...
       Хоггроги сидит в магистрате, в главном кресле, внимательно слушает, как его сенешаль Марони Горто ведет допрос тех, кто изнутри подавил измену и захватил преступников-старшин, поскольку именно из их числа придется набирать новую городскую власть. Пусть не всех, так хотя бы троих-четверых, головку магистрата, а там, дальше, они уже сами подтянут сторонников и клевретов, до полного количества. Рыцарь Рокари Бегга, тем временем, поощряет войска, пусть и не принявшие участие в сражении, но готовые к этому.
       На площади людно, там разбились на сотни и выстроились войска маркиза: два полка и дружина. В руках у Рокари небольшой черный кожаный мешок, в мешке позвякивают именные пайзы сотников, шестьдесят серебряных и пять золотых, по числу построенных сотен. Десять преступников казнено или умерщвлено, каждый из десяти был при жизни состоятельным человеком. Но они преступили -- и все имущество их: дома, подворья, сундуки, деньги, припасы -- все подлежит разграблению по законам войны. Сами же дома будут сожжены и разрушены. Людям, живущим в тех домах, позволено остаться в живых, ибо они все-таки граждане Империи, но уйти -- как есть, без скарба. Обманщиков и хитрецов могут казнить, и лучше бы им не рисковать...
       А все десять дворов, как уже было сказано, обречены на разор и грабеж, и сейчас командующий войсками, рыцарь Рокари Бегга, своею десницей добудет по очереди все десять пайз, и десять сотен счастливчиков распределят между собою место поживы и разбегутся грабить! Рука у рыцаря в грубой латной перчатке, дабы он не мог отличить на вес и ощупь золотую "дружинную" пайзу от полковой серебряной, потому что на войне, в битве и в победном грабеже -- все равны, все достойны, от простого новичка ратника до прославленного в предыдущих боях удальца дружинника. Сегодня победа легко досталась, даром досталась, но зато и не всем, а по фарту, по случайному выбору судьбы. Невелика прибыль, да и надобно поспешить использовать ее, ибо никто тебе не позволит превращать обоз в табор. На то перекупщики и существуют в каждом городе, при каждом войске поодаль следуют, чтобы избавить ратника от лишнего барахла, выкупить по дешевке и тут же перепродать втрое-вчетверо. В бою добыл -- поплясал и пропил! Вот как надобно жить! Остальным в утешение -- жирный военный харч и двойное походное довольствие, деньгами и имуществом. В этот раз этим посчастливилось, а в следующий -- другим повезет. До зимы уже рукой подать, затишье в уделе заканчивается почти на полгода, а там столько будет походов да сражений, атак и приступов, что к весне все будут в трофеях по самую грудь. Ну, те, кто жив останется, понятное дело. Потом по очереди в отпуска и на побывку, мотать и пьянствовать без помех, потом, с пустыми карманами и гудящими головами -- домой, в казармы. Уж где-где, а в уделе его светлости маркиза Короны жизнь простого ратника, принесшего пожизненную присягу, проста и обильна, можно сказать -- счастливая жизнь, ты только воюй смело и умело. А если ты в отпуске или на побывке набедокурил слегка и попал под розыск или правеж местных властей -- извернись и подай весточку своим, в казармы: десятский немедленно доложит сотскому, тот тысячнику, либо сразу полковнику, тот сенешалю, или сразу же его светлости... За тридевять земель примчатся и помогут, не жалея полковой или удельной казны, если на это будет законная возможность. Фальшивомонетчика, например, кто будет выручать? Или оскорбителя Их Величеств? Никто, и даже не почешутся, а драчунов, разгульников и святотатцев -- да сотни раз вызволяли. Потом уже у себя наказывали полковым порядком... но зато ведь и не до смерти.
       Шесть горных сотен и четыре зеленых вытянули счастливый жребий, а гордые дружинники на сей раз бородами умылись, ну и ладно, никому не жалко, они и так получают вдвое против обычных ратников.
       К ночи, почти в разгар пирушки объявили сбор, войска маркиза построились и ушли, оставив за собою дым десяти пожарищ в почти не тронутом городе. Не было никакой необходимости в подобной спешке, ибо управились с мятежниками еще быстрее, чем ожидали, однако Хоггроги отдал приказ, и ни единому человеку в его окружении не пришло в голову усомниться в правильности этого приказа: "Что значит -- зачем??? -- Его светлость так повелел".
       А просто на сердце у Хоггроги было тревожно, и ему хотелось поскорее вернуться домой, в Гнездо, прямо в опочивальне у супруги принять ванну, с закрытыми глазами отмокая в горячей воде, пока она будет рассказывать ему домашние новости, причесывать и нежным голоском корить, что он побросал одежду и латы куда придется, прямо на пол... Ах да, еще к матушке надо заехать... Ну, это уже обязательно и неотложно, вся остальная вселенная тихо обождет в углу.
       Есть некое суровое милосердие в древнем удельном обычае: вдова маркиза Короны покидает Гнездо, главный замок маркизов, и до конца дней поселяется в любом другом, по своему светлейшему выбору... благо есть из чего выбирать. Чтобы воспоминания о промелькнувших днях счастливой жизни прежней не были такими яркими и кровоточащими... Хоггроги всей душой любит матушку, он и в Гнезде мог бы устроить ей жизнь со всеми возможными в этом мире удобствами, он мог бы постараться придумать так, чтобы матушка и Тури как можно реже имели повод спорить и ссориться... если уж совсем невозможно этого избежать... Но -- обычай, многовековой обычай... Который -- для себя додумывал Хоггроги -- вполне возможно, что продлит матушкины дни на земле именно своим суровым милосердием.
       На Вороньем перекрестке войска разделились: оба полка, ведомые сенешалем Марони Горто, двинулись дальше, домой, чтобы уже к полудню следующего дня добраться до казарм, а Хоггроги, во главе собственной дружины, сопровождаемый сенешалем Рокари Бегга, повернул направо, к старинному замку Ручейки, где теперь жила его матушка.
       В этих краях даже осенний рассвет уютен и мил, солнце за облаками только угадывается, а воздух мягкий, чуть прелый, но все равно ароматный. Папоротники вдоль дороги после первого же инея ночного пожухли и полегли, а деревья все в листве: жесткие ветры в эту долину почти не долетают, и леса до самой зимы стоят неободранные. С одного края долины холодные ключи бьют из под земли, а с противоположной, с западной, -- горячие, с резким запа?хом, они даже в лютые зимы не замерзают. Жрецы разных храмов лет сто меж собою спорили, пока, наконец, к общему мнению не пришли: воды тех горячих ключей -- целебные. На питье и приготовление пищи не годятся, но помогают от нарывов и чесотки. Долина маленькая, приветливая, посреди ее пригорок, на пригорке замок. Вокруг замка ров, подъемный мост через него, как и положено, да нет воды в том рву и надобности в воде никакой, потому что замок стоит вдалеке от границ и опасных мест, а с тех пор как туда матушка переселилась, Хоггроги выставил у долины кольцо из заград, на всякий случай, чтобы спокойнее ему жилось...
       Нет, ну это же надо! Ну никак ему матушку не перехитрить! И подъехал с рассветом, и не предупреждал, и не позволил гонцам с за?градных позиций весть в замок доставить!.. И подъемный мост уж опускается со скрипом, и ворота уже настежь -- еще подъехать не успел!
       Дружина оставлена в поле, сотник первой сотни Пакай Рыжий назначен старшим над всеми, а Хоггроги, Рокари и личная охрана маркиза втянулись в узкие крепостные ворота.
       Ну, все точно: посреди двора матушка стоит, глаза у нее красные, да не спросонок, а от слез радости. Зато вся свита ее... Стоят, качаются, еще и сейчас глаза не продрали.
       Хоггроги легким прыжком слетел с седла, подбежал к матери и за два полных шага от нее припал на одно колено, касаясь перчаткой земли, как перед государыней императрицей. Все по столичному придворному этикету делает сын, а у самого рот до ушей.
       -- О, мой дорогой!
       -- Матушка!
       -- Что же ты меня смущаешь, друг мой, ведь я не государыня. Лучше бы обнял сразу.
       Хоггроги тут же вскочил, добежал и принял мать в осторожные объятья.
       -- Для меня ты точно такая же государыня, боги -- да хранят вас обеих еще тысячу лет! Ну вот... Что же ты плачешь?.. Что-нибудь...
       -- Нет-нет, это я от радости... что меня не забываешь...
       -- Ну, матушка...
       -- Нет, нет, это я так...
       Хоггроги ощупал взглядом застывшую в общем поклоне толпу из фрейлин, жрецов и приживалок, нашел ту, которая по мнению Тури, больше всех на нее наговаривает... Ох уж эти женские войны... Ладно, пусть пока сами разбираются, спешить некуда, вмешиваться преждевременно.
       -- Матушка, открой страшную тайну, если не хочешь, чтобы сын твой сгорел от неутоленного любопытства!
       -- Какую, сын мой? Для тебя -- все что угодно!
       -- Как ты меня учуяла?
       -- Учуяла? Горули чуют, сын мой...
       -- Прости, пожалуйста! Как ты почувствовала, что я...
       -- Сердце материнское подсказало. Не веришь? Мули, что я вчера перед сном тебе говорила?
       Фрейлина Мули, такая же бело-сдобная, с рыхлинкой, как и ее госпожа маркиза, такая же добродушная и краснощекая, выступила вперед и опять поклонилась в пояс молодому повелителю.
       -- Как нашей матушке-маркизе уже полог на ночь закрывать, так она, милостивица наша, вдруг и говорит мне: "Мули, а вишневое-то вареньице созрело ли у нас? На завтрашний-то день -- близко ли находится? Озаботься, -- говорит, -- Мули, чтобы завтра под рукою было, ведь это любимое лакомство его светлости!"
       Хоггроги только руками в восхищении развел. Правда, немедленно в голову пришла догадка, позволяющая объяснить матушкину проницательность и предвидение безо всяких сверхъестественных чудес... Да, скорее всего так оно и было: у матушки наверняка хранится что-либо очень близкое к Хоггроги, его внутрисердечный амулет совершеннолетия, например, или локон детских его волос... Ну, точно! Жрец храма Земли отец Улинес, духовник маркизы Эрриси, как раз любит и умеет ворожить по следам и частичкам плоти, а после смерти отца матушка большую часть времени проводит в молитвах и гаданиях. Все невероятное на первый взгляд -- объясняется буднично и просто, если основательно изучить все входы и подходы к секрету. На локон-то, на родственный, сигнальное заклинание положить и конюх сумеет. Однако, не стоит разочаровывать матушку разоблачительными догадками... вот лучше он ей подарок поднесет...
       Рокари лично снял тяжеленный сундук с гужевой лошади -- его бы впору вдвоем, вчетвером нести -- и, пыхтя, вбежал с ним в гостевую залу. Ключик от сундука передал его светлости, а сам устроился в первом зрительском ряду -- помогать громкими восхищенными выкриками общему празднику подарков.
       -- Оговорюсь сразу! Пресветлая матушка моя, и все уважаемые присутствующие! Через два дня на третий -- праздник всех урожаев! Матушка, без тебя -- я даже и не подумаю праздновать, все окна закрою и двери забью, гостям от ворот поворот! Так что, милости просим, умоляем, я и Тури, нас навестить, у нас погостить. А также и всех, кого матушка возжелает с собою взять! В сундуке же -- подарки, но отнюдь еще не к празднику, а просто в знак моего приезда!
       Начали, как водится, с самых младших: домашних служек, девочек и мальчиков, подметальщиков, печных древорубов, потом уже пошли дары слугам постарше, потом фрейлинам и приживалкам дворянского рода, потом отцу Улинесу, и потом уже матушке. Ай да Тури! Ни одной, ни самой мелкой мелочи не забыла, все в подробный список вошли, даже эта... Нузи... Отцу Улинесу достался гадальный шар, цельновыточенный из громадного сердолика, матушке заморская шаль редчайшего рытого шелка, да не простая, а с забавою! Мало того, что рисунки по шали переливаются разными красками, так еще и шаль на обе стороны носится: хочешь -- носи зеленую, расписанную красными птерами, хочешь -- навыворот -- красную, расписанную зелеными птерами!
       -- Согреть она тебя не так чтобы согреет, матушка, но -- развлечет.
       -- Сын мой... Сын мой! Дай, я тебя еще и еще обниму... Ах! Нузари, Мули, нет, вы только гляньте: так алый птер, а так уже -- розовый! Чудо! А для тепла у меня и шубы сыщутся... Мули, ну что там у нас завтрак? Хогги, может ты в ванну с дороги? Или даже в мыльню?
       -- Да я бы и не против ванны, матушка, но это нам расставаться лишний раз, а мне и так через сутки уезжать.
       -- Ну, все одно мне сейчас по хозяйству крутиться... сама не доглядишь, так... Дружина-то в поле? Я им сей же миг винца пришлю, у меня нарочно для них бочонок сладкого и бочонок имперского припасены. А ты в ванну. Где ты, Роки, птерчик мой? Дай, я и тебя пообнимаю, потискаю. Мы и тебе согрели водичку, и отдельные покои тебя ждут, приготовлены. Потом сразу же к столу. Хогги, а твою свиту мы немедля накормим, что им томиться? Отец Улинес, не сочти за труд, распорядись насчет ратников, чем и как их попотчевать да потом разместить на отдых... Веди их в столовую палату, мы же, ради случая, в главной разместимся, в парадной.
       Хоггроги кивал и улыбался, улыбался и кивал: все здесь почти как в детстве, от запахов до обычаев... Эх, хорошо. Но ратникам придется потерпеть до дому с имперским и сладким винцом, ибо поход закончится только во дворе казармы. Однако это не помешает им грянуть в ответ на матушкину посылку такое громкое ура, что и в замке услышат! Бочонок... Ничего себе бочонок -- сто двадцать весовых пядей! Два бочонка - вдвое больше. Впрочем, дружинники вылакают это за вечер, и с легкостью...
       Потом был обед, по-сельски непринужденный и обильный, однако очень уж долгий, потом молодой сенешаль отпросился к дружине, а Хоггроги после недолгой совместной прогулки остался у матушки в покоях. Хоггроги не терпелось взяться за благоустройство замка, пока он здесь, и для начала негодяя-плотника на ближайшем суку повесить! Каменщиков надо будет прислать, землекопов, пусть и Канцлер тут недельку поживет да потрудится поплотнее, ни одной мелочи не упуская -- зима уже на носу. Но плотника!..
       -- Сын мой, оставь! Остынь и не сердись, мы с Модзо все сами управим, когда ты его пришлешь, плотника я сама накажу. Он не так уж и виноват, это я не велела потолки и чердаки до осени трогать.
       -- Я просто не хочу, чтобы ты болела и мерзла!
       -- Ах, сынок... Я ведь не старая еще...
       -- Ты моложе всех!
       -- Не моложе, хотя и до старости вроде как далеко...
       -- Очень далеко! Матушка, я...
       -- Но с тех пор, как нет со мною света моего, с тех пор, как я одна осталась, я все время болею. Плачу, молюсь, болею, снова молюсь... И сквозняки здесь не при чем, и старость здесь не при чем...
       -- Матушка, ты только скажи, ты только пожелай...
       Маркиза Эрриси лишь ладошкой пухлой махнула, не в силах остановить рыдания.
       Отогнанные было маркизом Хоггроги фрейлины и приживалки, незаметно и постепенно вновь скопились вокруг повелительницы, подхватили вытье и плач, но Хоггроги больше не стал тому препятствовать, потому что придумал средство.
       -- Матушка! А помнишь, отец Улинес рассказывал мне, когда я ребенком был, как он за морями странствовал?
       -- Конечно, помню, друг мой, ты очень любил эти рассказы. А где, кстати, отец Улинес? Так разбудите, уж полдничать пора. Вина подайте, взвару цветочного. Хогги, ты что будешь?
       -- Я бы отварчику на твоих травках. Простого, ящерных костей, отвару, но -- с твоими заветными стебельками. Ух, ароматные они!
       -- Да, духовиты. Сама собирала. И -- вот Мули помогала искать.
       -- Отлично! И отец Улинес опять нам расскажет про заморье, вопросы к нему поднакопились, теперь уже от взрослого меня.
       Хогги заранее предвкушал, как после сытнейшего ужина завалится он в почти забытые пуховики (Тури считала, что перины -- это старомодно и нездорово, предпочитая на ложе толстые звериные шкуры, застланные шелковыми простынями) да всхрапнет до утра, а уже после завтрака... Надо ведь к праздникам успеть!
       Но не суждено ему было ни поспать, ни отметить пышно праздник всех урожаев: под ночь бешеным галопом ворвался во двор замка личный гонец маркиза с великой вестью: у ее светлости маркизы Тури -- первые схватки начались, а когда гонец уже садился в седло, ее светлость повели в мыльню, где все приготовлено к родам!
       -- Не рано ли ей, Хогги? Да ты хоть кусочек съешь в дорогу...
       -- Не рано, туда-сюда несколько дней... Потом поем, сейчас кусок в горло не идет, матушка!..
       И отец Улинес важно кивнул -- весь аж светится от радости: не рано, ваши светлости, в самый раз!
       Дружина умеет делать стремительные броски, но в сей миг этого мало, мало, слишком медленно для Хоггроги! Ничего, Рокари приведет, а он и сам... даже если охрана отстанет!
       Охрана отстала, и Хоггроги один мчался сквозь ночь, домой, туда, где вот-вот свершится одно из главных чудес его жизни, и он станет отцом... А она там одна, бедная... Скорее! Надо отвлечься мыслями, надо срочно отвлечься, раз уж он не может в мгновение ока очутиться в Гнезде, рядом с Тури... Вот, например...
       Вот, например, Тулум. Сколько ни размышлял Хоггроги, сколько ни вспоминал прочитанное в книгах и услышанное от отца, сколько ни вслушивался в допросы, чинимые по горячим следам старым сенешалем, он так и не сумел понять -- почему они восстали? Чего им не хватало? На что они рассчитывали? Хоть шкурные позывы разбирай, хоть богословские, все одно получается: твари неблагодарные! Уважающие только кнут и жратву из сильных рук! Но даже если и кнут... Не понять, никак не понять!
       Но тогда выходит, что либо с человеками нечто изначальное не в порядке, либо с ним, с Хоггроги, который смириться с этим не в силах. Любая из данных двух истин тревожна... и грустна. Вот бы третью найти.
      
       Г Л А В А 8
      
       -- Спит... А он точно не голоден?
       -- Я его только что покормила, Хогги, вот только что...
       Хоггроги мчался по замку, срывая на ходу шлем, рукавицы, кольчугу... и лишь перед входом в покои своей жены остановился, сдержал дыхание, знаком приморозил слуг у дверей, сам открыл и осторожно вошел.
       Тури лежала на низком ложе, передвинутом поближе к окну и смотрела на дверь... Ждала и дождалась наконец... Сама лежит, прикрытая одеялом, а слева от нее сверточек, узенький, недлинный... Хоггроги на цыпочках прокрался к ложу, поверх свертка наклонился и поцеловал мокрую щеку жены...
       -- И хорошо кушал?
       -- Не знаю. Я же первый раз кормила.
       -- Жалко, не успел я...
       -- Ну, прости, мой дорогой.
       Хоггроги спохватился. Он сделал шаг назад, выхватил, не глядя, поданное кем-то полотенце, наскоро отер со вспотевшего лица грязь, вытер руки и вновь приступил к ложу, встал на колени, чтобы удобнее было.
       -- Ты просто богиня! И очень красива. И я счастлив! И вообще!.. -- Хоггроги зарычал от избытка чувств и стукнул себя кулаком в грудь. И еще раз.
       -- Потише, дорогой, ты мне очень и очень нужен живым и здоровым... -- Тури опустила счастливые глаза к сверточку... -- Нам нужен. И мы тебя любим. Побереги... свои кулачищи.
       -- Не проснется?
       -- Нет, новорожденные малыши крепко спят. Повитухи и жрецы сказали в один голос, что наш сын родился очень крепким и здоровым.
       -- Еще бы! С такими-то предками, как мы с тобой! Тури, ну скажи, чего бы ты хотела? Скажи немедленно! Я все что угодно...
       -- Во-первых, поспать... устала я. Погоди, не вставай, не уходи!.. У меня к тебе две очень важных просьбы, Хогги.
       -- Хоть сто!
       Тури прикрыла глаза и замолчала ненадолго, словно собираясь с силами.
       -- Первая, побудь со мною этот день, в моих покоях, не отходи от меня... разве что ненадолго...
       -- Да я только счастлив буду!
       -- И умерь голос... Но это еще не вторая просьба, а просто...
       -- Я тихонечко.
       -- А вторая... Пусть твой распрекрасный меч полежит где-нибудь поодаль. Здесь, у нас же, покои просторны и места хватит, но -- не у тебя за спиною, а где-нибудь в углу, на ложе на мечином... Можно это? От него такой ужас исходит...
       Хоггроги без лишних слов сорвал с себя перевязь с мечом и протянул назад. Перевязь и ножны бережно перехватили. Хоггроги загадал про себя и обернулся: Керси. Тоже, оказалось, всю ночь скакал и отстал совсем ненамного. Воин. Быть ему не простым рыцарем по судьбе, быть ему когда-нибудь сенешалем... если доживет...
       -- Разместишь вон в том углу, прямо в ножнах. Принесешь для него подклад -- и вон отсюда, до послезавтра свободен. К родителям съезди, от меня им поклон и благодарность за сына. Всем присутствующим от меня благодарность и подарки. Фрейлинам и дворянам то же самое: отпуск до послезавтра. Остальным -- есть и пить вволю сегодня, но подарки -- завтра. Все вон отсюда!.. Все свободны! Кроме повитух... тьфу! -- сиделок! Нута, останься тоже.
       Слуги и приближенные зажужжали вполголоса и радостной, вперемешку, без чинов, толпой полезли в двери: гуляем, братцы, нынче хоть в стельку, хоть в дрова! Все можно! Праздник!
       Осчастливленная великим доверием Нута, успевшая было дойти до дверей, развернулась и вперевалку, чуть ли не вприпрыжку, заторопилась обратно, что-то шептать на ухо повелительнице...
       -- Здесь и накрой. Да... и воду, да. Прикажи большую лохань, серебряную поставить. Мне это не помешает, мне только в радость... И постель. Что с завтраком?..
       -- Эй, о чем вы там шепчетесь, сударыня роженица?
       -- Мы шепчемся о том, как бы нам усталого, грязного и голодного маркиза Солнышко самым скорым порядком превратить в благоухающего и сытого Хоггроги и потом устроить здесь сонное царство на троих.
       -- Чур, я третий!
       -- Ты -- первый, мой дорогой. Сейчас тебе будет ванна.
       Так и прошел первый счастливый день отцовства Хоггроги: на разных кроватях, в сонной дреме, в полубессвязных разговорах... Когда пришла пора кормить малыша, Хоггроги впервые увидел его всего, распеленатого, и поразился тому, насколько мал ребенок.
       -- Да ты только глянь: я его одною ладонью прикрываю от макушки до пят...
       -- Ребенок нормального росточка, Хогги, это у тебя ладонь чудовищных размеров, а новорожденным и ты был таков же. Да, Нута? Ты же его нянчила?
       -- Может быть, даже, его светлость был на четверть ноготка покороче его сиятельства! Но они похожи, истинные боги! Очень похожи. Ну, так ведь и кровь-то одна! Отцовская-то в ём течет!
       "Отцовская... И моя, и материнская!" -- хочется воскликнуть пресветлой маркизе Тури, да только не принято в Империи считать в родословных материнскую кровь...
       В далекие, очень далекие прежние времена, когда всюду в Империи, даже при дворе первых океанских королей, процветали нравы, почти не отличающиеся от варварских, дворяне считали свою кровь и по отцу, и по матери. Может быть, это был и неплохой обычай, если говорить о почитании всех кровных предков, но с практической, житейской точки зрения, получилась несуразная путаница: с течением времени все для всех оказывались кровные родственники! Оно бы и хорошо в золотой век, где все друг друга любят, боги и люди, где всем всего хватает в этой и в той, занебесной жизни, где никто ни с кем не спорит, не воюет... Но в грубой действительности все совсем иначе, нежели в золотом веке, здесь люди берут пример с богов и враждуют, и завидуют, и убивают, и низвергают... И решено было так (кем решено, когда именно -- не сохранили сие жреческие свитки старинные): простые люди -- они как себе хотят, лишь бы не в ущерб Империи и богам, а носители дворянской крови -- обязаны соблюдать правила. Правила же, в части кровного родства и наследования таковы: род считается по отцу! Отец князь -- сын княжич. Отец -- его светлость маркиз, сын -- его сиятельство граф, либо тоже маркиз, но его сиятельство, а не его светлость. Вторые, третьи, восьмые сыновья маркиза -- которые не наследные -- они пожизненные маркизы или графы, а сыновья их -- просто дворяне хорошего рода, без титулов. Умер или погиб наследник сын, на его место -- второй, погиб второй -- третий стал князем либо графом, с правом передачи титула вниз по мужской линии... Империя воинственна, дворяне погибают часто, но зато их много родится в каждой семье... почти в каждой... А женщины что же? Для женщин благородного происхождения все совсем иначе. Редко, весьма редко случается, когда благородный род не прерывался со смертью единственного наследника мужского пола, а дальше передавался, через наследницу... Но и это лишь после длительных согласований с дворцовой гербовой службой и только с прямого разрешения Его Величества...
       Жила-была девушка, дворянка очень хорошего рода, отец ее был рожден в семье герцога, но, увы, не первым сыном... Десятым, если точнее. Однако был он везуч и отважен, выслужил себе свой личный титул рыцаря, отказался от отцовского, раз уж унаследовать его нельзя, получил на старости лет изрядное поместье, поселился в нем с молодой женой... Прожил недолго, лет двадцать, но успели они с женой народить четверых детей -- все девочки. Новоявленный рыцарский род Мукашу на этом и угас, а девочки впоследствии все вышли замуж; четвертая из них была сосватана за его сиятельство маркиза Хоггроги Солнышко, и посредничал в этом сватовстве не кто иной, как его высочество принц Камазза, третий брат Его Величества, сюзерен и боевой товарищ старого рыцаря Соки Мукашу...
       Для Тури Мукашу это была великая честь -- выйти замуж за маркиза Короны, однако и маркизы чести ничуть не теряли, приняв к себе девушку из столь прославленного рода, который отныне становился совершенно чужим для Тури... Да, чужим, даже если бы он не угас, а был передан наследнику мужского рода... У свекрови Тури, у светлейшей маркизы Эрриси, много было братьев до замужества, да все герцоги (один наследный, пятеро личных), а теперь они даже и весточки -- братья сестре, а сестра братьям -- послать не могут: не в обычае, не положено. Многие, конечно, помнят, кто откуда родом, кто кому дядя или племянник, но считается весьма неприличным говорить об этом в свете, вслух: сие -- не то чтобы мужланство, но... невежие, неспособность понимать изящество обычаев, принятых между благородными людьми... Короне выгоден такой этикет, ибо он отсекает от престола великое множество побочных побегов кровного родства, каждый из которых был бы рад высасывать живительные соки непосредственно из императорской казны, но и вдобавок не дает ощутить себя дворянским родам при дворе неким единым лесом: с любого боку вырубай опушку -- остальных не касается.
       Где должен провести юность свою знатный дворянин из провинции, наследник баронства, княжества, графства или герцогства? В столице, при дворе. Иные несут пажескую службу, иные -- редко и не подолгу, правда -- живут послушниками при главных храмах страны, большинство же пополняют гвардейские и иные привилегированные полки, ведут настоящую, без особых поблажек, воинскую жизнь, но -- всегда на виду у Их Величеств. Великая и важная честь! Маркизов Короны эти обычаи не касаются: большую часть своей жизни, почти всю -- они проводят у себя в уделе. Редко когда выступают в составе общего похода, нечасто и коротко бывают в столице... Так заведено с древних времен, согласно повелениям Трона, закрепленным в свитках, где собраны под единый свод все законы и уложения, определяющие жизнь громадного государства...
       На днях, не позднее, чем послезавтра, его светлость маркиз Короны Хоггроги Солнышко помчится в Океанию, доложить государю и государыне о рождении сына, получит от них благословение для сына, а от богов, в одном из главных храмов страны, естественно, что в храме Земли, имя для него же. Хоггроги и Тури уже сговорились тихим счастливым шепотом -- они знают, какое имя Хогги будет просить для малыша...
       Род маркизов Короны древний, из знатнейших, только у него есть привилегия, которая одновременно право и обязанность: докладывать государю о рождении сына и получать из его рук благословение, а из рук императрицы -- сердечный амулет совершеннолетия... Но древность и чистота рода здесь ни при чем: привилегия дана в награду маркизу Чигири Птеру и всем его потомкам, "на вечные времена, пока живет Земля и стоит Империя"...
       У Чигири Птера масть необычна для маркизов: черен волос его головы, черны также и брови, и усы, и борода. Только глаза серые, как и у всех его предков. Откуда черень такая в Чиги взялась? -- никто не знает, отец его, Магари Булава, сам светлый, почти рыжий, шутил, что, видимо, слишком часто он бывал в кузне перед зачатием и весь пропитался углем и дымом... И у матушки-маркизы не темен ведь волос...
       Как бы то ни было -- голова у Чигири черная, нос весьма велик, вот и сказал однажды его высочество, будущий Император: гляньте, а этот молодец -- истинный клювастый птер, ежели сбоку посмотреть! И стал он Чигири Черный Птер. До сего времени маркизы получали свои прозвища, как и все дворяне, неупорядоченным образом, по случаю, Чигири же, с помощью Его Величества, положил начало этой и некоторым другим позициям.
       В Империи шла война, да не из тех войн, к которым привыкли все за тысячи лет, а самая жуткая, самая свирепая, самая подлая и непредсказуемая сеча: междоусобная! К усобицам в Империи также не привыкать, Корона их даже поощряет, когда они меру знают, но здесь спорят не о княжеской булаве, не о графской короне с девятью жемчужинами на девяти зубцах... Решалась судьба императорской династии, впервые за великое множество относительно спокойных лет и решалась отнюдь не в пользу Рабари Первого -- Избавителя... Впрочем, до прозвища Избавитель кронпринцу следовало еще дожить...
       Волею судеб, один из императоров Океании оказался двоеженцем, ибо первая жена его, после долгого сорокалетнего бесплодия, стала жрицею за восемь месяцев до того, как родить первенца, мальчика! Церемония развода прошла по всем правилам, проводил ее сам Верховный жрец храма Земли, его Святейшество Ультувай, государь получил полную свободу жениться еще раз, чем и воспользовался немедленно. И вторая жена его, моложе государя на сотню с лишним лет, почти тотчас же понесла, и родился мальчик, законный наследник престола! Однако же и первый сын Императора имел, как оказалось, права на трон, ибо "развод по бесплодию Ея Величества" получился недействительным! Но и вторая женитьба государя также была совершенно законна, ибо не было в деяниях жрецов и "молодоженов" умысла на грех и святотатство!
       Государь собирал Большой Государственный совет, не раз и не два собирал. Его Величество прислушивался к шепоткам обеих жен, опрашивал важнейших сановников и даже своего шута выслушал, богатыми посулами и недвусмысленными угрозами понукал верховных жрецов важнейших храмов определиться, наконец, и дать ему не пучок разрозненных ответов, но единое мнение святых отцов: где правда???
       В итоге Его Величество непререкаемой дланью отодвинул от себя и тех и других, и объявил:
       -- Я подумаю.
       И спустя три дня умер от внезапного сердечного приступа. Обе противоборствующие стороны учинили розыск немыслимой тщательности, но -- не выяснилось виновников и причины грядущей смуты всеимперской, кроме больного сердца государя.
       И грянула смута, какой еще не видели ни современники, ни все поколения их достославных предков! В день смерти Императора, наследникам его было -- одному четыре года, другому неполных четыре... Ах, если бы они были единоутробные братья от одного отца -- на том бы и смуте конец, да и не родилась бы она: старший -- принц-престолонаследник, другой -- принц крови, пожизненный принц, с великой привилегией даровать старшему ребенку муж?ского пола наследный титул графа...
       Но -- два ребенка, от двух разных матерей, законных вдов-императриц. Одному из них уже тридцать два, а другому неполных тридцать два -- смуте же конца и края не видно...
       Чигири Черный Птер почти в одиночку пробирался в столицу, чтобы присягнуть законному государю, ибо обе воюющие стороны загодя канун Праздника всех урожаев назначили днем коронации. Но -- чьей???
       По слухам, дела принца Рабари были очень и очень плохи, поговаривали, что он уже в негласном плену у брата своего Доноури и смуте вот-вот конец. Но Чигири Птер считал, что прав Рабари и что присягать следует только ему. Однако, и думать было нельзя -- войти со своими полками в столицу, оба принца запретили подобное своими указами, дабы удельные властители не устроили кровавую бойню в самой Океании, не разодрали бы ее на враждующие части... Сие было бы разрушением всех и всяческих основ и навсегда опозорило бы династию, продолжателями которой числили себя оба принца... Войска нельзя -- а насчет личной дружины никто ничего не запрещал! Улицы и площади столицы вне войны, а в самих чертогах -- всякое случалось. Пять сотен человек свиты положены властителям этого уровня! Н-но!.. Положены-то положены, а на городских заставах останавливают под всеми предлогами провинциальных властителей, идущих во главе воору?женных отрядов и дальше не пускают. Маркиз Птер придумал противоядие: дружина подошла к главным воротам, и первый сотник, предъявив все положенные в таких случаях пайзы и свитки, потребовал пропустить свиту к его светлости, иначе во время торжественной церемонии, он окажется опозорен перед другими вельможами... и опозорен исключительно по вине городской стражи. Сам же его светлость давно во дворце, где уже почти вся знать собралась...
       Хм... Вот задачка! Если бы маркиз был во главе отряда, тогда -- согласно указаниям: задержать до выяснения! Но он уже там, один, без войск, под наблюдением Дворцовой стражи... Про такой расклад никаких указаний не было... Что это? Золото? Кому?.. Да. Про такой случай, чтобы одну свиту задерживать, никаких указаний не поступало. Пропустить, но немедленно доложить туда, во дворец. Если вскроется обман -- поплатится и маркиз, и люди его. Пропустить свиту его светлости!
       Тем временем маркиз Чигири Птер тайно, без отличительных гербовых знаков на оружии и в одежде, в сопровождении одного единственного помощника пробирался в столицу с противоположной северной стороны...
       Трактир "Посошок" приобрел в последний год как нельзя более дурную славу: облюбовали его для постоя и отдыха разбойничьи шайки, во множестве расплодившиеся повсюду за время смуты... Их уже и в столице немало подросло, татей лихих, да не ватагами шуруют теперь, целыми отрядами. Велик зал трактирный, а народу в нем немного, а постояльцев мирных и вовсе нет: сидят за лучшим столом четверо вожаков дружественных шаек, а поодаль дюжина их подручных. Остальные к вечеру подтянутся. За каждым грабежей и убийств -- десяти свитков не хватит, чтобы записать, ничего не упустив, каждый в своей жизни прошел все испытания земли и ада, и никто не боится ни богов, ни людей. Их внешность, оружие, манера говорить и одеваться не оставляли ни малейшего сомнения, в том -- какое именно ремесло вы?брали они для неправедной жизни своей.
       Двери распахнулись, и в зал шагнул незнакомец, с обнаженной секирой в правой руке. Был он высок и очень крепок на вид, темные волосы схвачены в тугой узел на затылке, щеки бриты, но по краям широкого, перекошенного шрамами рта, усы толстыми пиявками свисают почти по грудь. Это не свой. Ну, а коли так, то вполне возможно, что добыча! Добыча -- она и с широкими плечами бывает. Все разговоры тут же смолкли, под каждой рукой оружие: к добыче-то нужно еще и присмотреться, но и вперед других поспеть, чтобы с пустыми руками не облизываться, на счастливцев глядя. Однако и спешить нельзя. Незнакомец быстро, но пристально осмотрелся по сторонам, отвернул свое отвратное плоское рыло ко входу и позвал гнусавым басом:
       -- Все спокойно, ваша светлость! Кроме кучки каких-то негодяев никого нет, все чисто!
       В ответ на его слова в зал шагнул еще один человек, тот, кого первый верзила назвал его светлостью. Был он примерно такого же роста, что и первый, но еще крепче в плечах и в корне, и доспехи на нем такие... заманчивые доспехи! Пояс золотом оттянут, сразу видно, у одного и другого. Если у них и кони под стать, то сие получится не просто добыча, а очень даже неплохая добыча! Но ведут они себя слишком самоуверенно. Об этом они пожалеют, но пока можно и послушать...
       Носатый детина, отозвавшийся на обращение "ваша светлость", остановился посреди зала, огля-нулся, в поисках трактирщика и, наконец, соизволил возразить своему спутнику басом еще более густым и громогласным:
       -- Что поделаешь, Доли. Если брезговать соседством каждого мерзавца, что ныне шныряют вдоль большой дороги, можно и с голоду подох?нуть... Не видел, где трактирщик? Однако от этих тупых скотов смердит, как из ста помоек! Скажи этому сброду, чтобы они очистили место и пересели как можно дальше. Да вежливо скажи!
       Доли немедленно придвинулся к столу с се?кирой наизготовку.
       -- Эй, вы четверо! Его светлость хочет, чтобы вы побыстрее убрались вместе с вашей вонью вон туда в угол! Сей стол -- не для вас, а для воспитанных и благородных люд... У!..
       Дальше терпеть наглости от этих двоих не имело смысла. Кабацкие просторы взорвались в ответ лязгом и звоном оружия, потом наполнились, так же стремительно и ненадолго, предсмертными криками... Но как бы ни был умел и проворен соратник его светлости по имени Доли, убить он успел всего шестерых, десять остальных прикончил его повелитель, за ним даже и добивать никого не пришлось.
       -- Теперь еще и кровью разит!
       -- И дерьмом, ваша светлость!
       -- Угу.
       -- Сей миг его разыщу! Может... Ваша светлость... может, пусть он во дворе накроет, а то пока здесь уберутся...
       -- Дельно, согласен. Да где же он, всех богов пополам!..
       -- Здесь я, здесь! -- Откуда-то из под прилавка вынырнул толстенький, горбатый от вечного подобострастия человечек. -- За кувшинчиком-то в подвал... да и не слышу ничего... О-ой, боги...
       -- Слуги где? Меня слушай, а не рот разевай! Падаль потом приберешь.
       -- Давно слуг нет, ваша милость, только мы с сестрой...
       -- Одним словом, накроешь во дворе, где-нибудь под навесом, чтобы от дождя. И как можно быстрее, ящер, его светлость торопится!
       -- Да... да... конечно... А что его светлость изволит...
       Носатый рыцарь плеснул на стол из кошелька, червонцы так и брызнули по сторонам, за?скакали по кирпичному полу... Сие как раз не беда, ни один не затеряется. Боги! Вот это и называется счастье!
       -- О! О... о, ваша светлость!
       -- Пошевеливайся, восторги отдашь сестре. Вода для умывания должна быть свежей, вино терпким, еда горячей и жирной. В атаку.
       На исходе дня добрался до трактира имперский розыск с конвоем. Трупы лежали рядком на заднем дворе, заняли весь, так что и не пройти. Хорошо еще -- холод осеннего неба не позволил превратиться падали в тухлятину, да и дождь стер лишнюю кровь...
       -- Ха. За нас кто-то славно поработал...
       Опознание убитых много времени не заняло, все это были известные личности, давно по ним кол и плаха скучали.
       -- Тэк-с, ну а эти двое как выглядели?
       -- Да... как... Тот, который его светлость -- широченный, аж кольчуга лопается, а кулаки что ведра. Лицо обнаковенное, разве что носатый, борода обнаковенная, короткая... страхом от него так и веет, пуще всех! Оба черные мастью, не седые. Тот, второй -- на степного дикаря похож: морда как у цуцыря, вся в буграх, рот кривой, усы большие, руки до колен. Голоса громкие. Лоб у второго-то -- как в народе говорят -- весь в подбородок ушел..
       -- А-а, понятно, -- сыскные стражи дружно кивнули. -- Это его светлость маркиз южного удела, Чигири Черный Птер, и его сенешаль, рыцарь Доли Муравый. Все понятно. Ну что, на том и покончим розыск? Как водится, важные господа правы, а разбойникам -- туда и дорога. И доложим немедля во дворец. Велено же обо всех важных в эти дни не мешкая докладывать.
       -- Да прямо-таки во дворец??? А ты слышал -- что там сейчас творится? Войдем и не выйдем, за милую душу! Завтра доложим, когда все прояснится, кому докладывать. Здесь -- скажем -- дело было простое, а у нас до ночи по храму богини Нуа задержка вышла, отягощенная делом об оскорблении Величеств... Поехали.
       Двоих путников легко пропустили через заставу у северных ворот Города, чуть резче получилось у ворот Дворца, но -- утряслось: за самоуправство и рукоприкладство маркиз впоследствии ответит, но -- пришлось пропустить. Его, сенешаля и двух дружинников, более похожих на отпетых злодеев из городской темницы... Вся дружина прибыла на площадь вовремя и наплевала на все угрозы и приказы, исполнив только то, что повелел его светлость: встала строем прямо на краю Дворцовой площади... Да... в смутные-то времена все шатается, даже верховная власть, всяк себе господин...
       В главных чертогах дворца тем временем готовился к коронации его Высочество Доноури Первый. Торжественную церемонию проведет лично его Святейшество Ультувай, проведет в присутствии четырех десятков вельмож, сторонников его Высочества Доноури и под наблюдением его личной гвардии, отныне Гвардии дворца. Принц Рабари первый присягнет новому государю и будет сослан жрецом в один из дальних храмов, а немного погодя, когда все уляжется в государстве, жрец Рабари тихо умрет от какой-нибудь болезни, стремительно и без мук. Если же он откажется присягать -- будет умерщвлен здесь же, в соседних покоях, немедленно.
       -- Слушайте, высокие судари, слушайте! Всем преклонить колена!.. Всем встать с колен! Всем обнажить головы... Всем водрузить головные уборы... Мечи наголо! Мечи в ножны. Все ли слышат меня?
       -- Все!
       -- Все.
       -- Все...
       Тогда -- начинаем. Корона Императора!..
       Церемония пошла заведенным порядком и уже набирала ход, как двери в чертоги ухнули под чудовищным ударом и с неприличной быстротой распахнулись.
       В дверном проеме стоял, чуть в раскоряку, здоровенный рыцарь, в котором все присутствующие без труда узнали провинциала из южного удела, маркиза Чигири Птера. В одной руке маркиза был его знаменитый меч, а в другой, высоко на весу, трепыхался дворцовый герольд. Маркиз встряхнул герольда и поставил на пол.
       -- Ну???
       -- Ка-кха... Гм!.. Его светлость маркиз Чигири Черный Птер, со свитою! С докладом к его высочеству!
       Присутствующие недоуменно переглянулись: во-первых, сей маркиз отнюдь не сторонник победившего крыла, а во-вторых... Что за манеры и что это за свита такая? Что ему надо здесь?
       -- Сударь, вы отдаете себе отчет...
       -- Да ваше высокопревосходительство, отдаю! -- взревел в ответ маркиз и перевел взгляд с канцлера на его высочество Рабари. -- Но мне было дано поручение от его Высочества, и я обязан ему доложить немедленно!
       Не давая никому опомниться, Чигири Птер пересек зал и глубоко поклонился побледневшему принцу:
       -- Ваше императорское Высочество! Выводок оборотней выслежен, обложен и готов к травле!
       Присутствующие в полном недоумении внимали реву этого неотесанного чудовища и начали переглядываться меж собою, как бы в поисках человека, способного, наконец, разъяснить или рассеять этот бред. Маркиз тем временем продолжал:
       -- Желаете ли вы немедленно затравить добычу, либо решите пока отдохнуть в тиши и одиночестве, в пределах своего Дворца... -- но пусть все будет как вы скажете, а не как я скажу...
       А-а-а!.. Так вот к чему эти неуклюжие намеки... У этого бастарденыша сторонник объявился... Оружие зашевелилось в руках вельмож, Гвардия дворца по сигналу канцлера также пришла в полную боевую готовность. Принц Доноури переводил взгляд с его Святейшества на канцлера, не в силах поверить, что... нет, что это? Это что -- наяву???
       Его высочество Рабари позволил себе слабую улыбку на изнуренном челе... есть некое горькое утешение в том, чтобы увидеть напоследок лицо среди предательских рыл. Но жажда жизни и безумная надежда вдруг вспыхнули в груди его: что ж! Умирать следует с достоинством и в бою, как это и положено дворянину! Он молод, но он знает, что такое честь.
       -- Пожалуй, сударь Чигири, вы совершенно правы, полагаю, мне следует прогуляться, подышать свежим воздухом да затравить пару матерых нечистей. Указывайте путь.
       Первый шаг его высочества был очень неуверен, а полный уже дался легче. Придворные на то и придворные, чтобы туго соображать в неожиданных схватках, но гвардейцы его Высочества Доноури были натасканы на любые не?ожиданности, и они бы уже бросились на сумасшедшего маркиза, чтобы посечь его в мелкие кровавые ошметки... Да и неудавшегося узурпатора заодно, за это не накажут... но... Меч маркиза -- о, это очень и очень непростой меч! -- беззаботно покачивался в одном простом шаге от горла окаменевшего Высочества, принца Доноури, и у опытных, искушенных в рукопашных схватках гвардейцев, не было никаких оснований полагать, что клятвопреступник и злодей, маркиз Черный Птер, случайно устроил это опасное соседство меча и плоти. О, если бы только его Высочество Доноури взял пример со своего злокозненного брата и тоже сделал шаг-другой в сторону, либо назад...
       Еще один полный шаг его высочества Рабари, и два воина из свиты маркиза прикрыли его по бокам, а страхолюдина рыцарь Доли встал впереди. Все четверо быстро пошли через зал, но один из рыцарей канцлерской свиты опомнился первый и заступил им путь. И в тот же миг пал, обезглавленный. Его Высочество принц Доноури опомнился вторым: отступил на два полных шага, позволив своим гвардейцам загородить его плотной живой стеною. Положение Маркиза Птера оказалось невыгодным крайне: стоит лишь попасть в кольцо в тесноте закрытого помещения -- и никакая мощь, никакой меч не предотвратит все удары в голову, в живот, по ногам, в спину... -- а достаточно будет любого одного... Но маркиз, приморозив на несколько важных мгновений погоню, решил не дожидаться собственной смерти и быстро попятился, сея мечом чужую: два взмаха, направо и налево -- два трупа, гвардейца и канцлера.
       -- Меч, дайте мне меч! -- почему-то шепотом требовал принц Рабари у новоявленной охраны, но они не слушали его высочество, полностью занятые отражением мечевых ударов со всех сторон.
       Тем временем маркиз Птер догнал их с тыла, оставляя за собой засеку из трупов, и на несколько мгновений стало полегче: маркиз с непостижимой ловкостью валил все живое, что оказывалось в пределах досягаемости его меча, так что к двери, столь бесцеремонно открытой им самим несколько минут назад, они подошли без потерь. В следующем зале к ним примкнула подмога: двое дружинников, пробравшихся во дворец под видом гонцов от его светлости к его Высочеству Доноури. Пятеро воинов чуть расширили защитное кольцо, целеустремленно прорубаясь сквозь редкие толпы вооруженных придворных к следующей двери, за которой их ждали, чтобы усилить круг, еще трое дружинников маркиза, правдами и неправдами порознь пробравшиеся во дворец. Один из дружинников пал, разрубленный наискось, но семеро воинов продолжали бегство-штурм, рыцарь Доли уверенно вел их вперед и вперед! Он выбрал для дела простой легкий меч и секиру, и не так много нашлось бы в Империи людей, способных остановить его на полном ходу. Пока таких не находилось: встреченные ими придворные были захвачены врасплох, гвардейцы же наседали сзади, в тщетных попытках взять беглецов в стальной зажим. А маркиз Чигири Птер творил то, что, наверное, любому другому смертному в пределах Империи было бы не под силу: он в одиночку, пятясь почти бегом, сдерживал с тыла бешеную атаку гвардейцев принца Доноури! Не менее двух дюжин мастеров рукопашного боя полегло под его мечом, а маркиз все еще был невредим. В четвертом и в пятом залах погибли четверо людей маркиза, но им на смену заступили пятеро удальцов, также пробравшиеся во дворец тайно. Если бы у дворцовой стражи были луки, или хотя бы дротики, история мятежного маркиза и непокорного принца на том бы и завершилась, но за многие столетия во дворце сложились свои правила безопасности коронованных особ, и одно из самых строгих, невыполнение которого приравнивалось к государственной измене -- это попытка пронести в пределы дворца оружие дальнего боя. Даже безобидные швыряльные ножи перед входом во дворец сдавались всеми, включая принцев крови... Казалось бы, счастливая случайность, пошедшая на пользу принцу Рабари, но маркиз Черный Птер, потомственный воитель и великий умница, заранее учел эту случайность. Он же задействовал все свои тайные связи в пределах дворца, а в подкрепление к этому снабдил своих лазутчиков золотыми червонцами вдоволь, на подкуп, чтобы давали без счета, если связи не подействуют... Золото -- оно всегда надежнее в применении, да не на всех действует... Вражеского колдовства и заклятий во дворце не боялись, сюда было закачано слишком много защитной магии, чтобы могла действовать еще какая-нибудь иная... Но маркизы не магией сильны.
       По восьмой зале дворца катилась уже целая волна людей маркиза, двенадцать храбрецов, каждому из которых была поставлена задача: любой ценой оберегать жизнь его император?ского высочества, наследника престола принца Рабари, во всем выполнять приказы рыцаря Доли, если их не отменит его светлость лично. Только его светлость -- и никто иной!
       Маркиз воспользовался мигом передышки: первые волны с тылу наседающих гвардейцев настолько проредились, что те вынуждены были перестроиться и кликнуть подмогу; маркиз за-хлопнул двери, скрепил бердышом поперек... Два-три мига, но можно хотя бы оглянуться и понять... Тревога грозным пожаром охватила весь Дворец, впереди еще три зала по счету, но там тоже уже сгустились отряды гвардейцев, они ждут их, и ему теперь следует занять место впереди, а всем им вместе поднажать, поторопиться, потому что сзади тоже мешкать не будут... Главное -- пробиться на двор!
       -- Доли и вы пятеро, перемещайтесь в тыл, теперь вы будете пятиться. Да об трупы не споткнитесь...
       -- Ваша светлость!
       Маркиз ответил на возглас выпадом, но меч не дотянулся до противника, ибо тот стоял дальше, чем это казалось в боковом зрении, да и отскочил необычайно прытко!
       -- Ваша светлость, я не враг! Тут есть ход во двор! Короткий безопасный ход!
       -- Маркиз уже в упор глянул на удальца, на узкий черный проем за его спиной и втянул ноздрями...
       Странный человек... Но засады там нет, он чует. Вот это уже чудесно! Можно будет ускорить задуманное...
       -- Проводишь?
       -- Да.
       -- Всем туда! Быстрее! Доли, во дворе кликнешь всех -- и как договорились!
       Здесь Черный Птер позволил себе такую дерзкую военную хитрость, которая, даже при чудовищном самообладании маркиза, его самого привела в ужас... Он не стал дожидаться, пока все воины, охраняющие его высочество, втянулись в проход: едва лишь двери отворились, впуская погоню, он тотчас же, чтобы не давать себе времени для раздумий, пал замертво в углу зала. Весь в чужой крови, голова с остановившимся взором свернута набок, изо рта алая струйка (пришлось прокусить щеку), меч выпущен из рук и валяется тут же в полулокте от десницы...
       И опять он все рассчитал верно: в любом другом случае его бы непременно добили, прежде чем двигаться дальше, но горячка боя и страх перед гневом его Высочества Доноури подхлестывали гвардейцев мчаться дальше и во что бы то ни стало немедленно решить вопрос престолонаследия: один выпад, всего лишь один удар -- и навсегда обеспеченное будущее для спасителя династии, а также для всех его потомков... Да и остальные без награды не останутся! Тем паче - это чудовище с мечом теперь не более чем кусок падали в углу. Вперед! Вперед! Вперед же, братцы, режем всех!
       Маркиз лежал, задыхаясь от ярости и ужаса, а также от невозможности хлебнуть воздуху в раскаленные легкие, но воин должен быть стойким ко всем неудобствам ратной жизни... Главное, не упустить миг, когда эти уже пробегут, а те, в первых залах, еще не набегут...
       Покойник в углу зала пошевелился и вскочил, четверо гвардейцев из погони, припоздавшие нырнуть в тайный ход, немедленно ринулись в атаку и полегли, успев издать всего лишь два предсмертных крика на четверых. Маркиз Чигири отдышался наспех, срубил еще двоих набежавших и двинулся обратно, туда, где по его расчетам, гвардейцев охраны не осталось. Там, правда, придворных до полусотни, но при не?ожиданном и быстром продвижении вперед эти щеголи и пустомели вряд ли сумеют выстроить из себя грамотный заслон. А вот если там остался хотя бы взвод гвардейцев -- сынишке придется подрастать сиротой... и жена овдовеет раньше положенного... Но посмотрим...
       Тем временем во дворе дворца события также развивались должным образом: нежданный проводник куда-то исчез, да и некогда было о нем думать: десять воинов маркиза взяли его высочество в стальное кольцо брони и ощетинились мечами, а рыцарь Доли сорвал с руки перчатку, сунул пальцы в рот и пронзительным разбойничьим свистом подал дружине сигнал к атаке.
       Стража дворцовой ограды всегда набиралась из дюжих и опытных воинов, но даже и им было очень далеко до ратников дружины маркиза, которым вся жизнь представлялась бесконечной чередой битв и буйных разгуляев после победы. Дружина запросто смяла сотню воинов оградной стражи и заполнила опустевший двор.
       Принц Рабари был по-настоящему умен, он успел уже справиться со своими страхами, перестал требовать меч и вообще как бы отстранился от происходящего, вдруг поняв для себя, что в эти судьбоносные мгновения ему следует просто молчать. Да-да, не мешать чужому замыслу и молчать, и даже поменьше двигать головой и конечностями. Впоследствии, если, конечно, все хорошо завершится, жрецы-историки увидят в этом не покорность бессилия жертвы, но величие и самообладание вождя. Если же все лопнет -- он успеет умереть с достоинством.
       Воистину принц Рабари был рожден для трона!
       -- Здесь все тихо. Сотня Жирного в два кольца оберегает его высочество от всего, хоть от самого бога Ларро!.. Отодвиньтесь в угол, к стенам поближе! Жрецы где?.. Всем жрецам то же самое: колдовать, охранять. Заклятия, щиты, все как положено! А я к его светлости! За мной!
       Теперь уже дружинники маркиза ворвались во Дворец с главного входа и ударили гвардейцам в тыл.
       Да, это была не стража ограды, но истинные воины, если и уступавшие ратникам Птеровой дружины, то не так уж и намного!
       Столь беззаветной сечи дворец не видывал уже много столетий...
       Четверо дружинников маркиза вынесли во двор тяжеленное, с корнем выдранное тронное кресло и поставили его спиной к дверям, лицом к воротам.
       Сотня Жирного с обнаженными секирами и мечами наперевес продолжала охранять его Высочество -- тот, находясь внутри защитных "колец", в это время переодевался за ширмами -- откуда-то набежали и слуги, не понять, какого высочества. Но это и неважно, главное, что дворцовые, оружие на себе не прячут и обязанности знают. Остальная дружина превратилась на время в носильщиков и дворников: очищали двор от одних трупов, вносили другие, выкладывая их рядами... -- воины все должны уметь!
       Его светлость маркиз Чигири сунул под кольчугу, к левому плечу, руку, потрогал лечебную тряпку, пропитанную отварами и заклинаниями, вроде бы кровь остановилась... Наклонился над телом, сплошь изодранным колющими и рубящими ударами, снял шлем.
       -- Эх, Доли, Доли... -- Оглянулся на дружину. -- Не годился он в сенешали, голова не та, но я никогда не искал другого, ибо Доли был воин, под стать богам, а мне -- названый брат. Жрецам -- завернуть в покрывала и сохранить, похороним дома, в уделе.
       Зрачок маркиза поймал что-то знакомое... недавно знакомое...
       -- Эй, ратник, поди сюда!
       Внезапный союзник маркиза, показавший тайный ход во двор -- это был он -- подошел с поклоном и выпрямился. Ростом с маркиза, обмундирование -- не понять какого войска, наемник видать, узкая морда брита, кроме щеточки усов, прямые темные волосы почти до плеч. Здоровенный малый. Глаза черные, странные.
       -- Благодарю тебя, ратник. Во-первых, держи!
       Маркиз мигнул, и тотчас же незнакомцу преподнесли увесистый мешочек. Тот с поклоном принял и присвистнул удивленно -- весовая пядь золотом!.
       -- Во-вторых... Не хочешь ли ко мне, в удел, на службу? Принесешь присягу и... Будет куда расти. Мне сейчас люди очень нужны, тем более головастые и крепкие. И меч, как я посмотрю, у тебя весьма и весьма неплох.
       Ратник поклонился третий раз, уже большим поклоном и покачал головой:
       -- Невозможно, ваша светлость. Для меня это честь, для любого честь!.. Но я дал обет...
       -- Ну, как знаешь, неволить не стану. Звать-то тебя как?
       -- Зиэль, ваша светлость.
       -- Хорошо, Зиэль, тогда проваливай поскорее со двора, ибо сейчас будут важные дела вершиться, и ты здесь лишний. Но я искренне благодарен тебе за услугу, и можешь на меня рассчитывать, если доведет судьба встретиться. Стой. Ладно, можешь остаться и посмотреть коронацию, но чтобы потом духу твоего здесь не было. Так!!! Г-горулины дети! Ну-ка, строиться всем!.. Молодцы, всеми доволен. Не забудьте же грянуть как следует, во славу Его Величества!
       Миг коронации близился, но участвующие в подготовке этого торжества не спешили: стоит слегка потянуть время, чтобы весть о неожиданном развороте событий достигла слуха всех, кто ожидает поблизости...
       Церемония началась задолго до заката, и к началу ее Дворцовая площадь была полна, равно как и двор перед дворцом. На площади скопились простые столичные жители, а во дворе, за узорчатой оградой -- сильные мира сего, живые и мертвые. Приехавшие полюбопытствовать, опре?делиться в обстановке, вельможи шли по двору, мимо длинного, очень длинного ряда мертвых тел, в которых с той или иной степенью сложности можно было узнать весь цвет двора: герцога Бурого, принца Умоли с сыновьями, барона Золотой реки и барона Двух стрел, канцлера двора, полковников гвардии его высочества... о, Боги!.. его покойного высочества Доноури, вон он сам -- лежит на красном плаще, руки на груди... Стало быть, вовремя они сюда прибыли, правильно выбрали. Они ведь не просто так, а они знали и всегда верили! Они пришли присягу давать! Они, рыцари, бароны, графы, маркграфы, маркизы, герцоги, принцы...
       Первым присягал маркиз Чигири Черный Птер, дворянин довольно хорошего рода, но весьма сомнительного воспитания и очень грубого нрава.
       Его Величество, только что помазанный на престол его святейшеством Ультуваем (ай да старикан! вот уж кто чудом уцелел, как говорят, вертких боги берегут), сидел на троне, плотно сдвинув колени, прямая спина, приподнятые плечи, руки хищно вцепились в подлокотники трона, императорский венец на гордо поднятой голове, в глазах угрюмое торжество.
       На трех полных шагах от Императора Чигири Птер встал на одно колено, левою рукой прикоснулся к земле, правою положил перед собою обнаженный меч. Потекли слова присяги, густой бас маркиза разливался широко, так что был хорошо слышен и на шумной Дворцовой площади.
       Император медленным кивком принял присягу, маркиз встал, с поклоном поднял свой меч -- и лихо забросил его за спину, вместо того чтобы благолепно взять его в обе руки и упятиться с ним в толпу вельмож, своей очереди ожидающих. Несуразный, как все провинциалы... Да вот же -- удостоился беспримерной чести за какие-то непонятные заслуги! Верховный герольд поймал взгляд первого принца крови, родного брата, но отныне давнего и лютого врага безвременно почившего в бозе принца Доноури, и объявил было его очередь присягать, но внезапно Его Величество обозначил в себе первые свойства крутого владыки: он без колебаний смял церемонию присяги, остановив герольда взмахом руки. Встал медленно и плавно.
       -- Куда же ты попятился, Чиги! Я ведь еще не успел поблагодарить тебя за ту славную охоту, что нынче ты для меня устроил... Ну-ка, вернитесь, сударь, и стоя... -- стоя! -- соблаговолите выслушать то, что я намерен сказать вам, двору и народу!..
       Судари мои верные и возлюбленные подданные! Перед вами дворянин, оказавший мне воистину бесценную услугу. Он вправе требовать... да, потребовать от меня любой награды, я же с удовольствием и радостью выполню все, что в моих силах, если это не нанесет ущерб Империи, богам и династии! Сейчас -- не место и не время спрашивать у героя и спасителя Империи -- что именно он возжелает в награду... Пусть подумает и скажет мне завтра. Но я сегодня, сейчас, в сей же миг, хочу при всем народе отметить его подвиги, не замутняя чистейшее их благородство блеском драгоценностей и звоном золота!.. Ну не терпится мне сделать сие! -- Последние слова Император произнес, широко улыбаясь и с полуоборотом в сторону маркиза. Это прозвучало настолько неожиданно и человечно, что толпа придворных расхохоталась в полном восхищении от выходки нового владыки.
       -- Герольд! Прочти нам во всеуслышание герб рыцаря! Только герб, вне титулов и прав.
       Герольд, словно бы и не им открывали сегодня двери в тронный зал, с важностью пропел:
       -- По черни латная серебряная перчатка столпом, собранная в кулак, под серебряною главой, отягощенной золотою короною!
       -- Славный герб! Но отныне выглядеть ему чуть иначе! Хотя и не герольд я, но... -- Его Величество Император Рабари Первый задумался на мгновение, откашлялся... -- Провозглашаю новый герб рыцаря: "По черни латная серебряная перчатка столпом, собранная в кулак, под серебряною главой... отягощенной двумя золотыми коронами!" Отныне и навеки над короною маркизов будет стоять корона императоров! В знак того, что есть нерушимая связь между этими двумя дворянскими родами, связь, которая крепче уз крови, ибо имя ей -- верность!..
       Придворные не стеснялись в бурном выражении чувств, даже сама зависть не мешала им радоваться чужому успеху и столь небывалым доселе милостям! Ведь эта корона в гербе поставит простых маркизов рядом с принцами в торжественных Дворцовых церемониях! Что ж... Сегодня маркиз осыпан наградами -- а завтра... Кто знает, может быть и мы: новая власть бывает щедра к своим сторонникам.
       Его Величество продолжил:
       -- Отныне и титул, принадлежащий славному роду, будет произноситься так: маркиз Короны, ибо маркизов немало в нашей Империи, а Чигири Черный Птер -- один такой. Ему -- и его славным потомкам! И девиз над гербом: "Навеки верные!" Остальное -- завтра, ваша светлость Чигири, маркиз Короны! Жду тебя с утра, маркиз, я люблю работать до завтрака и надеюсь, что мне достанет власти и сил, чтобы удовлетворить твои хотения. Герольд, следующего давай, истомился братец мой младший.
       Чуткие к любой мелочи, исходящей от венценосных особ, придворные тут же забыли о маркизе Короны и обратили взоры на принца крови и на Его Величество: с одной стороны, слышится легкое презрение в словах Императора, а с другой стороны он назвал своим братом того, кто был единоутробным братом его злейшего врага, несостоявшегося узурпатора... Стало быть, прощен. Стало быть, Его Величество широк и силен и ничего не боится. Воистину -- владыка! Ур-р-рааа!
       И пришло утро следующего дня, и Чигири Черный Птер предстал перед Императором и тот затруднился, услышав просьбу спасителя своего, и продолжал пребывать в затруднении.
       -- Погоди, Чиги, погоди. Видимо, я что-то недопонял. Земель тебе не надобно, как я уже уразумел из твоих корявых объяснений.
       -- Так точно, Ваше Величество! Милостями Короны Имперской, земель у меня более чем достаточно, свои бы удержать...
       -- Удержишь... Уж ты-то удержишь, твои повадки всей Империи известны. С золотом у меня пока не густо... Видишь, у тебя же и пришлось занимать...
       -- Ваше Величество...
       -- Помолчи, ваша светлость. Я думаю. Я-то как раз наметил наоборот, поперек твоей просьбе: чтобы все наследные отпрыски знатных семей проводили отрочество и юность у меня при дворе. У меня, а их потомки -- у моих потомков. И твоим бы я отвел места из почетных, не сомневайся.
       -- И не думаю сомневаться, Ваше Величество!
       -- Ну-ка, повтори еще раз, а я прижмурю глаза и вслушаюсь.
       -- Хочу, чтобы ни я, ни потомки мои, никогда не покидали надолго удела своего ни для каких государственных и иных нужд, а особенно для государственных и дворцовых должностей! Воспитываться в уделе, основную службу Империи и Государю нести в уделе, если, конечно, судьбы страны и трона не потребуют от маркизов иного.
       -- Хм... Ну а попривыкнете жить в своем тургуньем углу и отделитесь? Храни нас всех боги от этого?
       -- Да никогда!
       -- Никогда?
       -- Так точно, Ваше Величество! Извольте взглянуть на герб: "Навеки верные"!
       Его Величество с самым серьезным видом поглядел на щит с новыми гербом и надписью, которые он же вчера и пожаловал... И расхохотался, как безумный:
       -- Быть по сему. Езжай домой, маркиз. Грамоту я пришлю с нарочным. Я сам добавлю и составлю все твои новые права и привилегии, ибо на этот раз легендарная скупость моя ошеломлена и ощущает себя ограбленной твоим бескорыстием. Езжай, и да хранят нас с тобою боги!
      
       Г Л А В А 9
      
       -- ...Вот так однажды, более тысячи лет тому назад, мы из простых маркизов удела вышли в маркизы Короны. Тури, тебе правда любопытно это слушать?
       -- Ну а как ты думаешь? Должна же я знать историю своего рода? Ведь это отныне и мой род! Ты -- моя светлость, Хогги!
       -- А ты моя. И не волнуйся: я вернусь -- даже осень еще кончиться не успеет. Зато по возвращении окончательно уже буду властитель края и полноправный маркиз Короны, ибо государь меня благословит.
       Тури в сомнении выпятила нижнюю губку и тихонечко-тихонечко стала подталкивать пресветлого супруга поближе к окну, подальше от колыбели.
       -- Ну что ты меня толкаешь, я и так уже кроме как шепотом и не говорю в твоих покоях!
       -- О, мой повелитель, у тебя шепот, как у иных крик. А... в чем разница твоего властительного положения сейчас... и после благословения Его Величества? Больше станет привилегий, меньше обязанностей?
       -- Что?.. Нет, в этом смысле не будет ни малейшей разницы, и до, и после благословения -- все права мои.
       -- Тогда в чем будет заключаться полноправие, о котором ты только что мне сказал? Если нет ни малейшей разницы ни в правах, ни в обязанностях? Насколько оно тебе необходимо?
       Хоггроги продолжал улыбаться супруге, но ее вдруг пронзил необыкновенный холод, исходящий от всегда нежного и внимательного мужа... л... л... леденящий... Ч-что такое... Она сказала что-то не то?..
       -- Разница будет заключаться в самом обретении императорского благословения маркизом Короны. Простецам не дано понять отличия, которого нет, но ты -- ты совершенно правильно сказала только что: ты отныне полноправная представительница нашего рода и для тебя она есть, эта разница, должна быть...
       Ужас налетел и растаял под теплом мужниной ладони, вновь это был самый близкий и любимый человек на свете.
       -- Допускаю, что тебе сейчас непросто разгадать сии загадки, но со временем ты поймешь... Мой птерчик!
       -- Хогги, тише... Ну вот, разбудил маленького птерчика!
       -- Ему все равно кушать. И мне, кстати, тоже бы не помешало.
       -- Ну, так вели подавать, Хогги, тебе ведь нужно как следует подкрепиться перед завтрашним путешествием.
       -- Только совместный ужин!
       -- Тогда потерпи, тогда нам после его сиятельства.
       Отъезд предполагался на рассвете. Все эти часы перед расставанием столь тягостны! Вот если бы можно было всем вместе путешествовать! Тури так давно не была в столице! По правде говоря, она бывала там всего трижды, но придворная жизнь -- это такой напиток: распробуешь -- хочется еще и еще...
       -- Хогги, а можно я попрошу об одной важной вещи?
       -- Смотря какой? Но постараюсь исполнить.
       -- Я бы... очень бы хотела... сама... Одним словом, можно, я его буду кормить грудью хотя бы два месяца? Он же такой маленький, я так беспокоюсь.
       Маркиз Хоггроги перевернулся на живот и подпер руками лохматую голову.
       -- Можно. Хотя, ты должна понимать, что по всем придворным обычаям, по этикету, знатная дама кормит сама только в первый месяц... -- Хоггроги засмеялся, зарывшись лицом в подушку, но все равно получилось громко.
       -- Что такое, Хогги?
       -- Представляешь, мои лазутчики... Ну, не боевые, а такие, домашние, добровольные, которые в каждом замке найдутся... Донесли мне, что моя матушка, тайком ото всех, и даже от отца, кормила меня грудью два с половиною месяца!
       -- Правда???
       -- Угу.
       -- Тогда я, чур, три месяца буду! Хогги, пожалуйста, можно мне? Можно?
       -- Посмотрим. Конечно, мне чужие моды не указ, но... Вернусь из Океании -- продолжим этот разговор, хорошо? А пока -- не наседай и не щекочись.
       -- О да, мой повелитель.
       Каждая знатная имперская семья держит в столице свое подворье, даже если бывает здесь редкими наездами, как например, князья Та-Микол, маркизы Короны, герцоги Лесные... Но князья Та-Микол в последние годы зачастили в Океанию, а герцоги Лесные живут вне ее отнюдь не по собственной воле, ибо пребывают в не?определенно долгой ссылке (пока Его Величество не сжалится над нечестивцами, разрушившими в горячке междоусобицы древний, всеми почитаемый храм), тогда как маркизы Короны и пять, и пятьдесят, и пятьсот лет тому назад бывали в Океании так же редко, не чаще, чем нынешний повелитель удела Хоггроги Солнышко.
       Подворье маркизов Короны включало в себя широченный двор, а посреди двора старинной кладки дом, просторный, с многочисленными службами, пристройками, кладовыми, причем все это выстроено из прочного дикого камня, для красоты обложенного снаружи узким слоем расписного кирпича. За главным домом, туда дальше, в глубинах почти бесконечного двора, были еще постройки, жилые, но пустовавшие большую часть года.
       Двор был обнесен узорчатою оградою из очень жесткого и хрупкого железа, которое все, от завитушек до заточенных под пики верхушек забора, было покрыто смоляными настоями и защитными заклинаниями, дабы ржавчина не досаждала, не портила вид...
       Когда-то, вместо узорной прозрачной ограды стоял глухой каменный забор, но со времен Артуги Белого пошел иной обычай: тот посчитал, вслед за Его Величеством и по его примеру, что каменные заборы более пристало городить для тюрем и купеческих складов.
       От главных ворот к главному дому вела широкая и очень ровно выстланная квадратными гранитными плитками дорога, в то время как остальное пространство двора, свободное от построек и растительности, было вымощено обычным булыжником. Осенью и весной то там, то здесь во дворе образуются лужи, и строжайшая обязанность мажордома -- те лужи иссушать и обмельчать, выравнивать мощение таким образом, чтобы дождевая вода бежала к нарочно сделанным канавкам и текла далее, за пределы двора, не скапливаясь на оном.
       Дорога от ворот приводила прямо к крыльцу. Там, дома, в далеком южном уделе, ни о каких крыльцах со ступеньками и не слыхивали, и приучить свой вкус к этому так и не смогли, но в столице -- в столице всегда все не как у простых людей... В столице даже нижний этаж не попросту, а поветом именуется. Прежде чем войти в повет, а оттуда к себе, наверх, маркиз не торопясь, пешим от самых ворот, прошелся по двору, замечая, но пока не делая замечаний... Дворня -- старшие слуги, во главе с мажордомом, так и не разогнувшись от поклонов, семенили сзади.
       Так-то славно жить в богатом доме по без господ: все чинно, сонно, уют налажен, трапезы всегда вовремя и от пуза... Примчался, сокол... прощай, тишина!
       Хоггроги взбежал по ступеням крыльца на рундук, нащупал пальцем на балясине заветный сучок, подцепил ногтем... Никакой тайны в том сучке, просто он так с детства с домом здоровается... Во двор изо всей дружины пока въехали только сенешали, сотники, пажи и телохранители... спешились, стоят, ждут повелений.
       -- Лумай, в казармах все подготовлено?
       -- Все, ваша светлость! До самой мелкой мелочи!
       Когда мажордом говорит -- ему верить можно. Старик в отсутствие хозяев любит выпить лишнего, есть за ним такой слушок, однако -- до сих пор честен и деловит.
       -- Хорошо. Мне и сенешалям -- мыльню, ратникам тоже, но свою. Вина дружине, сегодня вечером, в честь приезда, из расчета: полная пядь простого "океанского" -- на десяток, ибо не на праздник приехали. А вот страже домовой... Их, Лумай, угости послаще и не считая, пусть порадуются старики, отдохнут без забот.
       Хоггроги махнул рукой, и два сенешаля бегом двинулись к повелителю.
       -- Лумай, вот что... Сотники, да еще Лери и Керси - тоже сегодня с нами, в мыльню и на ужин. Хоггроги гаркнул поправку на весь двор, пятеро сотников и два пажа, Керси и Лери, со всех ног помчались догонять сенешалей: значит, в духе его светлость, удачно до столицы добрались!
       Два десятка увечных стариков служат охраною дома, сменяя друг друга: шестеро в карауле, шестеро спят, шестеро собственной жизнью живут, свое время проводят. Да двое десятников над тремя неполными стражными десятками. Были они ратники когда-то, но старость и увечья заставили их искать другую жизнь, вернее сказать -- доживание... Против настоящих войск им осады, конечно же, не выдержать: и дом не крепость, и они совсем не рыцари, а против татей ночных -- надежно управятся и управлялись уже! Пока его светлость в столице -- всю караульную службу теперь дружина будет нести, и домовой охране это в великую радость: во-первых, законное безделье, лично его светлостью дарованное, во-вторых, добавочное винное довольствие каждому, а в третьих -- это наверное самое счастливое -- каждый вечер их ждут в казармах дружинники, чтобы кружечку с ветеранами пропустить да послушать рассказы о старых временах, да сплетни о нынешних порядках в столице, да самим рассказать о новостях удельных... Существует строжайший приказ: не обижать стариков, но и без приказа никто бы не стал над ними надсмеиваться: сегодня -- они старые и увечные, а послезавтра -- как знать... все под прихотью богов живем.
       Приняли Маркиза Короны хорошо и без проволочек: сначала Его Величество, наскоро отбарабанив слова торжественного благословения, пригласил его на полдник и на охоту, потом, уже в своих покоях, государыня поила его липким медовым взваром, гладила ему вихры, вспоминала в очередной раз, как ей пришло в голову дать маркизу его прозвище. Хоггроги с почтительнейшим добродушием сносил весь этот наизусть знакомый ритуал, раз десять он все это слышал, но ему не надоедает: во-первых, сие -- знаки расположения от Её Величества Императрицы, а во-вторых и в третьих, она ему напоминает матушку, маркизу Эрриси, которой -- будь они все простолюдины -- императрица доводилась бы двоюродной теткой.
       Что касается совместной охоты по приглашению Его Величества, это, конечно же, всего лишь этикет, дворцовая вежливость, зрелые годы Его Величества и камни в почках навсегда лишили его этой благородной забавы, но пополдничать за императорским столом пришлось, и Хоггроги ничуть об этом не пожалел: едок из сухощавого, всегда болезненного государя, неважный, в отличие от его покойного батюшки Месори Первого, но угощает он вкусно.
       Полдники всюду в обиходе в Империи: на западе и на юге, в городах и в деревнях, в княжеских замках и в купеческих домах, и даже в большинстве храмов... Однако, если в уделе Хоггроги полдник -- это освежающие и согревающие напитки всех видов и легонькие к ним заедочки, то за императорским столом -- это полноценная трапеза, разве что похлебок не бывает, и мясо не с огня подают, а только остывшее... Но сие отличие императорских полдников, от всех остальных, понятно и естественно: Его Величеству приходится оказывать внимание очень и очень большому количеству значимых людей, надолго вперед расписаны завтраки, обеды, ужины... такоже и полдники, которыми можно распорядиться с толком и с пользою для государства.
       Однако именно в этот день император захотел разгрузить хотя бы часть своего времени от бесконечных забот и поэтому назначил для полдника так называемый "малый стол", где присутствовали немногие: государь, две его маленькие внучки, канцлер двора, два посла, восточного царства Лу Ин и юго-восточного Бо Ин, маркиз Хоггроги Солнышко и его бывший сосед, граф Борази Лона, недавно переназначенный государем из восточных провинций в западные. А к самому концу полдника присоединился его Высочество престолонаследник принц Токугари.
       -- Чего запыхался-то, а, твое Высочество?
       -- Торопился изо всех сил, Ваше Величество, ибо опасался, что не успею быть к полднику, вопреки своему обещанию.
       -- А чего опасаться-то, не надо опасаться, надо успевать.
       Принц приложил руку к груди и уже встал было из-за стола, дабы повторно раскаяться, но Его Величество одним движением ладони погасил эту попытку:
       -- Так что тебя задержало, говоришь?
       -- Ее Величеству было угодно призвать меня к себе и рассказать послеобеденный сон, что Ее Величеству приснился... Потом она соблаговолила спросить мое мнение о данном сновидении, потом, согласно ее высочайшей просьбе, я велел послать за своим жре...
       -- Достаточно, ваше высочество! Любезным гостям моим вовсе необязательно знать подробности ба... дамских времяпрепровождений! Как здоровье государыни? Выйдет ли она завтра к обеду?
       -- Непременно, Ваше Величество, возможно, что и к сегодняшнему ужину. Ее вчерашнее недомогание подходит к концу, порошок из храма Луа снял все колики.
       -- Хорошо, я ее навещу ближе к вечеру. Отведай, вон, фаршированных ящерок, гости хвалят.
       -- Благодарю, Ваше Величество! Я и сам на них нацелился, ибо они вкусны, а я с самого рассвета голоден.
       -- Опять с конем возился?.. Мой сын, судари, -- император обратился к почтительно внимающим послам, -- воображает, что он наездник, каких свет не видывал! Но и то признать, что обращаться с этими благородными животными он умеет как немногие! -- Император обратил взгляд на сына. -- Укротил?
       -- О да, Ваше Величество. Дело было нелегкое, но оно того стоило!
       -- Угу, потом покажешь. Мне канцлер все уши прожужжал -- сколько стоил казне этот жеребчик.
       Встревоженный такими вероломными словами Его Величества, канцлер быстро-быстро прожевал то, что у него было во рту, и осторожно вытаращил глаза:
       -- Ваше Величество! Но я вовсе не...
       -- Довольно! Этот конь -- принадлежность лейб-гвардейского полка, где мой старший сын состоит тысячником, стало быть, расходы казны вполне законны, это не личные нужды его Высочества. Так что, не будем никто и ни перед кем оправдываться и препираться...
       Все присутствующие, включая послов от дружественных держав, кроме разве что несовершеннолетних внучек, отчетливо понимали, зачем Его Величество науськивает его Высочество на его высокопревосходительство, но канцлеру от этого легче не стало, он в очередной раз, в десятитысячный, наверное, убедился, что до самой отставки, а вернее -- до самой могилы не видать ему ни дня спокойной жизни. Вот выслушал его Высочество монарший навет в его сторону, вроде бы как мимо ушей пропустил, но -- услышал! Не поверил -- но и не забудет! Ох, тяжек хлеб царедворца! То ли дело -- этому... сударю Хоггроги... Одни только милости и сыплются... Ну, вот, пожалуйста: и от Его Величества, а теперь от его Высочества.
       -- ...так что, сударь Хоггроги, если Его Величество не воспрепятствует моему желанию...
       -- Не воспрепятствую. По крайней мере, хотя бы на эту неделю одним порядочным человеком в твоей шалопайской свите станет больше. Тебе ведь неделю жрецы положили на все обряды?
       -- Да, Ваше Величество, неделю и день! Я буду счастлив провести время в обществе вашего Высочества! До зимнего военного похода времени еще в достатке.
       -- Боги милосердные! Я коротко знавал твоего отца, великолепного Ведди Малого, застал и деда, которого не за просто так матушка моя нарекла Веселым, да, а именно за добрый и буйный нрав. Но откуда у вас у всех эдакая манера -- кричать в помещении, аж стекла звенят? Ты бы пожалел мои барабанные перепонки...
       -- Виноват, Ваше Величество.
       -- Вот так-то лучше. Можешь же. -- Его Величество положил салфетку на поднос и медленно встал.
       Все присутствующие тотчас побросали на стол все что у них было в руках, ложки, кубки, ножи, салфетки и повскакивали с мест: полдник завершился.
       Еще до женитьбы, во время очередного путешествия в столицу, Хоггроги подружился с некоторыми молодыми вельможами двора, в том числе и с наследником престола принцем Токугари, если, конечно, взаимную приязнь с принцами и взаимный интерес можно назвать дружбой. Принц умел любопытно рассказывать, но больше любил слушать и не стеснялся таким образом удовлетворять немалую свою любознательность. Коротки дни пребывания в столице, тем не менее, за годы юности маркиз Хоггроги, тогда еще -- его сиятельство, не без участия и помощи его Высочества, свел мимолетную дружбу с некоторыми придворными красавицами, падкими на приключения и тайны, а потом, в уделе, вспоминал их иногда...
       -- То есть, как это, Хоггроги? Да брось! Ты же помнишь, как это было здорово, а ведь тоже поначалу стеснялся! Ты просто не видел, какие сейчас поспели птерчики! Новых фрейлин полно! Красота и благородство, совмещенные с... Меня еще до твоего приезда наши сударыни фрейлины и придворные дамы толпами осаждали: когда, да когда приедет этот восхитительный дикарь!? Ты им кажешься дикарем, отважным, таинственным и щедрым! Да неужели ты будешь упрямиться, когда тебя уговаривает сам наследник престола???
       -- Да, ваше Высочество, буду. Не забывайте: тогда я был свободен, а ныне женат.
       -- Ну и что? То есть, конечно, я всемерно уважаю... узы брака... их святость... и все такое... Я, в конце концов, и сам женат, но не круглые же сутки? Опомнись, Хогги!..
       -- Нет, ваше Высочество. Общение с вами -- ценность, к тому же и громадная честь, я не против повеселиться в хорошем обществе, но...
       -- Но? -- Его Высочество смолк и медленно, как бы постепенно, построжал лицом, в ожидании ответа на свое "но". Немногие при императорском дворе способны были выдержать этот внезапный колючий холод, исходящий от его Высочества престолонаследника, и не согнуться...
       -- Но я женат, и само небо не заставит меня поступить нечестно, ваше Высочество.
       Нелегкое ремесло монарха его Высочество изучал под руководством отца, и, несмотря на репутацию ветреника, учился он весьма прилежно, поэтому давно уже понял, что хитрость, мягкость, умение отступать и соглашаться -- далеко и далеко не всегда есть признак отсутствия силы.
       -- Между прочим, батюшка правильно отметил: у тебя просто чудовищный бас, и ты бы мог слегка умерить его, дабы остальные придворные не слышали, как некий строптивый маркиз отвечает отказом на предложения будущего своего государя.
       -- Виноват, ваше Высочество.
       -- Но ты хотя бы не покинешь наше общество раньше времени, в самый разгар? К постам и молитвам? Граф Борази окончательно отбывает к себе в провинции и дает прощальный ужин. Вот вам и незавидная цена дружбы: одни уезжают навеки, вторые отказывают наотрез... Ты с нами? Ты им зван, при мне, но и я приглашаю, лично. Вы слышите, судари? Первый принц государства лично приглашает этого упрямого дикого медведя!.. На чужой ужин, правда... Но и я туда зван!
       Свита принца дружно рассмеялась на эту не слишком уклюжую шутку: венценосные особы пользуются неотъемлемым правом приглашать гостей в любом приделе своей Империи, на любое событие и в любой дом, даже если это Верховный храм Матушки-Земли. Другое дело, что искусный государь пользуется своими правами умеренно и своевременно.
       -- Буду рад принять участие, ваше Высочество.
       -- И отлично! Тогда -- мир! Вот тебе моя рука, Хогги, но не раздави, мне ею еще указы по судопроизводству подписывать, батюшка взвалил на меня... Но эта писанина завтра, а сегодня по?празднуем. Пользуясь случаем, подпоим маркиза?, глядишь и... Ах да, он ведь у нас еще и малопьющий... Боги, боги!.. Спасите нас от добродетельной жизни на окраинах!..
       И забурлила пестрая придворная жизнь! Хоггроги лишь ночевал дома, возвращаясь глубоко затемно, а то и уже засветло... Но крепкая натура его легко выдерживала нагрузки свет?ской жизни, прямо сказать -- детские, шуточные, в сравнении с трудностями военных походов, утомляли только бесконечные попытки придворных сударынь завоевать его сердце или хотя бы кошелек. Были бы они старухи и уродины -- пришлось бы гораздо легче!.. Дуэль случилась только однажды, когда один из младших сыновей маркиза Дау обвинил Хоггроги в попытке напустить на него порчу и отравить. Был юноша в стельку пьян, наутро ничего не помнил, но были свидетели и секунданты, которые, конечно же, расстарались на щадящие условия -- рубиться не своими мечами, а простыми "придворными", однако это не помешало Хоггроги принять вызов и на рассвете следующего дня срубить тому голову. И не хотел, да пришлось: пощадил бы -- тотчас засыпали бы вызовами, подозревая трусость и мягкотелость...
       Охоту на оборотней или церапторов сменял пир во дворце его Высочества, а через день после оного в угоду дамам устраивали птеровую охоту...
       -- Хогги! Вы что, никогда не видели, как младший птерничий машет вабилом?.. Будьте так любезны... чуть ближе, пожалуйста. Хогги, я давно собиралась тебе сказать... Ты слушаешь меня?
       -- Я весь внимание, сударыня.
       -- Тише, ради всех богов!.. Хогги... Ты помнишь, как нам было хорошо?
       -- Да, сударыня! Это одно из лучших воспоминаний в моей жизни, и я навеки сохраню его в своем сердце!
       -- "Навеки сохраню"... Вы... Иными словами, ты дал мне отставку. Мне говорили, но я не верила... я просто не могла поверить...
       -- Я себя отправил в отставку, себя, а не вас.
       -- Оставим в покое все эти дежурные галант?ности! Это одно и то же. За что?
       -- Но... Вы ведь вышли замуж, а я женат.
       -- С каких это пор узы брака -- преграда любящим сердцам?
       -- С тех пор, как я женился, сударыня, а вы замужем. Но вы слышите -- его Высочество меня зовет...
       -- Беги, скачи... трус несчастный!
       Таких разговоров, с небольшими отличиями, Хоггроги насчитал всего три, но ему вполне хватило их, чтобы горячо возмечтать о дороге домой! Да, вот -- храмовые ритуалы, как их поторопишь? Если бы не охота -- совсем беда с этой околодворцовой жизнью...
       Конечно, когда несколько сотен охотников и доезжачих принимают участие в травле одного или двух церапторов, это совсем иное, чем когда ты один выходишь на матерого цуцыря с рогатиной наперевес, но зато в королевских охотах восхищают размах и то искусство, с которым королевские ловчие обставляют действа, чем-то напоминающие Хоггроги торжественные и долгие храмовые церемонии. Хоггроги сделал зарубку себе на память: попытаться устроить нечто подобное в своих охотничьих угодьях, благо, людей и гончих горулей для этого вполне достанет, надо лишь запомнить порядок всего праздника и обучить ему людей... И не забыть купить для Тури две пары ловчих птеров: пару высокого полета и пару низкого.
       Его Величество избегал утомительных занятий на свежем воздухе, к каковым относил охоту и прогулки верхом, так что его Высочество Току?гари старался за отца и за себя. Его императорское Высочество вообще позволял себе все доступные для молодого человека радости жизни, иным казалось даже, что он предавался излишествам, в ущерб здоровью и делам, но его Высочество держался иного мнения...
       -- Эх, друзья мои судари! Настанет день -- а я молю богов, чтобы он не настал никогда, они знают, насколько я искренен -- и мне придется влачить на себе весь груз по управлению Империей... И сразу станет -- не до супружеских измен, не до попоек сутки напролет, не до беззаботной скачки за оборотнем в пресветлое полнолуние... Но пока мой богоравный отец -- хвала всем богам за это! -- крепок и относительно здоров, я пью это пустое времяпрепровождение, как пьют из золотого кубка драгоценное вино, я дышу этим воздухом счастья и свободы, как бы дышал им внезапно помилованный преступник... Хогги! Ты должен понять, о чем я говорю. Ты ведь сам не так давно... э-э... принял на себя...
       -- Я понимаю, ваше Высочество. И в ваших словах кроется так много правды, что я, похоже, весь изойду на вздохи, если мы не успеем сменить предмет разговора.
       -- Намек понял. Не очень-то ты любезен к своим друзьям, Хоггроги... Нет, мне воды, чистой, ключевой. Хочу малость протрезветь, чтобы меня на дольше хватило в эту чудную ночь...
       Однако всевластные боги позволили сбыться намерениям его Высочества только наполовину: сил и стойкости у его светлости хватило до самого утра, но протрезветь до начала кошмарных событий он так и не успел. После полдника у Императора, молодому графу Борази Лона вздумалось пригласить на вечеринку также и послов, на полднике присутствовавших.
       Посол королевства Бо Ин отказался, разумно сославшись на преклонные годы и неважное здоровье, а посол восточного царства Лу Ин, молодой князь Тагар Даро, охотно согласился. Кто же знал, что горячительные напитки и добродушные подтрунивания со стороны его Вы?сочества ударят в голову высокому послу, которого сама его должность обязывала, казалось бы, к величайшей осмотрительности и безграничному терпению? Но и его Высочество оказался пьянее и несдержаннее, чем это приличествовало бы его сану. Никто и моргнуть не успел, как прозвучали слова вызова на дуэль, по всем правилам прозвучали!
       А вот дальше начались такие замути, что никто впоследствии так и не сумел распутать всю нить свершившегося. Кроме маркиза Короны Хоггроги Солнышко, единственного трезвого человека из всей немалой ватаги знатнейших дворян Империи, оказавшихся в ту ночь, под утро, в гостях у Хоггроги.
       Кто кого вызвал на дуэль? Кто -- кого -- вызвал -- на -- дуэль: наследник посла или посол наследника??? Два десятка дворян -- потом уже, протрезвев -- пытались ответить на этот вопрос лично Императору, в присутствии лучших в Империи жрецов-дознатчиков... Одни, в том числе и дворяне из свиты посла, говорили правду, утверждая, что вызвал, увы, все-таки его Высочество, другие, точно такие же дворяне, говорили точно такую же правду: вызывал посол, князь Тагар Даро.
       Хоггроги, зная истину, совершенно хладно?кровно утверждал, что вызов был со стороны посла, уверенный, что ни один жрец, ни один бог, не сумел бы уличить его во лжи, но, забегая вперед, скажем, что жрецы до него так и не дотянулись.
       Итак, он единственный в заварившейся кутерьме сохранил голову холодной и ясной. В его доме вот-вот совершится преступление, итогом которого будут ужасающие последствия всеимперского размаха, вне зависимости от того, кто победит в этом бою. Если погибнет наследник -- гнев монарший накроет всех присутствующих до единого, но и это не убережет Империю от войны с царством Лу Ин и даже возможной смуты, ибо принцу Токугари, единственному из принцев, разрешено было перенимать от отца всю сложнейшую науку по управлению Империей. Если погибнет посол, который -- всему двору известен был прозрачнейший секрет -- приходится вторым сыном государю довольно мощного царства Лу Ин, то последствия будут немногим меньше: обойдется без смуты, но не без большой и такой неуместной разорительной войны!
       Поединок не мог не состояться без потери чести одного из участников, об отказе и думать никто не посмел бы... Но допустить его, с выше?означенными последствиями... Хоггроги взялся распутывать головоломку по частям.
       Во-первых, громовым голосом он обозначил право его Высочества выбирать оружие... То есть, вызванная сторона -- его Высочество, а, стало быть, задрался первым его светлость посол. Меч выбирается простой, "уравнительный", придворный. То есть два, конечно, меча, примерно равных длины и веса.
       Во-вторых, Хоггроги не менее громким голосом объявил, что на правах хозяина дома выходит на поединок вместо его Высочества, как это и допускается дуэльными правилами! Его Высочество с пьяных глаз вознамерился было возразить, но маркиз Хоггроги, поворачиваясь к секундантам, так неловко двинул локтем в августейший живот, что его Высочество задохнулся, не в силах издать ни единого звука, и без памяти повалился бы на загаженный гостями ковер, если бы секунданты из свиты его Высочества не подхватили его под руки. Во всяком случае, возразить он не успел. Среди свиты его светлейшества посла также нашлись умные люди, готовые воспользоваться брошенной им подсказкой, и тоже готовые, на полных дуэльных основаниях, выставить из своих рядов "замену на замену", однако они не были столь проворны и решительны, как маркиз Короны, и другой участник дуэли -- теперь уже против маркиза Короны -- громко успел воспротивиться желанию подданных своей короны.
       Тем не менее, все-таки, что-то уже стронулось с места и перестало казаться столь безнадежным, как еще несколько мгновений назад.
       Следовало начать биться раньше, чем его Высочество придет в себя и передумает выставлять себе замену. За несколько мгновений слуги очистили середину громадной гостиной, собрали с пола мусор, о который так легко и удобно спотыкаться в самую неподходящую для этого минуту, скатали и самый ковер.
       -- Для меня большая честь биться с вами, сударь Тагар!
       Посол явно хотел пройтись дерзким своим языком по поводу замены дуэльной, однако, в преддверии смертельного боя, хмель подвыветрился у него из головы, и Тагар Даро сделал ответный поклон:
       -- Для меня тоже, сударь Хоггроги. Защищайтесь!
       Хоггроги не собирался убивать и еще меньше хотел быть убитым. Закончить дуэль одним ударом? Да запросто: пьяный ли, трезвый -- этот князь-посол фехтует неплохо, но не более того. Вполне возможно, что и его Высочество, мастер фехтовального боя, справился бы самостоятельно, да только вот захочет ли Его Величество понять, почему вопрос личной чести, поднятый по ничтожному поводу в кругу лыка не вяжущих собутыльников, больше и важнее, чем судьбы Империи и династии? Зная желчный нрав государя, легче предположить обратное. Можно просто ранить князя, а чтобы упрямство не подстегнуло его продолжать "до полной смерти одного из нас, судари, да будь проклят я, все боги и все дуэли мира!" -- ранить в оба плеча: меч выпадет, коснется "земли", на том и дуэль покончится. В своих богохульствах его светлость посол совершенно прав: боги гораздо реже проклинают трезвых дуэлянтов, нежели пьяных. Ранить -- не вопрос, но все равно в протоколе отношений между двумя странами непременно будет обозначена "пролитая кровь". Плохо! Можно просто выбить меч из рук, оставив посла невредимым... Межгосударственные отношения будут таким образом сохранены, однако пострадает честь дворянина, который, увы, не просто дворянин, но -- очень и очень близкий родственник монарху дружественной державы. Да хотя бы и не родственник, и не князь, и даже не рыцарь золотой шпоры -- а просто дворянин в своем кругу... Не годится. Хотя на запасной случай...
       По счастью мечи были "придворные", то есть достаточно легкие, чтобы... И его светлость посол жидковат в кости... Хоггроги примерился раз и второй и, выбрав подходящий финт противника, с силой ударил мечом в меч. Хорошо рассчитанный удар совершенно по праву оказался счастливым: меч остался в руке у князя Тагара Даро, но вывернулся и, отскочив, плашмя ударил его в лоб, частично защищенный бурлетом из крашеного, шелком перевитого конского волоса, в ту пьяную ночь заменившим его светлости обычный придворный берет. Князь вскрикнул и упал навзничь, с шишками на лбу и затылке (как выяснилось позднее), с распухшей от резкого выверта кистью руки, с ушибленной задницей -- но невредимый, без капли пролитой крови!
       Мнение всех присутствующих, включая секундантов с обеих сторон, было стремительным и единодушным: всё, всё, всё! Дуэль состоялась, дуэль закончена!
       Его Высочество отдышался первым. Взгляд его был полон стыдом и мутным бешенством, однако, по мере того как он трезвел, приходило и понимание: батюшке донесут, обязаны донести, это неизбежно, как восход беспощадного солнца, которое вот-вот поднимется над городом... Пора домой.
       Его светлость посол пил усердно, и досталось ему сильнее, поэтому и приходил он в себя с гораздо большим трудом... Дворяне его свиты, видя, что его светлость не вполне отдает себе отчет в окружающей действительности, приняли за него единственно верное решение: домой!
       Хоггроги немедленно вызвал обоих сенешалей, которые, разумеется, не спали, а были наготове всю ночь, наблюдая за происходящим из потайных оконец в соседних покоях, и повелел им, взяв сотню охраны, сопровождать его светлость до ворот посольского особняка. Сам же он отправился провожать его Высочество, который за весь обратный путь через утренний город не произнес ни слова.
       Целый день впереди, гнусный своими возможными последствиями день, так что следовало бы поспать, раз уж ничего не исправить. Хоггроги так и сделал: вернулся к себе в дом, наскоро смыл с себя пыль, нырнул в перины древнего дедовского ложа и захрапел. Веселье не поход -- можно и с храпом.
       Однако же, долго ему спать не довелось, ибо примчался гонец из Дворца: служба Его Величества! Его светлости маркизу Короны Хоггроги Солнышко предписывается немедленно следовать во дворец, не обинуясь никакими отговорками и оправданиями. Спит -- разбудить, пьяный -- протрезвить, больной -- сопроводить не откладывая, хотя бы и на носилках!
       Да... пришел час расплаты. Деваться некуда, ехать надо. Хоггроги всегда вставал легко, вот и сейчас он вскочил с постели, словно бы всю ночь в пуховых перинах нежился, а не час с половиною, оделся по-придворному, однако же с воинской перевязью, со своим мечом за спиною... Подумал немного и не стал надевать кольчугу, все боевое снаряжение поручил взвалить на запасную лошадь. Сопровождали его только два сенешаля, два пажа, Лери и Керси, и два?дцать человек охраны.
       Уже во дворе дворца выяснилось, что зван Хоггроги -- не Его, а Ее Величеством! Ф-у-ухх, все-таки чуть легче.
       Огромный и стремительный, маркиз Хоггроги едва удерживал свои передвижения по покоям Ее Величества в рамках придворного этикета, за два полных шага от малого трона он припал на одно колено и коснулся левою рукой плиток дубового паркета -- государыня не жаловала каменных полов.
       -- Хогги, ты только -- ради всех богов! -- вставай осторожнее, не то весь пол мне исцарапаешь!
       -- Слушаюсь, Ваше Величество!
       Императрица долго смотрела на молодого маркиза и закивала вдруг, зашмыгала носом. Фрейлина -- тут как тут -- протянула тончайшее вышитое полотно, утирочку.
       -- Какой ты, все-таки, цветущий, ваша светлость, здоровый, молодой!.. И не подумаешь, что пропьянствовал ночь напролет!
       Хоггроги заметно смутился. Вот оно, начинается!
       -- Я был весьма и весьма умерен, Ваше Величество.
       -- Ах, да я и не поверила сплетням, зная вашу породу! Но рассказывают, ты побил его Высочество и дрался на дуэли с послом?
       Хоггроги удрученно потряс головой и снова встал на одно колено.
       -- Врут, Ваше Величество, бессовестно врут! Доля правды лишь в том, что мне пришлось скрестить мечи с его светлостью послом царства Лу Ин, однако и здесь...
       -- Да-да, мне сообщили. Прямо скажу, что мой первенец нередко заслуживает хорошую выволочку, но, вот -- не от кого! Я бы и сама устроила мыльню ему -- да руки мои женские, слабые. А государю недосуг... Ой! Чуть не забыла! Фани, где оберег, что из храма привезли? Неси его сюда, милая! Вот он. Хогги, иди сюда, на-ка, прими сей предмет сердечный, передай привет своей матушке, которую я не теряю надежды увидеть еще раз, передай привет своей супруге, которая понравилась мне с первого взгляда, и передай привет своему сынишке... Как его зовут? Какое имя даровали ему боги?
       -- То самое, что мы с женой и хотели, Ваше Величество! Веттори!
       -- Веттори? Хорошее, мягкое имя. Как подрастет -- скажи ему, что одна старая женщина лично держала в руках сердечный его амулет и попыталась передать через него тепло собственного сердца. И что эта старая женщина не оставляет надежды увидеть малыша и, быть может даже, если позволят боги, сумеет придумать ему прозвище...
       -- Ваше Величество, государыня-матушка!
       -- Хогги, ах, Хогги! Я люблю, когда ты меня так называешь, и отец твой так же называл... -- К императрице опять подскочила фрейлина с утирочным полотном на подносе. -- Да... Ах, как я надеялась выдать за тебя одну из своих внучек... Нескольких лет не хватило. А фрейлины? Ты только посмотри, какие у меня фрейлины! Молоденькие, благонравные... А вот эта новенькая -- Уфани, графиня Уфани Гупи, еще и предерзкая на язычок!
       -- Виновата, Ваше Величество!
       -- Не винись, я же тебя не ругаю. Но -- отойди, будь добра, на четыре полных шага... И остальных стрекозок уведи с собою на ту же дистанцию. И еще на два полных шага, сударыни, ибо мне весьма необходимо посекретничать с молодым человеком. И можете не посылать ему чарующие, многообещающие, робкие, убийственные, томные и иные взгляды, сиречь капканы: его светлость женат... и, кажется... счастливо женат?
       -- Да, Ваше Величество, истинно так.
       -- Именно! А мой старший дуралей только и знает, что юбки обдирать. Поговаривают, до простолюдинок уже добрался. Мой-то, ящер старый, хотя бы приличия соблюдал во время оно, честь мою берег, а этот... Впрочем, ее высочество сама виновата, я просто в этом уверена. Кто бы там ни был -- а мало ему вчера тумаков насовали... Сударыни, и еще на два полных шага отступите! Вот, там и стойте возле стеночки, пока мы с его светлостью перешепчемся.
       Государыня поманила дебелой ручкой и сама посунулась к уху почтительно склонившегося к ней маркиза:
       -- Государь сердит.
       -- Я не сомневаюсь, Ваше Величество. И Его Величество очень даже можно понять. Увы, моя вина.
       -- Понять-то понять, да только я с самого утра, как услышала его брань да крики, так сразу же и велела первым делом за тобою послать, а вторым делом в храм нашей Матушки-Земли, чтобы поторопились с оберегом.
       -- Государыня! Ваше Величество! Вы мне истинно вторая мать, прошу прощения за крайнюю мою дерзость!
       -- Твоя дерзость мне медом в уши, Солнышко, да только Его Величество очень уж кричал, еще немного -- и до пены бы! Много лет я его таким не видела. Ему, видишь ли, нож острый -- надо наладить торговые пути с востоком, через это Лу Ин, будь оно неладно! А ему уже в уши напели, что сии безобразия именно в твоем доме случились. Сначала-то он, не разобравшись, бастардика своего, Борази, прямо из постели вынул, стражу за ним прислал, по-строгому, да тот отперся, что, дескать, не при чем. Теперь розыск его к тебе приведет, и лучше будет, думается мне, чтобы ты Его Величеству на глаза не попадался.
       -- Так, понимаю.
       -- Домой не заезжай, там тебя уже наверняка ждут, чтобы сцарапать и явить перед Его Величеством. Может быть и меньше в тебе вины, чем ему чудится... Но было бы глупостью хоть в чем-то его убедить, когда он такой. Я и сама его бешенства до смерти боюсь. Наорет, наорет, попереломает мне цветы да мебель, а потом виски чешет -- голова у него, видите ли, болит. Еще бы не болела! Шутка ли -- такую махину на себе волочь. Он ведь у меня с утра до ночи в этих своих заботах, как колодочный раб какой...
       -- Это -- да, Ваше Величество! Заботам государя не позавидуешь.
       -- Вот я и говорю: скачи к себе в удел, никуда не заезжая и нигде не останавливаясь. Он знает, что у тебя сейчас самая пора воевать наступит, что на месте ты нужнее, чем у него в темнице. Да и гнев у него повыветрится, немного погодя. Я тут поставила по дворцу людей, чтобы сразу сообщили, если что. Его-то Величество как раз по покоям ходит, ищет, на ком бы сердце сорвать. Я его повадки все наизусть знаю, непременно ко мне явится -- и уж что-нибудь расколошматит. С утра все самое важное велела попрятать, да разве от него убережешь...
       В боковую дверь покоев неслышно скользнул серенький сморщенный человечек и засеменил к Императрице, успевая кланяться на бегу.
       -- Идет, государыня-матушка!
       -- Что, уже сюда?
       -- Истинно так, всемилостивица наша! Ох, грозен из себя!
       -- Ну... вот... -- Государыня вздохнула. -- Беги, Солнышко. Погоди... Дай-ка, я тебя за вихры хоть потреплю, сними берет... Матушке и супруге -- улыбку от меня, а малышу -- обещание. Пусть только подрастет, да приедет... Ну, беги же, скорее. Не сюда! Вот в эту дверь -- и никуда не заходи по пути, не сворачивай!
       Немолодой уже человек, в пегой бородке, с седыми волосами до плеч, одетый по-походному, сдал привратному караулу, под расписку, разо?бранный лук и швыряльные ножи, поставил на дворцовую конюшню лошадь и теперь шел через огромный двор во дворец, но не к парадному главному входу, а левее, к одному из служебных. Внезапно двери этого входа распахнулись и из них выскочил молодой человек, изрядного росту, с широченными плечами, щегольски, по-придворному одетый, но со старинным двуручным мечом, укрепленным на старомодной "заспинной" перевязи. И меч, и даже черты лица молодого человека, видимо, показались седому путнику знакомыми, так как он обернулся ему вослед и озадаченно хмыкнул. Однако молодой человек, похоже, весьма спешил, он несся через весь двор мощным, даже красивым, но отнюдь не придворным махом, не оглядываясь по сторонам и не оборачиваясь.
       Седой путник, едва вступив в пределы Дворца, сразу же расстегнул ворот плаща, сдвинул на затылок дорожную шапку грубой ящерной кожи и неспешно двинулся по анфиладам дворцовых залов, не затрудняясь, не спрашивая ни о чем многочисленных дворцовых стражников и слуг.
       Но бухнула резко дверь, потом другая, поближе, послышалась громкая и грубая брань... Слуги и стражники, и даже редкие в этот утренний час придворные вдруг засуетились коротко и бросились врассыпную кто куда. Седой незнакомец, который по всем признакам не относился к числу дворцовых завсегдатаев, тем не менее, проявил сметку и навык мгновенно определяться в незнакомой обстановке: он шагнул в узкий простенок между каменными колоннами, преклонил одно колено и низко опустил голову, на голову же накинул капюшон. Жрец и жрец, который готов молиться при каждом удобном случае. Меч из-под плаща торчит? Так все нынче при мечах, и жрецам в приграничье воевать доводится...
       Надвинутый капюшон нисколько не помешал пришельцу во всех подробностях рассмотреть развернувшееся перед ним сражение-преследование, и видно было, что увиденное весьма впечатлило седого незнакомца. Крики и грохот ударов переместились в соседние залы, которые незнакомец уже миновал, а сам он выпрямился, вышел из своего укрытия и вновь распахнул плащ.
       -- Сударь! Вы позволите вас спросить, сударь?
       Юный барон Лади Дабо, только что со смирением прижимавшийся к створке двери, с обратной ее стороны, обрел былую надменность и обернулся на голос весьма и весьма спесиво... Однако золотые шпоры на сапогах седого незнакомца и простая стальная четырехлучевая звезда на скромной нашейной серебряной цепочке, повлияли на барона самым волшебным образом: речь его до краев наполнилась дружелюбной учтивостью.
       -- Ну конечно, сударь! Слушаю вас!
       -- Я давно не бывал в столице и многое подзабыл. Но... верна ли моя догадка, что сей зрелый муж, который, подобно разгневанному богу Ларро, только что размахивал здесь жреческим посохом -- это Его Величество, наш всемилостивейший император?
       -- Так точно, сударь, это он и есть.
       -- Его Величество неплохо сохранился с тех пор, как я имел честь видеть его в последний раз до этого. Но кто же тогда тот молодой человек, которого он так увлеченно и без устали преследовал, охаживая жезлом по... бокам и по плечам? Неужели...
       -- Именно, сударь! Это его Высочество престолонаследник принц Токугари. Посох же, судя по всему, принадлежал духовнику Ее Величества.
       -- Да... Время идет, сметая на своем пути всех и вся, но традиции дворца и династии остаются незыблемы! Это, пожалуй, мне нравится.
       -- Но, сударь, ваши благородные манеры и учтивая речь... Вы из света, сударь, это очевидно, однако я не могу припомнить, чтобы мы ранее встречались при дворе?..
       -- Это оттого, сударь, что вы очень молоды, и я покинул двор и гвардию раньше, нежели вы начали служить. Только вы изволите принадлежать к гвардейскому полку "Тургун", в то время как я носил мундир "Крыльев".
       -- О-о! Это достойный полк, не многим... э э, прошу прощения... ничем не хуже моего.
       -- И вряд ли лучше, сударь. У меня затруднение. Дело в том, что мой старинный друг вызвал меня сюда из моего затворничества, сославшись на строгое повеление Его Величества, которого мы с вами только что имели счастье лицезреть. Но Его Величество был настолько занят, что я не решился отвлекать его по пустякам... В таком случае, сударь, не могли бы вы мне подсказать, как мне проще и быстрее добраться до рабочего кабинета Когори Тумару?.. Или до того места, где он сейчас лично изволит пребывать? Ибо это он прислал мне безотлагательное приглашение. Или его резиденция сейчас вне дворца?
       Барон Лади с некоторым беспокойством глянул на незнакомца, но сразу же взял себя в руки.
       -- Нет, здесь же; и он, как я знаю, уже на месте. Сударь, я затруднюсь словами указать вам точную дорогу, хотя и знаю ее, ибо помещения дворца запутаны и многочисленны, прямо скажем -- по-дурацки устроены, да еще то и дело закрываются на починку и переустройство... Но караул мой завершен, и нам почти по пути, пойдемте, я провожу вас.
       Сразу же за воротами дворца маркиза ждали его люди. Хоггроги с разбегу прыгнул в седло, Кечень забил копытами по воздуху, обиженно жалуясь: он ждал, ждал, и ждал, ждал -- а хозяина все нет! А они не кормят, и не отпускают, и не расседлывают...
       -- Тихо, черный! Все за мной, живо!..
       Маркиз и его свита ринулись прочь от дворца. Вдоволь попетляв по окраинным улочкам, Хоггроги наконец велел всем остановиться.
       -- Так. Керси!.. Нет, Лери, ты покрупнее: вот тебе мой плащ, завернешься в него немедленно. Покажи... Сойдет. Ты и Керси, вместе с охраной, самым кружным путем возвращаетесь домой. Но -- по более или менее людным улицам. Дома, когда все прояснится и вас освободят из-под розыска, вы собираете дружину и немедленно следуете домой, теперь уже по-настоящему домой, в удел. Керси назначается в вашем походе старшим. Мы же, втроем -- я, Рокари и Марони -- тоже двинемся домой, в удел, но другою дорогой, через Плоские Пригорья. Никуда не заезжая, ни с кем не говоря. В дороге и переоденусь. Все для этого взято? Кари?
       -- Так точно!
       -- Объясняю случившееся: сегодня утром меня обвинили в том, что этой ночью я побил его Высочество престолонаследника и поднял вооруженную руку на неприкосновенность посла пока еще дружественного нам государства Лу Ин. В итоге, Его Величество жаждет сцапать меня и примерно покарать. У меня, конечно же, есть смягчающие мою вину обстоятельства, но Его Величество взбешен и не настроен слушать оправдания. Тем более что я и впрямь крепко виноват, поскольку допустил, чтобы именно в моем доме передрались и переругались все эти благородные судари. Ну а куда мне еще было деваться? У Борази все эти бабы меня поедом жрали, шагу не ступить!.. Наша задача: порознь и без потерь вернуться в удел. Всем теперь понятно, до чего доводит дурная жизнь?
       -- Да, -- коротко кивнули сенешали, ибо они сие безобразие имели удовольствие наблюдать воочию.
       -- Да!!! -- пылко ответствовали пажи.
       Если бы только маркиз Короны, его светлость Хоггроги Солнышко, знал, какой жесточайший удар нанес он скупыми словами рассказа по скромности и благонравию юных и верных пажей своих! Месяца не прошло, как Лери оправился от лихорадки и вернулся к выполнению почетных пажеских обязанностей, рядом с Керси, подле его светлости. И ведь как вовремя! Пажи переглянулись между собою и завистливо вздохнули: да! В столице! Чуть что -- мечи н наголо,
       сударь! Дамы смотрят! Фрейлины, графини! Кутежи ночи напролет! Шлют записки! Лейб-гвардия! Справа его Высочество, слева... тоже сплошь аристократия! Безудержный гнев Его Величества!!! А ты -- скачешь сквозь ночь, в окружении верных людей, закутавшись в черный плащ, спасаясь от высочайшей погони. Вот это жизнь!!!
      
       Г Л А В А 10
      
       ...Леса и долы, дороги и горы, пастбища и реки!.. Слышите меня?.. оповещаю вас о своем прибытии и здороваюсь с вами!.. я, Хоггроги Солнышко, маркиз Короны! Я вернулся!
       К утру выходило путникам достигнуть Гнезда, однако Хоггроги решил сдержать собственное нетерпение и поберечь коней.
       -- Легкой рысью пойдем. Все одно прибудем рано утром, они еще спать будут... Вы не против, судари мои?
       -- Как скажете, ваша светлость! Эх, что там наши сейчас? Выпустили их уже из столицы, или все в заложниках держат? А, ваша светлость?
       -- Выпустили, Марони, либо подержат недол?го и отпустят. Гнев на вассала никогда не распространяется на его вассалов или на воинов его, не должен распространяться. Но могут дом спалить, либо слуг-простолюдинов наказать.
       -- Тоже не хотелось бы!
       -- Это верно.
       Маленький отряд продвигался в ночи по знакомым местам, и все-таки любой бугорок, шелестящий жухлыми травами, любая ветка, подстерегшая их на пути, превращали сонную местность в пространство, полное угроз и тревог... Хорошо еще, что лишь в сознании путников, привыкших быть настороже всегда и всюду...
       Но, как вдруг заметил Хоггроги, настороженность и боевая выучка рыцарей, двух его сенешалей, не помешали им обоим впасть в странное сонное оцепенение: маркиз переводил взгляд с одного на другого -- вот-вот попадают с седел!
       -- Всем стоять! Что с вами, судари? Раздери меня боги -- вы же спите, слюни пускаете!
       Рыцари спохватились вроде бы, но так вяло, с таким трудом, что Хоггроги почел за благо объявить привал. Еще несколько мгновений -- и спали уже все: оба рыцаря и три коня. И только Хоггроги бодрствовал, обуянный внезапною тревогой и подозрением к... к ничему!.. Чисто вокруг, никакой опасности нету поблизости, ни от людей, ни от нечисти... Можно и отдохнуть чуток... Нет!
       -- Не желаю я спать! -- из голого упрямства взревел маркиз на весь перелесок, но никого этим криком не выманил из-за камней и деревьев, никого не испугал и даже не разбудил. Один только верный Кечень, сквозь сон узнав хозяйский голос, попытался было тряхнуть черной головою, но -- опять погрузился в конские дремы, затих...
       Хоггроги вынул меч и махнул им пару раз, так... беспутно, бесцельно... по верху и по низу... И невидимого ничего на клинок не попало. Спать хотелось настолько, что звенело в ушах; из черного, в белесых проплешинах, безлунного пространства, из-за кустов и обломков скал, то и дело выпрыгивали бесшумно птеры неясных очертаний, цветы, лица местных и столичных знакомых, почему-то умывальный кувшин... Он сейчас как Кечень -- на прямых ногах уснет. Не бывать сему, коли маркиз Короны иначе решил!
       Хоггроги нагрузил на себя две седельные сумки поверх полного походного снаряжения, обнажил оружие и принялся бегать вокруг полянки, ставшей местом для столь неожиданного привала. Хоггроги орал песни, рубил мечом и секирой подвернувшиеся под руку деревца и кусты, отдавал самому себе команды и отвечал на них... Пот проливался в сапоги, дыханием можно было бы уже плавить подковы и наконечники для стрел, но стоило лишь остановиться -- накатывала сонная одурь. Хоггроги давно уже понял, что на них на всех, на людей и животных, на всю округу, наброшена какая-то магия, незлобивая, но очень мощная магия, ибо вокруг стояла полная тишина, ни одна цикада, ни один птер не проснулся за все время буйствования маркиза, единственного, не пожелавшего поддаться чьему-то невидимому и неслышимому приказу. Но пришел рассвет и согнал морок. Хоггроги успел рассовать оружие куда положено, вернуть латы и мешки по местам, прежде чем сенешали его окончательно проснулись... Оба в недоумении и со смутным стыдом переглядывались, робея даже приступить к оправданиям... Однако его светлость их опередил и был великодушен:
       -- Ну что, рыцари? Отдохнули? Напереживались, бывает, да и путь оказался далек. Коней мы не расседлывали, но, вроде бы, они тоже отдохнуть успели. По коням!
       Рассвет получился без солнца, тусклый, волг?лый, однако же на удивление теплый: ни единую лужицу ледком не прихватило, ни единую травинку инеем не обсыпало: желто с бурым вокруг и зелено даже, а белого -- ни пятнышка нет. Перелески по пригоркам закончились, и ненадолго пошла равнина, совершенно без деревьев и оврагов, почти по самый горизонт раскинулась под полегшими травами: на востоке день, на западе все еще сумерки. Тишина и безлюдье.
       Хоггроги наконец высмотрел подходящее мес?течко и приказал остановиться.
       -- Так, братцы. То -- вы спали, а теперь мне надобно, сил нет терпеть. Сами-то не попадаете, на меня глядя, с меня пример беря?
       -- Никак нет! -- дружно и жарко ответили сенешали, все еще до конца не отошедшие от только что пережитого чувства стыда.
       -- Рассчитываю на вас. Я недолго, разве чтобы первую зевоту перебить.
       Хоггроги взял из рук Рокари протянутый плащ, расправил его по сухому кусочку обочины, лег и мгновенно уснул.
       И увидел сон, из тех, что жрецы именуют вещими, хотя он показывал отнюдь не будущее, а напротив, кусочек древних, навеки сгинувших времен. Почему-то Хоггроги понимал это очень хорошо -- что былых и что древних.
       И снилось Хоггроги, будто он -- это не он, а его далекий предок, а именно Тогги Рыжий. И стоит он на маленькой осенней полянке, что спряталась посреди незнакомого черного леса, а на полянке костер, а возле костра очаг и походная кузница обустроены, и не один он здесь: еще два человека на полянке той, кроме него самого.
       Ближний из них, страшенного вида -- лысый, лицо голое, даже без бровей, с безволосой грудью -- старается возле наковальни, гремит молотом по добела разогретому железу, желтые брызги из-под молота стучат ему в широченную грудь, в толстый живот, попадают и на лицо, не причиняя ни малейшего вреда и беспокойства. Грохот до небес, а кузнец знай себе молотом машет, верхнюю губу прикусив, желтые клыки изо рта далеко торчат!
       -- Ужели собрался ты самого Чимборо превзойти в кузнечном деле? -- вопрошает кузнеца его собеседник. А собеседник тот прост на вид: одет как все, куртка, портки, пояс, меч за плечом, невысокий черный чуб над ушами, усы с бородкой, тоже недлинные... Метнул он взгляд на Хоггроги-Тогги -- и черен показался его взгляд, пострашнее, чем клыки у кузнеца.
       -- И превзойду! Кто таков Чимборо против Ларро??? Я -- воин, а он ремесленник!
       -- Он -- бог Огня и кузнечного ремесла, это тебе тоже не хухры-мухры. Однако глянь вон туда: смертный к нам припожаловал.
       Кузнец (Сам бог Войны Ларро! -- с ужасом и восторгом понял про него Тоги Рыжий) обернулся и осклабился в гнусной ухмылке.
       -- Этот? Знаю сего человечка, верный мой прихожанин. Ну, можем его съесть, благо и костерчик имеется. А хочешь -- и сырьем поделим.
       -- А не подавишься? -- гаркнул в ответ Тогги, и рыжий чуб его встал дыбом от ярости боевой. В левой руке его очутилась секира, но он отбросил ее и обеими руками ухватился за рукоять меча.
       -- О! Прыткий какой смертный-то оказался! Ты, Ларро, куй, не отвлекайся, не то у тебя выйдет не меч, а кочерга. Хочу с ним сразиться, тем более что нынче он, с недавних пор, правда, вовсе не пентюх нечесаный, а сударь маркиз.
       Незнакомец, называть его человеком отныне -- мысль не поворачивалась, выпрыгнул от костра на открытое место, в двух полных шагах от Тоги Рыжего, потянул через плечо легкий двуручный меч... ох, непрост у него меч... и отскочил прямо в костер, потому что Тогги не стал столбом стоять, невесть чего дожидаться: ринулся на незнакомца и едва не добыл его шею на клинок!
       -- Ишь ты! Хитер!
       Незнакомцу костер не причинил ни малейшего вреда, он выманил Тоги Рыжего на чистое место, и пошла у них звонкая сеча! Тогги бился расчетливо, понимая, что он, вероятнее всего, устанет скорее своего противника... если вообще успеет устать... Так и вышло: противник некоторое весьма короткое время нападал и защищался, ударил сталью в сталь -- и меч Тогги Рыжего, меч, за который лучшие кузнецы королевства взяли тысячу червонцев -- "для государя ковали!..", польстив его величеству: тяжеловат оказался и стал подарком для верного сподвижника -- меч маркиза Тогги разлетелся на сто кусков. Один из этих кусков полетел вдруг в незнакомца -- тот на лету перехватил у самого глаза...
       -- Нет, ну ты видел, Ларро? Он еще и нож в меня умудрился швырнуть! Остановись, обезоруженный смертный, у тебя есть еще возможность пожить и несуетно поболтать с нами о том, о сем...
       -- А ты-то кто таков?
       Тогги понял, что убивать его немедленно не собираются, и воспрял духом: в случае чего -- к секире можно подобраться, камни, вон, валяются. "Где-то я уже словно бы встречал этого незнакомца и его меч..." -- подумал Тогги... нет, вроде как Хоггроги подумал это сквозь сон...
       -- Я-то? Да никто. Ну, Зиэлем зови...
       -- Как?
       -- Зиэлем. Зиэль -- мое имя. Дрянь у тебя меч оказался. Если жив останешься -- как без меча-то будешь?
       -- Новый найду. Сам скую.
       -- Сам он скует... Слышал, Ларро? Давай ему подарим твой меч? Сколько тебе его осталось проковывать?
       -- Еще чего! Дарить ему! Свой дари!
       -- Мой? Хм... Пожалуй, ты прав. Человечец сей проявил себя истинным воином: силен, умен, коварен, отважен, умел, осторожен, хитер, злопамятен!.. Так что -- заслуживает лучшей награды, нежели твоя корявая загогулина.
       -- У меня загогулина!!! -- Ларро взревел и всем телом оборотился к незнакомцу, готовый немедленно кинуться на него... Но не кинулся, и Тогги вдруг понял, что незнакомец по имени Зиэль не только умнее, но и... не слабее Ларро, бога Войны.
       -- У тебя. Скуешь -- куда денешь? Так и будет без дела валяться в твоем занебесье. А отдашь человечку -- будут тебе на века вперед дополнительные пожертвования и славословия. Ты должен понимать свою выгоду, Ларро. Кроме того... -- слушаешь меня? Этот славный мечишко именно Чимборо ковал, я с ним уже много лет не расстаюсь. Против моего Чернилло он, конечно, ничто, но здесь, среди смертных -- вполне даже. Если ты действительно воображаешь о себе, как об оружейных дел мастере -- давай сравним. Этого рыжего съедим, а сами побьемся. Ты своим -- я своим. Идет?
       Ларро насупился:
       -- Мне Матушка запретила тебя на бой задирать. И у Чимборо ты меч обманом выманил. Хорошо. Выкую меч -- отдам человеку, пусть он сразится, я ему своих умений подсыплю малость.
       "Долго же мне ждать", -- усомнился про се?бя Тогги Рыжий, ибо кое-что смыслил в кузнечном деле и понимал, что от куска раскаленного железа до полного меча -- путь весьма не близкий.
       -- Оно -- так, -- неожиданно вслух ответил на его мысли Зиэль, -- но у богов свои, более тесные отношения со Временем. Да и меч почти готов, Ларро балуется, удовольствие растягивает. У него уж и гарда, и рукоятка, и ножны -- вперед клинка готовы... Ларро, верно я говорю?
       -- Не знаю, я стараюсь не слушать, что ты там говоришь, отец лжи. Но меч и впрямь почти готов.
       Ларро голыми руками схватил раскаленный кусок, повел по всей длине ладонью, да еще раз -- и вышел мощный, очень длинный, чуть изогнутый клинок, почти без узора по нему... А хвостовик по-прежнему раскален до цвета закатного солнца...
       -- Эй, человек. Дай крови немножко... Не бойся, это чтобы меч к тебе приучить, не то не примет тебя в повелители...
       "А я и не боюсь!" -- чуть было не крикнул в ответ маркиз Тогги Рыжий, но вовремя спо?хватился: человека судят не только по поступкам, но и по болтовне вместо поступков. Он молча снял с пояса швыряльный нож, ткнул им в самую бесполезную для боя часть руки -- в запястье:
       -- Столько хватит?
       Ларро, также молча, сделал шаг -- да широченный! -- подставил под алую струйку бурую ладонь и припечатал ею багровый, жаром пышущий хвостовик. А потом остатками человеческой крови опять протер клинок сверху донизу. Тогги и глаза протереть не успел, а уж клинок -- не клинок вовсе, но полностью собранный меч! Таких прекрасных Тогги еще не видывал.
       -- Держи, смертный, да не вырони! Поддашься ему -- выброшу клинок, сломаю на тысячу частей!.. И тебя сожру. Не подведи, людишок, это лучший мой меч! На-ка, лизни! -- Бог Войны Ларро вынул откуда-то свой нож и ткнул им в свое запястье.
       Тогги Рыжий каким-то чутьем понял, что странное предложение бога Войны -- это не попытка унизить, но щедрость, желание передать смертному толику боевой мощи своей. Тем не менее, Тогги не стал слизывать, но шагнул поближе, смахнул своей ладонью с запястья бога липкую обжигающую жидкость и переправил ее в рот. У-о-рр!.. Слаще раскаленное масло пить!.. Тем не менее, Тогги выдержал и устоял на ногах.
       -- Слышь, смертный... Нутро у меча моего умное, текучее, сердце в нем то к рукояти спустится, чтобы крутить им без устали, то к оконечнику прыгнет, ежели затеешь как клевцом ошеламливать... Только -- знай, привыкай!
       -- И об какой заклад мы бьемся? Что же это я -- за просто так должен о смертного меч свой пачкать? -- воскликнул Зиэль.
       -- Заклад? -- замер в затруднении бог Ларро. А Тогги вместо важного подумал какую-то не-обязательную чушь: клыки у бога Войны -- что верхние, что нижние -- одинаково противного желтовато-бурого цвета.
       -- Да, заклад. Если моя победа -- пусть он добровольно служит мне до конца времен.
       -- Я уже служу Его Величеству королю, и на другого короля свою присягу пока менять не собираюсь.
       -- Видишь ли, смертный... Чтобы не рассусоливать долго в чуждом для твоего умишки понятийному ряду, скажу кратко: не тебе выбирать условия.
       -- А если он победит? -- хрюкнул заинтересовавшийся Ларро.
       -- Я буду служить ему до конца времен! -- Незнакомец, назвавший себя Зиэлем, засмеялся, и звонкий смех его вдруг очень быстро стал преображаться в басовый рык, да в такой тяжелый, что испуганно загудели вековые сосны вокруг... Незнакомец смеялся, вместо дыхательного пара изрыгая в холодное осеннее утро то ли дым, то ли клубы мрака.
       Ларро расставил на уровне плеч растопыренные ладони и одновременно хлопнул ими в тугое брюхо:
       -- Бой!
       Еще до начала боя Тогги Рыжий почуял в себе силу божеской крови: о-о-о... это была очень коварная мощь, и Тогги враз ее оценил!.. Она шептала Тогги, что он не должен сейчас выпячивать грудь и крутить, якобы для разминки и знакомства, новым клинком. Она подсказывала, что меч у противника легче его меча и что это вредно для хитрого боя и весьма полезно для...
       -- Щшак!.. фох! -- Меч противника погнал маркиза к краю поляны, и тот успел подумать впопыхах, что если бы не кровь бога, он бы уже поддался на хитрости и лег бы двумя, а то и четырьмя кровавыми кусками на утоптанный дерн. Устоял. И ответными выпадами отодвинул Зиэля обратно, к открытому и ровному месту. Тогги показалось на миг, что он мог бы наддать в скорости, перейти в атаку, но кровь... а может, и собственный разум вернули ему понимание: смертные устают быстрее, телесные возможности надобно беречь, расходовать их только на дело. И вообще: во что он ввязался, на что надеется? Разве что умереть как воин, с великолепным оружием в руках.
       Зиэль бился совершенно невозмутимо, без выкриков, ухмылок, оскорблений, так, наверное, призраки мертвых бьются между собою в занебесье, услаждая взор того же Ларро... Тогги Рыжий мгновенно перенял сей боевой обычай, весьма и весьма полезный, оттого хотя бы, что не отвлекал он разум на крик и похвальбу и позволял сберегать силы. Раньше Тогги сражался куда более беззаветно, теперь же все пытался подметить хладным и ясным взором: где кочка притаилась, которую бы, умело пятясь с разворотом, под ноги Зиэлю подставить, насколько своя рука с мечом длиннее чужой руки с мечом... И почему в этом бою лучше укоротить размах, но удерживать рукоять двумя руками... одной удерживать, да другой поддерживать... Удар! Удар! Удачно! Еше добавить надо, вперед!.. Нельзя вперед, никак нельзя: хорош получился финт двойной, да раскусил его Зиэль и перестроил защиту, и уж ноги составил так, что понятно глазам и разуму: на тр